Знак Огня

Глава 1

Это был самый обычный августовский субботний день, жаркое солнце било в наглухо зашторенные окна спальни, крики детей во дворе и шум машин едва пробивались через плотно закрытые окна, чуть слышно гудел кондиционер в коридоре, нагоняя комфорта в приоткрытую по этому случаю дверь, а я лежал в постели и краем глаза следил за цифрами на экране будильника.

Вот сейчас стукнет четырнадцать сорок пять, вот сейчас эта электронная сволочь зазвонит, и я встану. А встану я потому, что это для других день, к тому же субботний, для меня же это было ещё одно утро рабочего дня, просто сегодня я во вторую смену. Скользящий график штука такая, ага.

Завод работал круглосуточно, печи не знали выходных и праздников, вот и мы с ними тоже. Ну, разве что на новый год, да и то не всегда.

А пока до звонка было ещё три минуты с копейками, и я смежил веки, пытаясь вновь окунуться в тот странный сон, что заставил меня подскочить на кровати. Я знал, что, если я сейчас подорвусь и начну бегать, собираясь на работу, то забуду то, что мне снилось, как будто и не было ничего, а вот если ещё полежать да постараться вновь провалиться в то странное состояние, то мне может повезти и я вспомню всё, что заставило моё сердце биться как при погоне.

И, кстати, погоня была, да, вот только это не меня гнали, это я кого-то гнал, причём кого-то, кто давным-давно заслуживал того, чтобы его догнали, сбили с ног без всякой жалости, бросили бы на пол, прижали сапогом к земле и о чём-то сурово спросили. И этот кто-то был мне давно знаком, вот только он не хотел показывать мне своё лицо, и это свербило меня сильнее всего.

С обычным кошмаром я бы не стал так стараться, с обычным кошмаром я бы сейчас просто встал на ноги, потянулся бы, поёжился, сбрасывая сонную одурь, да и пошлёпал себе в ванную, мыться-бриться, собираться.

Но я ведь выскочил из этого сна с сожалением, с чувством того, что я могу узнать сейчас что-то очень важное, что осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, и мне откроется что-то, что изменит всю мою жизнь, но что-то не дало этому случиться, что-то обрубило всё на корню, как будто я подобрался к какой-то грани, к чему-то важному и, чтобы этого не допустить, меня окатили холодной водой, выбрасывая в явь, к существующему положению вещей.

Но вот тело моё расслабилось, руки-ноги налились тяжестью и теплом, я даже всхрапнул чуть-чуть, но тут же поморщился и повернулся на правый бок, потому что это и было, наверное, то самое, что вырвало меня из странного сна, а не чужая воля, как я уже сам себе напридумывал, и вот голова моя обмякла, и вот на грани восприятия вновь замаячило то самое, странное и заставляющее сжать кулаки, как дверь в спальню с шумом распахнулась, ударившись в ограничитель, и звонкий голос произнёс:

— Вставай! Хватит валяться, тебе на работу пора!

Я дёрнулся и понял, что это Алина, жена моя, и что она права, вставать пора, нечего разлёживаться, и что я её люблю, люблю без ума и без памяти, вот только почему её, обычно такой любимый мною голос, вдруг сейчас, спросонья, на грани яви и сна, воткнулся мне в мозг как раскалённый гвоздь в живое мясо, и заскрежетал в моих ушах не хуже металла по стеклу?

— Да-да, — я одним рывком сел в кровати и свесил ноги на пол, растирая лицо и пытаясь понять, что же сейчас случилось, и что это на меня нашло, — уже встаю.

— Всё нормально? — спросил тот же голос, вот только он уже был полон нежности и заботы, как всегда. — Чего расселся тогда? Особого приглашения ждёшь?

— Нормально, — ответил я и, повернувшись, посмотрел на неё, пытаясь проморгаться уже наконец, да что же со мной такое сегодня, переспал, что ли, — нормально всё, не переживай. Так, приснилось что-то, муть какая-то, не помню уже.

Алина стояла в дверях, застёгивая на одном ухе золотую серёжку в виде большого кольца, на втором-то оно было на месте. Вообще она уже была в полном боевом, что называется, наряде, видимо, собралась куда-то, и я привычно подумал, какая же она у меня красивая, и как мне с ней повезло, и что вообще могла найти такая девушка, как она, в таком парне, как я?

Ей, с её элитной, как она сама иногда с усмешкой говорила, красотой и такими же запросами, был нужен кто-то другой, а не обычный начальник смены плавильного цеха на небольшом металлургическом заводе. Не, платили-то мне нормально, хватало и на кредит по её «Лексусу», и на ипотеку, но вот на Мальдивы уже не оставалось.

Она стояла и с непонятным любопытством смотрела на меня, поправляя причёску. Высокая, стройная, статная, с густыми пшеничными волосами, свободно падающими до самых лопаток, в белых, обтягивающих джинсах и светлой, лёгкой, приталенной курточке, она казалась здесь немного чужой, светлым ангелом, спустившимся на землю. Всё-таки и ремонта в нашей трёхкомнатной ещё нормального нет, да и район маленько такой, ближе к промзоне, чем к центру, во всяком случае, её белый «Лексус» во дворе всегда стоял, как мне казалось, с немного оскорблённым видом, брезгливо сторонясь всех этих подержанных и побитых жизнью ласточек.

Алина чуть подалась вперёд, пошире открыв свои и без того свои большие, немного мультяшные голубые глаза, что-то высматривая во мне, она даже нахмурилась немного, и я поддёрнул голову вверх, чтобы ей было удобнее меня рассматривать, глядя в ответ на неё так, как всегда это делал, с нежностью и любовью, и она понемногу успокоилась.

— Не забудь прибрать после себя в ванной, — она вышла в коридор, потом свернула в свою комнату и принялась там чем-то шуршать, куда-то собираясь и потеряв ко мне интерес.

— Хорошо, — я встал и в одних трусах прошлёпал умываться, выключив наконец-то затрезвонивший будильник, — приберу обязательно.

— Надеюсь, — донеслось мне в спину, и я закрыл дверь, включив воду. Вода у нас становилась нормальной не сразу, горячая вначале текла чуть тёплая, холодная тоже, потому что трубы в подвале висели без всякой изоляции, открытые всем ветрам из открытых продухов, нужно было немного подождать, и я опёрся руками о раковину да подался вперёд, рассматривая себя.

Из зеркала на меня смотрел молодой мужик лет двадцати семи, мне столько и было, с нормальной мордой лица, среднего роста, но с широкими плечами — спасибо плаванию в школе, с мощными ногами и руками, спасибо каратэ в те же годы, и с крепко сбитым телом — спасибо самбо в институте. А, и ещё кулаки у меня были, слава богу, с голову шахматиста, да и пользоваться я ими тоже умел.

Потом-то, конечно, я всё это дело резко забросил, потому что нельзя же заниматься рукомашеством и дрыгоножеством только ради своего удовольствия, у меня же семья и работа, в самом деле, а сутки не резиновые, но иногда очень по всему этому делу тосковал, стараясь никому не показывать.

Но тело ещё не забыло нагрузок, да и на заводе я в основном не в кабинете сидел, а носился по цеху, как электровеник с педалями, хотя этого было откровенно мало, но всё же это было лучше, чем ничего.

По коридору звонко простучали каблучки, я дёрнулся, схватил пену для бритья, но дверь отворилась и я не успел.

— У нас, вообще-то, счётчики, — сообщила мне Алина, протянув руку, чтобы снизить напор, — и поменьше брызг, Даниил, — она назвала меня полным именем, что было явным признаком неудовольствия и раздражения, — все мои вещи должны быть сухими, понял? В конце концов, оставлять после себя чистоту в туалете и ванной — это ведь так несложно, правильно?

— Правильно, — кивнул я, попытавшись улыбкой оправдаться, хотя было бы в чём, я ведь и не сделал ещё ничего, только воду включил. — Чистота — залог здоровья, порядок прежде всего!

— Ладно, — сменила гнев на милость она, — я ухожу, приду поздно. Если что, меня не жди, обязательно принимай душ и ложись спать. Поесть — сам, всё сам. Всё, пока!

И она, помахав мне пальчиками в воздухе, развернулась на месте и, сделав несколько изящных шагов, как по подиуму, вышла из квартиры, закрыв за собою дверь, а я ещё раз порадовался, какая она у меня красивая и как мне с ней повезло.

Потом я, подумав, чуть увеличил напор воды, что я, в самом деле, на помыться себе не заработаю, и принялся за дело. Бритва, хоть и одноразовая, хоть и брился я ею уже несколько раз, всё ещё была в порядке, я и не порезался, и обскоблил себя нормально.

Потом я начал искать своё мыло и вот тут, натурально, завис. На прежнем месте его не оказалось, а искать среди бесчисленного множества Алининых пузырьков, ярких баночек, флаконов и тюбиков — глаза разбегались, да и стремновато как-то было, ей-богу.

Интересно, вдруг пришла мне в голову шальная мысль, не моя это была мысль, совсем не моя, вдруг у нас ребёнок появится — что тогда? Мы ведь живём вместе уже несколько лет, должен же он когда-то появиться? Что тогда будет со всеми этими баночками и тюбиками?

Хотя, и тут неожиданное, внезапное, совсем мне не свойственное, раздражённое и злое озарение ткнулось в голову — какой ребёнок? Ты с ума, что ли, сошёл, Даня?

Ведь все твои разговоры на эту тему тут же обрубались, ты что, не помнишь, что ли? Хотя занимались мы этим, от чего дети рождаются, часто, это она любит, хотя и тут у нас идёт игра в одни ворота — я пыхчу, стараюсь, потею, она же позволяет мне это делать и контролирует процесс, и нет в этом процессе места возможным детям.

Это чего получается, вновь мелькнула в голове мысль, это я должен до своей старости, до конца сил, до самой смерти, только на неё любоваться и только её обеспечивать? Вся моя жизнь — она вот сюда уйдёт, да?

Мысль мелькнула и пропала, потому что мне стало плохо, очень плохо, в глазах помутилось, я зашатался и вцепился руками в раковину, чтобы не упасть, зато вместо меня упало с полочек несколько тюбиков, я резко отступил, оборвав штору, и вот тут испугался по-настоящему.

Всё вылетело у меня из головы, я даже на собственное самочувствие уже не обращал никакого внимания, потому что надо было срочно подобрать тюбики, навести порядок, убрать брызги с зеркала и насухо его вытереть, не оставляя потёков и разводов, ни в коем случае не оставляя, так что, когда я с этим закончил и облегчённо выдохнул, вроде получилось всё, ничего не разбил и ни на что не наступил, а потом посмотрел в чистое, как будто и не было ничего, зеркало, на меня оттуда посмотрел прежний Даня.

Что это сейчас со мною было, я разбираться не стал, потому что время поджимало, нужно было и одеться успеть, и о еде позаботиться, и на служебный автобус не опоздать.

Так, с одеждой всё просто, одноразовые носки, Алина за этим следила, заставляя меня постоянно пополнять их запас, потом рабочие брюки на ремне, не джинсы ни в коем случае, нет, и это тоже было с подачи Алины, ведь я же не работяга, в джинсах ходить, потом плотная рубашка навыпуск, с длинными рукавами рубашка, и с карманами, пиджак почти, а не рубашка, потом недорогие часы на запястье, потом телефон в нагрудный карман и застегнуть его сразу же, чтобы не выпал, потом сумку с документами и всякой мелочью на плечо, потом удобные, разношенные туфли на ноги и всё, готов к труду и обороне, двух минут не прошло.

А на кухню я даже заходить не стал, и так знал, что там нет ничего. Точнее, в шкафчиках кое-что было, сам покупал, крупы там всякие, макароны, приправы и тушёнка, но это ж готовить надо, а времени нет. И холодильник — вроде бы и набитый всякими соусами и остатками от доставки под завязку, на самом же деле пусто, с собой взять нечего.

Алина не готовила дома, она обходилась доставками и походами в кафешки, в самом деле, не в прошлом веке живём, да и можем себе позволить, почему нет, а я обычно готовил себе сам, я домашнюю еду уважал больше, чем все эти доставки.

Но сегодня, видимо, придётся прикупить себе чего-нибудь в магазине на углу, вторая смена ведь, суббота к тому же, столовая на заводе работать точно не будет.

Окинув напоследок квартиру взглядом и проверив, всё ли выключил и всё ли убрал, подхватив по пути плотно завязанный пакет с мусором, я вышел на лестничную клетку, основательно закрыв за собой дверь на оба замка, причём на полное число оборотов, об этом мы тоже договаривались.

Тем более что и дверь у нас была мощная, настоящая, не профанация какая-то, весила она килограмм двести, так много в ней было металла, и висела она на усиленных косяках, не прорубишься, и замки в ней были высшего класса, взломостойкие да высокосекретные, с солидными ключами, так что почему бы и нет, закрывать так закрывать.

Вообще Алина озаботилась защитой, странно даже, ведь у нас, на втором этаже, на первом-то магазин был, в который я сейчас и зайду, так вот, у нас, на втором этаже, в окнах были решётки, и балкон тоже был зарешёчен, у единственных из всех в нашей двухэтажной сталинке.

Она ещё, помню, что-то делала с ними, с этими решётками и дверью, вот только я не видел что, потому что она на это время попросила меня посидеть в ванной спокойно, не мешать ей, на что я, пожав плечами, подчинился.

Сидел, помню, на краешке ванны, ничего не видел, как они и просила, слышал только какой-то странный рифмованный шёпот, чуть ли не завывания, чуял слабый запах едкого, неприятного дыма, как будто вонючую аромапалочку зажгли, да и всё на этом, получаса не прошло.

А, и ещё, если присмотреться, на двери были едва заметны следы каких-то рисунков, каких-то фигур, как будто их сначала нарисовали, а потом стёрли, но не усердствуя стёрли, вот и все результаты, ничего особенного, разве что получилась у нас, действительно, наша квартира — наша крепость.

Вообще, в своё время, я думал если и не о центре, то хотя бы о новых домах, с нормальными подъездами и ремонтом, в людном, хорошем районе, поэтому удивился, когда мы выбрали именно эту квартиру, но жене моей почему-то было очень важно, чтобы мы жили именно здесь, на отшибе, в кругу нескольких таких же сталинок, да в окружении старого частного сектора.

То ли жил тут кто-то такой до нас, очень важный для неё, то ли само это место было нашёптанное да замороченное, я не вникал, да и зачем мне это? Квартира как квартира, хорошая даже, сталинка же, и потолки высокие, и окна большие, и соседей мало.

Район, правда, был не очень, много в нём было потомственной гопоты и всяких прочих других осколков заводских трудовых и сидельческих династий, но люди ведь, такие же, как я, да и Алина их не боялась, а вот они её почему-то — очень даже, вот я и не переживал, когда она задерживалась где-то за полночь.

Под эти мысли я выкинул пакет в мусорный контейнер, распугав кошек, да быстрым шагом направился в магазин под нашими окнами, время поджимало, мне ещё на остановку бежать.

В магазине было пусто и слава богу, продавщица Зина была, баба Маша была, соседка наша из частного сектора, да какой-то мелкий пацан, что тёрся у витрины со жвачкой и шоколадками, всё тёрся и никак не решался что-то купить, вот и все сегодня посетители.

Я сразу, со входа, поздоровался со всеми одновременно, да сделал бабе Маше знак рукой, что, мол, за вами буду, выбирайте спокойно, не торопитесь. А ещё я неожиданно даже для самого себя улыбнулся бабе Маше по-доброму, радостно так улыбнулся, как своей, как будто поделиться чем-то хотел, хотя, и я это знал доподлинно, она ненавидела мою жену до нервной дрожи, да и Алина относилась к этой крепенькой старушке не лучше, но почему-то с явной опаской, и вообще их отношения напоминали вооружённый до зубов нейтралитет, как у двух самых здоровых кабысдохов на районе, которые всё следят друг за другом, скаля зубы, но всё никак не решаются подраться, ибо чревато.

— Ух ты! — вдруг во весь голос произнесла баба Маша, глядя мне прямо в глаза, заинтересовал я её всё же своей улыбкой, — никак, попускает дурака?

— Ещё чего, — за меня ответила ей Зинка, разбитная продавщица лет тридцати пяти, может, больше, может, меньше, уж очень она всегда была сильно наштукатурена, не поймёшь, когда синяки замазывает, а когда для красоты старается. — У этой стерляди не забалуешь!

Голос её сочился презрением ко мне, я удивился даже, с чего это она, ведь ни одного плохого слова или взгляда от меня в её сторону не было, но вместо меня её сбрила баба Маша.

— А я вот скажу Алинке, — с удовольствием произнесла она, глядя мгновенно сбледнувшей с лица Зинке прямо в забегавшие глаза, — как ты тут умничаешь за её спиной. Вот потеха-то будет! А? Сказать? Или не надо?

— Не надо, — засуетилась за прилавком Зинка, — и вообще, молодой человек, вы выбирать-то будете? Или мы вас тут все дружно подождём, пока вы уже что-нибудь сообразите?

Я глянул на бабу Машу, ведь она первая в очереди у прилавка, но та кивнула мне, мол, давай, говори, я-то никуда не тороплюсь, я больше так, поболтать зашла, и сделал шаг вперёд, выбирая.

— Круглый дошик, — попросил я, — красный только. Потом батон, вот этот, свежий. Майонез маленький, пачку чая в пакетиках, рафинада коробку. И пакет.

На стеллаже за спиной Зины лежала ещё всякая печёная сдоба, пирожки там были, сосиски в тесте, мини-пицца, но их брать я не решился, хоть и хотел, уж очень они выглядели помятыми и блеклыми, а жаль.

Продавщица быстренько пошвыряла на прилавок всё то, что я заказал, сделав ошибку лишь раз.

— Это не то, — сказал я, двигая в её сторону лапшу быстрого приготовления, — это другая. Она цилиндрическая, а мне нужна вон та, подороже которая, у неё коробка на большую тарелку смахивает, ну, или даже на котелок. Замените, пожалуйста.

— Так и говори! — вызверилась на меня Зинка, забирая одну лапшу и швыряя в мою сторону другую, которую я и просил. — А то умные все! Цилиндрическая, надо же! Не по скусу нашему оленю цилиндрическая, оказывается!

Зинка вообще никогда не выбирала слова в общении со мной, но так было не всегда, сначала-то она была вежливая, даже улыбалась, заглядывая в глаза, потом почему-то потихоньку, день за днём, обнаглела, но я старался не обращать на это внимания, тем более что все мои попытки как-то спокойно с ней поговорить разбивались о её желчные, торжествующие смешки и результата не давали, а поступать с ней по-другому я не хотел, да и не давало мне что-то поступать с ней по-другому, мешало и тормозило, но вот сегодня это что-то дало слабину, и я не сдержался.

— Слушай, ты! — и я вдруг гаркнул в ответ так, что не ожидавшая этого Зина даже пробежалась маленько за прилавком туда-сюда. — Я тебя сейчас за волосья вытащу во двор и суну харей в грязь! Или Камазу под колесо пристрою, под заднее! Ясно тебе⁈

С чего это меня так разобрало, я и сам сказать не мог, ведь нормально же всё было, как всегда, Зина не отличалась вежливостью, а ещё она, и я это сейчас видел, была на редкость тупой, ведь она собиралась что-то заверещать, она не собиралась сдаваться, а во мне злоба прямо-таки бурлила, и я чему-то обрадовался, и я даже растопырил пальцы, чтобы исполнить свою угрозу, хотя нашёл противника, баба же, хоть и дурная, но тут всё испортила баба Маша.

— Хе-хе-хе! — она выдала очень короткий и язвительный смешок, а потом добавила, специально для Зины, и та осела назад, и закрыла рот, ведь бабу Машу она боялась почему-то больше, чем меня, и боялась по-настоящему. — А ты замолчь, лярва! Не видишь, он тебя сейчас и вправду на улицу вытащит!

— А я полицию вызову! — пробухтела Зина, пряча глаза. — и в суд подам!

— Пять тыщ штрафа! — припечатала её баба Маша. — Максимум! И рожа в грязи! И Алинка во врагах! Этого хочешь? Всё-таки дурная ты баба, Зинка, вон, даже хозяин твой сейчас сидит себе в кладовке, в носу ковыряет, а выходить даже и не думает! И правильно, Зафар, и правильно!

Кстати, про него-то я и забыл, обычно этот чернявый, крепко сбитый мужик средних лет в случае малейшего кипиша тут же выскакивал в торговый зал, подростков там утихомирить, пьяных в чувство привести, он вообще радел за порядок в собственном магазине, но вот именно сейчас его тут не было. И не потому, что он меня побоялся, нет, взрывной он был и нахальный, тут что-то другое.

— А тебе поделом, Зинка! — продолжила долбать её баба Маша, — поделом! Привыкла, понимаешь, нагадишь Даниле на голову, он утрётся, как обычно, повернётся да уйдёт, а у тебя от этого прямо розы на душе распускаются! А теперь всё, шалишь, подруга!

Зина испытующе зыркнула на меня, но лишь шмыгнула носом, переведя взгляд в сторону, мол, не больно-то и хотелось, и промолчала.

— Так, теперь ты, — дёрнула меня за рукав баба Маша, — плати и выходи, только подожди меня на улице, ясно? А я пока сделаю так, чтобы они все тут воды в рот набрали, для своей же пользы. Давай, не стой столбом, скидывай в пакет продукты и выходи.

— Платить картой будете? — независимым голосом, как будто и не было ничего, спросила меня Зинаида, я кивнул в ответ, расплатился, собрал свой пакет, вышел на улицу, да и остановился там. Всё-таки как я не опаздывал, а я не опаздывал, бабу Машу подождать нужно было, мне хотелось хоть какой-то ясности, мне интересно стало, чему это она так обрадовалась, и от чего это меня должно было попустить, и почему она назвала меня дураком, и вообще что это такое сегодня было. Прорва вопросов, в общем, и все глупые.

В стеклянную дверь магазина я видел, как баба Маша собрала вокруг себя Зину, Зафара и этого мелкого, уже забытого мною пацана, чёрт его туда сегодня принёс, да что-то им говорила, махая перед ними указательным пальцем, а они завороженно и на всё согласно кивали, не отрываясь взглядами от этого пальца.

Потом баба Маша дунула, сплюнула, щёлкнула большим и средним, и они как будто очнулись, о чём-то снова заговорили, но та не стала их слушать, повернулась и вышла ко мне, на улицу, на прощанье громко, с удовольствием, хлопнув дверью.

— Так, теперь ты, — и баба Маша поманила меня пальцем на лавочку у магазина, под яркое солнышко. — Сюда иди, голубь ты мой сизокрылый.

Я подошёл и присел рядом, поправив сумку на плече и положив пакет с продуктами на лавочку, да испытующе посмотрел на неё.

— В глаза мне гляди, — попросила она меня, развернувшись ко мне лицом, — и не думай ни о чём, не надо. Так, так, ага, тьфу ты, ого! Ну, наконец-то!

— Чего наконец-то? — и я, вздрогнув, выплыл и из прицела её серых, цепких, совсем не старческих глаз, точнее, это она отпустила меня, ну надо же, не хуже цыганки, — и что ого?

— Ты скажи, и я скажу, — прищурилась она, — с тобой сегодня ничего такого не случилось? Ну, там, недомогание какое, или ещё что? А то, может, сон какой приснился? Ты только отмахиваться не думай, говори, как есть.

— Да вы, баб Маш, прямо ясновидящая, — усмехнулся я, удивившись, надо же, из двух выстрелов оба раза попала, но всё же решившись не отмахиваться от неё, время на посидеть с ней на лавочке у меня ещё есть, — и сон какой-то был, только я его не запомнил, и недомогание случилось, чуть в обморок в ванной комнате не упал.

— Совсем не запомнил? — спросила она, чему-то огорчившись.

— Совсем, — кивнул я, — я ведь даже, как проснулся, ещё в кровати полежал, чтобы его вспомнить, но как будто и не был ничего.

— Ладно, бог с ним, — махнула она рукой, — а обморок-то с чего? Ты же ведь вон какой, здоровый да плечистый, чистый лось!

— Да ни с чего, — пожал плечами я, — подумал просто…

— О чём? — тут же прицепилась она, — ну-ка, давай, рассказывай!

— О детях подумал, — выдохнул я, — о нас с Алиной подумал. А потом в глазах потемнело, и всё. Совпадение, наверное.

— Ага, ага, совпадение, — то ли в шутку, то ли всерьёз поддакнула она. — А ты сейчас куда?

— Так на работу же, — удивился я, показывая ей пакет, — вот, зашёл поесть прикупить.

— Там же работаешь? — внезапно оживилась она, — у печей? И что, нравится тебе там?

— Там же, — кивнул я, — и да, нравится. Коллектив хороший, оборудование, правда, старое, всего одна печь новая, роторная…

— Да наплевать мне, — обрезала она меня, — и на коллектив твой и на оборудование, не о том спрашиваю! Огонь, сам огонь тебе нравится?

— Очень, — помедлив, признался я ей в том, о чём никому никогда не говорил, — прямо тянет меня к нему. Я бы, наверное, простым работягой лучше поработал, лишь бы у печи постоянно. Придёшь в цех, а там — дым, чад, гарь и копоть, грохочет всё, пламя из-под шторок выбивается, красота!

— Рискует Алинка, — даже помотала головой баба Маша, — ох, рискует. Или уверенная в себе слишком, ну да она всегда такая была, но это нам, кстати, только на руку.

— Чего на руку? — не понял я.

— Не твоё дело! — отрезала она. — А ты когда домой?

— К часу ночи примерно, — ответил я, прикинув своё обычное время возвращения. — В двенадцать смена заканчивается, в двадцать минут первого автобус. А что?

— А то! — оживилась баба Маша, — ты сегодня знаешь что, ты сегодня поближе к огню побудь, постарайся, касатик, ладно? Сильно поближе, не стесняйся, погляди в него вдоволь, послушай его, сделай себе удовольствие. А ночью шибко домой не спеши, я тебя здесь встречу, а лучше там, вон в тех кустиках, на лавочке!

— Хорошо, — пожал плечами я, удивившись, — а зачем? И это вы мне что, свидание назначаете?

— Именно! — заулыбалась она, — именно! Свидание! Так что ты уж будь другом, дождись бабушку, ладно? Вдруг я опоздаю? Как в молодости, хе-хе! А зачем — так сказать мне тебе нужно будет что-то, очень важное сказать, запомни это крепко-накрепко!

— Договорились, — я улыбнулся ей в ответ, бросил взгляд на часы и встал, — а теперь извините, бежать мне надо, автобус скоро.

— Ну, беги, — закряхтела она, но вставать с лавочки не стала, — и будь сегодня к огню поближе, Даня, это важно!

— Буду, — пообещал я ей, — да и работа такая, так что буду обязательно.

— Вот и будь, — кивнула она, — а мне тебя не проворонить бы сегодня, не проспать бы, старость чёртова, ох, грехи наши тяжкие…

— Чего это старость? — попытался галантно утешить я её, — вы у нас ещё…

— Да иди ты уже! — перебила она меня, резко махнув рукой и о чём-то задумавшись, и я пошёл, чуть поклонившись ей на прощанье, и даже шагу поддал, ведь на остановку нужно прийти в любом случае пораньше.

Глава 2

На остановку я подошёл не в числе первых, там уже стоял Славка, молодой весёлый мужик из нашей бригады, с подозрительно большим пакетом в руках.

— О, Данила-мастер! — поприветствовал он меня, — наше вам с кисточкой!

— Не мастер, а начальник смены, — дежурно ответил ему я, — мастером я был полгода назад.

— Ну так ведь Данила — начальник смены не звучит! — заулыбался он, — а насчёт того, что был, не переживай, ещё, может, снова станешь!

— Спасибо на добром слове, — ответил я, пожимая ему руку. Вообще Славка, Саныч и Ратманов, всего три человека в смене, могли называть меня по имени. Эта привилегия была им дана кому за надёжность и готовность вытащить всё на своих плечах, кому за опыт, кому за стаж. — А в сумке что?

— Так ведь день рождения у меня сегодня! — обрадовал он меня, — тридцать три, как с куста! Иисусов возраст! Грех такое дело замылить, народ не поймёт!

— Да чтоб вас всех! — скривился я, весёлая будет сегодня смена, ничего не скажешь, — да вы чего, дома не могли, что ли, или на природе где-нибудь?

— А когда? — уставился он мне в глаза. — График, ты смотри, какой собачий! Выходного-то и нет почти! Да ты не дрейфь, Данила Николаич, всё нормально будет! Я за всем прослежу лично! По чуть-чуть примем, пообедаем вкусно, всего и делов!

— Проследит он, — я уже смотрел на него, как на врага, — а как ты это через проходную потащишь?

— Чего потащишь-то? — ехидно удивился он, показывая мне, что в пакете, — вон, смотри, пельмени в кастрюльке самолепные, салаты разные, соки сухие, колбаска всякая там, сырок, а хлебушек каждый сам с собой свой принесёт! Чего тут тащить-то?

— Протащили уже, значит, — понял я.

— Может, и протащили, — засмеялся он, — а может, и нет. Да не переживай ты так, Николаич, нормально всё будет, зуб даю!

— Да пошёл ты, — вздохнул я, — и в самом деле, Слава, давай по чуть-чуть, за обедом только. Не надо догоняться, не надо ещё за одной через забор бегать, не надо, слышишь меня?

— Договорились! — сунул мне руку он, заулыбавшись, — и спасибо за поздравление!

— С днём рождения, — всё-таки кисло поздравил я его, — желаю тебе чего-нибудь там такого, всего и побольше. Ума, например.

— Да ладно тебе! — не повёлся он, — нормально всё будет, не дрейфь! О, смотри, автобус!

Я обернулся и шагнул чуть в сторону от проезжей части, к нам действительно подъехал заводской автобус, и в нём уже сидела примерно половина дежурной смены. Кое-кто из бригады, сантехники там, электрики, шихтари и прочая сволочь, с внезапной злобой подумал я, все же нажрутся сегодня.

Хотя почему сволочь, мне пришлось одёрнуть себя самому, нормальные люди, некоторых даже уважать по-настоящему можно, ну а то, что примут сегодня на грудь немного, так не в первый же раз.

Славку встретили в автобусе восторженно, даже водитель что-то там крикнул такое, хотя уж он-то сегодня точно пить не будет, ума у него на это должно хватить. На меня внимания обратили меньше, поздоровались разве что чуть смущённо да отвели глаза, и на том спасибо.

А потом мы поехали на завод, собирая по пути оставшихся, потом приехали, потом выгрузились и я даже забыл про Славку и его день рождения, чёрт бы его побрал.

Нужно было принять дела, пробежавшись по цеху, потом планёрка небольшая, чтобы подхватить цели и задачи на сегодня, потом то, потом это, потом тому что-то надо, потом этому, в общем, я очнулся и выдохнул облегчённо примерно часа через два только.

Из окна моего кабинетика был виден весь цех, как на ладони, высоковато я сидел, и не просто так, а вот как раз чтобы за всем этим наблюдать. Держать руку на пульсе, так сказать.

Слева от меня, бок о бок, занимая собой большую часть стены, стояли две старые отражательные печи, если и не демидовских, то сталинских времён уж точно, перед которыми вертелись две завалочные машины.

С правой стороны, занимая собой одной всю длину цеха, работала новомодная роторная печь, финская, современная, успели поставить. Сам-то ротор был небольшой, бочка да бочка, на боку лежащая, с половину вагона размером, но там, кроме неё, ещё много чего дополнительного было: и переливной миксер, и загрузочный вибрационный стол, и линия складирования и упаковки, да множество транспортёров, да ещё всё это дело было пронизано электроникой и гидравликой, за что эту печь, кстати, работяги и не любили.

Да и за что её любить, это у них в Финляндии из гидравлических шлангов масло не течёт и всё чисто, а у нас экономят на всём, на чём можно и на чём нельзя, вот и случается, и часто случается, что горит это натёкшее и вовремя не убранное масло. Стрельнет, допустим, расплавленная соль при застывании, разбросает по цеху раскалённые осколки, или алюминия плеснут мимо переливного жёлоба, или что-нибудь мокрое в шихте в расплав попадёт да взорвётся там, особенно по зиме, льда кусок, например, вот тебе и привет.

И так несладко, а тут и ещё и эта копоть, а нужно ведь спешить, чтобы не разгорелось и ничего огнём не попортило, какая уж тут любовь.

Центр же цеха занимали подъездные рельсовые пути, с которых происходила вся погрузка-разгрузка, да всё свободное место было заставлено множеством коробов с шихтой и чугунных шлаковниц с горячим шлаком.

А, и ещё склад готовой продукции слева, у дальней стены, бассейн с водой там же, мощные весы, и шесть кранов под потолком в трёх пролётах, накрывающих собою весь цех, вот и всё моё хозяйство.

Вечернее солнце свободно заливало всё это великолепие светом, большинство окон были выбиты, но всё равно, там царил полумрак, я же говорю, чад, дым, огонь и грохот царили в цеху. Особенно доставлял едкий, химический, аммиачный дым от полных, горячих шлаковниц, нужно было их побыстрее вывезти, но там уже вертелись три человека, там уже грузили, в общем, всё там было нормально.

Первую печь слева чистили, дым от горячего шлака стоял коромыслом, потом будут загружать, пятитонные короба с сырьём уже были наготове, в общем, ничего сложного или требующего моего присутствия.

А вот на второй, дальней печи уже готовились к переливу во вторую ванну, после перелива возьмём анализы, проверим, откорректируем состав в случае чего, да и будем сливать. Как раз после обеда, наверное, и будем.

На роторной же печи тоже всё было пучком, там всё шло своим чередом, так что можно был спокойно выдохнуть. Хотя нет, чего это я, надо пойти сантехников напрячь, чего это вода под отражательные печи льётся, отсюда же видно, а потом пройтись по цеху, посмотреть, всё ли везде нормально. Ну и баб Машину просьбу забывать тоже не следует.

В общем, до обеда я переделал кучу дел, и с сантехниками справился, вода же по счёту идёт, и сырьё на загрузку проверил, и кучу мелких, но необходимых указаний раздал, и у печи постоял, глядя на пламя, прикидываясь, что проверяю работу форсунки.

Здоровый, надсадно ревущий огненный факел над зеркалом расплавленного металла тянул меня к себе, заставляя забыть обо всём, он лечил мне душу, как бы странно это не звучало.

И не только лечил, он что-то вытягивал из неё на поверхность, что-то настоящее, родственное только ему и мне, и всё было как в том, утреннем сне, но потом я опомнился, потому что поглядывать начали косо, я мешал народу, обед же, да ещё и с днём рождения.

Раздражённо сплюнув, я тоже отправился в бытовку, поздравить Славку всё-таки следовало, хороший он был мужик, хоть и раздолбай, зато весёлый и не злобный, а уж рукастый и всё на лету соображающий до того, что даже оторопь иногда брала.

— Здравствуйте, кого не видел, — в бытовке собрались почти вся дежурная смена, не было только трёх человек, три печи же, бросать их без присмотра нельзя. Ну да этих троих через полчаса подменят, успеют причаститься и те, и эти. — И поздравляю тебя, Слава, с днём рождения! Расти большой, как говорится!

Слава сидел на почётном месте, рядом с Санычем, бригадиром, по правую руку, слева же от бугра уже азартно суетился и недовольно на меня поглядывал Ратманов, пожилой алкоголик, которого держали на заводе за-ради только его былых, ещё при Советской власти, трудовых подвигов. И он ведь не самый старый у нас был, у нас был ещё Василич, крепкий старик семидесяти восьми лет, крановщик, хороший он был мужик, в отличие от Ратманова, и он не суетился в предвкушении стопки, а открыто и спокойно мне улыбался, по-доброму так.

За небольшим, но богато накрытым столом сгрудились все остальные, вся смена, все почтили день рождения Славы своим присутствием, весь сегодняшний автобус. Да и накрыто было действительно богато, хорошая была у Славы жена, да и готовила вкусно, и все это знали, даже я.

— Спасибо, товарищ начальник! — искренне заулыбался Слава, — и это, я не знаю, ну, съешь хоть пельмешку, что ли! Или вот, конфет возьми, с чаем попьёшь!

— Вкусно! — и я съел протянутую мне им на вилке пельмешку, — очень! Так жене и скажи, мол, вкусно на редкость! Ну ладно, не буду мешать, пойду я! И это, мужики, обед у нас всё-таки в две смены, постоянно в цеху кто-то должен быть, ты уж проследи, Саныч.

— Да-да! — вместо него быстрым, сбивающимся говорком отозвался Ратманов, так ему не терпелось, — нормально всё будет! Ты иди уже, иди!

Я остановился в дверях, повернулся, такое спускать было нельзя, но тут Саныч так дал своему клеврету локтем в бок, всерьёз дал, без шуток, что тот выпучил глаза и скорчился от боли. Попал куда-то удачно, видимо.

Потом Саныч развёл руками, с виноватым видом посмотрев на меня, мол, ну что тут поделаешь, на что я кивнул, развернулся и вышел.

Всё-таки сука этот Ратманов, но не выгонишь ведь, гендир не даст, они вместе, ещё при Советской власти начинали. Да и жизнь этого Ратманова отблагодарила так, что поверить трудно, но между тем, вся его история была правдой.

Когда-то, давным-давно, молодого Ратманова, свежего выпускника металлургического института, прислали сюда, в наши гребеня, по разнарядке, тогда ещё распределяли выпускников, вот и попал он сюда, на этот небольшой металлургический завод.

И до того тогда специалистов не хватало, что дали ему с разгона должность технического директора, потому что он и вправду сильно в нашем деле соображал. Но вот беда, пили тогда тут много, по старой привычке, и нужно было быть сильным, нужно было себя держать, а вот Ратманов этого сделать не сумел, он оказался слабым.

И вот за все свои полные сорок лет антикарьеры на нашем заводе он пробежался по служебной лестнице сверху вниз, не миновав ни одной ступеньки. Из технического директора — в начальники цеха, затем в начальника смены, затем в мастера, затем в бригадира, остановившись в простых рабочих.

И, если бы не он, моё сердце сегодня было бы спокойно, но этот же, этот козёл вонючий, облупленный, ведь он же не удержится, он же начнёт искать, где догнаться, а на работу ему будет похрен.

Ну да ладно, придётся мне сегодня в гуще народа побыть, глядишь, и обойдётся, вот только сначала нужно самому пообедать и документами заняться, потом не до этого будет.

Я заварил и съел лапшу, вкусная же, зараза, из всех дошиков самая вкусная, на настоящую похожа, и мяса много, и сама большая, вот только редкая она, мало где продаётся почему-то, и мало кто про неё знает.

Потом заварил себе здоровенную кружку чая, присел к компу и занялся документами, это как раз упускать тоже не следовало, всё у меня должно быть в порядке.

И вот так я сидел, занимался своими делами, изредка поглядывая в окно, и дождался того, что работяги потянулись по рабочим местам. Никто из них не шатался, деловито они шли, нормально даже, разве что Вася, напарник Ратманова по роторной печи, вдруг крепко обнял Славу, видимо, не сумев совладать со своими чувствами, сволочь сизая.

Но больше никто и ничего, и я успокоился, и продолжил добивать документы, рассчитывая управиться за пятнадцать минут, а потом уже выйти в цех, но не успел.

Дверь в мой кабинет отворилась без стука и в него вошёл улыбающийся Слава. Глаза его немного блестели, от него вкусно пахло, а больше ничего такого.

— Держи! — протянул он мне два блестящих алюминиевых цилиндра, каждый с кулак размером, — проверяй! И давай команду к сливу, у нас всё готово уже!

— Сейчас, — я встал, подошёл к нему, взял эти пробы и ещё раз вопросительно посмотрел на него.

— Ну что ты меня нюхаешь? — засмеялся Славка, — через двадцать минут всё же с потом выйдет, сам знаешь, мы же эти — крепкие сердца! Все худые, как собаки, ни одного толстого среди нас нет, нам физкультура не нужна, у нас и так каждый день физкультура!

Тут он был прав, люди со слабым сердцем или здоровьем работать у нас не могли, вот сейчас, к примеру, на улице тридцать градусов тепла, в цеху ещё теплее, а возле печей или шлаковниц, или на складе готовой продукции было совсем хорошо, там была прямо сауна.

И работать приходилось в одежде из валенка, то есть в пропитке из тонкого войлока, с войлочной же шляпой на голове, на которую цеплялся прозрачный щиток, закрывающий лицо, в войлочных рукавицах и тяжёлых сапогах с железными носами, в общем, пот лил с людей ручьём, даже зимой лил, жир из тела вытапливался моментально, и все мы тут были худые да подтянутые, как на подбор.

— Ладно, — и я накинул на себя такую же пропитку, как у Славы, — пять минут, при мне начнёте.

Он кивнул мне и вышел, а я поспешил в лабораторию, нужно было проверить образцы на химсостав и только потом решать, что делать дальше, давать команду на слив или мутить с добавками, чтобы попасть в норму. Втворять, так это у нас называлось.

Но всё было нормально, разве что железа многовато, его показания болтались у верхнего предела, и нужно было поспешить со сливом, потому что чем железа меньше, чем лучше, а оно нагорало в расплаве с каждой минутой, здорово снижая стоимость сплава каждой своей десятой процента.

Я быстрым шагом выскочил из лаборатории и пошёл на вторую печь, где всё уже было готово. Саныч ковырялся в яме, сегодня он лично следил за приготовлениями, вот и молодец, а сливать будет Саня, педантичный и серьёзный парень, что совсем хорошо.

Загудев, уехал мостовой кран, это ребята поставили Сане ещё один мощный, с человека размером, вентилятор для обдува, ведь у него же, считай, на уровне пояса будет протекать рядом ручей из расплавленного алюминия два часа кряду, полная загрузка сегодня.

Все инструменты у него были подготовлены, промазаны мертелем и высушены, да аккуратно разложены, как на картинке.

Вовка, молодой парень, приплясывал от нетерпения, стоя на сливном жёлобе у летки, держа в руках конец толстого, в большой палец толщиной и очищенного от изоляции алюминиевого провода. Другим концом этот провод был воткнут в здоровенный генератор постоянного тока, вот я дам команду, его включат, и Вовка примется электродугой прожигать отверстие в лётке.

А если это не сработает, то рядом притаился Дима, и он держал в руках двухметровую железную трубку, одним концом воткнутую в шланг кислородного баллона.

Вот не получится у Вовки с прожигом, и тогда подсунет Димка ему эту трубку, и зажжёт ему Вовка её своей дугой, а Саныч сначала медленно подаст туда кислород, а потом, если нормально загорится, то поддаст на полную, и примется Димка пихать эту трубку в лётку, и прожжёт отверстие для расплава. Таким манером можно прожечь танку башню, не то, что алюминий.

— Начинайте! — махнул я рукой заметившему меня Санычу, но сам туда, к яме, не пошёл. Опасное это было дело и ответственное, и мужики сами знали, что им сейчас делать, а потому лезть под руку не следовало.

Потом, когда слив уже нормально начнётся, пойду и посмотрю хозяйским глазом, а пока нет, пока мне было лучше со Славой рядом постоять.

Слава же как раз не стоял на месте, он разминался и готовился к тому, что называлось — «брякать». Странно, конечно, что сегодня именинника сюда поставили, ну да не моё это дело, может, сам вызвался.

Там, в яме, скоро включат огромную транспортёрную ленту, составленную из чугунных изложниц, и будут разливать туда металл, килограмм по восемнадцать в каждую изложницу, а они потащатся сюда, наверх, и будут с грохотом перекидываться по одной, выбрасывая Славке под ноги, в поддон, раскалённые, но уже затвердевшие длинные слитки, а он будет крючками их хватать за уши и складывать в пачки на другую железную транспортную ленту, одна пачка — примерно одна тонна, всего сегодня двадцать пять. Я же говорю — демидовские технологии, лютый мрак, а не работа.

И потому Слава разминался всерьёз, не каждый спортсмен так перед соревнованиями разминается, спину тут сорвать было легче лёгкого, а людей лишних нет, совсем нет, да и половина из тех, кто есть, не смогут ничем помочь просто по возрасту.

Не шли сюда работать молодые, совсем не шли, и их можно было понять, вот и держало начальство тут тех, кто был уже глубоко на пенсии, вот и смотрело сквозь пальцы на излишне вольное поведение, предпочитая не замечать ничего, работают, план выполняют, вот и ладно.

Пробовали, пробовали ведь приманить сюда высокими зарплатами и повышенными ранними пенсиями зумеров-бумеров, но не выгорело, тех от одного только вида нашего огнедышащего дурдома накрывало жестоким стрессом и глубокой депрессией, причём без дураков накрывало, всерьёз, и никакие это были не шутки.

Незаменимых же специалистов из ближнего зарубежья сюда арканом было не затащить, эти люди точно знали, с какой стороны у бутерброда масло, и наш завод популярностью у них совсем не пользовался. Как сказал мне один из них, смущённо улыбаясь, конечно, это лучше, чем на хлопке горбатиться, но ненамного, так что извините.

Вот и держались мы на старой гвардии, на местных уроженцах, да ещё спасали положение деревенские, хорошо хоть, с работой в окрестных сёлах было туговато.

— Ты как? — спросил я Славу, заметив, что он чуть пошатнулся, — справишься?

— Слушай, задолбал, — без всякой злобы, как другу или брату, ответил он мне. — Ну чего ты трёшься тут, а? У тебя своих дел, что ли, нету? Да я уже через двадцать минут буду как огурчик! С потом всё выйдет, даже запаха не останется!

— Ты-то будешь, — ответил я ему так же, — не сомневаюсь. Просто не то чего-то, с самого утра не то. Не предчувствие, нет, а как-то, не знаю даже, как сказать. С продавщицей вот поругался сегодня, к примеру. Но поругался — это мягко сказано, я ведь побить её хотел, причём так, чтобы всю морду в кровь, сам не знаю с чего. А с тобой даже рядом постоять приятно, отпускает немного, вот я и стою.

— О-о, — Слава стал совершенно серьёзен, — ну, тогда надо держать ухо востро! Но ты от себя дурные мысли-то гони, а то накаркаешь ещё!

— Шляпу надень, — сказал я ему, — соблюди ТБ, сделай мне приятность.

Славка психанул, отбросил крючки, схватил свою очень широкополую войлочную шляпу, сорвал с неё прозрачный щиток и каску, сделал из неё двууголку, на манер наполеоновской, и так же, на манер Наполеона, напялил её на себя.

— Так пойдёт? — ехидно улыбаясь, спросил он, но псих с него уже сошёл, и было это уже больше ради веселья.

— Так совсем молодец, — ответил я, улыбнувшись в ответ, — а Ратманов где?

— В бытовке, — пожал плечами Слава, — где же ещё ему быть, тормозу производства. Они же с Васькой сегодня на роторной, основняк до обеда загрузили, один короб остался, чего ему там делать? Печь крутится, Васька будет сидеть, в носу ковырять, ещё часа два, так что всё пучком, товарищ начальник.

— Нет, — сказал я, — не пойдёт. Ты вот что, слив начнёте, так ты Димку или Вовку на роторную отправь, втроём справитесь же?

— Справимся! — утвердительно кивнул мне он, — ну, если хочешь, давай так сделаем. И Вовку пошлю, наверное, он всё же пограмотнее чутка, школу закончил.

В этот момент сверкание и треск огромной электрической дуги в яме прекратились, конвейер дёрнулся, и первая тяжеленная чугунная изложница с грохотом сорвалась с верхней точки, ударившись об ограничитель, да поплыла вниз, в яму, за ней другая, в общем, слив начался.

— Ну ладно, — отвлекать Славу уже было чревато, — пойду. Вода у тебя есть?

— Есть! — и он крючком указал мне на незамеченный мной ящик, в котором лежало несколько бутылок минералки, её тут выдавали каждый день в цеху, каждому рабочему, минералку-то, для поддержания солевого баланса, а то ведь и до обморока недалеко. — И это, нынче вкусную выдали, заразу такую, возьми себе бутылочку, заместо лимонада!

Я кивнул ему, отказавшись от воды, и пошёл на роторную, проверить, как там и чего. Её должны были уже загрузить, и теперь она должна была просто вращаться в течении пары часов, расплавляя содержимое, ничего сложного или требующего моего присутствия.

Но Ратманов, старший на этой печи, в это момент спал или, ещё хуже, где-то догонялся, у сантехников или у электриков, а Васька, помощник его, встревожил меня тем, что к Славке после обеда обниматься полез. Видно, принял он за праздничным обедом всё же больше, чем надо, плохо на него влияет его старший, очень плохо.

Я шёл по цеху, лавируя между здоровенных коробов с сырьём и солью, белой и красной, по пять-семь тонн в каждом коробе, огибал стоящие шлаковницы в стопках, пустые и полные, и от полных пёрло таким едким, химическим дымом, что перехватывало дыхание. А ещё нужно было уворачиваться от снующих туда-сюда кранов, таскающих на грузовую платформу ёмкости с немного застывшей, но всё ещё очень горячей, отработанной солью, и под ноги смотреть, и по бокам — здоровее будешь.

Но, чем дальше я шёл, тем больше прибавлял шага, нервно оглядываясь по сторонам, ведь почудилось мне, на грани восприятия почудилось, через весь этот шум, гам и грохот, что там, на роторной, кто-то верещит жалобным, заячьим голосом, верещит так, как люди не кричат, в полном отчаянии и без надежды на спасение.

И я наддал всерьёз, как на стометровке, перепрыгивая рельсы и огибая короба, и выскочил на чистое пространство у роторной, и на секунду застыл, и похолодел.

Роторная, это была огромная бочка, и она лежала на боку, и крутилась на ободах, и были у неё отверстия по осям. С одной стороны в неё грузили сырьё и вставляли форсунку, а с другой стороны был дымоход, миксер, конвейер с изложницами, складирующий робот был, а не человек с крючками, да много всего там было, не важно.

Важным было то, что с первой стороны у печи находился загрузочный вибрационный стол, похожий на слона в натуральную величину, с хоботом и четырьмя ногами.

Вот только вместо ног были у него колонны на пружинах, сродни железнодорожным, и были там колёса на рельсах, и по этим рельсам ездил этот слон туда-сюда, запихивая свой хобот в печку.

И сыпали на спину этому слону крановщики из коробов прессованные пакеты алюминиевого лома, похожие на те, что из легковых машин делают на чермете мощным прессом, по несколько тонн за раз, и проваливались эти пакеты внутрь, туда, где начинался загрузочный хобот, то есть жёлоб, и был этот жёлоб примерно метрового диаметра.

И нужно было нажать отдельную, далеко стоящую внизу кнопку, и поднималась тогда вверх форсунка, открывая печной вход, и заезжал тогда стол загрузочным жёлобом прямо в печь, и включался мощный электромотор, создающий сильную вибрацию, и валились эти пакеты прямо туда, в огонь, один за другим.

Но иногда застревали они, цепляясь друг за друга, если были плохо пропрессованы, если торчали из них всякие крючья, и нужно было отпустить кнопку, и тогда отъезжал стол назад, и закрывалась форсунка, и можно было подняться туда по лестнице, наверх, и разбить затор специальным дрыном.

А можно было и заклинить кнопку, чтобы не бегать туда-сюда, высоковато же, да и лестница неудобная, и уже оттуда этим дрыном помогать загрузке, можно было, сам один раз так делал, можно, но не собственной же ногой!

И тут я понял что Васька, оставшись один, решил загрузить остатки, но у него не получилось, и что тогда он чем-то заклинил кнопку, и поднялся наверх, и пихнул сцепившиеся пакеты сапогом, и вот один выскользнул, а второй рухнул вниз, и схватил Ваську за штанину, и потащил его за собой, вниз по жёлобу, это я понял сразу же, вот только не понял я, почему Васька всё ещё орёт, а не жарится в печке.

Оглянувшись на звонкий, заливистый мат, слава богу, это уже мчался на выручку Василич, крановщик, и мчался он как молодой, долго потом кашлять будет, поэтому я не стал бежать к кнопке, не успею, это же нужно оббегать всего этого слона по кругу, а в четыре прыжка, по-обезьяньи, заскочил по укосинам наверх, уцепился за край и, подтянувшись, без раздумий перевалил своё тело туда, вниз, к Ваське.

Там, внизу, меня сразу же вибрацией потащило прямо в жёлоб, но зато сразу стало понятно, почему Васька ещё жив, это были последние два пакета, был бы тут ещё хоть один, не было бы уже Васьки, а был бы он уже там, в печке, и плавал бы он в жидкой, расплавленной до состояния воды, прозрачно-огненной соли, уходя на небо дымом.

Но Васька держался за край стола, за полосу металла, из-под пальцев его текла кровь, потому что был он без рукавиц, но зато в каске, хоть тут не подвёл, и сапоги его уже были в печке, и горели они, а мне нужно было быстро сорвать с него штаны, иначе не вытащить.

Я зацепился за него сзади, молясь всем богам, чтобы продержался он ещё хоть несколько секунд, сумел подсунуть руки между ним и металлом жёлоба, в район Васькиного пояса, сумел нащупать пряжку и расстегнуть солдатский ремень, да разорвать ему на штанах ширинку.

И тут Васькины брюки как живые, совершенно по-рыбьи, скользким налимом шмыгнули в печь, а Васька сразу же подогнул ноги прямо к горлу, и я, не сумев удержаться, рухнул поближе к входному отверстию и принялся раскорячиваться, жить-то хотелось.

Странно, отрешённо подумал я, стоя в загрузочном жёлобе на коленях, перебирая упёртыми в крутящуюся бочку руками, да чувствуя, как в задницу мне бьётся совершенно обезумевший Васька, странно, почему я ещё жив?

Это ведь рядом с домашней печью можно сесть, открыть дверцу, да полюбоваться видом в топке, плюнуть туда даже можно, а здесь не так, это печь промышленная, она, если дыхнёт, в десяти метрах без волос останешься, масштаб здесь не тот, да и температуры не те, а я, считай, рожу свою прямо туда засунул.

А может, не только не те, а может, здесь даже лучше? Вон, какой огонь ласковый и приятный, да какой он красивый, да он ведь живой почти! И не жарит меня и не жжёт, ласково со мной обходится, вон, руки должны были уже пропечься до костей, и лицо тоже, и нос с ушами, и лёгкие, причём за секунды.

А вместо этого я блаженно жмурюсь на огонь в печи, как на ласковое весеннее солнышко, и всё больше хочу туда, к нему, потому что там был мой дом, там было моё место. Хотя нет, именно это место было уже занято, потому что внутри крутящейся бочки, на зеркале расплавленной соли лежал и немигающим взглядом смотрел на меня огромный амурский тигр.

Тигра этого я узнал сразу же, сам же две недели назад пихал его в эту печь, нажимая на кнопку под пристальными взглядами обалдевшего начальства.

Тогда, ближе к вечеру, к нам на завод заявилась большая делегация, полиция там была, из администрации кто-то, ветеринарные врачи были, да зевак набежало, потому что привезли они с собой тушу огромного дохлого таёжного кошака.

— Сам к людям вышел, — охотно рассказывал мне доброжелательный майор, — больной, при смерти уже был. Начали лечить, но не смогли, не успели, помер. Вот если бы пораньше вышел, то да, помогли бы, а то ведь затягивают все, как говорится, до перитонита, вот вам и результат.

— А мы тут при чём? — не понял я тогда.

— Ветеринары говорят, болезнь слишком опасная, и для людей тоже, — пожал плечами майор, — но врут, я думаю. Было бы так, мы бы сюда в костюмах полной химзащиты приехали. Просто, понимаешь, если его закопать, так выкопают же обязательно, не сразу, так через год выкопают, чтобы просто хотя бы костей добыть, это ж какие деньги! Пять тыщ убитых енотов за килограмм костей как с куста, с руками оторвут! Китайцам пофигу, больной он, не больной, ты глянь, какие у него усы и какие зубищи! Там, через речку, этого тигра, пока он более-менее свежий, по запчастям можно за миллион долларов загнать, понял теперь?

— Ого! — сообразил я порядок цен.

— Вот тебе и ого! — подхватил майор, — так что, наверху решили — не доставайся же ты никому! Ну, и про завод ваш вспомнили, тем более что было уже такое. Документы мы тогда, правда, жгли, и ещё кое-что, но какая разница? Сейчас сунете его в печь, а мы через часок акт подпишем, да и всё на этом.

Так мы и поступили, но за эти две недели характер, если можно так выразиться, у печки испортился, и это суеверно заметили все. Всё чаще там был помпаж в дымоходе, всё чаще умудрялись там обжигаться люди, даже директора приголубило, стрельнула остывающая соль и осколком ему прямо в лоб прилетело, а вот сегодня, сегодня был апофеоз, сегодня ей живая кровь понадобилась.

— Твоих рук дело? — чуть подавшись вперёд, чтобы было лучше видно, спросил я, и тигр раздражённо ударил хвостом, злой от неудачи.

Но на меня он не злился, я был для него своим, и даже старшим, а не своим, потому что здесь, в огне, зубы и когти не значили ничего, здесь было важным именно родство, и вот я, я откуда-то это понял, был этому огню родным, а не случайно-двоюродным, как он.

Он потянулся и поднялся, и подошёл ко мне, и вот мы стали глаза в глаза, чуть не касаясь носами, и вот я начал кое-что про себя понимать. Где-то там мелькнула вся моя жизнь, чужая жизнь, неправильная, хоть и обычная для нормального человека.

И мелькнули где-то там, в глубине души, мои рано ушедшие родители, они ведь точно что-то знали, да не успели мне рассказать, слишком уверены в себе были, да и мал я был. Потом, сменяя собой тепло любимых людей, мелькнула Алина, и вызвала она чувство гадливости и злобы, злобы на неё, остальное на себя, ведь как можно быть таким дураком, таким оленем, потом ещё было много чего, но всё это было очень быстро.

— Прыгай сюда, — протянув к тигру левую руку, сказал я неожиданно для самого себя, — прыгай ко мне, дубина. Завтра печь останавливают на обслуживание, это последняя плавка, сдохнешь ведь, окончательно сдохнешь.

Тигр неверяще поглядел на меня, замешкался чего-то, но тут Василич наконец-таки доковылял своими старческими ногами до кнопки, сбросил с неё какой-то хитрый груз, вибрация прекратилась, загрузочный стол поехал назад, и я, потеряв опору, через раскалённый докрасна край жёлоба рухнул вниз, мордой в бетонный пол, с двух метров высоты, а сверху мне добавил свалившийся на меня Васька.

* * *

Примечание: Автор давным-давно уже не работает в плавильном цеху, многие термины забыл и вспомнить не смог, даже гугл не помог, но всё, о чём здесь написано, если убрать мистическую составляющую, всё это было.

И тигра в печь пихали, я его даже за хвост подержал и за ухо, и основания для его сожжения были именно такие, а почему его именно к нам, а не в крематорий привезли — не знаю, спросите чего-нибудь полегче. Наверное, здоровый он был сильно для крематория, морда размером с казан для плова, вики пишет, что до трёхсот килограмм они бывают. И да, характер у печки после этого испортился.

И с вибрационным столом тоже было, чуть не самозагрузился же человек, слава богу, заметили сразу и успели вытащить, крановщик сверху заметил и по рации поднял тревогу.

Но там вообще много чего было, интересного и забавного, прямо само в главу просилось, но добавлять не стал, ведь тогда может получиться сборник баек, а не глава.

Глава 3

Кто-то плеснул мне в лицо воды, и я, открыв глаза, пришёл в себя. Плохо мне не было, совсем не было, я как будто проснулся после долгого, хорошего сна, а потому сразу же сел на лавке в бытовке, растирая глаза.

Кроме меня, там было ещё четыре человека: Саныч, Слава, Вася и Ратманов. Саныч и Слава стояли передо мной и встревоженно смотрели мне в лицо, соображая, что делать, скорую вызывать или подождать немного, ведь в случае скорой тут начнётся такой кипиш, что мало никому не покажется, в первую очередь мне самому.

Ратманов же, сидя в углу на полу, пьяно пускал нюни, размазывая кровь по разбитому хлебалу, Ваське тоже досталось, но немного, пара оплеух, не больше, и теперь он бодро скакал по бытовке, натягивая на себя новые штаны, стараясь не сильно шипеть от боли в перебинтованных ладонях, чтобы не привлекать к себе внимание, рука-то у Саныча была тяжёлая.

— Ты как, Данила-мастер? — Славка сел рядом со мной на лавочку и внимательно посмотрел мне в глаза, — голова не кружится? Болит где-нибудь, нет? Как вообще себя чувствуешь, скорую звать?

— Ты знаешь, — я медленно встал на ноги, прислушиваясь к себе, покрутил шеей, потом потрогал мокрый, но чистый лоб, размял пальцы, покрутил руками, но нигде ничего не болело, мало того, на мне не было ни одного ожога, и ещё, самое странное, бодрость переполняла меня, а настроение моё было таким хорошим, что хотелось не то, что петь и танцевать, нет, мне хотелось обнять весь мир и поделиться с ним своей радостью, но ограничился я одним Славкой, благо, он рядом сидел. — Хорошо себя чувствую, отлично просто!

— Ну, слава богу, — улыбнулся он мне, не пытаясь вырваться из объятий, — а мы уж, грешным делом, думали, что всё, трындец! Приплыл Данила-мастер с Васькой вместе! Но на Ваську-то наплевать, на дурака такого, а вот тебя чего-то жалко!

— Хороший ты человек, Слава, — я выпустил его из объятий, но во мне всё ещё кипела какая-то эйфория, какая-то вселенская радость, — очень хороший! И всё на свете хорошо, всё на свете правильно! Так и знай!

— Вы поцелуйтесь ещё, — хмыкнул Саныч, разглядывая меня, — голуби. Но с тобой точно всё в порядке, Даня? Чего ты радостный-то такой? Голова точно не болит, не кружится? А то, может, всё же скорую вызовем?

— Нет, — я решительно отпустил улыбающегося Славку и сел на лавочку, — ни в коем случае, если только Василию не надо.

— Мне не надо! — Вася наконец-то справился со штанами и теперь надевал новые сапоги на новые портянки, — и это, Данила Николаевич, спасибо вам большое! Век помнить буду! Ведь едва я не ухнул туда, в печку прямо! Ой, мама дорогая, ой, страсть-то какая! Как в тумане же всё было, чуть не обезумел я! Помню только, как потащило меня туда, а потом верещал только да…

— Верещал он, — перебил его захлёбывающуюся, сбивчивую скороговорку Саныч, — погоди, ты у меня ещё не то, что заверещишь, ты у меня белугой завоешь, точно тебе говорю. И очень даже скоро, Вася!

— Согласен! — прижал забинтованные руки к груди тот, — со всем согласен, Саныч! Так мне, дураку, и надо!

— А, — и бригадир раздражённо махнул рукой, отворачиваясь от Василия, и перевёл взгляд на меня, — что в лоб, что по лбу! Но что делать теперь будем, как поступим?

— Замнём, — решительно сказал я, до того мне на всё это было наплевать. — Как будто и не было ничего, уж ты, Саныч, постарайся. Кровь на роторной и здесь затереть, горелую робу выкинуть, кстати, выдашь мне новую, есть у тебя? Ну, и отлично, бригаду предупреди, чтобы языками не чесали, сами же без премии останутся, а, и ещё, Ратманова с этого момента с печи снять, только на метлу его, паскуду, пачки увязывать, в подсобники навсегда, давай уже закончим, Саныч, на этом его антикарьеру.

— Хорошо, — кивнул мне бригадир, — так и поступим. Но ведь узнают же, Даня, всё равно узнают. Сначала безопасник, потом все остальные, недели не пройдёт. Что тогда?

— Давай проживём её сначала, — и я, встав на ноги, принялся скидывать с себя горелую пропитку, — неделю эту. Хорошо? А там уже и видно будет.

— Часишки-то у тебя поплавились, — буркнул Саныч, кивнув в мою сторону, — а руки чистые, без ожогов, я смотрел. Даже под часишками чистые, и Вася какую-то хрень рассказывает, это как понимать? Что у вас там за мистика была?

— Как, как, — пришёл мне на помощь Славка, — очень просто! Чудо это, ёптыть! Вот тебе и все объяснения! Да сегодня всё чудо, Саныч, всё, что было! А Васе просто пить меньше надо, вот вся мистика!

— Именно, — поддержал его я, скинув с себя горелое на пол, Васе под ноги, и надел чистое, с наслаждением ощутив, как уходит запах палёной, мокрой псины, — ты лучше подумай над тем, как через проходную Ратманова и Василия потащишь, да здесь всё разгребёшь, понял?

— Понял, — снова кивнул мне Саныч, оставив свои вопросы.

— Ну, вот и займись, — и я пошёл к двери, мне хотелось срочно подойти вновь к роторной, посмотреть, успел ли я да не привиделось ли всё это мне. — А я пока пойду пройдусь по цеху, мало ли.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — и Саныч сначала постучал по столу, а потом без всяких шуток перекрестился, — чур меня, чур!

На этом я, не став с ними дальше разговаривать, не о чем уже, вышел из бытовки. На отражательных работа кипела, всё шло своим чередом, и я, плюнув, пошёл на роторную. Пошёл прежде всего затем, чтобы понять, что это было да не привиделось ли мне оно.

Но, похоже, что не привиделось, горелый ремешок часов точно об этом намекал, да и Вася, как я понял, какую-то мистическую чепуху нёс, кто-то его там кусал за задницу и к себе тащил, но ему простительно, а вот часы да, часы плюс полное отсутствие на мне ожогов на пьяные глюки не спишешь. Ведь и волосы целы, даже на руках целы, и нет на моей коже ни одного красного пятнышка, а ведь должны были обугленные кости сквозь ладони проступать.

На роторной только начинали уборку, мало я в отключке был, успели, видимо, только меня с Васей до бытовки дотащить, да Ратманову рожу набить, а то бы точно скорую вызвали.

И мужики, что сейчас копошились на роторной, странновато на меня поглядывали, как на заезжего индийского йога, но не подходили с расспросами, да и я сам дал им знак рукой, чтобы поторапливались, время-то идёт, да полез в тихий уголок, между стеной цеха и самой вращающейся бочкой, туда, где был пульт управления, чтобы разобраться в произошедшем без лишних глаз. Ну, или хотя бы попытаться разобраться.

Встал там, за пультом, и с дурацким видом, хорошо хоть, не смотрел на меня в этот момент никто, и принялся пялиться в узкую щель между надвинутой в рабочее положение форсункой и отверстием в бочке, туда, где било сильное, злое пламя.

Но печка вращалась так, как ей и положено было, тяжело и равнодушно, холодно даже как-то, и не было в ней жизни. И не хотела она уже крови, да и злоба в характере куда-то пропала, агрегат да агрегат.

Тогда я пожал плечами и стал прислушиваться к себе, интересно было, успел этот кошара или нет, да не привиделся ли он мне, надо будет Ваську потом, кстати, попытать наедине да заткнуть ему рот окончательно, но ничего такого мистического, тьфу ты, привязалось же дурное слово, не обнаружил.

Единственно, меня стал больше занимать я сам, и постепенно волосы мои зашевелились, я покачнулся даже, и мне пришлось вцепиться в пульт руками да опустить голову, чтобы не заметили мужики моих горящих от стыда щёк и вытаращенных в обалдении глаз.

Как, что, почему, вопросы захлестнули меня, но ответа на них не было. Просто сейчас я стал самим собой, и до встречи с Алиной я был таким же, а вот всё то, что было между, это ведь был не я, нет.

Это был какой-то дурной сон, липкий, стыдный сон, это была какая-то бездна безволия, и не было это жизнью, я как будто пробарахтался несколько лет в полном дурмане, не соображая ничего, ни того, что делаю, ни того, к чему всё это ведёт.

Краска стыда залила мои щёки, хотя, казалось, что дальше некуда, и я ещё ниже опустил голову, вспоминая, что именно я вытворял да как себя вёл всё это время.

Вот я расплёвываюсь со всеми своими друзьями да холодно отстраняюсь от родственников, вот читаю умную лекцию о том, что нельзя смешивать родственные и денежные отношения вытаращившей в брезгливом изумлении на меня глаза двоюродной сестре, её ведь всего-то три тысячи было нужно, на кредит не хватало, да что ж за скотство-то такое!

И это ведь не мои слова были, нет, в тот раз я повторял за Алиной все её установки, не хуже попугая, но как теперь это объяснить, как извиниться, как вернуть всё назад⁈

И Алина, твою же мать, Алина! Я вспомнил, как ждал её ночами, сидя на кухне, как в окно выглядывал, приехала она или нет, и как бросался открывать дверь, заслышав её шаги в коридоре, как щенок же бросался, только что хвостиком не вилял, пока она не запретила мне это делать.

И как она уезжала в ночь с какими-то мужиками в своём «Лексусе», и как смотрели на меня её подружки, такие же, как она, и что они при этом говорили, и что обсуждали, ведь нельзя говорить такое вслух при живом человеке, совсем нельзя!

И как мы с ней… но на этом воспоминании нервы мои не выдержали и я, развернувшись, так ударил кулаком в стену, чтобы в кровь, чтобы сломать себе что-нибудь, чтобы хоть так погасить волну омерзения к самому себе, но вместо этого кулак мой влетел в кирпичи не хуже кувалды, и раздался глухой удар, и посыпались осколки.

— Дожили, — сказал я выскочившим на грохот мужикам, — стены уже трескаются. Вы вот чего, вы куски на место суньте, грязью какой-нибудь замажьте, чтобы не видно было, чтобы та смена не начала права качать, а я в понедельник на планёрке начальнику АХО скажу, поправят стену.

— Хорошо, — и Лёха, выдернутый сюда Санычем с первой отражательной печи, попытался заглянуть мне за спину, но ничего не нашёл, потом подозрительно огляделся, чтобы понять, чем это я так, но не преуспел, в общем, так он и остался в неведении, — сделаем.

Мне же ловить тут больше было нечего, а нужно мне было пройтись с инспекцией по цеху, потом в кабинет, на документы, но работа меня больше не занимала, и впервые мне очень захотелось домой, причём так сильно, что я поморщился, бросив взгляд на горелые, но всё ещё идущие часы — времени было только девять.

И раздирало мне душу желание прямо сейчас отправиться в родную квартиру, чтобы получить ответы на все вопросы, чтобы намотать Алинкины волосы на кулак, вот как я Зинке сегодня обещал, так и намотать, а потом уже как попрёт, не боясь последствий, пусть сегодня боится кто-то другой, но остановило меня понимание того, что нет её дома, ночью же припрётся, или вообще под утро, вот тогда я её и встречу.

И ещё, колыхнуло мою душу чьё-то могучее присутствие, охота — дело серьёзное, азарта и злобы в нём быть не должно, запомни. Радоваться можно потом, уже сидя рядом с тёплой тушей и переводя дыхание, вот как начнёшь парящую кровь лакать, вот тогда и начинай улыбаться, вот тогда можно.

— Да пошёл ты! — вслух сказал я, обалдев ещё сильнее, хотя, казалось, было уже некуда.

Мужики обернулись на меня непонимающе, но я махнул им рукой в нетерпении, задрали уже, сколько можно, сказано — заняться уборкой, вот и занимайтесь, и пошёл в свой кабинетик, нужно было всё же перевести дух да успокоиться, да попытаться понять хоть что-то.

И пошёл я не прямо по пыльному, засыпанному мелким шлаком проходу, вот, будет чем Ратманову заняться отныне и до веку, по крайней мере, в мою смену, а пошёл я по длинному пути, через продолы, заставленные наполненными раскалённым шлаком шлаковницами, и прошёлся я рядом с отражательными печами, впритирочку, прямо между ними и завалочными машинами, хотя так делать не следовало.

Кинул камень в кабину Диме, он как раз через открытую шторку ворочал огромной, длинной, многотонной кочергой в основной ванне, выгребая шлак, и Дима дёрнулся тревожно, завертел головой, но, завидев меня, отъехал назад, вытащил кочергу и опустил её раскалённый докрасна конец на бетонный пол, уставившись на меня в недоумении.

А я подошёл к открытой шторке и стал с умным видом осматривать трубы с водой, систему охлаждения, что спасала собой от деформации и прогара металлические части печи.

Одет я был в защитное полностью, на голове у меня была шляпа с щитком, так что вот так стоять было можно, только недолго. Спецодежда не спасала от мощнейшего инфракрасного излучения, и первыми страдали выступающие части тела, плохо омываемые кровью. Пальцы там, уши, нос, и ещё то самое, самое дорогое для всех мужиков.

Сейчас, например, и я это знал точно, Саня там, в яме на второй печи, одной рукой руководил сливом: убирал сплёсы, регулировал поток металла, переставлял угольники, а второй крепко держал себя за промежность, потому что иначе никак.

Но я стоял сейчас перед открытой шторкой, расправив плечи и подняв голову, и было мне хорошо и тепло, злой рёв вентиляторов форсунки звучал для меня самой лучшей музыкой, а раскалённый полукруглый свод, отражающий жар длинного факела вниз, в зеркало расплава, за что печка и получила такое название, был для меня чем-то вроде ласкового солнышка.

И ещё, я как будто потихоньку что-то пил оттуда, какую-то силу, нет, не так — Силу, и я был уже полон ею до краёв, но мог принять ещё, много принять, не знаю сколько, но много, и тут меня осторожно постучали по плечу, сбивая с толку.

— Данила Николаич! — рядом со мной стоял Дима, молодой мужик из этой бригады, чуть младше Славы, — случилось что?

— Нет, — покачал я головой, — показалось, что вода течёт из трубы.

— А-а, — ответил он, приглядываясь, — не, нормально всё. Хотя, вроде бы, жар поменьше стал да свод чуть подостыл, что ли? Как такое может быть? Или мне кажется?

— Крестись, если кажется, — хмыкнул я, — и не сиди всё время в машине, осматривай печь регулярно, понял меня? Просто там у тебя в кабине смотровая сетка уже грязная, пялишься сквозь неё, не видишь ничего, вот тебе и кажется.

Поверх лобового стекла в завалочной машине была установлена мелкая проволочная сеть, один в один как от комаров на обычных окнах, из металла только, и именно она была лучшей защитой от огненных брызг, но и грязнилась она быстро, единственный недостаток.

— Ну да, — согласился он, прищурившись и вглядываясь в печь, — показалось. А сетку почистить надо, действительно.

— Вот и почисть, — одобрил я, — пожалуйста. Следующая смена тебе спасибо скажет. И как, успеешь до их прихода загрузиться?

— Ну, если отвлекать ну будут, — улыбнулся мне он, — то успею. А что там, на роторной, было? И зачем Саныч наконец-то Ратману рожу набил?

— Вот у него и спросишь, — сказал я, — и это, Дима, не болтайте только, тебе понятно хоть, почему?

— Понятно, — вздохнул тот, — без премии можем все остаться.

— Вот именно, — кивнул я, — мне-то ладно, Ратманову с Васькой тоже, поделом даже, но вы пострадать можете только за чей-то длинный язык и больше ни за что.

— Учтём, — с сомнением почесался Дима, — без премии ведь совсем скушно будет, да и жена не поймёт. Так что не было ничего, не было, не было. Тьфу, тьфу, тьфу.

— Правильный подход, — согласился я, — ладно, не буду тебя отвлекать, успевай давай, только сетку почисть.

Дима кивнул мне и отправился чистить сетку, молодец такой, а я пошёл к себе в кабинет, потому что тереться дальше у печек мне незачем, хотя деятельный настрой прямо-таки распирал меня, я как будто летел над землёй, и это следовало обуздать, мне нужно было успокоиться, тем более что чьё-то нечувствительное и неявное присутствие, ну, то что про спокойствие на охоте и в засаде рассказывало, было очень неодобрительным, это присутствие, в первую очередь именно из-за моей эйфории.

А в кабинете я первым делом сел в свое кресло да взял в руки кружку с недопитым чаем, много его было, да и любил я холодный чай, уж всяко лучше лимонада, но вот именно сегодня холодный чай мне не вкатил, и я, не думая ни о чём, мгновенно подогрел его до кипения в собственных ладонях, да сделал здоровенный глоток на автомате и только потом закашлялся, сообразив, что сейчас произошло.

Но язык и губы я не обжёг, хотя должен был, да и крутой кипяток провалился мне в горло со свистом и песней, как самая лучшая амброзия с нектаром. И не важен был мне вкус, а вот температура, температура да!

— Да чтоб вас всех, — сделав ещё глоток, я поставил кружку на стол, — интересно, с перцем та же история?

Но проверять не стал, потом проверю, ведь нет в моём шкафчике ничего острого, да и неважно это, а важно сейчас то, что случилось со мной, да почему я сейчас смотрю на всё, что передо мной, на всю жизнь свою новым взглядом?

Но подсказать было некому, да и привык я обходиться со всем в жизни сам, кроме разве что последнего времени, тем более что эта тигриная морда, спрятавшаяся где-то там, в глубине моей души, на путь истинный наставлять меня не спешила, надо полагать, по причине отсутствия нормальных мозгов в первую очередь.

Вот как на охоту наставить или стену разбить, то это к нему, а вот ответы на остальные вопросы мне может дать только Алина, некому больше.

Будет ей, значит, сегодня сюрприз, подумал я, раздражённо постукивая пальцами по столу, будет. Не спугнуть бы только, пришло снова чужое понимание ситуации со стороны, да, не спугнуть, это ты прав.

И я, сам себе поражаясь, спокойно занялся документами, а потом так же спокойно переоделся в чистое и, поудобнее усевшись в кресле, принялся холодно, отрешённо следить за стрелками на часах, что висели на стене кабинета.

И не было во мне нетерпения, и не было раздражения, хотя в глубине души какая-то часть меня чуть ли не бегала по стенам и не орала в исступлении, но это была так, мелочь, не стоит ей воли давать, пусть бегает, если хочет.

Так что в половине двенадцатого я спокойно вышел ещё раз в цех, и внёс в журналы все параметры работы печей за смену, и проверил роторную, и посмотрел на Васькины руки, которые он прятал на животе, под накинутую на них робу, и посмотрел в мелко бегающие глаза Ратманову, и остался, в принципе, доволен, нормально всё.

Протрезвевший Ратманов, которого четыре часа трезвили в яме на сливе, чтобы алкоголь с потом вышел, от жары, и как у него сердце выдержало только, боялся больше не меня, а Саныча со Славкой, вдруг вновь что-то покажется им и вдруг вновь туда, к печке потащат, так вот, от этого пожилого дурака уже даже и запаха не было, разве что разило от него ментоловой жвачкой.

Если не знать, то и не заметишь, огурец огурцом, только морда разбита, отдельное спасибо мужикам.

А дальше всё пошло по накатанной, смену сдали, смену приняли, происшествий нет, всё пучком, можно в душ и домой, но только быстро, автобус будет на проходной уже в двадцать минут первого.

Я сам в душ не пошёл, хотя Алина не терпела моего запаха, именно поэтому не пошёл, да и дома не пойду, не до этого нам будет, это точно, так что выперся я на улицу, в ночную прохладу, через проходную самым первым.

И вновь я там принялся спокойно, без агрессии и раздражения ждать, хотя, вот если был бы у меня хвост, то я, наверное, начал бы им сейчас немножко так постукивать, самым-самым кончиком, незаметно почти.

Через несколько минут с проходной потянулись остальные, в гуще народа прошмыгнули без последствий для себя Вася с Ратмановым, вахтёр на них внимания не обратил точно, да и Саныч успокоительно мне кивнул. А вахтёр у нас сегодня такой, из ментов на пенсии, он ведь если заметит чего, то прицепится — не отцепишь, бдительный наш, но сегодня прокатило, и слава богу.

— Знаете что, мужики, — сказал я бригаде, когда все уже вышли под ночное небо, — я, наверное, пешком пойду. Смысл мне автобус ждать, тут напрямую минут сорок идти, не больше.

— Да не дуркуй ты, Даня, — Саныч был серьёзен, — сейчас автобус будет, хочешь, я попрошу водилу и он тебя прямо до дома довезёт?

— Нет, — покачал головой я, — как раз прямо до дома не надо, просто проветриться хочу, ночь-то какая, смотри, лунная да тихая, одно удовольствие будет пройтись. Бывайте!

И я, не слушая возражений, быстро пожал несколько протянутых рук да, развернувшись, пошёл по тротуару.

Нормальная, кстати, была дорога, тихая и пустынная, и не было на ней ночных забегаловок и прочих злачных мест, и по ней спокойно можно дойти сперва до частного сектора, а потом уже и до самого дома.

Ну, разве что мне нужно будет в некоторых местах себе под ноги телефоном подсветить, чтобы в луже не оказаться, и то не факт.

Луна светила ярко, не хуже фонаря, мне всё было отлично видно и ещё, как будто этого мало, тьма отступила передо мной, она нигде больше не была плотной или непроглядной, всё это были лишь тени, лишь сумерки, странно, чего это со мной?

К тому же, и я чуть не сбился с шага от внезапного осознания, но я почувствовал всё, что находилось вокруг меня, всем телом, а не только этим резко возникшим ночным зрением или обострившимся до предела слухом.

Холодно и склизко шлёпали лапами по траве лягушки, чуть слышно шелестела хитином в ночи прочая насекомая мелочь, недостойная внимания настоящего охотника, кроме разве что с большой голодухи, а ещё вон в тех кустах, под деревом, рядом со свежезадушенной змеёй, лежала и вылизывалась кошка.

— Доброй охоты! — вполголоса пожелал я ей и улыбнулся, потому что она меня не почуяла, зато мне её довольное урчание было слышно издалека.

И так я шёл, привыкая к новым ощущениям, быстрым бесшумным шагом ещё минут двадцать, почти до самого частного сектора шёл, спокойно и деловито, не распаляя себя и не давая себе спешить, пока вдруг, метров за двести от меня, на эту самую дорогу, в тёмное и тихое место, не высыпала небольшая стая собак.

Они тихо, без лая и без ворчания, лишь почёсываясь на ходу да шлёпая лапами по асфальту, двинули мне навстречу, потихоньку прибавляя шагу. Они меня почуяли, это точно, и бежали они сейчас именно ко мне, ведь никого, кроме меня, здесь не было.

И собак этих я знал, ну как знал, видел, подкармливали их мужики в гаражах да сердобольные бабки у подъездов, нормальные были собаки, добрые даже, весёлые, не унывающие, и до недавнего времени так было, тишь да гладь, пока не прибилась к ним одна серая, гладкая и злобная сучка со стороны, из города, и вот тут всё изменилось.

Начали они с того, совсем недавно начали, что стали кидаться на проезжающих мимо мотоциклистов или, что совсем было для них весело, велосипедистов. И покусали даже кого-то, алкаша какого-то, когда от помойки отгоняли, конкурента несчастного, очень он обижался.

Было им тут, на границе частного сектора и промзоны, раздолье, бегай в своё удовольствие, подъедайся в гаражах и на помойках, чего вам ещё-то, но вот сегодня, видимо, сегодня захотелось им большего.

Я остановился, наблюдая за приближающейся стаей, а из оружия у меня имелась лишь сумка на плече, да небольшой складной ножик в ней, но ничем этот ножик сейчас мне не поможет, тут вилы нужны, не меньше.

Собаки, вдруг снова подумал я резко оживившиеся чужие мысли, деликатес! Собаки — это вкусно! Собаки — это полезно! И не было в этих чужих мыслях боязни или опасения, и не хотелось мне больше стоять на месте или, что ещё хуже, на дерево залезть, чтобы сидеть там до самого утра, а захотелось мне побыстрее приблизиться к этим самым вкусным и полезным собакам.

Я ошарашенно потряс головой и, поддавшись чужому убеждению, прибавил ходу, туда, где бежали мне навстречу ничего не подозревающие псы. И они меня заметили, и тоже поддали шагу, чтобы затем, метрах в десяти, резко раздаться в стороны и, отвлекая меня суматошным лаем и притворными бросками спереди, напасть сзади.

Руководила всем та сучка, я уже видел её глаза, и я бежал к ней так, как никогда не бегал, против своей воли издавая на бегу низкий, на грани слышимости рык, от которого она припала на брюхо в животном ужасе и полной прострации, да и остальная стая мгновенно порскнула во все стороны, со всех ног, и злобный лай множества собачьих глоток сменился на заливистый, перепуганный визг.

В два длинных прыжка я подскочил к сомлевшей от первобытного ужаса собаке и, не думая ни о чём, ударил её по шее лапой, то есть, тьфу ты, рванул на себя её плоть растопыренными пальцами, рванул так, как будто у меня там были когти, дурак такой, а когда опомнился и выпрямился, чтобы от души, как по футбольному мячу, с небольшого разбега, зарядить ей носком ботинка по рёбрам, чтобы всё там переломать с гарантией, то увидел что делать это лучше не надо, что всё уже кончено, что если ударю, то в крови же весь вымажусь.

Башка собаки болталась только на позвоночнике, а вот вся плоть с её шеи была снесена и вырвана, и кровь ударила фонтаном, и запахло почему-то палёным, сильно запахло.

Я спокойно отступил в сторону, потому что охота — дело серьёзное, это я уже слышал и огляделся, потому что на охоте бдительности терять нельзя.

Собака сдохла мгновенно и даже, наверное, не столько от повреждений, сколько от ужаса, жизни в ней больше не чувствовалось, и наступила тишина, лишь обезумевший визг стаи доносился с разных сторон, но и он уменьшался с каждой секундой, псы неслись, не разбирая дороги и не жалея ног, и я почему-то понял, что больше их тут не увижу.

Подожди, возмутилось во мне тигриное начало, когда я отвернулся и вновь выбрался на асфальтовую дорожку, ты куда? А мясо?

— Да пошёл ты! — вслух сказал я, потому что меня передёрнуло и мое спокойствие куда-то делось, как только я представил себе, что будет, если я дам ему волю. Не дай бог, увидит кто, в дурку же запрут, без вариантов, а по району тут же слух пронесётся что Даня-то наш, беда-то какая, маньяком заделался, собак жрёт, прямо так, ртом и на четвереньках.

Не слушая больше ничего, я нашёл глубокую лужицу с отстоявшейся, прозрачной сверху водой и стал умываться прямо в ней, а что делать, не вылизываться же, тут меня снова передёрнуло, и я навсегда запретил себе это делать, только вода, только руки, или салфетки с мылом, по возможности.

— Вот теперь норма, — сказал я себе чуть позже, всеми своими обострившимися чувствами ощущая, что крови на мне больше нет и жалея, что назло Алине не принял душ, потому что был от меня небольшой запах пота, был, а от охотника не должно пахнуть ничем, — вот теперь можно и домой. Вот теперь можно и поговорить.

Глава 4

Я шёл по ночным улицам частного сектора и ночь обнимала меня, и это была уже не та ночь, что раньше, всё теперь у нас с ней было совсем по-другому.

Исчез непроглядный мрак, стали не нужны фонари и даже Луна стала не нужна с её холодным, отстранённым светом, сегодня мне хватало и звёзд, и от этого исчезла небольшая неуверенность в себе, я всё видел, как в осенних сумерках да при сухом воздухе, мало того, на меня навалились запахи и звуки, и были они столь сильны и, самое главное, столь понятны, что я стал ощущать всё мельтешение жизни вокруг себя.

И шёл я совершенно беззвучно, никогда раньше так не ходил, я сейчас автоматически ставил ногу только туда, где ничего не хлюпнет и не стукнет, не подаст предательского звука, да и шёл я по-другому, вроде бы и медленно, с ленцой, но на самом деле получалось быстро, километров пять-шесть в час.

Таким манером у меня получилось добраться до родимых сталинок немного раньше, минут на пять раньше, и вот я всё же прибавил шагу, выйдя с протоптанной, кривой тропинки на прямую, ровную дорогу, ведущую прямо к дому, вот уже стали видны наши окна, темно в них было, и вот показался двор, не было в нём белого «Лексуса», но тут меня окликнули и я вздрогнул, потому что не почувствовал я, при всех своих новых возможностях не почувствовал ничего, в общем, пропустил я засаду, стыд и позор.

— Даня! — с облегчением услышал я негромкий старческий голос и тут же поморщился в досаде, надо же, совсем забыл про бабу Машу, а ведь обещал, — я тут, на лавочке! Иди сюда, касатик!

И я, усмехнувшись на касатика, в несколько быстрых, беззвучных шагов, прямо сквозь пропустившие меня без шума кусты, одним мощным рывком предстал перед бабой Машей. Зачем я это сделал, не знаю, никогда я так раньше с ней не шутил.

— Охти ж мне, господи! — всплеснула руками она и, отпрянув от меня, чуть не завалилась назад, — Даня, ты ли это? Да что ж это деется-то?

— Я, баб Маша, я, кто же ещё, — и мне пришлось быстро присесть рядом с ней на лавочку, чтобы придержать её за плечи, — и это, как говорили в ваше время — русски девушка, оставь бояться, японски сордат испорнен добра!

— Именно так они и говорили, нехристи, — баба Маша на удивление быстро пришла в себя, — чтоб им ни дна, ни покрышки. Рычали всё в словах, нет у них буквы «Л», а уж пакостные до чего были! Мы их тогда макаками называли по их заслугам, чтобы ты знал.

— Это где же вы их застали, — у меня от удивления даже собственные проблемы отошли на второй план, — или вы там были, на том берегу, в этой, как её, Маньчжоу-Го?

— Нет, здесь, — и она пристукнула крепким кулаком мне по коленке, — здесь застала! И контрразведку их застала, и как они людей под лёд совали да в прудах топили, тоже застала!

— Это ж сколько вам лет? — и я обалдел ещё больше, — сто двадцать, что ли?

— А сколько ни есть, — и она снова пристукнула кулаком, — все мои! И вот ведь какой народ сволочной, японцы эти, даже тут меня с панталыку сбили! Это ведь я должна была начать тебя расспрашивать!

— Да чёрт с ними, — искренне сказал я, — с японцами этими, а вам и правда сто двадцать лет? Как такое может быть?

— Может, Даня, — помолчав, ответила мне баба Маша, на что-то решившись, — и скоро, даст бог, поймёшь, каким именно образом. И не сто двадцать, а больше, хоть и ненамного, в два раза всего примерно, вот тебе и вся моя правда.

— Дела, — и я ошарашенно пожал плечами и замолк, не зная, что делать и спрашивать дальше.

— Вот и правильно, вот и помолчи, — одобрила она моё замешательство, — дай я сама посмотрю, мне так понятней будет. Вот как днём посмотрела, так и сейчас давай. А то ведь изменился ты сильно, а не должен был. За день-то всего!

И я дал, чего ж не дать, раз просят, тем более что баба Маша, как видно, что-то знала и понимала во всей этой, как выразился Васька, мистике, хотя в то, что ей больше двухсот лет, не верилось совсем. Даже после всех сегодняшних чудес не верилось. Вот, кстати, хорошее слово мистике на замену, это же вроде Славка так выразился, спасибо ему.

Так что я спокойно развернулся на лавочке, чтобы глаза в глаза, чтобы не отводить их, и сразу же почувствовал, что всё идёт совсем не так, как днём. Если днём я провалился в чужой взгляд весь, целиком, как доверчивый ребёнок, если днём я ощущал её взор как что-то огромное, мудрое и с готовностью открывал ей всю свою душу нараспашку, то сейчас всё вышло у нас по-другому.

Я сидел и со спокойным вниманием, отстранённо, немного со стороны наблюдал за тем, как баба Маша пытается проникнуть мне в голову чем-то холодным и не очень-то приятным, чем-то, напоминающем медицинский блестящий инструмент, и как со скрипом, с большой натугой у неё это выходит, но выходит только потому, что я позволяю ей это делать.

И я впустил её к себе, но недалеко, всего лишь, как говорится, на полшишечки, чтобы не испугать ненароком, а уже потом, когда она немного освоится и успокоится, когда я покажу ей своё дружелюбие и доверие, причём именно к ней доверие, да когда пойму сам, что мне от этих её взоров вреда не будет или что я сумею в случае чего их отбить, вот тогда я ей и приоткроюсь полностью, в надежде на то, что получу правдивые ответы на свои вопросы.

Но из нас двоих крепким орешком оказалась именно она, куда сильнее меня или мужиков в бригаде, кремень самый настоящий, а не баба Маша, и спокойна она была, как удав, и спокойствие её никуда не делось, как бы она меня ни рассматривала, а ведь я открывался ей, сражённый её безмятежностью, всё больше и больше, но не брало её ничего, ну, разве что только деятельный интерес усиливался.

И даже эта хвостато-полосатая сволочь, что под конец решила показать себя, возмущённая таким нескромным любопытством, он ведь выскочил к ней на прощание, с рёвом и рыком, скаля зубы и во весь рост, так вот, он как выскочил, так и обратно заскочил, ничего не добившись.

И ещё, я ведь тоже кое-что про неё понял, это ведь в две стороны работало, пусть и не сильно, но понял. И что сильна баба Маша, и что мало чего она боится, и много чего умеет такого, о чём и подумать-то нельзя, и ещё, самое главное, что она больше косит под старушку, чем ею является, просто жить ей вот так удобнее, взглядов и разговоров меньше, старушкам же многое прощается, а возможностей для своих дел куда как больше.

— М-да, — наконец протянула она озадаченно, отведя от меня глаза и уставившись куда-то в темноту, начав при этом чуть слышно бормотать себе под нос, — дела. И не то, что невовремя всё, слишком быстро просто. А с другой стороны — это даже хорошо, ведь если медленно, если постепенно, как и должно быть, так ведь его Алинка снова обратала бы, к гадалке, гм, не ходи, обратала бы.

Она рассуждала сама с собой, не обращая внимания на меня, и я решительно кашлянул, прерывая её.

— Может, объясните хоть что-то, баба Маша?

— Объяснить? — и она уставилась на меня своими цепкими глазами, — за пятнадцать минут? Перед пожаром? Хотя да, тут ты прав, наверное, что-то объяснить надо.

— Почему за пятнадцать минут? — не понял я, — и почему перед пожаром?

— Потому что бежать тебе надо, Даня, — усмехнулась она, глядя на моё удивление, — а пожар — так ведь всё в квартире уничтожить нужно, для твоей же пользы нужно, да и заведено так исстари, уходишь на новое место — старое жги — не жалей, чтоб некуда вернуться было, чтобы все свои беды и горести, всю неудачу свою в прощальном огне уничтожить, чтобы от жизни старой одно лишь только пепелище осталось, понял меня?

— А Алина? — идея с пожаром мне неожиданно понравилась, — воля ваша, баб Маша, но я бы с ней поговорил, слишком много у меня к ней вопросов накопилось, да и невежливо как-то, жена же вроде. Да и не хочу я никуда бежать, пусть она и бежит! Моя квартира-то, мне ипотеку за неё ещё платить и платить!

— Ты сейчас Алинке в подмётки не годишься, — отрезала она, — дури в тебе много, а понимания нет совсем. Заворожит она тебя, заморочит, даже на глаза не показываясь, а потом захомутает лучше прежнего, не соскочишь, не сомневайся. А если упрёшься, если будет хоть тень неудачи, так она подруг своих кликнет, они по звонку тут минут через десять уже окажутся, и вот тогда у тебя шансов не будет совершенно, обложат со всех сторон, да и поймают, не сомневайся. Тебе бы лет пять спокойных, в месте укромном да потаённом, силу свою осознать, вот тогда да, вот тогда весь их ковен соваться к тебе бы уже поостерёгся, а так нет. Да и нужен ты им, не отстанут они от тебя, искать будут. Алинка, чтобы ты знал, это не просто так, ты для неё большая удача, самая большая в удача в её паскудной жизни, что присосаться к тебе сумела, под себя подмять, и за твой побег её не простят, нет. С самого начала ты уже был не её личная собственность, пусть она и есть твой единственный владелец.

— Что-то путано пошло, — с сомнением посмотрел я на бабу Машу, — какие-то мысли вслух. Давайте по порядку, самое важное обрисуйте только, как с дураком, а с Алинкой я и сам разберусь.

— Разберётся он, — хмыкнула баба Маша и тут же рассердилась всерьёз, — не вздумай, Даня! Не вздумай, понял⁈ Она для тебя сейчас опасней кобры, а ты для неё всего лишь лягушонок несмышлёный!

— Хорошо, — не стал спорить я, время-то шло, — но просто слова — они ведь не работают. Вы объясните, почему так, а я и проникнусь, обещаю.

— Наверное, — кивнула она, — да. Ну ладно, вот тебе моё первое объяснение: считай отныне, Даня, что ты в сказку попал.

— Нормально так, — в задумчивости пожал плечами я, — думал, хуже будет. А какую? Русскую народную?

— Блатную хороводную! — и моя голова дёрнулась от мощного подзатыльника, этим своим глупым вопросом рассердил я бабу Машу всерьёз, непонятно только с чего именно. — Или ты думаешь, что на земле, кроме вас, не живёт больше никто? Или раньше не жил? Или что у вас фантазия самая богатая? Так ты тогда вон туда, на тот берег глянь, к нашим рисовым братьям, только осторожно глянь, потому что если без осторожности, то рассудок сохранить сумеешь едва ли, а после забейся в самую глубокую нору, дух перевести, если всё же осмелишься, мой тебе совет!

— В смысле, кроме вас? — почесал я затылок, прицепившись к царапнувшим меня словам, — а вы не с нами, что ли? Или вы не русская просто? А как же вы тогда тут оказались?

— Как, как, — скривилась баба Маша, — жизнь меня сюда сама суёт, не спрашивает! В первый-то раз ещё при царе я тут оказалась, по делу о колдовстве, глупая была же ещё совсем, вот и попалась, но обжилась и осталась. В гражданскую домой рванула, там успокоилась, а в тридцать девятом из лесу поздновато вышла, за травками ходила, пся крев! Бдительность потеряла! Кто ж знал, что это уже совсем другая страна будет! Ну, меня ваше НКВД сразу же цап-царап и, как гражданке без паспорта, сюда путёвку и выписало. А я потом подумала-подумала, спасибо им сказала да тут и осела. По тем-то местам, гляди, война два раза катком прошлась, да и потом долго ещё не лучше было, а тут тишь да гладь, божья благодать, никому ты не нужен и не интересен. Да и к тому же тогда сюда столько всякой сволочи нагнали, что я на их фоне была просто ангел небесный, и заметь, вся эта сбродная сволочь тут тихо сидела, как мыши под веником, края тут такие, наверное, просто.

— Так вы полька? — сообразил я и тут же мне в ответ, как награда за сообразительность, прилетел второй подзатыльник.

— Полячка! — сурово припечатала меня баба Маша, — не полька! Никак вы, б… не научитесь!

— Знаете что, гражданочка, — я чуть отсел и, повернувшись к ней всем телом, перехватил её неожиданно крепкие руки, она попыталась было вырваться возмущённо, но не смогла, — давайте уже привыкнем обходиться в разговоре без рукоприкладства. Я-то ведь обхожусь! На заводе-то! И даже на улице! И в магазине тоже!

— Ишь, как запел! — Баба Маша с неожиданно грустной усмешкой уставилась на меня, и я дал ей вырваться, — гражданочка, ну надо же! Совсем как тот, из НКВД, что меня сюда оформил, ну да все вы такие, Сварожичи, все одним миром мазаны!

— Ну вот, — доброжелательно сказал я ей, сам себе удивляясь, откуда у меня такое доброжелательное спокойствие, — хоть что-то выяснилось, спасибо. А то, воля ваша, у нас какой-то вечер воспоминаний получается, с подзатыльниками да на эмоциях. Не, так-то я бы с вами посидел, послушал, мне очень интересно, правда, жизнь у вас, должно быть, на события богатая была…

— Да, — перебила меня баба Маша, — богатая, даже слишком, поменьше бы их, этих событий, но ты прав, времени мало, так что слушай: Сварожичи — это такие люди, что уже и не люди, потому что горит в их душе огонь священный, неугасимый. И, чем дальше они идут по этому пути, чем больше с этим огнём сродняются, тем… А вот и не знаю, что дальше с вами бывает. Опасно, потому что, Данечка, в ваши дела свой нос-то то совать!

— А этот, из НКВД? — припомнил я, — он что? Он там как оказался?

— Вот! — наставительно подняла палец баба Маша, — молодец, запомнил! А оказался он там потому, что всех вас спервоначалу тянет справедливость вершить всюду, куда только дотянетесь, железной рукой, без разбора и жалости! Потому что — что?

— Что? — поддержал её я, как в школе на уроке получилось, ей-богу.

— Потому что огонь — он очищает! — ещё выше подняла палец баба Маша. — И нет с вами никакого сладу, и нет на вас никакой управы! Потому что огонь — сильнее всего! На любую хитрость — огонь! На любую подлость — огонь, да посильнее! На всё огнём отвечаете, и как с вами быть?

— Хорошо, — кивнул я, — а Алина — она кто? И зачем она со мной так? И ещё — а домовые бывают?

— Алинка, — захихикала баба Маша, — так ведьма она! И лет ей, вот как ты думаешь, сколько?

— Двадцать семь, — похолодел я, — так в паспорте написано.

— А сто двадцать семь не хочешь? — перестала хихикать баба Маша и с жалостью посмотрела на меня, — но, может, и поболее, не скажу точно, не знаю просто. И подруги у неё все такие же, да их тут целый ковен! Целое кубло! И чувствуют себя они тут очень вольготно, разжирели, это я в переносном смысле, обнаглели донельзя, последний стыд же потеряли, и прежде всего потому, что тот, кто их гонять должен, вместо этого сидит у одной из них под каблуком и слюни пускает! Или по ночам в окошечко пялится, всё ждёт свою ненаглядную, а ну как она, с чужих чресел соскочив, вдруг пораньше домой заявится, вся такая усталая? Это ж надо будет ей тут же чайку спроворить, спинку размять, выслушать да утешить, а то и по мордасам безропотно выхватить, ведь нужно же ей куда-то своё раздражение скидывать?

— М-да, — я опустил голову, и краска стыда залила мои щёки, и глухо заворочалась в душе лютая злоба, да чему-то обрадовалась там, внутри, эта хвостатая морда.

— Ты уж прости меня, Данечка, — тихонько тронула меня за плечо баба Маша, — дуру грешную! Не со зла я, точнее, со зла, но не на тебя, а на неё! На них на всех!

— Да какая ж вы… — я поискал слова, но не нашёл, — тем более старая! У вас и речь не та, и остальное всё. Чувствуется, как говорится, порода! Пшепрашем пани!

— Ладно, — махнула рукой баба Маша на эту мою попытку в польский, — скажешь тоже, пани, это ж когда было-то. Но бежать тебе надо, Даня, бежать и прятаться, на половину года самое малое, а то и поболее, в место глухое, чтобы там, в спокойствии, себя осознать, силу свою принять, но тут уж, ты прости меня, я тебе не помощница! И не потому, что не хочу, а ведь возьмут же меня за задницу, завтра же возьмут, боюсь, не устою я! Поймут они, сразу же поймут, что знаю я, где ты, тут нам с тобой и конец. А так — говорила с ним, да, но где он сейчас — знать не знаю и знать не хочу и вообще — вы меня в свои дела не впутывайте, я простая травница, знахарка!

— Вот как? — и я покосился на бабу Машу, приняв ее слова к сердцу, — прямо конец? Это я им вот так нужен?

— Конечно, — кивнула она, — нужен. Они ведь из тебя и силы, и жилы, и кровь — всё тянут, и молодеют от этого, и жизни набираются, а под конец, когда ты надорвался бы — съели бы тебя, вот и весь сказ! На шабаше схарчили бы за милую душу!

Я в ответ лишь только ошалело посмотрел на неё, мол, вот прямо-таки и съели, но баба Маша уверенно кивнула, мол, не сомневайся, Даня, съели бы и косточек не оставили.

— Ты вот что, — вдруг, на что-то решившись, сказала мне она, — ты, если выживешь, если получится у тебя хоть что-то, ты мне весточку подай, ладно? Можно почтой, а можно и с человеком, только капни ты туда, Даня, ровно семь капель крови своих, и скажи еще, что делаешь это по доброй воле своей, обязательно скажи, а я тебя по ним и найду!

— Хорошо, — кивнул я и тут же похолодел, — а Алина? У неё ведь тоже такая бумажка есть! Да и не у неё одной!

— Не боись! — хихикнула баба Маша, — это им сейчас боком выйдет, сейчас мы им подсуропим, устроим фейерверк! Праздничный! Этому-то я тебя сейчас быстро научу!

— Хорошо, — повторил я и улыбнулся, до того этот её смех был заразительным, — а дальше-то что? Как мне быть, чего искать? Что делать вообще?

— Во-первых, — сразу же перешла на деловитый тон успокоившаяся баба Маша, — чего делать — придумывай сам. А вот как делать — это уже будет во-вторых, ты, главное, слушай и мотай на ус, а я тебе сейчас всё обскажу. Ты, Даня, вот что, ты уже не человек, ты уже один из наших, потому веди себя соответственно, слабины не давай, не давай ни в коем случае! Это люди с каждым поколением, с каждым столетием лучше становятся, понимаешь, это люди к добру тянутся, к свету, а вот те, что по древним заветам живут, те нет, те только силу понимают и к силе стремятся! Я вот тут давеча передачу по телевизору смотрела, про Индию, туристов и обезьян, так там, один в один, туристы эти дурные обезьян гладят, еду им дают, и от этого падают в обезьяньих глазах на самое дно! И макаки эти самые от добра людского, от еды халявной, начинают обращаться с ними так, как они этого и заслуживают, кусать их начинают да гадить, прости господи, им прямо на головы! Ты не улыбайся, Даня, ты пойми, что мы, дети Ночи, мы эти самые обезьяны и есть! И ты, когда место тайное себе найдёшь, ты знаешь что? Ты с ними, кого туда нелёгкая раньше тебя занесёт да там и оставит, ты знаешь как?

— Что? — отозвался я, всё же улыбаясь. — И как мне с ними себя вести?

— А застращать! — и баба Маша снова крепко пристукнула мне по коленке, — застращать их всех там до медвежьей болезни, до трясущихся ног, до самой до смерти! Чтобы не то, чтобы глаза на тебя поднять, а чтобы помыслить в твою сторону недоброе не посмели! Но ты им не верь, Даня, ты лучше тигру эту свою рогатую с привязи спусти, чтобы она там день и ночь вокруг местожительства твоего круги нарезала, чтобы был там у тебя вход рубль, а выход два! Твой путь — сила, Даня, сила и огонь, вот и веди себя соответственно!

— Ну, это в деревню какую-то надо, — вслух подумал я, — глухую, и чтобы без участкового. Слушайте, баба Маша, а деревнях ведьмы есть?

— Сам-то понял, что сказал? — участливо посмотрела она на меня, — что им в деревнях делать? Ну, разве что пакость какую-то готовить, причём такую, что свои не поймут, или когда сила их покинет, вот тогда да, тогда они могут подальше от подруг переехать, чтобы не съели, а так… Ну, ты вот Алинку свою представь, в деревне на белом этом её автомобиле представь, ведь там ей на нём ездить некуда будет, без магазинов и рестораций представь, без одежды этой её модной, без блуда безудержного по ночам, каждый раз с новыми желающими — ну зачем ей деревня? Вот посёлок коттеджный рядом с городом — это да, а деревня кондовая, бедная да малолюдная, — нет, так и знай.

— Убедительно, — кивнул я, — дальше что?

— А дальше, — и баба Маша встала с лавочки, — жечь будем. Время не ждёт, Даня, а тебе ещё бежать надо. Я вот тебя сейчас научу, даже не научу, подтолкну просто, а там ты уже сам. И вот ещё что, — и она замолчала, собираясь с мыслями, — ты, Даня, если не сдюжишь, если промашку дашь где-нибудь, если найдут тебя, то ты лучше сожги себя сам, потому что иначе будет у тебя судьба совсем незавидная, ты уж мне поверь. Ты тогда, слюни пуская, будешь сам себя проклинать, что не решился, что на лучшее понадеялся, но не выпустят они тебя уже, пойми это. И не будет у тебя впереди совсем ничего, только бездна боли и страдания!

— Понял, — и вот тут меня впервые от этих её слов пробрал озноб, и вот тут я по-настоящему понял, что да, сказка, но сказка-то, выходит, больше страшная, — постараюсь, баб Маша.

— И не пей ничего из чужих рук! — спохватилась она, — вот как у Алинки испил, не пей! Упустил в компании с девицей кружку из виду — всё, нельзя! И не ешь, и не принимай подарков! И своё не дари, и не теряй ничего, а если потерял, так ищи, как раньше не искал, потому что неспроста это! Домовых пригрози сжечь, если искать не будут, и жги их взаправду, если не найдут, потому что враги они тебе после этого, враги настоящие! И уходи тогда, уходи снова, куда глаза глядят уходи, пока силу в себе не почувствуешь настоящую, которой хитрость и подлость уже будут нипочём, понял меня⁈

— Понял, Баб Маша, — и я встал с лавочки тоже, потому что кончилось время разговоров, нужно было приступать к пожару, — хорошо понял, спасибо вам, век не забуду доброту вашу.

— Ох, надеюсь, — с большим сомнением посмотрела она на меня, — хороший ты парень, Даня, видный, умный, добрый, вот только хитрости в тебе маловато, потом-то она тебе уже и не нужна будет, а вот сейчас боком может выйти. Но ты уж постарайся, касатик, иначе грустно мне будет, грустно и одиноко, и поговорить не с кем, совсем же загадили город ведьмы эти, ведь весь же он ими провонял, остальные из наших уже не то, что поговорить свободно или в гости прийти, как раньше, остальные головы поднять не смеют, только им и прислуживают, тьфу! Ну да ничего, сейчас мы им устроим, сейчас мы им покажем, ты только слушай бабушку, бабушка тебя научит, бабушка тебя наставит на путь истинный, как по уму всё сделать, а не просто так, сдуру, понимаешь меня?

— Понимаю, — кивнул я, заразившись её боевым настроем, чувствовалось, что это давно обдуманная и принятая позиция, что не отступит баба Маша и не пожалеет никогда о том, что мы сейчас с ней устроим, и это понравилось мне больше всего, ведь сейчас мы с ней были не просто соратники или подельники, в нашем случае со словами всё же осторожнее надо быть, сейчас мы с ней настоящие братья по оружию, вот так и никак иначе, — давайте, наставляйте меня на путь истинный скорее, а уж я зажгу так зажгу, чертям в аду тошно станет!

Глава 5

— Так, — остановила меня баба Маша, — давай-ка мы, милок, с тебя самого и начнём. Ты вот что, ты телефон свой, ты все карты свои денежные, и скидочные тоже, ты всё электрическое, что на тебе есть, ты вот сюда сложи.

И она показала мне на чугунную урну рядом с лавочкой, и вроде бы права она была, но я поневоле опешил.

— Так, это ж… — помялся я, в уме уже соглашаясь с ней, — жалко же, баб Маша, телефон особенно, да и денег жалко тоже. Как же без денег в побег идти? И это, я думал, они меня по-своему, по-ведьмински искать будут, наговорами там разными, сами же сказали, что по крови искать будут, зачем им мои карты? Пусть даже там денег и немного, но пригодится же, сейчас где-нибудь сниму всё до донышка, а там и выкину.

— Ой, дурак, — покачала головой баба Маша, — не понял ты меня, видать, а жаль. А банк твой, которому ты денег должен, как ты думаешь, искать тебя не будет? А милиция, тьфу ты, господи прости, полиция? А пожарные? Или ты думаешь, что у Алинки твоей холопов там нет? Насчёт ФСБ не скажу, не знаю, хотя тоже начнут, учуют возню и начнут, просто чтобы первыми успеть, понял? А, и бандиты ещё, как же без них, ведь мир преступный и ведьмы, они же друг с другом вась-вась, одного поля ягода! Ведь они же все ка-ак начнут, ка-ак зашевелятся, что и не знаю я, Даня, не знаю, сумеешь ли ты!

И она вдруг резко, без перехода, поникла, от своих собственных слов поникла, и вот она уже собралась зло и беззвучно заплакать, сжав кулаки в бессильной горечи, но я быстро взял её за плечи, встряхнул легонько, быстро прижал к себе да так же быстро отстранил, деловито зашептав прямо в лицо, стараясь походить на того неведомого мне НКВДшника:

— Вы что же это, гражданочка, что это за пораженческие настроения перед боем? Что это за паникёрство наших рядах, баб Маша, да ещё в такой ответственный момент? Как вам не стыдно, в самом деле? Уныние, чтобы вы знали — смертный грех! Да и нет у меня другого выбора, понимаете? А в случае чего, если всё же обложат, если поймают, я им на прощанье такой армагеддец устрою, такой, что чертям тошно станет, вы только покажите мне как!

— Охти ж мне, старой, — и баба Маша по-детски вытерла глаза кулаками, — а и правда, Даня, давай будем делать что должно, а там будь что будет, хоть трава не расти! Это ты молодец! Вот и дальше давай, не сбавляй, ты ж никогда не унывал, больше всего мне это в тебе нравится, молодец такой, а я за тебя молиться буду! И научу тебя я сейчас, ох как научу!

— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся я, — вот такой вы мне тоже нравитесь больше, баб Маша! С чего начнём?

— С того, Данечка, — и она резко стала деловой да серьёзной, и мыслей унылых не было в ней больше, а был лишь азарт да расчёт, — что определим, выражаясь научно, объекты воздействия. А это: твоя квартира, вещи вот эти в урне, и ещё всё то, на чём кровь твоя, бумажки вот эти самые с каплями крови твоей у Алины с подружками, помнишь о них?

— Да, — кивнул я, — страховочка, поводок. Ну, я так понял.

— Именно, — согласилась она, — всё так. Вот только кровь твоя, Даня, отныне — есть сам огонь, само пламя, для них злобное и беспощадное, и нет им от него спасения, и не заживают у них раны от него, и погибают они в нём окончательной смертью.

— Круто, — поёжился я, хорошо бы, чтобы это было правдой, — но только как нам до них, до бумажек этих, дотянуться? И что делать-то с ними?

— А вот, — и она показала мне на свой дом вдалеке, — у меня там во дворе лампа керосиновая горит, затеплила я её, когда уходила, специально для тебя затеплила, на всякий случай, как знала. А вон там, с помойкой рядом, бомжи костерок жгут, ночь коротают, отсюда же зарево видно, а где-то ещё живое пламя горит, спичка там, или свечечка, или газ на кухне, да мало ли! А ты с недавнего времени всему этому не просто родня, ты брат им старший, да такой, которого ослушаться нельзя! Ты потянись сначала к одному огоньку, потом к второму, дай им себя ощутить, дай признать, да спроси у них, не видел ли кто кровь твою, из первоначального пламени сотканную, да скажи им, что злые силы потушить её хотят, лишить дыхания, убить, как есть убить, а тебе надо до крови своей дотянуться, не оставить её на поругание!

— Что-то это… — с сомнением посмотрел я на неё, — как-то, даже не знаю…

— Понимаю, — засуетилась баба Маша, усаживая меня обратно на лавочку, — что слова мои для тебя, Даня, звучат сейчас как торжественная речь в дурдоме на выпускной, всё понимаю. А только ты сядь-то, глаза-то закрой, да и начни, ты послушай бабушку! Я ведь сама так травки в тайге ищу, сяду, бывало, под деревом, как будто меня радикулит разбил, да и ищу. Не бегать же мне за ними по буеракам, под кустик каждый заглядывать? У меня получается, и у тебя получится, ты верь мне, то фокус простой совсем! Да и потом, после всего, что ты сегодня уже наворотил, после тигры этой твоей рогатой, после разговора нашего — чего ты заколдобился весь прямо, чего засомневался-то? Делай, как я тебе говорю, слышишь меня, дубина стоеросовая? Делай давай!

На последних своих словах она, не в шутку разозлившись на мою нерешительность, топнула ногой, и я решил попробовать, откинув в сторону сомнения. Получится — так получится, а не попробуешь — так и не узнаешь.

И я закрыл глаза, и потянулся сначала к дружелюбному, обрадовавшемуся мне огоньку в керосиновой лампе на баб Машином подворье, да дал себя ему обнюхать, и признал он меня, как она и говорила, и пришёл в восторг, и выслушал мою просьбу, а потом сам, своей волей, понёсся с ней к соседям, и хорошо, что так, а то я уж думал, что мне придётся каждый огонёк в этом городе по отдельности опрашивать.

И вот уже скоро, пятнадцати минут не прошло, в моём сознании горела карта-сеть, километров на сто в диаметре, на большее у меня сил не хватило, но и этого было достаточно, это ж был весь город с посёлками и пригородами, а других городов в наших краях не было, самый ближний — четыреста километров от нас по прямой, вряд ли там что-то есть.

И нашёл я кровь свою, в пяти местах нашёл, одну у Алины точно, потому что там почувствовалось, на грани восприятия почувствовалось, на пределе самом, запахло там чем-то таким, мать её за ногу, родным до отвращения, что ли, ещё три тоже у живых людей были во владении, а вот с последней, пятой, там интересно вышло.

Пятое место безлюдным было, тихим да тёмным, и ощущения все от него как от подземелья были, и боль там была чья-то, давняя и свежая, и кровь там была, от собачьей и кошачьей до человеческой, по стенам размазана, да не просто так, а фигурами какими-то, а вот моя кровь, она в центре всего этого лежала, и не бумажка то была, а целая ампула, на совесть запаянная, а я ведь и не помню, когда это они у меня её сцедить сумели, сволочи.

— Получилось? — баба Маша резко дёрнула меня за плечо, заставив открыть глаза, — получилось же? И не увлекайся так, Даня, почуют ведь, в ответ почуют, насторожатся сначала, а потом и меры примут, а нам ведь того не надо, верно говорю? И не пугайся, не потеряешь уже, такое не теряют, единожды нашедши, только если уехать далеко да забыть нарочно, разве что.

— Понял, — кивнул я, а ведь действительно, я сейчас точно знал, где кровь моя, я чувствовал её, и мог не только показать направление, а даже и район примерно, вот ампула была в коттеджном городке неподалёку, там ещё заброшки много, но охраняемой заброшки, за серьёзным забором, не просто так, и сторожа там были серьёзные, не пенсионеры. А вот бумажки шевелились потихоньку все в одном месте, в северном конце города, далеко от нас, и слава богу, что далеко.

— А раз понял, — и баба Маша вновь поставила меня на ноги, — тогда вот что, тогда ты сейчас начнёшь делать три дела одновременно. Первое — это ты дашь свободу своей крови, свободу от пребывания под этим небом, разрешишь ей уйти в бездну Первоначального Пламени. Ну, это я так путано объясняю, а вот твоя кровь тебя поймёт, не сомневайся, и так даст на прощанье, что любо-дорого будет, я это уже видела.

Я на это кивнул и сообразил, что да, смогу это сделать, ведь кровь моя вдалеке от меня оживилась и только и ждёт команды.

— Вторым же делом поступишь так, — баба Маша убедилась, что про кровь я всё понял и принял, и что смогу это сделать, — запустишь себе в дом, через вентиляции ход, тигру эту свою рогатую, да дашь ей там порезвиться всласть, причём так, чтобы не осталось там ничего — ни твоего, ни Алинкиного, понял?

И я снова в ответ на эти слова махнул головой, одновременно тормозя обрадовавшуюся до предела хвостато-полосатую морду, по команде всё будешь делать, только так и никак иначе.

— Третьим же делом, — и баба Маша показала мне на урну с моим телефоном и банковскими да скидочными картами, — ты сам, своей силой, под моим присмотром займёшься вот этим, хорошо? И вот ещё что, подожди…

И с этими словами она вытащила у себя из-под полы лёгкого плаща пухлый свёрток да принялась пихать его мне в карман.

— Да не надо, баб Маша! — я сразу сообразил, что это, и принялся отбрыкиваться, вот ещё, ага, ещё я только у старушек денег не брал!

— А ну-ка, цыц! — не в шутку шлёпнула она мне по рукам, — ишь ты, гордый какой! А только не гордость это, а глупость, как есть глупость! И деньги это у меня не последние, у меня ими хоть печку топи, но только плохо что пятитысячные всё, а вот такими, мелкими да мятыми, немного собралось, да не упирайся же ты, пся крев, дурья твоя башка!

На пся крев я сдался, ведь не слышал я до сегодняшнего дня от бабы Маши ничего такого, и позволил ей застегнуть карман.

— Сколько там хоть? — вздохнув, спросил я, а ведь это она молодец, ведь деньги сейчас и правда не лишние, — ну, чтобы знать, сколько я вам должен. Хотя я вам и без денег так задолжал, не знаю прямо, как возвращать буду. Но верну точно!

— На это и уповаю, — засмеялась баба Маша, — что сумеешь ты, что вернёшься, что защитишь меня, сирую да убогую, кто же ещё, кроме тебя-то?

— Не сомневайтесь, — заверил я её, улыбнувшись в ответ, — вы ведь сейчас для меня сделали столько, что я и не знаю, невозможно такие долги отдать, ну да я попробую, ладно? И что, начнём?

— Да погоди ты! — шикнула она на меня, разворачиваясь к дому, — самое важное ещё не сказала! Ты вот что, на всё про всё минута тебе, не больше, а потом тяни огонь обратно, тяни в себя, ничего не оставляя, понял меня?

— Понял, — озадаченно кивнул я, — а зачем?

— Во-первых, резерв, — загнула один палец она, — привыкай им не разбрасываться. А во-вторых, ты о людях-то подумал? О соседях своих, о Зафаре, что магазину на первом этаже хозяин? О них подумал? Каково им сейчас будет-то, а? А ведь Зафар этот, он специально для тебя лапшу эту твою круглую ищет и покупает, для тебя одного! Нигде же нет — а у него есть! Странно, правда? Так что дай огню минуту, не больше, пропеки там всё до корочки, до углей, а потом потуши всё так, как будто неделя прошла, не меньше! Чтобы ни дыма, ни пара, ни искорки!

— Вот за это спасибо, — и я бросил взгляд на тёмные окна соседей, на закрытые витрины магазина, — а я и так могу, да?

— Можешь, Даня, — подбодрила она меня, — ты сейчас и не такое можешь! И не становись злым, Даня, не надо, зла и без тебя в мире хватает, сильные добрыми должны быть, ну или хотя бы равнодушными, обещай мне Даня, вот, кстати, в счёт долга обещай, сделай это и будем мы квиты!

— Да за что ж вы меня так, баб Маша, — даже растерялся я и мне стало обидно, — что ж я, по-вашему, злодей какой? Никогда мне мучительство не нравилось, и обманывать я не люблю, и обижать кого зазря тоже. Какие между нами могут быть квиты?

— Вот и помни про это, — и тонкий палец чувствительно ткнулся мне в грудь, — когда у тебя ум за разум начнёт заходить, от силы заходить, от возможностей, помни об этом, Даня, помни всегда! Что нет маленькой боли, что крысюшку бесприютную в огне сжечь всё равно что человека спалить, больно им будет одинаково, и мучиться они будут одинаково тоже! И что все грехи их падут на тебя! Будь милосердным, Даня, сильному милосердным быть легко, и не забывай о чужой боли никогда!

— Клянусь, — и мне пришлось приложить к сердцу руку, чтобы от всего сердца, чтобы не забыть, — клянусь, баба Маша! И спасибо вам, век помнить буду!

— А раз так, — и баба Маша, откинув в сторону торжественность момента, резко стала азартной, и хлопнула она в ладони, и даже зажмурилась от нетерпения, — то давай уже приступим! А то болтаем всё, болтаем, а дело стоит! И это, давай сейчас попрощаемся, что ли, потому что, как закончим, я домой побегу, огородами побегу, чтобы не заметил никто, ну и тебе бечь тоже надо будет, не знаю уж, куда.

— Не надо прощаться, — попросил я её, — до свидания, баб Маша, до свидания только. Прощаться я с вами не хочу и не буду. Когда смогу, когда вернусь, так каждый день год целый, а то и больше, буду ходить к вам по вечерам с чаем и тортиком, да слушать вас, слушать и слушать, на ус мотать. И это будет, обязательно будет, так и знайте, вы меня дождитесь только, баб Маша, будьте осторожны, обещаете?

— Охти ж мне, старой, — и она, снова всхлипнув, обняла меня от всей души, да и я облапил её тоже, но легонько так, с почтением, как самый настоящий внук. — Спасибо тебе, Данечка, пусть всё у тебя получится, а я-то уж тут буду сидеть тише мышки, не беспокойся за меня! Не первый год на свете живу, знаю, как с этими стервами себя вести, трудно мне будет, но справлюсь как-нибудь! Ты сам только, сам выживи, если сумеешь, так и я с тобой, на пару, а если нет, то не будет мне и другим просвета, помни об этом! На тебя одна надежда!

— Ну, тогда начнём, — и я, осторожно отстранив её, заговорщицки ей подмигнул, — наше безнадёжное предприятие?

— А и, — и она, вытащив из кармана платочек, промокнула глаза, — начнём! Совсем ты мне мозги запудрил, Даня, то плачу я, то улыбаюсь, то в жар меня бросает, то в холод! А ведь я с самого начала спокойная была! Я ведь на дело настраивалась! Но теперь всё, теперь ты, Данечка, давай, жги не жалей, от всей души жги, но не со всей мощи, не надо, потихонечку, полегонечку начни, а я тебе помогать и направлять буду!

И я на этом, отпустив бабу Машу да повернувшись лицом к дому, начал. Но не все три дела одновременно, я же не Гай Юлий Цезарь, а с малого, с собственных вещей в чугунной урне. И почему-то мне сначала на ум пришли какие-то цифры, и что железо размагничивается при восьмистах градусах, и что обычный костёр, да ещё из сырых дров, даёт много меньше да и долго это, в минуту точно не уложусь, но не стоять же мне тут, палочкой этот вонючий мусорный костёр помешивая, и что, конечно, было бы неплохо всю эту мою деятельность перевести в понятные мне единицы измерения, но тут баба Маша выписала мне третий за вечер подзатыльник, вновь звонко и от всей души назвав меня по-польски пёсьей кровью.

И я, дёрнувшись от неожиданности, так дал, из левой руки дал прямо в урну, что она мгновенно раскалилась до ярко-жёлтого свечения, то есть до тысячи ста градусов верных, да что ж со мной сегодня такое, что за профессиональная деформация.

В урне что-то глухо бухнуло и выскочило дымным облаком, хотя почему что-то, это ж вода испарилась ударным способом, хорошо ещё, что всю неделю погоды стояли сухие, а то бы так дало, как из пушки бы дало, и ловил бы я потом свой телефон с карточками по всей округе, в жёлто-белом отсвете раскалённого металла, что осветил собой всю нашу улицу не хуже фонаря.

Баба Маша, моментально что-то сообразив, за рукав потянула меня в тень, в кусты, крепко потянула, и я поддался, доверившись ей и не глядя под ноги, ведь сейчас вылезут же все, на пожар поглядеть, а тут мы с ней торчим, как три, то есть два, тополя где-то там, не помню уж где. Но со мной-то ладно, мне уже скрываться смысла нет, а вот с ней как?

— Я глаза умею отводить! — каким-то образом поняла мои внезапные терзания баба Маша, — не отвлекайся, Данечка, пускай свою тигру!

И я пустил в дело бесновавшегося во мне зверя, и показал ему ход, через вентиляцию ход, и дал чёткую задачу, и дёрнул его за хвост без всякой жалости, усаживая на задницу рядом с урной, когда он было в азарте попытался от меня отмахнуться.

— Делай то, что я тебе говорю! — громко, вслух, в неожиданной и лютой злобе, приказал я, вызверившись ему прямо глаза, подчиняя себе и ломая чужую волю, — иначе пожалеешь!

Зверь растерянно оглянулся, а потом неожиданно и оглушительно, во весь голос и на всю округу, с обидой и попыткой примириться, мол, чего это ты, хозяин, мяукнул мне в ответ, если только можно это было назвать мяуканьем. Но все окрестные собаки всполошились как никогда, они заверещали в диком страхе, они начали рваться с цепей и забиваться в тёмные углы, ведь это для них был ужас наяву, давний ужас, из глубины времён, неожиданно заявивший о себе, да ещё и вместе со свежей гарью, опалившей им чуткие ноздри, огня-то они боялись тоже.

— Так его, Данечка! — неожиданно и звонко поддержала меня баба Маша, — так его! Со всеми с нами так, слышишь! Только так и никак иначе! И запускай его давай, быстрее запускай, а то вон, повылазили уже!

Из частных домов уже действительно повылазили разбуженные люди, там перекрикивались тревожно, но со дворов на улицу ещё не выходили, да и в окнах сталинок начал зажигаться свет, и я понял, что да, надо поспешить.

— Я — твой хозяин, — но всё же это был тот самый случай, когда нужно было погодить, — а ты — мой слуга. Другом мне стать ты не заслужил ещё. Или так, или уходи. Решай прямо сейчас, или я сам тебя выгоню.

Сил в звере было много, подкормился он у меня за эти несколько часов, подъелся здорово, накопил дури, на неделю хватит, не меньше, ну или на пару тысяч километров хода, так что если захочет уйти, пусть идёт, держать не буду. Я и правда был готов его отпустить, ведь хуже нет иметь зверя, что будет постоянно пытаться жить своей волей и регулярно проверять тебя на прочность, лучше лишиться части сил, но рассчитывать только на то, что будет подчиняться тебе беспрекословно, в чём будешь иметь полную уверенность.

— Ну? — мой голос был резким, как кнут, и я же был готов его погнать куда глаза глядят, без всякой жалости и досады на несбывшееся, ну не получилось так не получилось, а с квартирой свой собственной я и сам разберусь, я уже знаю, как это делается, но тут зверь дёрнулся и, припав на живот, пополз ко мне, стегая огненным хвостом себя по бокам и по мгновенно обугливавшейся под ударами траве.

— Хорошая киса, — нагнувшись к нему и протянув руку, я даже не потрепал, а с силой, чтобы он почувствовал, схватил его ухо и зажал в кулаке, — молодец! А теперь иди и делай только то, что надо, понял меня⁈

И зверь осторожно кивнул, соглашаясь со мной во всём, но не пытаясь вырваться, и я, подержав его ещё так немного, совсем чуть-чуть подержав, чтобы ощутить его чувства, чтобы понять, насколько он искренен и не прячет ли за пазухой камня, не скрывает ли свои обиды, не слишком ли он злопамятен, чтобы затаить месть, чтобы взбунтоваться потом, когда накопит сил да изучит меня, но нет, ничего такого не было и в помине, а был лишь восторг и восхищение, силой хозяина восхищение, да предвкушение близкого выхода собственной ярости в огне.

— Испортила тебя Алинка, — негромко сказала мне баба Маша с небольшим сожалением, посмотрев на всё на это, — на воду ведь дуешь, предан он тебе теперь как никто. Хотя, может, так оно и лучше, так оно и спокойнее, и тебе и мне спокойнее.

— Спички, баб Маша, детям не игрушки, — сказал я, выпрямляясь и жестом руки разрешая зверю действовать, — и шутить с огнём нельзя. Тут я, баб Маша, лучше знаю, вы уж мне поверьте.

На это мне она ничего не ответила, да и я дальше умничать не стал, а стали мы с ней следить за зверем, и как он одним мощным, ликующим прыжком взлетел на крышу двухэтажного дома, и как задержался там на секунду, оглушительно рыча от нетерпения и выискивая именно наш вентиляционный выход, но позволив этим себя увидеть и услышать всем желающим и, как будто этого мало, осветив собой всю нашу глухомань до самых дальних столбов и деревьев, а потом, превратившись в сгусток ослепительного пламени, вылился из вентиляции в нашу квартиру, и как мгновенно там всё вспыхнуло ярким светом, и как вылетели от сильного огненного удара окна, и как испарилась на них вся та защита, что ставила туда Алина.

Из оконных проёмов било беспощадным, ослепительным пламенем, как из аэродинамической трубы, но там не просто что-то горело, там что-то визжало в ужасе, визжало тонко и не хотело умирать, какие-то чёрные тени визжали и пытались выскочить, пытались спастись, но зверь их ловил и давил без жалости, давил быстро и умело, как поросят в тайге, и очень скоро там всё колдовское закончилось, и остался обычный пожар, пусть и самый мощный на моей памяти, да и на памяти всех в округе тоже.

— Хватит, — негромко приказал я ему, и зверь услышал, и подчинился, пусть и с явно чувствующимся сожалением, но мгновенно.

Он выскочил из окна кухни прямо на траву перед домом, перепугав до жёсткого кондратия нашу соседку по второму этажу, не могла она в другое окно лицо своё выставить, что ли, со всех же сторон горело, а потом одним длинным рывком кинулся ко мне, исчезая на ходу, превращаясь просто в поток горячего, сухого воздуха, и влился мне в поднятую левую руку.

Правую я тоже поднял, кстати, и сейчас тянул в себя ею всю ту красоту, что устроил этот зверь в моей квартире. И не надо было бабе Маше меня этому учить, это было легко и просто, это было в наслаждение, это было как одним мощным глотком засадить литр прохладного, слегка шипучего и вкусного, свежего кваса после долгого трудового дня, вот так это было.

И вот уже, минуты не прошло, вместо красивых, с рамами под дерево, окон в моей квартире в нашем доме зияли чёрные, прокопчённые провалы, и внутри тоже всё было черным-черно, и не было там ни искорки, ни уголька, ни дыма, ни пара, и температура там сравнялась с окружающей, а что до смрадной, режущей глаза палёной вони, так я ей не хозяин, да и уносило её свежим ветерком вдаль очень быстро, не о чем и говорить.

— Кровь, Даня! — стеганул меня напряжённый голос бабы Маши, — кровь! Давай резче, почуют же сейчас! Уже почуяли!

Я перевёл дыхание и, оглянувшись на неё, занялся своей кровью, что сейчас была заложником в чьих-то поганых руках, была инструментом слежки и подчинения, и вот я сам уже дёрнулся от неожиданной боли, что воткнулась сначала мне в мозг, а потом во всё остальное тело, ломая меня и скручивая, заставляя терять волю и рассудок.

Но получилось у них это только в первую секунду, не вложили они в удар полную силу, им нужно было убивать меня сразу, убивать без раздумий и без сожалений, но не поняли они, не поняли и не сообразили, растерялись, пожалели полезную в хозяйстве скотину, где ж они ещё такую возьмут, а там я им уже шанса опомниться не дал.

Я быстро справился с дурной болью и кинувшимся на меня мороком, взял да и спалил их просто, спалил без жалости и все дела, а потом, потянувшись туда, вдаль, во все пять мест одновременно, не просто позволил своей крови вспыхнуть на прощание первоначальным пламенем, я силой своей с ней поделился, силой и злобой, и не понять, чего я вложил больше, но много вложил и того и другого, не жалея ни капельки.

И сначала вдалеке, в коттеджном посёлке на склоне сопки, что смотрела в нашу сторону, так вот там со взрывом, резко и мощно, с огненным грибом и дымным облаком, выплеснулось и забушевало пронзительно яркое пламя, и я поддал туда ещё, хотя куда уж больше, но захотелось мне, чтобы это злое место, полное чужой боли, выгорело не только дотла, а чтоб оно чистым стало, чтобы все те, кто там боль свою оставил и смерть принял, вот чтобы они все ушли, чтобы освободились, и у меня это получилось.

— Ох, молодец, Даня! — восторженно прокричала баба Маша, она тоже это увидела, — а то развели, понимаешь, пытошную! Тень же на полгорода от неё была! Была, теперь нету!

Я кивнул ей, мол, отлично же, раз такое дело, а потом занялся теми бумажками с каплями моей крови, что суетились сейчас где-то там и трепетали в чужих, злобных руках, и пытались там меня через эти высохшие, несвежие капли уколоть, уязвить в самое сердце, чтобы заорал я от боли и упал на колени в прежнем своём безропотном подчинении.

Но ничего они не могли, и им надо было быстро бросать мою кровь, бросать и отпрыгивать в стороны, чтобы не задело, но моя внезапность и чужая жадность, чужое неверие, чужое отчаянное желание всё исправить, всё вернуть как было сыграли с ними злую, плохую шутку, хотя кому как, я вот даже расхохотался во весь голос, наблюдая за тем, что произошло дальше.

А там — раз, и вспыхнуло в четырёх местах, как на поверхности Солнца вспыхнуло, да ещё как будто кислородом поддули туда, не жалея, до того мощно получилось. Два — и заорали там в три глотки одновременно, дико заорали, безудержно и без памяти, пытаясь стряхнуть со своих рук то, что недавно было таким безопасным, а вот четвёртая не заорала, нет, успела она избежать заслуженного огня, и это как бы не Алина была, ну да чёрт с нею, тем более, что два голоса вскоре затихли, но не от того, что им не больно было, нет, просто вся боль для них в этом мире уже закончилась, да и в любых других тоже, во всяком случае, баба Маша, что-то такое говорила, сомневаясь немного, а вот я сейчас почувствовал точно.

Но один голос ещё завывал, и я сначала слушал его, а потом, почувствовав, как там быстро сообразили, что к чему и попытались уже через эту связь дотянуться до меня, чтобы, но я не стал выяснять что именно и разорвал эту связь, спалив её подчистую.

— Всё, — сказал я, поворачиваясь к бабе Маше, — все мосты сожжены. И корабли все тоже. Может, ещё чего надо?

— Да беги ты уже! — уворачиваясь от моих объятий, выкрикнула она, но я всё же успел от души поцеловать её в щёку, — беги, дурень, беги, и меня не задерживай!

Глава 6

Я бежал по ночным улицам и мне было так хорошо и легко, как никогда раньше не было, ей-богу. Во-первых, я сейчас бежал не как раньше, просто стараясь добраться куда-то побыстрее, заставляя себя резвее переставлять ноги, нет. Сейчас по узкой тропинке бежал не просто человек, это, скорее, бежал хвостато-полосатый охотник в тайге, и был этот бег ровным и быстрым, и не было в нём намёка на усталость, и бежать так я мог долго, очень долго, а потом мне нужно было просто посидеть совсем немного, совсем чуть-чуть, чтобы перевести дыхание да восстановить силы, и можно бежать дальше.

Во-вторых, я не просто нёсся дробным галопом, не видя ничего перед собой, как дурной лось, напролом, по памяти соображая где нахожусь и куда мне дальше, нет, я отчётливо видел свой путь в ночной тьме и ощущал всё вокруг себя, и мог спрятаться на бегу от чужих глаз, и мог обрулить кого-нибудь в трёх метрах так, что он, этот внезапный свидетель, ничего и не заметит. Бесшумен был мой бег, бесшумен и мягок, я до этого так не то, что не умел, я даже не знал, что такое возможно.

В-третьих, я сейчас просто наслаждался жизнью, свежий ночной воздух наполнял мои лёгкие, ноги мои не знали усталости, сила бурлила во мне, и от этого хотелось если и не петь во всё горло победную песню, то хотя бы рыкнуть во весь голос на всю округу, чтобы поделиться со всеми своей радостью.

И бежал я не просто так, в сторону дороги на выход из города, зачем мне теперь дороги, мне теперь и без них хорошо, а бежал я по делам, вот так, не иначе эта тигра рогатая, как почему-то называла зверя баба Маша, на меня повлияла.

Вообще зверь этот, странное дело, конечно, но он наполнял мою душу холодным, убийственным спокойствием, он напоминал мне, что нужно быть хладнокровным, нужно быть внимательным и бдительным, без этого в тайге никак, что нужно постоянно держать ушки на макушке, а этого в ярости не достичь. Ярость, она ведь только в драке хороша, ну или когда рвёшь обезумевшую от ужаса добычу клыками, да и то сразу после этого успокоиться нужно, успокоиться и оглядеться по сторонам внимательно.

И что нужно соображать, где ты будешь добывать пищу свою насущную на день грядущий, что нужно пасти своё стадо и не отпускать его далеко, но и не давать им почувствовать себя, чтобы не нервничали они, чтобы спокойно жирок нагуливали, много чему он меня учил, неявно и нечувствительно, и спасибо ему, потому что дошло до меня, что сейчас моим стадом были деньги.

Баба Маша молодец, конечно, и сумею ли я отблагодарить её по достоинству, не знаю, но того, что она сунула мне в карман, на год, даже в деревне, не хватит точно.

И поэтому я бежал сейчас в другой конец нашего частного сектора, вытянувшийся вдоль железнодорожных путей и выходящий на трассу, туда, где в ремонте стояла моя ласточка, двадцатитрехлетняя японка, доставшаяся мне по наследству, и не подводившая меня никогда.

Алина, обычно косо и с усмешкой смотревшая в её сторону, позволяла мне ею владеть, но только лишь потому, что свой «Лексус» доверять мне в принципе не собиралась. А так — ну пусть будет, нравится ему эта колымага, да и ладно, ведь иногда и она пригождалась, в магазин там его отправить, на пункт выдачи или ещё куда, мало ли, пусть потешится.

Так что была у меня своя машина, была, старенький японский универсал, но бодрый и хороший, пока кто-то ночью, я на заводе тогда был, на смене, не воткнулся в него и не помял ему весь правый бок. Пьяный, наверное, равнодушно прокомментировала моё горе Алина, но разрешила мне оттащить мою ласточку в кузовной сервис, на ремонт. А вот искать того, кто это сделал, она не стала, хотя могла, просто могла бы показать мне на него пальцем, дальше уж я справился бы сам.

Но сервис, вот что странно, мне она выбрала сама и я подчинился, хотя очень не понравился мне хозяин сервиса, мутный он был какой-то, мелкий и злобный, рыжий до невозможности, с клочковатой бородой и одетый во всё зелёное. А, и ещё брат у него был, вот брат мне понравился, тот вечно под мухой ходил и вообще, было такое ощущение, что он в пивной бочке родился, до того ему было на всё наплевать.

Звали хозяина того сервиса странно, конечно, Кеней его звали, Кеня да Кеня, без отчества, но не моё это было дело, а вот моим делом было то, что с ремонтом он не торопился и ещё, когда мы с Алиной на этот сервис заглядывали, два раза же за месяц заглядывали, вёл он себя непонятно и неприятно, для меня неприятно, конечно, не для жены моей.

Нет, к Алине он чуть ли не ластился, и слова его можно было мазать на хлеб вместо масла, а уж голос был сладок до того, что не только мне скулы сводило, но и самой Алине, вот так он с ней себя вёл, зато со мной не церемонился, особенно это чувствовалось, когда её поблизости не было.

Не очень-то и скрываемого презрения в его отношении ко мне было столько, что я уже захотел ему в рожу сунуть, да не решился тогда, Алине же не понравится, да и нельзя совать людям в морды за гримасы, пусть даже и мерзкие, но вот в последний раз шпынять меня он уже начал, не при Алине, конечно, но начал, скотина такая.

Жил он в своём сервисе, вместе с братом, и семья у него тоже была, жена да дочка, но те жили в приземистом старом доме по соседству, так что вытащить на разговор его можно было легко, что я сейчас и собирался сделать.

Метров за сто от цели я перешёл на тихий, спокойный шаг, и огляделся. Улица была освещена, но так, беспорядочно, ярко светили фонари из-за заборов, но они лили свой свет в основном внутрь, в собственные же дворы, чтобы хозяева ноги не переломали и не вляпались во что-нибудь, сунувшись по какой-нибудь своей неотложной ночной надобности наружу, в окнах кое-где ещё горел свет, а больше ничего, уличного освещения не было и в помине, и потому плотных теней в переулке было больше, чем достаточно, есть куда нырнуть.

Тем более что сервис выходил воротами на трассу, здесь же был только забор, мощный забор, монументальный, странно даже видеть такой забор в простой автомастерской, ну да не моё это дело, тем более что никаких препятствий этот забор чинить мне не стал.

Так, сначала на дерево, потом по ветке на крышу соседского сарая, потом одним прыжком на столб, потом на крышу ангара, потом на землю с кувырком, причём там, где почище, вот и весь забор.

И собака на цепи мешать мне не стала, она лишь забилась в будку да лежала там тихо-тихо, мечтая стать совсем маленькой, ну и я не стал её обижать, собак я любил, да и причём здесь она.

А вот Кене отчего-то не спалось, в отличие от его же брата, что своим мощным храпом мешал ему прислушиваться к подозрительным звукам в ночной тишине.

Нет, Кеня не спал, Кеня ходил туда-сюда, Кеня был чем-то взволнован и не сразу понял я, что взволнован он пожаром по соседству, тем пожаром, что горел на моей крови в коттеджном посёлке, его уже, кстати, вовсю гасили, но всё никак не могли погасить.

И вот он уже залез на невысокую, ему по грудь, эстакаду, чтобы повыше, чтобы разглядеть, и вот он потащил из кармана телефон, чтобы позвонить кому или сфотографировать далёкое зарево, я не стал разбираться, а одним прыжком взлетел туда же, только бесшумно встал позади него и хлопнул по плечу.

— Ась? — дёрнулся он в испуге, пытаясь соскочить на землю, но я придержал его за ворот грязной спецовки, ухватив левой рукой ещё и за рукав, — кто здесь?

Потом он всё же умудрился извернуться, по-крысиному совсем извернуться, сумел рассмотреть меня и глаза его полезли на лоб от удивления, хотя животный страх исчез:

— Ты, что ли? — приходил он в себя неимоверно быстро, наглости в нём было не занимать, — ты как здесь? Обалдел, что ли? Да я тебя сейчас, морда!

Но я не стал слушать, чего он мне сейчас, а сдёрнул его с эстакады в обратном прыжке, потянув его за собой так, чтобы на землю он упал раньше меня. Кеня ударился сначала ногами об железные ограничители, больно ударился, костяшками голеней, а потом, не успев взвыть, перевернулся в воздухе, приложился всей спиной об асфальт и собрался уже было пронзительно завопить от неожиданности, но тут я ему упал сверху коленом на живот, воздух из него вышибло, и сумел Кеня лишь сдавленно захрипеть.

— А-а-а, — еле разобрал я, — ах ты, да я тебя…

Он и вправду юрко завозился подо мной, жилистый он был и злобный, и чувствовался в нём опыт, и не боялся он меня, и левой рукой он попытался вцепиться мне в лицо, а правая нырнула куда-то вниз, чтобы что-то вытащить, но шанса на это я ему не дал.

Вместо этого я дал ему в морду, да потом ещё раз, да вытащил сначала правую руку ему же за голову, да навалился на его плечо коленом, как на самбо учили, потом то же самое проделал с левой рукой, а после вцепился в ему горло обеими своими пятернями, уперев локти себе в живот, а пятки подсунув ему под спину.

Вцепился, навалился, и тут же чуть было не отпрыгнул от него, потому что начал Кеня меняться, в ярости он не контролировал себя, и поплыл его облик, открывая истинное лицо, и вот уже подо мной лежала какая-то образина, меньше ростом, но много, много шире, и в плечах и в талии, и рыжины добавилось, и борода погустела, да так, что начиналась она чуть ли не у глаз, а морда перестала походить на человеческую, к шимпанзе это уже было ближе, а не к человеку.

И горло у него изменилось, пошире стало оно и покороче, голова у него будто бы прямо из плеч в этом облике росла, но мне хватило, отпускать я его не собирался. Мало того, с человеком я бы на этом и остановился, чтобы не навредить, а вот здесь, помня заветы бабы Маши, я останавливаться не собирался, потом узнаю, что это за чертовщина подо мной лежит, а пока требовалось его дожать, и дожать с гарантией.

— Я тебя сейчас задушу, — тихо и проникновенно сказал ему я, перенеся весь свой вес на руки и перекрыв ему кислород по-настоящему, — потом запихаю в печку. Потом сожгу. Понял меня?

Но он не понял, хоть наконец и испугался, но не понял, не перестал буравить меня своими злыми малюсенькими гляделками из-под кустистых рыжих бровей, да и сопротивляться тоже не прекратил.

Тогда я выпустил во двор давно бесновавшегося во мне зверя, разъярённого тем, что этот мелкий, жирный, тупой хорёк в человеческом обличье всё ещё не понял, кто это к нему пожаловал, да дал огня в руки, чтобы прижечь его до волдырей и опалить ему бороду, дал посмотреть ему в свои собственные глаза, тем более что он упорно ловил мой взгляд, и вот только тогда его проняло. Не знаю уж, что он там увидел, но проняло его здорово, до костей пробрало, до самого донышка.

Кеня мгновенно сдался и обмяк, но сдался не так, как это делают сейчас, с обидой и истерикой, с неверием в то, что их сломали, нет, он сделал это привычно и даже с облегчением, и сделал это так, как, наверное, в средние века делали, чтобы один был господин, и вся жизнь глупого смерда в кулаке его, а второй перед ним в пыль, в прах и пепел, и устраивает это обоих, потому что так и надо, ибо это порядке вещей, это по-настоящему.

— Что же вы, — закхекал он, ползая передо мной на коленях, когда я встал и отпустил его, — ваше… ваше сиятельство! И позвольте поздравить вас, с обретением поздравить!

— Спасибо, — я схватил его за шиворот и помог подняться на ноги.

— Очень рад! — всплеснул он руками и тут же прижал их к груди, — очень рад, э-э, внезапному, так сказать, визиту столь сиятельной особы! Чего изволите — займ там, кредит, вексель или, может быть, вклад? Всё для вас, всё что угодно, на самых лучших условиях, ни у кого таких условий нет и не будет, верьте мне, ваше сиятельство! И зверя, зверя своего уберите, увидят же! Покорнейше прошу!

— Нет, — отказался я от столь щедрого предложения, немного обалдев, но всё же отозвав тигру, — я машину свою пришёл посмотреть. Пойдём, покажешь.

— Да как же, — облегчённо выдохнул Кеня, едва мы остались во дворе одни, без лишнего освещения, — не готово ещё! Сроки не вышли! А к сроку сделаем, и так сделаем, как никому не делали, да с огромной скидкой! Брат мой, брат мой родной, вот он лично ею и займётся!

— Я сейчас, кстати, там проснусь кому-то, — пригрозил я в ответ на затихший храп, вовремя мне он про своего брата напомнил. — Ты давай спи обратно, спи изо всех сил, спи так, чтобы здесь слышно было, понял меня? А то ведь я тебе сейчас пошлю кое-кого, колыбельную смурлыкать!

И сразу же храп раздался снова, размеренный такой и громкий, старательный, во всю грудь, а Кеня ещё раз всплеснул ручками да умильно на это улыбнулся, мол, какой у меня брат молодец, всё понял с первого раза, но я умиляться вместе с ним за компанию не стал, а потянул его в тёмный многоместный бокс.

— Машина, — ещё раз пришлось напомнить мне, — где она?

— Так это, — засуетился Кеня во внезапной и искренней печали, — изволите видеть, ваше сиятельство, что такового рода услуги для нас лишь прикрытие, да брату моему развлечение, так что во дворе она, в огороде бывшем, там она, под кустом на сохранении, ждёт, значит, пока некоторые детали придут! А как придут, так мы сразу же её и починим!

Он юлил и упирался, он не хотел идти, но не потому, что прекословил мне, нет, он просто пытался меня заболтать и оттянуть что-то нехорошее, и ещё он был до полного огорчения не рад, что я могу это нехорошее увидеть, и был искренен в своём желании это что-то исправить.

— Пойдём-пойдём, — ласково потянул я его за собой, в заросший огород, и Кеня сдался, и пошёл рядом, чуть повизгивая от досады.

— М-да, — протянул я, рассматривая свою уже вросшую колёсами в мягкую землю ласточку. Зрелище действительно было печальным, и я чуть не выматерился вслух. Побитая, грязная, с полуоткрытыми, заляпанными окнами, со снятыми крылом и дверью, с отчего-то помятым капотом и пробитой лобовухой, грустное это было зрелище, грустное и печальное.

— Так ты у нас, значит, финансист? — спросил я, обходя машину по кругу и копя злость.

— Лепрекон я, — развёл руками Кеня, пытаясь при этом заглянуть мне в глаза, — разве ж вы, ваше сиятельство, сами не видите? А ведь я знатного рода, чистой линии, из самой Ирландии, и золото — вот в чём я силён! Золото — моя страсть, мой смысл и моя жизнь!

— Да ладно, — удивился я, никогда же ирландцев не видел, да и лепреконов тоже, — прямо-таки оттуда? А как тебя сюда занесло, или у нас тут своего дерьма мало?

— Хе-хе-хе, — тут же закатился дробным смешком Кеня, — шутить изволите, ваше сиятельство! А только оказался я здесь волею судеб, только так и никак иначе! Но, если изволите знать — я ведь сначала отплыл со своей чудесной родины в тот удивительный город, что стоит в Азии на перекрёстке всех торговых и морских путей, но вскоре вынужден был эмигрировать севернее, слишком жестока там была конкуренция, дикие края и дикие люди, что с них взять, да и климат мне тамошний не подошёл. После, стало быть, уже в Поднебесной, когда стали там воробьёв всем государством гонять и прочие непотребства учинять, счёл я за лучшее переехать сюда, за реку и скажу вам так, ваше сиятельство, что это было правильное решение! Тихо тут, тихо и спокойно, а золото, чтобы вы знали, тишину любит больше всего и…

— А звать-то тебя как? — перебил я его болтовню, хватит уже, накопил я злобы, настала пора приступать к делу. — Что за имя такое — Кеня?

— Так Коннор же, — пожал плечами тот, — но в этом моём нынешнем местожительстве было бы странно мне именоваться полным именем, это вызвало бы вопросы и ненужное внимание, вот и пришлось нам с братом…

— А брат у тебя почему такой? — мне стало по-настоящему интересно.

— Так клурикон же! — со вздохом сожаления ответил Кеня, — всегда пьян и угрюм, и ничего ему не надо! Исстари так заведено у нас, с начала времён это тянется, но у настоящего лепрекона всегда должен быть брат, и не знает никто уже, наказание это наше или наша награда! Завистники и клеветники, коих у нас немало, глупый слух пустили, что именно у клуриконов совесть наша хранится, одна на двоих хранится, но только враки всё это, ваше сиятельство, враки и наговоры.

— Хорошо, — прервал я его, — всё с вами понятно. А это что? Не было же?

С этими словами я ткнул пальцем в помятый капот и пробитую лобовуху.

— Это, изволите ли видеть, производственный эксцесс, — виновато развёл руками Коннор, — а если быть совсем точным, то эксцесс исполнителя! Снимал брат мой с другой машины двигатель, да с пьяных глаз и уронил его на вашу, прощенья нижайше просим. И брат будет за то наказан, лично накажу, и деньгами и физически! И исправим всё, тут сомневаться даже не думайте, лучше новой будет!

— А это, — и я показал пальцем на засранную птицами крышу, на засиженный другими мелкими животными салон, да там и собака спала раньше, та собака, что на цепи сейчас сидит, на какие-то грязные тряпки на сиденьях, на выпотрошенный бардачок, на заляпанную и изгвазданную обшивку потолка, ведь даже потолок извозить в грязи умудрились, сволочи.

— Э-э, — поискал слова Кеня и быстро их нашёл, гад такой, — вы про этот некоторый, скажем так, производственный и в чём-то даже творческий беспорядок? Так ведь не будет его, время только дайте, и не только что пылинки лишней, а даже и запаха не останется! Точнее, останется, но то будет приятственный запах новой машины, с лёгкими нотками цитрусовых и морского бриза в послевкусии, уверяю вас!

— Нет, — покачал я головой и вцепился взглядом ему в глаза. — Я про то, Коннор, что наказание без вины редко бывает. Вот если бы ты всё сделал, как обещал, если бы ты не хамил мне, причём с удовольствием хамил, знал ведь, сучок такой, точно знал, кто я такой и почему на привязи, ты ведь прямо лоснился от счастья, что шпынять меня можешь и ничего тебе за это не будет, так вот, если бы не это, то я сегодня про тебя даже и не вспомнил. Но ты начал дёргать тигра за усы, Коннор, а ведь ты, если не врёшь, в Китае жил и потому должен знать, что нельзя так делать, даже с мёртвым тигром нельзя!

— Так ведь продать хотела Алина Васильевна мне машину вашу, — пробормотал Кеня, — на запчасти продать! Кто ж знал, что так всё обернётся?

— Продать? — удивился я, — после того, как я всю кредитку свою втихую от неё выгреб и тебе отдал? Как это понимать?

— Потому и продать, — виновато уставился он глазами мне в ноги, — в наказание вам, стало быть. Чтобы впредь вы своей волей денег больше не тратили, ваше сиятельство.

— Похоже на неё, — согласился я, подумав, вот ведь, зараза такая, — ну да ладно, не твоё это дело. Твоё дело, Коннор, понять, почему я, посмотрев на твой ремонт и твоё ко мне отношение, не жгу сейчас всю твою богадельню с тобой вместе. Как вон тот дом, к примеру, отсюда же пожар видно, и как свой собственный, а я же дотла его спалил, Коннор, со всей ненавистью спалил, не пожалел, и ещё двух ведьм в огне упокоил навсегда. Ты же прекрасно видишь, что меня просто распирает, что у меня руки чешутся, что я в своём праве, что поделом тебе, но не делаю этого. Ответь мне, Коннор, почему?

— Потому что вы очень добрый и хороший человек, — заюлил было Кеня, но, бросив быстрый взгляд мне в глаза, вздохнул и выдавил из себя:

— Сто тысяч, ваше сиятельство, и это отличная сумма! Прямо сейчас в наличии у меня имеется, дома имеется, всё мелкими купюрами, как на подбор, отлично же поместится в ваших карманах, снимет собою множество мелких дорожных проблем и не свяжет вас излишней заботой о себе, не заставит нервничать!

— Каков наглец, — вздохнул я в свою очередь, — миллион, Коннор, миллион! Меньше мне брать с тебя просто невместно, вот ещё, копейки твои считать.

— Да за что же миллион! — возопил он, потеряв всякую осторожность и замахав на меня руками, — это ж такая сумма! Для неё ведь даже название отдельное выдумали, не просто же тысяча тысяч, а миллион, это же что-то да значит, имейте уважение!

— Хорошо, что не врёшь, что нет у тебя столько, — начиная злиться, холодно сказал ему я, — давай, Коннор, быстрее принимай неизбежное, или я тебе помогу. Времени у меня на тебя, Коннор, нет совсем, а вот зла много.

— Так ведь даже машина ваша столько не стоит! — не унимался он, — это ведь ещё четыре таких надо, итого целых пять на миллион! Поймите вы, ваше сиятельство, целых пять!

— Допустим, не пять, а три-четыре, — возмутился я, — а то и две с половиной, если в хорошем состоянии!

— Вот! — радостно уцепился он за мои слова, — ежели в хорошем состоянии! А чтобы её в такое состояние привести, это ж столько денег надо потратить, что дешевле выйдет ещё одну такую же, только бодрую, купить! А то, может, и купим, ваше сиятельство, есть тут у меня на примете одна, завтра же и купим…

— Ах ты, тварь! — я понял, что Кеня встал на привычные рельсы, что он меня поймал, вовлёк в дурной разговор, и что обрадовался он, и, что самое плохое, в глазах его мелькнуло, на самом донышке мелькнуло, тщательно скрываемое ехидное торжество, от которого и до сомнений не то что в моих силах недалеко, а во мне самом, как в человеке. А то ведь сиятельство-то он, конечно, сиятельство, но разве же нельзя маленечко, совсем немножечко им покрутить? Вдруг удастся, и пойдёт тогда это его сиятельство себе тихонечко по ночному холодку восвояси, радуясь малой денежке?

Злость во мне полыхнула лютой вспышкой, ведь это же было хуже всего, это напомнило мне, каким дурным пуделем на привязи я бегал совсем недавно, и я ведь даже не на Коннора вызверился, хотя и на него тоже, а на них на всех, на всю жизнь свою, но, к несчастью для залётного ирландца, передо мной был только он.

И я схватил мгновенно осёкшегося, побледневшего и начавшего было убегать лепрекона за горло звериной хваткой, чёрт с ними, с деньгами, выживу как-нибудь, и подтащил его к стене кирпичного бокса, и поднял его в воздух одной рукой, и ударил им о стену, да так, что гул пошёл, и оставил висеть, спиной на стене, горлом в моей руке, а ногами в воздухе.

— Сейчас я тебя всё-таки задушу, — лязгающим голосом сказал я ему, не ртом, но как будто клыкастой пастью, — а потом сожгу твой сервис и твой дом, вместе с подвалами и тайными комнатами, вместе со всем, что в них есть. Ты всё никак не успокоишься, ты всё дёргаешь тигра за усы, Коннор, живого дёргаешь, не мёртвого, и ты сейчас за это ответишь. Не нужны мне, Коннор, твои деньги, не нужны больше, и ты сам мне уже не нужен, вот такая печаль.

Кеня отчаянно трепыхался и пытался что-то рассказать мне одними только руками и глазами, что он всё понял и на всё согласен, но мне уже и правда хотелось приступить к делу, за которое, может, ещё и спасибо кто мне скажет, как говорится, банк горел — кредит гасился!

— Не надо, — тихий голос заставил меня резко обернуться, — пожалуйста, не надо. В доме том жена у него и дочь, канарейка ещё, и хомячок в клетке, больно же будет всем. Не стоит оно того, золото это, боли их и смерти, совсем не стоит. А на брате моём грехов много, что и говорить, и многие ему зла желают, и есть у них такое право, но, может, пожалеете нас? Вы ведь свой путь только начинаете и нельзя вам, нельзя начинать его с такого, вы же хуже его станете в разы, в десятки раз, хуже и страшнее!

И я разжал пальцы, и шлёпнулся грузной тушей на землю Кеня, и закхекал, держась за горло, отчаянно радуясь, что вновь начал дышать, что миновала его чаша сия, но мне было не до него, я смотрел на его брата.

А ведь не врали завистники и клеветники, что-то в его брате такое было, на сломанную совесть похожее. Не, так-то он больше смахивал на карикатурного еврея, в чьём лице сконцентрировалась вся мировая скорбь, тщательно заливаемая водкой, там был большой, висячий нос, были дряблые уши, были обвисшие щёки, и лысина была, но не это главное, главными там были его живые, всё понимающие и очень грустные глаза.

— Тяжело тебе с ним? — неожиданно для самого себя спросил я, — а чего не уйдёшь тогда?

— Привык, — пожал плечами тот, — а уйти нельзя, судьба у нас такая, погибнем мы друг без друга. Он обманывает, я от этого горюю, и не липнут потому к нему проклятия обездоленных, а он меня за это кормит и в тепле содержит. Такой вот симбиоз.

— Удобно устроились, — и я чего-то перехотел его жалеть, и отвернулся, сплюнув, — Коннор, ты как там, морда?

— Уже лучше, ваше сиятельство! — радостно отрапортовал мне с карачек Кеня, — значительно лучше! Душевное мерси за беспокойство! А только чего же вы сразу не сказали, что денежки вам безотлагательно нужны, да ещё и торговаться со мной начали? Я, изволите видеть, ваше сиятельство, всё понимаю, и с кем разговариваю, и место своё сознаю, но естество, естество проклятое не даёт, заставляет нарываться и зарываться, очень я от этого иногда страдаю! И я с естеством своим борюсь, конечно, но то битва такая, заранее проигранная, так что поймите и вы меня! Ну не могу я, ваше сиятельство, удержаться, не могу и всё тут, так что не гневайтесь, а подождите меня здесь минутку всего лишь, вот я вам денежки-то и принесу!

— За дурака меня держишь? — и я легонько ударил его ботинком в бок, — вместе пойдём, Коннор, вместе. И за секреты свои не переживай, не нужны они мне, слово даю. А ты, братец лис, иди и спи себе дальше, и пусть совесть твоя сегодня будет спокойна, сейчас мы Коннору несколько грехов-то с неё и спишем! Только дурить не вздумай, братец, если не хочешь тут один на пепелище остаться.

— Вот с самого начала бы так! — выпрямился наконец Кеня, а брат его, вздохнув и пожав плечами, мол, а что я ещё могу-то, печально потащился в тёмный бокс, — по-настоящему, как и должно!

И он, размяв шею и сменив облик на человеческий, даже не поманил меня за собой, нет, он изогнулся в поклоне и руками пригласил куда-то идти, по дорожке к дому идти, а когда мы пошли, то он иногда почтительно забегал вперёд, очень от этого огорчаясь, но ведь иначе же никак, то в новый поворот направить меня нужно, то калитку ещё одну открыть, то ветки кустов придержать.

— Исстари же так заведено! — говорил он, непрерывно кхекая, помял я всё-таки ему горло, — всё моё, сказало злато, кхе-кхе! Всё моё, кхе-кхе, сказал булат! Всё куплю, сказало злато! Всё возьму, сказал булат! Гениальнейшие же стихи, ваше сиятельство! Настоящая поэзия! Пушкин, не кто-нибудь! Вся правда жизни в них заключена, горькая правда, суровая, как отцовская любовь, но тому, кто её примет и поймёт, тому откроются многие дороги! Потому как — просветление в уме!

— Только без глупостей, Коннор, — сказал я ему, пальцем подсветив замочную скважину в мощной, тараном не выбьешь, двери, а то он подозрительно долго что-то там колупался, — домашних пожалей и имущество, в случае чего, я ведь разбираться не буду. Если ловушка там, если сигнализацией на помощь позовёшь, если ещё какая-то хитрость, я ведь так уйду, что…

— Прекратите, ваше сиятельство, — наконец справился с дверью он, — договорились же! И проходите, проходите же скорее, с открытой дверью беззащитен дом! Мало ли, вдруг лихо какое прошмыгнёт! Опять тогда этого дурака сюда тащить и терпеть его здесь, пока не отгорюет!

— Со мной не прошмыгнёт, — уверил я его, проходя внутрь и оглядываясь, интересно же, никогда не бывал у лепрекона в гостях. Ну и ещё, что греха таить, определился с живущими тут, кто где находится да что делает, насколько мог, настолько и определился, новым своим тигриным чутьём.

Но не разило ниоткуда тревогой, и не дышал никто надсадно в испуге, и не суетился тихом смятении, а веяло из обеих спален спокойным дыханием двух спящих женщин, одной постарше явно, там позадышливее как-то спали, с похрапыванием, и второй помоложе, там дышали спокойно и свободно, но спали везде крепко, что та, что эта.

И хомячок спал, и канарейка, вообще тихо было в доме, тихо и уютно.

А ещё я не удивился, когда Кеня, нажав в разных местах коридора несколько только ему известных тайных кнопок да рычажков, отворил передо мною узкую, тяжёлую, из броневой стали, дверь в подвал, потому что чувствовал я, что всё, что есть тут наверху, это только надстройка и что настоящее сердце этого дома находится там, внизу, и не один там этаж, а много, и есть ещё потайные ходы и есть отнорки, да много чего есть, прямо хомячья нора, а не дом.

И поглядел я на тот дверной проём, в котором была установлена дверь, и засомневался чего-то, идти или не идти. Ведь был там бетон в метр толщиной, не меньше, и был этот бетон до предела насыщен арматурой, да не простой, а диаметром сантиметров пять, видел я уже такое, на стройке видел, когда студентом подрабатывал, пристраивали мы банку деньгохранилище, помещение высшей степени защищённости, вот там и видел.

— А! — мгновенно сообразил Кеня и ввинтился в дверь первым, — прошу вас, ваше сиятельство, пройти прошу и прямо-таки приглашаю, уверяю вас, это самое тихое и спокойное место во всём городе и за его пределами, именно здесь я отдыхаю душой! Прошу разделить, так сказать, со мной мои чувства! Как дома, ваше сиятельство, ощущайте себя как дома, душевно вам предлагаю!

— Ну, раз предлагаешь, — усмехнулся я, — то можно и пройти, отчего нет. А здорово тут у тебя, слушай!

Внутри и правда было здорово, красиво да уютно, и не по-нашему уютно, а как-то по-старому да по-заграничному, что ли. Огромное помещение со множеством крепких дверей, это же холл называется, если что, у нас так не строят, был отделан темным деревом и зелёным бархатом, и горело там множество светильников в виде свечей, и торчал в одной стене огромный, быка зажарить можно, камин, и было множество шкафов у стен, но не с полками, а с ящичками на замках, и были несколько диванов, и столики были, и наполненный одним только дорогим виски бар, и даже бильярдный стол присутствовал.

— Надо же мне где-то наслаждаться жизнью, — развёл руками довольный Кеня, — надо же где-то ощущать, что не зря всё, так почему бы и не здесь? Пока одному, да, но придёт пора, родятся у меня близнецы, и вот одного сына я сюда и введу, в этот храм гедонизма и эпикурейства, покажу ему, стал быть, в чём смысл жизни!

— А второго куда? — спросил я, — или туда, к брату своему, в бытовку пристроишь?

— Именно, ваше сиятельство, — Кеня даже обрадовался такому моему пониманию, — именно! И не оттого, что я плохой или сыну своему будущему зла желаю, но устроено у нас так, понимаете, а если не следовать традиции, то ждут всю нашу семью беды и печали. Проверено, знаете ли, уже множество раз, и не было исключений, вот ни разу не было.

— Да мне-то что, — пожал плечами я, — живите, как хотите, мне без разницы.

— Душевное вам мерси за понимание! — от души поблагодарил меня Кеня, — но время не ждёт и время, как говорится, деньги. Вот, изволите получить, тут вся сумма как одна копеечка, тысячными и пятисотенными, что в дороге вам особенно пригодится, не вызовет излишних подозрений. Ровно миллион, и пересчитайте, душевно вас прошу, убедитесь в моей деловой честности, сделайте мне удовольствие!

Он и в самом деле не стал тянуть резину, а просто подошёл к одному из шкафчиков да вытащил оттуда перевязанный бечёвкой бумажный свёрток.

— Что-то как-то лихо ты, Коннор, — протянул я, глядя на деньги, — без душевных терзаний, без устраивания цирка, раз — и готово! В чём подвох?

— Никакого подвоха! — радостно заверил меня Кеня, — я — человек деловой, можете мне верить, и вижу перспективы!

— И в чём же они, — спросил я подозрительно, — перспективы эти?

— Так ведь я не первый день на свете живу! — заверил меня Кеня, — и не первое столетие! Вот смотрите, вы мне сегодня, несмотря на убедительнейшие угрозы, на демонстрацию силы своей запредельной, вреда никакого не сделали, это факт. А раз так, то, стало быть, вы по другому пути пошли, мне недоступному, но там, на пути этом, есть много чего такого, например, там есть то, что некоторые из нас, уж извините за прямоту, именуют чистоплюйством и над ним смеются, но смеются больше уязвлённо, чем язвительно, а я, в отличие от них, я в благородство верю, сталкивался уже, и потому твёрдо знаю, что для дела финансового добровольное слово создания Света много лучше, чем цинизм тварей Ночи, подкреплённый любыми документальными обязательствами. И ведь я сейчас вас, ваше сиятельство, ни к чему подталкивать не буду, вы мне сами, совестью своей побуждаемы, что-то да скажете.

— Эк ты завернул, — хмуро ответил ему я, — сбивчиво, но понятно. И да, Коннор, скажу тебе. Если жив останусь, если в силу войду, то верну тебе, Коннор, деньги твои, и даже с небольшими процентами. Но и за машину, Коннор, за машину мы…

— Стоп-стоп-стоп! — Кеня обрадовался, заулыбался и от этого осмелился перебить меня, — какие ещё проценты, ваше сиятельство! Пусть ваше отношение ко мне в будущем и будет мне наградой! Ведь не забудете же вы эту незначительную услугу со стороны одного маленького лепрекона! Дружескую услугу, оказанную вам в час беды, невзгод и бедствий! А машину вашу что, машину мы вам починим, не сомневайтесь!

— М-да, — и я встал с места, сунул свёрток с деньгами в наплечную сумку, — твои слова, как говорится, да богу в уши. Но пересчитывать не буду, Коннор, уж извини, время припекает. Так что, если там меньше окажется, то всё равно мои слова в силе останутся, но вот, блин, как бы это сказать, моральных обязательств у меня перед тобой тогда будет меньше, так и знай.

— А погодите-ка! — и Кеня, рысцой метнувшись к другому ящику, вытащил оттуда купюру с нашим родным городом, нарисованным на ней, да сунул мне её в сумку, в компанию к остальным, — вот так будет лучше, ваше сиятельство! Не стоит она ваших моральных обязательств, как вы красиво изволили выразиться, совсем не стоит, и естество, прошу помнить про моё чёртово естество, будь оно неладно, прошу понять и простить!

— Хрен с тобой, — и я застегнул сумку, — пойдём, проводишь до калитки. Но всё-таки, как-то ты больно лихо мне их отстегнул, Коннор. А вдруг захомутают меня, что тогда?

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — радостно заулыбался мне Кеня, — есть у нас, у лепреконов, чуйка на инвестиции! И вот она, эта чуйка, и говорит мне сейчас, что это лучшая моя инвестиция за многие-многие годы! Что не забудете вы меня, сирого да болезного, что вернётся мне если и не стократ, то ненамного меньше! В виде защиты вернётся, в виде доброго отношения! А если всё же приключится беда, то хотя бы машину вашу возьму, можно же?

— Можно, — кивнул ему я, — но не спеши с машиной, дорога мне она как память. А теперь прощай, Коннор, и спасибо тебе.

Мы уже вышли из дома в небольшой двор перед воротами, и Кеня кинулся отпирать причудливые замки в калитке, чтобы выпустить меня, и всё так же горел на склоне сопки дальний дом, всё не тушился он никак, и ночь эта, по большому счёту, только начиналась.

— Дай мне пять минут, Коннор, — сказал я ему на прощание, — побереги инвестицию-то. И вслед мне не смотри, чую я с недавних пор чужие взгляды, так что не надо.

— А то, может, не пять? — предложил мне он, заговорщицки подмигнув, — а то, может, пятнадцать хотя бы?

— Нет, — отказался я, — уже через пять минут начинай хай поднимать, во всё горло, смело всех сюда тащи, пусть хоть все сбегутся, мне без разницы. И молчи сейчас, молчи, ничего не говори напоследок, не надо. Я уже не здесь, Коннор, я уже в пути, так что закрывай свою калитку и прощай, да спасибо тебе.

И он молча, в почтительном поклоне, выпустил меня на улицу да закрыл дверь за моей спиной, да остался там стоять, выжидая чего-то, а я вздохнул полной грудью ночной свежий воздух и пошёл направо.

Чёрт, не сюда мне надо было, не на трассу же, под фонари, ну да ладно, сейчас я где-нибудь перемахну через забор и выйду в места укромные, а вот там, вдали от чужих глаз, уже и рвану во всю прыть.

Глава 7

И вновь я бежал под ночным небом по родному городу, неторопливо вроде бы бежал, незадышливо и спокойно, но получалось быстро и ловко, и бежал я не просто так, из одного места в другое, а по уму прокладывая маршрут, избегая на пути всех людных мест и камер наблюдения, всё-таки у нас не Москва, есть ещё где прошмыгнуть беглецу, есть где укрыться.

Так что бежал я сейчас в своё удовольствие, всем телом ощущая жизнь в ночи вокруг, но не давая ей себя заметить, и не на выход из города, а в северную его часть, туда, где мост.

По окраинам-то уже, наверное, ждут меня, тем более по дорогам, по любым дорогам, ни одной не упустят, да и немного их здесь всего, дорог этих, и на мосту ждут тоже, это к гадалке не ходи. Но вот за мостом, там уже было раздолье, хорошее там было место.

Вообще город наш весь на одном берегу сидел, вытянувшись вдоль него длинной колбасой, и на другой берег внимания не обращал совершенно, да ведь даже и область там другая была, чужая область, а потому город наш туда расширяться не стремился, да и зачем, если тут, на этом берегу, высоком и от этого не затапливаемом, земли хватает. И потому селения на той стороне были только вдоль единственной трассы вдоль Амура, а вот всё, что севернее, было чистым полем, болотистой тайгой, до Якутии до самой, если не вообще до Северного Ледовитого Океана.

Но были там и посёлочки, на том берегу, в стороне от трассы, непонятные такие, дачи не дачи, жильё не жильё, а невнятное что-то. Раньше, лет двадцать назад, начали там активно строиться, на тех дачах-то, коттеджи на продажу строить, но так как дело это было новым, то и прогорело оно. Не впёрлось никому селиться там, на отшибе, без нормальных дорог и столбов вдоль них, со светом столбов, с так нужным в быту электричеством, и без прочей инфраструктуры.

На зиму, здесь долгую, уматывали дачники обратно в город, переставали ходить автобусы и теплоходы, снег на дорогах никто не чистил, и что делать прикажете в этом комарином раю? На тот берег издалека любоваться, на все эти огни и кипение жизни?

А ещё когда пронеслось здесь несколько наводнений, затопивших все эти посёлки подчистую, вот тогда и стало всё окончательно ясно.

Нет, люди там жили, но не крепко, и сторонились местные приезжих, а те их старательно не замечали в ответ, и менялись у заброшенных коттеджей хозяева, и никто уже на это внимание не обращал. Тем более что иногда то один дом, то другой, внезапно оживал, то гостевой бизнес был, коттеджи посуточно, а из-за удалённости предполагалось, что творить там можно такую дичь, на которую вблизи от города не осмелишься, участковых-то нет, но всё равно бизнес такой прогорал, когда финансово, а когда и буквально, наловчились уже местные с ними бороться, вот такие там были глухие и недружелюбные места, самое для меня оно.

И ведь я бежал туда не просто так, на удачу, нет, знал я, куда мне бежать. У Саныча, бригадира нашего, был там как раз такой дом, по наследству ему достался, от богатого родственника, которому деньги не помогли. И ездили мы туда с Санычем и ребятами из бригады, на день металлурга ездили в этом году, недавно же совсем, Алина как раз на целую неделю куда-то уехала, и познакомился я там с немногочисленными местными, не пил ведь я и не веселился вместе со всеми, вот и познакомился.

Рыбачил, помню, в компании пожилых дачников, загорал, комаров кормил, с людьми разговаривал, надо же было всю субботу-воскресенье чем-то себя занять, вот и запомнили меня там, и хорошо запомнили. Саныч ещё, помню, увидев это, всё продавал мне этот коттедж за денежку малую, лишь бы спихнуть, а я вроде бы соглашался, да так, что не понять, шутка это или нет, и все это тоже видели.

А ещё Саныч был настоящий мужик, из тех, чьё молчание — золото, и не будет он кипиш поднимать, если дойдёт до него что-то, и не будет кому-то помогать меня искать, не так он воспитан, а сам тихонечко, издалека, постарается вызнать, лично, что же это такое происходит, но не будет он при этом спешить, точно не будет.

И на это, кстати, у меня была нешуточная надежда, потому что телефон мой сгорел, а номера Саныча я вот так, навскидку, уже не вспомню.

На выходе из частного сектора, где дорога превращалась в шоссе и с одной стороны начинался пустырь, я тормознулся у ночного ларька. Хороший был ларёк, с богатым ассортиментом и убранной камерой видеонаблюдения, уж очень местные бродяги просили убрать её, не доводить до греха, а то что же это получается, чуть они, значит, придут сюда, какую-нибудь победу отметить, как их тут же на видео и запечатлевают для полиции, всех ещё в пылу битвы и от того в выражениях не стесняющихся, не надо так делать, вот и убрали камеру.

— Приветствую, — постучался я в одиноко светившееся окно, — есть кто?

Внутри явственно завозились, завздыхали, закашлялись не торопясь, и лишь потом, секунд через тридцать, створка прилавка приоткрылась.

— Давай, заказывай, — хриплым голосом пригласили меня к покупкам, пожилым таким голосом, спокойным, — клиент, мля, полнощный. Чего же тебе не спится-то, клиент, а?

— Тушёнки пять банок, — ответил ему я, разглядывая полки с товарами в окне, — вот этой, подороже. А лучше десять, есть у тебя столько? Вот и хорошо, ещё чаю давай, крупнолистового, в фольге, кофе давай растворимый, две банки разного. Сахару если нет, то шоколаду давай, дорогого самого, с орехами, с изюмом, чтоб посытнее.

— Да ладно! — внезапно оживились там, — а я тут лежу, понимаешь, скучаю — рацию слушаю, и это не тебя там, случаем, искать вот прям щас начали? По описанию вроде похож.

— Тревожную кнопку не нажал ещё? — дело приняло серьёзный оборот, вот ведь рожа любопытная, но надежда ещё была, ведь не простоит долго ларёк с такими продавцами в нашем районе. — Если нажал, скажи прямо, я тогда просто уйду. И любопытный ты, я смотрю, до невозможности.

— Если нажму, — уверил меня хриплый голос, — то у меня тут же оба родителя в гробу перевернутся и, самое главное, клиентура этого не оценит, так что не бзди. Интересно просто — я ведь не видел тебя никогда раньше, ты не отсюда, что ли?

— Отсюда, отсюда, — ответил я ему, — совсем недалеко жил, там, где пожар.

— Ладно, — и обладатель хриплого голоса с отчётливым звуком потёр щетину на подбородке, — пожар я видел, да. Потом поинтересуюсь, а пока у тебя времени нет, тут быстро надо.

И в ларьке шустро завозились, а потом рука в татуированных перстнях высыпала на прилавок передо мной пяток зажигалок:

— Соберём тебя сейчас по уму, не кипишуй. И ты первый раз, что ли, на лыжи-то встал? Тебе, кстати, далеко или так, в «зарницу» поиграть? И это, лучше найди себе хату, любая хата лучше, чем по оврагам среди бичей ныкаться, они тебя, кстати, и сдадут сразу же. А «Перехват»-то, он долго не идёт, в первые сутки если ушёл, потом на третьи повезло, потом на пятые и считай, вырвался. И ты чего натворил-то?

— Тебе не всё равно? — неприязненным тоном спросил его я, надо же, Шерлок Холмс нашёлся.

— Давай пока пять тыщ, — проигнорировали там мой вопрос, — и прилавок подними, я тебя сейчас на нём собирать буду.

Я пожал плечами и поднял полку небольшого прилавка, а потом, не став сомневаться, сунул в татуированную руку ту бумажку, что выдал мне Коннор последней.

— Пока расставляй, — предупредили меня, — паковать потом будешь. И держи для начала пакеты, это мои личные, кстати, в продаже их нет, но без них никуда. Под задницу там сунуть, от дождя закрыться, положить в них чего да зажигалкой запаять — милое дело!

Он и правда мне сунул первым делом непочатый свёрток мусорных пакетов, недешёвых, кстати, больших и плотных, я в такие сменные покрышки упаковывал.

— Много тебе не надо, — и он быстро бросал на прилавок то, чего я просить даже и не думал, упаковку одноразовых бритв, например, пользованное мыло в пользованной же мыльнице, бумажные полотенца, гигиенические салфетки, спрей от комаров, несколько упаковок жевательной резинки, складное зеркальце с расчёской, лейкопластырь, катушку ниток с воткнутой в ней иголкой, причём большей части того, что он выкладывал, в продаже не было, собственным, видимо, делился, — один хрен не выйдет из тебя Робинзона, всё равно придётся от людей и до людей передвигаться. А потому — рожа у тебя должна быть бритой и чистой, пикничковую-то щетину от городской менты на раз отличают. Видно здорово ещё, в одежде ты спал или нет, и самое главное — у костра не сиди перед выходом, тем более что сейчас лето, можно и без огня обойтись, запах костра долго держится и даже в толпе выдаёт. И капли вот возьми глазные, у меня клиенты некоторые просят по утрам, хе-хе, чтобы, значит, шары свои запойные от начальства скрыть, для них и держу, пригодятся.

— Благодарствую, — ошеломлённо сказал я, глядя на всё это, но в ларьке на это лишь насмешливо хмыкнули.

— Детский сад, — выставили передо мной всего лишь три банки тушёнки да пакет сухарей, банку кофе и пачку чая, да несколько больших шоколадок, — ты бы ещё с пакетом из «Пятёрочки», битком набитым, а то и двумя, на рывок собрался. Тебе бы, знаешь, рюкзачок где найти такой, модный, молодёжный, вот хорошо бы было, а всё остальное хрень полная.

— Согласен, — кивнул я, представив, как буду пробираться по лесу с двумя полными пакетами в руках, — да где ж его взять, в ночи-то. А это чего?

— А это, — и рука схватила выставленную передо мной бутылочку грамм на двести, — то самое. Хорский гидролизный завод, выдержан в настоящей пластиковой бочке, без обмана.

— Не, не пью, — отказался я, — на спорте.

— А тебе и не надо, — отреагировали там, — но бери, пригодится, не сомневайся. На царапину плеснуть, руки-ноги растереть, комариные укусы смазать или вот, на этикетке же написано, предназначен для повышения октанового числа, вдруг тебе понадобится где-нибудь срочно октановое число повысить, а тебе и нечем!

— Аргумент, — улыбнувшись, согласился я и, оглядев свой невеликий, но очень полезный скарб, спросил: — сколько с меня?

— Да пятёры твоей хватит, — уверили меня, — за глаза. И давай собирайся резче да рви когти, рация-то слышишь, надрывается? Если сюда кто на машине завернёт, сразу за ларёк сигай, не присматривайся и не надейся на лучшее, нет у тебя его сейчас.

— Хорошо, — согласился я, начиная набивать один мусорный пакет, немного вышло, кстати, если бы был у меня этот самый молодёжный рюкзачок, аккурат бы и поместилось, — сигану без вопросов. И ты, это, вдруг начнёт интересоваться кто…

— Да не бзди, — лениво и с ухмылкой уверили меня из ларька, — спал, скажу, не видел ничего, первый раз, что ли. Не таких видал, паря.

— А вот и, — я уже заканчивал собираться, распределяя кое-что по карманам, — не видал. Так что, говорю тебе, если начнут всерьёз интересоваться, не упирайся. Да, скажи, был тут один, озирался всё, лапши набрал да побежал куда-то. Описать им меня можешь в точности, мне уже это без разницы. Но не упирайся, понял? Иначе плохо тебе может быть.

— По беспределу тебя ищут, что ли? — створка окна наконец отворилась полностью и оттуда показалось пожилое, болезненно худощавое лицо с очень короткой стрижкой и колючими глазами, и осмотрело меня это лицо полностью, да сунуло через окно мне в руки какой-то грязный ворох, — тогда держи ещё вот.

Я двумя пальцами принял эту тряпку, и оказалась это лёгкая куртка, типа «Аляски».

— Ты не гляди, что старая она, — уверил меня продавец, — а что тонкая — так спали мы на ней. Но тебе, наоборот, это даже и лучше. Носков бы тебе ещё, трусов, маек, но это уже сам.

— Благодарю, — и я протянул в окно ещё пять тысяч, — бывай.

— Бывай, — там без звука приняли деньги, чего ж не взять, если сами суют, — рви уже, а я на шконарь залягу, послушаю, чего в округе делается, пока ещё кто-нибудь не припёрся.

Я схватил плотно набитый небольшой пакет и, перекинув его через плечо, не говоря больше ни слова, рванул дальше. Хорошо бы было, конечно, в какой-нибудь торговый центр зайти, аптеку там посетить, но всё же делать это уже было нельзя.

Ритм города изменился, и изменился всерьёз, это была не просто ещё одна сонная летняя ночь, нет, и я ощутил это всем телом. Город встрепенулся, насторожился, он наполнился злым шумом и подозрительностью, не иначе, и вправду какой-нибудь «Перехват» объявили, быстро это они.

Пролетели туда-сюда несколько полицейских машин, они начали рассредоточиваться по районам, начали пробивать пронзительными фарами все тёмные фигуры во дворах и на улицах, все кусты и укромные уголки, и я с азартом почувствовал, что началась охота, и была эта охота именно на меня.

Я раньше никогда не то, что не попадал в такую ситуацию, а даже и не примерял её на себя, но уходить нужно было быстро и тихо, не оставляя следов. Хорошо ещё, что возможности для этого были, много частного сектора по пути да пустырей ещё много, сумею просквозить между микрорайонами, как нож сквозь масло, в этом я не сомневался.

Пусть это было и слишком самонадеянно, но не сомневался, у меня сейчас другие мысли и эмоции были, холодные и расчётливые, не свойственные мне раньше, уверенные такие.

Это собакам, вновь подумал я чужую мысль как свою, азарт нужен и ярость, чтобы по следу идти, а нам нет, нам это вредно. Нам нужно всё видеть и всё слышать, спереди, сзади и по бокам, а другие нас видеть и слышать не должны. Вот и весь секрет.

И потому я вроде бы и медленно, но на самом деле быстро, очень быстро, больше всего избегая света встречных фар, от тени к тени, где в одиночку, а где и пристраиваясь к кому-то, не боясь нырять в непроглядную для других темень кустов и отсиживаясь там иногда, сумел выбраться на берег реки без проблем.

Правда, далековато от моста получилось, но зато и от людей далеко, от любопытных глаз, от стоящих на якоре барж, от излишнего освещения. Планов искать лодку у меня не было с самого начала, украденную лодку будут искать, украсть лодку значило заорать во всё горло, мол, я там, на том берегу, поэтому нужно было рискнуть, нужно было сделать что-то такое, чего от меня никто бы не ожидал, пусть ищут по дорогам, пусть выставляют посты, пусть шерстят машины, но пусть всё это делают там, вдалеке, здесь же нужно было сохранить тишину и спокойствие.

Я почему-то с самого начала знал, что сумею переплыть Амур в темноте, ночью, и не потому, что плаванием занимался, наоборот, ещё вчера я бы отмёл такую мысль со знанием дела как дурную, но сегодня я был уже другой, и был мне этот заплыв по плечу точно.

Берег встретил меня тихим плеском волн, свежей прохладой и комарами, было их тут неожиданно много и потому сразу же пригодился спрей, спасибо ларёчнику.

Не торопясь, нашёл себе плоский камень в кустах и принялся перепаковываться, раздевшись одновременно до трусов, голышом как-то не захотелось, скованно себя чувствуешь голышом, а вот в трусах вроде нормально.

Все мои вещи прекрасно уложились в четыре двойных пакета, из которых я подвыпустил воздух, чтобы на грани плавучести были, чтобы не выделялись они пухлыми чёрными подушками на фоне волн, да и запаял зажигалкой. Потом надрал длинных полосок коры с побегов тальника, делать из них верёвочки я с детства умел, да и примотал своё добро к предусмотрительно прихваченному по пути в частном секторе метровому обломку сухой доски-пятёрки.

Можно уже было отправляться, точнее, нужно было, потому что небо на востоке скоро начнёт светлеть и тогда любопытные глаза могут увидеть дурака, и зверь во мне снисходительно попытался приободрить меня, мол, не бойся, хозяин, я уже это делал и тебе помогу, но мне пришлось осадить его.

— Ты ведь места эти хорошо знаешь? — мыслеобразами да эмоциями общаться, конечно, прикольно, но тут требовались именно слова, я хотел, чтобы не было сейчас даже тени недопонимания между нами, а потому сидел на камне в одних трусах, положив доску с пожитками на колени, да чуть слышно бормотал себе под нос, точно зная, что зверь меня услышит и поймёт.

В ответ на меня полыхнуло не слишком-то сдерживаемой горделивой уверенностью в себе, в ответ мне попытались что-то показать, берег океана показать, что был далеко на востоке, леса Сихотэ-Алиня и болота Приамурья, горы и озёра, сопки и ручьи, все эти бескрайние поля и просторы, по которым пришлось ему много побродить следом за стадами кабанов и оленей.

Дороги я увидел, разные да много, были там лесные, едва заметные звериные тропы и человеческие, дурно пахнущие, опасные и мешающие всем в тайге, всем её жителям, увидел логова и лёжки, увидел людские поселения с обилием таких вкусных и полезных собак, увидел гиблые места и следы пожарищ, увидел кипение жизни и её сон, много чего я увидел, хоть и не просил.

— Тогда ты сейчас, — я говорил медленно, тщательно проверяя, чтобы каждое моё слово было правильно понято, — тихо, не привлекая внимания, от огонька к огоньку, от свечки к костерку, от спички к искорке, идёшь на юг. Ты знаешь, что такое юг?

В ответ меня окатили волной недоумения и волнения, непонимания волной, мол, как же так, зачем, ведь нам хорошо вдвоём, вдвоём мы со всем справимся, кто нас на том берегу, в болотах, найдёт, там же нет прохода человеку, а мы там везде пройдём и найдём себе пропитание, мы там не пропадём, зачем ему одному идти на юг? И да, он прекрасно знает, что это такое, и даже получше меня.

— Когда выйдешь за город и за посёлки, — втолковывал я ему дальше, терпеливо и спокойно, — то побежишь вдоль владивостокской трассы, то есть вдоль самой большой дороги, не приближаясь к ней и не давая себя заметить. Идти так будешь день и ночь, но хорошо идти, во все свои новые силы. Потом повернёшь на восток и через самые безлюдные места пойдёшь к океану. Там найдёшь на берегу человеческое поселение, в которое не идут никакие дороги извне, это важно, и дашь себя заметить, понял? Причём заметить так, как тебя сегодня все заметили, на крыше дома и перед большим пожаром, только найди что-нибудь такое, чтобы вреда от тебя большого не было, это тоже важно, очень важно, не вздумай кого-нибудь сжечь или горе принести, ответишь за это передо мной не в шутку.

Зверю неожиданно понравилось это задание, он уже больше не протестовал против разделения, он даже одобрил этот хитрый охотничий трюк.

— И собак не жри, — не забыл я его огорчить, — незачем оно тебе теперь. Найди заброшенный дом, в котором жизнью уже несколько лет не пахнет, да и порезвись в нём, дотла можешь, но быстро всё делай, чтобы заснять тебя не успели, это когда вот так делают, — и я поднёс руку к лицу с как будто зажатым в нём телефоном, — два-три удара сердца покрасовался и хватит. Ещё можешь напугать кого-нибудь отдельно, только компанию, не одиночек, да несколько раз, для гарантии, но тоже быстро, понял меня? И местных жителей выбирай, с кем родство чуешь, они в тебя сильнее и правильнее поверят, а приезжих не надо, мало ли, на какого идиота нарвёшься.

Зверь уже предвкушал долгую дорогу, он уже что-то там себе прикидывал, где можно пройти и куда побежать, но он всё понял, и я стал накидывать ему ценные указания дальше:

— Потом, когда будешь уверен, что всё сделал правильно, тайно побежишь на запад, — тут зверь опять стал слушать внимательно, — далеко побежишь, на другой берег большой реки, туда, где живут другие люди.

Я не удивился, когда он понял, что я имел в виду китайцев, был он уже там пару раз, таскал сладких и жирных поросят у местных крестьян, но уж очень многолюдно там, не понравилось ему, не охота, а сплошное расстройство.

— Забежишь на их земли и по ним пойдёшь на север, сюда, ко мне, — выдал я последние детали своего плана, — но тихо, никому не показываясь, от огонька к огоньку. Если заметят — значит, бегал ты зря и привёл опасность ко мне, а это плохо, это хуже всего. Потом переплывёшь реку и найдёшь меня где-то там, — и я протянул руку на тот берег, — ты ведь сможешь меня почувствовать и сделать это?

Зверь довольно фыркнул в усы, размялся и одним мощным прыжком оказался рядом со мной, и я ещё один раз уважительно удивился, какой же он, сволочь, здоровый.

Его шкура мерцала в ночи слабым пламенем, и было это мерцание едва заметным, голубым и оранжевым, в такт полоскам на шкуре, и было оно похоже на мягкий болотный огонёк среди дня, или на полыхание спирта под ярким солнцем, когда вроде есть марево, есть жар, а самого пламени не видно, и понял я, что в маскировке и умении прятаться этот зверь понимает больше моего, и от сердца у меня отлегло.

— Тогда вперёд, — приказал я ему, — и быстро. Не отвлекайся и не задерживайся нигде — ты мне нужен здесь. Очень нужен, понял?

Зверь поднялся во весь свой немалый рост, от земли и до холки в нём было больше метра точно, весь вопрос в том, насколько именно больше и, нюхнув меня на прощанье, едва заметным холодным огоньком рванул вверх по склону крутого утёса, без лишних прощаний.

И я тоже не стал смотреть ему вслед, а, поднявшись на ноги и держа на уровне груди доску с пожитками, пошёл в сторону реки, время уже начинало откровенно поджимать, заставляло поторапливаться, благо идти было недалеко, несколько шагов всего, вот склон крутого, поросшего лесом утёса, вот узкая полоска пляжа, а вот и холодная лента тёмной воды.

Сейчас я ощущал Амур не как обычную реку, пусть и большую, сейчас передо мной лежало огромное, неторопливое тело вечно живого существа, и я тут же невольно вспомнил все рассказы на эту тему.

И что духа этой реки местные зовут ПодЯ, вот так, с упором на последнюю букву, и что одновременно с этим он был странным образом ещё и духом огня, и домашнего очага вдобавок, но это не точно. Хотя, Амур для местных и был домом, был всем их миром, так что почему бы и нет. Его задабривали, его кормили, с ним делились, ему даже наливали, но немного, много было нельзя — пьяным станет, зло шутить начнёт.

А вот китайцы называли Амур рекой чёрного дракона и верили, что в его водах этот самый дракон и живёт. А до него там жил белый, и он был злой, но потом откуда-то и зачем-то пришёл добрый и его победил.

Чёрт его знает, я всегда относился к этому просто как к россказням, но вот сегодня я ощутил, что все эти сказки были не так уж и неправы.

Как там в точности обстояло дело, сказать я не мог, было это слишком велико и необъятно для меня, потом попытаюсь узнать, а потому счёл за лучшее очень вежливо и очень уважительно поклониться реке, так что я натурально поклонился Амуру и тихим шёпотом попросил пропустить меня на ту сторону.

Сначала не было ничего, только холод воды и плеск волн, но потом, на грани восприятия, я почувствовал едва заметное, далёкое добродушное безразличие, как будто кто-то рукой на меня махнул или даже отмахнулся, мол, давай, если хочешь, то плыви, но впредь надейся только на себя и не отвлекай меня по пустякам больше.

И я успокоился после этого всерьёз, ведь я точно могу, и медленно, привыкая к холоду, вошёл в реку, а потом, постояв несколько секунд в воде по грудь, оттолкнулся и поплыл, поплыл сильно и размеренно.

Я держал руками перед собой доску с вещами и толкал себя вперёд только силой ног, не борясь с течением и стараясь не наглотаться воды. Ведь Чёрный Дракон, или Хэйлунцзян на их языке, или Хэйхэ, или Кара-дамур, или Кара-мурэн, у этой реки вообще было множество названий, это очень красиво и авторитетно, конечно, но ведь там, выше по течению на чужом берегу, сидят миллионов сто-двести потомков создателей этой легенды, и все эти миллионы дружно гадят своему Чёрному Дракону на голову, без зазрения совести гадят, а ведь ещё и наши от них не отстают, добавляют по мере сил, так вот, забывать об этом тоже не следовало.

Но я выкинул эти мысли из головы, ни к чему они мне сейчас, и спокойно плыл в темноте в чёрных водах, ориентируясь на огни моста слева и на те звёзды, что я выбрал себе путеводными перед заходом в реку.

И мне повезло, никто не светил в мою сторону прожектором, не было ни плывущих в ночи кораблей на моём пути, ни барж на якоре, ни костров любителей отдыхать на природе, ничего не было, ни сзади, ни спереди, только я, река и комары, что радостно встретили меня уже ближе к другому берегу.

Глава 8

Я не сразу добрался до полноценного берега, сначала мне потребовалось пересечь протоки и островки, по болоту пролезть, по кочкам, извозиться в илистой грязи, так что пришлось телепаться почти до самого посёлка и уже там искать небольшое озерцо с чистой водой, чтобы привести себя в порядок, чтобы заявиться к людям в цивильном виде, вроде вот только-только с автобуса вышел.

Но справился с этим я на удивление быстро, с удовольствием умылся и почистился, привёл в порядок рубашку, брюки и ботинки, даже из мусорного пакета сделал какое-то подобие сумки, обрезал и ручки проделал, чтобы не бросалось в глаза, и вот теперь сидел на бревне в кустах, у конечной остановки дачного автобуса, отринув нетерпение с беспокойством, у меня теперь это хорошо получалось, да ждал первого утреннего рейса.

И комары меня не одолевали, не по вкусу пришлась им моя кровь, раньше надо было дать им себя попробовать, и спрей бы не пригодился, так что ждал я в комфорте, и утренняя свежесть не доставляла мне неудобств, научился я с ней бороться, и было это легко, я просто как будто на ходу вспоминал давно забытые умения.

Можно было, конечно, отправиться к дому Саныча сразу и напрямки, но мне захотелось пройтись по посёлку в компании дачников, чтобы осмотреться по сторонам не торопясь, чтобы послушать разговоры, чтобы понять, кто здесь живёт. И ещё, я ведь раньше никогда ни от кого всерьёз не таился, потому просто не знал, каким же именно образом следует играть в шпионские игры.

Вообще вся жизнь этих полудач-полупосёлка концентрировалась здесь, на конечной остановке. Тут была большая площадь, отсыпанная для всеобщего удовольствия мелкими чистыми гранитными камушками, а не грязным гравием, были лавочки для ожидающих в тени разлапистых деревьев, были три магазинчика, не слишком отличающихся от ларьков, и были торговые ряды.

Сначала-то, когда их установили, обрадованные дачники думали, что это они будут продавать здесь свои дары огородов заезжим людям, и даже отдельные скандальные бабки схватились было тут не на шутку в битве за торговые места, но не прокатило. Ездили сюда, конечно, отдельные товарищи, чтобы по дешёвке затариться овощами в сезон, но редко и мало, далеко же от основной трассы, и не было смысла тут сидеть в ожидании покупателей.

Вместо этого здесь самим дачникам начали продавать всякую хозяйственную мелочь, семена там, удобрения, мелкий инструмент, спирали от комаров, перчатки и много чего ещё.

И даже сейчас, рано утром, в почти семь, начало восьмого, тут уже тёрся народ. Кто-то ждал автобус, чтобы уехать в город со своими битком набитыми корзинами, кто-то кого-то встречал, а ещё несколько похмельных тел изнывало в ожидании у магазинчика, ну где же эта продавщица, мать её за ногу, когда она так нужна, ну нельзя же быть настолько неклиентоориентированной, ну надо же понимать свою социальную ответственность!

Я невольно поулыбался в ответ на эти горячие речи, но тут все резко оживились и загомонили, потому что сначала раздался гул большого двигателя и завывание уставшей трансмиссии, а потом из-за поворота показался старый здоровенный автобус, и был он набит битком.

И сидели в том автобусе всё сплошь пенсионеры, да и то в основном бабки без дедов, потому что если у какой бабки и сохранился дед, то она уже, как королева, в автомобиле передвигалась, пусть обычно стареньком, но всегда бодром и, самое главное, вместительном.

Я не торопясь встал, пусть автобус подъедет, пусть остановится, пусть все глаза смотрят только на него, и вышел на площадь только тогда, когда она вся заполнилась шумом и гамом.

Желающие уехать начали штурмовать свободные места, мешая друг другу своими корзинами, площадь заполнилась людьми, и я решил пересечь это небольшое человеческое море, потому что кое-кто уже направился бодрым шагом по дороге вперёд, к родным грядкам, кое-кто остановился поболтать, в общем, было самое время.

И ведь прошёл я по краешку, но всё равно, пришлось уворачиваться от каких-то грабель и корзин, всегда меня бесило это в бабках, и вот одна, громогласная такая, увлечённо пояснявшая что-то другой, оступившись, толкнула своей необъятной кормой соседку, та следующую, и вот её, эту следующую, мне и пришлось ловить, потому что она, взмахнув руками, собралась падать.

— Ой, Никитишна! — спохватилась та, громогласная, — ты как, не расшиблась?

— Нет, — прокряхтела Никитишна, крепко уцепившись за мою руку и не собираясь отпускать, — поймал меня кто-то, спасибо ему.

— Так! — быстро сориентировалась громогласная, — очень хорошо! Вы, молодой человек, бабушку доведёте, раз поймали? Вам куда самому надо-то?

— На восемнадцатую линию, — ответил я, пожав плечами, втайне довольный, что внедрение началось, и началось очень успешно, — и доведу, конечно. Мне не трудно. Только скажите, куда именно.

— На пятнадцатую! — радостно ответила Никитишна и я, посмотрев в её лицо с нацепленными на нос большими чёрными очками, понял, что она если и не слепа как крот, то рядом с этим. Но само лицо хорошее было, доброе и улыбчивое, интеллигентное даже, с таким отчётливо видимым на нём выражением стеснения, что мне немедленно захотелось ей помочь.

— А как же вы без палочки-то? — спросил её я, увлекая за собой и прихватывая в свободную правую руку её корзину, мой-то пакет на левой висел, вместе с самой Никитишной, — да в столь дальний путь?

— Так ведь вижу я! — обрадовала меня она, — немного, с растопыренную пятерню на вытянутой руке, но вижу! И встречать меня правнучка должна была, но проспала, наверное, распустёха.

— А что же вы себе зрение-то не почините? — удивился я, — ведь делают сейчас, в микрохирургии делают.

— Ой, милый, — всплеснула свободной рукой она, — так ведь мне восемьдесят пять лет уже, это раз! И работала я там, в микрохирургии этой, сама работала, вот сколько она там стоит, столько и работала, это два. Пойми, так я хоть что-то вижу, а ведь могу и ничего.

— А-а, — уважительно отозвался я, — понятно. Меня Даниил зовут, кстати.

Собственным именем называться было опасно, наверное, но придумывать себе другое было бы глупо, ведь знали меня здесь все эти соседи немногочисленные в лицо, на это и был расчёт.

— А меня Дарья Никитишна! — заулыбалась бабушка, — и извини меня, Даниил, что вцепилась в тебя, что тащиться тебе со мной придётся в даль такую, что неудобство тебе одно со мною…

— Стоп-стоп-стоп! — решительно прервал я её, — во-первых, нам всё равно по пути, а во-вторых, никаких неудобств нет, не придумывайте.

— Спасибо, — поблагодарила меня она и замолчала, изредка поглядывая на меня в неловких попытках рассмотреть.

— А вы знаете что, Дарья Никитишна? — предложил я ей спустя минутку тишины, — вы, может, расскажете чего, про дачи эти расскажете? Я тут человек новый, мне интересно. Дорога долгая, а так покороче будет.

— Ну, если интересно, — оживилась она, — то слушай!

И я узнал, что дачи эти хорошие и большие, и что микроклимат тут, разве что подтапливает иногда. И есть одна главная дорога, по которой мы идём, и от неё двадцать пять линий нарезано, в сторону от реки, но по-человечески, как в настоящем посёлке, только на первых трёх-пяти линиях живут, а вот чем дальше, тем хуже и реже, за двадцатой линией даже и света нет, но оно там никому и не надо.

И связи с интернетом здесь нет тоже, точнее есть, но одно деление, и то за ним надо на крышу лезть, а года её уже не те, чтобы по крышам лазить. И что свет здесь отключают часто, как дождь или гроза, так и отключают, но вода есть, с девяти до пяти подают, только из Амура она напрямую, пить не рекомендуется, а вот грядки поливать можно. Не сразу, конечно, надо ей отстояться дать, профильтровать даже, обеззаразить, и тогда можно. А для питья колодец не подойдёт тоже, уж очень грязны поверхностные воды, скважину бить нужно, у них вот есть, на сто двадцать метров скважина.

И магазины тут есть, хорошие, недорогие, на площади у конечной они стоят, далековато, правда, ну да что делать. Тем более что все овощи с картошкой у них свои, и закрутки она делает, и соленья, и варенья, и погреб у них есть, большой да сухой, где всё это помещается в целости и сохранности, так что немного им в этих магазинах-то и надо. Керосину, правда, теперь днём с огнём не найти, а ей нужно, для лампы керосиновой нужно, потому что свечи — это плохо, дорого и опасно, но ведь закрыли, говорят, последнюю керосиновую колонку в городе, и как теперь быть?

И что тихо тут у них, тихо и спокойно, хотя недавно полиция приезжала, на седьмую линию приезжала, арестовывала кого-то, устроили там притон, и ладно бы тихо сидели, так ведь музыка на все дачи у них была, крики и драки, к местным цеплялись, Александру вот с пятой линии нахамили и побить грозились, машину ему ещё поцарапал кто-то, а он ведь в Чечне воевал и в наркоконтроле служил, так что приехали к ним в ночь с пятницы на субботу, много травы дурной нашли, так что, говорят, теперь лет восемь там спокойно будет, а ей больше и не надо.

А я шёл и слушал, крутил головой по сторонам, поддакивая в нужных местах, и Дарья Никитишна разговорилась, и знакомила меня с разными людьми, попадающимися нам по пути, вот Гриша, он насосной руководит, что воду из Амура подаёт, вот Николай, он воду развозит, кому надо, и шамбо откачать это тоже к нему, потом номер его у меня возьмёшь, пригодится, а вот Антонина Петровна, местный активист, за чистоту борется, и не дай бог тебе, Даня, намусорить где. Она, Антонина эта, раньше в магаданской колонии работала и умеет она, значит, к порядку призвать.

Обстановка по пути и правда менялась, сначала это был обычный посёлок, но с каждой пройденной линией чувствовалось запустение, сначала появился заброшенный недострой, потом вообще пустые участки, а потом, уже ближе к нашим пятнадцатой-восемнадцатой линиям, пошли заросшие молодыми деревьями и плотным кустарником пустыри, перемежаемые отдельными домами, и мало было среди них жилых. Хотя дороги были, тут всё нормально, и содержались они в порядке, и столбы со светом выглядели крепкими.

— Пришли! — объявила мне Дарья Никитишна и остановилась у поворота на свою линию. Но чувствовалось, что не хочет она пока отпускать меня, а хочет, чтобы проводили её ещё, и я не сплоховал.

— Так ведь корзина-то у тяжёлая вас, — взвесил я на руке и правда оттянувшую мне всё корзину, — давайте до дома уже доведу, если только соседей не стесняетесь.

— Да чего мне их стесняться, — хихикнула она, а потом, подумав, добавила, — да и мало их, соседей-то этих. Да и было бы кого, если честно.

Я на это пожал плечами, и мы пошли налево, на пятнадцатую линию, по довольно хорошей, отсыпанной мелким и крупным чёрным сланцем дороге. Сразу на повороте справа и слева стояли дома за глухими высокими заборами, не сразу и поймёшь, живёт там кто-то или нет, дальше пустые участки, потом просто огород справа, потом недострой слева, потом ещё что-то жилое, но уже сильно обветшалое, потом кусты, потом деревья, и вот за всем этим на нас выплыл прямиком из девяностых небольшой двухэтажный замок в том ещё новорусском стиле.

— Вот здесь мы и живём! — радостно показала рукой на этот дом Дарья Никитишна, — но на первом этаже только, и всё равно места столько, хоть собак гоняй!

Дом и правда внушал, два здоровых этажа и полноценная мансарда с настоящими башенками, украшенными остроконечными крышами, с крыльцом под козырьком даже не на столбах, а на колоннах, как в помещичьих усадьбах, с обложенным тротуарной плиткой двором, с отдельным гаражом и ещё какими-то постройками, с кирпичным забором, убранным стальной фигурной решёткой, с мощными воротами и калиткой, в общем, это был прямой привет из той эпохи, когда строить не стеснялись, когда ни на кого не оглядывались и воплощали свои представления о прекрасном во всю ширь, лишь бы денег хватило.

У Саныча, кстати, было примерно то же самое, хотя и поскромнее немного, и слава богу.

— Ого! — не стал разочаровывать я Дарью Никитишну, — и участок большой?

— Сорок соток, из двух один! — похвалилась она и, подойдя к своей калитке, открыла замок ключом да принялась толкать её внутрь, но не преуспела, дверь почему-то не поддавалась.

— Интересно! — вдруг во весь голос заявила она, начав стучать ногой по воротам, но получалось у неё плохо, — есть в этом дворе собака или нет?

Я присмотрелся из-за её плеча в приоткрывшуюся щель и увидел, что там, привалившись к калитке, в утренней тиши и свежести спит без задних ног огромный кабысдох, чуть ли не алабай, и что просыпаться он не собирается в принципе.

— Данечка, — попросила меня Дарья Никитишна, — постучи пожалуйста, сам, и покричи туда ещё так: Алёна, бабушка приехала! Видишь же, что творится, в дом зайти не могу! Что это с ними со всеми там, может, случилось чего?

Я поднял с земли хорошую такую сухую ветку и сначала ударил несколько раз по двери костяшками пальцев, хорошо так ударил, громко, и захочешь не пропустишь, но когда даже в ответ на это результата не воспоследовало, никто и ничего, тишь да гладь, то с силой ткнул через щель этой веткой спящего кабысдоха в задницу.

Собака подхватилась, у неё спросонья не сразу получилось вскочить на ноги, и сначала зарычала недоумённо, а потом, почуяв меня, принялась лаять так заполошно и яростно, что я невольно отступил назад.

— А ну-ка, тихо! — вперёд вышла Дарья Никитишна, и собака залаяла ещё громче, только уже с радостью, — всех же соседей разбудишь, оглоед!

— Всё тогда? — стараясь перекричать этот лай, спросил я, — будем прощаться?

— Подожди, Данечка, — попросила меня бабуля, — минутку подожди! Сейчас Алёна или Митенька выскочат, образину эту загонят, а то ведь вырвется же телок наш, чуть я калитку открою, сразу и вырвется, он для того тут и сидит, лови его потом по лесу да по болотам. Он хоть и не злобный совсем, и к людям не подходит, но выглядит внушительно, и коз пугать любит больше всего, а на меня пастух потом так ругается!

Я кивнул с улыбкой, собака добрая, видно по ней, но дурная, и был бы я козой, испугался бы тоже, но тут на крыльцо выскочила заспанная девушка, успевшая накинуть на себя только лёгкий домашний халат и тапочки.

Она побежала к нам, придерживая разлетающиеся полы и иногда, через каждые пять шагов, запинаясь на всём ходу и останавливаясь, чтобы поправить слетающую обувь.

— Ой, бабушка! — издалека начала она оправдываться, — а у нас вчера свет вечером выключили! А дядя Митя рыбы много принёс, разделать надо было! А ночью дали! И я до трёх с ней возилась, котлет ещё нажарила, чтобы на весь день сегодня, чтобы картошки только отварить и всё! И проспала, бабуля, проспала тебя! А дядю Митю не добудишься!

Девушка ухватила собаку за ошейник и поволокла её за собой, к вольеру, а пёс не упирался, он радостно скакал на всех своих лапах, пытаясь вырваться, но не в полную силу пытаясь, и потому шёл, куда ведут.

А я смотрел на всё это и пытался понять, что же это со мной сейчас такое происходит. Хорошая была девушка, спору нет, даже не девушка, женщина молодая, лет двадцати пяти навскидку, стройная и статная, высокая, симпатичная, очень симпатичная, густые чёрные волосы кудряшками до лопаток, смешливые глаза, аккуратно очерченное доброе лицо, а ещё собака эта её дёргала, и было видно при этом, какие у неё крепкие руки да сильные ноги, и всё остальное тоже ничего так смотрелось, отлично даже смотрелось, чего уж там, но, блин!

Там Алина — здесь Алёна, и, пусть та была невысокая да блондинистая, и одевалась она только в то, что сидело на ней, как влитое, даже дома так одевалась, и умела она себя подать, и не улыбалась она никогда вот так радостно, от души, всегда была в спокойном и холодном равнодушии, эта же была высокой брюнеткой, и волосы её отливали не в холодную синь, а в тёплую медь, и во всём остальном она тоже была полной противоположностью Алине, но меня вдруг накрыло внезапным холодком, накатил острый приступ отвращения, я как будто огромную жабу увидел, и я испугался, всерьёз испугался, и от этого обалдел больше всего, даже в ступор впал.

Не девушки испугался, нет, а своей реакции на неё, и разозлился, на себя разозлился, ведь даже ежу было понятно, отчего и почему это со мной, и что не здорово это, совсем не здорово, что дурь это самая настоящая, болезненный выверт психики, но как быть и что делать мне прямо сейчас с этим своим внезапным закидоном, сообразить и настроиться не успел, слишком уж быстро и неожиданно всё произошло.

Алёна эта чёртова рывком отворила калитку и подскочила прямо ко мне, сунув руку за корзиной, и улыбалась она всё так же мило и чуть застенчиво, вот как весна улыбается, так и она улыбалась, и смотрела своими глазищами прямо мне в душу, чуть вопросительно и с очень лестным для любого мужика интересом, а вторую руку она прижала к сердцу, извиняясь передо мной и перед бабушкой, и обдало меня всеми запахами её молодого тела, и всё было хорошо, отлично просто, и мы, и утро это, и свежий воздух, и тишина вокруг, в общем всё было хорошо и прекрасно, вот только тараканы в моей голове взбунтовались неожиданно и мощно.

— Держите уже, — и я так сунул Алёне эту корзину в протянутую руку, что ушиб ей ручкой пальцы, даже не сунул, а бросил, как что-то поганое, и ей пришлось ловить, и она охнула от боли и неожиданности, а потом резко развернулся и пошёл тяжёлым шагом восвояси, сухо бросив им на прощание:

— До свидания.

И вот я шёл вниз по линии, резко, со злостью впечатывая каблуки в мелкий сланец, а спиной чувствовал взгляды, один недоумённый, второй испуганный, и в обоих сквозила обида, в одном прямо-таки детская, это баба Даша была, без сомнения, а вот во втором…

Уж лучше бы она презрительно хмыкнула и припечатала бы меня каким-нибудь ругательством, Алёна эта, уж лучше бы так, согласен, со всем согласен, я бы тогда успокоился немного, послал бы её в ответ да успокоился, чем вот так, спиной и обострившимся собственным чутьём ощущать такое, к чему и слов-то не подобрать. Уж лучше бы они меня сейчас вдвоём обложили, ну хоть что-нибудь бы сделали, в конце-то концов, но они просто стояли и смотрели мне вслед, не отрываясь.

Но вскоре деревья и соседские заборы закрыли меня от их взглядов, слава богу, а там и линия кончилась, и я свернул налево, чуть не снеся с ног ещё одну бабку, чёрт бы её побрал.

— Ладно! — сказал я сам себе вслух, — могло быть и хуже!

В конце концов, о существовании именно этой бабки и именно этой внучки я узнал только что, жил же всю жизнь без этого знания и ничего, забуду просто про них, вот и всё, тем более что есть у меня сейчас проблемы и поважнее, от злой сказки на хвосте, что могла настичь меня в любую минуту, и до жилья на восемнадцатой линии. А то ведь может случиться и так, что я сейчас поцелую ворота или вообще пройду мимо, стараясь не привлекать к себе внимания, куда глаза глядят, туда и пойду.

Глава 9

Но на восемнадцатой линии ждала меня большая удача. Во-первых, улица за этот месяц погрузилась в ещё большее запустение, чем было. Казалось бы, меньше тридцати дней прошло, но вот смотри же ты. Разрослись там кусты и трава, в человеческий рост трава, и не было видно на дороге не то что автомобилей, а даже и следов от них.

Во-вторых, убавилось народу, и раньше-то немногочисленного, в-третьих, дом Саныча прятался среди деревьев и пустых участков в том же виде, в каком мы его и оставили, ничего там не изменилось, а в-четвёртых, узнали меня, соседка узнала.

Она сначала кинулась к забору и застыла там, поднеся руку ко лбу, чтобы получше рассмотреть неожиданного гостя, не ждала, видно, она ни от кого добра, да и немудрено, я бы тоже неуютно себя чувствовал, живя на таком отшибе, а потом, неуверенно заулыбавшись, поковыляла к калитке, и открыла её, и выбралась на дорогу, да тяжело уселась там на скамейку, застыв в ожидании.

И я не стал её разочаровывать, ограничиваться лишь приветственным кивком да делать вид, что чрезвычайно занят, а направился прямо к ней. И ей приятно, и мне внедрение в местную жизнь да последние новости из первых рук, самое оно.

— Здравствуйте! — метров за пять начал я, — я Даниил, помните меня?

— Да как же не помнить? — заулыбалась она, — тебя, Даня, даже в вашей компании было сложно пропустить. Вон ты какой молодец!

— А вы… — и я запнулся, помнил же имя, точно помнил, и разговаривал с ней раньше, хорошо разговаривал, но именно сейчас что-то засомневался.

— Зоя Фёдоровна я! — не обиделась она и постучала ладонью по лавочке рядом с собой, садись, мол, — неужто забыл?

— Не забыл, — и я присел, раз приглашают, — не уверен был просто, а то вдруг ляпну что-нибудь не то, вам и обидно станет.

— Не станет! — уверила меня она, а потом замолчала, улыбаясь и рассматривая меня во все глаза, а я прерывать её не стал, пусть посмотрит.

Самой-то ей было лет за шестьдесят, и муж у неё был, рыбачить мы с ним вместе ходили, он мне ещё спиннинг свой выдал, в общем, хорошая это была тётка, и муж у неё был нормальный.

— А где же сам Николай Иванович? — вот в его имени я был уверен.

— В больнице, — вздохнув, объяснила она, — пень старый! Уж на что мы тут одиноко сидим, но вот пошёл же в магазин на конечной, за хлебом пошёл, и притащил оттуда какую-то заразу, я-то ничего, быстро оклемалась, а вот он воспаление лёгких схватил, дурак такой, в августе схватил, в самом же начале, когда дел невпроворот!

— Это он неаккуратно, — покачал головой я, поддакивая ей, — неосмотрительно даже. Но не тяжело ему там, надеюсь? В больнице-то?

— Выписывают скоро, — махнула рукой Зоя Фёдоровна, — слава богу всё. А ты сюда каким ветром, неужто и вправду купить тот дом себе решил?

— Что-то вроде того, — покривил душой я, — пока поживу, посмотрю, дом оценю, а там и определюсь, надо оно мне или нет. Но желание есть, и большое.

— Ой, какой дом там хороший! — и Зоя Фёдоровна начала жарко хвалить владения Саныча, — мне муж сказал, не сама я так решила! И фундамент, говорит, там настоящий, много, говорит, денег туда закопали, и погреб есть, сухой погреб, его когда ставили, обмазывали снаружи чем-то таким, что воду не пропускает, и скважина есть, и окна почти все в наличии, и два этажа, и сам тёплый, и печь есть, и столб рядом стоит с электричеством, и забор почти целый, и ворота, и участок большой, да с деревьями! А ты надолго ли туда?

— На весь отпуск минимум, — подумав, сказал я, — сорок восемь календарных дней!

— Ух ты! — обрадовалась она, — значит, в любом случае даже и октябрь захватишь! А машина твоя где, как же ты без машины-то? Машина, Данечка, здесь обязательно нужна!

— В ремонте, — хорошо, что врать мне не пришлось, — загнал её туда недавно, а как выцарапать обратно и не знаю уже. Потому и пришлось вот так, налегке. Понравится — завезу вещи, сейчас смысла просто нет.

— Ох, — неодобрительно покачала головой Зоя Фёдоровна, — эти ремонтники, это же ужас просто, у нас вот холодильник давеча сломался, так ведь ехать не хотели, в даль-то такую, а кто приехал, так лучше бы не приезжали, мошенники чёртовы, хорошо ещё, у меня Николай Иванович мужчина крепкий, военный же бывший, выкинул их с участка, собакой попугал, да ружьё им показал. Разобрали всё, представляешь, до винтика, а потом бумажку написали с ценами, а в итого там, и руки же у них не отсохли, пятьдесят тысяч написали! И давай требовать, да нагло так требовать, и вокруг участка потом вертелись, уезжать не хотели, камнями кидались, и ещё приехать обещали, вот я теперь и боюсь. Один же мужик на линии остался, и тот забулдыга, как же мне не бояться?

— Понял, — с самым воинственным видом отозвался я, — услышу непонятное, мигом подскочу, вы только шумите погромче в случае чего, отобьёмся как-нибудь.

— Ой, спасибо, Данечка, — расцвела она, — только ты близко-то не лезь, издалека на них покричи, глядишь, и обойдётся, а то ведь не прощу я себе, если с тобой случится что.

— Там видно будет, — успокоил я ей, — по обстоятельствам посмотрим. Но не думаю я, что они ещё раз приедут, это вряд ли, раз с наскока не получилось, то и во второй раз не получится, плюнули они и забыли уже, верно вам говорю.

— Вот и я так думаю, — согласилась со мною она, — и сама себе это повторяю постоянно, но вот бояться не перестаю, ночью особенно. Но теперь всё, можно выдохнуть спокойно, а там и Николай Иванович приедет.

— Можно, — подтвердил я, — буду смотреть в вашу сторону, обещаю. Но разве тут так мало народа осталось, что на помощь прийти некому? Где все-то?

— Ой, мало, — покачала головой Зоя Фёдоровна, — мало осталось, Данечка! Исчезают все, один за другим, на урожай наплевать даже! Далеко ведь ехать-то, из города-то, а бензин дорогой, не окупается урожай тот! А недавно, вот ещё, через пять пустых участков от тебя, у леса уже у самого, там дом стоял, помнишь его?

Я кивнул, хоть и не помнил, ну да ладно.

— Так подшаманили его недели три назад, быстро подшаманили, — объясняла мне она, — и привезли туда дуру какую-то, моложе меня лет на десять, но дуру самую настоящую! Квартира у неё в городе была, и продала она её каким-то таким хитрым макаром, что без денег осталась, а этот дом ей на сдачу дали! Увидишь её, не пугайся, Ольга её зовут, Ольга Собакина, так что теперь мы, она, ты, да Васька-забулдыга с семьёй, это из первого дома, вот и всё наше постоянное население! Ну, это если огородников сезонных не считать!

— Собакина — это фамилия такая? — удивился я.

— Нет, — покачала головой Зоя Фёдоровна, — фамилии её я не знаю, просто собак там у неё штук пять, с собой привезла, за то её, говорят, из города-то и выгнали. Надоела она там всем.

— Дела, — пожал плечами я, — но бывает, да.

— Бывает, — подтвердила она, — но ведь жалко её, дуру такую, до слёз жалко, а она дичится нас ещё, с головой у неё не всё в порядке, что ли. И с участка не выходит, сидит там со своими собаками в одиночестве. А так хоть поговорили бы с ней, уже легче.

Мы повздыхали, она и вправду горестно, я немного полегче, сочувствующе просто, а потом она резко подхватилась:

— Да что ж я тебя у ворот-то держу! Пойдём, позавтракаем вместе, я-то по привычке на Николая Ивановича готовлю тоже, остаётся много, я люблю людей кормить, а есть-то и некому! Пойдём-пойдём! Всё своё, всё свежее, и овощи, и яйца, и рыба, и мёд!

— Нет, — вежливо, но твёрдо отказался я, — мне сейчас, Зоя Фёдоровна, не терпится на дом посмотреть, сделать хочется чего-нибудь полезного, просто руки чешутся, да и завтракал я уже, плотно завтракал. Потом зайду обязательно, если пригласите, а пока побегу я, посмотрю на своё новое домовладение, фронт работ оценить надо.

— Правильный настрой! — и она торжествующе помахала над собой выставленным указательным пальцем, — очень правильный! Вот теперь есть надежда, что ты тут останешься, с таким-то настроем, там ведь дом очень благодарный, стоит чуть начать, и дворец будет, верно тебе говорю! И давай я тебе хоть квасу налью, что ли! Холодненького, с погреба, а?

— А давайте, — сразу согласился я, мне и правда захотелось кваса, для рывка, чтобы день дальше так же хорошо пошёл, — это я с удовольствием.

И она, попытавшись затащить меня во двор и не преуспев в этом, убежала, а я встал с лавочки и огляделся, и ощущение какой-то сказки охватило меня. Утро было в самом разгаре, пронизывающая свежесть от реки сменилась на приятную и просто бодрящую, и хорошо очень стало, прямо жить захотелось, жить и что-то делать.

На нашей линии было тихо, тут бурундуков и белок бегало много больше, чем людей по всем дачам имелось, и деревья тут росли, ничего не боясь, и кусты торчали по пустым участкам, пышные да плотные, и трава вымахала, очень мне тут понравилось, прямо лес какой-то, волшебный да уютный, а не линия.

А ещё, если смотреть в ту сторону, где конечная, причём дома и линии были видны как на ладони, туда низина шла, вот там людей было много, там жизнь кипела, там уже и переговаривались радостно через заборы во всё горло, и петухи там орали, и коровы мычали, и машины ездили, и молотками начали стучать, и даже где-то, в середине самой, какой-то придурок завёл свою мотокосу.

Так что нет, здесь, в тишине, было много лучше, здесь было прямо хорошо, я даже от себя не ожидал, что мне так тут понравится, бальзам на душу и на сердце, а не линия.

— Вот! — выскочила Зоя Фёдоровна и сунула мне в руку запотевший литровый ковшик с домашним квасом, — попробуй!

И я сначала попробовал, а потом, распробовав, выдул всё почти до конца, до самого осадка, практически одним глотком.

— Вот и хорошо! — заулыбалась тётка, — вот и держи, дома попьёшь!

И она сунула мне в руку пластиковую пятилитровую ёмкость из-под питьевой воды, и был там тот же квас, но не процеженный ещё, с размокшими сухарями по поверхности и с густым осадком.

— Спасибо, — поблагодарил я, — вот за это огромное вам, Зоя Фёдоровна, спасибо, это как раз то, что нужно. Вот теперь работа попрёт!

— Ну и слава богу, — не переставала улыбаться она, — и ты заходи, Даня, заходи безо всяких, хорошо? Я вот, смотри, ожила прям!

— Обязательно! — уверил я её, — ведь мы теперь соседи, как же не зайти. А пока до свидания, Зоя Фёдоровна, и спасибо вам ещё раз. Пойду, значит, трудовые подвиги совершать.

И мы попрощались, и она осталась стоять у калитки, а я бодрым шагом направился к дому Саныча, думая невольно о том, что внедрение совершилось, причём очень удачно, и что неплохо было бы в таком духе продолжить и дальше.

Санычев участок встретил меня в том же виде, в каком мы его и оставили, разве что зарос ещё больше, но ничьих свежих следов на нём я не обнаружил. Честно говоря, бригадир немного схитрил, когда приглашал нас всей компанией сюда, отдохнуть на выходные и отметить день металлурга, он хотел, чтобы мы помогли ему подготовить дом к зиме, и лично я ему в помощи не отказал, потому что не страдал с похмелья, как некоторые, мне это было в удовольствие.

Вообще-то, до этой зимы, когда Санычу обломилось неожиданное наследство, в нём безвылазно жил сторож, тихий мужичок пенсионного возраста. Жил, топил печь, ухаживал за участком и выполнял функции принеси-подай-сбегай, когда сюда иногда заявлялся сам хозяин дома, в общем, работа у него была не самая пыльная.

Но, когда этот хозяин крякнул от накопленных в беспутной молодости болезней, и крякнул он не просто так, а где-то в Южной Корее, ввалив перед этим в лечение практически всё своё состояние, то у мужичка у этого вышли с Санычем непонятки.

Сторож-то думал, что бригадир наш позволит ему и дальше мёд тут ложками есть, попутно снабжая деньгами, дровами и провизией, но Саныч и сам так маленько бы пожил, немного, правда, годик-другой всего, но пожил бы, чтобы успокоиться на лоне природы да соскучиться по многочисленной родне, о чём он и сообщил мужичку.

Не, если хочешь, то живи просто так, разрешил ему Саныч, мы иногда приезжать будем и всё, с инспекцией да порыбачить, а так этот дом ему, Санычу, нафиг не нужен, ведь у него и своя дача есть, любимая, двадцать лет он в неё вкладывался, картинка, а не дача, и, самое главное, пешком от квартиры и до неё сорок минут, не больше.

А этот же замок на болотах и не продать никому, точнее, продать-то можно, местные ухари его на кирпичи мигом разберут, но жалко, ведь цены настоящей не дадут, копейки же предлагают, а за те копейки пусть он тут и дальше стоит. Мало ли, как жизнь повернётся, может, и пригодится.

Но мужичок скривился, не понял он великодушия Саныча, и начал потихоньку растаскивать дорогие мебеля и бытовую технику на пропой, а во хмелю кричал, умываясь пьяными слезами, что, де, по справедливости, этот дом должен был ему отойти, а раз не отошёл, раз царит в мире неправда с многочисленными пороками, бороться с которыми нет у него сил, то пропади оно всё пропадом!

Концерты эти свои он устраивал на конечной остановке автобуса, среди многочисленной публики, там же, где и мебеля продавал, и дошло это до Саныча, не сразу, но дошло.

Председатель местный такое не любил, у него даже с заброшенных домов кирпича не моги унести, потому нашёл где-то номер телефона Саныча, да и позвонил ему, мол, уймите своего квартиранта.

И взбешённый бригадир, взяв с собой Славку, сыновей-то у Саныча не было, дочки одни, отправился сюда на разборки.

Как потом мне вполголоса рассказывал Слава, мы тогда в кабинетике моём сидели и чай пили, то думал он что всё, присели они с Санычем.

Не, сначала-то бригадир наш был настроен довольно благодушно, хотел он к совести призвать, ведь бывает же, запил мужик, ну и что с того, может, он человек хороший, вожжа под хвост попала просто, тем более что раньше-то он себе такого не позволял, в чистоте дом содержал и порядке, чин чинарём же всё было. Ну, придумал себе чего-то, ну, обиделся на весь мир, так ведь и понять его можно, сколько лет тут хозяином в доме сидел, вот пусть сидит и дальше, он, Саныч, не против, тем более что в молодости был мужичок этот с прежним хозяином чуть ли не соратником.

Хотел бригадир наш с ним поговорить, усовестить, достучаться до остатков разума, а потом, может быть, походить с ним по дачам, да выкупить проданное по дешёвке, за те же деньги и выкупить, почему нет. Хотел отношения наладить, хотел, чтобы по-человечески всё было, да и нельзя же вот так выгонять человека на улицу, но не судьба.

Встретил их тогда, говорил Слава, какой-то чёрт в человеческом обличье и, что хуже всего, был этот чёрт практически трезв. Вместо водки был он залит до самых бровей злобой и обидой, и вытеснили они у него остатки рассудка, в общем, устроил он из богатого, уютного дома самый настоящий чертятник.

Порубил топором всё, до чего можно дотянуться, выбил несколько окон, разломал непроданную мебель, подрал обои, соорудил себе из тряпок в каморке самое настоящее логово и жил там, не заботясь о мытье, как шишок запечный. Соседи говорили, что вроде бы даже и выл по ночам, но то, может, собаки были.

А так — убил же всё в дому, говорил Слава, разве что только сходить по большому осталось где-нибудь посередине, для полноты картины, ведь хуже, даже если и захотеть, уже было не сделать.

И ещё — Саныч ведь, он в молодости штангистом-тяжеловесом был, и в зрелости сумел сохранить в себе эти же стати, а рука у него была настолько тяжёлая, что и не передать. Так-то он вёл себя очень аккуратно, знал свою силу, но иногда забывался, и вот тогда могло случиться страшное.

Как-то раз дочери его, близняшки, пришли на четырнадцатилетие своё с дискотеки пьяные, крепенько так поддавшие, а не просто запах принесли, и ладно бы это, но ведь хамить отцу начали с порога, мол, не боимся мы тебя и вообще, не мешай нам жить, старый ты козёл, ничего ты не понимаешь.

И выдал он им в ответ на это два подзатыльника, но одну увезли в больницу с сотрясением мозга, и вторую, увернувшуюся, тоже в больницу, по спине ей прилетело, отбил он ей там чего-то.

И сидел он потом в бытовке чернее ночи, ни с кем не разговаривая, и корил себя, а всё свободное время торчал у больницы, вымаливая у дочек прощения.

Но простили его они сразу же, и не сдали никому, заявив, что это они меж собой подрались, парня не поделили, хватило же ума, а Саныч с той поры у них даже дневники не проверял, и в школу на собрания ходить категорически отказывался. А когда с дискотеки приходили, то закрывался в своей комнате и затыкал уши, от греха подальше.

В общем, зашли тогда Слава с бригадиром в дом и обомлели. Грязь, бардак, разруха, вонь и холод, а ведь совсем ещё недавно был богатый и уютный дом. И сторож этот ещё, ведь он же выполз к ним тогда из своего логова на четвереньках, как самое настоящее животное выполз, а потом еле-еле встал, и полилось из его рта такое, что не выдержал Саныч, и шлёпнул его своей лопатообразной ладонью по голове, сверху вниз, чтобы заткнуть просто, чтобы в чувства прийти и понять, что ему со всем этим делать.

Но сложился под этим могучим шлепком сторож, сложился, как озимые, и мгновенно откинул копыта. Слава тогда его и так проверял, и этак, и сердце слушал, и дыхание ловил, и за руку держал, пытаясь нащупать пульс, но выдал в конце концов насупленному Санычу, что, мол, медицина тут бессильна, ибо диагноз — труп.

Сложил тогда бригадир тело сторожа покомпактнее, ноги к голове, схватил одной рукой за штаны и за телогрейку, да легко, как полмешка картошки, взял и понёс куда-то.

Слава обалдел и пошёл вслед за Санычем, но приближаться и спрашивать, зачем и куда, не стал, напало на него отчего-то ужасное стеснение.

И шли они так довольно долго, и шли прямо в лес за последними заброшенными домами, на северо-запад куда-то. И не встретился им никто, да и немудрено, и не разговаривали они между собой, Санычу и так было все предельно ясно, а вот он, Слава, всё ещё не мог побороть своё ужасное стеснение.

А потом, когда прошли они в таком темпе километра три, то попалась им среди мелких ёлок и болот полуразрушенная, чёрная землянка, и хорошо, что попалась, а то ведь думал Слава, что притопит бригадир тело в каком-нибудь из многочисленных притоков или рукавов Тунгуски, сунет под лёд и все дела, насовав для верности мертвецу за пазуху камней, кто его там искать будет.

Но нет, посопел Саныч у землянки в раздумьях, да и устроил аккуратно покойника на сохранившихся нарах, заложив потом, для верности, сверху всю эту красоту сохранившимися брёвнами, даже из стен несколько выворотил, медведь, а не человек. Хорошо получилось, надёжно и плотно, дерево к дереву, без щелей и зазоров, мышка, может, и пролезет, а вот всё остальное — уже нет.

На обратном же пути, когда Слава всё же полез к Санычу с расспросами, то бригадир неласково предложил ему заткнуться и потерпеть до дома, чтоб он сгорел, мол, пока идут, он, Саныч, чего-нибудь и надумает. И шли они, кстати, на том обратном пути ужасно медленно, но Слава никого не торопил и сам не торопился.

А когда пришли, то вытащил Саныч из кармана телефон, скривился, ведь связи-то не было, и предложил Славе дуть на конечную и ехать домой, потому что он, Саныч, будет лезть на крышу и звонить ментам. И да, он хорошо подумал, но выхода другого не видит, а семья не пропадёт, в крайнем случае, подпишет Саныч контракт, тем более что есть у него там друзья. По спорту друзья, и в полиции, и в другом месте тоже.

Слава ответил ему тогда, что менты — не дети, и что они враз раскопают, что они тут вдвоём были, ведь видели их вместе, и что лучше никого не путать, раз такое дело, раз решил бригадир сдаваться, а то хуже будет. А ещё надо бы, причём обязательно, притащить того дурака обратно, во-первых, не по-християнски это, во-вторых, пожалей дознавателей, Саныч, ну нафига такой толпе народу, и нам с ними, таскаться туда-сюда? По лесу, по болотам да по кочкам? И ведь несколько раз придётся, Саныч, ты уж не сомневайся! И с каждым разом будет нам всё хуже и хуже!

Подумал тогда бригадир, но опустил телефон и согласился, мол, действительно, не по-людски как-то вышло, дурь напала, не иначе. И пошли они обратно, но вот на обратном пути началась чертовщина какая-то.

Хоть весна и набрала уже сил, хоть и был снег в лесу подтаявший да жёсткий, и проглядывали сквозь него огромные сухие проплешины, но следы всё же было видно, и видно отчётливо, да и помнил Слава, в какую именно сторону они шли, хорошо помнил. Но сейчас, на новом пути, лес этот выглядел каким-то другим, более чёрным и неприветливым, что ли, и затихло всё в нём, как перед грозой, ни звука же не было, и воздух стал каким-то спёртым, как в затхлом, сыром погребе.

И чуть не заплутали они в тот раз, ей-богу, едва не заблудились же они с Санычем в этих трёх кривых ёлках, и постоянно им нужно было искать направление, и кончилось это только тогда, когда он, Слава, вспомнив бабкины заветы, не обложил заливистым и злобным, трехэтажным матом неизвестно кого в этом чахлом лесу, пригрозив в конце речи начать жечь сухую хвою и лапник под ёлками, и пусть оно всё тут сгорит к чёртовой матери, раз такое дело!

Хорошая у него тогда речь вышла, забористая, ведь вложил в неё Слава все свои чувства, всё пережитое за день, отвёл душу, всю злобу свою, всё раздражение выплеснул, и, вот что самое странное, подействовала она, речь эта!

И прояснилось у них в голове и в глазах одновременно, как будто умылись они живой водой, и вернулись звуки, и повеяло свежим ветерком, и стал виден путь и вообще местность начала узнаваться.

Но, когда они подошли к землянке и стали разбирать брёвна, так вот там, Даня, никого не оказалось. Саныч не поверил сначала своим глазам и выкинул вообще всё из ямы, и начал искать под нарами, и ломать пол, и разнёс он всю эту землянку до основания, но никого и ничего, как будто и не сюда они покойничка укладывали.

Ожил на глазах Саныч, посветлел, и переглянулись они, и стали искать следы на снегу, и стали ходить кругами вокруг землянки, но снова, Даня, снова никого и ничего!

Ни следов сторожа этого придурошного, чтоб он сдох, скотина такая, ни звериных, ведь согласились они, что мог покойника медведь утащить, мог, но не мог он, Даня, сложить обратно брёвна так, как это сделал Саныч! Не мог, да и не было на брёвнах следов от когтей, а ведь медведь — он же не церемонится! Он же, медведь, всё в щепки разносит!

И снег, Даня, снег вокруг, а ведь он, Слава, хорошие круги там нарезал, и по двадцать, и по тридцать, и по пятьдесят, и по сто шагов в диаметре, на совесть ходил, так вот, снег выглядел чистым, непотревоженным, и не было на нём ничьих следов, ничьих, кроме его и Саныча!

Накинул тогда Слава бригадиру такую очевидную тему, мол, полежал покойник в холодке, стало ему лучше, очнулся он, да и выполз в какую-нибудь щель, сумел протиснуться, глиста же в человеческом обличье, а не мужик, и ушёл в страхе так, чтобы им на глаза не попасться, прыгая от сухого места к сухому и заметая следы.

И согласился с этим бригадир, и повеселел, и протаскались они по этому лесу ещё часа три, для очистки совести, и прошли его вдоль и поперёк, от гнилых болот и до самых дач, от берега реки и до трассы, и никого не увидели, не было там человеческих следов, одни собачьи.

А потом проторчали они в том доме до темноты, наводя порядок, а на самом деле молча ожидая чего-то, а потом, не дождавшись, уехали домой, и не мучала их совесть, просто странно всё было, как в дурной сказке.

А Саныч потом каждые выходные, всю весну, сюда один ездил, пока жена ему не запретила, напомнив, что есть у них настоящая дача, так вот, ездил он сюда с ночевой, и наводил порядок, и делал ремонт, и шатался по этому лесу, и искал чего-то, но в конце концов попустило и его.

А попустило потому, что с каждой вывезенной из дома тачкой мусора, с каждой найденной пустой бутылкой, с каждым обнаруженным поломанным стулом, разбитой плиткой или выбитым окном зверел он всё больше и больше, и уже не мучила его совесть, и мечтал он встретить этого сторожа вновь, да разбить ему морду, осторожно и обстоятельно, медленно и с оглядкой, по заслугам, но не сильно, чтобы не сдох, не дай бог, ещё раз, а лучше было бы выпороть, розгами выпороть, до отчаянного визга и до просветления в мозгах.

Так что, Данила-мастер, закончил свой рассказ Слава, допивая чаёк, вот такой есть у нашего бригадира замок на болотах с привидениями. И попросил он меня это тебе рассказать на тот случай, если ты всё же его купить захочешь, вроде шутили вы, а вроде и нет, не понял он. Просто чужому он его ещё лет пять не продаст, вдруг выплывет что, как тогда быть, а тебе, как своему, он по этому случаю скидку хорошую сделает. Не терпится Санычу дом этот сбагрить, но продавать его первому попавшемуся опасается, хотя он, Слава, думает, что уже можно.

Я тогда обалдел и обещал подумать, но на самом деле выкинул мысли о покупке из головы сразу же, а вот теперь стоял и выполнял обещание, причём крепко, ибо было над чем.

Дом стоял и смотрел на меня в ответ пустыми окнами второго этажа, первый-то не было видно из-за мощного забора и высоких ворот, смотрел тихо и печально, с усталостью, и от него веяло какой-то безысходной обидой пополам с глухой тоской, мол, смотри, какой я был хороший и ладный, и вот что вы, люди, со мной сделали, во что превратили. Причём это мне не показалось, я это и правда почувствовал, ясно и отчётливо, и потому заробел отчего-то, и тихо просунул руку в щель между прутьями поверху калитки, я знал, где там чего нажимать, чтобы войти, а потом, уже во дворе, поклонился ему, не жалея спины, и произнёс:

— Ну, здравствуй, дом! Пустишь меня пожить?

Глава 10

Странное дело, но сейчас, когда за спиной моей висела реальная, пусть и невероятная, раньше бы я в такую ни за что не поверил, опасность, так вот, сейчас я вдруг отставил всё это в сторону и озаботился тем, как правильнее мне будет войти в этот дом, как не испортить всё, как сделать так, чтобы я сел тут основательно и по праву.

Я начал вспоминать все эти сказки, все эти поверья и обряды, традиции все, мать их за ногу, в общем, всё то, что я слышал про домовых, про банников и про овинников, но ничего, кроме мультфильмов, на ум не шло. Кузя там, конечно, был красавец, и Нафаня тоже молодец, но, блин, сейчас-то мне нужно было подойти к делу всерьёз.

Вроде бы кошку нужно было запихнуть в дом впереди себя, да посмотреть за её поведением, ещё про веник что-то говорили, или про валенок, не помню уже точно, а жаль. И телефона с интернетом под рукой нет, так посмотрел бы хоть. В сказку попал, сказала же мне баба Маша, не уточнила только, в какую, разбирайся сам.

И ведь всё, что произошло со мной за эти сутки, да какое там сутки, меньше, всё это настолько перевернуло меня и мои представления о жизни, что и не передать, но оглушить не сумело, нет. Я как будто знал, с самого начала знал, с детского сада ещё и со школы, что по-настоящему — это вот так, с налётом волшебства, что обычный мир — плоский и пыльный, и что стоит за ним что-то такое, к чему я сам буду иметь отношение, обязательно буду.

И потому губы мои растягивались в улыбке, ну и что, что ведьмы, хрен с ними, без врагов не проживёшь, как ни старайся, и радостно мне было, от осознания сказки радостно, от того, что мир этот оказался много глубже и интереснее, чем был до этого.

И мне хотелось побыстрее узнать, кто я такой, для чего я здесь, к чему предназначен, меня просто распирало от желания начать что-то делать, по фигу что, главное начать, и пусть мир покажет мне свои горизонты, свою глубину, но я стоял и молча смотрел на просыпающийся дом.

Ведь тигра эта рогатая, как называла моего зверя баба Маша, что бегал сейчас чёрт знает где, так вот, бегать-то он бегал, но он сумел оставить в моей душе, в моём характере несколько новых черт. Даже не оставить, осторожность с терпением у меня и до этого были, он их просто усилил, он сумел мне показать и доказать, что с ними во главе лучше, вот каким бы ты сильным не был, всё равно лучше.

Что промахнуться по добыче легко, а вот потом снова её выслеживать трудно, что в засаде нужно сидеть не шевелясь, не обращая внимания на время, что по тайге ходить нужно не в поисках следов, следы рано или поздно найдутся, в тайге главное видеть и чуять всё вокруг себя, потому что найти себе ещё одного поросёнка ты сумеешь, а вот увернуться из-под браконьерского выстрела или обойти насторожённый самострел — вряд ли.

Поэтому я не стал спешить, сперва я решил осмотреться и даже, пока дом просыпается, задобрить его какой-нибудь работой во дворе, пусть посмотрит, пусть порадуется. Звучит нелепо и абсурдно, согласен, а потому не буду говорить я это вслух, лучше примусь за работу, а там и посмотрим.

Дом на это мне не отозвался, но услышал он меня точно, и испустил в ответ долгий, глубокий вздох, и было в этом вздохе столько всего такого, что я решил начинать уже безотлагательно.

Фронт работ здоровый был, и участок большой, огромный даже, соток сорок, наверное, не меньше, прямо как у Дарьи Никитишны и у, гм, да что ж такое-то, снова скривился я, у Алёны, так что выбрать было из чего, глаза разбегались.

Весь электро и бензоинструмент был уже пропит, это я знал точно, но в солидном сарае, который и сараем-то не назовёшь, Саныч вот называл его подсобным помещением, так вот, там были косы, грабли были, лопаты, вилы, в общем, там было то, что в любом хозяйстве пропивается последним.

И я решил пока, до вечера, обосноваться в этом сарае, хорошее же было помещение, капитальное, с печкой даже, и полы бетонные, в брошенном сверху утеплённом линолеуме, и стены кирпичные. И чистое оно было, не развандаленное, не громили его в пьяной злобе, не дошли, видать, у сторожа до него руки. Вообще на столярку оно было похоже, на уютную и крепкую столярку, разве что оборудования днём с огнём уже не сыщешь, разошлось оно по этим дачам без следа.

На большой сохранившийся верстак выставил я квас и выложил содержимое своего пакета, и сказал спасибо ларёчнику, и попенял ему же и себе, ведь тушёнки мог бы и больше взять, а то что это, кошкины слёзки, а не запасы.

И постановил я сам себе не разбрасываться, не хвататься за всё сразу, ведь слона едят по кусочку, вот и мне нужно так же. Возьму, допустим, на сегодня вот этот пятачок, между домом и воротами, слева от подъездной дороги, небольшой такой, но сделаю из него аглицкий газон, не меньше.

Чтобы ни соринки, ни пылинки, ни лишней веточки, чтобы всё в один уровень, чтобы чисто и уютно, как на картинке, чтобы потом только подравнивать, и всё. Схитрил немного, конечно, ведь не было на том пятачке деревьев и кустов, ну да на сегодня мне и этого хватит.

Слава богу, но сохранились в хозяйстве резиновые сапоги, были они мне чуть великоваты, ну да ладно, грех жаловаться, нашёл я ещё привезённые Санычем рабочие штаны и куртку, скинул всё своё, переоделся и принялся за работу.

В общем, начал работать, разохотился, вошёл во вкус, тем более что получалось на удивление хорошо, и управился со всем намеченным ещё до обеда. Хотя я и на соседний пустырь бегал, дёрна попышнее нарезать, а то что это за проплешины, и забор с двух сторон почистил, и бордюры помыл, в общем, очень тщательно взялся, ни одной мелочи не упустил, но получилось здорово, даже не по-русски как-то, неметчина самая настоящая получилась у меня слева от дороги и до забора.

А дом за моей спиной просыпался потихоньку, он с удивлением смотрел на меня и на мои действия, и радовался вместе со мной, но глухо ещё, не в полную силу, осторожно очень, боясь очередного разочарования.

Доделав работу, я с гордостью посмотрел на дело рук своих, здорово же вышло, захотелось даже поваляться там, расстелить какой-нибудь плед и поваляться, но это потом, когда всё будет на мази, когда появится свободное время, а сейчас нужно было приступать к главному.

Но спешить я снова не стал, а решил сперва пройтись вокруг дома, не торопясь и тщательно всё рассматривая, вдруг что новое увижу, что-то, чего не заметил раньше.

И я медленно пошёл по часовой стрелке, а дом следил за мной пристально, просыпаясь всё больше и больше, но недоверчиво следил, боялся он ещё радоваться. Газон — это хорошо, конечно, но мало.

И вот так мы поглядывали тайком друг на друга всё это время, пока я удивлялся количеству плодовых деревьев, ведь были там и войлочная вишня, и груши какие-то, мелкие да кислые, и сливы, ещё мельче и ещё кислее. А потом, забыв обо всём, от души налопался смородины, разной смородины, чёрной, белой и красной, и крыжовник там был, и малина с ежевикой, вот только жимолости не попробовал, отошла уже жимолость, жалко, но что делать.

И только когда я завершил полный круг, рассматривая по пути хозяйским взглядом забор, ведь хороший был забор, с кирпичным основанием и кирпичными же столбами, а между столбов были металлические фигурные решётки, так что, если убрать заросли и заплетшие решётки растения, будет мне обзор на все триста шестьдесят, поместье будет, а не участок, вот только тогда дом проснулся окончательно.

— Ну, здравствуй ещё раз, — и я снова поклонился дому, приличия соблюдать нужно, да и не убудет от меня, — имя моё — Даниил, стихия моя — огонь, зла не терплю и не желаю, ищу себе место тихое да укромное, чтобы в силу войти, чтобы сесть здесь крепко. И есть враги у меня, враги лютые, потому ищу убежища, так что опасный я гость и хозяин, знай это сразу. Но, если согласишься под руку мою пойти, обязуюсь хранить тебя и восстановить по мере сил и возможностей, вот так. Ну что, согласен?

И дом задумался, засомневался дом, тяжело и медленно, а потом решился, но и решился он так же основательно, до конца и без остатка, лишь попросил меня, без слов попросил, но я его понял, дать ему несколько капель крови моей, под пороги уличных дверей, под ворота да под калитку.

И тогда, если брошу я его, если уйду, то сгорит он весь без остатка, сгорит так, что даже кирпичи поплавятся, потому что надоело ему всё, стоять тут заброшенным и забытым, ведь какую жизнь ему обещали, когда строили, радостную жизнь, бурную, и так бессовестно обманули.

Так что пришлось мне изрезать себе запястье и вдоволь напитать его своей кровью, полстакана на всё ушло, не меньше, прежде чем насытился он и выдохнул в мрачном довольстве, и я его понял. Ведь с того берега пожар будет виден в случае чего, ярко уйдёт дом, и потушить его не сумеют, пока не прогорит он весь сам, без остатка, пока не останутся от него лишь безжизненные руины.

— Жалуйся, — коротко бросил я ему на правах хозяина уже внутри, в большой прихожей, — с чего начать-то мне?

И дом пожаловался на холод, на промозглую сырость, что поселилась в его стенах, на разбитые окна и на самое главное, на то, что нет в нём домового.

— Ладно, — немного обалдев, ответил я ему, — будем решать проблемы по очереди. Что у тебя тут с отоплением?

Оказалось, что был здесь универсальный котёл, от электричества он работал и от газа, правда, не было тут сейчас ни того, ни другого, но мог и от твёрдого топлива. И грел он воду в тёплых полах, и хорошо это было, уютно очень. Раньше было, да, сейчас же нет ни котла, пропили его, ни антифриза в системе.

Но первый хозяин не дурак был, а потому имелась в доме и печь, способная обогреть дом, только вот топилась эта печь по богатому, то есть в подвале. И есть камин, но то баловство одно, не вытянет он просушить здесь всё, хотя уют от него есть, с этим не поспоришь.

— Вот ведь С-С-Саныч, — в сердцах выдал я, пройдясь сначала по этажам, чтобы открыть заслонки, — не мог сюда пораньше приехать, что ли.

Слава богу, но в подвале было чисто, видимо, смысла или сил громить подвал не имелось, и запас сухих дров тут тоже был, немного, правда, но был, уже напиленных в размер и наколотых, хоть с этим повезло.

Так что занялся я любимым делом, и не понадобились мне спички, и уже совсем скоро я сидел на чурбачке перед топкой и блаженно щурился на огонь, и раздувал его всё сильнее, и не коптил он и не дымил, родственники мы или нет, а яростно прогревал тут всё, изгоняя поселившуюся в доме мерзкую сырость.

А потом я без перехода и без отдыха, до того обрадовавшийся дом завалил меня своими жалобами, занялся окнами. Слава богу, были они стандартными, в один размер, кроме парочки на входе, так что в прошлый раз мы с Санычем вытащили и выбросили битые стеклопакеты, заменив их уцелевшими, и хватило на весь первый этаж, но вот что со вторым делать — не придумали.

И потому решил я сейчас развандалить подсобку, снять там с потолка фанеру, нарезать её в размер, да и вставить вместо стеклопакетов, почему нет. Тем более что отвёртка, рулетка, старая ножовка и молоток у меня были, точнее, не у меня, от прежнего хозяина остались, но теперь я здесь хозяин, так что всё тут моё.

И вот с этим я проваландался до вечера, до самых сумерек, но успел, уж очень мне не хотелось оставлять дом с пустыми окнами, без защиты, уж очень он об этом просил.

Но, когда закончил, когда закрыл я двери, когда затопил камин в самой большой комнате и зажёг обе найденные мною керосиновые лампы, когда притащил надувной матрац, что привёз сюда Саныч, стол ещё уцелевший притащил, пару стульев и царское прямо-таки кресло, когда разложил все свои вещи на столе и начал готовить себе ужин в камине, на открытом огне, вот тогда стало так хорошо и уютно, что и не передать.

Дом прогрелся и продолжал прогреваться, а потому он довольно щёлкал и постукивал всеми своими на глазах просыхающими частями, температура внутри была уже градусов сорок, и не спасали несколько открытых настежь окон первого этажа, тех окон, где имелись целые антимоскитные сетки, но мне было хорошо вместе с домом, мы делили это удовольствие на двоих, а жар с недавних пор костей мне не ломил.

И я поужинал сразу двумя банками тушёнки, хорошая была тушёнка, не обманул ларёчник, белорусская же, правда, самая дорогая она у него была, но где мы и где та Беларусь, съел ещё половину пакета распаренных сухарей, вот за это отдельное ему спасибо, не могу я без хлеба, да добил до конца баклагу с квасом, это уже отдельное мерси Зое Фёдоровне, кстати, надо будет завтра с утра набраться наглости да пройтись мимо её дома, может, на завтрак позовёт, почему нет.

И стало мне хорошо, и вытянулся я в кресле, перед огнём, и даже закряхтел от удовольствия, как старый дед. Но дела мои на сегодня завершены не были, наоборот, всё, что я делал до ужина, это было так, лёгкая разминка в виде налаживания отношений с домом и оттягивание неизбежного.

За весь этот длинный день, что я корячился по хозяйству, меня не оставляло ощущение чёрной тени где-то там, далеко за спиной, и что мечется эта тень в суматохе без толку, но это пока без толку, и ищет меня, а как найдёт, то не поможет мне фанера в окнах и аглицкий газон, тут что-то посерьёзнее надо.

Пока в активе у меня была лишь кровь под порогами, на границе, и позволит эта кровь в случае чего уйти мне дымом на небо вместе с домом так, что чертям тошно станет, и ещё, может, позволит прихватить с собой кого-нибудь, для компании, и это уже немало, но всё же это совсем не то, чего бы мне хотелось.

Силы-то у меня были, это верно, и от стихии пришли, и от зверя достались, я сейчас и сжечь мог что-нибудь, и кирпич из стены вышибить, но мог я больше, много больше, и я это чувствовал, но как этого достичь — не знал, и это бесило меня сильнее всего. Знания, мне нужны были знания, нужен был чей-то опыт, причём срочно, или нужно было идти вразнос, не жалеть себя, потому что, сидя тут тихо, я дождусь только вкрадчивого стука Алины в дверь, или как там у них, у ведьм, принято.

И тогда мне придётся или принимать бой здесь, или бежать дальше, бросив этот доверившийся мне дом, и бежать далеко, в места безлюдные и глухие, и разрывать связи с людьми, бояться их, прятаться да таиться, и спать в берлоге, и жрать пойманное, в общем, превращаться в зверя, чего я совсем не хотел. Тигре-то оно, может, в тайге и хорошо, это его дом и лучшей жизни он не знает, а вот мой дом был здесь, и мне нужно было его защитить.

И я повернул голову к окну, к тому окну, что смотрело вниз, на первые линии дач, туда, где горели фонари на улицах и лампы в окнах домов, и стал бездумно смотреть на огоньки, что весело перемигивались между собой в поздних летних сумерках. И получилось у меня совсем как этой ночью, под присмотром бабы Маши получилось, сначала один живой огонёк мне отозвался, затрепетав и обрадовавшись, потом второй, потом третий, и вот уже вскоре я сидел, резко наклонившись вперёд, уцепившись руками в подлокотники, да смотрел на всю эту ожившую и радостную до предела братию, мою братию, родню мою по крови, и говорили они мне что-то, наперебой и мешая друг другу, и танцевали весело, и стреляли искрами от восторга, и светили ярче, много ярче, но было это ликование в основном бестолковым, не было там полноценного разума, сплошь одни эмоции, что было не совсем хорошо, но ещё там была готовность действовать, жажда прямо, но по слову моему, и вот это было прямо отлично.

Весь этот огненный карнавал захватил все дачи, ведь везде уже что-то горело, хоть в одном доме на линии, да горело, воскресенье же, вечер, и этого оказалось достаточно, чтобы ощутить весь посёлок, всю жизнь в нём ощутить, накрыть его сетью своей воли и своего внимания, но почувствовал я, что не все довольны и радуются, и вот это стало интересным.

Иной жизни было много на дачах, разной и неизвестной мне, доброй и не очень, и заволновалась она, и затревожилась вся, и начал уже бегать кое-кто суматошно, а кое-кто, наоборот, стал зарываться в подполах поглубже в свежую картошку в надежде, что спадёт внезапная и опасная суматоха, спадёт и будет всё как прежде, но не судьба.

Я помнил заветы бабы Маши, помнил опасность, висящую надо мной, и стал действовать быстро, ведь ней дай бог, вырвется сейчас кто-то и убежит, и разнесёт обо мне слухи, и вот тогда точно конец.

И не нашёл я ничего лучше, как призвать их всех к себе, без разбора и без внимания к их страху и желаниям, быстро, очень быстро, а кто мешкал, кто не торопился, тех мои огоньки подбадривали искрами, не гаснущими искрами, проникающими через все полы и перекрытия, и находили эти искры прячущихся, и садились им на шерсть или щетину, и нельзя было сбросить эти огоньки, нельзя сбить, можно было только повиноваться им и бежать со всех ног туда, куда велят, иначе жалили их они и щипали без всякой жалости.

Не прошло и пятнадцати минут, как весь посёлок опустел, точнее, люди-то остались на месте, они и не заметили ничего, зато вот вся сказка этих дач оказалась у меня на заднем дворе, и попрятались все эти неведомые мне существа в деревьях и под ними, в кустах и в траве, в тенях и вечернем мареве.

А я вышел к ним, захватив по пути садовое кресло, устал я чего-то, да и удобнее так будет, в самом деле, ведь не закончится это быстро, мне ведь надо разобраться в том, что здесь творится, причём досконально, дотошно разобраться и исключить опасность.

И взвыли при виде меня все мои невольные гости, и стали они, подбадривая друг друга, высказывать мне своё недовольство, пугать даже начали, мороки какие-то наводить, но мне стало смешно, и жалко даже их почему-то стало, вон, какие испуганные глазёнки таращатся из-под палых листьев, да и не почувствовал я в них зла, обиды там было больше, искренней такой, детской, непонимающей, ведь за что ты с нами так, ведь мы хорошие, мы помогаем, у нас ведь столько дел!

Но объединились они против меня, и чувствовали себя в своём праве, а потому распалялись всё больше и больше, тряся в мою сторону маленькими кулачками, пока я, вспомнив заветы бабы Маши и не давая этому огню разгореться, не начал их стращать. Не в полную силу, не дай бог, в панику впадут, но начал, чтобы замолчали они, чтобы затихли, чтобы начали слушать.

И слова мне были тут не помощники, не люди это, не поймут они словесных угроз и похвальбы, а потому я сначала затопал на них ногами, вот как в детском саду топают друг на друга, так и я затопал, потом зарычал по-звериному, негромко так, показав свою сущность ровно настолько, чтобы им хватило, потом зашипел по-змеиному, подавляя чужие вопли, и настали у меня во дворе тишина и порядок.

Самое сложное было не улыбнуться, не испортить всё улыбкой, мигом же почуют, но я справился, и уселся в кресло перед ними, как царь-во-дворца уселся, крепко так и основательно, и поднял свою правую руку перед собой ладонью вперёд, чтобы привлечь внимание и призвать к тишине, но лишнее это было, и так здесь даже ветер листьями не шуршал, тихо тут было, и смотрели все только на меня.

— Ну что, — сказал я, дав себя всем рассмотреть, — кто старший, иди сюда. Знакомиться будем.

Глава 11

Я сидел на уцелевшем садовом кресле, спокойно откинувшись на его мягкую, полотняную спинку, и положил я расслабленно руки на подлокотники, и вытянул вперёд устало ноги, да невозмутимо ждал, рассматривая шевеление перед собой.

Чёрт его знает, откуда у меня взялась эта невозмутимость, ведь даже после всего того, что произошло со мной за последние сутки, после всех этих чудес, после предупреждения бабы Маши о попадании в сказку, всё равно, что-то я был слишком спокоен.

Скорее всего, так я вёл себя из-за того, что опасностью и злобой от них, от всего этого мелкого народа, не веяло, я глядел на них во все глаза и улыбался, и отдыхал душой. Весело там у них было, в этой куче, хотя нет, не то это слово, скорее как-то потешно, забавно, хорошо, по-доброму, или нет, всё не то, скорее волшебно там было, уютно, не могу объяснить, слов таких нет.

А потому торопить там никого я не хотел, мало ли, тем более что появилась у меня надежда на разговор. Большая-то половина этой сказочной мелюзги, конечно, принялась суматошно суетиться и галдеть, но вот вторая половина, меньшая, вот та основательно села в кружок и начала совещаться.

И выясняли они отношения долго, минут пятнадцать, и выходило это у них шумно, и таскали они друг друга за бороды, и понадобилось мне в течении этих минут пару раз ещё шикнуть на постепенно начинавшую сходить с ума оставленную без присмотра мелочь, по-змеиному шикнуть, добиваясь тишины и спокойствия, ну не могли они долго без руководства, и это хорошо ещё, что участок был большой, всех вместил, но зато потом, когда повернулась ко мне верхушка всей дачной нечисти, было у них уже всё решено.

— Здрав будь, — и со мной заговорил самый главный из выбранной старшей троицы, но рассмотреть я его не мог, было это что-то неуловимое, да и заговорил-то он со мной из самого близкого ко мне куста жимолости.

— Проявись, — приказал я ему и ткнул пальцем перед собой. — Сделай одолжение.

— Так ведь… — замялся он, — нельзя же! Ежели который человек домового узрит воочию, по желанию своему али по случаю, то сочтены дни земные его и нет ему спасения! К покойнику это в доме, примета верная!

— Мне можно, — уверенно отмахнулся я от этого предостережения, — так что давай. Разговор у нас будет важный, а потому я хочу видеть, с кем говорю. И вы двое, или покажитесь мне рядом со своим старшиной, или уматывайте в общую кучу.

— Твоя воля, — горестно вздохнули в жимолости, и через секунду метрах в трёх от меня возник сначала один шерстяной клубок, со здоровенную кошку размером, потом ещё два. — Князь!

Они, старшие эти, чувствовали себя очень неуютно, и не только из-за моего пристального взгляда, им вообще очень не хотелось выставлять себя на всеобщее обозрение, проваливаться из того мира в этот, ну да что делать, договариваться о чём-то с просто голосом из куста мне не улыбалось.

Спасало их только то, что сумерки уже навалились на посёлок во всю силу, немного подождать и вообще темно станет, а ещё у меня здесь, на хозяйстве, света в доме не было, отключили же за неуплату. И ещё они, прячась от моего взгляда, упрямо кутались в свою шерсть, как будто жутко холодно им на этой осенней прохладе, но всё равно, вот три пары глазёнок на меня смотрят безотрывно, с укоризной, вот нос картошкой я чей-то разглядел, вот руки, вот ноги, вот уши, волосатые такие, вот ступни, вот ладони, и постепенно в голове у меня сложилась полная картина.

— Я не князь, — сказал я старшему, всё-таки не врали сказки, домовой — он вот такой и есть, ни с чем не перепутаешь, — ты мне не льсти, не надо. И имя своё назови мне уже, что ли.

Домовой удивлённо посмотрел на меня, как будто я ляпнул что-то не то, забыл об осторожности, замер на несколько секунд, чего-то соображая, и вот тогда я сумел рассмотреть его полностью. Передо мной стоял маленький, но очень солидный и крепкий мужичок, при этом как-то карикатурно солидный, всё у него было слишком. И густой бородой он зарос до самых глаз, и росла она у него чуть ли не до колен, и слишком плотное тельце, и слишком короткие ножки, потешно это было немного, но потешно по-доброму, зато вот руки вызывали уважение, были они у него не хуже, чем у енота-полоскуна, такие же цепкие да ухватистые, и ещё глаза, понимающие это были глаза, вот как у старой собаки, с такой же грустью и поволокой.

— Так ведь нет у нас имён, — наконец развёл руками старший, — прозвища только. Тимофеич я, по первому хозяину так. А ошую и одесную от меня Альбертыч и Махмудыч, сотоварищи мои. Я из самого старого, но всечасного жилого в посёлке дома, они же из самых богатых, но из новых, недавних, поэтому так.

— Очень приятно, — я старался не улыбаться, — а моё имя — Даниил. Будем знакомы.

— Ты князь, — снова упрямо начал меня возвеличивать Тимофеич, — ты большак, ты владыко! Хранитель изначального огня! В душе своей! Какой же ты Данило?

— Даниил, — терпеливо поправил его я, — и я не князь.

— А зачем же ты тогда всё местечко наше в свою волю взял? — недоверчиво прищурился Тимофеич, — зачем нас сюда, пред очи свои, призвал? Ежели не князь? Зачем ты нас заневолить хочешь? Ты ведь не как сосед сюда явился, ты ведь силы своей богатырской дал нам отведать, огнём ужалил, страху нагнал, возражений не потерпел. И вот мы здесь все по слову твоему — как же не князь? К чему тогда всё?

— Хорошо, — вздохнул я, — действительно. Пусть буду князь, а надолго ли — жизнь покажет. И призвал я вас сюда, твоя правда, покориться мне. Знай, Тимофеич, и вы, все остальные, что пришёл я сюда найти себе место тихое да укромное, чтобы в силу войти и окрепнуть в ней. Знай, что таюсь я от ведьм, ищут они меня, а потому настроен я решительно, они меня жалеть не будут, ну и я никого тоже. Понятно?

— Тьфу, ведьмы! — не выдержал и сплюнул Тимофеич, — вот ведь гадость какая! Нет у нас их, князь, давно уже нет, погани этой! Спокойно живём, так и знай! До сегодняшнего вечера спокойно!

— А ты что же, — удивился я, — не любишь их? Они тебе разве не свои?

— Да какие же они мне свои! — завопил оскорблённый до глубины души домовой, — пакость они, смрад и скверна! Да и люди они, люди, а мы нечисть полезная! И не прислуживает никто из нас ведьмам этим, их слуги — кошки да во́роны, жабы да пауки, вот и вся компания! И то, коты наглые, чёрные, да во́роны мудрые и охальные — это только у верховных в услужителях, остальные-то мелкой гнусью обходятся! Не связывался бы ты с ведьмами, князь, не надо оно тебе! Без них хорошо, а с ними плохо!

— Вот ведь как, — я даже задумался, — мне-то казалось, что вы, как бы, одного поля ягоды, что ли. А вы вот чего. Не любите их, значит?

— Нет! — сурово припечатал Тимофеич, — боимся ещё! И уходим оттуда, где ведьмы живут!

— Вот и я, — мне пришлось развести руками, — опасаюсь. И тоже ушёл. Ищут они меня.

— Плохо дело, — понурился Тимофеич, — но вот и шёл бы ты дальше, князь, а? Мало ли на свете мест? Тут, гляди, город рядом, им сюда добраться — раз плюнуть. А там, в тайге где-нибудь, в землянке какой укромной — ну кто там тебя найдёт?

— Сам-то чего в тайге не живёшь? — усмехнулся я, — если там так спокойно? Тебе ведь, к тому же, и землянки не надо, тебе и нора подойдёт.

— Нельзя нам, — развёл руками Тимофеич, — заповедано так, исстари заповедано нам рядом с людьми быть, жизни от них набираться. Одичать боимся, плохо это, память потеряешь, себя потеряешь, сыроядцем станешь, раз — и нет тебя. Домовой — это от слова дом, княже.

— Вот и мне не хочется, — поддержал я его, — сыроядцем становиться. К тому же, если я одичаю, ведьмы тебе мелочью покажутся.

Домовой вздохнул, но ничего не ответил, и я тоже замолчал, разглядывая их. Но нужно было принимать решение, и решение это напрашивалось само собой, особенно в свете бабы Машиных советов.

— В общем, так! — через несколько минут скорбной тишины пристукнул я ладонью по подлокотнику кресла, — слушайте меня все! Решено, я здесь князь, а потому! Сейчас вы все принесёте мне присягу, поклянётесь самим естеством своим, в верности и преданности поклянётесь, не причинять вреда князю своему действием или бездействием, не таить злобы, относиться с почтением, добросовестно, как вы это умеете, и без обмана! Я же обязуюсь в ответ беречь и поддерживать мир среди вас, препятствовать несправедливости, стоять против зла, охранять и защищать вас, в общем! И пусть порукой нам всем в том станет стихия огня! И пусть она засвидетельствует, и пусть она сама накажет отступника, не я! А кто не согласен — тот волен бросить мне вызов! Да будет так!

На последних словах я так дал из правой руки в стоящий рядом старый мангал, заполненный древесным сором и несгоревшими углями, что он мгновенно вспыхнул почти до самых небес, высветив в истинном свете передо мной все эти рожицы, выхватив их из тени, показав их всех скопом и по отдельности, но потом сразу опал и всё равно запылал с таким жаром, как будто в мангале том горело разом кубометра три сухих берёзовых дров, не меньше.

— Вот ведь как, — завороженно прошептал Тимофеич, косясь на меня и на огонь в раскалившемся до предела мангале одновременно, — беречь и защищать, значит… Тогда согласен я! Но помни — ты обещал! И беречь-то когда начнёшь?

— Сразу после присяги, — немного насторожился я, — начинайте!

И они по одному, Тимофеич первым, Альбертыч с Махмудычем следом, а потом и все остальные, по старшинству, без сутолоки и без неразберихи, очень торжественно, соблюдая момент, потянулись к этому огню.

Кто умел, тот говорил какие-то слова, но я их не слышал, да и не надо оно мне было, потому что каждому из них, кто представал перед мангалом, пламя моё накладывало на естество какую-то печать, мне непонятную, слабоват я ещё во всей этой магии, но одно мне было ясно, те, кто получил эту печать, те становились для меня своими, пусть и младшими, тех я мог уже не опасаться, не подозревать и не сомневаться, а ещё к тому же, бонусом, после этой нашей огненной клятвы становились они сильнее, и очень им это нравилось, до весёлого визга прямо.

И я кивал каждому, и протягивал руку к огню, подтверждая сказанное и услышанное, а огонь всё это дело свидетельствовал, как живой, и не разу у нас не было осечки.

— Всё? — наконец на последнем, самом маленьком и самом бестолковом меховом клубке с ножками, в котором и мыслей-то не чувствовалось, радость одна, спросил я, — никого не пропустили?

— Никого, князь, — степенно поклонился мне сначала Тимофеич, а потом и все остальные, — все одесную от тебя. Слева же нету никого, смотри сам.

И я посмотрел, но там и правда было пусто, никого и ничего, что радовало. Про вызов-то я ляпнул, конечно, не подумав, и уж совсем не улыбалось мне биться тут с кем-нибудь непримиримым по-настоящему, но слово не воробей, пришлось бы, и пришлось бы всерьёз.

— Тогда поздравляю всех с этим знаменательным событием! — я встал и повернулся направо, уменьшив огонь в мангале до минимума, а то ведь недолго ему осталось, развалится же, — от всего сердца поздравляю!

И я поклонился им, не жалея спины, и они мне в ответ тоже, но потом, выпрямившись, стали мы смотреть друг на друга в молчании. Они чего-то ждали, не спеша уходить, а я опешил невольно, я-то думал, всё уже, попрощаться осталось, чаю попить, на горшок и баиньки.

— Официальная часть окончена, — подумав, сказал я им, — если что. А, вы, наверное, на банкет нацелились? Надо бы, конечно, а то как-то не по-людски получается, но в доме же у меня шаром покати, сами видите. Так что позже, обещаю, вот в силу войду, барахлом обрасту, выберем какую-нибудь ночь потемнее и устроим пир.

— Не! — отозвался мне за всех Тимофеич, — пиры пировать — дело хорошее, но ты же обещался нас беречь и защищать, и огонь тому был порукою! Когда начнёшь?

— Здрасти, — и я, устало вздохнув, уселся в кресло, — сейчас, на ночь глядя? До утра потерпеть нельзя?

— Можно, — согласно кивнул мне Тимофеич, — чего ж не потерпеть-то, жили же мы до тебя как-то и ничего. Можно потерпеть, отчего нет. Но надо бы сейчас.

— Жалуйся, — махнул я рукой, — но, если и в самом деле не срочно, отложу на завтра или на другой какой день, так и знай. И ещё, в дрязги ваши между собой я влезать не собираюсь, ясно тебе? Не сумеешь примирить кого-то — получите все трое, или даже пятеро, вот так. Ты, помощники твои, и истец с ответчиком, все огребёте поровну.

— Да не то! — поспешил утешить меня Тимофеич, — с этим мы сами! Вот ещё, не хватало бегать к тебе по пустякам! А только возможность такую можно ждать годами, десятками их, но и хватать её надо сразу, сию минуту, чтобы лихо не дразнить. Исстари так заведено, ты уж не обессудь.

— Посмотрим, — невольно заинтересовался я, — и давай уже переходи к делу. Что за возможность?

— А ну-ка, — повернулся он к своим, — худо всё своё сюда несите, да быстро! И не голыми руками, а в лопухи заверните, в тряпки поганые, палочками-веточками осиновыми прищемите, не касайтесь его! И не тащите всё зараз, уроните ещё, рассыплете же, лучше помоги сначала один другому, а потом наоборот! А что большое, всей линией сюда несите, один браться не моги! И всё сюда тащите, всю дурнину свою на хозяйстве до последнего!

Последние слова он прокричал уже в спины всем этим домовым, сарайным да гаражным, там много было ипостасей, всякие банники да омшаники, магазинных даже трое, и вот у всех у них нашлось это самое худо, потому что рванули они как на пожар, со злобной, веселой решимостью, как будто что-то давно свербило у них, жить мешало, и вот теперь появился шанс всё это избыть в одночасье.

— Так что, — повернулся ко мне Тимофеич, он единственный остался со мной, — тащат же люди в дома всякую гадость. Не понимают, стало быть, и не соображают. Кто по недомыслию, кто по жадности, а кто и нарочно приносит, чтобы другим худо сделать. Зависть, ревность, ненависть, гнев, вражда, гордыня — много имён у зла! И копится оно, и копится, и жизнь отравляет. И выкинуть нельзя, потому что оно там, за обочиной, силы своей не потеряет, а вот злобы накопит, да ещё и ожить сможет, если дух какой неприкаянный, неразумный, на него наткнётся в бесцельных блужданиях своих, и соединятся они, и обретут плоть, и вот тогда совсем плохо будет. А потому приходится нам всё это терпеть в дому, особенно если хозяин каждый день об этом помнит и утащить не даёт, и воровать да прятать, если забыл или невмоготу уже.

— М-да, — я насторожился всерьёз, — и много такого у вас?

— Много, — вздохнул Тимофеич, — с до-войны копится.

— Какой ещё войны? — обалдел я, — Великой Отечественной, что ли?

— Не знаю, — пожал плечами домовой, — может, и этой. Наши тогда тот берег воевать ходили, с конца лета и до осени. Много народу сюда приехало, военного, столпотворение прямо было! С танками да пушками! А по деревням и посёлкам прошлись частым гребнем, и был там такой же Сварожич, в форме только, не как ты. Гимнастёрка плотная, хаки цвет, да с погонами! А на погонах звёздочки золотые! И пуговицы золотые тож! Штаны синие, широкие! А сапоги до того начищены, что глядеться можно было, как в зеркало! Фуражка на голове, а на боку пистоль железный! А сам быстрый, резкий, властный да суровый, но справедливый! Не захотел он нами володеть и княжить, хоть мы и просили, но худо всё пожёг тут в одночасье, не разбираясь, и дышали мы потом много лет легко, хоть и трудно народу жилось тогда! И обещал ещё приехать, с проверкой, через года, но забыл, видимо, да и где ему про нас упомнить-то!

— Ого, — мне стало по-настоящему интересно, история прямо оживала на моих глазах, — а звали его как?

— Товарищ капитан его звали, — пожал плечами Тимофеич, — молодой он был, моложе тебя. Панибратства не терпел, и своих и чужих железной рукой держал, разговоров по душам не вёл, приказами обходился, поэтому не узнал я его имени-отчества, побоялся поначалу спрашивать, а потом уж поздно было.

— Жалко, — вздохнул я, ведь такая ниточка была интересная, — очень. Народ, Тимофеич, должен знать своих героев, что ж ты так.

— Золотые твои слова, — вздохнул и он, разведя руками, — да только там такой герой был, что без дела и подойти не моги, да и по делу самую суть скажи и отбегай сразу же, не воруй время, издалека любуйся, если хочешь.

— А больше тебе таких на пути не попадалось? — на удачу спросил я, но не вышло, потому что развёл Тимофеич руки ещё шире, да горестно замотал головой.

— На отшибе ведь живём, — объяснил он, — никому наши дачи не интересны, а в последнее время худеет наше место, дома брошенные появляются. В городах сейчас вся жизнь, такие дела.

— Ну, ладно, — утешил я его, — не переживай, все не исчезнут, кто-то да останется. И смотри, тащат уже чего-то!

В решётку забора, прямо рядом с воротами, аккуратно просачивалась первая парочка нечисти, осторожно державшая своё завёрнутое в тряпку худо палочками, вот как китайцы рис едят, вот так и они делали, восемь палочек на четыре лапки.

— Подождите, — махнул я на них, разогнавшихся таких, рукой, а потом встал, подтащил своё кресло поближе к мангалу, да соорудил ещё перед ним небольшой постамент-площадь из девяти кирпичей, чтобы было им, значит, куда худо класть. — Сюда давайте.

И они осторожно положили передо мной на эти кирпичи свой свёрток, и вручили мне палочку, осиновую, и я этой палочкой развернул тряпку, да обнаружил внутри маленькую куколку, истыканную иголками, и было в этой куколке столько своей злобы и столько чужой боли, что я громко охнул вслух, не сдержался.

— Вот-вот, — укоризненно поддержал меня Тимофеич, — сорок лет уже лежит, всё никак не истлеет, на ненависти держится. Померли уж давно обе, что та, что эта, а оно как живое, гляди, всё мечтает зацепить кого ещё, измучить, в могилу свести, гадость такая! Тьфу, погань!

— Совочек найдите мне, пожалуйста, — попросил я двух домовых, что стояли и смотрели на ими принесённое, — в сарае где-то был, железный такой, с деревянной ручкой. Видел я его сегодня там, не помню только, где именно.

Домовые мгновенно усвистали в подсобное помещение и, пока они там громыхали чем-то, я встал, достал ножик, да обновил рану себе на предплечье, добавив в мангальное пламя своей крови, причём щедро так. Тимофеич обалделыми глазами следил за мной, и я счёл за лучшее объясниться:

— Всерьёз же всё! Вдруг выскочит? А так кранты ему, с гарантией, я ведь кровью своей вчера двух ведьм упокоил, навсегда и без возврата, так что знаю я, что делаю, не переживай.

И Тимофеич понятливо кивнул, а потом, подумав, поклонился с уважением да застыл было в поклоне, подбирая слова, но тут, слава богу, домовые с совочком подскочили, прервали этот церемонный балаган.

— Спасибо, — поблагодарил я их, и они расцвели от удовольствия оба, — но приступим! Жить такое не должно, это точно!

И я палочкой закатил на совок куколку, тряпку, в которую она была завёрнута, тоже, от греха подальше и, раскочегарив огонь в мангале посильнее, бросил всё это туда.

Сначала не было ничего, два-три удара сердца не было, зато потом огонь взревел, загудел, как будто кислородом из баллона туда дунули, и заметалось в мангале что-то чёрное, и попыталось выскочить, и ускользнуть хотя бы копотью, чтобы осесть где-нибудь, чтобы сохранить себя мелким гнусом или хлопьями сажи, но шансов у него, у этого непонятного мне зла, не было, ведь не простой это был огонь, а тот самый, на крови моей, и управлял я им, как собственными руками, так что избавили мы дачи от этой погани, сожгли её всю без остатка.

— Вот и хорошо! — заценил мои действия Тимофеич, — вот и ладно! Вот теперь жизнь у нас наладится, точно вам говорю!

Я оглянулся, с кем он там, и увидел, что народу сказочного во дворе прибавилось, и все они держали осторожно в лапках что-то, и все вытягивали шеи, с восторгом глядя на меня и на волшебный мангал, и все радовались.

— Так! — сказал я им громко, — время не ждёт, ночь уже скоро, а потому! В очередь давайте, не толпитесь и не галдите, подходите по одному и кладите своё худо передо мной вот сюда, на эти кирпичи, а ты, Тимофеич, руководи, не допускай неразберихи и не отвлекай меня, потому что я занят буду!

И я уселся на кресло, нагнувшись вперёд и подобрав ноги под себя, устал за этот длинный день чего-то, и пошёл у нас работать конвейер по уничтожению застарелого зла, и чего там только не было.

Куколки были, амулеты и талисманы, сделанные чёрт его знает из чего, чуть ли не из жабьей кожи, заговорённые на зло великое, фотографии старые были, со следами проколов и без, какие-то крючковатые ветки, какие-то тёмные сучья, трупные тряпки и ремни, которыми когда-то воспитывали детей до визга и до крика, до ужаса безумного, сушёные пауки и трупики мух, меня даже передёрнуло один раз, когда змею мумифицированную притащили, до того она мразотная была, хоть и дохлая, вот ведь погань же, и постепенно я перестал всматриваться во всё это, пропал у меня интерес, нет там ничего полезного в хозяйстве, только боль и горе людское. Но так, наверное, и золотари-шамбошники не смотрят на объект работы своей, ведь незачем туда смотреть, ну что в дерьме может быть интересного.

И я перестал кривиться, и стал следить только за тем, чтобы не выскочило у меня ничего, не вырвалось хотя бы недогоревшим дымом на чистый воздух, и пошло дело, и стало мне легче, и смог я перевести дух.

— Пошли кого-нибудь в дом, — попросил я Тимофеича, неотрывно тёршегося рядом со мной. — там у меня квас вроде оставался. На донышке, но было, точно помню. А то пить охота, спасу нет, процедить да отжать только надо.

— Остатки сладки, — согласился он со мной и мгновенно отрядил за питьём зазевавшегося около нас подручного, но потом что-то сообразил и замер на месте, — а ведь нет домового у тебя! Точно нету! Не захотел никто из нас душегубу бывшему в услужение идти! А потом и соратнику его! А потом и наследнику, ведь чего натворил-то!

— Сообразил наконец, — усмехнулся я, кочегаря мангал, — нету, да. И дом мой по этому поводу сильно обижается и грустит, и просит найти. Есть у тебя кто на примете?

— Есть! — мгновенно сориентировался и обрадовался он, — есть, как не быть! Ну-ка ты, да, вон ты, под кустом грустишь который, а ну-ка, иди сюда!

И к нам в ответ на все эти его радостные вопли несмело приблизился молодой домовой, и глаза его были полны надежды.

— Бросили же недавно дом один, на двенадцатой линии! — взбудораженно и горячо объяснял мне Тимофеич, — хороший был дом, ладный! И семья хорошая была, с детьми, дружная такая! На лето только приезжали, правда, но и то хлеб! А теперь пропали! Вывезли недавно всё добро своё, отключили свет и воду, окна заколотили, двери законопатили, да и пропали, как и не было их! А у нас ведь в посёлке мест свободных нет, у нас ведь даже собачьи будки все заняты, вот до чего дошло!

— Но сюда не шли? — уточнил я, — что, прямо настолько хозяин плох был?

— Настолько, — решительно кивнул мне Тимофеич, — уж лучше к медведю в берлогу, чем сюда. А вот теперь, смотри, какая удача, и сарай у тебя ладный, и баня, и гараж — это ж сколько вакансий! Да это же почти все пустодомки наши место у тебя и найдут!

— Давай по очереди, — предложил ему я, — скопом не надо. На сегодня мне и этого хватит, остальные потом, по результатам. И как тебя зовут, парень?

— Так ведь нет имён-то у нас, — снова напомнил мне Тимофеич, — а прозвища заслужить надо, не успел этот ещё, и десяти лет ведь не прошло, как он жить начал. Так что пока просто кличь его соседушкой, и хорошо будет.

— Не тебя спрашиваю, — я бросил неприязненный взгляд на предводителя, и тот осёкся, — как тебя зовут-то, парень?

Стоявший передо мной домовёнок замялся, застеснялся ужасно, чуть не заплакал от огорчения, так ему хотелось в этот дом попасть, но сумел пересилить себя и выдавил чуть слышно:

— Никак… не заслужил ещё…

— Смотри, — и я повернулся к нему, и присел на корточки, чтобы быть поближе, — вы с Тимофеичем забыли, верно, что опасно тут будет, и очень. Это он там у себя отсидеться сумеет, а нам в случае чего нужно будет бой принять, ясно тебе? Так что ты подумай, парень, и подумай хорошо, куда голову суёшь, подумай, и дай ответ, потому что обратного пути не будет.

— Подумал, — кивнул тот не сразу, и мне это понравилось, ведь сначала он рассмотрел меня во все глаза, не торопясь и внимательно, дом рассмотрел, двор с постройками, прикинул что-то, а уже после этого и выдохнул решительно, как будто кидаясь в омут с головой, — согласен я!

— Ну-у, — сказал я, рассматривая его в ответ. А что, нормальный такой, небольшого ещё роста, на полголовёнки ниже Тимофеича, но опрятный, в отличие от многих, что не стеснялись ходить с мелкими веточками в бороде, и глаза хорошие, голубые и круглые, и лицо, если можно так сказать, доброе да застенчивое, и рубашка на нём была справная, и подпоясан он был чем-то даже, в общем, мне он понравился. — Тогда принимаю тебя на службу! И насчёт имени ещё, знаешь что, мне ваши обычаи не подходят, мне дух бесплотный в доме не нужен, а потому будешь ты Федькой! Ну или Фёдором, заслужишь если!

— Так не принято же! — ужом ввинтился между нами возбуждённый Тимофеич, — нельзя! Никак нельзя! Слишком много ты ему воли дал!

— Молчи! — шикнул на него я, — это у вас там, в обычных домах, с обычными людьми, нельзя. А у меня здесь стольный дом, крепость почти, и потому он… — тут я запнулся, вовремя прикусив себе язык на слове крепостной, и стал подыскивать определение вслух, — бастионный, может, или цитадельный, а то, может, фо́ртовый…

— Фа́ртовый скажи ещё, ага, — язвительно хмыкнул Тимофеич и раззявил было рот, чтобы снова затянуть свою шарманку, но я его перебил.

— Не важно! — с нажимом сказал я, — понял? Мой дом — мои правила. И вот ещё что — ночь на дворе, не видишь разве? Так что давай закругляться, знакомиться с тобой, Федька, по-нормальному уже завтра будем, иди пока хозяйство принимай, да и ты, Тимофеич, раз жечь нечего больше, давай до свидания. И остальным говорю, услышьте меня — всем спасибо, все свободны!

— Да как же нечего, — замялся тот, — я ведь за своим не ходил ещё, принесём сейчас.

— Самое вкусное напоследок оставил, что ли? — удивился я, — или там погань такая запредельная, что из ряда вон?

— Не совсем, — неопределённо ответил Тимофеич, смущённо глядя куда-то вбок и пожимая плечами, — да ты сейчас сам всё увидишь, пяти минут не пройдёт! Я быстро!

И он, свистнув своих подручных, да ещё с десяток самых крепких домовых, мгновенно исчез, а с ними испарились и все остальные, и остались мы с Федькой на заднем дворе одни.

— Дуй давай хозяйство принимать, не стой столбом, — скомандовал ему я, опускаясь в кресло, — и дров в печь подкинь, сушить дом надо, сырость изгонять, понял меня? Печь в подвале находится, кстати, дрова там же найдёшь.

Он кивнул мне и мгновенно испарился, а я взял с подлокотника кресла гранёный стакан с квасом и постарался перевести дух. Шутки шутками, но сейчас, после этого внезапного аутодафе, на дачах как-то посвежее стало, что ли, поспокойнее и потише, да и дышалось заметно легче, и не только мне, людям тоже.

И я снова потянулся к живым огонькам, разбросанным по посёлку, к своим побратимам по крови, и да, горели они нынче много спокойнее и умиротворённее, не раздражало их близкое присутствие погани, и тишина безмятежная царила меж двор, вот разве что по центральной улице ехала к моему дому какая-то мелкая процессия, с Тимофеичем во главе, и только вот там было всё не слава богу.

Но я лишь вздохнул и принялся ждать, и вот они свернули на нашу линию, и приблизились, и распахнули калитку, сумели же, и протиснулась в неё, будто сама собой, небольшая садовая тачка, поддерживаемая со всех сторон мелкими цепкими лапками.

— Ну и что это? — и мне вдруг захотелось выписать предводителю домовых подзатыльник, стоило только рассмотреть и понюхать содержимое тачки, — нафига ж ты дохлую собаку сюда притащил? О господи, а воняет-то как!

— Это не собака, — мягко ответил мне Тимофеич, предусмотрительно отбежавший на безопасное расстояние и вновь взявший подобострастный тон, — это Никанор! А что псиной воняет — так одичал же, в беспамятстве почти! Вошёл, значит, в процесс распада личности! Только долго у него это что-то, подзатянулось, лет тридцать уже распадает и всё никак распасть не может! Надоел до скрежета зубовного, мочи нашей никакой нет! Сделай с ним что-нибудь, князь, в чувство приведи, усовести, а если не можешь, то и не знаю я, что с ним делать! Пьёт же, сволочь такая, хозяйское пьёт, во все дома по ночам заваливается, ищет и жрёт её, горькую, и воняет, и пакостит, а нам потом тащи его отовсюду!

— Это домовой такой? — я всё же подошёл поближе, зажав нос. — И почему тогда у него имя есть?

— Бери выше! — надувшись, с внезапной и непонятной гордостью ответил мне Тимофеич, — это дядька! Это, значит, такой домовой, что много лет в услужении у сильного колдуна ходил, ума от него набрался, знаний хранителем стал, обычаев знатоком и традиций блюстителем! Прибился он к нам лет тридцать назад, говорю же, потерянный весь, израненный, и приютили мы его, на свою голову! А он ничего нам про себя не рассказывал, как мы ни расспрашивали, но горевал сильно! И были с ним три книги ещё, вон, он на них и лежит!

— Вот как? — заинтересовался я и нагнулся над тачкой, пересиливая отвращение, — дядька, значит?

На дне тачки и правда обнаружились три разномастные книги, старые, но крепкие, и вот это уже было по-настоящему любопытно. Да и на самого этого дядьку я взглянул по-другому, пусть и вонял он всё так же, но чего только, как говорится, в жизни не бывает.

— Ладно, — решил я и, взявшись за ручки, повёз тачку к пустой собачьей будке, — до утра пусть здесь полежит, здесь ему самое и место. А вот за книги отдельное спасибо, как же вы их сохранить-то сумели, тридцать лет — не шутки. Это я посмотрю обязательно.

И под эти слова я выгрузил Никанора из тачки, и шлёпнулся он у входа в будку на землю сырым мешком, и что-то проворчал матерно, когда я совком запихивал его внутрь, но на этом и всё, больше не шевелился, лишь храпел неприятно, как упившийся в зюзю бомж в куче мусора.

— Федя! — крикнул я, и в доме что-то загремело, а потом мой домовой мигом предстал перед нами, секунды не прошло, готовый действовать, — за скорость хвалю, но придётся тебе, наверное, этой ночью не спать. Вот за этим телом проследить нужно, чтобы не уполз никуда, за печью следить тоже, ну и вообще, мы на осадном положении, побди уж сегодня для моего спокойствия, пожалуйста.

— Исполню в точности! — и Федька с гордостью покосился на глухо зашумевших что-то завистливое домовых, — не сомневайся, хозяин, спи крепко!

— И остальных попрошу! — перевёл я взгляд на стоявших передо мной домовых, — бдительности, друзья, не терять попрошу! Ибо выйти это нам всем может боком! Надеюсь на вас, в общем, ведь мы теперь друг другу не чужие!

И домовые радостно загалдели, и загордились оказанным доверием, не хуже Федьки, и стали мне показывать и рассказывать наперебой, заглушая друг друга, как они бдеть сейчас начнут, дайте добраться до дому только, рьяно да внимательно, мол, не извольте беспокоиться, всё будет в порядке!

— Тогда спокойной ночи, — слегка поклонился я им в ответ на их поясные поклоны, — и благодарю! А всё остальное завтра уже, друзья, всё завтра, ведь ничего же горит, всё самое срочное, как я понял, мы уже сделали. Не переживайте, никуда я за ночь не денусь, а там будет день — будет и пища.

И Тимофеич с остальными, прихватив с собой пустую тачку, отправились по домам, и не обращали они уже на меня внимания, а только бурно переговаривались между собой, и радовались чему-то, и строили планы, и я им вслед подумал ещё, что лишь бы никто из людей вот этой тачки, деловито едущей самой по себе в ночи, не увидел, потому что вот тогда слухи и сплетни пойдут точно, подумал-подумал, но ничего говорить не стал.

Глава 12

Проснулся я рано, солнце едва-едва взойти сумело, и проснулся я от неудобства, но бодрым и полным сил, с улыбкой и предвкушением чего-то хорошего, что странно.

Ведь подсдулся подо мной Санычев пышный надувной матрас, наполовину примерно, и задница моя лежала на твёрдом полу и было ей неудобно, зато ноги и голова в комфорте располагались много выше, в общем, было бы мне лет чуть побольше, пришлось бы меня сегодня краном поднимать, не иначе.

Зато в доме было тепло, очень тепло, и не пахло в нём уже сыростью, хотя влажность ещё чувствовалась, ну да лиха беда начало, надо только дровами озаботиться, а то такими темпами надолго их не хватит.

Полежать и понежиться немного не получилось, неудобно же, так что я сел и сидя начал вспоминать всё со мной за вчера произошедшее.

— Может, чаю? — послышался из-за спины робкий голос, и я обернулся, и увидел Федьку, что прятался за дверным косяком и вытягивал шею. — С утра-то?

— Ты давай домом занимайся, — подумав, отказался я, — обихаживать меня не надо, понял? Как там, кстати, ночь прошла? Никанор этот никуда не уполз, случаем?

— Ночь спокойно прошла, — и Федька показался весь, — уютная ночь была, многие вздохнули свободно, хорошие сны посмотрели. А Никанор в собачьей будке спит, не просыпается, только ногой иногда дёргает, весь двор собой провонял уже.

— М-да, — задумался я, — что нам с ним делать-то, с Никанором этим? Есть идеи? Как у вас вообще в таких случаях поступать принято?

— Баню затопить надо, — предложил Федька, — да промыть его в десяти водах со одиннадцатой, с мылом да щёлоком, а там и видно будет.

— Баню? — удивился я, — с утра? До вечера не потерпит?

— Так воняет же на весь двор! — просительно уставился на меня домовёнок, — и мухи, хозяин, над ним облаком чёрным уже роятся прямо, так и жужжат! И сыпется с него самого что-то, и прыгает в разные стороны! Нельзя погодить-то!

— Аргумент, — признал я, терпеть эту вонь до вечера смысла не было, заодно и сам помоюсь, кстати. Да и оживёт, может, Никанор этот, на контакт пойдёт, интересно же, хотя вряд ли. — Решено, позавтракаю и начну топить, ты не лезь. Любопытно мне посмотреть, что тут за баня и как она устроена.

— Понял, — поклонился мне Федька, хотя очень ему хотелось помочь мне, я это видел, — и челобитчик к тебе, Тимофеич у нас во дворе с зари самой сидит, тебя дожидается.

— Вот и пусть сидит, — сказал я, поднимаясь, — сам к нему выйду, если не срочно. Ведь не срочно же, нет?

— Нет, — помотал головой Федька, — было бы срочно, не сидел бы он там так спокойно. А то ведь сидит, от себя Никаноровых мух веточкой отгоняет, не спешит никуда.

— Вот и ладушки, — одежда моя висела на спинке единственного стула, и была она вычищена и выглажена, ботинки тож, но я для начала вышел во двор и умылся там из ковшика, не обращая внимания на кинувшегося ко мне Тимофеича.

— Да погоди ты! — я оборвал его и вручил ковшик, — полей лучше!

И когда умылся я холодной водой, и прогнал с себя сон, и вытерся насухо, и оделся, и вышел к Тимофеичу с большой кружкой кофе в руках, на свежий воздух да на ласковое солнышко, но подальше от Никаноровой будки, на задний двор, вот тогда настроение у меня стало совсем хорошим, лучше некуда, как в детстве.

— Здравствуй, старче! — поприветствовал я старшину домовых от всего сердца, усаживаясь во вчерашнее садовое кресло, — с чем пожаловал? Недожгли вчера чего-то, что ли?

— И тебе не хворать, — церемонно поклонился мне Тимофеич, — а в домах и промеж двор у нас всё в порядке, спасибо. И вся нечисть полезная передаёт тебе приветы и кланяется.

— Вот и хорошо, — и я жестом предложил Тимофеичу присесть на кирпич рядом с собой, — и от меня передай им тоже что-то такое, случаю приличествующее.

— Обязательно, — кивнул тот, усаживаясь, — всё хорошо у нас в посёлке, всё ладно, всё слава богу. Только вот забыл я вчера сказать-то тебе, что за последними домами, на дальних линиях, в лесу, на болотах, нежить поселилась у нас недавно. Слабая нежить ещё, в силу не вошедшая, глупая, большого зла причинить никому не может, но ходит и ходит вдоль заборов, из-за деревьев во дворы заглядывает, как приклеенная. Надоела, сил нет! Хочешь в лес посмотреть, к примеру, буйной зеленью полюбоваться, а там это рыло злокозненное промеж веток торчит! Молодые наши пугаются сильно, да и старые вздрагивают!

— Ого, — но даже это известие не смогло испортить мне настроение, — а где именно ходит-то, с какой стороны?

— А там! — и Тимофеич, повернувшись, махнул рукой куда-то на северо-запад. — Делать с ним нужно чего-то, княже, и лучше раньше, чем позже.

— Сделаем, если надо, — пить кофе на свежем воздухе было очень приятно, а потому это известие меня насторожило, но напугать не смогло, — сходим да посмотрим для начала, только ближе к вечеру или уже завтра, наверное.

— А чего не сейчас? — завертелся на своём месте Тимофеич, очень он уж был неугомонный, всё ему требовалось сделать именно здесь и сейчас. Хорошая черта, кстати, тут он молодец. — Я бы с тобой пошёл, княже, я бы указал тебе на него! Мы бы вдвоём его быстро прогнали!

— Сейчас у нас по плану вот это, — и я ткнул пальцем в сторону собачьей будки, — Федька говорит, прыгает с него чего-то мелкое, мухи на него слетаются, воняет, опять же, потому будем баню топить, и быстро не получится, воду таскать от соседей придётся, наверное. Антисанитария дело такое, запускать нельзя.

— Да зачем же от соседей? — удивился Тимофеич, — насос на скважине пропить не успели, точно знаю. А за гаражом у тебя времянки лежат, электричество воровать, бери и пользуйся, столб-то вот, прямо у ворот торчит! Для дела ведь, не из баловства, по необходимости!

— Вот ты ухарь! — похвалил его я, немного обалдев, — но для дела да, для дела можно.

— На общее благо! — поддержал меня Тимофеич, — ежели так, то не грех! А можно мне с вами?

— Нужно! — я допил кофе и встал, дел и в самом деле было много.

Нашёл я за гаражом эти времянки, это были такие длинные тонкие деревянные составные палки с железными крючками на концах, к проводам цепляться. И шли от этих крючков уже другие провода, в хорошей изоляции, прямо ко мне в дом, а когда я, щурясь от опасений и натуги, сумел зацепиться и ничего при этом не задеть, высоко же, да и неудобно, то стал наш дом с электричеством.

— Только не припёрся бы никто, — сказал я довольному Тимофеичу, чтобы он чуть-чуть успокоился в своей деятельной радости, — с проверкой-то! А то будет мне номер!

— Через неделю припрутся, — успокоил он меня, — не раньше. Они раз в десять дней ходят, точно знаю. Да и предупредят нас, если что, не волнуйся, княже.

— Задолбал, — честно сказал ему я. — Во-первых, меня зовут Даниил. Во-вторых, настоящие князья электричество не воруют. Хотя, может, и воруют, чего это я, воруют, конечно, и не только электричество, просто не в тех объёмах, им такую мелочь тащить невместно, чести урон, понимаешь? Так что завязывай ты с этим титулованием этим, бесит уже. Лично ты по имени можешь звать, дарую тебе такую привилегию.

— Может, хозяин тогда? — предложил Тимофеич, подумав и скрепя сердце соглашаясь со мной, мол, княжеский каприз, надо бы уважить, — а что, тоже хорошо, тоже солидно! Ну, или по имени, если сам хочешь!

— Договорились! — кивнул я довольно, сумел же достучаться до этого обормота, — и до остальных ты это тоже донеси, понял? Но это потом, а пока давай за дело приниматься.

И мы принялись, и нашли щитовую, и включили автоматы, и заработало у нас освещение в бане да подвале, и насос заработал тоже, хотя именно насчёт него опасения у меня были. Первую воду я слил от греха подальше, но потом пошла нормальная, чистая и без запаха.

Хорошая баня, кстати, к дому была пристроена, просторная да уютная, и деревом приятным обшита, и чистая, без плесени, и печь отдельная, с каменкой, всё по-настоящему. Федька туда уже веники притащил, дубовые да берёзовые, нашёл же где-то, мыла хозяйственного ещё целую упаковку припёр, и была это не та тёмная гадость, что нам на заводе выдавали, душ принимать, а хорошее мыло, светлое, с выдавленными на нём цифрами семь и два и значком процента.

Баню мы прогрели, и промыли её, и просушили, и водой запаслись, веники распарили да мыло развели, в общем, можно было приниматься за вонючего Никанора, чтоб ему ни дна, ни покрышки.

И получалось у нас всё легко и весело, и улыбались мы друг другу, и подшучивали необидно, горело всё в руках, в общем, но, когда вышли мы во двор к собачьей будке, энтузиазм у нас несколько затих.

— Вот ведь гад, — протянул я, рассматривая через входную прорезь эту полуживую дохлятину, гнусный запах лез в нос, мерзкие мухи в глаза, и тащить оттуда ничего не хотелось, а хотелось законопатить эту будку поплотнее, оттащить куда-нибудь на помойку, да там и забыть. — Падаль же, самая настоящая! Горюет он, видите ли! Ну-ка, сейчас мы его…

И я вспомнил, что в сарае, в котором мне пришлось обретаться весь первый день, видел я шланг длинный, резиновый, с краном на конце, и верёвку видел тоже, осталось их только взять.

— Тебе, Федя, самое неприятное, ты уж извини, — сказал я домовёнку, протягивая ему верёвку с петлёй на конце, — но не залезу я туда, одной рукой если только, и то корячиться придётся.

— Ничего, хозяин! — пропищал тот, пытаясь не показать виду, — а что сделать-то нужно?

— Накинь эту петлю ему поперёк тела, на шею не надо, — стал я объяснять ему свой план, — и затяни потуже, а мы пока воду подключим, да ополоснём его на первый раз прямо тут, на дорожке. Не тащить же это дерьмо в баню, право слово, не отмоем же её потом. И ещё, грабли мне принесите, я его вытащу да буду граблями от себя отпихивать, а верёвкой через зубцы на себя тянуть, чтобы он, значит, не метался по двору, на одном месте сидел.

— Это ты хорошо придумал! — согласился со мной Федька, заулыбавшись, — дадим напору и граблями прижмём! И мух отгоним заодно! А то что это он, действительно!

— Сопротивляться будет, — деловито предупредил меня Тимофеич, пока Федька, зажав одной рукой нос, нырял в будку, — он может, дядька ведь, не просто так! Ты уж, Данило, наготове будь, но не серчай только сильно, пожалей дурака!

— Посмотрим, — отозвался я, дав пробную струю вбок, на траву, и остался доволен, хороший был напор, а потом азартно скомандовал во весь голос. — На старт, внимание, марш!

И я сунул грабли вперёд, к выходу из будки, зубцами вниз, и прижал к ним плотно Никанора, и привязал верёвку внатяг к черенку, чтобы руки освободить, и вытащил этот сладко посапывающий кусок тухлятины на бетонную дорожку, и попытался вновь рассмотреть, уже при свете дня, это вонючее чудо.

— Каков подлец, а? — глянул я на домовых, — ноль эмоций, как будто так и надо! Спит, сволочь, да так сладко, аж завидно, ещё и ногой на нас дёргает! И что-то не вижу я в нём, Тимофеич, горя неизбывного, похмелье вот разве что в самом разгаре, и всё на этом.

— Ну, первые года точно было, — развёл руками старшина, — сильно прям! А потом да, перегорело у него что-то внутри, пеплом подёрнулось, но жить справно он уже не смог. Или не захотел. И пристыдить не получилось, что ему мои слова, я простой домовой, он же целый дядька, премудрости вкусивший! Фигура!

— Не может, — я положил грабли на бетон, зубцами вниз, и наступил на черенок ногой, — научим! Не хочет — заставим! А если совсем всё плохо будет, то посажу я его на цепь, как собаку, прямо в этой будке и посажу, там ему самое место!

— Истинно так, — поддакнул Тимофеич, — вот они, злонравия достойные плоды! Зато для воспитательной работы пригодится, буду молодых сюда водить и издаля показывать, к чему распущенность-то приводит!

— Там видно будет, — отмахнулся я и взял в руки шланг, — ладно, даю напор!

И холодная вода сильной струёй обдала Никанора, и взлетели с него разочарованные мухи, а сам он сначала неверяще и непонимающе застыл, мгновенно проснувшись да распахнув бессмысленные глаза, а потом начал лихорадочно метаться на привязи, не соображая ничего и воя на ультразвуке в полный голос. Какая-то слизь летела с него во все стороны мелкими соплями, вонь била в нос с удвоенной силой, когти скользили по бетону, и буксовал он на низком старте, и рвался во все стороны сразу, и озлился на это не только я, но и Тимофеич.

— Тихо ты! — вдруг ловко треснул он щёткой с длинной деревянной ручкой Никанора по лбу, пока я боролся с ходившими ходуном граблями, пришлось даже налечь на черенок всем телом, причём Тимофеич от всей души своего дядьку треснул, с отчётливым сильным звуком удара деревом по кости, дал, видимо, выход многолетнему раздражению, — не ори, дурень! А ты, Федька, сыпь на него порошок стиральный, и в морду ему тоже сыпь, не жалей его, не сахарный! Уж мы сейчас помоем-то сердешного, за все тридцать лет помоем так помоем!

Домовые успели притащить сюда не только две щётки и початую пачку стирального порошка, но и средство для мытья посуды в холодной воде, нашли же где-то, и вот теперь попеременно то сыпали на Никанора белым, то лили по чуть-чуть сине-зелёным, и бодро тёрли его щётками в четыре руки, тёрли не жалея.

А я, чтобы уж совсем не доконать Никанора и пришпорить процесс, попытался дать огня в проходящую через шланг воду, и у меня получилось.

— О, тёпленькая пошла! — тут же обрадованно сообщил мне Федька, присыпая Никанора стиральным порошком, прямо под щётку Тимофеичу, — ну, сейчас дело попрёт!

И дело пошло бодрее, правда, не так бодро, как мне хотелось бы, очень уж много накопил в себе Никанор всякой гадости, пропитался ею, погряз в ней и пропах, и напомнило мне это виденный однажды на ютубе ролик, там древние ковры мыли от столетних загрязнений, долго мыли, тщательно и упорно, и лило из-под ковров не переставая чёрным, и шла потоком грязь, не обращая никакого внимания на килограммы чистящих средств и кубометры воды, вот и у нас так же выходило, тяжело и со скрипом, и медленно шёл прогресс.

А ещё припугнуть мне пришлось Никанора, и припугнуть жёстко, чтобы сомлел он от ужаса, сомлел, покорился и не трепыхался больше. А то ведь колдовать же начал, немного очухался и начал, стремясь отбиться от холода и воды, кинуться на нас хотел, вырваться и убежать, но плохо получалось у него, верёвка и грабли держали крепко, и тогда полетели в нашу сторону какие-то обрывки бессильных заклинаний, ведь не помнил он ничего толком уже, но отскочили Федька с Тимофеичем стороны, чтобы не попасть под раздачу, и спрятались за меня.

А я, вспомнив как позапрошлой ночью обезвредил собаку, так же кинулся к злобно таращившему на меня глаза Никанору, на ходу сжёг летевшую в мою сторону его корявую волшбу пополам со зловонной слизью и соплями, и ударил так же, как тогда, огненными когтями по шее, только в последний момент подтянул их на себя, да вырвал ему шерсти клок, чиркнув по горлу.

Запахло палёной псиной, Никанор завыл в диком испуге пуще прежнего и добавил запахов, но съёжился, свернулся в клубочек и уже безропотно стал принимать помывку, разве что задрожал мелкой дрожью, задрожал да заплакал похмельными слезами.

— Так его, так! — улыбаясь до ушей, одобрил мои действия Тимофеич, очень уж ему всё это понравилось, — если б ты знал, Данило, сколько он у меня крови выпил, алкаш этот несчастный, злокозненный! И не только у меня! Ведь хуже самого последнего бомжа из людей был, потому как не выдержит человек такого к себе отношения, помрёт вскоре! А этому хоть бы что! Но теперь всё, кончилась ему малина! Шиш тебе на постном масле, Никанор, а не огненная вода, отныне и на веки вечные! Уж мы тебя сейчас, сволочь, закодируем так закодируем, не хуже получится, чем у кузнеца!

— Эй, — и я пошевелил Никанора граблями, — ты меня слышишь? Если что, ты не к врагам попал, соображаешь? Просто всё уже, баста, хватит, кончилось терпение. Долго ты его испытывал, сколько можно-то?

— Он тебя слышит, — авторитетно влез Тимофеич, — и даже, наверное, что-то понимает. Но соображает он уже плохо, вот в чём беда, да и с памятью у него проблемы, колдануть же как следует не смог! Личности распад, я же говорю! И я не знаю, Данило, можно ли вернуть всё взад, слишком уж далеко он зашёл в непотребстве своём. Может, и впрямь придётся ему век коротать в собачьей будке, но лучше уж так, на цепи сидеть, чем растворить себя в пакости и блуде!

— Ну да, — сказал я, убирая грабли, не нужны они были больше, — а то у меня как раз собаки нет и, наверное, уже никогда не будет. Ну, или будут звать её Никанор, действительно. Слышишь меня, морда?

Но Никанор не ответил, притом, что понял меня прекрасно, он всё ещё дрожал мелкой дрожью, хотя поливали мы его уже тёплой водой, и всё так же кутался в свою шерсть, пытаясь стать поменьше и спрятаться хотя бы в неё.

— Продолжаем, — и я приподнял Никанора над бетоном дорожки, чтобы домовым было удобнее его окучивать со всех сторон, — а ты, Федя, крепче его порошком посыпай, крепче, не жалей, ещё купим! Это где ж он, сволочь, так извозиться-то умудрился?

— Так тридцать лет же! — Тимофеич основательно проливал стиральный порошок средством для мыться посуды, — впиталось же всё! А ухи, ухи-то какие грязные, ты погляди! Это ж картошку можно садить! Вот плохо, Данило, что нет у тебя на хозяйстве стиральной доски, уж я бы его сейчас повозил по ней туда-сюда, со всем удовольствием бы повозил, мордой прямо, со всем рвением, почтением да усердием!

Федька хихикнул было, да осёкся под сердитым взглядом старшины, и мы ещё минут тридцать где-то замачивали да ополаскивали Никанора предварительно, сыпали на него порошок и втирали средство для мытья посуды, израсходовали всё чистящее, но добились своего. Вода с него уже текла чуть мутноватая, с едва уловимым запахом, и можно было нести его в баню.

А в бане я целиком поручил Никанора домовым, мешали мы уже друг другу, и стал с удовольствием париться сам. Воды горячей было вдоволь, пара тоже, веники же ещё были, мыла хватало, ну и что, что хозяйственное, так что можно и отдохнуть, почему нет.

Единственное, полотенце было одно, от Саныча осталось, и ещё не было у меня сменки, и мысли мои от где и как всё это купить перешли на деньги. Купить-то, наверное, не сложно, в трёх магазинах на конечной всё это имелось в продаже, но ведь мне сейчас нужно всё и сразу, и хватит ли мне на это наличных, я не знал.

Это в обычной жизни, при налаженном быте миллиона хватит надолго, особенное если ужаться и не шиковать. А здесь, на свежем воздухе, в частном доме, особенно если этот дом прямо-таки требует вложений, причём натурально требует, по-настоящему, в голос, если нужно всё и сразу, от одежды и до дров, от посуды и до стройматериалов, можно убить всю эту сумму очень быстро.

А ведь ещё надо резерв оставить на всякий случай, соображал я невозмутимо, греясь в парной и наблюдая за домовыми, мало ли, в лесу тайник сделать и оставить, процентов на тридцать от суммы, не меньше. А ещё и для Саныча надо отложить, тоже в тайник и тоже тысяч триста, он как раз столько и просил, это со скидкой уже, и отложить обязательно, вдруг встретимся где или дом я ему сожгу, деньги на это должны быть неприкосновенны.

Так что рискую я здесь войти в зиму с голой задницей, а ведь ещё и зимняя одежда нужна, и прочее, прочее, прочее. Хорошо бы работу здесь найти, думал я, по строительству, почему нет, ведь строится же кто-нибудь всё равно, или ремонтируется, или канаву там копает, да мало ли. И ещё хорошо бы…

— Всё, хозяин! — не дал мне додумать гордый делом рук своих Федька, показывая пальцем на белоснежный, гляди ты, и даже уже чуть просушенный клубок шерсти, то есть на Никанора, — готово! Можно выносить на просушку! Ты же вынесешь, да? А то убежит!

— Сейчас, — я ополоснулся напоследок под душем, вышел в предбанник, вытерся насухо и оделся, где мне и вручили авоську с уложенным в неё Никанором.

Сушить мы его решили прямо в авоське, повесим где-нибудь на заднем дворе и пускай висит, не простудится, а там посмотрим, куда его.

И вот я снова сел в своё кресло, и довольный Федька принёс мне горячего чаю, молодец такой, и стали все вместе смотреть на дело рук своих.

Авоська медленно покачивалась в лучах солнышка под небольшим ветерком, вися на гвоздике, вбитом в столб небольшой беседки, что стояла рядом с мангалом. Никанор внутри уже очухался, и теперь оттуда на всю округу разило вселенской обидой пополам много с чем ещё; было там и уязвлённое самолюбие, и задетая гордость, и недоволен он был, нарушением субординации со стороны этих двоих недоволен, смотри ты, а ещё похмелье всё никак его не отпускало.

— Думаешь, убежит? — негромко спросил я, повернувшись к Тимофеичу.

— Может, — вздохнул он, — как отвернёмся, так и рванёт, обиды свои зализывать, а потом всё только хуже станет. Ты уж, Данило, как-нибудь там по-своему, по-колдовски, припечатай его, что ли, чтобы дёрнуться не смог без твоего позволения.

— Если б я умел, — пришлось развести руками мне в осознании своей магической беспомощности, — сразу бы.

— Так ты и умеешь! — горячо возразил мне Тимофеич, — ты же к нам, к каждому, когда собирал нас пред очи свои, огонёк же свой прицепил, злую искорку! А когда кто не шёл, кто прятался и упирался, жалила она того, через всю шерсть и без жалости! И стряхнуть нельзя, и отстричь тоже! Вон, до сих пор на мне сидит, гляди!

И он показал мне свою лапку, где я и в самом деле увидел сидящую глубоко под шерстью, у самой кожи, собственную метку.

— Убрать? — тут же спросил я, спохватившись, а ведь у меня же получится, точно получится, это я уже умею, — мешает ведь? Остальным тоже? А чего сразу не сказали?

— Не! — тут же спрятал руку за спину Тимофеич, — не надо! Она, искорка эта, сил мне придаёт! И не только мне, всем нам! Да много! Спасибо тебе за это, Данило!

— Ну, слава богу, — встал с места я и подошёл к авоське, откуда за мной следил мгновенно подобравшийся Никанор. — Сейчас мы тебя, значит, и припечатаем.

— Я — дядька! — губы у него не слушались, видимо, давно он ни с кем не говорил, но было понятно, — дядька!

— Был когда-то, — вздохнув, сказал я ему, — давным-давно. Человек, Никанор, меняется незаметно для себя, особенно в худшую сторону, не замечает он ничего, такие дела. Ему кажется, что он всё ещё тот, что был раньше, всё тот же молодец и красавец, но это давно уже не так. Ты не человек, конечно, но какая разница! Тем более, тридцать лет ты уже здесь фестивалишь, хватит, хорошего понемножку.

— Я! — вновь завёл старую песню Никанор, зверея от постепенно выходящего на поверхность гнева, — дядька! Его! И ты не смеешь! Ты никто по сравнению с ним! Ты и мизинца его не стоишь! Но он ушёл, меня оставил! А я хотел вместе с ним пойти, чтобы вместе погибнуть! Как и должно! Как предписано! За други своя! А он обманул! Один ушёл! А если бы я с ним был, то, может, по-другому бы всё обернулось!

— Так, — с некоторым напускным сочувствием сказал я, — выясняется. Кто он-то?

— Он! — выкрикнул мне в лицо Никанор. — Он! Он был велик! От него сияние исходило! Тёплое! Доброе! А ты червь по сравнению с ним! И ты не смеешь! Не смеешь! Печати свои накладывать! После него! Ты кланяться мне должен! Кланяться! А не печати! Вы даже не знаете! Не представляете! Что! Тогда! Случилось!!!

И он завыл, завыл тоненько, в голос, без плача, это был именно вой отчаяния, вой бессильной злобы на жизнь, на судьбу, и я против своей воли проникся им даже, Федька тоже, только вот Тимофеича не брало, слышал он уже это, видимо, да и сумел достать его этот Никанор своей скорбью до самых печёнок. Да и то, к слову сказать, у каждого бомжа помойного есть своя душещипательная и слёзовыжимательная история, ничем не хуже этой.

— Ну, хватит, — вздохнув, сказал я, — за тридцать лет не навылся, что ли? И это, как думаешь, обрадовался бы ОН, — я выделил это слово, я сказал его так же, как дядька только что говорил, с придыханием и почтением, — если бы тебя сейчас увидел, в полном-то ничтожестве?

— А ты кто такой? — вдруг резко изменился Никанор, он стал злым и опасным, моментально стал, я даже отшагнул чуть назад, — кто? Чтобы судить? Чтобы на меня печати свои ставить? Что ты о себе возомнил? Сила у тебя есть, да, а больше и нет ничего! Да тебя сейчас кто угодно к ногтю прижмёт! Кто угодно! Даже я! Держи, Данила!

И он мгновенно выросшими, острыми как бритва когтями располосовал авоську и бросился на меня, швыряя впереди себя какое-то заклятие. И я опешил, и я попался бы ему, и порвал бы он меня, и вырвался, если бы не тот опыт, что сумел передать мне и вбить в меня же огненный тигр за те несколько часов нашего родства.

Я ударил в ответ огнём, я был настороже, и сжёг корявое заклятие, и ловко уклонился от неуклюжего броска, подвело тело Никанора, не было в нём уже прежней силы и ловкости, пропил же всё, дурак.

Я сбил его на землю одним шлепком широкой тигриной лапы, ловко и метко, как на охоте, не став выпускать собственные когти, незачем, и упал он мне под ноги, и покатился нерасторопно в сторону, корчась от боли, натуги и ошаления, но мгновенно сообразивший всё Тимофеич сумел накрыть его перевёрнутым ржавым ведром.

— Нож! — крикнул я впавшему в ступор Федьке, — нож тащи!

Федька тут же испарился и сразу же возник на том же самом месте, но уже с моим ножом в руках, и я ударил кулаком в дно ведра, замяв с одного края и выбив его наполовину, а потом выхватил нож и располосовал себе левое запястье, чтобы вдоволь окропить пытавшегося прогрызть металл ведра Никанора.

Руку пронзило болью, перестарался я от злобы, да и хватит уже кровью разбрасываться, но сейчас жалеть её я не стал, не тот случай, да и уклонялся же Никанор, прятался и уворачивался, и большая половина её пролилась бесцельно на землю.

Но и того, что попало, хватило за глаза, и вот я злорадно следил, как вцепился в него жидкий огонь, как мгновенно растёкся под шерстью до самой кожи, как ужалил его, подчиняя себе, и завыл Никанор в бессильной злобе, как в последний раз.

— Ты! — я вдруг, неожиданно для самого себя, так по-тигриному рыкнул в это замятое дно, внутрь ведра, со всем доступным мне умением и громкостью, что съёжились в страхе все, кто был на заднем дворе. — Подчинись мне, слышишь! Не доводи до греха! Хватит уже, довольно! Кончилась та твоя жизнь, нет её больше!

Но Никанор не слышал, гнев захлестнул его, а ещё там почему-то выделялась пострадавшая, уязвлённая гордость, он и вправду считал, что подчиниться мне это куда большее падение, чем весь этот его многолетний помойный марафон, и что именно поэтому всё пропало, раньше-то у него была хотя бы неопределённость, была глухая, смутная надежда, а теперь вот и её нет, а ещё и эти двое, Федька да Тимофеич, эти низшие, что стали свидетелями его поражения, он же их сейчас просто ненавидел, и даже больше, чем меня, и он боролся против моей печати, боролся отчаянно, как будто мир спасал, но силы у него были не те, что раньше, да и я давил не переставая, давил во всю силу и передавил.

И упал он без сил, бросив даже выть, и свернулся в клубочек, да уставился отрешённо в борт ведра пустыми глазами, мол, делайте со мной что хотите, ваша взяла, подчиняюсь я, но жизнь не мила мне так же, как и раньше, и ничего уже нельзя изменить, ничего не исправить.

— Слушай меня, — медленно, чтобы достучаться, начал я, — и слушай внимательно, морда. Кончилась твоя малина, ты в моей воле, понял? Если ещё раз впадёшь в пакость, поступлю с тобой бесчестно. В баню не поведу, нет, а суну в унитаз, засыплю порошком, закрою крышку и сяду сверху. Когда взобьёшь пену, смою раз десять, а если тебя, дурака, унесёт в шамбо, то, значит, там тебе самое и место. Доставать оттуда уже не буду, там ты у меня смерть свою долгожданную и примешь, и будет она тебе в самый раз, по всем твоим заслугам! А теперь вылазь, морда, и лезь сам в авоську, и сиди там до вечера! И только попробуй мне завыть ещё, молча сиди, понял, молча сохни, и так собаки во всём посёлке не затыкаются!

Федька хихикнул и тут же осёкся, до того мрачным взглядом наградил его Никанор, стоило только мне снять ведро, а вот Тимофеич стоял и спокойно улыбался в лицо дядьке, прямо в глаза ему, и улыбался так, что было понятно, есть у него на это право и не отведёт он взгляд, а во всём посёлке бесновались собаки, взял их за душу ультразвук, и перекрикивались где-то там встревоженные люди, в общем, балаган нужно было прекращать.

— Побыстрее давай! — подбодрил я мешкающего Никанора, — на меня-то прыгал прямо соколом, так что шевелись, всё равно не поверю!

Дядька в ответ лишь вздохнул горестно, отведя взгляд от Тимофеича, ничегошеньки он там не добился, но на меня смотреть не стал, а покорно полез по доскам беседки к разорванной авоське, залез в неё, завернулся, чтобы не упасть, нахохлился и закрыл глаза, состроив себе скорбную рожу.

— Вот так! — наставительно сказал я домовым, и они были во всём со мной согласны, — так с ними, с алкашами, и надо! Ладно, проехали, какой там подвиг у нас следующий по плану?

Глава 13

Меня сейчас, после победы над Никанором, переполняло энергией, меня потряхивало даже, а потому нужно было или через силу успокоиться, или на тех же дрожжах совершить ещё какой-нибудь подвиг.

— Ты там про нежить что-то говорил? — вспомнил я, найдя глазами Тимофеича. — Пойдём, покажешь. Победить не обещаю, но посмотреть хотя бы издали надо.

— Так время вышло, — развёл руками тот, — не найдём сейчас. Его следует в сумерках ловить, на границе дня и ночи, когда он уже проснулся, но в силу ещё не вошёл, когда ни нашим, ни вашим.

— А ночью нельзя, что ли? — удивился я.

— Можно, — кивнул Тимофеич, — ночью его даже искать не придётся, но он ведь тогда, рожа мерзкая, во всеоружии перед тобой предстанет, на пике силы своей. Оно тебе надо? Да и потом, кто же ночью в лесу по своей воле ходит? Хотя нет, ходить-то можно, с фонариком ежели и в очках защитных, но вот бегать или в битву вступать можно только тем, у кого глаза есть лишние. Не заметил сучок какой-нибудь и привет!

— Это точно, — согласился я с ним, — в сумерках так в сумерках. А днём что?

— Так прячется он днём, — объяснил старшина очевидное, — он, хоть и нежить, но не дурак. Не найдём мы его сейчас, нет. Так что пойду я, наверное, Данило, дел у меня невпроворот, а к вечеру возвернусь, да и пройдёмся с тобой до лесу, посмотрим да поищем, никуда он от нас не денется. А можно и отложить, не к спеху оно, ты же сейчас с каждым днём силы набираться будешь, тебе через неделю, может, будет это умертвие на один зуб!

— Странно, — удивился я, — утром ты спешил, а сейчас уже не к спеху.

— А сейчас мы его одолели! — радостно показал лапой Тимофеич на висящую авоську, — если б ты знал, князь, сколько он мне крови выпил! Так что пойду я жизни радоваться, новым взглядом на хозяйство своё посмотрю! Отдохну от этой пакости! А то ишь ты, придумал тоже — депрессия, говорит, у него! И где только слов таких нахватался!

— Нет у него депрессии, — посмотрел я на Никанора и прислушался к своим ощущениям, ведь сейчас, после наложения печати, эмоции его были мне слышны. — Алкаш он запойный, и слава богу. Была бы у него настоящая депрессия, Тимофеич, то кончилось бы всё уже лет двадцать назад, если не раньше.

— Как так? — изумился старшина и посмотрел на Никанора с большим подозрением, — не по-настоящему горевал, что ли? А чего ж тогда?

— По-настоящему, — поспешил защитить дядьку я, потому что подозрительность в глазах Тимофеича стала меняться на гнев пополам с презрением. — Просто психика у него устойчивая, здоров он, как бык, на голову здоров. Чего, как говорится, и нам желает.

— А-а, — с облегчением протянул старшина, — а я-то уж подумал… Ну ладно, пойду, если что — вызывай, предстану моментально!

— Бывай, — Тимофеич поклонился и исчез, а я повернулся к Федьке, — так, теперь с тобой. Давай договоримся сразу: если спросить чего хочешь, то не мнись, как сейчас, а задавай вопрос в лоб, хорошо? Или, к примеру, пожелания какие-то возникли, рекомендации там — не затягивай с ними, не бойся меня, я нормальный. Мне самому так легче будет, понял? Так что бросай стесняться, мы теперь одна семья.

— Понял, — обрадованно выдохнул Федька, — а вот ты говорил давеча, что не будет у нас собаки, это почему? А кота можно? Мы, домовые, на котах потому что ездим, положено нам так!

— Собаки не будет, — и я сел в кресло, нужно было налаживать с домовым отношения, так что почему бы немного и не поболтать, — к сожалению. И не будет её именно из-за, кхм, моего кота. Его сейчас нет, он позже придёт, я вас познакомлю. Не знаю, правда, сумеешь ли ты его объездить, я попрошу его, конечно, уважить традицию, но не знаю, не знаю.

— Это такой здоровый кот у тебя? — Федька даже запрыгал на месте от восторга, — дикий, наверное? Или камышовый? А то, может, лесной или манул? Это ж ни у кого такого нет! У Тимофеича только, он на курильском боб-тейле катается, и наши все ему завидуют! А он ездит себе этак не спеша, хозяйским взглядом всё осматривает, очень солидно получается!

— Типа того, — кивнул я, — лесной, да. Как придёт — ты к нему не лезь, понял? Очень уж он здоровый и очень уж своевольный.

— Так кастрировать надо! — и Федька взмахнул кулачком, — многим котам, хозяин, это только на пользу! Они тогда сразу дома сидеть начинают, толстеть и мурлыкать, уют создавать! Для уюта, хозяин, такой кот самое оно!

— Ты только при нём такое не ляпни, — я даже поперхнулся, против воли представив себе процесс, — он у меня волшебный, слова понимает. Плохо, но понимает.

— Да ладно! — восхитился Федька, — волшебный! Ну, теперь заживём! А я его гладить буду! И молочко наливать!

— Заживём, да, — согласился я. — Ещё что? Пожелания, говорю, рекомендации, если есть, вываливай всё, не стесняйся.

— Посуды нет, — вздохнул Федька, — запасов нет. Ничего нет. В магазин надо. А деньги-то у тебя есть ли?

— Деньги есть, — заверил я его, — а в магазин да, надо. Прямо сейчас, наверное, и пойду. А то, смешно сказать, но подштанников ведь даже сменных нет, всё покупать нужно, всё абсолютно.

— Тогда, — затараторил Федька, — кружки, чай пить! Чайник, чай заваривать! Прямо в стакане только кофе можно! Ложки, тарелки! Кастрюлю, нет, две, нет, три! Разные, да с крышками! И сковороды две, большую и маленькую! И сотейник, и сахарницу! И стол, и стулья! И…

— Стоп, — прервал его я, — хорошо бы, но не получится. Этак ведь придётся туда на машине ехать, а у меня всего две руки. Так что пойду и куплю на что глаз упадёт, необходимое самое, раза два схожу сегодня, наверное, а там посмотрим. Тебе лично чего-нибудь надо?

И удивлённый Федька сначала отрицательно помотал головой, но потом, вспомнив что-то и решившись, выпалил:

— Сахарницу надо! Большую такую! Красивую! Она одна там такая! Я видел! Для уюта! Купи, хозяин!

— Сахарницу? — удивился я, — ну, ладно. А почему именно её? И подожди тараторить, вот я сейчас одеваться пойду, ты давай следом, по пути расскажешь.

— Сахарница! — подтвердил Федька, увязавшись за мной, — Уют же! Меня, когда дом опустел, магазинные пустили к себе пожить, под крылечком-то! А ночью в гости я к ним ходил, помогал по возможности! А они мне всё хозяйство своё показывали да хвастались! И она там стояла на полке, как белый лебедь на пруду посреди мелочи водоплавающей! Пластмассовая, большая, яркая! А самое главное — душа у неё есть, добрая да хорошая! Вся остальная утварь мёртвая да бездушная, она одна не такая! Но никто её не берёт и от того тоскует она! Купи, хозяин, купи мне её — а я в ней жить буду!

— Чего? — даже поперхнулся я, — жить? Тебе места, что ли, мало?

— Жить! — подтвердил Федька, — ты не понимаешь! Поставишь её в место тихое да укромное, только сахар в неё не сыпь и в руки брать никому не позволяй, не показывай даже, и мы с ней вместе по дому будем уют распространять! А ежели уехать куда надо будет, то возьми её с собой, и я в ней буду, не хочу я больше пустодомкой оставаться, не хочу, чтобы меня бросали! Ведь с тобой, хозяин, если только сумею я, если хватит у меня усердия, ведь я могу, когда-нибудь, не сейчас, могу дядькой стать, как Никанор! Если позволишь!

— Да ты у нас карьерист, оказывается, — улыбнулся я предельно серьёзному Федьке и щёлкнул его по носу, — ну да ладно, если тебе больше ничего не нужно, то куплю.

— Подождёт остальное-то! — уверил меня Федька, — остального-то там, в лавке-то, навалом! А она одна! Поспеши, хозяин! А то ведь все домовые на неё облизываются, сахарницы свои даже бьют, да хорошие! Чтобы, значит, им её купили на замену! Но не получается, у Тимофеича даже не получается! Не любят люди пластмассовое-то! Не зрят в корень!

— Хорошо, — успокоил его я, — запомнил. Сахарница пластмассовая, самая большая, для Федьки, одна штука. И я пойду, а ты всё-таки за Никанором посматривай, ладно? Бежать надумает — не лезь, ну его к чёрту, понял?

— Понял! — кивнул обрадованный домовой, — ну его, дурака, если счастья своего не понимает! Только ты вернись уж быстрее, хозяин, да с сахарницей! Уведут же, как есть уведут!

И я пошёл, провожаемый взволнованным донельзя взглядом Федьки, что тут же залез на крышу, на конёк самый, и принялся оттуда сверлить мне глазами спину, никто и никогда так меня ещё не ждал, а потому я прибавил ходу, чем чёрт не шутит, вдруг уведут перед самым носом, что тогда? Вроде мелочь, но разочаровывать домового и смотреть ему потом в печальные, всё понимающие собачьи глаза не хотелось бы.

Да и так километра два идти придётся, если не два с половиной, да не по самой лучшей дороге, и убивать час времени только на сходить туда-сюда не было особого желания, у меня же дел невпроворот.

И я припустил быстрым шагом, делая приветливое лицо всем встречным-поперечным, и вот уже в скором времени оказался на площади у конечной остановки автобуса.

Народу тут, несмотря на уже обеденное время, было навалом. Торговали всем подряд с железных торговых рядов, и крутились там люди, но я туда не пошёл, а направился я в самый здоровый магазинчик с гордой вывеской «Суперминимаркет», справа и слева к которому прилепились магазины поменьше, они уже вообще больше на раскормленные ларьки смахивали.

А ещё почему я именно туда направился — так ведь настоящее крылечко, под которым Федька, наверное, и жил, было именно там.

Внутри тоже, что хорошо, народу хватало, и были там отделы, и торговали там всяким разным, но я пошёл сразу в посудохозяйственный, но лучше бы не ходил, потому что там, у прилавка, столкнулся я с Алёной, чёрт бы её побрал.

Она стояла и просто разговаривала о чём-то с продавщицей, приятной тёткой средних лет, и улыбалась она, и смеялись они чему-то по-доброму, любо-дорого поглядеть, а я замер и встал столбом, и начал уже разворачиваться, но тут Алёна увидела меня.

Улыбка слетела с её губ, она нахмурилась, что-то сказала мгновенно насторожившейся продавщице, а потом они обе с показным равнодушием уставились в мою сторону.

— Покупать что-то будете? — не очень ласково пригласили меня к действиям.

— Да, — коротко и сухо ответил я, подошёл к прилавку и, оглядевшись, облегчённо ткнул пальцем в ту самую сахарницу. Не узнать её было невозможно: большая, пластмассовая, глупая, аляповатая, яркая, расписанная розами и ценой в двести рублей всего, была она тут, на Федькино счастье, одна такая, ни с чем не спутаешь.

— Серьёзно? — удивилась продавщица, но сняла сокровище с полки, а я почуял слышимый только мне горестный вздох откуда-то из-под прилавка. — Что-то ещё?

— Да, — стараясь не смотреть на Алёну, повторил я, — сумки ещё две хозяйственных, больших, вот этих, а в них положите вот что.

И я принялся скупать у них добрую половину неликвида, все эти запылённые кружки, вилки и ложки, ведь все же их с собой из города тащат, потом чайник, две кастрюли, две сковороды, как Федька и просил, ножи кухонные и столовые, полотенца, маленькую подушку с лёгким одеялом, простыни и наволочки, трусы и носки, в общем, мне нужно было всё и сразу.

— Пока хватит, — с сожалением добил до полного вторую сумку я, — потом ещё приду.

— Конечно приходите! — улыбнулась мне оттаявшая продавщица, да и почему бы ей не сменить гнев на милость, ведь уволоку я с собой отсюда кучу всего, что лежало тут много времени, по въевшейся пыли видно, — будем ждать!

— Обязательно, — вернул ей улыбку я и повернулся к всё ещё насупленной девушке.

— Знаешь, что, — сказал я ей, пытаясь поймать взгляд и соображая на ходу, чего бы мне такого соврать, чтобы объясниться, — ты извини меня, пожалуйста. Просто напомнила ты мне кое-кого, один в один, вот я и опешил. Не ожидал, прямо скажу. Да и потом, я ведь просто повернулся и ушёл, чего ты?

Алёна мне не ответила и не повернулась, лишь вытянула перед собой ладонь, в которую я ей вчера грубо сунул корзину, да посмотрела на неё.

— Как хочешь, — пожал плечами я, внезапно плюнув на все эти извинения, — хозяин-барин. Бабушке привет.

А потом развернулся и вышел, постаравшись выкинуть из памяти всё это, зачем оно мне, не ко времени же совсем, да и никаких планов я не строю. Красивая девушка, спору нет, но мне сейчас лучше о другом подумать.

Так я уговаривал сам себя, неся две оттянувшие мне руки сумки, их ещё в народе называли — «Мечта оккупанта», и вроде бы помогло. А потом меня встретил прыгающий от нетерпения на крыше Федька, потом мы доставали эту сахарницу, что обнаружилась, конечно же, на самом дне второй сумки, завёрнутая от греха подальше в одеяло, и распаковывали всё, и расставляли по местам, и определяли, чего я забыл купить из того, что требовалось купить прямо-таки безотлагательно, так что в скором времени Алёна выветрилась у меня из головы вместе со всеми своими обидами.

А потом мы обедали последней банкой тушёнки и сухарями, и пили чай из нового чайника в новых кружках, Федька всё ещё исчезал время от времени, он всё нырял в свой новый дом, не в силах остановиться, он ведь спрятал эту сахарницу как-то так, что даже мне найти будет затруднительно, потом мы проверяли Никанора, потом нарезали фронт работ по дому, потом выполняли нарезанное, в общем, очухался я уже ближе к вечеру, когда пришла пора снова идти в магазин, ну, чтобы спать голодным не ложиться.

И я рванул побыстрее, не в городе ведь, закроется и все дела, и затарился там так же основательно, под завязку, и продуктами и вещами, и отправился в обратный путь побыстрее, предвкушая обильный ужин, сил-то за сегодня потратил много, в животе поскуливало, и представлял я себе ещё большую кружку вечернего чая с шоколадками, для полного комплекта, как вдруг, между пятнадцатой и восемнадцатой, где я жил, линией, снова наткнулся на Алёну.

Она стояла с большим, битком набитым пакетом в руках, и горестно смотрела на один свой дачный тапочек, у которого оторвалась верхняя часть, та, что прижимает ногу к стельке, не знаю, как называется. И была она в раздумьях, так ведь и понятно отчего: босоногая не пойдёшь, сумка тяжёлая, а камни острые, да и груз свой, чтобы метнуться домой, заменить обувь, тут не оставишь — сопрут же, не люди, так собаки, если есть там что съестное, и глупо будет их за это винить. Собак, не людей, конечно же.

Так что, когда я неслышно подошёл к ней и остановился рядом, она ведь сначала не узнала меня, в вечерних-то сумерках, обрадовалась было хоть кому-то, но потом, рассмотрев, кого это нелёгкая принесла, снова пыхнула на меня недовольным взглядом, да не нашла ничего лучше, чем почти выкрикнуть мне в лицо:

— Что?

— Вот именно, — согласился я с ней, ставя сумки на землю, — вот именно. Что? Мне мимо пройти или ты мне всё-таки дашь свой тапок?

— Ну, бери, — вздохнула она, смягчаясь, — да только ничего там, наверное, уже не сделать. Может, постоишь тут, посторожишь, я домой сбегаю, обувь заменю, я быстро!

— Давай посмотрю сначала, — стоять тут в одиночестве и привлекать ненужное внимание мне не улыбалось, другое дело в компании, тем более в компании девушки, — потом побежишь.

Она пожала плечами, а я взял тапок с оторванным от одного края верхом, посмотрел, потом пошарил глазами вокруг, нашёл привязанный к столбу кусок синтетической бечёвки, не капрон, а что-то попроще, на жёсткий полиэтилен похоже, отрезал кусок, засунул его в прореху вместе с оторванным краем и, отвернувшись и чиркая зажигалкой, руками приплавил всё это вместе, хорошо получилось, крепко.

— Держи, — протянул я ей обувь, — а вместо спасибо давай меняй гнев на милость. И вообще, во-первых, чего ты на меня так взъелась-то, а во-вторых, куда путь держишь, красавица?

— Да не на тебя, — махнула мне рукой Алёна, надевая тапок, — и не таких дураков видала. На бабушку, наверное. А иду я к твоей соседке, к Ольге, несу вот ей кое-чего. С ногами у ней беда, ходит плохо и только по участку, в такую даль трудно ей.

— Понятно, — мы подняли сумки и потихоньку пошли дальше, — а на бабушку-то чего обиделась?

— Не твоё дело, — косо глянула на меня Алёна, — так, семейное.

— Ладно, — пожал плечами я, — как скажешь. Я ведь это просто разговор поддержать. Но бабуля у тебя хорошая, если что, мне понравилась, так и знай.

— Хорошая, — согласилась со мной она, — только иногда своей хорошестью на нервы действовать начинает.

— Бывает, — мне не улыбалось хоть краем влезать в их семейные проблемы, и я перевёл стрелки, — а Ольга эта, Собакина, соседка моя, она что, совсем больная? Чего ж тогда в деревню рванула?

— Собакина, — с укоризной посмотрела на меня Алёна, — постеснялся бы за бабками повторять. И да, больная, возраст же. А ещё она запуганная и затюканная до такой степени, что боится даже с участка выходить. Хотя всю жизнь в армии прослужила, пенсия большая у неё, сильная была и самостоятельная, я фотографии смотрела. И чудит ещё в последнее время, всё ей кажется, что за ней из лесу наблюдают дурным глазом, так что прячется она и не выходит никуда.

— А сюда как попала? — удивился я, — на окраину-то самую?

— Как, как, — передразнила меня Алёна, — да как все здесь почти, так и она. Была у неё квартира в Хабаровске, трёхкомнатная, и всё бы ничего, но прицепилась к ней риэлторша, и уговорила поменять с доплатой на двухкомнатную, зачем, мол, ей, одной, за лишние квадраты платить. Потом, когда деньги кончились, да их немного-то и было, ещё раз поменяли, но уже на однокомнатную, на окраине, потом сюда, вот и вся история. А ещё всё это быстро та риэлторша провернула, чуть ли не за год. И я смотрела документы — там вместо денег Ольге крохи перепадали, как-то ей сумели внушить, что нормально это, запугали её, запутали — пожилая ведь, одинокая, заступиться некому.

— М-да, — невольно скривился я, — не редкая же история, вот что самое плохое. А риэлторше этой я бы в глаза глянул. Для себя чисто — что ей мои взгляды.

— Вот-вот, — поддержала меня Алёна, — я тоже иногда думаю, это какой прожжённой сукой надо быть, чтобы с пожилой женщиной так. Ведь точно знала, мразь, что делает и с кем.

— А родные? — спросил я, — не остановили? Или нету?

— А что родные? — усмехнулась Алёна, — вот у нашей бабушки полный комплект родных в наличии, и что? Не хотела, ну да ладно, лучше я расскажу, чем Зоя Фёдоровна тебе распишет. Бабушка наша, надо ж такому случиться, уж на что умна, но на три дня одна дома осталась, мы все здесь картошку собирали, а тут звонок, мол, ключи от домофона всему подъезду меняем, по этому случаю скажите номер квартиры и код, что вам сейчас на телефон придёт, а то без ключей останетесь. Она и сказала, правда, опомнилась быстро, но было уже поздно. Взяли её в оборот, мол, мы получили доступ к вашему всему, а чтобы его вернуть, сделайте это и это. В общем, теперь она живёт здесь, этот дом ещё дедушка строил, когда жив был, а я с ней, присматриваю, и дядя мой с нами за компанию — негде нам жить больше. Вторая квартира уцелела, но там мои мама и папа живут, с младшими, мы все туда не поместимся. Но зато уже без бабулиных кредитов, хоть это радует.

— М-да, — снова протянул я, — знакомо, видел такое. Неладно что-то в нашем королевстве, раз такое происходит, и концов же не найдёшь. Пока ты в силе и соображаешь, нормально ещё, выворачиваешься, а как постарел и поглупел, как доверчивым стал, когда в помощи нуждаешься, так конец тебе и сочувствия не жди. Одна оплошка и привет, вали на жизни обочину, сам виноват.

— Да наплевать на сочувствие, — вздохнула Алёна, — было оно, это сочувствие, в банке даже было, представляешь? Все ведь всё видят и понимают, но поделать с этим никто ничего не может. Или не хочет.

— Ладно, — мы подошли к моему дому, и я остановился, — давай, сумки сброшу да с тобой пойду, познакомиться же надо, представишь меня этой Ольге как раз, чтобы не пугалась.

— Давай, — согласилась Алёна, и остановилась на дороге, не став заходить во двор, а я быстро метнулся в дом, вручил Федьке ценный груз, и снова выскочил на улицу.

— И что, много у вас таких? — вдруг не подумав ляпнул я, принимая из её рук довольно увесистый пакет, — ну, судьбой обиженных?

— Да ты сам-то! — вспыхнула в ответ Алёна, — на себя погляди! Ты сам-то, можно подумать, победитель по жизни! Приехал на автобусе, ходишь в одной и той же рубашке да штанах, спишь на полу, там же мебели нет, точно знаю! Ни электричества, ни воды, и нормально ему! Дом он решил купить, от денег избытка, чтобы поближе к природе побыть, поглядите на него! Надо же, какой оригинал! А хозяин-то знает? Сам-то от кого прячешься, а?

— От жены! — рубанул в ответ я, — а ты что подумала?

— Так ты ещё и женат? — Алёна остановилась и упёрла руки в боки, — ну и слава богу, вот я теперь бабушку-то и заткну!

— Ну да, — неприятно удивился я, и удивился больше себе самому, ведь никогда бы раньше я не разговаривал с незнакомой девушкой так, шутил бы, подмигивал, а теперь как будто отыгрываюсь за что-то. И ведь понимаю всё, за что отыгрываюсь, но ничего поделать с собой не могу. — Почему бы мне не быть женатым, мне скоро тридцать уже! Ты-то у нас, можно подумать, девочка-припевочка!

— Знаешь, что! — Алёна до того это звонко выдала, что я даже чуть отпрянул, — пошёл вон, дурак! И сумку отдай!

— Не отдам, — мы помолчали немного, постояли, не глядя друг на друга, посопели, она возмущённо сверлила меня глазами, а я виновато смотрел куда-то в сторону, — там отдам, у Ольги. Тяжёлая, да и темно уже.

Алёна развернулась и быстрым шагом пошла вверх по дороге, стремясь побыстрее от меня избавиться, а я поплёлся за ней, не рискуя догонять. Во-первых, за оставшийся путь ничего исправить не успею, а во-вторых, ладно бы исправить, размечтался, тут не усугубить бы, вот чего всё же не хотелось бы.

Несколько пустых участков мы проскочили очень быстро, в хорошем темпе, и я больше глазел по сторонам, стесняясь смотреть девушке вслед. Пусть там и было на что посмотреть, но не стоит, грубо это, грубо и не совсем хорошо.

Да и потом, напомнил я сам себе, смотришь на приятное — теряешь бдительность, так меня, кажется, тигра эта рогатая учила. Так что я сейчас с принудительно наведённым на себя интересом следопыта рассматривал пустыри справа и слева, все эти кусты и деревья, заброшенные фундаменты и начатые постройки с пустыми проёмами окон. Не самое приятное зрелище, надо будет Алёну, даже если она сама не захочет, хотя бы до её линии проводить, в случае чего молча буду идти, молча и сзади…

— Пришли, — прервала мои мысли девушка и остановилась у калитки в хорошем, глухом заборе. — Отдавай сумку и уматывай.

— Познакомить же обещала, — напомнил ей я, — по-соседски то. Давай сейчас, а то другого случая можно долго ждать.

— Хорошо, — подумав, кивнула мне Алёна и, протянув руку, принялась колотить в дверь.

Загавкали собаки, штук пять, не меньше, и метнулись они к нам, странное дело, откуда-то с дальнего конца участка, там, где уже был лес, не сидели они под воротами, как это обычно бывает.

— Ольга! — перекрикивая их лай, во весь голос начала звать хозяйку девушка, — Ольга Анатольевна! Это я, Алёна! Я продукты вам принесла! Откройте, Ольга Анатольевна!

Во дворе горел свет, гавкали собаки, но калитка не открывалась долго, минут пять, меня даже утомлять начал этот перелай, ведь ничего же нельзя сделать, ни поговорить, ни прислушаться, просто стой и жди.

Но потом брякнул засов и калитка приоткрылась чуть-чуть, на ширину ладони всего, чтобы не выскочил оттуда на улицу никто четвероногий, и показалось в этой щели усталое женское лицо. Причём сильно усталое, до чёрных кругов под глазами, до лихорадочной сухости, а ещё испугана она была, и сильно.

Ольга Анатольевна осторожно и с большим облегчением улыбнулась Алёне, и протянула руку к ней, за обещанным, но улыбка исчезла сразу же, как только она рассмотрела, что ничего у девушки в руках нет, а потом сменилась откровенным испугом, когда из-за её спины вышел я и учтиво поклонился.

И пусть я состроил себе самое доброжелательное лицо, какое только смог, и улыбнулся ей во все тридцать два, это не помогло, Ольга отпрянула назад и захлопнула калитку, привалившись к ней всем телом, я даже почувствовал её дрожь.

— Ну, вот, — разочарованно произнесла Алёна, недовольно глянув на меня, — как знала, ладно, молчи и не лезь. Ольга Анатольевна, это сосед ваш новый, Даниил! Он вам продукты принёс! Он познакомиться пришёл! Не бойтесь, он хороший! Это моя бабушка так сказала, не я!

Последние слова, видимо, предназначались мне лично, но именно они и сработали.

— Бабушка? — отозвались из-за калитки, и она чуть-чуть приоткрылась, рассмотреть меня, — сосед?

— Да, — как можно более солидней произнёс я, — здравствуйте, Ольга Анатольевна, не бойтесь. Я ваш новый сосед, второй день как заселился. С Зоей Фёдоровной уже познакомился, а вот с вами не успел. Меня Даниил зовут, очень приятно. Буду вам по-соседски помогать, если нужно. За хлебом там сходить, ещё чего. Себе пойду брать и вам тоже возьму, к примеру. Да мало ли, Ольга Анатольевна, между соседями чего только не бывает!

— Даниил? — и калитка приоткрылась шире, и оттуда начали меня жадно рассматривать во все глаза, лихорадочно прямо, — здравствуйте, Даниил. Очень хорошо, что сосед у меня появился, а то ведь ходит и ходит! — тут она сбилась на невнятный, но громкий и безумный шёпот, — ходит и ходит! Там, за забором, в лесу! И смотрит, и молчит! В окна, во двор! Жизни нет никакой! И страшно!

— Ну что вы, Ольга Анатольевна, — кинулась к ней Алёна и начала мягко, как бывалая стюардесса, успокаивать её, — ну кто там может ходить? Собака какая-нибудь в гости к вашим пришла, а то, может, лисица пробежала, а вы и распереживались! Лес ведь там, лес да болота, нет там ни дорог, ни жилья, нет там никого! Даниил, ну скажи ей!

— А вот и… — прислушался я к ощущениям — есть! Ну-ка, держите продукты, пойду посмотрю! Сейчас я, Ольга Анатольевна, узнаю, кто это там у вас такой молчаливый!

Я сунул пакет опешившей, но мгновенно обрадовавшейся до жути соседке, она ведь ожила прямо на глазах, что поверили ей, что приняли её страхи к сердцу, и стала смотреть на меня с такой надеждой, что обратного пути мне уже не было.

— Куда ты? — попыталась схватить меня за руку Алёна, — темно уже! Куда ты собрался? Да стой ты, Даня!

— Во двор зайди, — бросил я ей уже на ходу, — и калитку закройте. И жди, никуда не выходи, я быстро!

Глава 14

Алёна пыталась помешать мне, кинуться следом, не пустить, но тут, слава богу, в дело вмешалась Ольга. Она с силой, которую никто от неё не ожидал, одним движением втащила девушку во двор и захлопнула калитку, быстро закрывшись на все замки.

Я не стал медлить, мало ли, вдруг, несмотря на отсутствие связи, полицию умудрятся вызвать, кранты мне тогда, и надеяться на то, что не приедут, а ведь не приедут точно, не стоит. Это они сейчас не приедут, когда нужны, зато через неделю явится сюда усталый участковый, начнёт выспрашивать, бумаги писать, искать, к чему прицепиться, и лучше до этого не доводить, лучше решить всё быстро.

Собачий лай отвлекал, сбивал с толку, мешал ориентироваться, но я своим усиленным чутьём ощущал что-то такое, там, на дереве метрах в тридцати от меня, слева от участка, и это что-то не спешило убегать, оно с интересом и злобой смотрело в мою сторону, с ехидством даже каким-то, мол, смелый какой выискался, давай-давай, иди сюда.

И я его не разочаровал, я быстро, но напоказ неуклюже и неловко, оступаясь и спотыкаясь в потёмках, направился не к нему, а просто в ту сторону, выбирая, где посуше и меньше кустов. А он следил за мной безотрывно и постепенно боязливая злоба в нём разгоралась всё сильнее, он подбадривал сам себя, он же появился в этом лесу недавно, он никогда ещё ни на кого не нападал, но нужно же когда-то и начинать, голод терзал его всё сильнее, заставлял терять осторожность, и он фонил этими своими мыслями и желаниями на всю округу, странно, что не заметили его ещё.

А я нарезал неловкие круги вокруг его дерева, и швырялся палками в кусты, и вглядывался, прищурясь подслеповато, куда-то в темноту, а он ползал вслед за мной по стволу, от ветки к ветке, то поднимаясь повыше, то сползая пониже, и вот он уже не замечал ничего в азарте, и вот он уже почти решился, но тут я метнулся в два прыжка к дереву, оттолкнулся ногой от ствола, взмыл по-тигриному вверх, к той ветке, где он сидел, сумел ухватить его за ступню и всем телом дёрнул вниз, чтобы уронить под себя.

Он опешил, запаниковал, но ударился всем телом о землю, а я добавил ему сверху коленями, но тут же вскочил с него в удивлении и отвращении, потому что это был не человек. Тело моё совершенно самостоятельно, кстати, это распознало, и там, где я его касался, дало огня, и прижгло ему ногу и живот, сильно прижгло, потому что запахло палёным, мерзко запахло, как будто кусок дерьма в костёр кинули.

Сначала он попытался кинуться на меня, сразу, с низкого старта, целясь открытой пастью в живот и пах, по-волчьи кинуться, молча и неожиданно, но я сумел уйти и отмахнуться, и мой неловкий шлепок подействовал на него не хуже мощного удара, потому что огненный всполох снял ему до костей половину морды.

Тогда он взвыл и рванулся в сторону на четвереньках, но я догнал его, ударил ещё раз, сбил с ног и махнул перед повернувшейся ко мне тварью рукой, как тогда, когда отбивался от собак и пугал Никанора, показав ему свои огненные когти, задел его и порвал ему что-то, и замер он, поняв угрозу, я ведь собирался в случае чего оторвать ему голову мгновенно, а потому стал, елозя по траве от боли, буравить меня своими маленькими глазками, но бежать больше не пытался.

А я смотрел на него в ответ, пытаясь понять, что это такое. Было это когда-то человеком, совершенно точно было, но сейчас передо мной лежало что-то, больше смахивающее на родного упыря, чем на заморского зомби, такое же отвратное, но вид не беда, тут главным был запах. Падаль, мертвечина, палёная к тому же, и меня чуть не вырвало.

— Ну и мразь же ты, — сдерживая спазмы, сказал я ему, — ох и погань. Побежишь — убью.

Тварь кивнула мне и затряслась, и распласталась передо мной на траве, всем своим видом показывая, какой такой побег, что ты, и в мыслях не было, но и не рискуя приближаться.

— Даниил! — надрывалась за забором Ольга Анатольевна, услышавшая шум, — что там? Что случилось? Даниил! Ты живой?

— Даня! — не выдержала и Алёна, — ну ответь же ты! Даня! Что там, что там у вас?

Им вторили собаки, и поднялся такой шум, удивительно даже, как две женщины и пяток собак могут такое сотворить.

— Нормально всё! — перекрикивая их, ответил я, — поймал!

— Так веди его сюда! — начала одна, но вторая его перебила: — не лезь к нему! Вдруг у него нож, Даня!

— Не поведу! — ответил им я, — да тут просто бомж вонючий! Берлогу себе соорудил здесь, в кустах, на отшибе! Я его сейчас на пинках до трассы провожу, через лес, а там на посту его и сдам! Всё, не переживайте!

— Не надо, Даня, не ходи, не надо! Темно уже! — заполошно закричали в две глотки из-за забора, но я их перебил:

— А что с ним ещё делать? Домой тащить? Приблудился он просто, вот и пусть блудит себе дальше! Всё, мы пошли!

И я, не обращая внимания на крики и лай собак, легонько пнул носком ботинка эту образину:

— Идём!

— К-куда? — с усилием проталкивая человеческие слова через звериную пасть, спросила у меня тварь, всем своим видом показывая готовность подчиняться.

— В логово твоё, — объяснил я, внимательно наблюдая за всеми его ужимками, потому что начало оно юлить, не хотело оно вести меня к своему дому. — Или тебя здесь сжечь?

— Не н-надо! — содрогнулась тварь и, постоянно оглядываясь на меня, поползла куда-то вперёд.

— По открытым местам ползи, — предупредил я его, направляясь следом, — повода мне не давай.

— Д-да! — с готовностью закивало оно, — п-понятно!

И мы пошли через тёмный лес, и прошли немного, метров триста, а потом я увидел полянку, как по заказу полянку, лучше и не придумать, было там метров двадцать в диаметре чистой земли, без кустов даже, негде спрятаться. В центре полянки торчал широченный пень, высотой с табуретку, обрамляли полянку тёмные ели, светила с неба луна, пищали комары да гудели где-то там машины на трассе, в общем, это было то, что нужно.

— Вон туда садись, — показал я твари место метрах в пяти от пня, по ветру, чтобы не сильно воняло, да уселся на пень сам. — И без глупостей, понимаешь меня?

— П-понимаю, — ответила мне тварь и послушно поползла туда, куда показывал мой палец, — б-без глупостей.

— Короче, так! — не став ждать, пока она там угнездится да затихнет, начал я, хлопнув для привлечения внимания себя ладонью по колену, — не сжёг я тебя только потому, что переполоха в посёлке не хочется. Да и здесь тоже место не то, близко к людям, видно же будет, волноваться начнут. А потому! Вижу я, что не успел ты сделать ещё ничего плохого, и только от этого даю тебе шанс, но ты уж, будь добр, объясни мне, что ты такое, откуда взялось, и почему мне не стоит жечь тебя прямо сейчас. Начинай!

— Г-Григорий я! — тварь выслушала мою речь очень внимательно, она даже вытянулась в струнку, чтобы ничего не пропустить, — Григорий! Сторож я! Сторож!

— Григорий? — удивился я и снова внимательно его осмотрел, может, пропустил чего, — у тебя даже имя есть? И что же ты сторожишь, сторож?

— Есть, — с готовностью закивала тварь, — есть! Григорий! Дом сторожу! Дом! Вон там! Там! Много лет! А теперь тут почему-то! В лесу! В землянке! Тянет меня туда! А туда не пускает! Больно мне! Голодно! Жажда!

— Слушай, — протянул я, до меня начало что-то доходить, — а это не тебя, случаем, Саныч приголубил?

— Он! — подтвердил мои мысли Григорий, его прямо-таки затрясло от ненависти, хорошо всё же, что Саныч его не дождался, — он! Он виноват! Что я такой! Он!

— Подожди, — перебил я его, — давай разберёмся. Он виноват в том, что тебя убил, или он виноват в том, что ты такой?

— Во всём! — рубанул вонючей, чёрной рукой воздух Григорий, — он! Он один! Сволочь! Гад! Убил безвинно! Похоронил неправильно! Брёвнами заложил! Брёвнами! Слезинки не проронил! Как собаку!

— Да, — согласился я с большим сарказмом в голосе, но Григорий его не заметил, — убили, значит, невиновного человека, а потом просто похоронили неправильно, и он вместо того, чтобы как невинно убиенный в рай пойти, ну или там в навь, правь, кривь, кось, не знаю точно, он вместо этого по лесу тут зомбарём бегает и крови живой жаждет. Так, что ли? Не привидение безвредное, не дух бесплотный, не что-нибудь доброе и хорошее, а обязательно именно такая гадость, как ты?

— Так! — затрясся Григорий, пропал мой сарказм весь, да что ж такое, — так! Правильно!

— Могу помочь, — холодно улыбнулся я ему, — давай, сожгу тебя прямо здесь всего без остатка, уйдёшь без возврата, у меня получится. Согласен?

— Нет! — заорала тварь во всё горло, резко отпрянув назад, — нет! Не надо! Нет!

— Почему? — деланно удивился я, — и не дёргайся, а то сожгу без разговоров. Так почему нет-то?

— Не надо! — тварь распласталась передо мной на земле всем телом, не рискуя поднять голову, и забубнила куда-то вниз, — прошу, не надо! Боль там, мрак и отчаяние! Бездна боли! Нет возврата! Нет спасения! Ужас, прах и пепел! На вечные муки обречёшь! Меня! Не трогай! Отпусти!

— И что, — перебил я это бессвязное, полное беспросветного отчаяния бормотание, — это со всеми так, что ли? Или только с тобой? Брёвнами потому что заложили? Всего лишь?

— Не знаю, — выдохнула тварь, — не знаю. Да! Да! Брёвнами! Саныч! Он виноват! Он убил!

— Не ври, скотина, — укоризненным тоном сказал я, — ой, не ври! И отползи ты чуть подальше, воняешь же, сил нет!

Григорий послушно отполз, и мы немного помолчали, я в раздумьях, а он всё ждал чего-то, испуганно поглядывая на меня.

— А я ведь знаю, кто ты, — и меня осенило, — заложный покойник, вот кто! Слышал я это название где-то, слышал. Эх, жаль, телефона нет, связи нет, посмотрел бы точно!

— Да! — подтвердил Григорий, — заложный! Брёвнами заложил!

— И всё же вряд ли ты тут трёшься в таком виде только из-за этого, — покачал головой я, — ой, вряд ли! Обманываешь ты меня, юлишь что-то, недоговариваешь. Всё ты знаешь, Гриша, знаешь, но стесняешься! И потому придётся мне, наверное, всё же тебя сжечь.

— Не надо! — снова затряслась тварь в смертельном испуге, — не надо! Ну буду обманывать! Спрашивай! Всё расскажу, всё, как есть!

— Ах ты хитрая рожа! — даже улыбнулся я, тварь эта была умнее, чем пыталась казаться, — вот это да! Спрашивай, значит, всё тебе расскажу. А если не спросишь, то и промолчу, так ведь? Нет, Гриша, мы с тобой не в полиции на допросе, со мной этот фокус не пройдёт.

— А как тогда? — удивилась тварь, — если не спрашивать?

— А вот смотри, — доброжелательно начал объяснять я, — давай представим, что мы с тобой лучшие друзья. Смешно, понимаю, но ты представь, ничего в этом сложного нет, понял? И вот ты как будто садишься со мною рядом, обнимаешь даже как будто за плечи — мысленно обнимаешь, мысленно, не дёргайся, сволочь, а то сожгу! Так, на чём мы… Ах, да! И говоришь мне — сейчас, друг, я тебе всё объясню с самого начала, ничего не скрывая, как на духу, так объясню, что ни единого вопросика у тебя не останется! Понял? Только на таких условиях, Гриша, только так, а если почую я, что крутишь ты, то не обижайся. Пойдёшь прямо туда, в бездну боли и отчаяния, жалеть тебя не буду.

— Ох-ох, — в задумчивости завертелась тварь, и я удивился:

— Ты чего-то стесняешься, Гриша? Так ты посмотри на себя, чего тебе стесняться? Ты не человек уже, умертвие ты, нежить, и уж, наверное, ты таким стал не от праведной жизни! Чешешь мне тут — не поплакали над ним, видите ли! Я понимаю, справедливости нет ни там, ни здесь, но не до такой же степени, Гриша! Рассказывай давай, ну!

Но тварь мялась, не хотела, она поглядывала на меня с опаской, и я понял, что таким путём правды не добьюсь.

— Сюда ползи, — со вздохом приказал ему я и достал из кармана нож, что уже прописался там, и приготовил левую руку. Вообще завязывать надо с этим, завязывать кровью раскидываться, да и больно же, пусть и заживать стало всё заметно быстрее, но всё же, видно, силой своей как-то я пользуюсь не так.

— З-зачем? — напряглась тварь, — что ты хочешь?

— Что-то, — не стал объяснять ничего я, — ползи сюда, говорю, морду суй в землю и не дёргайся. Но можешь и не ползти, колхоз — дело добровольное. В бездну так в бездну, это даже и лучше.

И он подполз, содрогаясь и поскуливая, и замер у моих ног, уткнув рожу в мокрую траву, запах падали усилился до того, что меня начало выворачивать, и потому я спешно, стараясь не дышать, полоснул лезвием по запястью, да щедро полил башку твари своей кровью, тут же дав ей приказ схватить эту сволочь, схватить, подчинить и замереть, но не жечь его пока, не время.

Тварь выгнуло дугой, она завыла во весь голос и тут же захрипела, потому что кричать я запретил, и принялась отчаянно сбивать с себя впитавшиеся и зашипевшие капли, но не смогла, куда ей.

— Отползай! — приказал я ему, — и времени у тебя, Гриша, до бездны совсем чуть-чуть. Понял? Ну что, будешь говорить? Только правду, сволочь, правду, за враньё сожгу.

И тварь Григорий, поглядев на меня со страхом и ненавистью, начала рассказывать. По первости нескладно у него это получалось, но с каждой минутой слова текли всё плавнее и плавнее, пасть открывалась всё шире, и вскоре полилось из него такое и так, что я только головой дёргал да старался сильно не кривиться в отвращении от всех этих откровений.

Оказалось, что был наш Григорий в начале сознательной жизни сильно непрост. Ну, как непрост — бандит он был, вор, мразь и убийца. Начинал подростком ещё, по ночам на втором Хабаровске, в компании таких же, как и он сам. Время такое было — простодушно сказал мне Григорий, разведя руками, и я в него чуть не плюнул от омерзения, время, ага, ну надо же.

Промышляли они сначала так просто, без какой-либо внятной цели, из любви к процессу, утвердиться чтобы, ведь избить кого, ограбить, изнасиловать, это так лихо и так круто, да и выходишь потом на район без страха, наоборот, это тебя все боятся, боятся и глаза опускают. Учиться в школе, работать — ну что за чушь, нет смысла, зачем, мы и так умные, а на работе денег по году не платят, и бардак в стране, зато свобода!

И тянулось такое пару лет, весело и безнаказанно, пока однажды не разглядели их старшие и не подтянули выше. Они тогда на улице, ночью, мужика здорового до смерти запинали, а бабу его трахнули хором и голову ей кирпичом проломили, а потом увезли обоих в багажнике в лес, да там и прикопали, и вот за эту предусмотрительность их и заметили. Не просто, мол, беспредельничают, а соображают, следы заметают!

В общем, стали они бригадой, и рулил у них Козырь, тот, что этот дом построил, а он, Гриша, ходил у него в торпедах. И был тот Козырь с самого начала хитёр и продуман, себе на уме, ушлый же был не по годам, и мутил он постоянно какие-то мутные дела, и получалось у него, и поднимался он, и шёл наверх, а Гриша был рядом.

Ведь ему самому, Григорию, просто нравилось жить той жизнью, злобной и рисковой. Деньги, да много, водки хоть залейся, бабы, какие хочешь, сами же прыгают, и постоянное, лестное ощущение чужого страха и чужой зависти.

Нравилось ему видеть отчаянную, безнадёжную мольбу в обезумевших глазах, нравилось по приказу залетать в заснувшие дома к непокорным да непонятливым и устраивать там кровавый беспредел, нравилось потом, в конце, навинчивать глушитель на ствол, потому что в этот момент ломались все, даже самые непокорные, в общем, это и была для него та самая, настоящая жизнь.

Не гнался он, в общем, за большими деньгами, не стремился съесть кого-то из своих, чтобы прыгнуть выше, зачем, если ему другое нужно, и заметил это Козырь, и подтянул к себе. К делам не подпускал, только к действиям, показывал пальчиком, кого и что именно с ним сделать, и устаканилось всё на этом, и тянулось много лет. И дел собственных Гриша не мутил, зачем вся эта морока, предприятия эти, торговые центры, пробовал раз, не вышло. Он тогда, во время первой и единственной планёрки, из себя чего-то вышел, разбил рожу директору и бухгалтерше, работяг отпинал, и разбежались все, в общем, не попёр у него бизнес, продавать пришлось.

А потом изменилось время, спал накал, стал Козырь ходить в костюме и по заседаниям ездить, как порядочный, вошёл он в новую жизнь, а вот он, Григорий, её не принял.

Нет, водки было всё так же много, и бабы были, и деньгами его не обходили, платили долю аккуратно, но вот того, что составляло весь смысл, того, с чего они начинали, вот этого разгула как раз и не было.

И стал у Григория портиться характер, ушло куда-то веселье и лёгкость ушла, стал он раздражительным и злобным, пить начал безудержно, до белочки пить, буйствовать начал, в общем, настигло его разочарование, не этого он от жизни хотел.

И сорвался он из-за этого пару раз, переусердствовал немного, правда, так переусердствовал, что обалдел даже Козырь, к тому же и намекнули потом ему, Козырю, сверху, что времена изменились, и что такие бешеные собаки уже не в чести, и чтобы решил он проблему, а если не решит, то ему по-дружески помогут.

В их кругах обходились одним предупреждением, первым, оно же было обычно и последним, но рискнул Козырь ослушаться, не стал убивать и отвёз его сюда, в этот дом, да здесь и оставил, запретив выходить за пределы посёлка. Поживёшь, мол, пока тут, а там посмотрим.

И вот здесь, в этой тиши, стало ему, Григорию, совсем худо. Не, не совесть это была, нет, и не снился ему никто, нормально он спал, вдоволь и вволю, просто иногда, сначала реже, а под конец всё чаще и чаще, с похмелья особенно, стало ему казаться, что в тёмных углах, на границе зрения, какие-то куски кровавого фарша валяются, мешанины мясной, и вонь от них идёт, и неуютно становится.

А ещё запретил ему Козырь, да так запретил, что не ослушаешься, если только жить хочешь, с весельем повременить и к местным не лезть. Сиди, мол, на даче, пей потихоньку, в огороде ковыряйся, на рыбалку ходи, за грибами ещё можешь, приходи в порядок и жди, когда на дело вызовут.

И он ждал, и вызывали, и хватало ему этого, но потом сдох Козырь, сгнил заживо где-то за границей, и похоронили его, а ему, Григорию, сказали, что если он ещё раз о себе напомнит, если только хоть край рожи своей поганой в город высунет, то даже пожалеть об этом не успеет.

И отходили его на прощание ногами, до полусмерти отходили, покрепче запомнил чтоб, и едва не убили, ведь ему уже тогда много было не надо, кончилось же здоровье, кончилось же всё.

И денег больше не было, а ведь что такое зарабатывать, он за всю жизнь так и не узнал, и остался он один, совсем один.

— Ну? — издевательски посмотрел я на эту тварь, когда она замолчала, — и что же тебе непонятно? По мне, всё ясно, как белый день. А Саныч виноват только лишь в том, что не дал тебе по голове ещё лет тридцать назад. По-хорошему, на кол бы тебя посадить, да жаловаться запретить, и не один раз, а много, за каждый твой подвиг отдельно бы тебя сажать, вот это и была бы настоящая справедливость. Как ты там говорил, бездна боли и отчаяния, да? Хорошо же звучит, особенно для тебя, Григорий! Отлично просто!

— Да если бы! — взвыл он в тревоге, потому что ну действительно, что его слушать, сжечь просто, да и всё на этом, — если бы я знал! Если бы я знал, — и он ткнул пальцем вниз, — что там что-то есть! По-настоящему знал, а не как сейчас рассказывают! Я бы! Я бы тогда!

— Ты про веру, что ли? — удивился я, — а кто тебе мешал? Наоборот, один из ваших, например, огромные кресты по сопкам в глухой тайге ставил, и надписи ещё там такие были: «Крест — бесам язва!» И фотографии их на рекламных баннерах вдоль дорог размещал, чтобы, значит, никто не пропустил, чтобы все увидели. Непонятно, правда, к чему он это делал и как у него это совмещалось, но ведь делал же!

— Не то! — снова взвыл он, — вера — не то! Может, есть, а может, нет! Мне точно надо было знать, точно! Почему не предупредили, почему? Если бы сказали, если бы с самого начала показали, по-другому бы всё было! А теперь нет впереди ничего, только бездна! Боль и мрак! Нет возврата! Нет спасения! Небытия хочу! Небытия!

— Ох и гад же ты, Григорий, — покачал головой я, — и снова тебе кто-то другой виноват, только не ты сам. А как по мне, так тебе и надо. Мне даже радостно, понимаешь, от этого! Эх, взять бы вот всех, кому ты горе принёс, да показать тебя сейчас!

— Им хорошо! — и тварь Григорий заскулила в негодовании и зависти, — я ведь все их грехи на себя взял! По незнанке! А Саныч нет! Не взял! А должен был, раз так всё устроено! Несправедливо это! Несправедливо!

— Что, совсем ничего? Вот прям-таки ни капельки? — он в жуткой обиде помотал головой, а я рассмеялся в облегчении, — ну и правильно, вот лично я орден бы Санычу за тебя выдал! Ладно, всё это очень интересно, но время уже позднее, надо с тобой что-то делать. Ты мне тут не нужен, да ты никому не нужен, а вот внизу тебя заждались.

Тварь замерла, начала тихонько поскуливать в ужасе, елозить на месте начала, ей хотелось и убежать, и броситься мне в ноги, но бежать было ей страшно, это означало сразу в огонь, без предупреждений, и она это ясно видела, а в ноги тоже не стоило, запах же, да и вообще неприятно.

А я всё никак не мог решиться, рассказал-то он мне много, но всё же это был просто рассказ, не хватало мне злости и уверенности, не привык я ещё. Опять же — бездна боли и отчаяния, это же навсегда, навечно, если верить ему, это же очень серьёзно и, пусть ему там самое и место, но чего ж сами-то не забрали-то, чего здесь-то оставили? Меня ждали? А кто я такой?

— Повремени! — тварь Григорий снова распласталась передо мной и завыла утробно, обнимая землю, — не отправляй туда, не надо! Буду тихо тут сидеть! Тихо! Ну что тебе стоит-то! Всегда же успеешь! Всегда! Кровь твоя на мне! Кровь! Не убегу! Не могу уйти от землянки! И это ведь в той жизни было! В той! А в этой не сделал же я ничего!

— Как это — ничего? — удивился я, — а на меня кто броситься хотел? Кто домовых пугал? Ольгу Собакину кто с ума сводил?

— Не пугал! — принялась выть тварь, — завидовал! Смотрел! К ним хотел, туда! В тепло! Холодно мне! А на тебя — ну не кинулся же! Нельзя за мысли карать! Нельзя! Несправедливо!

— Я вот от тебя сегодня только и слышу про несправедливость, — покоробили меня чего-то эти его завывания, — заткнулся бы ты уже на эту тему, сволочь.

— Понял! — подкинулся он, — понял! Ни слова! Эх, если бы раньше знать, я бы…

— Да если бы раньше всем знать, — лениво процедил я, решаясь, — по-другому бы жизнь пошла.

— Нет! — обрадовалась тварь тому, что может мне что-то подсказать, — нет! Знают! Ведьмы знают! Что все они обречены, кроме верховных! С теми что-то другое происходит! В бездну идут! Но все надеются стать верховными! Все верят, что ускользнут! А кто нет, сама виновата!

— Оп-па! — и мне стало очень интересно, — а про ведьм откуда знаешь? Ты же никуда из этого леса не уходил? Где успел познакомиться? Они тут были?

— Нет! — отчаянно затрясла головой тварь, — нет! В той жизни ещё! Брали их с собой, когда убивали! А потом пили вместе! И остальное тоже! Веселье! Ещё людей им поставляли! Бомжей уличных! Поймать, помыть, продать! Кто их считает-то! Я много могу про них рассказать! Много! Хоть и не мои это были дела! Козыря! Они его потом и сжили со свету! Не поделили чего-то!

— Интересно, — в сомнении посмотрел на него я, — очень даже.

— Очень! — с готовностью согласилась со мною тварь, — про всех расскажу! Много знаю! Много видел! Не отправляй только туда, в бездну! Не сегодня! Ну хоть недельку-то дай! Месяц!

— Ну, как же не отправлять, — ответил я, — а если ты поймаешь здесь кого-то?

— А ты мне запрети! — обрадованно начала советовать тварь, — запрети! Печать твоя на мне! Кровью! Буду тихо сидеть! В землянке! И даже там не увидят, не найдут! Как тогда, когда Саныч и тот, второй, искали меня, но не нашли! Не будет вреда!

— М-да, — и я задумался, сжечь его надо, конечно, и все дела, но до того он мне сейчас самого мерзкого, жалкого и убогого бомжа напоминал, что рука просто не поднималась. Я понимал, ясно и отчётливо понимал, что надо, что это даже моя почётная святая обязанность, роль палача на сегодня примерить, и что жалеют бешеных собак только после их смерти, но что-то в глубине души не давало. Да и не убивал я раньше никого, может, поэтому, в общем, разыгралось во мне чистоплюйство, и неприятно мне от самого себя стало.

— Ладно, — помедлив, сказал я вытянувшейся в струнку и следившей за мной во все глаза твари, — живи пока. И вот так ещё сделаем, — и я потянулся к своей крови, проникшей уже в глубину твари, и отозвалась она, — зло творить запрещаю. Показываться кому-либо запрещаю. Уходить из землянки запрещаю. Сиди там и думай о вечном, понял? А я тебе чуть попозже навещу, расскажешь мне, что знаешь. Готовься и вспоминай.

— Понял! — подпрыгнула тварь в своей жуткой радости, — понял! Буду сидеть! Тихо! Буду думать! Вспоминать буду! Всё расскажу, всё!

— Вот и хорошо, — поднялся я, — теперь пойдём, покажешь мне свою землянку.

И мы пошли, и дошли быстро, и посмотрел я, что это за землянка такая да как он в ней прячется, и остался доволен. Нормально он спрятался, понятно теперь, почему его Саныч не нашёл. А потом я пошёл домой один, прижёг только Григория на прощание, хорошо так прижёг, не жалея, показал ему бездну, но как до него по-другому достучаться, я не знал, а так хоть уверенности придал, и ему, и себе.

Не было меня больше двух часов, но, когда я подошёл к дому соседки, там меня всё ещё очень ждали, ждали и переживали.

— Всё, — отмахнулся я от расспросов, — спите спокойно, Ольга Анатольевна, проводил до трассы и в город отправил.

— Он не придёт больше? — неверяще уставилась та на меня, — точно?

— Точно-точно, — подтвердил я, — с гарантией. Приблудился он просто, такие дела. Да и что бомжу тут делать? Зима же скоро, а тут ни друзей, ни помоек нормальных, собаки же везде ещё. Но на будущее всё же запомните, если что, сразу ко мне, хорошо?

— Хорошо! — закивала она, — ой, хорошо! И спасибо тебе, Даниил, спасибо большое! Кто бы ещё, если бы не ты! Одна ведь я тут, совсем одна!

— Ну, все мы тут одни, — улыбнулся я, — если по домам сидеть. А если дружить, так и не одни. Сходите завтра в гости к Зое Фёдоровне, сделайте мне одолжение, она рада будет. Сходите?

— Конечно, — успокоившаяся соседка была готова пообещать мне сейчас всё, что угодно, — конечно, схожу!

— Ну и хорошо, — подытожил я и перевёл взгляд на Алёну, — пойдём, домой провожу, что ли.

Алёна спокойно кивнула, соглашаясь, попрощалась с соседкой, и мы пошли. Вечер был уже тёмным, ночь почти, ей приходилось светить под ноги телефоном, хоть в таком виде пригодился, мне же было нормально и так.

И настроение было хорошим, что у меня, что у девушки, мы, правда, помалкивали ещё, поглядывая друг на друга в темноте, она улыбалась, думая, что мне этого не видно, я тоже, и всё бы ничего, вот только когда прошли мы уже мимо моего дома, оглянулся я на показавшуюся на заднем дворе качающуюся авоську, елозил в ней кто-то, взволнованно и недовольно, и услышал оттуда еле слышимое, чуть громче комариного писка, но полное непонятных мне чувств:

— Ссыкун!

Глава 15

— Так кто там всё-таки был? — Алёна с большим сомнением посмотрела на меня. — Наши-то алкоголики все наперечёт, у них здесь своё, как бы это сказать, поселковое комьюнити, они по одному не ходят. И не пакостят тут, закон у них такой. Здесь они члены общества, не просто так.

— Я ж говорю, приблудился, — мне пришлось вложить в слова всё своё умение убеждать, — не местный он, из алкогольного штопора выходил, на свежем-то воздухе. Как здесь оказался — не помнит, вроде бы, говорит, пили что-то отвратное в кустах у автобусной остановки, потом провал в памяти. Сижу, говорит, в лесу и не понимаю, где я и как тут оказался. А к людям выходить боялся, было, говорит, чувство у него такое, что натворил он что-то, и по лесу идти тоже страшно — незнакомые же места, заблудиться можно. Вот, пришлось проводить. Сначала до трассы, а там он мост увидел, обрадовался и сам в город рванул, не попрощался даже.

— Ладно, — пожала плечами девушка, — мне бы твою уверенность. Но я скажу бабушке, в магазине продавщице тоже скажу, а уж она до всех остальных донесёт, такое знать надо. Хорошо ещё, что у Ольги этой собак полон двор, и все здоровые!

— Скажи, — согласился я, — обязательно скажи. Мало ли, пусть по сторонам посматривают. Но не приукрашивай, не надо. Бомж да бомж, безвредный даже, ничего такого, где их нет. Был, да сплыл.

— Это точно, — кивнула Алёна, — в последнее время ничего на дачах не пропадало, и не лазил никто по огородам, не было таких слухов. Может, и правда безвредный.

— Ну вот видишь, — обрадовался я, — не поднимайте панику, нормально же всё.

— Не будем, — улыбнулась она и остановилась в свете фонаря у поворота на свою линию, — ладно, дальше провожать меня не надо. А то бабуля увидит, выскочит, будешь ещё и ей всё это рассказывать.

— Хорошо, — улыбнулся я в ответ, — бабушка у тебя, конечно, славная, я б с ней поговорил, но поздновато уже. И постою тут немного, ты не думай ничего, просто, как до ворот своих дойдёшь, так и я домой пойду.

— Ну, — вздохнула она, соглашаясь, — что ж, постой, посмотри, только вслед мне не пялься, не надо. Вчера бы ещё не разрешила, но вот заразила меня Ольга эта чем-то таким, до сих пор мурашки по коже, жутковато у неё в доме, честно говоря. Мы ведь чуть не извелись с ней там за эти два часа, не позвонить же никому и со двора не выйти, ты ещё куда-то делся, блин. Умом понимаю, что всё, как всегда, что ничего опасного, а озноб всё ещё пробивает. Кошки вот в кустах шныряют, а я вздрагиваю.

— Страх заразителен, — кивнул я со знанием дела, — и да, кошки сегодня чего-то разбегались, эскорт прямо. Ладно, целоваться не будем, иди уже.

— Ну спасибо! — наконец рассмеялась она облегчённо, — а я-то уж надеялась!

Алёна помахала мне кистью руки, развернулась и пошла домой, а ко мне, едва дождавшись её ухода, выперся из кустов здоровый бобтейл с Тимофеичем на загривке.

— Князь! — возбуждённо затараторил он, — ты почему упыря-то не сжёг, ежели споймал, а? Почему? Сжечь его надо было, сжечь!

Я не отвечал, и тогда домовой пришпорил своего коня, чтобы переместиться ко мне поближе, со стороны казалось, что кот подошёл потереться об мои ноги, на самом деле коту было всё фиолетово, а за штанину меня настойчиво теребил сам Тимофеич.

— Эй, князь, ты чего? — пытался заглянуть мне в глаза он, — чего молчишь-то?

— Не пали контору, — сквозь зубы прошипел я еле слышно, — вдруг увидит кто, ещё я перед котами только не отчитывался. Дуй домой ко мне и жди, вот приду и поговорим.

— Ага! — тут же сориентировался старшина, — понял! Как раз Федьку с Никанором проведаю!

— Исчезни! — шикнул на него я, внимательно рассматривая соседский забор, потому что Алёна именно в этот момент резко обернулась, чтобы проверить, не пялится ли кто ей вслед.

— Всё-всё! — донеслось со спины убегающего кота, — исчезаю!

* * *

В общем, когда я пришёл домой, то там меня только и ждали. Тёплым светом горела керосиновая лампа, а в камине, подальше от углей, стоял уже вскипевший простой металлический чайник, и теперь он тихо побулькивал, храня тепло, здесь, видимо, про такую ересь, как «кипячение до белых ключей», никто и слыхом не слыхивал.

На столе были аккуратно разложены кое-какие продукты, что могли мне понадобиться именно сейчас — тушёнка там, хлеб, масло, лапша, яйца, чай, сахар, остальное не менее аккуратно было убрано в дальний угол комнаты и прикрыто большим полотенцем. Вообще много я сегодня натащил, и денег потратил много, но оно того стоило.

Федька с Тимофеичем чинно сидели у камина на пустой коробке из-под печенья и о чём-то разговаривали, но быстро слезли с неё и встретили меня поклоном, стоило только войти.

— Сначала ужин, — прервал я их, вытираясь после умывания чистым и свежим, ну что за кайф, полотенцем, — дела потом. Как там Никанор, кстати?

— В авоське сидит! — обрадованно отрапортовал Федька, — думы думает! Тяжкие! Я ему, хозяин, свою печеньку давал, половинку ровно — не берёт! Отворачивается! Волком смотрит!

— Хозяин-барин, — сказал я невозмутимо, оглядывая стол и соображая, чего бы сегодня соорудить на ужин, решено, будем готовить яичницу с колбасой, — ну и пусть сидит, если такой гордый.

— Гордый, как же, — хмыкнул Тимофеич, — орёл прямо, только комнатный! Небось, ежели бы мерзавчика поднесли, выпил бы, не побрезговал!

— Очень даже может быть, — согласился я, взяв в руки большую сковородку и поставив её на стол, да пододвинув к себе колбасу с разделочной доской, — но проверять не будем, и так всё ясно. Ладно, на вашу долю яйца жарить? И как вы, кстати, питаетесь?

— Не! — дружно отказались домовые, а Тимофеич принялся меня обстоятельно просвещать, — молочко мы любим, Данило! И прочие молочные продукты! И кисломолочные тоже! Исконные любим, и новомодные уважаем — йогурт, к примеру, очень хорош! А попервости пробовать его не решались! Ещё хлеб любим, свежий! А также другие хлебобулочные изделия! Сладости любим, кашу! Но не это главное! Не что, Данило, а как! Ежели ты, допустим, от всего сердца это сделал, с уважением, да вслух про то сказал — лучшего яства и не сыскать! Надолго нам такого хватает! Ещё хорошо бы тебе, Данило, подарить Федюньке деревянную ложку, малый веничек и свечи восковой огарочек! Ещё монеток несколько, поблестящее, пуговок столько же, лоскутков немного, да и всё на этом!

— Ну… ладно, — пожал плечами я, пересев на пол, к ним поближе, и сунув сковороду на угли, — а ты, Федь, не молчи про такое. Видел я сегодня в магазине и ложку деревянную, и свечи, а вот пуговицами, кстати, надо бы и самому запастись, это да.

Я свежекупленной вилкой переворачивал шкворчавшую колбасу, отсветы язычков пламени в углях падали на довольные рожицы домовых, мягко светила лампа, тепло ещё было дома, тепло и уютно, и Тимофеич продолжал свои основательные объяснения:

— А вот как всё это у Федюньки будет, так он в силу и войдёт! По-настоящему сможет в дому хозяйствовать, хранить его и защищать! В каждой профессии свои инструменты! Вроде бы мелочь — лоскуток, пуговица, а без них никак!

— Понял, — отозвался я, разбивая пару яиц в сковороду, наедаться на ночь не хотелось, будет же ещё хлеб с маслом, большая кружка чая следом, весь день о ней мечтал, с шоколадом да печеньем, вот и хватит мне. — Так вам молока налить?

— Не, — снова дружно отказались домовые, — хватит, в неделю раза хватит, а то и в месяц! Каждый день не надо! Да и то, налил — на следующий день убери, скиснет же!

— У, какие экономные, — улыбнулся я, — золото, а не соседи!

— Мы такие! — приняли они это за чистую монету, — с нами хорошо, а без нас плохо! Приятного аппетита!

— Спасибо, — содержимое сковороды уже лежало в чистой и новой, подогретой тарелке, рядом заваривался в пузатом чайничке чай, был нарезан хлеб и снята упаковка с небольшого бруска масла, но не это главное, главное, что на меня сейчас, за этим столом, навалилось ощущение родного дома, тепло и уют навалились, и это было совсем не так, как на той, сгоревшей кухне, где мне было холодно и где я чувствовал себя чужим, хоть и не осознавал этого.

Я стал медленно есть, вспоминая давно забытые ощущения, Федька с Тимофеичем деликатно шептались у камина, сидя на своей коробке, а я ел и наслаждался, но не едой, а вот этим теплом и уютом.

— Хозяин, я помою! — кинулся Федька, увидев было, что я доел и встал с места с кружкой чая в руках, чтобы пересесть туда, к ним, к живому огню в камине.

— Нет, — расстроил его я, — не помоешь. Я сам это сделаю, но чуть позже. И всегда сам это буду делать, понял меня, Федь? Ну, вот и хорошо. А пока давайте военный совет держать.

— А давайте! — тут же загорелся скисший было Федька, — а как его держать-то?

— Не лезь поперёд! — одёрнул его Тимофеич, повернувшись затем ко мне с самым серьёзным видом, — но да, надо бы. Может, и присоветуем чего. Да и там, — он кивнул в сторону первых линий, — указаний от руководства ждут. Внимания жаждут! Обрадовались же тебе все, князь!

— Тогда начну, — я сделал глоток чая и поставил кружку на пол, рядом с собой, и ставил-то её на паркет прямо, но получилось на бумажный кружок, что моментально подсунул туда Федька. — Слушайте! Дела наши, в общем, не то, чтобы совсем уж хорошие. Средние наши дела, прямо скажем. Из плюсов — нежить я усмирил, в доме хозяином сел, с вами подружился. Ещё нечисти злобной и ведьм в округе нет, это радует. Но всё это может быстро кончиться, Тимофеич, в любую минуту, и это надо понимать. Может, смертный бой принимать придётся, если врасплох застанут, а может, бежать удастся. Федьку я тогда с собой заберу, а тебе, старшина, на этот случай вот две ухоронки.

Я протянул руку к своей наплечной сумке и вытащил оттуда два свёртка, в одном триста, в другом четыреста тысяч, сегодня их сделал, когда деньги доставал, в магазин сходить.

— Один — для меня, на всякий случай оставляю, — и я протянул Тимофеичу первый, — на чёрный день. Второй, это если дом сгорит, то хозяину бывшему подкинешь аккуратно, приедет когда, и не перепутай, потому что здесь денег больше и письмо ещё есть, видишь?

— Вижу, — чрезвычайно серьёзный старшина принял оба свёртка от меня с поклоном, — и сделаю! Можешь не сомневаться, Данило, у нас не пропадёт! Не проспим и не прошляпим! Спасибо, значит, за доверие!

— Кому, как не тебе, — улыбнулся я и продолжил: — Но это я о том, что было. Теперь о том, что есть и что будет. А вот тут всё уже много хуже. Мне надо в силу входить, пока же получается только сидеть и ждать у моря погоды. И, если всё так будет продолжаться и дальше, ни к чему хорошему это не приведёт.

— Всё так, — вздохнул Тимофеич, — всё верно. Сидеть здесь — не высидишь ничего. Тебе бы, Данило, старшего какого найти, да поучиться от него уму-разуму, по-другому никак.

— Хорошо бы, — согласился я, — да только где ж его взять? У вас, кстати, на примете никого нет? И вообще — ну, разве ничего подобного ты, Тимофеич, раньше не видел? Должны же были тебе на жизненном пути все эти ведьмы и колдуны попадаться, ведь сказочные же вы эти, как их, персонажи, одного поля ягода!

— Должны, — кивнул старшина домовых, — и попадались. Но только проездом и только такие, от которых мы в лес бежали. Товарищ капитан вот ещё был, да. Пойми, Данило, никому наш посёлок не нужен. Не интересный он, понимаешь? В городе вся жизнь! А у нас ведь даже не посёлок, дачи у нас! Пришлые же все! Ни старожилов, ни правильной крестьянской работы, ничего — видимость одна! Не жили тут по-настоящему никогда, не роднились с этим местом, не возвращались сюда, как на родину! Тут даже слухи и сплетни — и те силы не имеют! Наплевать же всем! И на всё! И на всех!

— С одной стороны, это даже хорошо, — кивнул я, — это мне в самый раз. Значит, буду выкручиваться самостоятельно. В общем, связь мне нужна, телефон с интернетом, может, там найду хоть что-нибудь.

— С телефоном можно устроить, — Тимофеич неожиданно оказался очень продвинутым в этом плане, — по трассе в соседний, настоящий поселок можно сходить, да там на рынке у циганей и купить. С картой вместе, без паспорта! Но только, Данило, интернет твой — хрень полная, нет там ничего, кроме котов да баб гулящих, уж я-то насмотрелся из-за хозяйских плеч! Потеря времени, лени рассадник, ума живого погибель! Силы нечистой порождение!

— Ну, — улыбнулся я, — так уж и порождение. Да и нет у меня другого выбора, придётся там искать.

— И ничего там не найдёшь! — упорствовал Тимофеич, — пойми, Данило, знания сокровенные — это ведь не просто так! Это такая тайна, что сама себя бережёт! Хранитель ей нужен, знаток и блюститель!

— Как дядька Никанор? — вдруг тонким голоском перебил его Федька. — У него же и книги имеются, с письменами прелестными! И блюститель он их, и хранитель тож!

— Почему раньше не сказал? — неожиданно сварливо и посмотрел и спросил у него Тимофеич, — я-то, голова садовая, до того давно на Никанора этого рукой махнул, что и не сообразил сразу! Алкаш он в моих глазах, путаник и пьяница! И нет от него ничего хорошего! Но ты-то должен почтение иметь! Дядька же, не кто-нибудь!

— Вот, — растерялся Федька, — я и говорю.

— Говорит он, — передразнил его старший домовой, — лучше книги тайные тащи, а я его самого сюда сейчас представлю, выспрашивать будем!

— Помочь? — вызвался я, отставив в сторону кружку с чаем, — тяжёлый же!

— Нет! — замахал на меня руками Тимофеич, — если бы ты знал, Данило, сколько я его за годы-то прошедшие на плечах таскал, в зюзю пьяного, откуда же только не вытаскивал! Сам не пойдёт, так пусть хоть проедется в последний раз! Ну и сказать ему хочу кое-что без свидетелей!

Я пожал плечами и уселся поудобнее, принявшись смотреть на огонь. Не нравился мне этот Никанор, дурной он какой-то, но, если сумеет объяснить мне хоть что-то, путь показать, поклонюсь ему, от меня не убудет. Хотя отношения с ним я себе испортил, да.

— Вот! — радостный Федька выложил передо мной на пол три книги, — принёс! Смотри!

Книги были даже на вид интересные, как я их пропустил только, совсем из головы же вылетело, и все разные. Одна мощная, прямо кирпич, с обложкой из тонкой дощечки, оклеенной какой-то дорогой даже на вид тканью, с корешком из тонкой кожи, а ещё был на ней замок, и был он закрыт.

Так что пришлось её отложить и взять в руки другую, более похожую на нормальную книгу, третья-то вообще на походный блокнот смахивала.

Я раскрыл книгу и прищурился в потёмках, Федька сразу же подтащил керосинку и выкрутил в ней ещё фитиля, для большего света, но лучше не стало.

Не, так-то было всё видно, и буквы можно было рассмотреть, и бумагу, толстую такую бумагу, потемневшую от времени, вот только буквы эти были ужасно древними, не просто с ятями и ерами, как до революции писали, это я бы смог разобрать, а ещё раньше.

И писано было всё мало того, что в одну строку, без пробелов, так ещё и писано очень коряво, от руки. Буквы налезали одна на другую, мешали друг другу, и бумага была им под стать, такая же, много видевшая и пережившая, тёмная, с пятнами, заломами и потёртостями.

Так что письмо это было больше похоже на берестяные грамоты — некоторые буквы были знакомыми, но на этом и всё, и в слова они складываться упорно не желали, плыли и двоились у меня в глазах, в общем, тут был нужен или телефон с интернетом, или Никанор. Лучше бы, конечно, Никанор, потому что во втором случае потребуется ещё и бездна времени, и нет надежды на успех.

— М-да, — со вздохом протянул я, откладывая эту книгу и беря в руки блокнот, в надежде на лучшее, но без успеха, в блокноте всё было ещё хуже, — филькина грамота это, в общем. Тут специалист нужен.

В этот момент из коридора послышались звуки энергичной борьбы, как будто две кошки сцепились, а потом в дверном проёме комнаты возник Тимофеич, и пятился он задом, и тянул за собой с усилием Никанорову авоську, а помятый дядька ехать не желал, и цеплялся он за доски паркета когтями, и отбрыкивался от старшины ногой, и елозили они туда-сюда, шаг вперёд и два назад, но тут к ним кинулся Федька, и вдвоём они быстро представили передо мною так нужного мне специалиста.

— Да он же в невменозе! — разочарованно сказал я, посмотрев на Никанора, — Тимофеич, ты только глянь в глаза его мутные, он ведь до сих пор никакой! Его в больничку бы, под капельницу положить, витаминами прокапать, а не тексты толковать!

— Косит! — авторитетно отрубил старшина, — хоть и плохо ему сейчас, но разговаривать может! Ты бы знал, Данило, как он меня сейчас обложил! Словами-то бранными! И колдовать пытался же, сволочь, но печать твоя не дала!

— Так он и меня недавно обласкал, — припомнил я, — ты что же это, Никанор, лаешься матерно? Да ещё при девушке? Не надо так, рот должен быть чистым!

— А ты почему нежить не пожёг? — уставился он на меня без страха своими пропитыми, оловянными глазами, — почему с ним разговоры разговаривал?

— А что, не надо было? — развёл руками я, изображая полное недоумение с растерянностью, — так ведь откуда мне, Никанор, знать? Наставить-то меня некому, такие дела! Не видел я никогда раньше нежить-то, не знал, что оно такое, так что считай это интересом исследователя, понял?

— Понял! — и Никанор желчно сплюнул мне под ноги, — вот и исследуй дальше! Хрен тебе, а не знания тайные!

— Послушай, — вздохнув и успокоившись, тихо и для всех, не для одного Никанора, старательно не замечая плевка, хотя Федька оскорбился смертельно, начал я, — дядя. Не знаю, что у тебя случилось и какое горе произошло, да и откуда мне. Но я в нём не виноват, и Тимофеич тоже, про Федюньку уж и не говорю. Ты пришёл к ним много лет назад, меня тогда даже на свете не было, и приняли они тебя, и приютили. И терпели все выходки твои, и ухаживали за тобой с почтением, которого ты уже не стоишь. К знаниям твоим почтением, к положению твоему. Дали они тебе своё сочувствие, в помощи не отказали, но так, наверное, и надо, так и должно быть. Вот и я сейчас прошу у тебя помощи, не справиться нам без тебя. Сила у меня есть, Никанор, а вот знаний, как с ней управиться, нет совсем. И враги у меня есть, как же без них, и идут они по следу моему, и найдут, наверное, довольно скоро. И не думаю я, что выстоять сумею, не смогу я защитить ни себя, ни кого другого, а потому надо нам…

— Гладко стелешь, — перебил меня Никанор довольно-таки желчно и злобно, ни капельки он не смягчился, — надо же, какая сирота казанская! Когда меня мучили водой холодной, по-другому разговаривали! Смеялись, порошком в глаза сыпали! На верёвке держали, как собаку! Били, огнём пугали! Книги мои присвоили! А потом, в конце самом, ты же меня в нужнике утопить грозился! Не помнишь разве?

— Чего не скажешь в шутейном разговоре, — пожал плечами я, — между своими-то! Я пошутил, все улыбнулись, это чтоб обстановку разрядить. Но так ведь и ты передо мною не ангелом предстал, Никанор, вид непотребный у тебя был до невозможности, и запах, и мухи, как же без бани обойтись-то было? Без бани, друг, было никак нельзя. Так что не обижайся ты, не враги мы тебе, наоборот, разве стали бы враги так делать? И Тимофеич за тебя переживал, и все остальные, даже я проникся, ну не обижайся ты, пожалуйста. Понимания у тебя прошу я, Никанор, понимания и помощи, без тебя ну никак!

— Без бани! — передразнил он меня и снова сплюнул мне под ноги, — а не нужна мне ваша баня! И сам ты не нужен, орясина! И беды ваши себе оставьте! Не нужны они мне! Ни капельки! Наплевать мне! Мне своих хватает! Отдавай книги, снимай печать, и пойду я куда глаза глядят! Как много лет назад пошёл, так и сейчас пойду! Ты мне никто и звать никак, понял? Хрен тебе, а не понимание!

— Вот Федя даст тебе тряпочку, — медленно и тихо начал я, но домовые тут же подобрались в тревоге, даже и Никанор замер, — и ты вытрешь наплёванное. Или, если хочешь позора большего, я это тобой сделаю, так и знай. Мордой тебя повожу, понял? А потом возьмёшь свою авоську, пойдёшь на улицу, и сядешь сушиться обратно, на то же самое место, и будешь там сидеть до просветления. Или до тех пор, пока меня ведьмы не найдут, тогда, наверное, печать спадёт и будет тебе свобода, но не раньше.

Никанор скривился, но взял в руки тряпочку, что кинул ему прямо в рожу разгневанный и не боящийся его сейчас от этого Федька, не стоило дядьке в доме плевать, совсем не стоило, и медленно, с очень независимым и гордым видом подтёр за собой, причём самостоятельно, мне даже примучивать его через печать не пришлось.

— Книги отдай, — проронил он в тишине, когда брошенная в огонь тряпочка сгорела дотла, — не твои они.

— Не отдам, — покачал головой я, — и забудь про них, Никанор. Ты их потерял много лет назад вместе с совестью, это Тимофеич их хранил, не ты. Ты их пропил, ты забыл про книги, потому не ты их хранитель, а он да Федька. И это ты сейчас никто и звать никак, без места и без смысла. А теперь пошёл вон, пьянь гидролизная, видеть тебя не желаю больше.

Никанор затравленно и злобно огляделся, но сочувствия не нашёл, наоборот, он даже вздрогнул, как от пощёчины, когда заглянул в глаза Тимофеичу, и сгорбился он от этого, и пошёл себе прочь, волоча за собой порванную авоську, но злобы и желчи своей не утратил.

— М-да, — протянул я, дождавшись его выхода, — не получилось у нас. Испортил я всё, Тимофеич.

— Не ты, — решительно помотал головой старшина, — он! У меня ведь сейчас, Данило, как будто пелена с глаз пропала! Рассмотрел я его, болезного, наконец! Упырь он, как есть упырь! А мы-то столько лет с ним носились, как с писаной торбой! А он! Чего он себе позволяет-то!

— В доме плюёт! — поддержал его Федька, он даже притопнул ногой от гнева, — нешто так можно?

— Вот именно! — повернулся в его сторону Тимофеич, — расплевался, как верблюд! Так что поделом ему, поделом! Вот только что теперь делать-то будешь, Данило?

— Что-нибудь да буду, — пожал плечами я, — книги-то, вот они. Как говорится, любите книгу, книга — источник знаний. Так что телефон мне нужен, интернет, компьютер, сканер, модем с антенной, электричество и бездна времени, попробую разобраться. Мне бы только понять, куда идти, к чему стремиться, мне бы только самую суть ухватить!

— Оно так! — поддержал меня Тимофеич с напускной уверенностью, которую он сам явно не испытывал, — по науке-то! Глядишь, и получится!

— Ладно, — поднялся я на ноги, — утро вечера мудренее, спать пора, завтра займусь. А пока спасибо тебе, Тимофеич, за помощь, и тебе, Федя, тоже спасибо. Без вас, как без рук, не знаю, что и делал бы.

— Что ты! — разулыбались домовые, — что ты! Для того мы, значит, и существуем! Спокойной ночи тебе, Данило, спокойной ночи!

И я лично проводил до ворот чрезвычайно гордого по этому поводу Тимофеича, и помыл посуду, и прибрался, и лёг спать, вот только сон долго ко мне не шёл, ведь нужно было что-то делать, прямо сейчас делать, не откладывая, нужно было что-то придумать, а на книги тайные, если честно, надежды не было никакой.

Может, тигра прибежать успеет, вспыхивали в моей голове мысли, мешая заснуть, может, он что-то знает. Может, до Никанора достучаться сумею, не все же он мозги пропил, может, ещё что-нибудь, и вот под все эти лихорадочные может и накрыл меня спасительный сон.

Глава 16

Утро выдалось добрым, я проснулся в хорошем настроении и даже улыбнулся тому, что матрас снова сдулся наполовину и моя задница снова лежала на жёстком полу, а ноги и голова торчали выше.

Как победить этот матрас, я не знал, вчера ведь полчаса перед сном выискивал, откуда фонит, чтобы приплавить пробоину, но ничего не нашёл. Скорее всего, подсунули Санычу где-то жуткий неликвид, пропускающий воздух немного, но по всем швам, а он и взял.

Зато солнце светило прямо на меня, жарило просто, через окно-то, и было его тепло до того родным, что мыслям чёрным и унынию места не нашлось, было только удовольствие и жажда действий.

Было уже часов девять, поздновато для подъёма в деревне, и я решительно переполз по сдувшемуся ложу на твёрдый пол, постановив себе сегодня обязательно купить новый, вместе с прочей оргтехникой.

Пусть Тимофеич не сильно верит в прогресс, но я всё же надеялся с его помощью выцепить хоть что-то из книг Никанора. Буду сканить листы по отдельности, буду разбирать сам, буду посылать специалистам, поброжу по форумам, нахватаюсь вершков, глядишь — и получится что-нибудь. А ещё распечатаю и повешу над рабочим местом то самое фото Кнорозова, с кошкой в руках, для вдохновения, у него-то потруднее задача была, и справился же!

— Доброе утро! — поприветствовал меня вкатившийся в комнату Федька, — как спалось? А у нас всё хорошо и тихо! Дом сохнет, радуется! И в посёлке всё хорошо тож!

— Доброе, — ответил я, надевая штаны, — и это, Федь, я тебе всегда рад, но не врывайся ты так, ради бога, одеться хоть дай! Я, может, это — стесняюсь!

— Ой, — и смущённый домовой юркнул обратно в коридор, и затаился там, переводя дыхание и прислушиваясь.

— Как там Никанор? — спросил я, ну не было у меня пока понимания, что с ним делать. Снять печать и выгнать — сопьётся же окончательно, морда, придётся пока просто терпеть, видимо.

— Сохнет! — обрадованно отозвался Федька, — и свежим ветерком продувается! Уже даже и не пахнет почти! Пусть пока там повисит, а потом, ежели не покорится, то в подвал его отнесём, в этой же авоське, пусть в ней и сидит, верблюд несчастный! Вот как похолодает, так и отнесём!

— Как скажешь, — пожал плечами я и вышел из комнаты, — ладно, сейчас умываться, потом завтрак, потом всё остальное, а ближе к обеду в соседнее село пойду, на рынок, к этим, как их там Тимофеич назвал, к циганям, вот! По магазинам прошвырнусь, на людей посмотрю, а потом будем ладить мы с тобой, Федя, антенну для модема!

— Будем! — снова обрадовался Федька, — а что это такое?

— Увидишь, — я нагнулся, взлохматил ему шёрстку на голове и вышел во двор, умываться. На улице всё оказалось ещё лучше, там был прохладный свежий воздух и тепло солнца, там чирикали какие-то птички, шарились по кустам вдалеке бурундуки и белки, идиллия просто.

Я основательно умылся до пояса в уличном умывальнике, не став подогревать воду, и вытерся докрасна, но тут мимо моего дома просеменила Зоя Фёдоровна, и была она чем-то очень встревожена до такой степени, что даже не посмотрела в мою сторону.

Я лишь пожал плечами, потому что шла она сверху, от той самой вчерашней Ольги, интересно, что там у них опять стряслось, но окликать не стал — хотела бы, сама бы остановилась и сказала.

На завтрак я решил не заморачиваться с готовкой, ведь как раз именно для такого случая и придумали умные люди лапшу быстрого приготовления, я и сам поел с удовольствием, и Федьку угостил, очень ему интересно было к новым вкусами приобщиться.

А вот чай пить мы с ним вышли во двор, в беседку, зря, что ли, в частном доме живём, и вот только мы уселись, только разложили печенье с конфетами, как внизу, на дороге, показалась целая процессия, и была в той процессии Дарья Никитишна, с боков её поддерживали Зоя Фёдоровна с Алёной, а за ними ещё кто-то шёл, но всего пара человек, не больше, мне из-за забора было не видно.

Убегать было поздно, да и незачем, Федька спрятался, а я остался сидеть и начал ускоренно пить чай, чувствуя, что узнаю я сейчас последние известия и встанет мне от них недопитое колом в горле.

— Да-а-анечка! — так оно и случилось, Зоя Фёдоровна наконец увидела меня и обрадовалась так, как радуются неожиданному помощнику, который, правда, о своей роли ещё не подозревает, — здравствуй! Как же хорошо, что ты здесь!

Видя, что я не очень-то и спешу их встречать, и встаю медленно, и иду неуверенно, в глубине души надеясь, что они вот так все вместе и пройдут дальше мимо, Алёна отпустила свою бабушку и, подойдя к моей калитке, энергично в неё постучалась.

— Что опять? — поприветствовал я её, открыв дверь. Но так, правда, поприветствовал, чтобы слышно было только ей.

— Не что опять! — вспыхнула она, — а выйди на дорогу, ко всем, и послушай, что скажут! И не думай отсидеться, понял?

— Да понял, — вздохнул я и вышел, куда было сказано, — здравствуйте! Что-то случилось?

— Ой, случилось, Данечка! — снова нараспев затянула Зоя Фёдоровна, — ой, случилось!

Она говорила, а я видел, что эти бабки, а здесь все, кроме Алёны, были в возрасте, и в самом деле встревожены, и что готовы они шуметь и кричать, и распирает их от негодования просто, но что делать, не знают, и надеются они на кого-то втайне, а тут я удачно попался.

— Ольге же утром ранним сообщение пришло! — Зоя Фёдоровна была у них, видимо, негласным лидером, ну или просто громче всех умела разговаривать, — что, мол, налог вам начислен! На продажу квартиры! Пятьсот тысяч почти!

— Ну, да, — согласился я, вспомнив всё, что я знал о квартирах этой самой Собакиной, — владение меньше трёх лет — держи налог.

— Вот видишь! — обрадовалась Зоя Фёдоровна моим познаниям, — ты разбираешься, Даня! А она же думала, что уплочено же всё! Ей так риэлторша сказала! И побежала Ольга на конечную остановку, звонить-узнавать, там же связь есть! А я слышу — бежит кто-то мимо и воет в голос просто, и выскочила, и поймала её! И пошли на конечную, а там Алёна! И все вместе стали мы звонить, по громкой связи-то! А там, Данечка, что там было-то, там ведь такое было!

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросил я её, потому что Зоя Фёдоровна распалилась и разволновалась до того, что начала хвататься за левую руку, — валерьянка или валидол есть у кого?

Валидол нашёлся, но с таблеткой под языком не смогла Зоя Фёдоровна нормально разговаривать, и я перевёл взгляд на Алёну:

— Давай ты, а? Что там дальше было?

— Ужас там был, Даня, — вздохнула Алёна, — я-то думала, поговорим, узнаем, может, ошибка, может, ещё что, а там… Там над нами издеваться начали, Даня, с ленцой такой, с оттяжечкой, там, такое ощущение, всеми криками нашими наслаждались. Там Ольгу, Даня, прямо-таки в гроб загоняли, вот что там было. Там риэлторша эта уже не скрывала ничего и не стеснялась, не врала и не выкручивалась, она нас словами избивала, она же перегавкала нас троих просто влёгкую!

— По делу давай, — попросил я её, морщась, потому что бабки опять начали волноваться, — что конкретно случилось?

— По делу, — кивнула Алёна, — по делу вот что: налог платить придётся, это раз. Денег Ольга с продажи квартиры почти и не увидела, это два. Мол, за долги, за прошлые налоги, за дом этот, за ремонт его, за переезд — вот и нету ничего, и не даст риэлторша Ольге больше ни копеечки!

— Плохо, — от души посочувствовал я, — но тут и правда ничего уже не поделаешь, Алёна. Платить точно придётся, налоги — дело такое. Разве что в суд подавать, о признании сделки недействительной, но тут я вам не помощник. И не потому, что не знаю, а не хочу просто. В именно эти дела вы меня не впутывайте.

— И Ольга не хочет! — обрадовала меня Алёна, — те-то люди, говорит, не виноваты! Дети у них! А хочет она тут остаться, и чтобы не трогали её больше! Нравится ей тут!

— Ну, препятствий не вижу, — пожал плечами я, — трудно ей, правда, придётся, с половиной-то пенсии, но в деревнях бабули и на меньшее живут.

— Живут! — влезла Зоя Фёдоровна, — тяжело, но справляются как-то! И Ольга бы справилась! Но плохо то, Данечка, что ткнули мы палкой прямо в осиное гнездо этим звонком! А когда я про суд ляпнула, то взбеленилась риэлторша эта, и как оттаскала нас всех, и приехать пригрозила сегодня, и разобраться с нами по-свойски! И что если Ольга хоть дёрнется, то выкинет она её из этого дома в другой, на дальних линиях, знаю я его, он ведь развалился уже почти, сгнил и разрушился, и жить в нём нельзя, тем более что зима впереди, Даня!

— Понятно, — мне и в самом деле всё стало ясно, — ну, это сильно вряд ли, если с документами всё в порядке. От меня-то что требуется?

— Говорю же, приедет она сегодня! — напомнила мне Зоя Фёдоровна, — а нельзя её с Ольгой наедине оставлять! Не дай бог, ещё что-то сотворит плохое! Присутствовать кто-то должен, говорить с риэлторшей этой, документы смотреть! Я-то могу, но у меня сердце больное, и так рука левая с утра самого отнялась уже почти! Помоги, Даня, ну, не Алёне же одной с ней в битву вступать! Перекричала же нас риэлторша эта, там такая стерлядь, ты себе даже не представляешь! Побудь с нами сегодня, документы посмотри, разберись, ты же мужик, ты можешь! Не дай в обиду-то, Данечка!

— Хорошо, — кивнул я, стараясь сильно не морщиться, — а когда приедет-то?

— Сегодня! — обрадовались все, конечно, ещё бы им не радоваться, — сегодня точно, а когда именно — не сказала!

— Ну, вы тогда идите к Ольге, — начал соображать я, — мне там пока делать нечего. А вы успокойте её, чаю попейте, что ли. А как приедет, то и я подойду, не пропущу, не переживайте.

— Даня, — умоляюще посмотрела на меня Алёна, — а вдруг пропустишь? Вдруг там быстро всё будет? Ну пойдём, ну пожалуйста, посидишь там в тенёчке, мы тебя и обедом накормим, и тихо себя вести будем, ну пойдём, ну что ты!

— А если вечером приедет? — спросил я, не поддаваясь на провокации, — что мне тогда, весь день там сидеть и вас слушать?

— Даня, — Алёна чуть не плакала, — ну пожалуйста! Мне ведь не справиться с ними со всеми!

— Вот что! — и я решительно огляделся, — я сейчас ворота открою настежь и камней на дорогу накидаю, чтобы даже танк не проехал. И во дворе весь день ковыряться буду, так что не пропущу, не бойся, ну что ты, как маленькая!

— Тогда кидай сейчас, — сдалась Алёна, — чтобы я видела! И ворота открывай тоже! Но если пропустишь, то я не знаю, в общем, можешь тогда к нам больше не подходить!

— Договорились, — по обочинам и в самом деле валялось много больших кусков чёрного сланца, остались после отсыпки, и я за несколько минут соорудил небольшую баррикаду, — довольна?

— Ворота открой, — потребовала Алёна, — не закрывай больше, и во дворе будь, как обещал!

— Хорошо, — я прошёл в калитку, и открыл створки ворот настежь, нет у меня собаки и не будет, могу себе позволить. — Так пойдёт?

— Да, — и они все вместе перелезли через навал из камней и пошли дальше, много спокойнее уже разговаривая, а я остался.

И хорошо, что не пошёл, потому что, как только они туда подошли, то шум там начался и вой, Ольга завывала же в голос, и успокаивали они её, и сами ревели, дурдом, в общем.

А риэлторша эта не спешила, да и вообще вероятность того, что она приедет, как мне казалось, была не слишком большой, ну чего ей здесь делать? Криками этими наслаждаться, что ли? Так что я спокойно, плюнув на свои утренние желания, ковырялся во дворе, наводя порядок, а Федька вместе с домом этому радовались, ну, хоть кому-то хорошо было.

Я и пообедать успел, и чаю несколько раз в беседке выпил, и успокоился, тем более что сами они не вытерпели долгого ожидания, сначала Дарью Никитишну домой провели, потом незнакомые мне бабульки туда же отправились, и Зоя Фёдоровна несколько раз туда-сюда сходила, оставаясь дома с каждой своей ходкой всё дольше и дольше, в общем, когда начало смеркаться и перед завалом из камней неожиданно остановился белый «Лексус», то я даже немного опешил.

— Эй, хозяева! — крикнул чей-то женский голос в открытое окно машины, звонкий и наглый был голос, нетерпимый такой, уверенный и злобный, но я, насторожившись до предела, не ответил, и тогда внедорожник решительно заехал ко мне во двор, поперёк всех дорожек и клумб, прямо к дому самому, и остановился там, испортив мне всю мою дневную работу.

Дверь машины открылась, и на брусчатку перед домом вышла молодая женщина, не заметив меня, я ведь сидел в беседке, не дыша.

— Эй! — уперев руки в перчатках в бока, она, уверенно расставив ноги и задрав голову вверх, принялась звать хозяина, — ты где, сволочь⁈

А я, не отзываясь, потихоньку выходил из беседки и смотрел на неё во все глаза, ведь странная она была, очень странная. Ладно одежда, стильная и дорогая, но ведь и шляпка с вуалью на ней были, и перчатки по такой жаре, а ещё фонило от неё чем-то таким, очень опасным и знакомым, чем-то, чего я боялся и от чего убегал.

А она почуяла меня, и дёрнулась её голова в резком повороте, и застыла она в какой-то внезапной, жуткой и звериной радости, а потом развернулась ко мне всем телом, и я похолодел.

— Не может быть! — издевательски чётко проговорила она, откидывая вуаль шляпки вверх. — Искала медь, а нашла золото! Даниил, ты ли это? Алина-то все глазоньки свои проплакала, за что же ты так со своей законной женой, Даниил? Мы ведь тебя, скот, по всему Приморью ищем, а ты вот где спрятался, под носом почти!

Я не отвечал, я лишь смотрел на то, что было спрятано под вуалью, красивая ведь когда-то была женщина, очень красивая, если бы не ожоги незаживающие в половину лица, если бы не ненависть лютая в глазах. И руки, ведь сняла она перчатки свои и бросила их на брусчатку, руки её тоже были в ожогах, и подняла она их перед собой, чтобы я смог получше рассмотреть все эти трещины в коросте, всю эту сукровицу и потёки крови.

— Видишь? — почти ласково спросила она, но в глазах её плясали ненависть с безумием, это был взгляд наркомана во время ломки, упоролась, наверное, чтобы боли не чуять, — твоя работа, Даниил! И вот сейчас ты мне за всё ответишь, мразь!

Женщина начала медленно приближаться ко мне, а я с тоской подумал, что вот, наверное, всё и кончилось, не успев начаться. Мне бы в дом её заманить, там бы мы сгорели вместе с гарантией, а так, во дворе, я смогу уйти, но уйду один.

— Что молчишь? — она не спешила, она наслаждалась, — или ты думаешь, что я тебя сейчас возьму за ручку, посажу в машину, отвезу в город, и всё пойдёт по-старому? Нет, мразь, ты сейчас моя и только моя добыча, понял? У нас с тобой ночь впереди, Даня, вся ночь, и будет она только нашей! А утром ты у меня сам, понимаешь, сам, ну или то, что от тебя останется, повесится на своих же собственных кишках, верь мне, Даня! И не будешь ты помнить имени своего, ничего от тебя не останется, выпью я всю жизнь и всю силу твою, через боль выпью и через муки!

Я судорожно сглотнул, в ушах застучали молоточки, нужно было что-то делать, и я выхватил из кармана нож, да располосовал себе левую руку от локтя и до кисти, чтобы кровь хлынула, чтобы хоть так, чтобы хоть что-то, и она рассмеялась.

— И это всё? — издевательски спросила она, — всё, что ты можешь? Столько силы — и только это? Бычок-дурачок!

Не знаю, что она хотела этим сказать, ведь не для неё я сейчас своей кровью обмазался, а для себя, для себя я это приготовил, и нужно уже было, наверное, начинать, нельзя тянуть было, хоть и жаль очень оставлять всё тут, дом этот, Алёну, Федьку с Тимофеичем, тигру огненную, что бегал сейчас где-то там, вдалеке, жизнь свою оставлять, старую и новую, и я поднял голову вверх, чтобы не видеть её рожу мерзкую, всю в пузырях и коросте, не это я хотел видеть в последний момент, а хотел я посмотреть на уходящее солнце и на закатное небо, красное и тёмно-синее, хотел вдохнуть последний раз чистого воздуха, но и тут не получилось.

Женщина что-то сделала руками, и прошептала что-то этому вслед по-змеиному, и захлопнулись ворота, и темно стало, и мир как будто разделился на тот, что есть здесь, во дворе, и на весь остальной, и не было ни тому, ни этому до другого никакого дела.

Всё, что было за забором, теперь жило своей жизнью, не обращая больше на меня внимания, забыв обо мне накрепко, и весь мой мир резко сузился до размеров этого двора, где были только я и смерть моя.

Женщина подошла ещё ближе, она не торопилась, она наслаждалась, она забыла сейчас про всё, даже про собственную боль, и донёсся до меня запах гниющей плоти, и понял я, что всё, пора, тянуть дальше нельзя.

Но я не хотел уходить просто так, я хотел ударить во всю силу, выложить себя всего без остатка, пусть всё тут сгорит вместе со мной и домом вместе, Федьку только жалко, чёрт, как же плохо, и я начал было, но тут же понял, что не получается, что мешает что-то, что остановились мысли мои, и что весь я утонул в чужих, безумных глазах, не стоило мне в них смотреть, потому что сейчас не осталось для меня ничего другого.

И я проваливался туда, в эту бездну безумия, и не было мне спасения, потому что не осталось для меня ничего в этом мире, кроме этих глаз, но тут отпустили они меня почему-то, отвлеклись в гневе и ярости, и я очухался, и увидел, что это Никанор вылетел из-за угла дома серой молнией, и вцепился женщине в волосы, и укусил её несколько раз прямо в лицо, в эти глаза, в щёки, губы и в нос, да быстро, да несколько раз, а когда подняла она свои руки, чтобы сбросить его, то скусил он ей ещё и все пальцы.

— Гаси ведьму! — проревел он с такой яростью, отплёвываясь, что я немедленно очнулся, — жги гадину! Всё, нету половины колдовства, нету! Дай огня, Данила!

И я дал, я подскочил к ней и ударил огненными когтями наотмашь, по груди, справа налево, во всю силу, но изогнулась она назад мгновенно так, как люди не гнутся, выскользнув из-под удара, и бросилась бежать от меня сначала за машину, потом за дом, потом через деревья и кусты к дальней стене забора.

— Гони её, гони! — подстегнул меня крик злобный крик Никанора, — не дай уйти! А меня хватай и сажай на плечи! Ну же, бегом!

Я на бегу, с низкого старта, подхватил дядьку и бросил его себе на загривок, и рванул вслед за ведьмой в жутком азарте, ведь надо было догнать её и убить, нельзя её отпускать, как нельзя отпускать ядовитую змею или паука в собственном доме, тут или я, или она.

— Быстрее! — бесновался у меня на плечах Никанор, — быстрее! Не дай уйти! Гони её, лахудру, в лес гони, на болота, к реке прямо!

И я наддал, и почти догнал её у забора, и перепрыгнул через прутья ограды вслед за ней, а потом, на пустырях, на пустых участках, взял правее, отсекая её от посёлка, и погнал её в лес, как требовал Никанор.

Ведьма вырвалась сначала вперёд, отчаяние придало ей сил, да и тело её изменилось, низким оно стало и сгорбленным, вытянулись руки и скрючились ноги, узловатым всё стало каким-то, тёмным и старым, но сил у неё ощутимо прибавилось.

— Не отпускай! — командовал Никанор, вцепившись мне в волосы, — но пока не приближайся! И гони её, гони! А в лесу из виду не теряй, не теряй ни за что, заморочит, обманет и выскользнет! Давай, Данила!

И я давал, я гнал ведьму в десяти-пятнадцати шагах от себя, не давая ей оторваться, и вот мы уже пронеслись по редкому лесу куда-то на запад километр примерно, а я только вошёл во вкус и даже сумел успокоить дыхание, и даже сумел войти в какой-то незнакомый мне ранее охотничий транс, но всё же удивился, когда услышал от сопящего Никанора неожиданное и сварливое:

— Ты книги мои читал ли?

На это я лишь помотал головой отрицательно, чтобы дыхание не сбивать, но дядька не унимался:

— А почему?

— Непонятно! — выдохнул я в несколько приёмов, — же! Как… курица… лапой!

— Ну и дурак! — обиделся Никанор, — всё там понятно! Но только чего же ты бежишь за нею, коли ничего не умеешь?

— Когтями! — снова на выдохах отозвался я, — когтями… порву! А ты… поможешь!

— Помогу, — согласился Никанор, ёрзая на мне от азарта, — но убить её должен ты сам! Я тебя научу сейчас, это просто, слушай!

Глава 17

Я гнал эту ведьму по лесу так, как никогда раньше этого бы не сделал. Раньше я бы постарался побыстрее её догнать, в азарте, в страхе, что убежит она от меня, сумеет скрыться, спрятаться где-нибудь и тогда всё пропало.

Сейчас же я бежал размеренно и ровно, чётко оценивая состояние и скорость жертвы, выправляя своё дыхание и сбивая чужое короткими спуртами, не давая ей собраться с силами ни на минуту, в общем, сейчас я её загонял правильно, по-тигриному, и не было у неё даже шанса на успех.

Спрятаться у неё тоже не выйдет, как же она спрячется, если этот лес был сейчас для меня открытой книгой, а её следы чуть ли не светились в сумерках, а ведь есть ещё и запах, есть слух, есть свои собственные силы и есть помощник.

— А ты молодец! — неожиданно похвалил меня Никанор в правое ухо, — правильно её гонишь! Как собака прямо! Охотничья! Тогда гони её дальше, Данила! Версты на три от людей, не меньше! Излучина реки нужна! С пляжем! Чтобы только вода проточная с трёх сторон и песок под ногами! Чтобы не было ей ниоткуда подмоги! Знаешь такое место?

Я отрицательно помотал головой, мол, откуда, и Никанор взял на себя штурманские обязанности.

— Левее возьми и ходу чутка прибавь! — командовал он, дёргая меня за волосы на голове, как коня за гриву, — немного правее её гнать надо, вот так, хорошо! Прямо теперь, версты две ещё прямо!

Я сделал так, как он велел, и ведьма действительно взяла чуть севернее в своём беге, а когда она попыталась что-то сообразить и свернуть в сторону, то коротким рывком сблизился с ней, чиркнул огненными когтями по спине и почти достал ведь, так что она в панике бросилась вперёд, куда нам и надо было, выбросив все мысли из головы, а мой низкий, но громкий тигриный рёв добавил не только ей ужаса, Никанор ведь тоже чуть не свалился с моих плеч от неожиданности.

— Эка ты! — выправился он, сунувшись снова к моему правому уху, — чего умеешь-то! Могёшь! Научил кто? Али сам охотник?

Я неопределённо пожал плечами, мол, отстань, не время, и дядька понимающе потряс головой.

— Повезло нам! — спустя несколько секунд продолжил он, — ведьма учёная попалась! Не рождённая! Силы меньше! Злобы больше! Но на злобу наплевать, сейчас она у нас этой злобой и подавится! Лахудра! Третий сорт такие у них! От наставницы силу получила! Не от Змея Великого! Не от помирающей ведьмы дух приняла! А по книгам, по желанию собственному! Тело её человеческое, хоть и изменённое уже! Понял, как нам свезло-то?

Я отрицательно повертел головой, мол, нет, и лекция на бегу продолжилась.

— Так скусил я ей пальцы-то! — развеселился Никанор, — и морды лица половину тож! Какие ей теперь заклинания? Волшба какая? Говорю же — учёная она, не рождённая, тело человеческое у неё! У чернокнижников, к примеру, все зубы должны быть свои и на месте — не дай боги сшепелявишь во время читки! Понял теперь? Она не как ты, нет в её душе ничего свыше, собственное только!

— Понял, — выдохнул я в некотором облегчении, — ты молодец!

— А то ж! — горделиво отозвался Никанор, — медленные они! Учёные-то! У рождённых по-другому, в тех сила древняя, настоящая! Среди них даже добрые бывают, во как! А эти нет! Им обряды нужны! Заклинания! Руками чтоб водить и нашёптывать! Им людей мучить надо! У них только на амулеты и зелья вся надежда! И злобствуют они от этого! За это мы ей сейчас сердце-то и вырвем!

Ведьма услышала нас и рванулась исступлённо в сторону, пытаясь броситься в болото по левую руку, но я не дал, снова догнав её и направив куда надо, и завыла она во весь голос в злобе и ярости, прижав искалеченные руки в груди, как будто призывая помощь неведомую, я даже оглянулся, но продолжила свой бег, не такой прыткий, как раньше, спотыкаться она начала, взяла её усталость и отчаяние.

— На песке надо! — продолжил поучать меня Никанор, — у воды проточной! Чтобы не возник потом ведьмин круг! Знаешь, что такое? А, ну да! На камнях ещё можно! На соли! Озеро солёное высохшее — лучше всего! Моря-океана берег, тоже хорошо! А потом прожечь там всё до стекла, какое после молний на песке бывает! Видел такое?

Я кивнул, и Никанор заткнулся, потому что ведьма замедлила свой ход и начала выть просто исступлённо, во весь голос, и не замечала она уже когти мои, не пугали они её больше, а вот меня от её воя начало потряхивать.

— Почуяла кого-то! — определился Никанор, — на помощь призывает! Говорил я тебе, дураку, сжечь его надо было, сжечь! А не в лесу оставлять! На кровь свою понадеялся! А теперь вот что! Смотри теперь! И не приближайся к ней, орясина, укусит напоследок так, что костей не соберёшь!

Так уж получилось, что бежали мы всё равно по чуть угадываемым лесным тропинкам, и вывели эти тропинки нас прямо на землянку Григория. И кинулась ведьма туда, как будто почуяв что-то родное, и воодушевилась донельзя, и остановилась там, запрыгнув на разваленный сруб да выдав в небо ещё один протяжный, но уже торжествующий вой.

И я остановился тоже, потому что бросаться прямо сейчас на неё не хотелось, ведь всё моё доставшееся от тигры чутьё кричало мне, что подожди, что опасно, что вспомни, как она от тебя уворачивалась там, во дворе, не спеши, не спеши только, не надо, успеешь, и будь готов ко всему.

А в землянке между тем зашевелился лесной мусор и сквозь щели в наваленных брёвнах на поверхность, прямо к ведьме под ноги, длинной глистой выбрался Григорий, и был он не тем жалким и дрожащим умертвием, что обещало мне сидеть тихо и боялось смерти, нет, теперь эта тварь была полна решительности и сил, а злоба выплёскивалась из неё через край.

Я потянулся к собственной печати на нём, к своей крови, и наплевать мне уже было на собственные обещания, на глупую жалость к этой твари, заслужил ведь он свою бездну боли, но кровь моя была ко мне глуха, и я похолодел.

— А ты как думал? — раздражённо крикнул мне Никанор. — Чего один маг сделал, другой завсегда сломать может! Тем более ты, неумеха! Тем более она! Вот сейчас они нас вдвоём-то и распишут!

А ведьма тем временем лихо, одними обрубками своими, быстро сбросила с Григория всё то, что я оставил на нём, и выдала в небо ещё один, но уже победный, вой.

— Я беру поганого, — предупредил меня Никанор, — а ты её! И не жалей себя, Данила, то бой насмерть!

И я шагнул вперёд, отбрасывая все мысли, поздно думать уже, да и незачем, и мягко, кошачьими шажками двинулась мне навстречу ведьма, а ненависть в её глазах затмила её же боль, и напрягся Никанор, вот только Григорий, что был сейчас у ведьмы за спиной, вот он единственный почему-то замешкался.

Был он сейчас свободен от меня, и резко прибавил он в росте и силе, а сумерки, пусть и освещаемые огненными сполохами на моих руках, помогли ему, его это было время, и не чуял он ничего, кроме злобы, но странная то была злоба, не ко мне, не к всему живому, а к чему-то, чего я понять не смог.

И ещё он смотрел на меня безотрывно, но ничего в его глазах я не увидел, тьма и тьма, бессмысленная и страшная, нельзя в такое долго глядеть.

И я напрягся, и приготовился к самому худшему, а он взял и прыгнул на ведьму сзади, обхватив её своими длинными, как у жука-палочника, граблями, и вцепился ей в шею своей огромной пастью, и рухнули они вниз, в яму, да принялись метаться там как медведица и поймавший её капкан, разнося в клочья и так разрушенную уже землянку.

— Проклята! — рычал Григорий, а ведьма отвечала ему оглушительным визгом, — проклята будь! Небытия хочу! Небытия!

И тут же ведьминский вой прервался на самой высокой, от которой у меня заломило зубы, ноте, и затихло там всё, и не раздавалось оттуда больше ни звука, но мы с Никанором всё стояли и смотрели туда, не в силах побороть ступор.

— Ого! — дядька наконец отмер, сиганул на край торчащего над ямой бревна и с напористым любопытством уставился вниз, — да он же ей башку оторвал! Начисто! И сам сдох, гляди! Вот свезло так свезло!

— Ну да, — тихо согласился я с ним, стараясь очухаться, — день такой, наверное.

— Да не нам, дурья твоя башка! — скосился на меня Никанор, — а ему! Ушёл, ушёл же, гад, туда, куда и хотел! В небытиё! Рискнул, всем же рискнул! И получилось! А не должно было! Не по грехам ему такое! Не по заслугам!

— Ну, не нам судить, — устало сел на сухую корягу я, — что вышло, то и вышло. Он обещал мне тут тихо сидеть и думать о вечном — вот и надумал, видимо. Ладно, вот отдышусь, и командуй дальше. Жечь здесь всё будем?

— Нет! — затряс бородёнкой Никанор, — то есть да, но потом! А сейчас ты сердце у неё взять должен! У ведьмы-то! Ценный ингредиент! Мы его разделим на четыре части и под углами дома закопаем! Я тебя научу, как это делать и что говорить! А после спать спокойно будем, не сунется к нам никто из их племени на двор без разрешения, не смогут просто! Иди давай, нечего рассиживаться!

— Да подожди ты! — обомлел я, — как это — сердце?

— Да не бзди! — гаркнул на меня дядька, — посмотри — и всё поймёшь! Нет там уже человеческого, совсем нет!

Я медленно встал и подошёл к нему, а потом, борясь с рвотными позывами, заглянул вниз, но не понял ничего.

— Григорий твой помер полгода назад, — объяснил мне снисходительно Никанор, — а она, судя по останкам, уже лет сто как в долг жила. Просто время сейчас своё взяло, понимаешь? Истлело всё давно, пропало и высохло, огня только ждёт.

Я облегчённо кивнул, действительно, не было в яме уже ничего такого, ну, костей выбеленный ворох, спутанных волос клочья, мусор да листья. Разве что в одном углу, светя неярким, тёмно-рубиновым светом, лежало и слегка пульсировало что-то небольшое, с кулак размером.

— Бери, — подтолкнул меня Никанор, — да не бойся, не плоть это, а сила чистая. То есть грязная, конечно, ведьминская же, но сила, и нет там больше ничего другого!

Я осторожно спустился в яму, стараясь не дышать, не хотелось мне там дышать, и быстро, палочкой, выкатил сердце на середину, на чистое место.

— Руками бери! — наставил меня Никанор, — хозяином себя при этом назови, а потом мне отдай! Я сохраню, я умею, а ты ведь уронишь ещё!

И я сделал, как он велел, и на ощупь это напоминало холодное жидкое стекло, а когда я вслух назвал себя его хозяином, то попыталось оно сначала не услышать меня, пришлось настаивать, подействовала лишь угроза сжечь.

На этом моменте я и сам поморщился, потому что такие угрозы начинали входить в привычку, и не нравились они мне самому, но что поделать, если я могу пока только это.

— Вот оно и хорошо! — радовался Никанор, принимая сердце, — вот оно и ладно! Крепость теперь у нас будет вместо дома, чистый острог! Будем сидеть там крепко, сидеть и никого не бояться!

— Даже полиции? — усмехнулся я его планам.

— Не сразу, — не смутился Никанор, — но тоже! Да ты сам всё увидишь, сам всё поймёшь, не переживай! И давай уже жги тут всё, домой бечь надо, дел же куча!

Мы отошли от землянки, и я, перед тем как дать огня, попытался подумать о Григории хоть что-то хорошее, но не получилось. Спас он нас сегодня, конечно, спасибо ему, но и всё на этом. Принимать помощь из рук такой твари это всё равно что половой тряпкой вытереться, и, если бы он попытался со мной торговаться, мол, я вам помогу, а вы мне в ответ тоже, я бы отказался без раздумий.

Но он выбрал сам, рискнул и поставил всё на кон тоже сам, без надежды на удачу, без гарантии, и сработало же, так пусть небытие и будет ему наградой. А теперь пусть горит всё то, что от него осталось, вместе с ведьмой этой, без остатка и без памяти, как будто и не было их на свете.

И я дал из левой руки в эту яму проклятую, как тогда, под руководством бабы Маши в урну, но уже более умело. Не взлетал у меня огонь до небес, разбрасывая всё по округе, сейчас я медленно довёл землянку до того, что стала она напоминать спокойно кипящий кратер небольшого вулкана.

Я придушил мгновенно разгоревшиеся брёвна, не дав подняться столбу дыма, потому что дожигал несгоревшее основательно, и уходил от меня в небо только прозрачный, выгоревший столб горячего воздуха. И не сопротивлялось мне ничего, и не было никаких видимых проявлений чего-то мистического, но зато я всей душой ощущал, как уходила усталая, чёрная тень зла из этого места.

— Огонь, — авторитетно заявил Никанор, глядя на меня и на дело моих рук, — он очищает! Чуешь же, как в лесу хорошо становится? А то ведь было, как на свалке! На полигоне мусорном!

— Чую, — улыбнулся я, потому что и в самом деле стало легче, потому что с этим дымом уходили в небо не только память о сегодняшнем дне, но и мои надоевшие мне страхи, моё напряжение, я сегодня в первый раз понял, что может получиться, может, гм, выгореть, и что есть у меня надежда на будущее.

— Баловаться долго собрался? — наконец подёргал меня за штанину Никанор, до того ему не терпелось домой, — куча дел же сегодня, некогда спать даже будет! Всё уже, всё, не осталось ничего!

Тут он был прав, сгорело всё без остатка, осталась только какое-то огненное месиво, чистое и равнодушное, и я вытянул из него весь огонь, как тогда, при пожаре в собственной квартире, и не осталось в нём ни искорки, ни огонёчка.

— Утром уже озерцо образуется, — заверил меня Никанор, — с водою чистой, заветной! Будем сюда приходить, набирать, понадобится она нам для кое-чего! И пойдём уже, Данила, пойдём, дел же, говорю, невпроворот!

И мы пошли обратно по собственным следам, и снова дядька ехал на мне, цепко держа в лапках наш единственный трофей, и пробрались мы домой пустырями, чтобы никто не увидел, и залезли на участок через забор, сзади залезли, на дальней от дороги стороне, там же, где ведьму гнали.

А во дворе спрыгнул с меня Никанор шальным бурундуком и побежал книги свои искать, дав по пути подзатыльника обалдевшему, но нисколечко не обидевшемуся на это Федьке, и почтительно ждал внимания чуть в стороне Тимофеич, но я дал им знак рукой, что подождите, успеете, есть у меня пока и другие дела.

— Гостей не было? — задал я беспокоивший меня вопрос домовым, — мимо никто не проходил? Во двор не заглядывал?

И, когда они три раза отрицательно помотали своими головёнками, с облегчением загнал чужую машину в гараж, сразу же закрыв за собой его ворота, подальше от любопытных глаз. Потом нужно будет как-то от машины избавиться, выберу ночь потемнее и потише, да и утоплю, наверное, или сожгу вместе со всем содержимым, а пока пусть так постоит. Да и обыскать её нужно, мало ли, телефон там, документы какие.

Я быстро шерстил салон, и телефон нашёл, и планшет ещё, и выкинул их через открытое окно в железное ведро, потом накрою крышкой и попрошу Федьку в подвале спрятать, поглубже, да так, чтобы даже я найти не смог.

На задних сиденьях было ещё много документов в папках, не нужны они мне, но разобраться стоит, зато в сумочке на пассажирском нашёл я, вместе с кредитными и скидочными картами, нетронутую пачку налички, из банкнот с тем нарисованным мостом, что красовался у нас в натуре неподалёку, и было их ровно сто, одна к одной.

Вообще много чего интересного нашёл я, и со всем нужно было разбираться, но тут в уличные ворота принялись отчаянно тарабаниться, отвлекая меня.

— Даниил! — раздался от дороги громкий голос Алёны, — ты где, Даниил? Ты почему ворота закрыл, ты же обещал?

Я чертыхнулся, сунул деньги в карман и быстро выскочил из гаража, не дай бог, сюда завалится, калитка-то открыта.

— Ну что опять? — спросил я устало, выйдя на улицу.

— Не что опять! — разозлилась Алёна, — ты почему ворота закрыл? Почему тебя во дворе нет? Ты же обещал! Как тебе теперь верить-то?

— А вы что, — прищурился я в большом облегчении, — ничего не видели?

— А что мы должны были видеть? — непонимающе спросила девушка, — мы там, у Ольги сидели! И я, и Зоя Фёдоровна! Не было пока никого, на твоё счастье!

— Ну так приезжала же она, — объяснил я, — риэлторша-то. Остановилась перед завалом, ну, мы с ней и поговорили. Нормальная женщина оказалась, кстати, извиниться перед вами хотела даже, но не стала, стыдно, говорит, за своё утреннее поведение. Попросила вот, деньги Ольге передать, тут и на налог, и на жизнь немного хватит, компенсация, говорит, за моральный вред. Дрова, мол, пусть себе на зиму купит. Просила только больше ей не звонить, незачем уже, говорит, давайте забудем друг о друге, жизнь новую начнём. Держи вот.

И я сунул обалдевшей Алёне пачку наличных из кармана, и девушка сначала с большим недоверием приняла их у меня, а потом, разглядев в темноте, что да, я её не обманываю и не шучу зло, подпрыгнула легонько, и развернулась на месте, чтобы бежать туда, наверх, но сперва кинулась ко мне, и обняла от всей души, и в щёку чмокнула даже.

— А я знала! — заявила она мне, сияя от радости, — знала! Что если ты, то всё нормально будет! Спасибо тебе, Даня, спасибо! И давай я сейчас туда, успокою их, а потом обратно прибегу, и ты мне всё расскажешь, ну не может же быть, что всё так просто! Что, вот так приехала, отдала деньги и уехала? Да меня же сейчас Ольга с Зоей Фёдоровной до смерти замучают! Давай я с ними приду, сам им всё и расскажешь!

— Давай завтра, — предложил я, вспомнив, что на эту ночь запланировано у нас с Никанором много дел, — есть и спать хочу, сил же никаких нет, да и нечего рассказывать, быстро всё было, раз, два, и готово, я ей никто, она мне тоже.

— Ладно! — согласилась Алёна, — завтра так завтра! Только не вздумай спрятаться или уехать куда, мы же сегодня заснуть спокойно не сможем!

— Не спрячусь, — улыбнулся я ей уже вслед, — и не уеду. Я теперь здесь надолго.

* * *

Конец

Если кто ещё не поставил лайк, самое время это сделать)))

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Знак Огня

Content

Знак Огня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Nota bene