Алёна Харитонова, Екатерина Казакова

Ходящие в ночи. Пленники раздора

Книга третья

© Алёна Харитонова, текст, 2025

© Екатерина Казакова, текст, 2025

© Елизавета Антонова, обложка, 2025

© Walted, леттеринг, 2025

© RUGRAM, оформление, 2025

Авторы благодарят за помощь, подсказки и советы своих друзей и суровых критиков: Елену (Chelcy), Ашвину, Алексея Ильина, Галину (Qweqwere), Лису, а также Валерию Евдокимову (Anarhiya), которая терпеливо и стойко занималась редактурой, хотя это было очень непросто.

Пролог

Темнота была непроницаемая. Он сперва даже решил, будто ослеп. Нос ему, по всему судя, сызнова сломали. Дышать приходилось ртом, как собаке. В висках гулко тукала кровь. Хотелось пить.

Фебр с трудом поднял тяжёлую голову, надеясь понять, где очутился, но в кромешной темноте так ничего и не увидел. Попытался шевельнуться – не смог. Только понял, что подвешен, словно шкура на распялках: руки разведены в стороны и крепко стянуты верёвками – ни опустить, ни свести вместе. Тело отзывалось глухой болью. Сколько он корчился тут, обвиснув в путах? Судя по тому, как затекли плечи и спина, долго. Полонянин завозился, пытаясь подняться с колен, но туго натянутые верёвки держали крепко – не встанешь.

– Плохо тебе? – вдруг спросила темнота женским голосом.

Обережник промолчал.

– Стони, коли больно. Зачем терпеть? Всё равно никто не услышит.

Сквозь узкие щёлочки заплывших глаз ратоборец разглядел смутные очертания женщины и хищную переливчатую зелень звериного взгляда. В груди Фебра жарко полыхнуло. Дар рванулся прочь, но жёсткий кулак волколачки врезался в живот. Узник задохнулся и скорчился, насколько позволяли путы. А через миг на его голову обрушился ледяной падун.

Вода текла по лицу, капли щедро сыпались с волос. Фебр с трудом сделал судорожный вдох и жадно облизал разбитые губы. Хотелось наклонить голову и высосать из набрякшего ворота влагу, чтоб заглушить горько-солёный привкус во рту. Гордость не позволила.

– Больше воды не будет. Долго, – насмешливо сказала ходящая.

Фебр не вслушивался в её слова. Его накрыло осознанием, что всё произошедшее не сон и не горячечный бред. На него не просто напали, его пленили. Как такое возможно? От бессильной ярости шумело в ушах, а ещё кружилась голова да вскидывалась к горлу вязкая волна дурноты.

Волколачка подошла близко-близко и с усмешкой спросила:

– Плохо быть беспомощным, верно?

Ответом ей опять стала тишина.

Скрипнула дверь. В узилище вошли.

Фебр различил лишь силуэты. Пятеро.

– Что, охотник, – обратился к пленнику один из вошедших, – опамятовался никак?

Голос был молодой, спокойный. Не звучало в нём ни безумия, ни голода. Будто человек говорил.

Ратоборец молчал. Он не понимал, как дикие твари могут вести себя словно люди? Подкараулили в лесу – ладно. Но почему не загрызли? Не сожрали почему? Зачем связали?

– Я хочу знать, сколько вас, – сказал тем временем оборотень. – Особенно тех, кто носит чёрное.

Вон оно что!

Удивительно, но молчание узника не разозлило ходящего. Волколак лишь вздохнул и сказал:

– Я и не тешился надеждами… Тот здоровяк из Суйлеша тоже всё молчал.

Фебр вскинулся, пристально глядя в темноту. Из Суйлеша? Нешто Милад? Его туда отправили, да. Но Суйлеш далеко… Что это за стая, которая охотится на столько вёрст окрест? И почему эти шестеро не ярятся? Кровью ведь пахнет, а у волков нюх острее собачьего! Что ж они не бросаются?

– Чего молчишь-то? От страха онемел, что ли? – Оборотень усмехнулся.

Пленник смотрел на него и безмолвствовал.

Та, с зелёными глазами, глядела из-за спины вожака, тяжело дыша. Ей самообладание давалось непросто.

– Не хочешь говорить? – Ходящий вздохнул. – Вот же хлопот с вами… Ну да ладно. Отвязывайте.

Двое оборотней начали сноровисто распутывать верёвки.

Когда путы ослабли, ратоборец рухнул на каменный пол. По спине и плечам горячими валунами перекатывалась боль. Тьма перед глазами раскачивалась. Фебр попытался собрать силу в кулак. Впусте. Закостеневшее тело не подчинялось. Ходящие посмеивались.

Мысль, что звероподобные твари наловчились ловить и мучить осенённых, подстегнула, разозлила… Но дару так и не суждено было вспыхнуть на кончиках ледяных пальцев. На ратоборца словно обрушился могучий кулак. Чужая сила вдавила в холодный пол, грозя размазать по камню. Полонянин глухо застонал.

– Жизнь есть мучения, – назидательно сказал оборотень, у ног которого скорчился обережник.

Фебр про себя от души согласился, тем паче что резкий удар по рёбрам подтвердил слова волколака. Тьма расцвела алыми всполохами.

Чуть поодаль глухо заворчал зверь. Узника обожгло горячее дыхание хищника. В лицо ударил запах псины.

Темнота скалилась и сверкала глазами. Темнота собиралась броситься… Темнота позволила человеку подняться, опираясь плечом о неровную стену. Позволила оглядеться. Позволила руке привычно метнуться к поясу, на котором прежде всегда висел нож. Позволила понять, что ни пояса, ни оружия больше нет. Позволила даже горько усмехнуться собственной глупости. А потом темнота бросилась. Навалилась. Сомкнула тяжёлые челюсти и захлебнулась рычанием.

Кровавый клубок, в котором человека уже было не разглядеть среди хищников, покатился по полу.

Пленника грызли и трепали, словно старую тряпку.

И та, с зелёными глазами, тоже.

Глава 1

Студёный ветер ударял в спину, подталкивал. Идти через рыхлые, сыпучие сугробы было тяжело. Клёна брела, держась за руку отчима. С каждым шагом боль в груди разрасталась всё сильнее, а дыхание перехватывало. Слёзы на щеках индевели. Ресницы смерзались.

Мороз стоял трескучий, но девушке было душно и жарко. Хотелось распахнуть уютный полушубок и позволить леденящему ветру выстудить пекущую боль. Однако Клёна лишь сильнее сжимала ладонь Клесха и шла дальше.

Буевище находилось неподалёку от Цитадели. Чреда едва приметных под снегом холмиков. Много их. А один, с краю, самый свежий. На нём белое покрывало тоньше, чем на прочих…

Клёна отпустила руку отчима и почти бегом устремилась вперёд. Однако ноги изменили ей, подломились, и девушка осела в сугроб.

Клесх подошёл и встал рядом. Падчерица скорчилась у могилы, закрыв лицо руками. Плечи мелко дрожали.

– Поднимись – застудишься, – сказал он то, что непременно сказала бы Дарина, будь она жива.

Клёна помотала головой. Не встанет. Клесх опустился рядом и вдруг подумал, что они с ней словно вымаливают прощение. Он за то, что не был рядом, а она за то, что мать умерла с горьким осознанием невосполнимой потери.

– Доставай.

Девушка послушно отвязала от пояса холщовый мешочек, ослабила горловину и начала сыпать на холмик зёрна пшеницы, что-то тихо-тихо шепча. Нынче она говорила всё то, что не успела сказать матери. Сбивчиво, давясь слезами, всхлипывая. Птицы склюют зерно и поднимутся в небо, туда, где живут покинувшие землю души. Так слово дочери достигнет матери. Клесх тоже мог бы что-нибудь сказать. Но, как всегда, не знал что. Да и следовало ли жалобами и мольбами о прощении тревожить тех, кто наконец-то обрёл мир?

Он врал сам себе. Он молчал не потому, что не хотел нарушить покой жены. Нет. Он молчал, потому что боялся. Боялся, что она его не услышит. Ведь в небе есть только солнце, луна, облака и звёзды, а больше ничего. И даже радуга – не сверкающий мост, по которому живые, коли повезёт, могут попасть к ушедшим, а потом воротиться. Радуга – это просто радуга. Разноцветная дуга в небе.

– Не плачь. – Ему на плечо легла узкая ладонь.

Клесх покачал головой.

– Я не плачу.

Глаза у него были сухие. А взгляд отрешённый.

Падчерица пытливо заглянула в его застывшее лицо и негромко сказала:

– Я слышу. Просто у тебя всё не как у людей, поэтому и слёз нет.

Клесх медленно повернулся. Как сильно она похожа на мать! Даже говорит её словами: «Всё не как у людей…» Чёрная тоска сызнова стиснула горло. Обережник поднялся.

– Идём. Холодно.

Клёна вдруг порывисто его обняла.

– Ты прости меня! За всё, за всё прости! Я… я просто глупая! – Из её глаз текли и текли слёзы.

Часто она нынче плачет. Почти постоянно. Как приехала накануне, так и заливается. А раньше ведь было и слезинки не выжать…

– Хорошо, что ты это понимаешь, – ответил он.

Девушка отпрянула, испугавшись, а потом всмотрелась в его лицо и улыбнулась. На её ресницах поблёскивали льдинки. Клесх опять не знал, что сказать, поэтому просто сжал падчерицу в объятиях, но сразу же отпустил.

– Идём.

Они отправились обратно. Клёна ещё продолжала судорожно всхлипывать и вытирать ладонями замёрзшее лицо. А Клесх размышлял: как с ней быть? Девка на выданье, красы такой, что засмотришься. В Цитадели же одни парни. Ну к чему ей у будущих обережников перед глазами маячить? Материнскую судьбу повторять? А отослать некуда, да и опасно…

Клесх смотрел на падчерицу и гадал: как отцы управляются с дочерями? Как уму-разуму наставляют? И можно ли наставить-то, коли ты ей про здравый смысл, про то, что не всякому верить можно, а она глазищами хлоп-хлоп – и в слёзы…

Но шибче этой тяжкой думы мучила другая, которая была много важнее: что делать с Беляном и Лютом? Что с ними, Встрешник побери, делать?

* * *

Белян сидел на настиле и мастерил из прелой соломы крошечных человечков. Такими в детстве играли все деревенские ребятишки. Глупость, конечно, но больше тут всё одно нечем заняться. Человечков набралось уже больше дюжины. Он рассадил их вдоль стены.

Дважды в день пленнику приносили еду. Утром миску каши, ломоть хлеба и кружку молока. Вечером – похлёбку и сухарь. Да ещё ковшик воды. Пей, мол, сколько влезет. Но ни пить, ни есть не хотелось. Узник то ходил из угла в угол, то возился на настиле, то вздыхал, то мастерил из соломы человечков, то сызнова ходил…

Когда тишина становилась звенящей, волк, томившийся в соседней темнице, тоскливо и пронзительно выл. Тогда охотник, стороживший их узилище, злобно рявкал на оборотня, но тот лишь насмешливо отвечал:

– Не ори. Я проверяю: вдруг спишь.

А Белян старался вести себя тихо, быть учтивым и услужливым, чтоб к нему не относились, как к безумному зверю. Впусте! Эти усилия стражей не смягчили, напротив! Смирного, угодливого пленника недолюбливали. Видать, решили, что лицедействует, а сам держит зло за душой. Но это не так. Он просто хотел жить и боялся пыток.

В тот момент, когда длинный рядок пополнился ещё одним соломенным человечком, заскрежетал засов на двери темницы. Узник тут же вскочил на ноги. Время вечери ещё не настало, значит…

– Выходи! – приказал стоявший в дверях статный парень.

Белян засуетился: пригладил волосы, одёрнул рубаху и шмыгнул к выходу.

– Эй! – Охотник постучал кулаком по двери соседнего каземата и посветил сквозь решётку внутрь.

Из каморки злобно рыкнул оборотень, которому яркое пламя больно резануло по глазам.

– Не ори, – насмешливо сказал человек. – Я проверяю: вдруг спишь?

Белян прикусил щёку, чтоб не прыснуть со смеху.

А волколак лязгнул зубами и… расхохотался.

– Не сплю. А ежели девку какую-нибудь мне приведёшь испортить, вовсе скучать забуду.

– Благодарен будь, что не оторвали ещё то, чем девок портят, – ответил страж и подтолкнул Беляна к выходу, приговаривая: – Иди, иди, чего встал?

Юноша поспешно прибавил шагу.

Его вели туда же, куда и прошлый раз – в покои охотника, которого здесь называли главой. Пленник не помнил, чтоб допрежь кто-то вселял в него столь дикий ужас. Глаза у человека были как гвозди: смотрит и будто взглядом к стене приколачивает. Вот и нынче уставился, словно броситься хочет. У Беляна даже колени ослабли. Захотелось плюхнуться на лавку и сжаться там в комок. Нельзя. Не разрешали. И он стоял, жалко сутулясь.

– Я хочу знать, где нынче твоя стая и что там происходит.

Охотник глядел пристально и зло. Не собирался жалеть. Не хотел сочувствовать.

– Я… – Юноша закашлялся. – Я попробую.

Он зажмурился и напрягся. По его лицу прошла судорога усилия. А через несколько мгновений пленник открыл глаза и сказал:

– Они в Лебяжьих Переходах.

– И что там?

Белян перемялся с ноги на ногу и виновато ответил:

– Не знаю. Просто они там. И всё.

Ему показалось, будто глаза того, кого называли главой, потемнели.

– Сколько их? – последовал новый вопрос.

– Не знаю. – Белян развёл дрожащими руками. – Не знаю, господин. Я вижу очень мало. Очень. Больше может рассказать только тот, кто там был. А я… Я вижу урывками. Вокруг этого места сильная защита. Она не даёт дотянуться.

– Уведи его в мертвецкую и упокой, – равнодушно сказал глава женщине в сером одеянии, которая сидела в дальнем углу и которую пленник до сего момента не замечал.

Незнакомка легко поднялась на ноги.

– Топай, – сказала она, подтолкнув юношу в плечо. – Живее! Ну.

Белян вцепился в запястье охотнице, отряжённой вершить страшный приговор.

– Госпожа, не надо! Не надо! Умоляю! – Он бухнулся женщине в ноги. – Не надо! Я не лгу! Я правда не могу! Не надо!

В отчаянии полонянин обхватил её колени и уткнулся в них носом. Обережница застыла и перевела растерянный взгляд на главу, лицо которого было всё таким же каменным.

– Не ори! – Она дёрнула паренька за волосы. – Вставай!

– Нет! Нет! НЕТ!!! – Он так крепко сжал её ноги, что женщина покачнулась.

– А ну хватит! – Разозлившийся охотник так грохнул ладонью по столу, что с него посыпались берестяные грамотки.

Белян скорчился на полу, подвывая:

– Я всё сделаю. Всё!!!

– Ты бесполезный.

– Нет! Я… Я могу позвать того… Кто всё знает! Могу… Позвать!

Глава подошёл к пленнику.

– Ишь ты…

– Я… я позову моего вожака. Он знает… Только не убивайте!!!

Охотница в сером одеянии передёрнулась то ли от жалости, то ли от отвращения. Белян решил, что она собирается его ударить, и заскулил. Слёзы покатились по щекам.

– Вот же теля глупое! – Женщина покачала головой. – И как тебя угораздило таким стать, а?

Белян плакал, судорожно всхлипывая.

– Зови.

– Нынче? – осипшим голосом спросил пленник.

– Нынче.

Он сызнова зажмурился и стоял так на коленях едва не четверть оборота. Из-под ресниц всё быстрее и быстрее катились слёзы.

– Не слышит. Он меня не слышит! – В глазах Беляна уже не было страха, только глухое смирение. – Я не могу… Оградительная черта на совесть сделана. Не получается.

Охотники переглянулись.

– В мертвецкую, – только и сказал глава.

Приговорённый будто окаменел.

– Я не виноват, – шептал он. – Не виноват.

Как они не понимают? Что он может сделать, коли защита Переходов так сильна? В Цитадели силу веками потоками льют, так ведь и в Переходах дар тратят не менее щедро. Столько осенённых в одном месте!

Клесх наблюдал за пленником: голова опущена, спина сгорблена, в лице ни кровинки, губы перекошены от едва сдерживаемых рыданий, слёзы падают и падают. Не врёт.

Убить его?

Не так уж много у них ходящих в казематах, чтоб раскидываться. А этот к тому же осенённый, мало того, дар видит. А ещё так боится боли и смерти, что согласен на всё. Жизни его лишать глупо. Знай себе пугай. Но слабину давать нельзя: поймёт, что все угрозы зряшные, и тогда уж пользы не жди.

– Хватит рыдать! – оборвал тихие всхлипывания Клесх. – Какой от тебя толк?

Пленник вскинулся и в отчаянии выкрикнул:

– Я знаю ещё одного осенённого! Это он рассказал нашему вожаку про Переходы. Я… я попытаюсь услышать его… Мы не связаны кровью… Он меня не кормил, но он кормил того, кто… кто сделал меня таким. Я попытаюсь.

Клесх усмехнулся.

– Пытайся.

Белян сызнова закрыл глаза.

Женщина в сером одеянии села на лавку и неторопливо раскурила трубку. Пленник почувствовал запах дыма и тут ощутил, как болят разбитые от резкого падения колени, как взмокла спина и как глубоко он презирает самого себя. А ещё подумал, что ежели и теперь ничего не сможет, то эта самая женщина, годящаяся ему в матери, отведёт его в смрадное мёрзлое подземелье и там…

Белян очень-очень старался. Но по лицу главы так и не понял, доволен тот или по-прежнему считает его бесполезным.

Глава 2

– Свет ты мой ясный! – раздался звонкий голосок.

Донатосу захотелось вжать голову в плечи. А выученики, находившиеся в покойницкой, застыли и, кажется, даже перестали дышать.

Колдун тяжело вздохнул.

– Чего тебе, Светла?

– Так поесть принесла, родненький. Ты ж вон опять в трапезную не ходил, – зачастила девка и поставила на стол кособокую корзинку.

Крефф едва заметно повёл бровями. Выучей тут же сдуло.

Донатосовы подлетки скаженную любили от всей души, ибо с её появлением наставник почти всегда либо сам уходил, либо их отсылал. И то и другое было великой благостью. Потому парни дурёху пестовали и опекали. Пару дней назад случилось в Цитадели вовсе неслыханное: за конюшнями вышли стенка на стенку выучи-одногодки – колдуны супротив ратоборцев. Хотя какие там колдуны и ратоборцы? Смех один! Едва по две весны отучиться успели. Но рожи поразбивали друг дружке знатно. А всё из-за кого? Из-за дуры скаженной, которой один из выучей Ольста отвесил пинка за то, что крутилась под ногами. Да ещё и подзатыльником наградил, покуда из сугроба выбиралась. Дескать, нечего тут мельтешить.

Донатос о том не знал. И не узнал бы, ежели б не побоище, из-за которого к нему прибежал один из старших выучей и выпалил с порога:

– Наставник, наши щеглы с Ольстовыми схлестнулись, зубы во все стороны летят! Они там, за конюшнями, того гляди друг друга поубивают. Я уж ихних и наших старших кликнул, чтоб разнимали. А креффа найти не могу.

У наузника глаза полезли на лоб. Отродясь не бывало, чтобы выучи Цитадели выходили друг против друга, как в весях на сшибку.

Когда оба наставника, один злой, как Встрешник, а второй растерянный и оттого ещё сильнее хромающий, примчались к месту побоища, снег за конюшнями был искапан кровью и изрыт, будто там носился табун. Старшие выучи уже раскидали большую часть дебоширов по разным углам двора, но двое всё ещё пытались оттащить Зорана, одного из Донатосовых подлетков, от супротивника. Зоран рвался из рук крепких парней и продолжал вбивать неприятеля кулаками в сугроб.

– А ну встал! – Донатос так рявкнул, что выуч кубарем скатился с неприятеля, да ещё и отпрыгнул.

Краса-а-авец… Губищи расквашены, патлы торчат, морда лоснится от пота, кожух распахнут, рубаха на груди разорвана, от разгорячённого тела валит пар.

Покуда наставники выясняли у перелаивающихся и плюющихся кровью полудурков, что к чему, во двор спустился Клесх. Оглядел место потасовки и невозмутимо спросил:

– Ну и кто кого?

Выучи притихли. Зоран рукавом вытер разбитый рот и ответил:

– Мы. Этих. – Он небрежно кивнул на сгрудившихся вокруг Ольста ребят.

Глава окинул потрёпанную рать задумчивым взглядом и сказал:

– Молодцы.

Те поникли головами. А крефф их, наоборот, вскинулся.

– Глава, они…

– Молодцы, – так же спокойно перебил его Клесх. – Хватило ума дар в ход не пускать. – Он перевёл взгляд на понурившихся послушников Донатоса. – А вы с какой цепи сорвались? О чём думали? Ежели б хоть один из них даром врезал, вас бы тут от стен отскребали.

Парни отводили глаза. Наконец Зоран не выдержал:

– Так то даром. А без дара всё одно мы их уделали!

Ольстовы ребята загудели и единой стеной подались вперёд, тесня наставника.

– Вас больше пришло! А нас только семеро! – зло сказал тот, от которого еле оттащили Зорана.

– Кто мешал ещё привести? – тут же ощетинился выуч колдуна. – Я, что ли? Так и скажи: другие не пошли.

– А ну тихо. – Глава не возвысил голоса, но гомон стих. – Разорались. И тех, и других высечь, а потом попарно сажать казематы караулить. Вот этих двоих первыми. – Он кивнул на Зорана и Ольстова парня, с которым тот перебрёхивался. – В остальном наставники вас сами накажут, как нужным сочтут.

Клесх отправился прочь, но у двери обернулся.

– Так, а из-за чего весь сыр-бор?

Зоран, который, видать, всех и взбаламутил, ответил:

– Ихний упырь Светлу пнул. Я сам видал.

– Что ж не вступился?

– Я вступился! Дак их семеро было, сразу стеной встали, – враждебно ответил парень. – Вот и сказал, чтоб в полдень сюда приходили, коли смелые такие.

– А сам, значит, решил пол-Цитадели привести?

– Никого я не приводил, – буркнул выуч. – Сказал, зачем идём, все и пошли. За этими-то вон никто не увязался.

Клесх покачал головой и усмехнулся. Поглядел на креффа ратоборцев, который от гнева стоял багровый, будто только из бани.

– Ольст, я б их не столько за драку выдрал, сколько за то, что девку обидели, – признался глава. – Драка что… Коли сил много и девать их некуда.

Крефф ратоборцев от этих слов стал ещё пунцовее.

– Донатос, к парню этому присмотрись. – Клесх кивнул на Зорана. – И девку свою… запирай, что ли.

Колдун сделался злее Ольста, а на Зорана метнул такой взгляд, что выуч сразу же слился с неровной стеной.

«Девку свою». Вот уж ярмо так ярмо. И от Клесха помощи не дождёшься. Надо ему больно. Экая потеха: глядеть, как полоумная к нелюдимому креффу льнёт.

Донатос очнулся от мрачных размышлений. А Светла продолжала хлопотать: сдвинула на край стола пилы, ножи и крючья, прикрыла рогожей мёртвое тело с развороченной грудиной, метнулась к рукомойнику сполоснуть руки. После расстелила на освободившемся месте тканку, водворила на неё миску, ложку, хлеб и закутанные в войлок горшки.

– Ты садись, садись, свет мой ясный. Кашки отведай. Сама варила! Покушай, ненаглядный, а то вон как с лица спал, одни глаза остались…

Донатос с безмолвным страданием во взгляде смотрел, как в стоящую перед ним миску Светла наливает жидкую кашу. От увиденного его передёрнуло, и он мученически простонал:

– Молочная?

– Так да. – Скаженная развела руками. – Ты всё воду хлебаешь. А без молока как же? Матрела сказала, завтра петухов резать будут. Дык я тебе похлёбочки куриной сварю. Ты клади, клади маслица-то! Как же кашку, да без маслица…

В миску полетел ярко-жёлтый кусок масла.

Донатос смотрел на морщинистую молочную пенку и мечтал оказаться где угодно: хоть на буевище с мертвяками, хоть с навьими на пепелище, – лишь бы только не есть молочного. С детства терпеть не мог ни томлёное молоко, ни парное. Однако под взглядом широко распахнутых глаз, смотрящих со слепой любовью, колдун отважно зачерпнул ложку и, зажмурившись, пихнул её в рот.

– А на второе я тебе репы с потрошками заячьими принесла. Ты кушай, кушай, миленький. У меня вон и кисель припасён…

Ежели б не полный рот каши, колдун бы выматерился.

Глава 3

– Славен, открывай! Ишь, заперся средь бела дня! Боишься, что украдут, что ли? Ясна? Есть кто живой?

– Иду! Иду! – донёсся из-за забора женский голос. – Не слыхала – кур кормила.

Створка ворот поползла в сторону, впуская гостей.

– Мира в пути, обережники. – Хозяйка подворья посторонилась, пропуская вершников. – Случилось чего?

– Мира в дому, Ясна, – поприветствовал женщину ратоборец.

Он был молод, статен и хорош собой, однако русые волосы и бороду уже тронула седина. Следом въехал на гнедой лошадке колдун. Темноволосый, чернобровый, но с такими светлыми глазами, что они на смуглом лице казались незрячими бельмами. Сторожевики промеж себя звали его Слепом, хотя в миру он был Велешем. Эти двое частенько останавливались тут на ночлег, а потому были свои, почти родные.

– Идите в дом скорее. Замёрзли, поди, – торопила Ясна. – Метёт-то как! Случилось чего, коли в непогодье такое по надобям поехали?

Она обеспокоенно смотрела на путников.

– Случилось. – Велеш кивнул спешиваясь. – Ходящие случились. Вот в Верёшки ездили, а на обратном пути решили к вам заглянуть, хоть обогреться.

Женщина покачала головой.

– Проходите, проходите. Я на стол соберу.

– Славен-то дома? – спросил колдун, поглаживая коня. – Или опять по лесу бродит?

– Да что ты, какой лес! – Женщина замахала руками. – В бане он. С утра хлев чистил, теперь моется. Пока светло-то.

Обережник кивнул, неторопливо рассёдлывая лошадь.

Проводив гостей в дом и накрыв на стол, хозяйка отправилась за мужем и заканчивать свои хлопоты.

Когда спустя четверть оборота скрипнула дверь и на пороге появился распаренный Славен, сторожевики как раз заканчивали трапезу.

– Мира в дому. – Ратоборец кивнул хозяину. – Как ты не утолщал ещё на эдаких щах-то, а?

Славен улыбнулся. На вид ему можно было дать вёсен тридцать пять. Лицо чистое, без морщин, светлые волосы, светлые брови, почти белые ресницы, а глаза тёмные. Им бы с Велешем поменяться очами, вышло б в самый раз.

– Мира! Хороши щицы, Елец? – весело спросил хозяин у воя.

– Ага! – Тот в ответ расплылся в улыбке. – Амоя Лада знатные блины печёт.

Хозяин заимки хмыкнул. Обережник любил молодую жену, опекал как ребёнка и как любимым же ребёнком гордился.

Наконец и колдун отложил ложку, сказал:

– Щи, блины… Сегодня нам и солома была б за радость. Как собаки бездомные: голодные да озябшие. Никак не отогреемся.

Славен сызнова улыбнулся, забросил на печь тулуп, в котором пришёл, и сказал:

– Вовремя приехали: вон как вьюжит. Сами-то в баню не хотите?

– Сил уж нет, – ответил ратоборец и добавил: – Славен, ты б дровишек принёс, а то промёрзли мы. До сих пор поколачивает…

Мужчина потянулся обратно за тулупом и проворчал:

– Так говорю ж, в баню идите. Но подтопить надо. Что верно, то верно.

И он, набросив на плечи одёжу, направился к выходу. Однако возле двери замер с нелепо вытянутой вперёд рукой. Будто на невидимую стену наткнулся.

Застыл. Напрягся. А потом медленно повернулся к сидящим за столом гостям.

Колдун смотрел на него тяжёлым взглядом и молчал. Ратоборец крутил нож, словно девка веретено, и задумчиво глядел на тускло поблёскивавший клинок, острый кончик которого упирался в лавку.

– Не получается? – сочувственно спросил Елец, не поднимая, впрочем, глаз. – Не пускает? Велеш ежели круг обережный чертит, ни одна тварь не изникнет.

Наузник, сидящий напротив своего сотрапезника, продолжал неотрывно глядеть на Славена. Тот молчал. Окаменел и смотрел по-волчьи.

– Что глазами жжёшь? – сызнова спросил вой, не отрывая взора от ножа. – Схожу-ка я и правда в баню. Ясну встречу.

Он поднялся из-за стола. А хозяин дома рванул было ему наперерез, чтоб удержать, но сызнова напоролся на невидимую преграду и побелел как береста.

– Хранителями молю, не тронь жену! – попросил он. – Человек она.

Обережники переглянулись.

– Не знает ничего, – торопливо продолжил Славен. – Дай ей спокойно в избу прийти. Не пугай. Всё что хотите сделаю, только Ясну не обижайте.

Мольба в его осипшем голосе была столь сильной, а страх за жену – столь непритворным, что Елец, прежде чем выйти, буркнул:

– Не обижу, ежели сама не кинется.

Хозяин заимки проводил его встревоженным взглядом и вновь повернулся к колдуну.

– Велеш, вы же тут частые гости. И пушнину брали, и ночевали. Так почто вы как со скотиной со мной? Вот жена воротится, пройдёт через эту черту и не заметит. Я тебя жизнью молю, выведи меня, будто в баню идём. Слово даю: убегать не стану. Только ей… не говори ничего. Я к тебе всегда по-человечески относился, так и ты со мной тоже человеком будь.

Наузник некоторое время помолчал, не отводя взгляда от собеседника, а потом медленно кивнул. Он и сам никак не мог поверить, что Славен – Славен! – которого в сторожевой тройке считали почти своим, оказался ходящим. Это не вмещал ум, отторгала душа… И тяжело от нового знания было обоим: и человеку, сидящему за столом, и ходящему, скованному силой обережного круга.

Мужчинам казалось, будто время остановилось. Ясна всё не шла и не шла. Не было и Ельца. Славен беспокойно поглядывал то на дверь, то на колдуна, светлые глаза которого и впрямь казались ему теперь незрячими. А метель выла за окном, бросала в стены снегом.

Наконец в сенях раздались шаги. Вошла румяная, укутанная в заячий полушубок женщина. Из-под платка выбивалась прядь ещё влажных волос. Круглое курносое лицо было румяным и счастливым.

– Никак отобедали? – Она улыбнулась, отряхнула заснеженную одёжу и прошла мимо мужа к вбитому в стену колышку. Повесила полушубок, обернулась. – Ты чего стоишь тут, как прибитый, а?

Славен метнул растерянный взгляд на Велеша, опасаясь, что колдун не смолчит. Но тот лишь пристально смотрел, как Ясна перешагивает невидимую, нацарапанную на половицах черту, перенимает из рук Ельца охапку дров и направляется к печи.

– У вас тут тихо, как на пепелище. Иль не поделили чего? – спросила женщина, разгребая кочергой головни. – Случилось что?

Она не подозревала плохого и говорила весело, потому что была уверена: ни с Велешем, ни с Ельцом её мужу делить нечего. И оттого вид мрачного, стоящего в дверях ратоборца, задумчивого колдуна и напряжённого Славена казался всё более и более неуместным.

– Выдумаешь тоже, – слегка осипшим голосом сказал Славен. – В баню мы собрались. Потолковать надо. Аты отдыхай пока.

Ясна кивнула, не поворачиваясь.

– Ступайте, ступайте. Холстины сухие из сундука возьми, не забудь.

И так обыденно она всё это говорила, что мужчинам, напряжённым, как перед смертельной схваткой, вновь стало не по себе. Первым из избы вышел Велеш, незаметно чиркнувший сапогом по половице и что-то пробормотавший. Следом – хозяин заимки, а за ним уже Елец, словно невзначай положивший руку на пояс, поближе к ножу.

Прозрачные зимние сумерки встретили крепким морозцем и резким ветром. По узенькой тропинке, расчищенной так, чтоб мог пройти лишь один человек, отправились к бане. Славен с трудом переставлял ноги, будто в оцепенении. Он и впрямь не пытался бежать. Его шатало. Но и сторожевикам, шедшим рядом, было по-своему тяжко свыкнуться с новым знанием, что делили хлеб и оставались на ночлег в доме ходящего в ночи. Как такое возможно? Сколько их, живущих так же? От этих вопросов в душе воцарялось смятение.

– Садись, – приказал Елец Славену, когда вошли в предбанник. – Рассказывай.

– Что рассказывать? – глухо спросил тот.

– Как обжился тут? Как девку взял? Как не сожрал её до сих пор? Иль мы не ведаем чего? Может, она тебе уж и детей наплодила? – Ратоборец говорил, а самому делалось тошно от этих злых слов, оттого, как непотребно ине по-людски они звучали.

– Каких детей? – Славен горько усмехнулся, глядя на свои сцепленные в замок руки. – Не родится от мёртвого живое.

В его голосе звучала горечь.

Велеш закончил вязать узелки на тонкой верёвочке и, не спрашивая позволения, вздел науз на шею тому, кого ещё вчера считал человеком, да что там – другом считал!

– Говори толком, как девку взял, как осел тут с ней, – приказал Елец. – Ну!

– Я её в лесу нашёл, радость мою, – начал рассказывать Славен, и взгляд тёмных глаз потеплел. – Заплутала. А дело уж к вечеру было. Луна моя тогда ещё не подошла, да и собой я уже умел владеть. Так что повезло ей, что на меня набрела, а не на другого кого. Увидела, глупая, обрадовалась, кинулась навстречу. Всё не так боязно, как одной. Проводи, просит. Я проводил. Она в свою весь зазывала переночевать, да куда мне через черту… Отнекался, соврал, дескать, с обозом я здесь, возвращаться надо поскорее. Асам думаю: как так, не увижу её больше? И эдак сердце стиснуло, будто морозцем прихватило. Вроде не красавица: мимо пройдёшь – не взглянешь. Но вот понял, не смогу без неё. Решил от стаи своей оторваться. Сказал: остаюсь. У нас вожак справедливый был. Понял: лихое дело – дурака удерживать. Отпустил. Помогли мне заимку поставить и частоколом обнести. Дальше, мол, сам. А что сам? Ну, на зверя стал охотиться. Ну, живу один. Луну, другую… Кормиться к дальней веси ходил. Сами понимаете… А потом опять Хранители нас свели: встретил её в брусничнике. Увидала меня, глазки заблестели. Говорит, мол, знаю, что ты не к торговому обозу торопился, что заимка тут у тебя. Не страшно, дескать, одному-то? Дальше уж сама додумала, будто я из рода извергся, будто к ней в село не пошёл, оттого что бедности своей постыдился… Мол, мы ж и сами перебиваемся. Семья у ней и правда оказалась небогатая, даже такому нищему жениху порадовались, только б избавиться от лишнего рта. Пришлось сказать, что в деревню свататься не пойду, ибо из почепских я. Не принято, мол, у нас. Родня её и на это глаза закрыла. Благословили нас среди леса, в приданое дали две рубахи да глиняный горшок. Вот и всё богатство. С той поры и живём. Вёсен уж пятнадцать. Не бедствуем, как видишь. Но она по сей день уверена, что я с почепской придурью. Любит меня. Вот только детей нет… Жалко её. Как-то попросила, мол, давай сиротку какую возьмём в дом. Плохо, дескать, без ребятишек. Я ответил: или мои, или ничьи. Она и тут не осудила. Только мне каково жить с этим? То-то… Не говорите ей ничего. Не заслужила Ясна такого.

Мужчина замолчал, устремив остановившийся взгляд в пустоту.

Обережники переглянулись.

– Завтра поутру поедем в Цитадель, – сказал Елец, у которого по-прежнему духу не хватало увидеть в Славене лютого врага.

– А жену? Жену куда я дену? Тут ведь обережной черты нет! – Вскинулся ходящий. – Куда её?

– С собой возьмём, – ответил ратоборец. – Так что, коли измыслишь какую пакость, недолго твоя радость будет в неведении томиться.

Славен вскинул глаза на сторожевика и спросил глухо:

– Зачем ты так, а?

Елец промолчал. Он и сам не знал зачем. Оттого было ему ещё поганее, чем Славену.

* * *

На смену вчерашней метели пришёл погожий день, яркий, искрящийся, безветренный. Сугробы намело сыпучие, глубокие, но огромный лось легко тянул крепкие сани. В лесу было тихо. Деревья под шапками снега стояли торжественные и тёмные. Красиво. Но Ясна, сидевшая в санях едва не по самые глаза укутанная в меховое одеяло, еле сдерживала слёзы. Она не понимала, куда и зачем они едут, отчего их, будто провинившихся, вырвали из дома, разом лишив всего, что было: покоя, уверенности, достатка, привычной жизни.

Пока рубили головы курам и резали кабана, Ясне всё казалось, будто сон ей дурной снится, потому что зачем обережникам, всегда таким приветливым и благодарным, лишать хозяев заимки всего немудрёного добра? Но когда мужчины вошли в хлев и оттуда испуганно, тревожно замычала Ночка, Ясна зарылась лицом в тканку, устилающую лавку, и разрыдалась.

– Родная моя… – Славен зашёл в избу, сел рядом с женой, обнял, притянул к себе, но она никак не могла успокоиться и продолжала глухо стонать у него на груди. – Сама подумай, до Цитадели путь неблизкий. Кто за скотиной ходить будет? А так… хоть мясо. Сама ведь понимаешь: ни сёстры, ни мать с отцом свои подворья не кинут ради нашего. Да и страшно им будет здесь одним, в лесу-то. Это мы уж привыкли. А корова… Ну что корова? Другую купим!

Он гладил её по волосам, убаюкивая. Но Ясна внезапно вырвалась, оттолкнула мужа. В глазах полыхнул гнев.

– Зачем мы им нужны? Чего они притащились? Не говорят, не объясняют! Что нам в той Цитадели? Почему ты их слушаешься?!

Она говорила, захлёбываясь слезами, но в этот миг от двери донёсся спокойный голос Велеша:

– Не серчай, хозяюшка, иначе нельзя. Надысь у Курихи разорили такую же вот заимку. Всю семью разорвали. А в Цитадели вам будет защита. Сорока вон прилетела оттуда: глава просит охотников к себе. Народ прибывает, кормиться как-то надо. Да и тебе дело найдут.

Его слова не убедили женщину, но рыдать и причитать она перестала. Славен посмотрел на обережника с благодарностью. Однако взгляд колдуна был пустой и остановившийся, будто говорил он это всё через силу.

А нынче Ясна сидела в санях. Рядом покачивалась обёрнутая в холстину кабанья туша и связки забитых, но неощипанных кур, да стоял короб, в котором лежала изрубленная на куски Ночка. Уже и не верилось, что ещё утром хозяйка доила её, угощая подсоленной горбушкой.

Под полозьями всё скрипел и скрипел рыхлый снег. Бежали мимо деревья, мелькали кусты.

Едва выехав на большак, путники увидели двух обережников: колдуна и ратоборца в посеребрённых инеем кожухах.

– Наши, – сказал непонятно кому Елец, придержав своего жеребца.

Славен тоже натянул вожжи. Лось остановился, подрагивая боками. Ясна испуганно посмотрела на незнакомцев. С недавних пор она вдруг стала бояться тех, кого раньше почитала как защитников и кому верила безоглядно.

– Мира в пути, – сказал Велеш. – Эк вы ловко обернулись, точно к условленному сроку.

– Мира, – ответил незнакомый Ясне вой. Голос у него был пересушенный, усталый. – Как сказали, так и приехали.

– Лесана?! – спросил колдун недоверчиво, но радостно.

– Я, Велеш.

Ратоборец грустно улыбнулся. И лишь теперь стало понятно, что это не парень, а девка.

Они съехались. Похлопали друг друга по плечам.

– Чего мрачная такая? – спросил наузник. – Случилось что?

Девушка в ответ помотала головой. Видно было: не хочет говорить.

Велеш повернулся к её спутнику.

– Тамир, не признать тебя. Ишь, отощал как…

Ещё один незнакомый Ясне обережник в ответ пожал плечами.

– Не поспеваю жиры копить. Этих, стало быть, в Цитадель? – Он кивнул на сани.

Ясна бросила растерянный взгляд на мужа, сидящего на облучке́[1]. Лицо его было спокойно, словно ничего особенного не происходило. Словно не о них нынче говорили, как о скотине, которая ничего не слышит и не понимает.

Меж тем незнакомый колдун направил своего коня вперёд, приблизился к Славену, наклонился и небрежно, не спрашивая позволения, отогнул ворот тулупа. Протянул между пальцами шнурок висящего на шее оберега. Чему-то усмехнулся, выпрямился в седле и повернулся к Велешу.

– До Ирени вместе доедем?

– Вместе, – отозвался Елец, который со вчерашнего дня почему-то избегал глядеть Ясне в глаза.

Нешто стыдно ему, что с места их сорвал? Нет, не в том дело. Но какое-то неловкое отчуждение пролегло между двумя сторожевиками и обитателями лесной заимки. Будто рассорились на пустом месте, а потом всем стало совестно, но вести себя как обычно уже не получалось.

Хранители, да что же происходит?!

Девушка, которую назвали Лесаной, тронула пятками лошадку и приблизилась к саням.

– Вы уж простите его. – Она кивнула на своего спутника. – Тамир иной раз про вежество забывает. Он науз по привычке проверил: надёжно ли заговорён. Всё-таки не у каждого оберег должным образом начитан, а дорога дальняя. Меня Лесаной зовут.

– Ясна.

– Славен. – В голосе мужчины слышалась благодарность.

Обережница улыбнулась и сызнова обратилась к женщине:

– Дозволь и твой посмотрю.

Ясна поспешно пошарила под одёжей и вытянула тёплый от касания с телом оберег. Лесана скользнула по нему пальцами, грустно улыбнулась, посмотрела на Славена и сказала:

– Дельно.

Женщина заметила, как на миг окаменело лицо мужа.

Но обережница тут же продолжила:

– До Ирени вместе доедем. Оттуда мы с вами в Цитадель подадимся, а Велеш с Ельцом обратно в город.

Осенённые двинулись вперёд. Ясна нет-нет да бросала удивлённые взгляды то на оружную девушку в мужицком платье, то на её спутника, то на мужа, который был задумчив и молчалив.

Ирени достигли ещё до наступления сумерек. Весь стояла на пересечении двух большаков, и жили здесь тем, что пускали на ночлег путников. Перед воротами Велеш спешился и начал шарить над сугробами. Видать, что-то обронил. Остальные терпеливо ждали. Наконец колдун махнул, призывая двигаться дальше. Сани выкатились на широкую улицу, но Ясна краем глаза заметила, что Тамир отстал и въехал в ворота последним. А перед тем тоже спешился и пошарил в снегу.

Приезжих разместили в гостевой избе, выделили две комнатёнки. Ясна-то, глупая, думала, что их со Славеном положат вместе. Куда там! С ней осталась обережница, а мужчины отправились в другую горницу.

Устраиваясь на своей лавке, женщина с трудом сдерживала слёзы. Тревога поселилась в сердце. Тревога и страх. А от непонимания происходящего ещё и беспомощность.

– Ясна, – тихо позвала её Лесана.

– А? – Она постаралась, чтоб голос звучал спокойно, но вышло всё равно сдавленно, с отзвуком рыданий.

– Ты любишь мужа?

Чудной вопрос!

– Как же его не любить? – Голос женщины дрогнул.

– Всякое бывает, – сказала задумчиво обережница.

– Бывает. Но меня за него не силой отдали. Сама пошла. И стой поры ни дня не пожалела.

Девушка помолчала, а потом сказала:

– Редко так бывает. Иных счастье лишь поманит, а потом отвернётся.

С этими словами она уткнулась лбом в сенник и больше не произнесла ни слова.

А Ясна ещё долго лежала без сна и смотрела в потолок. От короткого разговора тревога лишь усилилась. Пойти бы к Славену, но разве сунешься в комнату, где мужики одни? Да они уж, поди, и спят давным-давно. А в уме всё кружились, всё бередили душу слова обережницы. И отчего-то вдруг подумалось: Хранители пресветлые, только не насмехайтесь, только не отбирайте то единственное, что есть!

* * *

Славен сидел на лавке и зло буравил взглядом стоявшего напротив колдуна.

– Ты с цепи, что ли, сорвался? Зачем жену мою напугал? Что я вам сделал?

Тамир смерил его тяжёлым взглядом и велел:

– Рассказывай, как головы осенённым дурил.

– Ты мне никто. И говорить я с тобой не стану. Везёте в Цитадель, так везите. Там и побеседуем. А Ясну ещё пугать вздумаешь – зубы будешь по всему лесу собирать.

– Э-э-э… – Между ними вклинился Елец и развёл руки в стороны, чтоб бранящиеся не могли друг до друга дотянуться. – Ану хватит. Славен, охолонись!

– И не подумаю! – Ходящий неотрывно смотрел на Тамира. – Я с вами добром пошёл. Никому ничего плохого не делал. Но ежели будете, как со скотиной со мной, то добра не ждите. Я вам не холоп, с грязью себя мешать не позволю.

– А коли жене расскажем, кто ты есть, небось по-другому запоёшь? – прищурился Тамир.

– Вы меня уж который раз этим пугаете… Я даже бояться перестал!

– Тамир, – негромко позвал Велеш. – И правда оставь его в покое. Вези в крепость, пусть Клесх спрашивает. Главное-то уж понятно: обереги его – деревяшки простые, резы на ворота и черту вокруг заимки сам нанёс. Этим глаза и отвёл. Амы тоже хороши: даже не проверили. Знамо дело: коли живёт человек в лесу, значит, защищён. Разве ж подумаешь, что они света дневного не боятся? Да притом… – Он осёкся, не желая договаривать: никто не догадывался, что ночные твари неотличимы от обычных людей.

Тамир скрипнул зубами, но от пленника отстал. А Славен обвёл всех мрачным взглядом и вдруг сказал:

– Вот потому Серый вас и жрёт.

– Чего? – Елец дёрнулся.

Славен спокойно, с расстановкой повторил:

– Потому. Вас. Серый. И жрёт. Как вы во мне человека не видите, так и он в вас – себе подобных. Мы для Цитадели – твари кровожадные. Вы для нас – еда. Только вот ведь как получается: в доме моём вы только приют и ласку находили. Я никого не тронул, хотя мог. И ног бы не унесли. Отчего ж вы так взъярились, едва узнали, какого я племени? Я-то в вас еду не видел. А вы во мне только зверину дикую зрите.

Обережники переглянулись.

– Славен, тяжело нам это… – с трудом подбирая слова, ответил за всех Велеш и через силу добавил: – Прости.

– Прощаю. – Ходящий усмехнулся. – Но последний раз прошу: жену мою не пугайте! Больше молить не стану.

Тамир глядел на него исподлобья, но взгляд прозрачных глаз Велеша несколько охладил клокочущую в нём ненависть.

Прежде чем улечься спать, Елец подвинул свою лавку так, чтоб стояла поперёк двери. Славен на это только грустно усмехнулся. Тамир раздевался, зло дёргая завязки на рукавах и вороте рубахи. Он никак не мог взять в толк, отчего вправду накинулся на мужика? Ну ходящий. Ну и что? Лют вон тоже ходящий, да ещё из тех, кто людей жрал, не нежничал. Или, например, Белян, на которого вовсе глядеть противно. А тут обычный мужик. Так отчего?

Обережник пытался разобраться в себе, понять причину внезапной ненависти. Лишь уже улёгшись и с оборот проворочавшись с боку на бок, запоздало уразумел: из-за Лесаны. Всё из-за неё…

Она сызнова пожалела дикую тварь! Тамир по глазам её видел: пожалела. И это его злило. Как она может их жалеть? КАК? От него же не укрылось, что последние дни девка ходила по Цитадели, будто мёртвая. А глаза её были красны от слёз. Тамир всё ещё помнил, каково это – терять. Пусть плохо, но помнил. И сострадал ей, хоть не показывал вида. Потому как… ну что она в этой жизни видела, кроме боли и потерь? Но всё одно ничему не училась, всё одно всех жалела. Дура!

С этой мыслью он и уснул.

* * *

До Цитадели добрались, когда солнце уж перевалило за полдень. Лесана всю дорогу беседовала с Ясной и Славеном, расспрашивала, как им жилось одним на заимке, не страшно ли было, не лютовали ли волколаки? Тамир, угрюмый и вспыльчивый, молча ехал рядом. Девушка гадала, чему он злится? Но ответа не было.

Когда из-за деревьев показалась крепостная стена, Ясна ахнула:

– Ой, громадина-то! Ты погляди!

Она обернулась к мужу, но тот лишь кивнул и обеспокоенно посмотрел на Лесану. Обережница понимала, что в этот миг Славен особенно остро осознал: едва тяжёлые ворота Цитадели захлопнутся у него за спиной, путь назад окажется отрезан. Нет его и ныне, но остаётся хотя бы вероятие умереть свободным. А что ждёт там, впереди?

– Не бойтесь, – сказала девушка спутникам. – Тут не обидят. Славен глубоко вздохнул, стегнул лося. Сани покатились вперёд. Тамир ехал следом, мрачный и столь похожий на Донатоса, будто тот сам во плоти явился. Лесане сделалось досадно, и она больше не глядела в его сторону.

Во дворе крепости было многолюдно: приехали сразу три обоза. Купцы, разбирая поклажу с саней, гомонили, как растревоженный улей.

– Эй! – Лесана махнула девушке из служек и повернулась к Ясне. – С ней ступай, она тебя к людским проводит. Там много покоев свободных. Обустроишься, поглядишь – где что. А мы покуда мужа твоего к главе проводим. Да не робей, не робей.

– Ясна! – Славен порывисто обнял жену и прошептал: – Иди, не бойся ничего. Я скоро вернусь.

Она улыбнулась, не подозревая, что творится у него на душе, какие сомнения и опасения гложут. Сама-то Ясна уже успокоилась. Вот как Елец и Велеш поутру отбыли восвояси, так глухая тревога и отступила. Будто гора с плеч свалилась. А за высокими каменными стенами крепости и вовсе сделалось спокойно. Да, непривычно, зато безопасно и людно.

– Идём, – позвала Лесана Славена.

Они двинулись к высокому крыльцу.

Мужчина оглядывался, искал взглядом жену, чтобы запомнить, в какую сторону она пошла, но за мельтешащими головами ничего не увидел.

После яркого зимнего дня внутри каменной громады показалось темно и мрачно. Путаные коридоры, бесчисленные всходы… Славен быстро потерял счёт шагам и ступеням. Пожалуй, бросят тут одного – до ночи плутать будешь. Остановились перед самой обыкновенной дверью. Лесана отворила створку и шагнула через порог, а Славена пихнул в спину идущий следом колдун.

В прохладном и светлом покое за крепким столом сидел не старый ещё мужчина в чёрной одёже и разбирал сорочьи грамотки. Птица важно прохаживалась перед ним туда-сюда. Угли в остывшем очаге уже подёрнулись пеплом.

– Глава, мира в дому. Вот тот, кого ты приказал доставить. – Лесана кивнула на Славена.

Обережник оторвался от берестяных завитков и устало сказал:

– Мира. У Радая что ни грамота, то будто сорока набродила: ничего не разобрать. Садитесь.

Девушка садиться не стала, подошла к очагу, бросила несколько поленьев, подула на поседевшие угли и спросила просто, хоть и не к месту:

– Ты сегодня в трапезной был?

– Нет. – Хозяин покоев потёр лицо и обратился к тому, кого она привела: – А ты, значит, Славен?

– Значит, да, – ответил мужчина, глядя в уставшее лицо главы Цитадели.

Славен был удивлён. Он ожидал увидеть либо убелённого сединами старца, либо могучего головореза, а напротив сидел человек одних с ним вёсен, вовсе не богатырского сложения. Нешто он держит крепость?

– Есть хочешь? – спросил тем временем обережник.

Растерянный и сбитый с толку, Славен медленно кивнул. Он приготовился, что с ним сызнова будут говорить, как со скотиной, обольют презрением, а вышло иначе. Может, подвох? Пока он лихорадочно над этим размышлял, хлопнула дверь. Это Лесана вышла из горницы.

Колдун по имени Тамир сидел в углу и сверлил ходящего глазами.

– Как вы про меня узнали? – задал Славен самый важный для себя вопрос.

– Мальчишка из ваших указал. Лесана его поймала по осени в одной из разорённых весей. Он трусоват и толком ничего не знает. Вспомнил лишь про тебя, подсказал, где искать. А я отправил сторожевиков из ближайшей тройки. Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто в ясном разуме.

– Понятно. – Славен вздохнул. – О чём же ты хочешь поговорить?

– О Лебяжьих Переходах. О тех, кто там живёт. О таких, как ты. Хочу понять. Как ты умудрился столько вёсен прожить с женщиной и не загрызть её? Способны ли на это остальные? Много ли таких? Что у вас думают о Сером?

Славен растерялся. Этот человек вёл себя слишком просто, говорил с ним как с равным. Но вопросов задал слишком много и просил о немыслимом – рассказать про стаю… Да, глава Цитадели казался обычным мужиком, уставшим от усобиц и потерь, забывающим поесть или выспаться. Но Славен понимал: думать так – ошибка. Потому что вот эти пальцы, перебирающие тонкие завитки берестяных грамоток, запросто могут озариться мертвенным сиянием дара. И тогда – смерть.

Опять хлопнула дверь. Вернулась Лесана с корзиной в руках, подошла к столу, согнала сердито застрекотавшую сороку, постелила чистую холстину, взялась доставать горшки, миски, хлеб.

Глава задумчиво отложил прочитанную берестяную грамотку и уже собрался взять следующую, но девушка, словно этого и ждала, тут же вложила в его освободившуюся руку ложку. Видать, опасалась, что, ежели этого не сделать, он так и не поест. Обережник усмехнулся, а потом кивнул Славену.

– Садись ближе. – И добавил, обращаясь к Лесане и её спутнику: – А вы ступайте.

Они вышли. Едва спину перестал прожигать взгляд колдуна, дышать сделалось легче.

Славен, будто во сне, взял ломоть хлеба и спросил:

– Как тебя называть?

– Клесхом, – спокойно ответил глава.

– Диковинное имя… – растерянно произнёс собеседник.

– Северное. Я вырос у Злого моря.

Происходящее казалось вымыслом. Они сидели рядом и ели. Славен даже не разобрал, что именно: слишком уж чудной была сама трапеза.

– Как думаешь, что скажет твоя жена, коли узнает, с кем жила все эти годы? – спросил вдруг Клесх.

Вот оно! Славен напрягся. Отложил ложку, посмотрел исподлобья на человека.

– Не знаю. Хотел бы узнать – рассказал бы. – А потом глухо добавил: – Она бы не поняла. И никто бы не понял.

– Почему? Я вот сижу, ем с тобой, разговариваю. И мне всё равно, что ты ходящий.

Мужчина усмехнулся.

– Тебе оттого всё равно, что ты обережник. Ежели дёрнусь, ты тот же миг даром меня приложишь. Или вовсе убьёшь.

– А ты дёрнешься? – спросил Клесх с удивлением.

– Нет. – Собеседник покачал головой и добавил: – Пока в разуме, нет. Но луна подойдёт, рассудок начнёт мутиться.

– И как же ты держался рядом с человеком живым?

– Уходил. Говорил, что на охоту.

Глава усмехнулся.

– Даже не врал. А как же в дни, когда охоты нет? Когда непогода и из дому не сунешься?

Славен уронил взгляд в пол.

– Ты кусал жену, – понял обережник.

Ответом ему сызнова стала тишина.

Какое-то время мужчины безмолвствовали. Есть Славен больше не мог: кусок в горло не лез. Да и человек, сидящий напротив, тоже, видать, забыл про трапезу.

Наконец глава отодвинул в сторону горшки и произнёс:

– Скажи своей жене, кто ты.

Славен вздрогнул и медленно поднялся со скамьи.

– Зря я вам доверился. Надо было бежать. Всё одно остался бы ни с чем: без жены, без дома. Да понадеялся, дурак, что поймёте…

Клесх смотрел на него снизу вверх, словно не замечая зарождающегося в тёмных глазах гнева.

– Твоя жена тебя любит. Знает много вёсен. Но от неё понимания ты не ждёшь. А от меня и других обережников очень его хочешь. Мы должны видеть в тебе человека, относиться как к себе подобному. А она?

Взгляд Славена стал колючим и злым.

– Ты взаправду разницы не понимаешь? Или насмехаешься?

– Я объясняю, почему в вас, ходящих, не замечают людского. И не будут замечать, покуда сами не принудите. Скажи жене, кто ты. В казематах узников у меня в достатке. Тебя я туда сажать не хочу. Нет надобности вроде. Но ежели ты хочешь жить как человек, то и веди себя по-людски.

– Да что вы все пристали к моей жене? – рявкнул Славен и врезал кулаком себе по бедру, не зная, как ещё выместить гнев, страх и ярость.

Обережник спокойно убрал в корзину миски и горшки, бросил туда же холстину и заметил:

– Насколько я понимаю, таких, как ты, много. Вы же не хотите умирать, верно? А я не хочу, чтоб гибли люди. Значит, нам надо учиться жить бок о бок. Мне бы поговорить с кем-нибудь из ваших вожаков. Они ведь тоже не любят Серого. И нам, и вам он как кость в горле.

Славен задумался. В словах главы Цитадели была истина. Стая Серого действительно приносила лесу и его обитателям слишком много хлопот. Ежели б не оборотни, то Славен и дальше жил на своей заимке, никем не раскрытый, а люди по-прежнему ничего не знали о Лебяжьих Переходах. Вот только помощь обережникам может выйти боком: вдруг, убив Серого, они примутся за остальных? С другой стороны, не поможешь, так Цитадель рано или поздно сама справится, и уж тогда кровью умоются все. Обережникам гибнуть не привыкать, по ним и не заплачет никто. А у Звана в стае ребятишки, бабы, старики… И всех под нож?

Славен молчал долго.

– Серого тебе Зван сам отдаст, – сказал он наконец. – Эта скотина безумная всем уж опротивела. Но я не поведу тебя к Лебяжьим Переходам. Я недостаточно тебе верю.

Клесх спокойно кивнул.

– Я тебе тоже недостаточно верю. Но я хочу с вами договориться. А это вряд ли получится, коли мы будем сидеть по норам и осторожничать. Серый в силу с каждым днём входит. И опасен он нам одинаково.

Славен выслушал, но потом всё одно помотал головой и упрямо повторил:

– Не поведу тебя к нашим осенённым.

Клесх досадливо хлопнул себя по колену.

– Да нешто я такой страшный? Меня к ним не поведёшь, они в Цитадель тоже вряд ли припожалуют. И чего? Мне к вам сватов засылать, что ли? Значит, так: я тебя отпускаю, иди на все четыре стороны. Без жены. Могу даже сопутчиком снабдить. Всё одно в каземате томится и слёзы льёт целыми днями. Прикажу – вас выведут. И ступайте себе. Всё, что мне от вас надо, – узнать, как Серого обложить, сколько волков у него, насколько они сильны. И чем быстрее, тем лучше.

Славен изумлённо хлопнул глазами, не веря, что его и впрямь готовы отпустить. Лишь потом дошло: без Ясны. Она тут останется. Клесх не дурак.

– Я вернусь и всё расскажу, – ответил Славен. – Всё, что узнаю. Обещай ничего не говорить моей жене.

Обережник пожал плечами.

– Мне от её слёз никакой пользы.

Славен задумчиво потёр подбородок и осторожно спросил:

– А кого ты мне в сопутчики дать вознамерился?

Глава Цитадели на мгновение задумался и ответил:

– Никого. Он мне тут пригодится. Иначе как я узнаю, что ты дошёл, куда отправляли? Но я вас познакомлю.

Глава 4

Уже несколько дней Клёна почти не выходила из своего покойчика. Цитадель её пугала. Да ещё постоянно снились кошмары. Первые ночи девушка провела в комнате отчима. Засыпала на соседней лавке, прижимая к лицу старую шаль, которая ещё пахла мамой.

Слёзы катились, катились, катились. Биение сердца глухими ударами отдавалось в затылке, темени, висках. Голова сразу же начинала болеть. Главное – не всхлипывать, не то Клесх проснётся. Спит он крепко, но рыдания его будят. А отчим без того не высыпается и лицом чёрен. Почти не ест. Седины в волосах добавилось. Складка между бровями залегла глубже.

Клёне было жалко его, молчаливого и окаменевшего. В нём будто жизнь остановилась и замерла. Как и в ней.

– Ты что такая бледная? – спросил Клесх как-то вечером.

– Голова болит, – виновато ответила девушка.

– А чего ж молчишь? Идём.

Он повёл её в соседнее крыло. Там пахло травами и воском. В одном из покоев, где с потолка свисали пучки сушенины, а на полках стояли ряды горшков и корча́жек[2], мужчина с изуродованным лицом готовил на маленькой печурке духмяное варево. Варево весело булькало, источая запах девятильника и мёда.

Клесх подтолкнул падчерицу.

– Ихтор, погляди, чего с ней. Белая вся. Говорит, голова болит.

Клёна сробела и, отводя взгляд, чтоб не смотреть на развороченную пустую глазницу целителя, опустилась на краешек скамьи. Из-под стола выглянула рыжая кошка, зевнула во всю пасть, неспешно направилась к гостье, запрыгнула на колени и боднула ладонь: гладь, мол. Девушка провела пальцами вдоль рыжей спины. Прикрыв янтарные глаза, кошка довольно заурчала. Хорошо ей: ни тревог, ни забот.

Тем временем на затылок Клёне легли тяжёлые руки. Под кожей будто рассыпались горячие искорки. Девушка хихикнула. Щекотно! Но головная боль отступила.

– Она очень сильно ударилась, Клесх. – Послышался сверху голос лекаря. – Кость треснула вот тут. Теперь уже ничего, не страшно. Видать, Орд поработал, но дара излечить её совсем у него не хватило. Ежели б раньше она ко мне попала… В ушах шумит у тебя? – спросил он у Клёны.

Та кивнула и сказала виновато:

– И ухо одно слышать хуже стало. Правое.

Ихтор покачал головой.

– Эк тебя. Могу только…

Неожиданно он так крепко обхватил голову Клёны, что девушка испуганно пискнула. Горячие ладони стиснули затылок и лоб, обжигающие токи хлынули в кровь. Перед глазами всё смерклось. Показалось, будто кости под кожей шевельнулись, даже челюсть повело. Тут же накатила дурнота, а потом наступило облегчение.

– Лучше? – спросил целитель. – Голова не кружится?

– Нет…

Клёне и впрямь стало лучше: в ухе больше не шумело, боль почти исчезла.

– Завтра ещё придёшь. Хоть немного полегче будет.

Клесх, который всё это время стоял, привалившись к косяку, мрачно спросил:

– Это что ж, навсегда теперь?

– Головные боли притупятся, но совсем не пройдут, – ответил целитель. – Поздно спохватились. Может, Майрико и смогла бы излечить. А мне не по силам. Да ты не горюй, красавица. – Обережник потрепал Клёну по макушке. – У нас в этом году хорошего мальчишку из Любян привезли. Подучится, глядишь, и не такое сможет исцелить. А пока ко мне приходи. Дорогу запомнила?

Она кивнула, по-прежнему глядя в пол. Смотреть на лекаря ей всё ещё было страшно. И стыдно этого страха.

– Ну, ступай.

Девушка вернулась в Клесхов покойчик. Там можно было хоть на время спрятаться от всех. Клёна понимала: надо заняться каким-нибудь делом, нельзя вечно сидеть в четырёх стенах и скорбеть. Но переневолить себя не получалось. Хотелось просто кутаться в старую шаль, вдыхать медленно-медленно истончающийся родной мамин запах и ни о чём не думать.

Через несколько дней Клесх показал Клёне маленькую комнатушку и спросил:

– Не забоишься одна ночевать?

Девушка помотала головой. Нет. Уже не забоится. Да и ему, поди, надоело слушать ночами её всхлипы.

В покойчике оказалось на удивление уютно. А ещё тут можно было хоть до утра жечь лучину, смотреть на огонёк, на пляшущие тени, слушать ветер за окном и обнимать старую шаль, уткнувшись в неё лицом. Но так уж случилось, что именно в этот первый по-настоящему одинокий вечер Клёна с тоской поняла: шаль теперь пахнет Цитаделью и ей самой.

Наутро к девушке заглянул Клесх. Она сидела, забравшись с ногами на лавку, в одной исподней рубахе и бездумно перебирала косу. Ав плошке под светцом лежала горка сгоревших лучин.

Отчим окинул покойчик быстрым взглядом и с порога сказал:

– Значит так, девка. Хватит. Нагоревалась. Зелёная вон вся, только плачешь да сопли глотаешь. Этак совсем усохнешь. Поднимайся. Одевайся. Тебя на поварне ждут.

Клёна испуганно вскочила и принялась торопливо натягивать рубаху. Она боялась его таким: властным, резким, с колючим взглядом серых глаз.

– Ну будет, – смягчился Клесх, увидев её испуг. – Затряслась. Идём.

И вдруг обнял. Уткнулся носом в макушку, сделал глубокий вдох. Клёна окаменела. А потом с опозданием поняла: он тоже чувствует запах… запах мамы, дома, всего того, что исчезло навсегда.

И она, так похожая на Дарину, для него то же, что для неё старая ношеная шаль – память о самом дорогом.

– Клесх! – Девушка вцепилась в него.

– Всё… – Он тут же отстранился. – Идём, покажу кое-кого.

– Кого? – с удивлением спросила падчерица.

– Увидишь.

На поварне было душно, пахло луком и варёным мясом. А у окна на огромном, присыпанном мукой столе месили тесто…

Клёна подалась вперёд, не веря глазам.

– Нелюба?! Цвета?!

Девушки обернулись на её возглас и несколько мгновений изумлённо хлопали глазами, словно не узнавая.

– Клёна! – первой взвизгнула Цвета. – Клёна!

Клесх отошёл в сторону, чтоб не мешать подругам обниматься, и сказал:

– Ну, вижу, дело на лад пойдёт. Теперь, небось, повеселеете.

С этими словами он вышел.

Однако были на свете вещи, в которых глава Цитадели ничего не смыслил. Такие, как, например, глупые девки. Клесх никак не мог предугадать, что три чудом спасшиеся подружки возьмутся рыдать на всю поварню, вспоминая сгибшие Лущаны, родню и женихов.

Повеселеть в тот день у них так и не вышло. Да и у него тоже.

Глава 5

Он не знал, как давно находится в плену: оборот, день или седмицу. Непроглядная и глухая темнота не сменялась дневным светом.

В узилище постоянно находились сторожа. Разные. Одни являлись в зверином обличье и ложились у двери, другие оставались людьми и просто сидели на полу, разглядывая пленника.

Эта, со злющими зелёными глазами, наведывалась часто. Устраивалась напротив и начинала шептать. Во мраке голос звучал глухо, и казалось, будто с обережником беседует сама темнота.

Темнота издевалась. Темнота предлагала воды или еды. Темнота рассказывала, что в лесу светит солнце. Темнота ходила кругами, то вкрадчиво шепча, то глумливо уговаривая. Темнота касалась холодного лба мягкой горячей ладонью или хищно рычала. Темнота смеялась. Изредка вздыхала. Но не от жалости. Нет. Ей было скучно с ним.

Пленник молчал. Молчал и лежал, закрыв глаза. Изредка вяло шевелился на жёстком полу, ежели шёпот становился вовсе не выносимым, а боль в разбитой голове – тошнотворной. Когда было совсем тяжко, глухо стонал, кусая разбитые губы. В конце концов, нет ничего стыдного в том, что страдание отворяет глотку. Позорно, когда оно развязывает язык.

То ли седмицу, то ли месяц, то ли год назад – он не знал, как давно – его приходили первый раз кормить. Тогда он ещё мог сопротивляться. Слабо, но мог. Кто-то ударил его головой о каменный пол. С той поры в ней всё и перемешалось. А может, не с той… Может, это случилось, когда его избили за то, что он не отвечал на вопросы вожака? Или вожак после того самого первого раза более не приходил? Мысли путались.

Обережник всё чаще и чаще погружался в равнодушное, вязкое, будто кисель, полузабытьё. Там он не размышлял, не злился, не надеялся. Там он просто был. Ни живым, ни мёртвым. Никаким. С ним что-то делали: то поили, то через силу вливали безвкусную похлёбку. Сам он не ел, сопротивлялся, покуда мог. Вырывался, дёргался. Зачем позволять откармливать себя, как свинью на убой? Но эти хотели, чтобы он жил. Им нужна была кровь. Им нужна была сила, которой в нём почти не осталось. Потому пленнику не позволяли умереть. Но Фебру уже было всё равно. Он лишь хотел спать. И тишины. Чтоб темнота молчала. Он же молчит. А ей чего неймётся?

Ходящие больше не вызывали ненависти, скрип двери – любопытства, а собственная беспомощность – злости. Его о чём-то спрашивали. Что-то обещали, ежели ответит. Но он лежал как бревно и не вслушивался в слова.

Сознание Фебр больше не терял, хотя иной раз и предпочёл бы яви беспамятство. Его уже не грызли. Он и так был едва жив. Сила уходила вместе с кровью. Тело сделалось чужим, холодным. Он замерзал.

Эта, с зелёными глазами, иногда подсаживалась близко-близко, клала горячие ладони на раны, и под кожу пленника лилась стужа. Разорванная плоть затягивалась, но сил это не прибавляло. Он лишь сильнее зяб и мечтал, чтоб мучительница ушла, оставила его плавать, плавать, плавать в беспамятстве.

Иной раз узника вздёргивали с пола. И он висел на руках оборотней, словно мёртвый. Его трепали по щекам в надежде, что обессиленный, измученный, он всё-таки начнёт говорить хоть что-то. Но обережник молчал, лишь голова безжизненно моталась туда-сюда. На том всё и заканчивалось.

Истязаниями тянуть сведения из полонянина уже не пытались. Видать, боялись, что помрёт. А ещё волколаки злились. Впрочем, Фебра это и не радовало, и не забавляло. Он хотел лишь одного: чтоб опустили обратно на пол и больше не трогали. Пусть шум в ушах, пусть холод в теле, только бы не приступы вязкой дурноты от вздёргивания на ноги, не холодный пот по спине, не бьющееся у самого горла сердце, не эта грозящая разорвать тело боль.

Несколько раз наведывался Серый, смотрел, пинал носком сапога, но уже без маломальского любопытства. От узника, который и сидеть-то без поддержки не мог, больше не ждали ответов. Небось, не так и важны они были. Важнее были кровь и дар, которого в Фебре почитай не осталось.

Эта, с зелёными глазами, приходила снова и снова. Глядела, шептала, щипала. В голове будто разлетались осколки. Больно. Фебр вяло удивлялся: что ей всё надо? А волколачка щупала изгрызенные предплечья, водила пальцами по рубцам, резко надавливала на едва затянувшиеся раны. Узник глухо стонал. Но даже за руку схватить её не мог, чтоб отстала. Сил не осталось.

Другой раз она прокралась беззвучно, вытянулась рядом. Сладко говорящая темнота.

Пару раз эта темнота касалась его головы горячими руками, а под кожу лилась стынь. Казалось, волосы покрываются инеем, и даже глаза в глазницах замерзают, схватываются ледком. Как же он хотел, чтоб она ушла!

– Эй… Всё никак не сдохнешь? – спросила темнота и сама ответила: – Живучий попался. Это хорошо.

Он молчаливо не соглашался. Плохо! Теперь участь сдохнуть казалась такой желанной…

– А хочешь, я поговорю с Серым? Попрошу для тебя лёгкую смерть? – Волколачка наклонилась близко-близко, словно угадав мысли человека. – Скажи мне, сколько вас в Цитадели?

Фебр понимал: ответы ей не нужны. Просто нравится издеваться над беспомощным. Он злился. Но как-то вяло. Пытался отвернуться.

– Тьфу. – Волколачка брезгливо отпихнула пленника. – Воняешь тухлятиной!

Конечно, воняет. Сколько он уже тут? Лохмотья от грязи и крови задубели.

Нынче волчица пришла с кем-то из мужчин, села поближе к пленнику и не давала ему покоя: дёргала за слипшиеся волосы, толкала, вырывая из спасительного оцепенения, принуждая стонать. А этот холод, который тёк под кожу с её пальцев! Инистый озноб, мешающий забыться…

– Отстань от него. Вишь, глаза мутные, – недовольно сказал её спутник. – Что ты прицепилась? Загнётся ещё раньше времени.

– От такого не умирают! Не так уж много из него испили.

– Да нет, в достатке, – с усмешкой ответил ей собеседник.

– Мало! – шипела она зло. – Из-за него Грызь обезножел! А Крап, Зим и Жилка? Где они теперь? Забыл?

Зелёные глаза вспыхнули, а потом волколачка плюнула в пленника и ушла.

Нет никого злее мстительной бабы!

Фебр с облегчением погрузился обратно в кисельные волны. Темнота, не дававшая ему покоя, хоть ненадолго угомонилась.

Глава 6

Руська жил в Цитадели уже вторую седмицу. Поперву всё здесь его удивляло: и высокие каменные стены, и мрачные коридоры с крутыми всходами, и выучи, так не похожие на обычных парней и девок. Пострижены послушники были коротко, одеты одинаково, глядели серьёзно, даже не зубоскалили. Сразу видно: занятые люди. Не подступишься.

Изумляли паренька и трапезная с поварней. Ух, огромные! Из конца в конец покуда дойдёшь – замаешься. А ему-то вовсе бегать приходилось, да по три раза на дню. Потому что, к величайшему разочарованию рвущегося в бой мальчонки, ему не вручили сразу же меч и не кинулись учить оружному бою, а передали с рук на руки старшей кухарке и сказали:

– Пусть помогает на столы накрывать, а то набедокурит ещё, без дела болтаясь.

Вот Руська и носился с поварни в трапезную и обратно. Расставлял по столам миски, раскладывал ложки, двигал лавки, сметал крошки, таскал объедки в сорочатник. Тьфу. Прям как дома: хлопочешь, словно девка, по хозяйству, и тоска берёт. А разговоров-то было: «В Цитадели то, в Цитадели сё…» На деле же только дай, подай, уйди, не мешай.

Но до чего ж нравилось ему глазеть на сшибки выучей воев! Как зло метали они стрелы на ратном дворе, как яростно бились, сходясь один на один!

Наставники поглядывали на паренька, однако взять в руки деревянный меч даже не предлагали. Давали разве что обыкновенное стружие. Вот такая досада. Только Руська всё одно хватал и бился с кем-нибудь из молодших послушников. Остальные подбадривали, давали советы. Впрочем, недолго. А потом сызнова отправляли посидеть в сторонке да не путаться под ногами. Обидно!

Вечерами Русай возвращался в покой Лесаны, ложился сестре под бок и молчал. Но не потому, что сказать нечего было. По чести говоря, он бы болтал и болтал без умолку. Да только что с девки взять? Вон уж который день супится, будто устала. Но он-то видит: глаза на мокром месте, того гляди, заревёт.

– Ну ты чего, а? Чего ты? – спросил он как-то, погладив её по руке. – Обидел кто?

Она горько усмехнулась, ответила:

– Деревню сожрали, а там… Люди там жили хорошие. Близкие, как родня.

– А-а-а… – протянул братец. – Да чего ж теперь? Назад ведь не повернёшь.

Он старался говорить по-взрослому, но сестра лишь горько улыбнулась и обняла его за плечи. Ау самой губы дрожали.

Эх, и жалко было глупую! Только и Руська ведь тоже хорош: едва Лесана бралась мокрыми ресницами хлопать, так и у него никаких сил терпеть её печаль не оставалось. Всё мужество и взрослость тут же улетучивались. И принимался он тереть глаза да моргать. Хоть вовсе не приходи в каморку! А как не придёшь? Что ж ей, девке бестолковой, одной, что ли, выть? Одной-то совсем тошно. Вот и ревели вдвоём, носами хлюпали.

А день на третий-четвёртый, как наплакались вдосталь, сестра повела меньшого «кое с кем познакомить». Он обрадовался: что ж не познакомиться? Уж всяко лучше, чем сопли на кулак мотать.

Спускались всё вниз и вниз, миновали несколько переходов. Темнотища! Только кое-где в стенах факелы чадили. И душно было, как в бане. Потом завернули в какой-то кут, в дверь постучались. А за дверью – бабка. Ну чисто шиши́га[3]! Зубов всего два – сверху да снизу. Сама скрюченная, из-под платка патлы седые торчат. Бр-р-р…

Карга прищурилась.

– Лесанка, ты, что ль?

– Я, бабушка. Погляди-ка, кого привела. – Лесана вытолкнула братца вперёд.

Мальчишка сробел. Ничего себе «бабушка»! Этакая во сне привидится, как бы под себя не сходить.

– Батюшки! – Старуха всплеснула руками. – Совсем твой упырь меченый с ума посходил! Ребёнка приволок! Ой, нелюдь, ой, нелюдь… А ты иди-ко, дитятко, сюда. Иди, иди. Меня, что ль, напужался?

Как же, «напужался». Не пугливые мы. Просто… просто к шишигам не приученные.

Хрычовка, заметив замешательство Руськи, хихикнула.

– Обережник будущий старую каргу боится? Да подойди, не съем. Я уж сытая. Матрела меня нынче щами потчевала.

Услышав имя стряпухи, мальчишка приободрился и шагнул к бабке.

– Ой, горе мне с вами, горе… Лесанка, ножни подай, патлы состригу хоть ему. Да не крутись ты! Вот же веретено! Гляди, уши-то обкорнаю!

Руська с тревогой посмотрел на старуху. Мало ли, вдруг и правда ухо оттяпает? А Лесана-то вон стоит да знай себе посмеивается. Видать, можно не бояться.

– Да не трясись, не трясись! Нужны мне твои уши, как нашему Койре молодуха.

Мальчик и сам не заметил, как оказался сидящим на низкой скамеечке.

– Кто ж учить-то его будет? – продолжила расспросы карга. – Клесх, что ли? Али сама?

Бабка залязгала ножнями.

– Глава сказал, мол, пусть до весны обживётся да пообвыкнется, а там уж как новых выучей привезут, так с ними и станут вразумлять. Кто ж посередь года науку ему давать будет? Первогодки уж далеко ушли, ему не догнать, да и старше они. Покуда Матреле помогает да на ратный двор наведывается. Хоть не шкодит…

Руська недовольно шмыгнул носом. Не шкодит! Совсем уж его тут за дитё неразумное держат. Чай понимает, куда попал.

– Ну, коли он пока не первогодок, так одёжу не дам, неча трепать попусту.

Закончив стричь мальчишку, старушонка уселась на большой ларь, будто боялась, что Лесана попытается самовольно захватить добро.

Впрочем, та покушаться на барахло не собиралась. Знай себе сметала состриженные волосы в совок.

– Вон там-то тоже махни. Иль не видишь? – скомандовала карга и зачем-то сызнова повторила: – А одёжу не дам, так и знай.

– Нурлиса, вы с Койрой не родня, а? – спросила обережница, посмеиваясь. – У него тоже снега зимой не допросишься.

По морщинистому лицу пробежала лёгкая тень.

– Не родня, дитятко, – негромко ответила старуха. – Просто жизнью мы битые. И я, и дурак этот плешивый, и все тут. Ты, что ль, думаешь, другая?

Лесана, держа в одной руке совок, в другой – веник, с удивлением посмотрела на бабку. Впрочем, Нурлиса моргнула и шикнула:

– Ну чего растопырилась? Мети давай! Понаберут лентяев!..

Девушка лишь головой покачала.

А Руська стоял в стороне, щупал вихрастую голову и только глазищами лупал.

– Лесанка, аты правда, что ль, волколака в казематы приволокла? А? Судачат, дескать, в разуме он… – полюбопытствовала тем временем Нурлиса, поправив на голове платок. – Это у нас теперь два ходящих? А он, случаем, не осенённый ли, как тот кровосос?

Обережница ссыпала содержимое совка в печь, ответила:

– Нет. Обыкновенный. Но в разуме. Сидит, на луну воет.

– Молодой? – живо поинтересовалась старуха.

– Меня чуть постарше.

– Хоть бы поглядеть свела! – обиделась карга.

– А чего на него глядеть? – удивилась обережница. – Сидит, зубоскалит да мечтает, чтоб девку привели повалять.

Бабка хихикнула.

– Ишь какой! И что, Лесанка, прям-таки с хвостом?

Девушка растерялась.

– Да нет, мужик как мужик… трепливый только. И всё просится, чтоб из клетки выпустили, делом каким заняли, мол, тошно сидеть. А куда его? Он ведь света дневного боится.

Бабка едко усмехнулась и сказала:

– А то в Цитадели тёмных углов мало! Схожу к главе, в ноженьки упаду, авось не обнесёт милостью. У меня вон дров на истоп почитай не осталось. Пущай зверина ваша колет. Воды опять же натаскает. Чего на него харч переводить, коли пользы никакой? Да и мне будет с кем словом перемолвиться…

Лесана едва не рассмеялась, представив, как вредная бабка станет гонять острого на язык Люта по коридорам Цитадели. Пожалуй, на вторую седмицу взмолится наглец о пощаде…

Девушка вовсе забыла про брата. А тот стоял, развесив уши и разинув рот: в казематах Цитадели сидит настоящий кровосос! Дане простой, а осенённый! Волколак-то ладно! Чай с ним он седмицу в санях ехал, даже привык. Но кровосос! Говорят, у них зубы длиной с медвежий коготь…

* * *

Лесанка упала дрыхнуть. Казалось, ноги ещё с полу на лавку не закинула, а к подушке летит и уж сны видит. Но хоть не ревёт, ито ладно.

Русай выждал, покуда дыхание сестры выровняется, станет тихим и плавным. Авось теперь не проснётся. Спит-то она, конечно, крепко, но слух остёр.

Мальчик осторожно сел, стараясь не шуршать. Вздел порты и рубаху. Потом нащупал ногами сапоги, подхватил их и, как был босой, по студёному полу прокрался к двери. Два раза глубоко вдохнул-выдохнул, потянул створку. Уф! Не заскрипела. Накануне он её нарочно смазал тряпицей, смоченной в масле. Благо на поварне масла этого стояли полны кувшины.

В коридоре было тихо и темно. Привалившись к стене, Руська быстро повязал обмотки, всунул ноги в обувку и шмыгнул на нижние ярусы. Лишь бы не налететь на кого, а то ведь за ухо обратно сведут. Потому бежал он во весь дух.

Вот и всход. Теперь вниз. Та-а-ак… Он озадаченно замер перед расходящимися в две стороны коридорами. Налево или направо? Направо темно. Налево – вроде свет брезжит. Значит, налево. Ходящие ж вроде огня пугаются. Стало быть, там, где факела чадят, и искать надо.

Когда мальчонок вылетел из-за угла, то увидел забранную надёжной решёткой дверь, возле которой на скамье сидели двое послушников, читавших при свете лучины свитки. Чего сидят? Кого высиживают?

– Опа! А ты как сюда попал? – не дав Руське и рта открыть, спросил крепкий парень вёсен девятнадцати.

– Да это… – Мальчик развёл руками. – Заплутал.

– Зоран. – Выуч кивнул приятелю. – Сведи его наверх.

Зоран, придержав пальцем строку, на которой прервал чтение, бросил угрюмый взгляд на товарища.

– Сам дойдёт. – И добавил, повернувшись к мальчику: – Ступай прямо, а потом два раза налево и по всходу наверх. Гляди только в другую сторону не потащись. Там мертвецкие. Оттуда наверх не выйдешь. Чеши, чеши.

Пришлось, повесив голову, брести назад.

Сходил, называется… Поглядел на кровососа. Тьфу.

Хотя…

Направо мертвецкие? Там все дохлые, конечно, но хоть одним глазком-то поглядеть можно. Любопытно ж! И Руська заторопился по полутёмному коридору вперёд. Однако бежал недолго, потому что налетел с размаху на кого-то, вынырнувшего некстати из-за угла.

* * *

Донатос шёл в мертвецкую. Он едва отвязался от Светлы, усадив её перебирать сушёный горох. Сказал дуре, будто хочет каши. Вот она теперь и перекладывала из миски в миску отборные горошины. Пусть забавляется, а то спасу нет.

Обережник уже спустился с первого яруса, когда из-за поворота навстречу ему вылетел привезённый Лесаной мальчишка ростом от горшка два вершка. И врезался рослому обережнику в живот.

– Чтоб тебя Встрешник три дня по болотам гонял! – выругался колдун, ловко цапнув мальца за ухо. – Ты чего тут шныряешь, а?

Даже в тусклом свете догорающего факела было видно, какой отчаянной краской залился паренёк.

– Дя-я-ядька, – заканючил он. – Я ж плохого не делаю. Почто ругаешься? Заплутал просто.

– Заплутал… – передразнил Донатос. – Иди отсюда, пока по заднице не отходил. Давай-давай шевели копытами.

Он отпихнул мальчишку.

Тот шмыгнул носом и побрёл прочь.

– Стой! – Колдуну вдруг стало любопытно. – А куда это ты пёрся на ночь глядя?

Мальчишка зыркнул исподлобья и буркнул:

– Хотел на кровососа живого поглядеть.

Донатос хмыкнул.

– Нет тут живых. Только мёртвые. Топай.

Паренёк нахохлился и спросил угрюмо:

– А мёртвых нельзя глядеть, что ли?

Колдун пожал плечами.

– Отчего ж нельзя? Можно. Только я не пущу. Все вы сперва люты́е. А потом блюёте по углам. Тебе ж такое видеть и вовсе не по вёснам. Ещё в порты надуешь.

– Чего это я надую? Чай ты не дуешь, – обиделся мальчик.

Донатос усмехнулся и привалился плечом к стене.

– Чай я постарше буду. Не боюсь.

Паренёк вздёрнул подбородок.

– А я, можно подумать, боюсь.

– А то нет? – спросил обережник, мысленно посмеиваясь.

– Чего их бояться? Они ж мёртвые.

Колдун вздел бровь.

– Они ходящие. Ну и воняют ещё.

– Конечно, воняют, раз дохлые. Ну дай посмотреть. Жалко, что ли?

Донатос подошёл к пареньку, вгляделся в синие глазищи и сказал задумчиво:

– Не жалко… Идём, коли смелый такой.

Детское лицо просияло на все казематы.

– Дядька, а тебя как звать-то? – Пацанёнок понял, что его не гонят, и осмелел.

Обережник удивлённо оглянулся и ответил:

– Звать меня креффом. Всё ясно?

– Дык, а по имени?

– Соплив ты ещё – по имени меня звать, – беззлобно сказал Донатос и распахнул дверь. – Заходи.

Мальчонок, не задумываясь и не задавая вопросов, смело шагнул в просторную залу с низким потолком. Здесь ярко горели факелы, освещая стоящие рядами длинные столы.

В зале оказалось полным-полно сгрудившихся вокруг своего наставника выучей в серых одёжах. Завидев Русая, все они недоуменно смолкли. Один даже шагнул к незваному гостю, чтоб вывести, но замер, увидев входящего следом Донатоса.

Крефф подтолкнул Русая в спину.

– Иди, иди. Чего застыл?

Тот обернулся сердитый.

– Так куда идти-то? Столов вон как много.

– К тому, который больше нравится, и иди. Гляди, сколько всего.

Руська огляделся. Краем глаза заметил, что незнакомый крефф глядит на него и стоящего позади обережника с таким же интересом, что и послушники.

Ишь, вылупились. Больше не обращая ни на кого внимания, мальчик медленно двинулся вдоль столов.

На первом лежала здоровенная волчица с окровавленным боком. Русай сунулся поближе. Потрогал безжизненно висящий хвост. Шерсть на нём свалялась. Некрасиво. Длинные когти на лапах оказались чёрные, крепкие. Пострашнее собачьих. А может, и медвежьих.

– Здоровая какая! – восхитился Руська. – А это вон чё?

Он кивнул на что-то, торчащее из меха.

– Это? – Крефф подхватил со стола щипцы и с хрустом вытащил из туши измазанный в чёрной крови наконечник. – Это стрела.

– А-а-а… – протянул с пониманием паренёк и сызнова двинулся вперёд. – А это?

Обережник посмотрел туда, куда уставился мальчик.

– Не видишь, что ли? Голова.

– Чья? – Русай обернулся.

Крефф наклонился и за волосы выдернул голову из деревянной лохани.

– Упыриная. Гляди, зубы какие.

– Да уж не дурак. Вижу, что не человечья. Фу, воняет.

Руська поморщился, глядя на мёртвое бородатое лицо, распухшее и синее. Но продолжил с любопытством таращиться на безвольно отвалившуюся челюсть. А после двинулся дальше. Незнакомый обережник, невысокий и кривоногий, стоял рядом со своими послушниками, сложив руки на груди, и с явным интересом наблюдал за Руськой. Выучи молчали.

– А этот нож для чего? – Тем временем кивнул мальчик на здоровенный тесак.

– Кости перерубать, – спокойно ответил его провожатый.

– А этот?

– И этот.

– А тот?

– Ты на ножи пришёл любоваться или на ходящих?

– На ходящих! – Русай двинулся дальше.

Выучи расступились, пропуская его к столу, на котором лежало принесённое с ледника обнажённое мужское тело с развороченной грудиной.

Мальчонок несколько раз обошёл стол по кругу. Деловито потыкал мертвеца пальцем, задумчиво пошевелил губами. Послушники переглянулись. А крефф смотрел только на Русая. Смотрел пристально, будто надеялся увидеть что-то неведомое прочим. Может, ждал, когда испугается. Иль, напротив, не хотел, чтоб пугался?

– Так я и знал, что брешет Тамир! – глубокомысленно изрёк Руська. – Он говорил, у них в нутре опарыши и черви. А там кишки только.

– Блевать-то не тянет? – спросил обережник.

– Не. Но воняют противно. Дядька, а чего вы с ними тут делаете? А?

С соседнего узкого стола, на котором поверх холстины были разложены чистые пила, крючья, тесаки и клещи, крефф взял нож и велел Русаю:

– Палец уколи.

– Донатос… – подал было голос другой обережник.

Но крефф в ответ лишь вскинул руку, призывая молчать.

– Коли́, чего смотришь? Боишься, что ли? – сказал он мальчику.

Руська, неотрывно глядя в глаза обережнику, проткнул кончик большого пальца на левой руке. Выступила капля крови.

– Молодец. А теперь разрежь ему вот тут. – Крефф указал на широкое запястье.

Мальчишка старательно, хоть и неумело, рассёк мёртвую плоть.

– Голова не кружится?

– Я что, девка, что ли? – спросил Руська, строго посмотрев на креффа.

Тот довольно кивнул.

– Капни в рану крови и скажи: «Эррхе Аст».

Паренёк посмотрел на обережника с подозрением, но сделал, как было велено.

Мёртвая ладонь поднялась и застыла.

– Ух ты! – Русай отпрыгнул от тела. – Это как, дядька? Это я?!

Выучи глядели на него, разинув рты.

– Понятно? – Донатос обвёл парней тяжёлым взглядом. – А вы тут как куры квохчете. Ты! Со мной пойдём. – Крепкая рука ухватила мальчишку за плечо.

– Дядька! – взмолился он. – Только сестре не говори! Уши надерёт!

– Быстро ж ты смелость растратил… – Крефф толкнул паренька к двери. – Шагай, упырёнок.

– Чего это я упырёнок? – обиделся он.

– Вот и я тебе не дядька.

Мальчонок надулся, но пошёл, куда вели.

– Сюда. – Крефф втолкнул его в освещённый лучиной покой, в котором за столом сидела растрёпанная девушка и перебирала горох. – Светла, на вот тебе помощника. Проследи, чтоб спать лёг.

– А Лесана? – вскинулся мальчик.

– А что Лесана? Пусть спит. Завтра с ней поговорим.

С этими словами он и вышел.

Глава 7

Воротившись утром в свой покой, Донатос нашёл зевающего мальчишку сидящим на лавке возле свернувшейся калачиком Светлы. Увидев колдуна, паренёк протёр глаза и сердито проворчал:

– Ты чего так долго, дядька? Я уж заждался. Она вон захворала. Горячая вся.

– Выдеру я тебя за дядьку, – пригрозил наузник и сел рядом.

Светла не спала, металась в полубреду. Огненная.

– Беги в башню целителей, кликни кого-нибудь: или выучей из старших, или креффа.

– А ты чего? – спросил мальчонок, спешно обуваясь.

– Чего надо. А ну бегом!

Мальчишка унёсся. Донатос же, делать нечего, отправился к Лесане.

Далеко идти не пришлось. Злая, как Встрешник, девка налетела на него в коридоре.

– Какого… он же дитё совсем! Упырь ты смердящий!!!

Колдун смотрел на обережницу красными от недосыпа глазами.

– Будет уж орать-то. Он сам пришёл. Не по нраву, так забирай обратно. Только назавтра всё одно под дверью мертвецкой будет топтаться. И у тебя не спросится. К Клесху идём.

– Ты!.. – Она схватила Донатоса за плечо, но он рывком стряхнул её руку.

– Охолонись! Расквохталась. Он колдун. Ты его учиться привезла или к подолу своему поближе? Хотя… откуда у тебя подол.

Лесана медленно отвела в сторону руку. На пальцах вспыхнули переливающиеся голубые искры.

– Уймись, дура, – устало сказал колдун. – Боюсь тебя, спасу нет. Прям как ты меня. На том и разойдёмся. Ты б меня убила, да не можешь. А я тебя, но тоже терплю. Цитадель она такая, всё в пыль перемелет: и ненависть, и злобу, и любовь. Не живут они тут долго. Да только ты никак этого понять не хочешь. Зря. Наставник твой быстрее поумнел.

Лесана продолжала прожигать его полным ненависти взглядом, но сияние её дара медленно угасало.

– Идём к главе, – повторил Донатос. – Мне тут с тобой брехаться никакого интереса. А мальчишку не береди. Как тебе ни противно, но мёртвое ему ближе, чем живое. Привыкай.

Развернулся и пошёл дальше. Лесана скрипнула зубами, но отправилась следом, в душе жалея, что не может удавить скотину прямо здесь, посреди коридора.

Глава беседовал с Лютом. Оборотень с плотно завязанными глазами сидел на лавке и что-то говорил, живо размахивая руками. Однако, услышав, как в горницу вошли посторонние, осёкся и смолк.

Лесана при виде пленника с трудом подавила досаду. Его тут только не хватало! Будет сидеть, уши греть. Не гляди, что уже несколько седмиц в темнице скучает, ни самоуверенности не растерял, ни дерзости. Учуял обережницу, подлец, и расплылся в улыбке, словно она на свидание к нему явилась.

Именно поэтому, поприветствовав Клесха, Лесана прошла мимо волколака, как мимо порожнего места, и опустилась на соседнюю лавку. Пленник того хоть и не видел, но всё одно как-то понял и едва слышно хмыкнул.

Донатос, в отличие от Лесаны, яростью во все стороны не пыхал. Сел спокойно рядом с оборотнем, небрежно отогнул у того ворот рубахи, прошёлся пальцами по собачьему ошейнику, которым, не мудрствуя лукаво, волколаку заменили плетёный науз.

– Что за сход? – тем временем сухо осведомился Клесх. – Я вас не звал.

Лесана насупилась. Ну приветил так приветил наставник! Хотя какой он теперь наставник? Глава. Просто так уж не ввалишься.

Она открыла было рот, чтоб ответить, но Донатос – нож ему под ребро! – опередил её. Перебить старшего – значит явить себя полной дурой. Девушка уронила взгляд в пол, зло кусая губы.

– Да вот, глава, – тем временем миролюбиво говорил колдун, – обережница досадует, что у меня выуч новый появился. Говорит, не по моим зубам. Обиды я ей чинить не хочу. Так что ты уж рассуди по чести: как скажешь, так и будет.

У Лесаны от злости аж дыхание перехватило. Вот ведь тварина беззаконная! Как всё вывернул! Да ещё Лют сидит, уши развесил. А Клесх глядит, хмурится. Удивлён. А пуще прочего раздосадован, что пришли и отвлекли по зряшному делу.

– То есть как не по зубам? – спросил наставник и так посмотрел на бывшую выученицу, что той захотелось провалиться сквозь все четыре яруса Цитадели.

Но деваться некуда. Поднялась, стараясь ничем не выдать гнева и волнения, и хрипло сказала:

– Глава, Донатос Русая ночью водил в мертвецкую, упырей показывал, руку резать заставлял. А мальчишка – дитё совсем. Его покуда даже к ратному делу не допускают. Зачем его пугать раньше срока?

– Ну, во-первых, – всё так же спокойно прервал её колдун, – не водил и не заставлял. Пришёл он сам. Я ещё отговаривал, чему и видоки, и послухи есть. Во-вторых, не надо домыслов. Руку он не резал, палец всего-то уколол. Но я ж не знал, что будущему обережнику, коли он твой брат меньшой, такое позволять нельзя. Я, Лесана, крефф. Не упырь. Моё дело учить, а не пугать. Учить перебарывать страхи, гадливость, леность и иное прочее.

Он покаянно развёл руками, мол, не серчай.

Сей же миг захотелось прибить скотину!

– Глава, мал ещё Русай! – с жаром сказала Лесана, но тяжёлый взгляд наставника охладил её пыл, и продолжила она уже ровнее: – Какие ему покойники? А напугается ежели? Потом науку клином не вобьёшь. Да и крефф будто позабыл, что даже первогодок не сразу в мертвецкую ведут.

Клесх нахмурился и сухо, будто стыдясь выходки бывшей выученицы, сказал:

– Лесана, покойников никто не любит. Понимаю, что брата жалко, но коли он сам пошёл, коли силком не волокли, чего ты блажишь? Ежели парень к науке тянется, зачем его гнать? Ты хоть видела его? Говорила с ним?

Девушка нахмурилась.

– Нет. И покуда не знаю, где искать. Может, в нужнике блюёт.

– Искать его надо у целителей, – ровным голосом ответил Донатос. – Я его туда отрядил с поручением. А спал он нынче, как подстреленный, в моём покое. Под себя не ходил и не вскрикивал. – Последнее он сказал, повернувшись к Лесане.

Та вперила в собеседника ненавидящий взгляд.

Клесх задумчиво посмотрел сперва на колдуна, потом на бывшую выученицу и наконец спросил:

– Всё у вас?

Лесана поджала губы.

– Всё.

– Тогда забирай вот этого. – Глава кивнул на пленного оборотня. – Сведи в мыльню, у Нурлисы смену одёжи попроси. Как намоется, устрой его в покойчике возле её каморки. На дверь наложи охранное заклятие, чтоб сам выйти не мог. А то будет по коридорам шастать. Ступайте.

Лесана поднялась и поглядела на Люта. Так хотелось на нём сердце сорвать! Гнать пинками до самых мылен! Да только он-то тут при чём? На беззащитном душу отводить вовсе стыдища. Бить надо того, кто заслуживает, а не того, кто под руку подвернулся. Хотя… этот заслуживает, откуда ни посмотри.

– Идём.

Оборотень поднялся, но прежде чем двинуться к двери, вдруг повернулся к Донатосу, принюхался, озадаченно покачал головой и похромал прочь.

Крефф смерил его равнодушным взглядом, после чего сызнова обратился к Клесху:

– Глава, у Русая дар к колдовству. Дар сильный. И к делу мальчишка тянется. Возьму его, коли ты не против.

Лесана всё-таки замерла на пороге, ожидая ответа Клесха. Тот сказал:

– Забирай. Но учи без лютости.

Колдун кивнул.

– Нешто я зверь?

Девушка чуть не до крови прикусила губу и вышла. Едва сдержалась, чтоб дверью не хлопнуть. Не зверь…

* * *

Оборотень шёл впереди, припадая на увечную ногу. И так шёл… что вроде лица не видно, да только по спине, по затылку, по походке понятно: забавляют его и Лесанин гнев, и её безуспешные попытки справиться с обидой.

– Что?! – рявкнула обережница так, что пленник, незряче скользивший ладонью по стене, вздрогнул.

– Чего орёшь? – спросил он, оглянувшись. – Я иду, никого не трогаю.

– Чему ты радуешься? – наступала на него Лесана, сжав кулаки.

На удивление Лют не стал ехидничать, а миролюбиво сказал:

– Да не радуюсь я. Он мне тоже не понравился. Самодовольный и воняет мертвечиной. Но ты сама виновата: неправильно разговор повела. Говорила б иначе, глядишь, услышали бы.

Лесана, которой не нужны были ни его сочувствие, ни советы, ни тем паче порицание, сквозь зубы процедила:

– А ну пшёл!

– Да иду я, иду! – Волколак покорно захромал вперёд. – Чего ты взъярилась?

В груди обережницы поднялась обжигающая волна слепого гнева, и она не сдержалась: со всей злости ткнула пленника между лопаток, чтоб пошевеливался и поменьше молол языком. Без того тошно. Пихнуть-то дурака она пихнула, а про то, что он хромой, забыла…

В попытке устоять оборотень неловко вскинул руки, но увечная нога предательски подвернулась. Он оступился и с размаху упал на колено.

Не вскрикнул. Только зубами скрипнул так, что Лесана побоялась – раскрошит.

– Прости! – Она виновато склонилась над Лютом. – Я не хотела, я…

Пленник оттолкнул протянутую руку небрежным движением плеча и поднялся, опираясь о стену.

– Чего это ты удумала перед тварью ходящей виноватиться?

Обережница видела, что левое колено волколак ссадил до крови, даже штанину порвал. Не диво, пол-то каменный. Но больше ничего говорить не стала. И правда, кто он такой…

– Шевелись тогда, покуда ещё не добавила, – прошипела Лесана и подивилась: нешто это она говорит со злобой такой?

Спрашивается, чего взъярилась? Этот-то дурень не виноват, что Донатос – сволочь последняя. Но не прощения же сызнова просить?

Дальше шли молча. Внизу, не доходя до мылен, девушка ухватила Люта за ошейник и впихнула в каморку Нурлисы. Однако в последний миг удержала. Ну как опять растянется назло спутнице.

– Бабушка! Это я! Лесана.

А про себя с трудом подавила досаду: не дай Хранители ещё и Нурлиса разразится привычной бранью. То-то Лют потешится: охотницу, его словившую, как поганый веник, по Цитадели пинают!

– Доченька? Ты никак?

Лесана подивилась непривычной ласке в голосе старухи и тут же устыдилась собственных гадких мыслей. И чего в самом деле взъелась на всех? Ходит, как упыриха злющая, того гляди кидаться начнёт.

– Я, – ответила она и кивнула на своего спутника. – Вот на этого одёжу бы сыскать. Глава приказал переодеть.

– Ишь ты! – Нурлиса окинула пленника цепким взглядом. – Экий лось!

Лесана открыла было рот, объяснить про «лося», но тот опередил. Видать, замаялся молчать. Языком-то почесать он любил не меньше Нурлисиного.

– Я, бабулька, не лось. Я волк.

Старуха упёрла руки в боки и осведомилась:

– Ты где тут бабульку унюхал, а, образина? Волк он. То-то я гляжу, ошейник на тебе собачий. Будку-то сколотили уже? Али на подстилке в углу спишь?

Лесана стиснула оборотня за плечо, чтоб удержать, ежели от злости рассудком помутится да кинется на сварливую каргу. Но этот гордец опять удивил, расхохотался.

– Экая ты, старушонка, злоязыкая! Поди, в молодости красавицей была?

Нурлиса опешила и недоверчиво спросила:

– Чего это красавицей?

– А красивые девки всегда злые да заносчивые, потому к старости такими вот сварливыми делаются. – Оборотень повернулся к Лесане и сказал: – Смотри, оглянуться не успеешь, такой же станешь.

Обережница раскрыла рот, осадить его, но не нашлась, что сказать. А Нурлиса сквозь смешок проскрипела:

– Лесанка, а он ведь тебя только что красавицей назвал. Ну и хлыщ! Ладно, дам тебе порты. За то, что языкастый такой.

Лют опять рассмеялся.

– Что ж только порты-то?

– На рубаху не наболтал, – отрезала бабка. – Вот дров наколешь, будет тебе и смена. А пока свою ветошь прополощешь да взденешь. Ничего, крепкая ещё. И иди, иди отседова, псиной воняешь!

Сунув в руки Люту порты и свежие обмотки, карга вытолкала его в три шеи. Но за шаг до двери удержала Лесану и шепнула:

– Правду ты сказала: эх, и треплив…

Из уст Нурлисы это прозвучало как похвала.

В раздевальне никого, по счастью, не оказалось. Лют тут же стянул через голову рубаху, взялся разуваться, а девушка глядела на болтающийся на его шее науз. Да уж… как нарочно кто-то удумал на волка ошейник нацепить. Сняли, видать, на псарне с какой-то собаки. Затянули не туго, но железную скобу для шлеи оставили, то ли не заметив, то ли наоборот, с намёком. Для острастки.

Казалось бы, Люту, с его-то непомерной гордыней, да при таком «украшении» держаться надо надменно и заносчиво, чтоб хоть попытаться сохранить остатки достоинства. Но пленник был беспечен и будто не злился на своё унижение и обережников.

– Ты со мной и в мыльню пойдёшь? – Волколак ухмыльнулся, распутывая завязки портов. – Я даже мечтать не смел.

Обережница смерила его угрюмым взглядом.

– У тебя четверть оборота.

Он пожал плечами. Девушка вышла.

Заглянув по прошествии условленного времени в раздевальню, Лесана пленника не увидела и, выругавшись про себя, шагнула в душную помывочную залу. Лют дрых на скамье, уткнувшись лицом в скрещённые руки. Только патлы мокрые до пола свисали. Вот же! Ну будет тебе… Обережница неслышно прокралась к лохани с холодной водой, подхватила её и с размаху окатила оборотня. Ох, как он подпрыгнул! Будто не колодезной обдали, а крутым кипятком. Любо-дорого поглядеть.

– Тьфу! Вот ведь злобная девка! – ругался Лют, отфыркиваясь. – Вот есть же ведьмы!

– Одевайся. Быстро. Иначе сведу не в каморку, а обратно в каземат. И на цепь там посажу.

– Да иду я, иду! Заноза!

Волколак похромал следом. В раздевальне Лесана села в сторонке, давая ему одеться. Он неторопливо обтёрся, вздел порты, повязал чистые обмотки, обулся, простиранную отжатую рубаху закинул на плечо.

– Веди, чего расселась? – сказал он, будто обережница должна была сие же мгновение броситься к выходу.

– Шагай. Разговорчивый больно.

Лесана в душе истово досадовала, что Хранители обделили её острым языком. Обидно, что последнее слово всегда оставалось за этим треплом, а она словно щелбан очередной получала. И даже ежели взгреть наглеца, никакого облегчения не получишь. Да и он сразу поймёт, сколь сильно её ранят едкие речи.

От этих мыслей ещё пуще захотелось врезать болтуну. Но это было неправильно, поскольку от беспомощности. Пленник-то от злоязычия не терялся. Вон как Нурлиса его словами отстегала, а он и не поморщился. Посмеялся только. Отчего у Лесаны этак не получалось? Отчего любой укол жалил до слёз? Вот и приходилось идти, хмуриться, делать вид, будто плевать, а в душе горько досадовать!

По счастью, каморка, которую Клесх распорядился выделить пленнику, оказалась неподалёку. Обережница отодвинула засов и распахнула низенькую дверь.

Кут был крохотный, по паре шагов в длину и ширину. Тут едва поместились стол да старая скрипучая лавка с соломенным тюфяком поверх. Но чего Люту ещё надо?

– Ну и хоромы… – насмешливо протянул пленник, бросив на стол сырую рубаху. – Но хоть тепло и лёжка есть. – Он брыкнулся на тюфяк. – Ну давай, дверь заговаривай да иди. Спать хочу.

Вот как у него так получается, а? Приказы раздаёт, будто вовсе не полонянин! Лесану сызнова взяла досада. Что за день нынче? Когда проснулась, не поняла, куда Руська утёк ни свет ни заря. Затем встретила одного из молодших выучей Лаштиных, который, тараща глаза, поведал о мальчонке, пришедшем с Донатосом в мертвецкую. У Лесаны от гнева аж рассудок помутился. Потом Клесх отбрил, будто плюх навешал. А теперь и скотина эта вонючая над ней изгаляется!

– В серьёзных беседах, Лесана, – вдруг негромко сказал Лют, – нельзя горячиться. Огонь только в сердце гореть должен, а разум в холоде надо держать. Ты же, когда злишься, о том забываешь. А ещё никогда не обличай наскоком. Коли обвинять берёшься, храни спокойствие. Крикунов не слышат.

– Поговори ещё, псина облезлая! – огрызнулась Лесана и захлопнула дверь.

Она задвинула засов с такой злостью, словно это он был виноват во всех её горестях.

А Лют лежал на тюфяке и улыбался в темноту. Он был доволен.

Глава 8

Донатос вошёл в жарко натопленную лекарскую и отыскал глазами Русту. Тот отчитывал двоих старших выучей, неловко переминавшихся с ноги на ногу. Светла, на диво смирная, сидела на лавке и перебирала обтрёпанные концы своего опояска.

– Вас обоих высечь надо, как подлетков! Последний год в обучении, а ума так ине прибыло, – лютовал крефф целителей.

Парни угрюмо молчали.

Донатос обождал, покуда Руста закончит распекать провинившихся, и лишь после этого, кивнув на скаженную, которая счастливо ему улыбалась, спросил:

– Ну? Чего с ней?

– Да ничего! – сварливо отозвался Руста и кивнул на одного из ребят, который стоял, сжав губы в тонкую линию. – Я этого дуболома отправил её поглядеть, а он дружка позвал. Так они вдвоём девку твою сюда приволокли. Вместо того чтоб делом заниматься, решили вокруг дуры хороводы водить. Разве ж беда, что нынче пришёл обоз, в котором три человека от сухотной загибаются? Нет, мы Светле примочки на здоровую голову лучше будем ставить!

Парни искоса переглянулись, но промолчали.

– Что значит на здоровую? – не понял Донатос. Шагнул к Светле, положил ладонь ей на лоб и поглядел на выучей. – Она ж как печка полыхала.

Руста дёрнул плечом.

– А ныне полыхает?

– Нет, – удивлённо ответил наузник, глядя на свою докуку.

– Ну а коли нет, какого Встрешника её примочками пользовать? Дел других мало?

Донатос повернулся к выучам.

– Был жар у неё?

Один из ребят угрюмо кивнул.

– Ещё какой! А пока сюда притащили, пока настойку варили, она очухалась. Сидит вон, ногами болтает…

Крефф целителей рассердился уже всерьёз.

– Ты сколько уже на выучке? Ежели жара нет, чего вы тут вдвоём топчетесь вокруг здоровой?

– Погоди, Руста. – Донатос внимательно посмотрел в переливчатые глаза скаженной. – Это я приказал, чтоб её со всем тщанием оглядели. И правда, полыхала девка.

– Вон отсюда! – Руста сверкнул глазами на выучей.

Послушники исчезли раньше, чем он успел договорить. А целитель повернулся к колдуну.

– Донатос, ты ж не дитё малое. Вон голова, почитай, вся седая. Или не знаешь, отчего у девок иной раз хвори случаются? Ну сам же видишь: здоровая. Да и я её оглядел уж всю. Может, занемогла перед красками. А может, просто истомилась в четырёх стенах. Она уж которую седмицу носа из крепости не кажет. Вся прозрачная, как навь. Собаку и ту с цепи иной раз спускают побегать. Ты б хоть погулять её вывел.

Колдун в сердцах махнул рукой.

– Вот ведь наказанье! Что мне, жалко её выпустить? Да на все четыре стороны! Только без меня нейдёт. А мне когда?

Он с досадой посмотрел на дурочку, во взгляде которой светилось слепое обожание.

– Так чего ж ты хочешь тогда? – Целитель развёл руками. – Этак кто угодно зачахнет.

Донатос в ответ покачал головой и кивнул скаженной.

– Идём. Ишь расселась.

Светла заторопилась. Сунула ноги в валяные сапожки, накинула полушубок, обмотала кудлатую голову платком и спросила с надеждой:

– Гулять?

Донатос про себя вздохнул. Какое «гулять»? Ему бы доползти до покоя, уткнуться мордой в сенник и хоть оборот поспать…

– Иди уже. – Он подтолкнул дурёху. – Всю душу вымотала.

На крыльце башни целителей скаженная обернулась к спутнику и сострадательно коснулась плеча.

– Умаялся, родненький? Идём, ляжешь, отдохнёшь. А я тебе похлёбочки принесу…

Колдун глядел, как она суетилась, как светилась от счастья, что может быть полезна, может ухаживать за ним, и сетовал про себя, что Хранители создали этакую бестолочь.

– Не надо мне похлёбки. В лес идём. Гулять. – Обережник с трудом выталкивал из себя слова. – А то взаправду загнёшься. Скажут, уморил.

Нет, он бы не сожалел, случись чего с этой малахольной. Но как бы тогда Клесх не насторожился да не попустился уговорами Лесаны: не передал Русая другому креффу, который помягче. Да той же Бьерге! Баба всё-таки, к тому же в тех годах, когда всяк делается жалостлив да мягок.

– Гулять? – Дурочка забежала вперёд, заглянула в глаза спутнику, стараясь понять, не насмехается ли? – Прям так-таки гулять?

– Прям да. – Донатос пропустил её вперёд, почти вытолкнул за ворота крепости. – Ну. Гуляй.

Девка обернулась, смерила креффа удивлённым взглядом.

– Как?

– А я почём знаю, как тебе гулять? – рассердился он. – Туда сходи или вон туда. От меня отстань только.

Светла тут же заплакала.

– Родненький, почто же ты меня гонишь? Куда же я туда пойду? Там ведь снегу по колена! Да и холодно! Идём домой, родненький, – добавила она и потянула его обратно в Цитадель.

Но Донатос не дался. Схватил скаженную за плечо и пинком направил в сторону леса.

– Пока три раза вокруг крепости не обойдёшь, никакого домой. Иди. А я тут посижу. – Он устроился на старом выворотне. – Топай, топай. На белок вон погляди. Может, ещё чего забавного увидишь.

– Одна не пойду! – упёрлась дурища. – А ежели волк?

Колдун вздохнул. Да, о волках он как-то не подумал. Да и зачем ей круги вокруг крепости наматывать? Ещё взаправду в снегу увязнет… Ну вот что с ней делать?

– Ладно, идём до каменоломен. Там тропинка натоптанная. Туда сходим, обратно воротимся. Как раз нагуляешься.

Скаженная радостно кивнула и взяла спутника за руку.

Снег под ногами скрипел. Шумели деревья. День стоял не самый погожий: ветер нёс с закатной стороны тяжёлые тучи. К ночи быть метели…

Когда впереди показался старый лог, колдун собрался повернуть назад, но Светла удержала его.

– Что? – Донатос очнулся от своих размышлений.

– Свет мой ясный, – позвала девушка и посмотрела на него переливчатыми глазами. – Когда умру, хоть вспоминать будешь?

Обережник замер, глядя в безумные очи.

– Я тебя для того выгуливаю, чтоб ты померла? – строго спросил он.

Скаженная грустно улыбнулась и коснулась его щеки кончиками пальцев.

– Всякому свой срок отмерен. Однажды придётся прощаться. – Её голос был тих и серьёзен. – Хоть вспомнишь меня, глупую, иной раз? Или тут же забудешь?

В этот миг Донатос не видел в чертах её лица и во взгляде безумия, не слышал в голосе привычного беспокойства.

– Да ты никак к Хранителям собралась? – спросил обережник.

Светла склонила голову набок и улыбнулась.

– Нет, свет мой ясный. Но ведь когда-то придётся.

– Когда-то всем придётся, – с усмешкой ответил Донатос.

Скаженная вдруг прижалась к нему, сдавила в объятиях и прошептала:

– Нет-нет, как же я тебя оставлю-то? На кого брошу? Ты же ведь и поесть забываешь. А не озяб ли? Ещё расхвораешься…

Колдун понял, что короткое просветление в скудном уме дурочки завершилось, с трудом высвободился из кольца неожиданно сильных рук и сказал:

– Обратно идём.

– Ты вот не любишь меня, – меж тем лопотала скаженная. – А зря. Зря не любишь. Я ж тебе только добра желаю! Аты всё гневаешься, всё ругаешь меня…

Она щебетала и щебетала, а Донатос равнодушно шагал рядом и думал о своём: надо сыскать Русая и всыпать паршивцу, чтоб больше не вздумал сбегать без позволения. Потом дуру на поварню свести, чтоб накормили, да попросить мёда: пусть ест, а то взаправду вся синяя, будто на непосильной работе ломается…

– …женишься на мне, тогда уж… – вырвал его из раздумий голос скаженной.

Донатос аж споткнулся.

– Чего-чего сделаю?

– Женишься! – радостно повторила дурочка.

– А-а-а… – протянул обережник. – И когда?

Она счастливо улыбнулась.

– Так по осени. По осени свадьбы-то играют.

– И правда… Глупость спросил.

Колдун пошёл дальше. Скаженная устремилась следом.

– Так вот, женишься когда, – продолжила она, – там уж я…

– Светла. – Донатос, которому неожиданно стало весело, вновь остановился. – Как я на тебе женюсь? Я крефф. У нас семей нет. Да и старше насколько. Ты мне в дочери годишься. Ну и дура ты ещё. Это тоже, с какой стороны ни взгляни, причина.

Девушка нахмурилась.

– Родненький, тебя послушать, так во мне вовсе ничего хорошего нет.

Обережник искренне расхохотался.

– А чего ж в тебе хорошего?

Скаженная открыла и закрыла рот, но так и не нашлась с ответом. А потом рвано вздохнула, моргнула. Брови её надломились, губы искривились, и из разноцветных глаз полились слёзы. Они катились градом по щекам, застывая на морозе.

Выгулял дуру. Тьфу.

– Хватит! – Донатос вытер девушке лицо. – Хватит, я сказал!

Она послушно побрела рядом, спотыкаясь чуть не на каждом шагу, а сама всё плакала и плакала, сопела, хлюпала носом и никак не могла успокоиться. Она плакала, когда они шли через двор. Плакала, поднимаясь по всходам на четвёртый ярус. Плакала, раздеваясь в покойчике. А потом ничком повалилась на свою лавку и разрыдалась так безутешно, что Донатос почёл за лучшее уйти, нежели слушать эти тяжкие стенания.

В коридоре он ухватил за ухо невесть откуда вынырнувшего Руську и отправил приглядывать за Светлой. А сам спустился в мертвецкую. Когда мальчонок через несколько оборотов примчался с известием, что скаженная мечется в бреду, Донатос даже не удивился.

Глава 9

Очищенная луковица упала в миску с водой. Плюх!

Клёна вытерла локтем слезящиеся глаза, повернулась к Нелюбе и сказала:

– Да прям так он тебя и пустит!

Спор между подружками тянулся уже две миски репы и миску лука. Девушки чистили овощи и едва не оборот препирались, пустят ли их выучи, стоящие на страже каземата, поглазеть на кровососа.

– А я попрошу! – с жаром говорила Нелюба. – Ильгар там нынче. Он парень незлобивый!

– Да уж, – ответила ей Цвета. – Ильгар только и ждёт, когда ты придёшь да попросишь. И уж вовсе не кровососа казать будет.

Девушки прыснули, а Нелюба залилась жаркой краской.

– Сходи, сходи. Он давно, небось, тебя дожидается. В казематах кутов тёмных мно-о-ого, – продолжала насмешничать Цвета. – А Ильгар парень видный, так что можешь не краснеть.

После этих слов смеялись уже в три голоса.

– Они там вроде по двое сторожат, – задыхаясь, вымолвила Клёна. – Так что, Цвета, и тебе, видать, идти придётся.

– Да ну вас! – Нелюба топнула ногой. – Трусихи! А я бы вот сходила, поглядела. Чего его бояться? Он же…

– …лицом пригожий такой, – перебила Клёна, и девушки сызнова захохотали.

– Да не Ильгар! Вот же заладили! Я про кровососа! Чего его бояться? Он же в темнице заперт и весь в наузах. А поглядеть-то страсть как любопытно!

– Так и скажи, – хихикнула Цвета, – что по Ильгару сердце истомилось. Поверю я, что ты на кровососа идёшь любоваться.

Нелюба сызнова залилась румянцем, однако и не подумала отступить.

– Ну, давайте сходим? Коли я одна пойду, стыдоба ведь. А втроём авось пустят.

Девушки переглянулись.

– Не пустят, – убеждённо сказала Цвета. – Нипочём не пустят. Но сходить и впрямь можно. Давайте, как стемнеет?

Ночь принесла с собой снегопад. Мороз стоял уже не такой трескучий.

Клёна смотрела в отволочённое окно на медленно падающие снежинки, куталась в шаль и досадовала: зачем согласилась идти с подругами? Мало, что ли, страху натерпелась летом, на дереве сидючи?

Да ещё сызнова разболелась голова. Захотелось лечь на лавку, свернуться калачиком и ни о чём не думать. Подступала к горлу привычная уже тоска. Ну ладно, Цвета с Нелюбой. Их любопытство гонит, а пуще прочего – красивые статные парни, которых они хотят уговорить показать казематы. А Клёна-то зачем с ними идти собралась? Однако заставила себя. Обулась, набросила на плечи шерстяную накидку. Едва закончила собираться, в дверь поскреблись.

– Ну долго ты? – Глаза подружек горели от возбуждения.

Нелюба сжимала в руках светец.

– Так уж оделась.

Девушки двинулись в сторону всхода.

– Не заплутать бы, – громким шёпотом сказала через плечо Цвета. – А то будем до утра ходить.

– Не будем. Я слышала, как Матрела служке новому объясняла дорогу в казематы, – ответила Нелюба и махнула рукой.

Они отправились дальше. Миновали несколько коридоров, один переход, потом спустились на нижний ярус, где располагались мыльни.

Клёна шла последняя. И с каждым шагом ей отчего-то становилось всё страшнее.

– Нелюба, Цвета! – жалобно позвала она подруг. – Давайте не пойдём!

Девушки оглянулись.

– Ты что? Забоялась? – с пониманием спросила Цвета. – Мы ведь ничего запретного не делаем.

Как сказать. А ежели Клесх узнает, куда падчерица ходила? Уж точно не похвалит. А при мысли, что в кромешной темноте казематов, всего за несколькими дверьми, сидят ходящие…

Ноги подкосились.

– Нелюба, Цвета! – сызнова взмолилась Клёна. – Ведь и нам, и парням нагорит. Нас-то только поругают, а их высекут. Давайте воротимся! Лучше на пряже погадаем, или на лучинке, или просто пошепчемся.

Подруги переглянулись. Лишь теперь Клёна с опозданием заметила, что обе от нетерпения едва не подпрыгивают. Конечно, парни их не пустят в казематы. Конечно, велят уходить. Но ведь не ради кровососа Нелюба с Цветой переплели косы, и не от страха так рдели их щёки.

– Ступайте одни, а я лучше спать пойду, – стараясь ничем не выдать досады и обиды, сказала Клёна.

Подруги даже отговаривать не стали. Только Нелюба спросила:

– Тебе, может, светец отдать? А то заплутаешь…

Клёна покачала головой.

– Не надо. Не заплутаю. А вам ещё вниз идти.

– Ладно, – легко согласилась девушка. – Мы тебе завтра всё расскажем.

С этими словами они отправились дальше, а Клёна, чувствуя себя одинокой и покинутой, побрела обратно. Прошла по душной непроглядной темноте, споткнулась о ступеньки короткого всхода, поднялась по нему, потом миновала узкий коридор и ещё один всход, который упёрся в невысокую дверь. Видать, не туда свернула. Зря она всё-таки не взяла светец.

Девушка осторожно потянула створку. В открывшуюся щель ветер забросил пригоршню снежинок. Уф… Лучше уж снаружи пройти, чем по подвалам скитаться.

Клёна запахнула накидку и вышла в тёмный крохотный дворик.

Тук! Кха-а-ась!

– Ой…

Она испуганно отступила, потому что отлетевшее полено едва не приземлилось ей на ногу, и лишь после этого разглядела сквозь поволоку снежинок мужчину, коловшего дрова. Он как раз разогнулся и теперь смотрел в её сторону.

– Ты не знаешь, как выйти на верхние ярусы? – спросила Клёна. – Я заплутала…

Мужчина одним ударом вогнал топор в чурбак, вытер лоб и ответил:

– Отсюда не выйдешь. Это внутренний двор. Тут только дровяник. Ступай назад. Мимо мылен пройдёшь, повернёшь налево и по длинному всходу подымешься как раз на первый ярус. Дальше сама разберёшься.

Она кивнула.

– Благодарствуй. А… не проводишь меня? – По чести сказать, плутать впотьмах было страшно.

– Нет. Работаю. Видишь, куча какая. – Он кивнул на берёзовые чурки. – Их ещё сложить надобно.

Девушка посмотрела туда, куда он указывал, и лишь теперь заприметила возле стены сложенную вкривь и вкось поленницу.

– Батюшки! – Клёна рассмеялась. – Это что ж такое?

Мужчина пожал плечами.

– Что, что… Дрова. Не видишь будто.

Девушка сызнова прыснула.

– Это кто ж такую страсть сложил? Ты?

Он подобрал с земли разлетевшиеся поленца и понёс их к кладке, неловко припадая на правую ногу.

– Я. А кто ж ещё? Плохо?

Незнакомец оглядел дело своих рук, словно не понимая, что не так.

– Тебя разве не учили дрова складывать? – удивилась Клёна. – Давай покажу.

Дровяник был – страх что такое. Чуть пальцем ткни – весь развалится.

Клёна быстро разбросала поленья.

– Гляди, по бокам надо складывать решёткой, чтоб держались. А серёдку вот так: один ряд острым кверху, другой острым книзу. Тогда не рассыплется. Понял?

Он кивнул и с улыбкой протянул ей полено.

– Понял. А у тебя хорошо получается.

Клёна рассмеялась. Каков хитрец!

Впрочем, назад в свой покой идти всё одно расхотелось. А тут живая душа. Хоть поговорить. Да и дрова она уже давно не складывала…

С неба, медленно кружа, падал снег. На маленьком дворике было темно и тихо.

– А ты что же не спишь? – спросила девушка, укладывая новый рядок. – Наказали, что ли?

– Наказали, – ответил мужчина. – Меня Лютом звать.

– А меня Клёной, – просто сказала она, продолжая принимать у него поленья.

– Это куда же ты, Клёна, шла на ночь глядя, что заплутала?

Девушка вздохнула.

– Хотела с подружками в казематы спуститься, на кровососа живого поглазеть, но сробела.

Лют присвистнул.

– Кто ж тебя пустит на него глазеть. Да и на кой он тебе сдался?

Она пожала плечами.

– Любопытно… Аты не озяб?

На собеседнике была только шерстяная безрукавка поверх рубахи да холщовые порты.

– Нет. Работаю ведь.

– За что ж тебя наказали? – спросила Клёна, сев передохнуть на стоящий рядом с поленницей чурбан.

– Да язык, говорят, шибко длинный, – хмыкнул Лют и пояснил: – Не наказали меня. Просто дрова колоть для мылен приставили. А ты что же, уйдёшь теперь?

Она покачала головой. Зимняя ночь была чудо как хороша. Чёрное небо, белый снег, возносящаяся во тьму громада Цитадели. Дыхание вырывалось изо рта белым паром, а на вдохе казалось, будто лёгкий морозец укрощает страдание, заставляет головную боль отступить.

– Тогда расскажи что-нибудь… – предложил Лют. – А то мне одному тошно.

– Что рассказать? – не поняла девушка.

– Ну хотя бы откуда девицы такие красивые в Цитадели берутся. – Мужчина сызнова взялся за топор. – Ты говори, а я пока рубить буду.

Клёна улыбнулась.

– К отцу приехала. У нас деревню волколаки разорили. Я одна спаслась.

Он замер и повернулся к ней, облокотившись о топор.

– Как?

– Ночью в погре́бицу спряталась, а на другой день на дерево забралась.

Мужчина смотрел на неё с удивлением, а потом вдруг рассмеялся.

– На дерево?

– Да. – Она растерянно кивнула, не понимая, что его так развеселило. – А чего ты смеёшься?

– Смекалке твоей дивлюсь, – ответил собеседник. – Я не догадался. На дерево…

Клёна не разделила его веселья, только судорожно вздохнула, вспомнив пережитое.

– Ну… – Тёплая ладонь опустилась ей на плечо. – Что ты? Обидел?

Она покачала головой.

– Иль озябла? – продолжил допытываться Лют. – Знаешь, ты иди. Мне ещё вон сколько колоть. До утра провожусь. Аты в одной накидке. Даже рукавичек нет. – Он накрыл её окоченевшие ладони своими шершавыми и горячими. – Расхвораешься ещё… Ступай, ступай.

Девушке отчего-то не хотелось уходить. Она посмотрела на собеседника.

– А ты завтра здесь будешь?

– Куда ж я денусь, – ответил он со вздохом и вдруг спросил: – Ты придёшь? Только оденься потеплее и рукавички захвати, а то руки занозишь.

Эх и ушлый! Клёна против воли рассмеялась.

– Не приду!

– Жаль. – Он сызнова вздохнул. – Ну, ты запомнила? Мимо мылен, потом налево и по всходу на первый ярус.

Девушка кивнула и ушла, не оглядываясь, но затылком чувствовала: он смотрит ей в спину. И от этого почему-то стало теплее на душе.

* * *

Лесана куда-то уехала. Клесх днями просиживал в своём покое. Цитадель жила обычной жизнью: камень, холод, строгость. На поварне было скучно. Нелюба и Цвета после недавней вылазки к парням в казематы ходили неразговорчивые и виноватые. Клёна едва дозналась, что случилось. Оказалось, обережники и слушать не стали нарядных девок. А Ильгар так напустился на Нелюбу, что та всю ночь проревела у подружки на плече.

– Говорит, мол, чего пришли? Дел других нет? Грозился за ухо из подземелья вывести и главе на руки передать, чтоб вразумил, – гнусавым голосом жаловалась девушка.

Цвета стыдливо прятала глаза.

– Да чтоб я в его сторону ещё хоть раз глянула? Да не дождётся, упырь проклятущий! – В гневе Нелюба забыла, что Ильгар вовсе не звал её миловаться.

А Клёна утешала несчастную и вспоминала Люта. Он её не прогнал. Хотя… Лют ведь не послушник. Одёжу он носил самую обыкновенную, стало быть, простой служка. Что ему её ругать?

Нелюба с Цветой в своей обиде даже не спросили подругу, как она воротилась в кромешной-то темноте. Ну и ладно. Нелегко девкам пришлось. Крались на свидание, а ушли, словно хворостиной отстёганные. Обидно ведь!

Однако Клёна для себя решила, что к Люту нынче не пойдёт. Ну его. Кто знает, может, приветит ещё хуже, чем Ильгар Нелюбу? А и рад будет, так нечего баловать. Решит ещё, что влюбилась. А она ведь не влюбилась. Просто ей… хотелось хоть с кем-то поговорить. Не слушать про парней, не вспоминать разорённую деревню, не думать о маме и брате, не объяснять ничего, не утешать. Забыть бы всё навеки: и Лущаны, и Вестимцы, и Фебра… Будто не было в жизни никого и ничего. Стать бы деревом. Да. Деревом. Той сосной, которая укрыла от ходящих. И стоять, качаясь на ветру, расправив могучие ветви, ничего не боясь, ни о чём не горюя.

Решено: не пойдёт она больше к Люту. Парни чёрствые, что камни. Вон Ильгар вроде как подмигивал Нелюбе, вроде поглядывал. А пришла девка, напустился, как Встрешник. И не подумал, какой храбрости ей стоило на нижние ярусы спуститься.

Или взять хоть Фебра…

Однако при воспоминании о старградском вое Клёне сделалось так горько, так тошно и так стыдно, что уши заполыхали. Поэтому, завершив хлопоты на поварне, она вернулась в свой покойчик, заперлась и села прясть. Только бы не видеть никого. Не думать ни о чём. Почему не говорила мама, как тяжко становиться взрослой?

Тянулась шерстяная ниточка, крутилось веретено, выл за окном ветер, в очаге потрескивали поленья. Не пойдёт она больше к Люту. И ни к кому не пойдёт.

Много люди сами себе дают зароков. Много и часто. А сдерживают далеко не все. Так и Клёна, переборов приступ острой тоски, к вечеру следующего дня заскучала. Подруги предложили гадать на лучинке и шерстяных нитках. И правда, почему нет?

Собрались у Клёны в каморке. Принесли с поварни плоское блюдо, ковш воды. Набрали обрезков нитей, которые спряли сами.

– На что гадать-то будем? – шёпотом, замирая от сладкой жути, спросила Цвета. – На близкое или на далёкое?

– На близкое, – так же шёпотом ответила Клёна. – О далёком чего гадать? Когда оно ещё наступит.

– А о близком чего? А то мы не знаем, что завтра сызнова будем котлы чистить да лук резать.

Девушки задумались.

– Ну, давайте на далёкое, – сказала с сомнением Клёна и взялась завязывать узелком обрывки нитей.

Некоторое время подружки молчали, выплетая каждая свою судьбу.

– На женихов гадаем? Или на судьбу?

– На женихов! – решительно ответила Нелюба. – Какая судьба без жениха, верно?

Девушки кивнули.

Первой свою плетёнку подожгла Цвета. Держала, сколько сил хватило терпеть, и скороговоркой шептала слова гадального наговора: «Гори-гори, нить. Сама тебя сучила, сама тебя пряла. Сама тебя сплетала, сама тебя сожгла. Гори-прогори, что не знаю яви». Потом бросила пылающую плетёнку в блюдо, а Нелюба тут же подставила светец так, чтоб видеть тень.

– Ой, гляньте-ка, девоньки! – тихо взвизгнула Цвета. – Гляньте, чудище какое с рогами!

На тени и впрямь вышла голова не то быка, не то тура.

Девушки ахали, разглядывая страшилище. А потом одна из прогоревших нитей осыпалась, и тень превратилась в человечка, сжимавшего в руке хворостину.

Клёна прыснула.

– Гляди, Цвета, будет муж тебя хворостиной воспитывать.

Подружка рассмеялась.

– Может, пастух какой?

– Может…

Ещё покрутили блюдо, но так ничего толкового и не разглядели, поэтому стряхнули прогоревшие нитки в ковш с водой. Следующей плетёнку взялась жечь Нелюба.

У Нелюбы на тени вышло чудно́е: не то дом, не то башня. Крутили-крутили блюдо то так, то эдак, но всё одно не поняли, чего значит.

Клёна, чтоб не получилось, как у Нелюбы, связала ниток побольше и узелков-петелек наплела затейливых. Шерсть вспыхнула радостно, затрещала, а когда к почерневшему комочку поднесли лучину и глянули на тень, то ахнули в три голоса. На щербатой каменной стене, подрагивая в свете лучинки, отразилась ощеренная волчья голова.

– Ой! – пискнула от ужаса Цвета и вцепилась в руку подруге.

Клёна, державшая блюдо, вздрогнула. Сгоревшие нити распались, тень всколыхнулась, и волчья морда превратилась в человечье лицо, но до чего безобразное!

– Стра-а-асть-то какая! – протянула заворожённо Нелюба, тут же выхватила блюдо из рук подруги и смела нитки в ковш с водой. – Тьфу! Вот же дуры, Хранители прости! Сами себя пугаем. Клёна, да ведь сегодня не Первоцветов день, чтоб гаданьям верить. Ты не пугайся. Сестра моя старшая с подругами гадала как-то, так ей вышел мужик с топором в одной руке и головой девичьей, за косу схваченной, в другой. Тоже перепугались, плакали. А замуж она вышла в семью дружную и хорошую. Ничего не сбылось. А всё потому, что не на Первоцветов день гадали. Мне знахарка говорила, мол, на Первоцветов день Хранители тайны открывают, судьбу являют, а всё остальное – это Встрешник, мол, головы дурит.

Цвета согласно закивала.

Сгоревшие нитки вместе с водой из ковшика девушки выплеснули в окно, а потом осенили его лучинкой, чтоб никакие злые силы не смогли сунуться на страх.

Они ещё посидели в обнимку на лавке, повспоминали истории про гадания, но только чтоб непременно с хорошим концом. Поговорили даже про Цветину бабку, которая нагадала себе мужика с горбом, а вышла замуж за сына мельника, ладного, статного парня. Уже думала, Встрешник на Первоцветов день гадание подпакостил, но однажды увидала мужа, мешок с мукой на спине до телеги тащившего… Вот уж потеха-то была!

Разошлись подружки, вдоволь насмеявшись и успокоившись. Но когда Клёна закрыла за гостьями дверь и вновь бросила взгляд на стену, с которой всего оборот назад скалилось на неё чудовище, сделалось так страшно, что аж руки затряслись.

Поэтому, путаясь в рукавах полушубка, девушка оделась и, прихватив светец, выбежала из каморки. А уж потом и сама не поняла, как оказалась перед дверью, ведущей на задний двор. И ведь не заплутала. Поставила светец в нишу на стене и сделала решительный шаг вперёд.

Когда она вышла в морозную ночь, мужчина, рубивший дрова, на миг замер и сказал, не оборачиваясь:

– А вчера не пришла.

– Как ты узнал, что это я? – удивилась Клёна.

– Так по шагам. – Он повернулся. – Ты ступаешь легко, как летишь.

Она улыбнулась.

– Получается поленницу складывать?

Дровяник заметно подрос, но был по-прежнему неровный и нескладный.

– Получается, – ответил Лют, поднимая со снега нарубленные поленца. – Зря ты вчера побоялась прийти.

– Я не побоялась! – тут же обиделась Клёна.

– Да? – искренне удивился собеседник. – А что же не пришла?

Она растерялась. Что ему сказать? Что захотела характер показать? Что загрустила? Что на весь мир обижалась?

– Я… не смогла.

– Жаль, – ответил он. – Вчера были такие звёзды… Я хотел показать тебе лисицу. А сегодня вон облака опять.

– Какую лисицу? – не поняла Клёна, помогая ему собирать разлетевшиеся по всему двору поленья.

– Которая на небе. Ты ведь звёзды видала?

Девушка укладывала дровяник, укрепляя по тем сторонам, где дрова были сложены неровно и криво.

– Видала. А при чём тут лисица?

Мужчина усмехнулся.

– Завтра придёшь, покажу. Завтра будет ясная ночь. Иль опять забоишься?

Клёна заносчиво вздёрнула подбородок.

– Чего это мне бояться?

Лют пожал плечами.

– Вот и я думаю, чего? А ты боишься. Или погоди… – Он на миг застыл, а потом расплылся в улыбке. – Даты не меня боишься. Ты темноты боишься, верно?

И рассмеялся.

А Клёна покраснела, словно её уличили в каком-то непотребстве.

– Все темноты боятся! – рассердилась она. – И нет в этом ничего смешного.

– Да как же нет… – Он забрал у неё тяжёлую охапку поленьев, – …ежели есть. Ты ведь в Цитадели.

Клёна поджала губы.

– Зря я пришла.

– Я тебя опять обидел? – удивился Лют. – Извини.

Он сказал это так легко и искренне, что досаду с девушки словно ветром унесло. И то верно. Что на него сердиться? Прав ведь.

– Почему ты работаешь ночами? – спросила она, уводя разговор в другую сторону.

– Днём народу много. А ночью тихо. Красиво. Ночью много интересного можно увидать и услыхать.

Клёна уныло усмехнулась.

– Ты сегодня совсем грустная, – сказал Лют, усаживаясь на чурбак для колки дров. – Что случилось? Обидели?

Девушка вздохнула и сказала правду. Лют не красовался, не пытался понравиться, говорил просто и искренне, не то что иные парни. И этим был неуловимо похож на Фебра.

– Не обидели. Мы нынче с подружками на суженого гадали. Нитки жгли и на тень глядели.

– Плохое привиделось? – с пониманием спросил собеседник.

Клёна кивнула, а он сызнова беспечно пожал плечами.

– Нашла из-за чего горевать. Из-за сгоревших ниток.

– Там волчья морда была, – попыталась объяснить Клёна свой испуг. – Зубищи как ножи. И щерилась страшно.

Лют покачал головой, словно сокрушаясь о том, какие все девки трусихи.

– Ну, ежели тебе волк не по сердцу, так и не ходи за него замуж, – просто заключил он. – Силком-то ведь никто не отдаст.

Отчего-то от его слов Клёне сделалось спокойнее. И правда, чего она так встревожилась? Вообще, рядом с Лютом всё становилось не таким страшным, как казалось. Будто тьма ночная отступала.

– А что ты всё лоб трёшь? – вдруг спросил собеседник. – Надысь тёрла. И ныне. Болит, что ли?

Она кивнула.

– Болит. Я головой ударилась сильно.

– Где же тебя так угораздило? Упала?

Девушка вздохнула.

– И упала, и ударили… Когда на деревню оборотни напали, на меня волк кинулся. Хорошо, псица наперерез ему метнулась, она и спасла.

Мужчина смотрел внимательно. Потом поднялся, похромал к куче чурбаков, взял один и сказал совсем пригорюнившейся Клёне:

– Поди, волку-то тому тоже досталось.

Об этом девушка не думала. А ведь оборотню, который на неё кинулся, взаправду перепало от Юрсы.

– Ступай, – негромко сказал Лют, заметив, как она, сама того не замечая, постукивает ногой об ногу, стоя в снегу. – У меня ещё работы много. А ты зябнешь. Нет, погоди.

Он нагнулся, пошарил рукой возле поленницы и протянул Клёне охапку лучин.

– На вот, держи. Я нарочно тебе наколол. А завтра приходи. Лисицу покажу.

Он не просил, не предлагал. Сказал, и всё. Не было в его голосе ни намёка, ни обещания. Поэтому Клёна забрала лучины и ответила:

– Приду.

Глава 10

Бьерга крутила в руках погасшую трубку. Впервые в жизни острая на язык обережница не знала, что сказать. Радовало одно: вместе с ней не знали, что сказать, и остальные креффы колдунов. Сидели, глядели остановившимися взглядами на огонь, горящий в очаге, и молчали.

Тамир устроился в стороне от наставника, уронив взгляд под ноги. Парня было жаль, потому что нынче он более всего походил на виноватого первогодка, готовящегося отведать кнута. Бьерга в очередной раз подивилась, как удаётся Донатосу так пестовать своих подлетков, что они сперва ненавидят его люто, а потом, как отца родного, почитают. Вон и Тамир не знает, куда деться от стыда, что доверил главе то, чего не доверил креффу.

Клесх ходил по покою туда-сюда, угрюмо хмурясь. Нэд, мрачный как туча, сидел за столом и постукивал пальцами по скоблёным доскам.

Да уж. Задал молодой глава задачу так задал.

– Ну что молчите? – спросил он наконец. – Я не колдун. Мне предложить нечего. Жду, когда вы слово молвите, а уж чуть не треть оборота – тишина. Донатос?

Наузник очнулся от размышлений, прожёг взглядом сидящего поодаль Тамира и ответил:

– Что сказать-то? Вот что? Любую навь упокоить надобно. Это тебе всяк скажет, не только я. Но как упокоить того, чьих костей днём с огнём не сыскать, а? Я не чудодей. Чего ты ждёшь?

Клесх нахмурился.

– Я жду решения. Иль ты не понял, что у нас с одной стороны обережник, ходящих породивший, навью бесприютной по болотам бродит, с другой – ещё один осенённый да неупокоенный мужик мается, а посередь – Серый со своей озверевшей стаей? Что делать с Серым, я знаю: убить да шкуру содрать, чтоб на ворота Цитадели прибить заместо украшения. А вот что делать с двумя другими, хочу от вас услышать. И услышу! Бьерга, может, хоть ты слово обронишь?

Колдунья задумчиво потёрла переносицу.

– Донатос прав: нам прежде не доводилось иметь дела со столь древней навью. Как таких упокоевать, лишь Хранители ведают. А поперёд всего их ещё сыскать надобно. Ну, положим, этого… как его… Волынца Тамир во Встрешниковых Хлябях видел. Так ведь и видел всего ничего, а потом стервец тот исчез, и ищи свищи. Вот и как его выманивать? Со вторым худо-бедно ясно лишь одно: он, видать, к ходящим тянется.

Лашта от этих слов оживился, вскинул голову.

– А ведь верно! Тамир первый раз его видел, когда девочку с собачкой встретил, а второй – когда оборотней в Невежи Лесана побила.

Донатос в ответ только покачал головой и спросил с привычной едкостью:

– Одному мне тут дико, что выуч мой навь видит и говорить с ней может?

Креффы переглянулись.

– Не одному, – ответил за всех Нэд.

– Так, может, они не к оборотням или ещё чему-то там тянутся, а к моему дуболому?

Тамир хмуро поглядел на наставника, но промолчал.

– Думаешь, на парня выманить удастся? – с сомнением спросил Нэд.

– Не к спеху нам их выманивать, – сказал Клесх. – От Серого нынче вреда куда больше, чем от нави. Но и забывать о них не дело. Две души осенённые маются. Решать надо. Ну?

Колдуны сызнова переглянулись. Ответил за всех Лашта:

– Глава, как быть, и без того ясно: упокоить обоих. От смерти их беда на десятки поколений обрушилась. Да только неведомо никому, как такие души с миром отпустить. Сколько крови надобно пролить? Какой наговор твердить? А самое главное, к чему привязать, коли останков нет?

– А ежели к человеку? – негромко спросил Тамир. – Ежели к человеку живому привязать, тогда что?

Донатос смерил бывшего выученика задумчивым взглядом.

– К живому человеку? Можно. Ненадолго.

Крефф колдунов задумался, а потом сказал:

– Навь, она ведь к живому тянется, плоть ищет. Вот ежели взять пару молодших выучей с даром послабее…

– Ты очумел, что ли? – спросил Нэд.

Донатос хлопнул себя по колену.

– Глава сказал: решать надо. Я вам решение предлагаю. Чего не так?

– Кроме того, что ты предлагаешь двух молодших послушников убить? – холодно спросила Бьерга.

– Ты другой способ знаешь? – зло рявкнул Донатос. – Забыла, что ли, навь без плоти упокоить тяжко! Иной раз трёх-четырёх колдунов надо, чтоб обычную душу отпустить. А тут мало того, что две, так ещё обе осенённые да ещё столько вёсен мыкающиеся. Тут хоть вся Цитадель досуха кровь из жил сцеди – не поможет. Один лишь способ мне известен: привязать мёртвые души к живым телам и упокоить. Ежели тебе другое ведомо, так говори. Я послушаю.

Клесх опять прошёлся туда-сюда, замер у окна и ответил:

– Выучей мы губить не станем. Их без того мало. Да и не потянется столь сильная навь абы к кому. Вон Тамир первый раз с Велешем в лесу был. Только Велеш ни сном ни духом. Не гляди, что старше и уж, почитай, отучился тогда.

Все замолчали.

– В общем, думайте, – сказал Клесх. – Спешить покамест некуда. Сперва с Серым разберёмся, а там уж с этими двумя.

– Глава, – негромко позвал Тамир. – Может, у нави и узнать, чего она мается? Душа заблудшая ведь не просто так…

– Конечно, не просто так, – оборвал бывшего выученика Донатос. – Не упокоили их, потому и болтаются.

– Я не об том. – Молодой обережник покачал головой. – За каждым из них вина горькая: у одного стыд, у другого отчаяние. Что, ежели это их и держит?

Бьерга было кивнула, но потом спросила с усмешкой:

– Вот только как нам этих двоих сыскать и хоть что-то выведать, ежели окромя тебя их никто не видит и не слышит? Отправить тебя по лесам блуждать?

Все сызнова замолчали. Хмурый и грозный сидел за столом Нэд. Озадаченно смотрел в пустоту Лашта. Угрюмо размышлял о сказанном Донатос. Бьерга по-прежнему вертела в руках трубку.

– Думайте, – заключил Клесх. – У нас тут не молельня, чтоб охать, ахать да на чудо надеяться. Сроку вам до таяльника. А потом уж не взыщите, с каждого спрошу.

Глава 11

Белян лежал, уткнувшись лбом в войлок, застилающий настил. Лучина в светце давно прогорела. Пленник мог бы подняться и зажечь другую, но не хотел. Нынче он весь день ходил туда-сюда по своему узилищу: вперёд, назад, вперёд, назад. От лучинки рябило в глазах и кружилась голова. Поэтому, когда она погасла, пленник порадовался. В темноте он видел ничуть не хуже, чем при свете. Даже как-то уютнее стало.

Беляна снедало необъяснимое волнение. Перед глазами мелькали смутные образы, доносились отголоски разговоров, смысла которых он не успевал уловить.

Дурнота подступала к горлу, во рту пересохло, язык казался шершавым и распухшим. Взялись зудеть да пульсировать дёсны. Тело словно распирало от внутреннего жара, который искал, но не находил выхода, а потому отзывался тревогой в душе и болью в костях.

Несколько раз узник прикладывался к кувшину с водой, но никак не мог напиться. Жажда становилась всё сильнее, а изнутри била крупная дрожь, не давала усидеть на месте. Каменные стены и потолок давили на плечи, усиливали беспокойство и смутную тоску. Ещё этот запах… плесени, камня, сырости, прелости. До чего же душно! Воздух стал густым и вязким. Вдыхаешь его, вдыхаешь, а он не проливается в горло, застревает комками. Как же зубы болят! Челюсти сводит! И в висках: «Тук-тук-тук…»

Вот ведь жизнь у него… Хотя кого он обманывает? Разве ж можно это жизнью назвать? Тот, кто родился подъярёмной скотиной, никогда не станет вольным зверем. Не сумеет. Как ни освобождай, а он всё одно будет бояться, обмирать, искать хозяина, который защитит, не даст в обиду. Исчезнут охотники – будет татей бояться. Исчезнут тати – испугается хищника в чаще. Трус всегда останется трусом. А он, Белян, трус. Чего уж обманываться.

Он видел, как на него смотрели: брезгливо и с жалостью. Не только охотники. Все. Даже вожак, обративший его и ставший заместо отца, жалел потом, что связался с таким боязливым, неуверенным парнем… Думал, его разочарование незаметно. Но, увы, от Беляна оно не ускользало.

Юноша понимал. Всё понимал. Но разве себя переневолишь? В стае с ним считались лишь потому, что он осенённый. В Цитадели относились вовсе как к таракану.

Но обиднее всего, что эту его трусость принимали как должное. Будто не мог он быть иным. Будто родился вот таким ущербным: порожним сосудом, в который Хранители забыли вложить самое главное – человеческое достоинство.

И даже Славен, которого Белян предал, лишил дома и спокойной жизни… Так вот, даже Славен, узнав, кто привёл к нему охотников, не устыдил парня, а лишь вздохнул и сказал: «Эх, горе ты горькое…»

От этой жалости, от незаслуженного сострадания Беляну сделалось ещё гаже, чем могло бы быть, возьмись давний знакомец его обвинять. Выходит, такой вот он, Белян, выблевок, что ни гнева, ни ненависти не заслуживает за свой поступок, а только сочувствия?

Затем глава заставил его пригубить крови Славена. Ну да, всё верно. Им же надо знать, дойдёт он до Лебяжьих Переходов или нет. А ежели дойдёт, то как его там примут.

Кровь была густая и пьянящая. Она оставила горько-солёный привкус на языке, обожгла гортань. Сил сразу прибыло, но пленник от этого лишь острее почувствовал себя ничтожеством. Он исподволь глядел на Славена, который даже в мудрёных наузах оставался уверенным в себе. Да, настороженным, да, недоверчивым, но не сломленным.

Или взять хоть Люта. На этого вовсе нацепили собачий ошейник, а глаза спрятали от дневного света под повязку. Только он зубоскалит да смеётся! Так почему же Белян червяк червяком? Почему он настолько жалок?

Нет! Он никого не боится! Он лишь пытался вести себя с людьми по-человечески. Но они видят в нём только шелудивого пса, на которого и смотреть тошно, и пнуть жалко. А он не скотина какая-то! Он осенённый! Ходящий! В нём сила!

Дар клокотал в груди, калился. От напряжения на лбу Беляна высыпал пот. Сердце гулко колотилось в груди, отзывалось в висках.

Как же болят дёсны!

Нет! Он не трус! Ежели б не наузы, он бы разорвал глотки этим самонадеянным скотам. Он бы…

– Белян? Ты чего?

На пороге каземата застыл озадаченный охотник по имени Ильгар. В одной руке он держал горшок с ужином, а другую отвёл в сторону. На кончиках пальцев переливался голубой огонёк.

Сияние чужого дара резануло по глазам, ужалило внезапной болью. И страшная, глухая ярость наполнила душу Беляна до краёв, застила сознание. Он ослеп от гнева, от невозможности дальше терпеть злость и обиду.

Пленник ринулся стремительно и внезапно, но охотник прытко увернулся и ударил в ответ. Белян взвыл, захрипел, прянул в сторону, к стене. Сызнова кинулся.

– Зоран, оберег! – успел крикнуть Ильгар за миг до того, как сверху на него обрушилась смазанная тень…

Неслышимый, но всё одно раскатистый и гулкий звук ударил по ушам, взорвался в голове. Белян не понял, что это такое, да и раздумывать не стал. На его стороне сила, скорость и злость. А люди… они слишком медленные и неповоротливые.

И всё-таки охотник успел напасть. Правый бок узника ожгло ослепительной болью. Белян взвыл. Чужая сила отшвырнула его в сторону. Он едва устоял на ногах и тут же сызнова бросился. Ударил наотмашь, чтоб убить, снести голову с плеч. Ух, сколько же в нём мощи! Однако человек ловко пригнулся, и тут же сызнова что-то чиркнуло по боку. Пленник взревел, рванулся прочь.

Не смогут! Они не смогут его остановить! Ни один из них!

Ильгара с размаху приложило об стену. На миг перед глазами всё помутилось, но боли он не почувствовал, лишь злость. Вот же тварь ходящая! Там ведь Зоран у двери. Не отобьётся!

Послушник кинулся туда, где катался по полу клубок из двух сплетённых тел. Навалился сверху, вцепился тому, кто явно одерживал победу, в волосы. Дар вспыхнул, охватил огнём голову кровососа. Ходящий выгнулся, заорал, но не ослаб, как ожидалось, а рванулся с ещё большей яростью, оставив в кулаке у обережника клок волос. Низкую дверь Белян сорвал с петель. Она с треском грохнулась об стену, а узник понёсся вперёд по длинному коридору.

Ильгар рывком поставил на ноги Зорана и рявкнул ему в лицо:

– В мертвецкую! Бегом! Скажи, чтоб заперлись! – И подтолкнул для скорости, а сам бросился в другую сторону, видать, к людским.

Выученик Донатоса мчался коридорами, сжимая в руке нож. В голове билась только одна мысль, дарившая хоть какое-то облегчение: успел сломать оберег, успел поднять тревогу! Гулкое эхо высвобожденного дара мгновенно разошлось по Цитадели, встряхнуло каждого осенённого. Наверху уже вскинулись креффы, уже оружаются. А этот говнюк никуда не денется! Поймают! Главное, людей предупредить, чтоб не высовывались! Вон в нём силища какая…

* * *

После дня работы на поварне девушки устали, словно чернавки. С раннего утра подружки крутились, как белки в колесе. Едва-едва успевали оборачиваться под окрики старшей кухарки. То репы начистить, то лук накрошить, то крупу перебрать, то посуду помыть.

Клёна сызмальства помогала матери. Но одно дело – на троих-четверых горшок напарить, а другое – на прорву здоровых парней, которые всегда едят, словно последний раз в жизни.

А Матрела только посмеивалась, мол, ничего, девоньки, пообвыкнетесь.

На счастье «девонек», тяжёлую работу – выносить помои, таскать воду и дрова на истоп – поручали молодшим послушникам. Но хлопот всё одно была прорва. И к вечеру употевшие, раскрасневшиеся работницы только и мечтали, что об отдыхе.

– Уф! Аж ноги гудят. – Нелюба опустилась на лавку, убрала с мокрого лба выбившиеся из косы волоски. – Надо в мыльню сходить, а то так упрела, словно в бороне весь день ходила.

– Да-а-а… – мечтательно протянула Клёна. – И одёжу бы простирнуть.

Цвета кивнула.

– Давайте чистое возьмём и у входа на нижние ярусы встретимся.

На том и порешили.

В своей каморке Клёна достала из ларя смену одёжи, утирку, гребешок. Огляделась – не забыла ли чего? В этот миг кольнула мысль: надо бы поглядеть рубахи отчима. Собрать грязные да посмотреть, не починить ли какую. Они ж на нём будто горят!

Перебирая рубахи в Клесховом покое, девушка наткнулась на стоящий в углу сундука кувшинец. Наткнулась и оцепенела. Взяла подрагивающими руками, погладила глиняные бока, словно не сосуд в руках держала, а что-то живое, родное… Кувшинец был из дома. Мама в него сливки снимала. Вот и крохотный скол на горлышке – это Эльха стукнул, когда в бадье полоскал.

Клёна смотрела на столь знакомую, но такую нелепую и неуместную в стенах Цитадели вещь. Шаль старая да кувшинчик, на дне которого что-то плескалось, – вот и всё, что осталось от некогда счастливой семьи.

Девушка сняла заботливо обмотанную тканью крышку, принюхалась к содержимому. Пахло терпко и горько. Травами. Надо будет спросить у отчима, что там такое, нешто мамино? А покуда она вернула кувшинец на место и обложила чистыми рубахами, чтоб не разбился. И тут же встрепенулась: идти пора! Нелюба с Цветой, поди, заждались.

Спускаясь, Клёна молилась, чтоб не попалась на пути Нурлиса. Впусте. Та выкатилась из какого-то кута и заскрипела:

– Ты чего тут колобродишь на ночь глядя? Нет бы спать шла… Зелёная вся, ажно жилы сквозь кожу просвечивают. Так нет, ходит…

– Да я помыться, – виновато ответила девушка. – И не поздно ещё. Только-только стемнело.

– Не поздно ей, – ворчливо отозвалась старуха и, подслеповато прищурившись, посмотрела на охапку одёжи, которую Клёна прижимала к груди. – А это что у тебя?

– Отцовы рубахи взяла постирать.

– Ишь ты… отцовы. Ну, иди стирай. – Бабка посторонилась и сказала в спину поспешно удаляющейся Клёне: – Гляди там, воду-то не лей без меры, а то знаю я вас. И бате своему передай, чтоб до весны за новой одёжей не приходил! А то повадился…

Клёна в ответ кивнула.

По счастью, Цвета и Нелюба не стали её дожидаться, ушли в мыльню вдвоём. Поэтому, когда она явилась, обе уже вовсю плескались. В клубах пара мелькали обнажённые тела и распущенные косы. Слышался смех.

– Ты чего так долго? – спросила Нелюба.

– К отчиму сходила, рубахи собрала… – смущаясь неведомо чего, ответила девушка, а про себя подивилась: отчего при подругах так и не может назвать Клесха отцом?

Поди пойми придурь собственную. При Нурлисе смогла, а при них нет. Словно кость в горле застряла.

Пока Клёна стирала, распаренные девушки поочерёдно тёрли друг друга мочалом и, смеясь, вспоминали, как в родных Лущанах пошли топить баню, да испугались забежавшей туда кошки, приняли за банника. Уж визжали, уж вопили, едва не вся деревня сбежалась!

А у Клёны от воспоминаний о доме опять слёзы на глаза навернулись и сердце сдавило. Да ещё стыдно было, что какую рубаху Клесха ни возьми, ни одной целой нет: то завязка рукава на последней нитке болтается, то по вороту истрепалась… Мама бы увидела, ахнула. Надо завтра время выгадать, починить. Не дело главе Цитадели ходить оборванцем. Сам-то он на это внимания не обращает: мол, тепло, удобно, чисто, да и ладно. Но не бесприютный ведь, есть кому позаботиться. И отчего её раньше так сердило в нём то, к чему нынче вдруг возникло понимание? Отчего злили эти обтрёпанные рубахи, эти завязки, срезанные по вороту?

Пока она размышляла, стирая, полоская да отжимая, подруги намылись, завернулись в холстины и ушли отдыхать в раздевальню.

А Клёна скинула исподнюю рубаху, в которой всё это время оставалась, и побыстрее расплела косу, чтоб прикрыть наготу. После перенесённой хворобы она до сих пор оставалась похожей на заморённого цыплёнка: тощая, рёбра выпирают, коленки острые. Подруги-то – кровь с молоком: наливные, ладные, телом мягкие. Она средь них будто рыба сушёная. А ведь раньше красавицей была.

– Клёна, хватит поливаться-то. Уж как снег скрипишь. – В мыльню заглянула Цвета и протянула подруге сухую холстину. – Пойдём наверх, нам Матрела взвара ягодного дала да лепёшек с мёдом. А то уж слюнки текут.

Вот так лакомства! Эх, баловала девок старшая кухарка, жалела… Предвкушая сладкую трапезу, подружки оживились, поспешно оделись и заторопились из мыльни. Их оживлённые голоса отскакивали от потолка и каменных стен, а смех эхом разлетался по коридору.

Клёна как раз перекинула бадью со стираным бельём с одного бедра на другое, когда из-за поворота вылетел оскалившийся окровавленный парень с такими безумными выпученными глазами, что девушки отпрянули.

– Мамочки… – чужим, каким-то жиденьким голоском пискнула Нелюба.

А больше она сказать ничего не успела. Потому что страшный незнакомец кинулся к ней, скалясь и захлёбываясь рычанием.

Происходящее казалось Клёне медленным, неторопливым. Вот обезумевшее чудовище, лишь отдалённо похожее на человека, несётся вперёд, плавно взмывает над полом… Вот она хватает из лохани рубаху отчима и наотмашь бьёт нападающего по лицу. Медленно. Всё очень медленно. Будто во сне.

Мокрая ткань хлестнула почище кнута. Звонко, с оттягом.

Вой! Рык! Тяжёлая лохань полетела в нападающего следом за рубахой. Что-то скользнуло по плечу, обожгло кожу. Клёна будто очнулась: всё вдруг сызнова понеслось разноцветным вихрем. Она схватила сомлевших подруг за руки и ринулась единственным известным ей путём.

* * *

Лют замер, прислушиваясь.

Что-то случилось. Человечий слух волколака не чета звериному, но и не чета людскому… Оборотень воткнул топор в чурбак. И в этот миг дверь, ведущая из Цитадели, распахнулась, ударилась о заснеженную стену, а во двор вылетели три испуганные полуодетые девушки. Глаза вытаращены, рты открыты в беззвучном крике, лица белее снега, а у той, которая в середине, ещё и рука поранена.

В лицо ударил густой пряный запах крови.

– Лют!

Он едва успел её подхватить, испуганную, дрожащую, в сползшей с одного плеча рубахе, под которой проглядывало нагое тело. Заметил мокрые волосы, ощутил запах мыльного корня, услышал, как тяжело и часто колотится её сердце. И тут же задвинул себе за спину, потому что в дверном проёме возник тяжело дышащий, всклокоченный, израненный… Белян.

Лицо кровососа было дикое, а глаза безумные. Он замер, озираясь.

Лют рванул ворот рубахи и подставил Клёне шею.

– Расстегни! Быстрее!

Но девушка, не отрываясь, глядела на тяжело дышащего преследователя и явно не понимала, чего от неё хотят. Видать, об одном лишь думала: путь отрезан, другого выхода из дворика нет.

– Расстёгивай! – прорычал Лют, схватив Клёну за руку и положив её ладонь себе на шею.

Девушка нащупала железную пряжку и, не раздумывая, рванула.

– Держи! – Ей в руки легло гладкое топорище. – Подойду – бей. И его тоже.

Она поняла, о чём он говорил, только когда оглушительно, до звона в ушах закричали жмущиеся к дровянику Цвета и Нелюба. Потому что мужчина, чья спина ещё миг назад закрывала их от опасности, припал на колени и резко выгнулся. Клёна услышала треск и хруст. В свете ущербной луны увидела, как лопается кожа повдоль хребта, как стремительно выступают кровавые кости, жилы, мокрая шерсть… А через миг огромный волк встряхнулся и утробно зарычал.

Топор едва не выскользнул из ослабшей, вспотевшей ладони. Нельзя! Лют сказал бить. Она перехватила оружие посподручнее и замерла.

Что произошло следом, девушки толком не разглядели. Стремительная смазанная тень метнулась от входа. Ей навстречу взмыл зверь. И вот уже по снегу катится, разбрызгивая чёрную кровь, рычаще-хрипящий клубок.

А над всем этим летел, летел, летел какой-то противный оглушающий звук. Клёна круто развернулась и влепила Цвете пощёчину. Звук оборвался. А девушка стала заваливаться на поленницу. Нелюба вцепилась в подружку трясущимися руками.

Чёрные тени метались по заметённому снегом двору. Одна рвалась к сжавшимся возле нескладного дровяника жертвам, другая не пускала. А потом они сызнова переплелись. В этот миг откуда-то со стороны полыхнуло ослепительно белым. Так ярко, что у Клёны перед глазами запрыгали сверкающие закорючки.

– Клёна!

Она узнала голос. А когда отчим подбежал, обхватила его за плечи и стала оседать, подломившись в коленях, содрогнувшись от пережитого ужаса. Лишь теперь она почувствовала, что левую руку дёргает от боли, что во дворе холодно, что ветер обжигает, что тело будто разом лишилось сил.

А потом Клёна обернулась и увидела скорчившегося в снегу Люта. Он был наг, а по его плечам текла чёрная кровь.

– Я… я… твои рубахи постирала. Они где-то в коридоре валяются, – дрогнувшим голосом сказала девушка и спрятала лицо на груди отчима.

– Чистые? – спокойно спросил он.

– Чистые.

– Хорошо. Высохнут – заштопаешь.

Клёна обняла его и судорожно вздохнула.

* * *

– Эй! – позвала удивлённая Лесана.

Лют поднял голову.

– Ты чего скорчился?

Он закрыл слезящиеся глаза ладонями и сказал сипло, отрывисто:

– Ошейник… мой… принеси…

Обережница смерила трясущегося пленника обеспокоенным взглядом, а потом огляделась.

Повсюду горели огни дара, в голубоватом свете которых по маленькому дворику, перерытому звериными лапами и залитому кровью, мельтешили суматошные тени. Возле дровяника двух рыдающих навзрыд девушек утешали послушники из старших. Клёна жалась к отчиму. Ихтор с Рустой склонились над распростёртым окровавленным Беляном. Над ними глыбой застыл Дарен, готовый, случись что, вбить кровососа в снег. Ну и где же искать пропажу?

– Кто его с тебя снял? – спросила обережница.

– Не помню, – прорычал в ответ Лют. – Найди!

С запозданием Лесана поняла, в чём дело, и тут же увидела искомое в судорожно сжатом кулаке Клёны.

– Дай-ка. – Обережница мягко забрала у девушки ошейник и шагнула к пленнику.

Диво, но тот сам подставил шею. И лишь когда звякнула металлическая пряжка, его окаменевшие, измаранные кровью плечи расслабились.

– Хоть набросить чего дай. Что мне, так и сидеть нагишом? – сварливо сказал оборотень.

Лесана повернулась к одному из старших ребят и жестом попросила дать накидку. Тот без лишних вопросов бросил одёжу пленнику. Лют, не открывая глаз, перехватил её и закутался. Затем поднялся и кивнул обережнице.

– Всё. Замаялся я с вами. Веди обратно.

Лишь теперь девушка заметила, что оборотень едва стоит на ногах.

– Что с тобой? – спросила она озадаченно.

– Устал.

– А с ним? – Она кивнула на простёртого в снегу кровососа.

– Да Встрешник его знает! Одурел, похоже. Лесана, прошу, уведи меня отсюда!

Сжалившись над пленником, девушка подошла к Клесху.

– Глава, я уведу Люта. Он еле стоит.

Крефф отвлёкся от падчерицы и смерил волколака острым взглядом.

– Уведи. Завтра сним поговорю. Нынче не до того.

– Шагай.

Обережница подтолкнула оборотня к выходу, но напоследок почему-то оглянулась на Клёну и перехватила её взгляд. Лесане показалось, будто девушка смотрит на Люта не столько потрясённо, сколько задумчиво. Впрочем, он к ней не обернулся. Да и зачем оборачиваться с закрытыми-то глазами?

Пока шли по тёмному коридору, обережница молчала. Волколак, пошатываясь, хромал впереди. Наконец Лесана не выдержала:

– Что с тобой? Ты можешь объяснить?

– Я объяснил, – ответил он зло. – Устал.

– Налево.

– Что?

– Налево! – Она толкнула его в спину по направлению к мыльням.

– Я не хочу мыться. Я хочу спать, – сказал он.

– Ты весь в крови.

Пленник вздохнул, понимая, что проще подчиниться, чем спорить.

В раздевальне он повернулся к своей спутнице и спросил:

– Ну? Так и будешь тут стоять?

– Допрежь ты не стеснялся, – ответила она, пожав плечами.

Лют хмыкнул, сбросил накидку и скрылся в мыльне. Лесана уселась на лавку ждать.

На душе было мерзко. Кровосос, по всему судя, натерпелся от волчьих клыков. И что с ним приключилось, оставалось только гадать. Но всё одно незлобивого, трусоватого парня было жаль. Вот! Опять ей жаль ходящего…

В этот раз Лют плескался недолго. Видать, опрокинул на себя несколько ушатов воды да вышел. Обережница увидела, что спина и плечи его распаханы до мяса. Кровавые борозды влажно блестели.

До каморки дошли быстро. Лесане даже показалось, что идёт Лют куда бодрее. Видать, помылся, и стало легче. Наверное, она была права, потому что у самых дверей покойчика оборотень резко обернулся и дёрнул спутницу к себе. Горячее дыхание ожгло ей шею.

– Как же вкусно ты пахнешь…

Сильные руки перехватили запястья, лишив возможности вырваться. Полунагое мужское тело оказалось совсем рядом… Память обрушилась ледяным падуном! Холод, темнота, мужчина… Она совсем одна! Лесану сковал ужас, дыхание перехватило, перед глазами поплыли чёрные круги. Каменный пол крепости стремительно уходил из-под ног.

Казалось, будто всё это длилось вечность, но на деле Лесана не успела сделать и полвдоха. Тело само пришло в движение. Обережница ловко вывернулась, перехватила руку пленника, рывком развернула его, впечатывая в стену, и одновременно с этим крепко ухватила мокрые волосы на затылке, заставив Люта запрокинуть голову едва не к самым лопаткам.

Он резко выдохнул, но тут же хрипло рассмеялся.

– Вот ведь злобная девка!

– Я тебе… – Она так дёрнула его ошейник, что оборотень схватился за кожаную полоску, сдавившую горло. – Руки переломаю…

Ему явно было нечем дышать. Но он всё одно смеялся, сдавленно и сипло.

Лесана ослабила хватку.

– Я не хотел тебя пугать, – с искренним раскаянием сказал волколак. – Просто я только что перекинулся в зверя и обратно… Трудно уняться. Тем паче запах этот. Хорошо, что ты нашла ошейник. Боялся – не сдержусь. А тогда тот здоровый мужик уложил бы меня рядом с Беляном.

Лесана втолкнула пленника в каморку.

Как же он её злил!

А Лют между тем сбросил накидку и, как был нагой, упал животом на сенник.

– Это надо зашить, – сказала девушка, разглядывая налитые кровью рваные борозды на теле оборотня.

Он широко зевнул.

– К утру сами затянутся. На волках всё заживает быстрее, чем на собаках. Вот одёжу жаль. Бабка твоя злобная порты дала, и то всего облаяла, а уж теперь, чую, вовсе нагишом ходить придётся. Накидку-то хоть не забирай.

Обережница смотрела на него и всё недоумевала: зачем он её сгрёб? Знал ведь, что мало не покажется. И почему опять зубоскалит?

– Лют… – Она решила спросить напрямую. – Ты почто меня нюхал?

Он приоткрыл сверкнувший в темноте звериной зеленью глаз и ответил:

– В этих ваших наузах тяжко. Естество ведь не перекроишь, оно выхода требует. А тут ошейник сняли впервые за столько дней. Я даже перекинулся, хоть и было больно. Знаешь, каково это – стать зверем? Нюх и слух обостряются. Ты слышишь биение сердца всех, кто рядом, далёкие шаги… Очень много звуков! Чуешь сотни запахов. Ты знаешь, как пахли эти девушки? – Он закатил глаза и честно сказал: – Как же хотелось их съесть!

Это прозвучало нелепо. Он вёл себя как человек, рассуждал как человек и вдруг признался в том, что…

– Съесть?

– Да. Они так боялись! А запах страха… Он лишает рассудка. Было очень тяжело с собой совладать. Я даже обрадовался, когда Белян вылетел, потому что побеги он другим путём… Я бы рехнулся! Заклинания-то ваши держат. Получается: в собственном теле, как в клетке. А потом вы все примчались и… ты так пахла. Ты вообще очень вкусно пахнешь.

Она смотрела на него с отвращением.

– Ну и чего ты скривилась? – Оборотень усмехнулся. – Лучше, ежели б я наврал? Я такой, какой есть, Лесана. Глупо прикидываться человеком, ежели от человека в тебе лишь половина.

– Почему же ты их защитил? Почему не сожрал? – спросила она зло.

Лют усмехнулся и прикрыл глаза.

– А зачем? Кровосос осенённый был. От его крови толку больше. Ну и ещё я сыт. Будь голоден, разумеется, не удержался бы. Как тогда, когда ты кормила меня щами. Но я не голоден. Смог пересилить себя. Хотя это было крайне непросто. Собственное естество всё-таки самый жестокий противник. Жаль, конечно, что Белян умер.

– С чего ты взял, что он умер? – удивилась Лесана. – Ихтор с Рустой над ним хлопотали, значит, был жив…

– Умер, Лесана, умер. Я ему горло разорвал, – спокойно сказал волколак. – Тут уж, прости, не удержался. Надо было прикусить и не отпускать, пока вы не сбежитесь. Но запах этих девушек всю душу мне разбередил. Не могу сказать, что Белян мне нравился, однако убил я его не из ненависти. Просто я слишком долго был человеком, потому, когда наконец перекинулся в зверя, одурел. А всё из-за ваших наузов: они сил лишают, а потом те прибывают разом, и животное теснит человечье. Это противно. Ты не попросишь у той бабульки одёжу новую?

Лесана смотрела на него задумчиво.

– Попрошу. Как ты думаешь, мог ли Белян вызвериться из-за наузов?

– Не знаю. – Пленник пожал плечами. – Но, скорее всего, именно из-за них и вызверился. Он ведь осенённый. А вы его оплели, лишили естества, заперли дар. Вот он и обезумел. Мне самому было тяжко последние дни. Ещё и луна прибывает…

Обережница смотрела на него, спокойного, вроде бы искреннего…

Ходящий в ночи.

Не человек.

Он легко может сравнить её с едой и не увидеть в том ничего плохого. Легко может загрызть, а потом развести руками и миролюбиво сказать, что не справился с собой. Надо было-де только руку отхватить, а тут голова в зубы попала…

– Дай посмотрю. – Она склонилась над ним, чтоб получше разглядеть борозды рваных ран на спине. – Закрой глаза.

– Что?.. – Он глухо зарычал, когда сияние дара осветило каморку.

Действительно, затягивались на глазах. Волколак прав: к утру даже следа не останется. Девушка погасила огонёк и направилась к двери.

– Лесана? – Лют сел на лавке. – Почему ты испугалась, когда я тебя схватил?

Она повернулась и сказала твёрдо:

– Я не испугалась.

– Испугалась. – Оборотень упал обратно на сенник. – Ты пахла страхом. Так вкусно…

Последнее он протянул очень мечтательно.

– Боялась, что не сдержусь, прибью прямо в коридоре, – буркнула обережница и закрыла за собой дверь.

Глава 12

Когда в мертвецкую ворвался всклокоченный Зоран, Лашта терпеливо наблюдал, как второгодки пытаются поднять покойника. Синее тело голого мужика, лежащее на полу, вяло дрыгалось, колыхалось, но вставать и подчиняться воле начинающего колдуна отказывалось. Взопревший выуч усердно бубнил слова заклинания и капал кровью на мертвяка. А тому хоть бы хны!

– Никому не выходить! – рявкнул Зоран и подпёр входную дверь ближайшим столом.

Рубаха парня была разорвана, щека оцарапана, глаза дикие, а в руке нож.

Лашта посмотрел на выуча с удивлением.

– Не выйдем, – спокойно сказал Донатос, учивший в дальней части залы своих подлетков потрошить оборотня. – Нож положи. И говори, что случилось.

– Кровосос этот, Белян, вырвался! – выпалил запыхавшийся послушник. – Ильгара об стену приложил, потом на меня кинулся… Я едва оберег успел сломать, а он уж в шею вцепился.

Услышав это, Лашта быстро кивнул выучам, чтоб отошли в дальний угол. Подлетки сгрудились у стены и теперь с тревогой смотрели на кое-как перегороженный вход в мертвецкую.

Донатос замкнул наскоро начертанную обережную черту перед дверью и спросил Зорана:

– А даром его сковать ты, дуболом, не догадался?

Послушник развёл руками.

– Попытался, но он только пуще взъярился. Ежели б Ильгар не подоспел, загрыз бы меня. Я в него вцепился и держу, а сам думаю: ну всё… сил больше нет. А он сзади…

Пока Зоран сыпал словами, Лашта повернулся к своим ребятам и прикрикнул:

– Ну чего уши развесили? Продолжаем, продолжаем… – Он кивнул на синюшного покойника.

Выуч, который до появления встревоженного вестника безуспешно пытался поднять мертвеца, сызнова начал бубнить заклинание. Только теперь запинался и потел ещё сильнее. Да к тому же то и дело обеспокоенно косился на вход в мертвецкую.

Зоран сидел на низкой скамеечке и жадно пил воду прямо из кувшина. Уф! Успел!

В этот миг в подпёртую столом створку отчаянно загрохотали. Послушники подпрыгнули, а читавший наговор испуганно смолк. В наступившей тишине из-за двери раздался звонкий голосок Руськи:

– Дядька, а дя-а-адька, ты там? Я что-то дверь открыть не могу… Дядька, невеста твоя совсем расхворалась.

Донатос выругался, стремительно подошёл к двери, сдвинул стол и за шиворот втащил Руську в мертвецкую.

Зоран тут же захлопнул тяжёлую створку, а Лашта перекрыл вход и подновил черту.

– Какая невеста? Я тебе весь зад синим сделаю! – Крефф тряс за ухо пищащего паренька. – Коли взрослый такой по подземельям шляться, так и у столба под кнутом выстоишь. Умна всю жизнь вложу!

Мальчонок скулил, привставал на цыпочки, выворачивал шею и лопотал:

– Эта лохматая в жару мечется, всё тебя зовёт. Я и прибёг! Дя-а-адька, больно ж!

Донатос отпустил Русаево ухо и встряхнул мальца, словно пыльное одеяло.

– Нечего ночами шастать!

Он бы добавил ещё что-нибудь, да позабористей, но в дверь сызнова заколотили.

– Отворяйтесь! Поймали! – раздался густой голос Дарена.

Сызнова отодвинули стол, открыли.

– Чего там стряслось? – спросил Лашта. – Как он вызверился? Я ж ему сам науз плёл…

– Да будто спятил, – ответил ратоборец. – Хорошо ещё парень Ольстов не растерялся. Но досталось ему знатно: бок подран, голова разбита.

– Ихтор с Рустой где? – спросил Донатос, направляясь к выходу.

Вой махнул рукой.

– Там. В башне. Храбреца нашего припарками пользуют.

Наузник обернулся к всклокоченному Зорану.

– К целителям бегом! – После этого перевёл глаза на Руську, распухшее ухо которого заметно оттопырилось и горело, словно головня. – А ты идём. Невесту глядеть.

Светла и впрямь металась в жару. Губы пересохли, вокруг глаз залегли тёмные круги. Горячие пальцы лихорадочно дёргали ворот рубахи, будто та сдавливала горло, заставляла задыхаться.

– Что ж за наказанье… – Донатос взял дуру на руки и велел Руське: – Сапожки её возьми, полушубок, да за мной ступай.

Мальчонок сгрёб всё, что велели, в охапку и побежал впереди: отворять двери. По счастью, пройти в башню целителей можно было, не выходя во двор, но в каменных переходах стоял такой холод, что пришлось остановиться и закутать Светлу.

Когда колдун со своей ношей на руках и Русаем в сопутчиках пришёл в лекарскую, Ихтор и Руста уже заканчивали перевязывать Ильгара. Тот ещё был заметно бледен, но не испуган, скорее раздосадован.

– А с этой-то чего опять? – не скрывая недовольства, спросил Руста. – Без неё будто дел нынче мало. Зачем приволок?

– Да уж не тебе похвастаться, – огрызнулся Донатос. – Горит вон вся, задыхается. Иль, может, ты сам к ней хотел прибежать?

Руста дёрнул плечом, всем видом показывая, что бегать к дуре не собирается.

– На лавку положи, – спокойно сказал Ихтор, щупавший багровый кровоподтёк на боку Ильгара. – Туда, к окну. Я посмотрю её. Руста, Зораном займись.

Донатосов выуч сидел на лавке и смирно ждал своего череда. Потрёпан он был не сильно, но лекарь всё одно ощупал его сверху донизу, напоил какой-то гадостью, а щёку намазал жирной вонючей мазью.

Колдун тем временем выпростал свою ношу из полушубка, устроил на лавке и потрогал лоб. Горит. Горит, клятая. Как печь пышет. И воздух губами ловит, будто мало ей его.

С подоконника спрыгнула рыжая кошка, прошла по краю скамьи. Донатос хотел её согнать, но она зашипела и, вместо того чтоб уйти, легла на грудь без того задыхающейся Светле, замурчала…

Крефф протянул руку, чтоб сбросить блохастую. Но Светла вдруг рвано вздохнула и открыла глаза. Взгляд у неё был отрешённый, обращённый в никуда, но горячая рука нашарила ладонь колдуна.

– Родненький, – прошептала скаженная, стискивая его ледяные пальцы. – Замаяла я тебя… Ты уж прости… Хоть ел… нынче? Или опять… позабыл?

Она слепо смотрела мимо него.

– Ел, – глухо ответил Донатос, чтоб прекратить жалобное лепетание. – Ежели узнаю, что опять без полушубка во двор…

Дурочка слабо улыбнулась.

– Нет, свет мой… какой уж теперь двор? – Она ласково погладила его запястье. – Устал… Тебе бы поспать… Ты иди… иди… отдохни… Я утром… кашки принесу…

Её голос угасал. Веки тяжелели и медленно опускались.

Подошёл Ихтор, согнал кошку, ощупал девку, оттянул веко, потрогал за ушами, под подбородком и растерянно сказал:

– Не пойму, что с ней… Не настыла уж точно. Надо лучше глядеть. Раздевай.

Донатос поймал себя на том, что едва не начал пятиться к двери. Хранители, за что?! Может, ему ещё и припарками её обкладывать?

– Ну? – Ихтор повернулся от стола, на котором смешивал какое-то питье. – Служки спят все. Раздевай.

– Иди за дверью постой, – приказал Донатос Руське, который присел на низенькую скамеечку и развесил уши. – А ты отвернись, – сказал уже Зорану.

Парень покраснел и спешно отвёл глаза.

Крефф колдунов приподнял бесчувственную Светлу и взялся неловко стаскивать с неё исподнюю рубаху. Отчего-то ему сделалось муторно от мысли, что нагую дурочку будет смотреть сторонний мужик, трогать, крутить то так, то эдак.

Рыжая кошка сызнова устроилась на подоконнике и оттуда внимательно наблюдала за мужчинами.

Ихтор подсел к скаженной, на которой из всей одёжи остались только шерстяные носки, взялся водить руками повдоль тела, где-то мягко нажимая, где-то осторожно щупая. Искорки дара сыпались с пальцев, просачивались под кожу. В движениях целителя не было ни сластолюбия, ни глумления, лишь заученная отточенность. Он делал то, что следовало, не обращая внимания, кто перед ним.

Но Донатос всё одно скрипнул зубами и уставился в окно. Прибывающая луна торжественно сияла, будто ухмыляясь со своей высоты.

– Чудно́… – послышался голос целителя. – Здорова девка. Отчего у неё жар, не пойму… Ты её не донимал ли? Может, обидел как? Бывает с ними такое…

– Какое? – разозлился колдун. – Уж не первый день то полыхает, то скачет как коза. Нынче вон совсем плоха. Ты лекарь или нет? Чего делать скажешь? Колыбельными мне её пользовать, что ли?

– Оставляй тут, – велел Ихтор. – Пусть будет под приглядом. Я к ней выуча приставлю следить, малиной поить, мёдом потчевать. Глядишь, и пройдёт всё. Ну и ты… помягче с ней.

– Я её сюда на руках принёс, уложил, раздел, – начал перечислять Донатос. – Куда уж мягче-то, а?

Ихтор задумчиво кивнул. И впрямь, всё совершённое было для колдуна сродни подвигу нежности.

Донатос тем временем поглядел на раздетую дурочку и не удержался, прикрыл её отрезом чистой холстины, лежавшим на одной из полок.

– Пойду спать. Завтра утром загляну.

Целитель кивнул и снял с подоконника кошку. Погладил между ушами, отчего Рыжка довольно зажмурилась.

– Иди. Ежели что, я за тобой пришлю.

Колдун мученически вздохнул.

Спать.

Небось с утра Клесх соберёт всех, будет пряники раздавать за Беляна. Лишь теперь Донатос понял, что ни у кого так и не спросил ни про побег кровососа, ни про его дальнейшую судьбу. Ни про что. Весь отдался хлопотам о своей дуре. Обережник даже не заметил, что впервые, пусть и лишь в мыслях, но назвал Светлу своей.

Глава 13

Лют дрых, распластавшись на лавке, когда дверь его узилища распахнулась. На пороге возникла Лесана, прошла в каморку и положила на край стола стопку одёжи.

– Одевайся.

Оборотень в ответ буркнул что-то невнятное и отвернулся к стене.

– Эй! – громче позвала обережница. – Тебя глава хочет видеть.

Волколак в ответ зевнул и спросил:

– Чего ему на меня глядеть? Соскучился, что ли?

– Одевайся, – повторила Лесана.

– Вот есть же злобные девки! – сердито выдохнул пленник. – И главе-то вашему не спится! Утро ведь ещё…

Он бубнил и бубнил, но всё-таки взял одёжу и начал собираться. Обережница в темноте толком не разглядела, зажила его спина или нет, но двигался Лют легко. Стало быть, раны не донимали.

– Я ж говорил, что на волках всё заживает быстрее, чем на собаках, – весело сказал оборотень.

Вот как он догадался, о чём она думает? Лесана угрюмо промолчала.

– Так что там глава хочет-то? – спросил по-прежнему беспечный Лют.

– Да небось узнать, почто ты его дочь на задний двор заманивал, – ответила Лесана.

Волколак замер, аж забыл одеваться дальше: голову в ворот рубахи продел, а рукава так и остались болтаться. Он медленно повернулся к собеседнице и переспросил:

– Кого?

– Дочь. Клёну, – ответила обережница, в душе радуясь, что он наконец-то растратил самообладание и привычную насмешливость.

Просчиталась. Вместо того чтоб напугаться, смутиться или растеряться, Лют вдруг заливисто расхохотался. Лесана никогда прежде не слышала столь беззастенчивого, а самое главное – заразительного смеха. С одной стороны, ей тоже стало почему-то смешно, с другой – захотелось дать пленнику подзатыльник, чтоб успокоился. Чай не о безделице говорят – о дочери главы! Да и просто… не привыкла она к тому, что мужчина может без повода заходиться, словно жеребец. От обережников слова зряшного не дождёшься, не то что улыбки. А этот чуть чего – покатывается. Смотреть противно.

– Что ты гогочешь? – Девушка поморщилась. – Что тут смешного?

Лют успокоился и совершенно серьёзно ответил:

– Клёна вашему главе не дочь. Можешь его расстроить. Ну или обрадовать.

– С чего ты взял? – удивилась Лесана.

А сама, к стыду своему, подумала: нешто Клёна говорила этому прохвосту что-то плохое о Клесхе? Да нет, не могла. Не водилось за ней привычки к злословию.

– Она им не пахнет, – пояснил Лют. – Значит, не кровная. Как ты или я.

– Она его падчерица, – сухо произнесла Лесана. – Единственная выжила из всей семьи. Сына родного Серый загрыз. Жена непраздная умерла всего месяц тому. Он и попрощаться не успел с ней – по надобям ездил.

Обережница говорила негромко и ровно. Не обвиняла, не гневалась. Однако становилось понятно, что в этот миг Лют ей глубоко неприятен. Словно именно он убил и замучил всех тех, про кого она вспомнила.

Волколака это не пристыдило. Он лишь развёл руками и вздел-таки болтавшуюся на шее рубаху.

– Не повезло. А на меня ты почто сердишься?

Лесана сама не понимала почто, потому огрызнулась:

– Да все вы – семя про́клятое.

Лют хохотнул и взялся вязать обмотки.

– Ничего не проклятое. Ты просто глядишь через злобу. А я, например, буду хорошим мужем.

– Чего? – Обережница даже растерялась от такой дерзости.

– А что? Сама посуди: днём я сплю и жену не донимаю. Ночью, когда мужик всего нужнее, я в самой силе. Опять же, места в избе мне много не надо: могу и в конуре спать. А ежели на цепь пристёгивать, так и гулять не стану. Буду и верным, и рядом всегда. В мороз об меня греться можно. А коли вычёсывать, так ещё и носков навяжешь. Я – подарок, Лесана. С какой стороны ни взгляни. Ну и ещё ко всему, со мной ночью ходить можно и ничего не страшно. Ав тебе просто злость говорит. Или зависть.

Он подмигнул собеседнице, а та насмешливо ответила:

– Чему завидовать-то? Что ты однажды жене голову откусишь, не удержавшись?

Оборотень посмотрел на неё укоризненно.

– Зачем же мне жене голову откусывать? Что я, припадочный? Лесана выразительно пожала плечами.

– Припадочный или нет, а главе любопытно, зачем ты его дочь обхаживал.

Пленник покачал головой.

– Уж вы меня и в чулан заперли, и ошейник нацепили, и заклинаньями по рукам и ногам сковали, а всё одно подвоха ждёте. Вот он я, весь ваш. Спросит – отвечу. А дочь я его не заманивал и не обхаживал. Первый раз она заблудилась и случайно во двор вышла. А что ж мне не поговорить с красивой девкой? Второй раз, правда, сама пришла, да и то через день. Видать, от скуки. А третий – с подружками прибежала, когда от Беляна спасалась. Ну и чего я сделал не так? Надо было её в первый раз прогнать? Сказать с порога, что я волк? Чтоб она на всю Цитадель голосила? Это бы главе твоему понравилось?

– Надо было сказать правду, – ответила обережница. – Ане смущать девочку. Ей и без того несладко.

– Ладно, – легко согласился Лют. – Правду так правду. Я пленник. Делаю, что велят.

Почему-то Лесана почувствовала подвох в этих его словах.

– Гляди, не вздумай на жалость давить. Ты зверина дикая, она человек. Так что нечего тут похохатывать и зубы ей заговаривать. Ишь выискался.

Ходящий посмотрел на неё долгим задумчивым взглядом.

– Не буду. Чего ты хочешь? Как велишь, так и сделаю.

– Прекрати девочке голову дурить, – сказала обережница.

– Я не дурил.

Лесана тяжело вздохнула и произнесла раздельно:

– Скажи. Ей. Правду.

Лют рассердился:

– Да какую правду-то? Иль ты думаешь, она не разглядела, что я ходящий?

Собеседница усмехнулась.

– Правду о том, что ты её сожрёшь ине подавишься. Что не спасал надысь, а лишь себе на радость поохотился нароком. Лют, давай начистоту? Нрава ты самого поганого. И дурачить людей любишь. Скажи честно, она бы так и ходила к тебе, ни о чём не догадываясь, верно?

Волколак усмехнулся.

– Я всё думал, злость тебе глаза застит. А ты, оказывается, ко мне приглядывалась. Даже вон понимать начала. Там было скучно, Лесана, на этом вашем дворе. Я не люблю одиночество. И дрова рубить не люблю. А тут она пришла, красивая. Пахнет вкусно. Поленницу складывать вон меня научила. Чего ради мне было её пугать? – Он наконец обулся. – Ну, веди, что ли. Чего стоишь?

– Ты скажешь правду.

– Скажу, скажу. Я ведь уже обещал.

Обережница завязала ему глаза и лишь после этого отворила дверь и пропустила вперёд. Неторопливо они миновали коридор, поднялись по короткому всходу. В этот миг из кромешной темноты навстречу выступила Клёна.

Лют замер, широко улыбаясь. В воздухе подземелья ещё витал запах дыма от погашенной лучинки. Клёна знала, что огонь причиняет ходящему боль, и не захотела его мучить.

– Пришла? – спросил Лют, снимая повязку.

– Я… Я спасибо хотела сказать, – прошептала девушка, испуганно вжавшись в стену.

– Не за что, – ответил волколак. А потом мягко шагнул вперёд, взял собеседницу за плечи и негромко сказал: – Ты так вкусно пахнешь. Совсем как тогда, в деревне. Ежели б не та псина, ты б не убежала, ягодка сладкая. Нет. Это из-за тебя я охромел. А теперь мне ещё и от твоего батьки достанется… Добро бы зубы не вышиб, а то придётся добычу не грызть, а обсасывать. Так что, чего уж там, поквитались.

Даже в синильной темноте было видно, как Клёна отшатнулась. А Лесана схватила Люта за ошейник и поволокла прочь, в душе кляня себя, что позволила этим двоим перемолвиться. В груди обережницы клокотал испепеляющий гнев.

Когда нынче Клёна упрашивала отвести её к Люту, Лесана воспротивилась. Чего ей там делать? Пугаться лишний раз или, напротив, привораживаться? Этот змей, ежели кольцами обовьёт, не вырвешься. Но Клёна так просила, что пришлось уступить. Пусть встретятся. Пусть увидит, как мерцают во мраке звериные глаза, вспомнит, как перекидывался человек в волка. Глядишь, умишка-то прибудет. Да и с волколаком Лесана загодя поговорила, наказала, чтоб отсёк от себя глупышку, не дурил голову. И ведь слово-то он сдержал, сказал правду. Но кто ж знал, что правда его окажется такой… уродливой.

Клёна шла рядом, заметно бледная, но без гнева в глазах. Однако обережница всё одно озлилась на пленника и намеренно вытолкала его на верхние ярусы, не защитив глаза повязкой.

Решил поиздеваться? Добро. Терпи теперь.

Волколак зажмурился, закрыл лицо локтем и наугад побрёл туда, куда тычками гнала его осенённая.

– Это правда? – спросила его Клёна в спину. – Это правда был ты?

– Я, – ответил Лют. – Просто тебе тогда повезло. А мне нет.

Он с сожалением вздохнул и пошёл дальше. Оборотень не видел, как девушки обменялись короткими взглядами. Во взгляде Лесаны читалось: «Я же говорила». А во взгляде Клёны: «Я поняла».

Вскоре Лют почувствовал, что Клёна свернула в другой коридор: её запах медленно ускользал, истончался и наконец вовсе пропал.

А спустя несколько сотен шагов обережница впихнула пленника в покой главы. Лют нащупал лавку, опустился на неё, крепко-накрепко закрыл глаза ладонями и изготовился к казни.

Глава 14

Лучинка чадила и потрескивала. Огонёк дрожал, бросая на стены зыбкие тени. Ночь уже была на исходе. Через оборот горизонт начнёт светлеть, над лесом покажется солнце. Сугробы окрасятся поначалу в сиреневый, а потом в розовый цвет. Однако пока за окнами тоскливо подвывал ветер, да сквозило в щели заволочённого окна. А Ихтор всё сидел за столом и перебирал старые свитки. Аж спина затекла горбиться.

Он читал не то шестой, не то седьмой свиток по лекарскому делу, но так ине мог понять, что приключилось с Донатосовой дурочкой. Впервые Ихтор имел дело со столь чудной хворью, чтоб болящий и огнём горел, и в ознобе трясся, и потел, и едва стонать мог от жажды, и задыхался, и кашлял, и блевал без остановки, и леденел до синевы. И всё это едва ли не одномоментно. А потом скаженной вдруг делалось легче. Она немного дремала, после чего поднималась свежей, полной сил, осунувшейся, конечно, но явно не умирающей. Да только через пару оборотов всё начиналось сызнова.

Как Встрешник сглазил!

Вот и сидел Ихтор, забыв про сон, читал-перечитывал ветхие свитки, но так ни на шаг ине приблизился к пониманию этого недуга.

– Не чёрная лихорадка, не сухотная, не паду́чая[4], – бормотал вполголоса целитель, перебирая названия всевозможных хворей и сверяя их с приметами Светлиной болезни.

Ихтор со всем тщанием вчитывался в рукописи, тёр лоб. Впусте. По всему выходило, что девка болела… всем. Вот только, как ни всматривался целитель, не видел в сиянии дара чёрных пятен, которые обычно указывали на хворобу. Не понимал он, как такое могло быть, и оттого злился.

Отложив в сторону очередной свиток, целитель уронил голову на скрещённые руки. Всё без толку.

Ветер тоскливо завывал за окном, словно оплакивая печальную участь не то болящей дурочки, не то пытающегося её вылечить обережника.

Лучинка, догорев, погасла, а Ихтор, сам того не заметив, задремал. Очнулся он от противного скрежета когтями по двери.

Рыжка. Явилась гулёна.

Поди, как обычно, притащила на порог пару-тройку дохлых крыс. Ихтор едва ли не каждый день выкидывал разорванные тушки. А кошке всё нипочём. Зазевается хозяин-дуралей, так она и в постель крысу или мышь подложит. Гляди, мол, пока ты тут дурью маешься, я вся в делах, вся в хлопотах.

По двери сызнова провезли когтями. Царап-царап-кхр-р-р. Какой противный звук! Аж скулы сводит!

Ихтор поднялся из-за стола и отправился отворять. Рыжая красавица, вместо того чтобы войти, уселась на пороге, вопросительно поглядела на человека круглыми янтарными глазищами и призывно мяукнула.

– Ну заходи. Чего замерла-то? – устало спросил он.

Обережник уже привык разговаривать с кошкой как с равной. Собеседницей она была хорошей: не перебивала, речами не досаждала. Бывало, правда, что разворачивалась и уходила, не дослушав. Ну так, а что взять с животины? А вообще Рыжка явно считала Ихтора диковинным недоразумением, которое почему-то возомнило себя её хозяином.

Кошка сызнова требовательно мяукнула и отошла от двери на несколько шагов. Уселась посреди тёмного коридора. Только глаза мерцают. И сызнова: «Мя-а-а-ау-у-у!»

– Ну не хочешь – не иди.

Целитель захлопнул дверь, но не успел и шагу сделать, как створку сызнова принялись терзать острые когти, обладательница которых требовательно и обиженно мяукала.

– Тьфу ты, пропасть! – выругался Ихтор, сызнова отворяя. – Чего надо? Я спать хочу. Молоко у тебя есть. Нагулялась. Что вопишь?

Кошка сызнова отбежала на несколько шагов и обернулась. Идём, мол, надоел языком трепать.

Ихтор выругался, однако подхватил с лавки кожух и отправился следом. Рыжка бежала впереди, то и дело оглядываясь и проверяя, идёт человек или отстал?

– Да иду я. Иду…

Она фыркнула, будто давая понять, что думает о его расторопности. А уже через десяток шагов обережник догадался: Рыжка ведёт его в башню целителей. Вот что за напасть с ней?

Перед дверью лекарской кошка остановилась и громко мяукнула. Ихтор толкнул створку, пропустил спутницу вперёд, сам вошёл следом.

– Наставник! – Из соседнего кута выскочил обрадованный появлением старшего Любор. – А я уж не знаю, что и делать. Едва дышит девка-то. И вся ледяная, как покойница. Сердце чуть трепещет…

Крефф подошёл к лавке, пощупал холодный лоб лежавшей без памяти Светлы.

Взаправду ледяная. Как бы не пришлось Донатосу поутру упокоевать девку.

– Дохала, чуть всё нутро не выплюнула, – тем временем частил выуч. – Я её салом волколачьим стал натирать, а она как кинется блевать да метаться! Вон рубаху мне порвала. – Юноша указал подбородком на разорванный ворот и оцарапанную до крови кожу под ним. – А как проблевалась, ничком повалилась и захолодела вся, будто сосулька. Я уж и очаг развёл пожарче, и в одеяло меховое её закутал. А она всё одно чуть дышит и ледяная.

– Дай-ка погляжу.

Ихтор отодвинул послушника и опустился на край лавки. Рыжка обеспокоенно крутилась в ногах обережника, пока он водил мерцающей ладонью над телом скаженной.

– Да что ж с тобой такое?! – рыкнул лекарь, поняв, что сила, которой он пытался пробиться к хвори, уходит в девку, как вода в потрескавшийся кувшин: вроде льётся, вроде наполняет, а глядь – сызнова пусто.

– Ты не мучься со мной, не надо, – тихо-тихо прошептала вдруг скаженная.

Обережник с удивлением заглянул только что умиравшей девке в глаза и подивился, какой покой отражался в прежде смятенном взгляде.

– Не надо… – Светла выпростала тонкую прозрачную ладонь из-под одеяла и мягко погладила Ихтора по запястью, будто утешая. – Каждой твари живой свой срок отмерен. Ни прибавить его, ни убавить…

Рыжка зашипела из-под скамьи, зафыркала, почему-то ударила креффа лапой, будто призывая не сидеть сиднем, а хоть что-то сделать. Однако, поняв, что делать человек ничего не собирается, вновь прыгнула на едва вздымающуюся грудь хворой.

Скаженная с трудом подняла трясущуюся руку, погладила кошку по голове и прошептала:

– Ласковая… Кто жизнью изуродован, цену состраданию знает…

В ответ Рыжка жалобно мяукнула и ткнулась лбом Светле в подбородок. Вставай, мол, хватит! Нам мышей ещё ловить, черепки да шишки собирать…

Но скаженная улыбнулась слабой, угасающей улыбкой и закрыла глаза, сызнова впав в беспамятство.

Ихтор, которому выуч уже подал тёплый липовый отвар с мёдом, чтоб напоить девку, от досады захотел побиться головой о каменную стену лекарской.

Рыжка глядела с укором: дескать, что же ты, а ещё целителем зовёшься…

Вот только не мог обережник распознать диковинную хворь. А покуда не распознаешь, как вылечишь? Хуже бы не сделать! Хотя куда уж хуже? Но и не глядеть ведь равнодушно, как помирает дурёха? Разве для того он сам столько вёсен учился, а потом других учил, чтоб дать человеку сгинуть неведомо от чего. А ежели завтра вся Цитадель от этого недуга сляжет? Что делать? Хранителям молиться и в бубен стучать?

Второй раз за короткий срок Ихтор не мог излечить хворобу. Сначала Дарине помочь не сумел, а теперь вот Светле.

Девки молодые мрут, а ему, уроду, всё нипочём: никакая немочь и зараза не берут. Только в глаз единственный, словно песка насыпали, да голова туманится от усталости.

Любор притащил из читальни новый ларец со свитками.

– Наставник, может, тут поискать? Жалко девку. Так мается. Да и понять надобно, в чём дело-то.

Хорошим Любор целителем станет. Дар в нём ярко горит, ум к знаниям тянется и душа отзывчивая.

Трещал светец. Шуршали старые свитки. Ихтор задумчиво тёр обезображенную глазницу, скользя здоровым глазом по неровным строчкам. Кошка спала, свернувшись клубком у него на коленях.

А потом в окно заглянуло солнце, и стало понятно, что ночь завершилась. Но ответа на вопрос, от чего и как лечить Светлу, так и не сыскалось.

Ихтор убрал свитки обратно в ларец и, как был одетый, повалился на свободную лавку в смотровой, лишь подложил под голову мешок с сушёным клевером. Хоть пару оборотов подремать, пока выучи не собрались.

Рыжка тут же улеглась в изголовье, отчего со стороны казалось, будто обережник натянул по самые уши меховую шапку. Так они и сморились за оборот до того, как проснулась, готовясь к новому дню, Цитадель.

* * *

Чаща тут была дикая. Глухая. Люди без надобности сюда не совались, да и с надобностью тоже. Деревья встречались в два обхвата. Могучие ели, под которыми даже нынче, зимой, не лежали сугробы. Кряжистые сосны с разросшимся у подножия багульником. Лещина, берест, дереза – чего тут только не росло.

Со стороны казалось, что через этакие заросли не продерёшься: всю одёжу оставишь клочьями висеть на кустах. Место нехоженое. Жуткое. Чащоба глядела сотней глаз, говорила сотней языков, шептала, предостерегала. Так ощущалась близость Черты.

Лыжи Славен давно скинул и нёс теперь на плече. Ежели бы не дар, давно бы уже сбился с пути, а то и вовсе повернул обратно. Но сила вела вперёд путями, для людей недоступными.

Когда путник, усталый и, несмотря на мороз, взопревший, выбрался к заросшему старому логу, откуда-то слева свистнули. Славен обернулся. К нему, утопая в рыхлых сугробах, спешил крепко сбитый мужик с тёмной, посеребрённой инеем бородой, в лисьей шубе и меховых сапогах.

– Славен? Ты, что ли? – воскликнул страж Черты, и тут уж новоприбывший его узнал.

– Грозд?

– Он самый! – Обитатель Переходов похлопал знакомца по плечу. – Ты чего к нам? Случилось что?

– Случилось, Грозд. Потолковать надо.

– Ну, идём, потолкуем. – Кивнул тот. – Что ж не потолковать-то…

– Постой. – Славен удержал его за локоть. – Там ведь оборотни с вами?

Грозд хмуро кивнул.

– Ты уж проведи меня так, чтоб не заприметили. Чтоб Серый не дознался.

В цепком взгляде карих глаз промелькнуло понимание.

– Серый своих припадочных хороводиться увёл. Остались несколько осенённых да простые волки. Проведу тебя через старую пещеру. Идём.

Он махнул Славену рукой и направился вперёд.

Они миновали несколько оврагов. Склон одного из них оказался таким крутым, что пришлось вовсе съехать на заду, подняв волну снежной пыли. Потом продрались сквозь торчащий из сугробов ста́рник[5] и по очереди ползком протиснулись в узкую каменную щель.

У Славена перехватило дыхание: показалось, застрял, как в кувшинном горлышке, но его дёрнули за рукав и втащили в кромешную тьму невысокой, круто спускающейся пещеры.

– Идём, – негромко позвал Грозд. – Они тут не ходят: подъём больно крутой, камни острые и выход неудобный. Шагай осторожней. Оступишься – все кости переломаешь.

Ход вёл вниз, петляя между глыб. Мелкие камешки разлетались из-под ног. Кое-где приходилось цепляться за выступы в стене, кое-где поддерживать друг друга на особо крутых спусках. Но вскоре пол выровнялся. Мужчины вышли в огромный подземный зал, в котором вольготно стояли невысокие избы и слабо пахло печным дымом.

Грозд поманил Славена к крайнему дому.

– Идём. Нам сюда.

В избе было натоплено. После стольких дней странствия по зимнему лесу захотелось наконец-то скинуть верхнюю одёжу и разуться. Словно угадав его желание, Грозд кивнул на вбитые в стену колышки. Вешай, мол, тулуп, покуда не упрел.

Зван уже ждал прибывших в горнице.

– Что так долго-то? – спросил он. – Ты ж мне зов послал едва не пол-оборота назад.

– Дак через старую пещеру шли.

– А напрямки вам чего не ходится? – удивился вожак.

– Мира в дому, Зван, – негромко сказал Славен. – Разговор у меня к тебе. О котором волки не должны ни сном ни духом…

Хозяин дома смерил гостя пронзительным взглядом и ответил:

– Мира в пути, Славен. Что ж за разговор такой?

Славен несколько мгновений помолчал, собираясь с мыслями. Все дни пути он раз за разом мысленно вёл нынешнюю беседу, а пришла нужда говорить – в голове пусто, как в старой бочке.

– Меня глава Цитадели к тебе отправил. Просит помочь изловить Серого и его стаю…

Зван и Грозд переглянулись.

– Погоди рассказывать, – мягко прервал вожак. – Тебе Смиляна на стол соберёт. А Грозд пока созовёт остальных. Что, Ясна-то в крепости осталась?

Славен опустил глаза и хмуро кивнул. Зван – умный мужик, быстро соображает.

Гость как раз успел закончить трапезу и сидел, привалившись спиной к горячему печному боку, когда пришли Мирег, Ставр, Новик, Велига, Грозд и ещё несколько незнакомых ему мужчин.

Осенённые входили один за другим и вразнобой говорили:

– Мира в дому.

Наконец расселись за скоблёным столом, с которого Смиляна, старшая Званова дочь, уже убрала миски и смахнула крошки.

Хозяин дома кивнул на чужина и сказал:

– Это Славен, он жил с женой на заимке под Росстанью. В конце студенника́ к нему нагрянули сторожевики. Велига, твой выкормыш, Белян, попался охотнице и выдал ей всё, что знал. Вот к Славену и явились. Забрали в Цитадель да пригрозили: или он к нам с посланием идёт, или жене его, Ясне, расскажут, с кем она столько вёсен ложе делила.

Осенённые угрюмо переглядывались.

– Славен, я пока тебе назову тех, кого ты не знаешь. Это Дивен. Он пришёл к нам несколько вёсен назад. Это Милан. С ним вы тоже допрежь не встречались. Это Отрад. Чаян. Юша…

Зван поочерёдно называл каждого. Мужчины кивали. Вот только их имена мигом вылетали у Славена из головы. Он лишь мысленно счёл собравшихся. Получилось семнадцать. Вёсен самых разных: одни ему в отцы годились, другие – в сыновья.

– Ну а теперь рассказывай, с чем пришёл, – велел вожак.

Славен несколько мгновений помолчал и заговорил:

– Глава Цитадели просит нашей помощи. Уговор таков: мы подсобляем выловить и истребить стаю Серого, нас отпускают на все четыре стороны. Про Лебяжьи Переходы охотники уже знают. Белян всё рассказал. Им и пугать его особо не пришлось. Так что сюда могут нагрянуть в любой день и вырезать всех, от мала до велика…

– Так что же не нагрянут? – спросил Велига, обративший в своё время Беляна. – Зачем тебя прислали? И можно ли тебе верить, Славен? Кто знает, правду ты говоришь иль врёшь? И ежели Цитадель так сильна, зачем ей наша помощь?

Он глядел на чужина насмешливо, словно уличил его в нелепой лжи. Славен опустил глаза и ответил глухим, мёртвым голосом:

– Я, Велига, лишь посланник. Говорю то, что попросили. А уж как эту правду принять, решать вам.

– Нет в нас веры охотникам, – сказал Дивен, потерев подбородок.

Зван, сидевший напротив, усмехнулся.

– Так ведь и у охотников нам веры нет. Иначе бы не Славена отрядили, а сами пришли. Разница в том, Дивен, что у нас бабы и дети, а у них мечи и стрелы. Они с места снимутся да пойдут на Лебяжьи Переходы. А мы куда денемся? Куда стаи свои спрячем? А ежели и спрячем, но в битве поляжем, кто кормить их будет, чтоб не одичали?

В ответ на это сидящий рядом с вожаком Новик сказал:

– Коли мы поможем им выманить Серого, они следом за нас примутся. Это так же верно, как то, что солнце встаёт на востоке. Какой нам резон помогать Цитадели? Погибель приманивать? Не о чем тут беседовать.

– Глава сказал, покуда мы людей не режем, будто скот, нас не тронут, – ответил Славен. – Сказал, ежели Серый продолжит бесчинствовать, Цитадель терпеть не станет, соберёт все силы, и тогда, мол, не обессудьте, будет кровавая баня. А поможете – договоримся. Зван, ну сам подумай: он теперь знает о Лебяжьих Переходах! Цитадель без дела не сидит, оружается. Амы как защищаться будем? Кукиши им из кустов казать?

– Кукиши… – Зван усмехнулся. – Чего хотят охотники? Какой помощи? Серого мы сами не скрутим. И он, и стая его, полубезумные, от крови ошалевшие. В них сила свирепая.

Славен опять опустил глаза.

– Глава предлагает паре наших осенённых прийти к Серой речке. Там луга далеко просматриваются: можно встретиться, не опасаясь засады, и поговорить. Там он скажет, какой помощи от нас ждёт. А пока хочет узнать, сколько осенённых в стае у волков. И ещё просил передать: в конце лета стая Серого вырезала несколько деревень. Убили всех, от детей до стариков. Никого не пощадили.

На другом конце стола хмыкнул самый молодой из осенённых Лебяжьих Переходов, белобрысый паренёк вёсен семнадцати от роду.

– А нам-то что до того? Вон о прошлом лете охотники две стаи вырезали под Тихими Бродами. Там тоже дети со стариками были. Кто их жалел?

Славен смерил говорившего усталым взглядом человека, много пережившего, много повидавшего и многому уже от жизни научившегося. Взглядом взрослого, который вынужден терпеливо объяснять ребёнку, что огонь жжётся, а вода мокрая. Под этим тяжёлым взором паренёк почувствовал себя неуютно и отвёл глаза. А Славен спокойно продолжил:

– От себя я другое добавлю: Серый убил обережника. И не просто убил: кормил им стаю! А опосля поглумился над телом: привязал к дереву у дороги да ко лбу оберег прибил, наговорённый от зова кровососа. Тело то нашли двое охотников, которые везли в крепость Беляна.

Осенённые переглянулись. В горнице повисла тишина.

– А правда ли? Не набрехал? Белян храбрости цыплячьей, ему верить… – с сомнением спросил Отрад и презрительно поморщился.

Славен покачал головой.

– Не набрехал. Он его хоронить помогал. Пока вспоминал да рассказывал мне, трясся весь и чуть не блевал. Ты вон Велигу спроси, он подтвердит, что врать выкормыш его никогда толком не умел. Озлилась нынче Цитадель пуще прежнего. Но покамест гнев её лишь на Серого с его обезумевшей стаей обращён.

– А я говорил, – сдавленно сказал Дивен. – Я говорил: приманят волки беду! Говорил: нельзя им верить! С того дня говорил, как подкидыш его припадочный ребятишек наших первый раз увёл. Зван, коли пойдёшь, меня с собой возьми. Я про детей спросить хочу. Знать хочу – кто?

Мирег, сидящий на другом конце стола, дёрнулся.

– Каких детей? Уймись! Сказано ж: Серый охотника замучил. Ну спросишь ты про детей. Тебе и ответят, мол, а вы чего ждали, когда обережника истязали?

– Я сердцем, сердцем чую, – глухо откликнулся Дивен, с трудом взяв себя в руки. – Серый на детей охотника вывел…

Удивлённый Славен обвёл всех глазами, а потом посмотрел на Звана. Тот мрачно пояснил:

– Летом волчонок Серого увёл четверых наших ребятишек за бобровую плотину к ручью. А там охотник ждал. Детей убили. Всех.

Лицо Дивена дрогнуло, словно он с трудом сдержал слёзы. Славен уронил взгляд на свои руки, лежащие поверх стола. Сроду не ощущал он себя таким чужином. Вроде и вины на нём никакой нет, а чувствует себя так, будто не слова охотников пришёл передать, а собственную волю. Вон как настороженно, хмуро, исподлобья глядят на него, будто на врага. И так горько на душе, так тошно!

– Посланник Цитадели будет в излу́чине[6] Серой речки и Вороньего ручья на пятый день первой седмицы вью́жника, – сказал Славен. – Пождёт до следующего утра и уедет.

– А не боится их посланник, что мы Серого на него выведем? – зло спросил Велига. – Или сами придём всей оравой?

Славен пожал плечами.

– Того не ведаю. Боится, наверное. Но на кой ляд посланника убивать? Ну убьёте, и что? Думаешь, после такой оплеухи Цитадель отмолчится?

– Не убьём, – подал голос молчавший доселе Ставр. – Ни мы их, ни они нас. Там луга. Просматривается всё на несколько перестрелов. Да ещё и снег. На нём любая точка приметна. Поэтому, ежели с кромки леса углядят, что нас много, оборону занять успеют. Но и нам их хорошо будет видать.

Велига потёр лоб и кивнул, соглашаясь с этим доводом.

– Ну, довольно спорить, – заключил Зван. – Надо идти. Ежели Серый взаправду так озверел, то спокойной жизни здесь уже не будет. Я думаю, обережников мало, и они слабы. Сильный не просит помощи. Сильный берёт, что хочет. А они обескровлены и отчаялись, раз готовы договариваться с теми, кого прежде истребляли, не задумываясь. Да, мы можем не пойти. Вот только ежели откажемся, что будет дальше? Серый продолжит нападать на деревни и мучить обережников, ежели сумеет ещё хоть одного взять в полон. Охотники закроются в городах, чтоб сохранить людей. Сами люди с наступлением не ночи даже, сумерек будут прятаться по домам. А нам останется либо с голоду подыхать да дичать, либо вместе с Серым жрать без разбору и старых и малых, либо с места сниматься да уводить стаю. Но куда уводить? Чем кормить? Славен, передай, что мы согласны потолковать. А там уж решим, помогать или нет.

Вожак гвоздил словами, а тот, кому предстояло пускаться в обратный путь, слушал, глядя в пустоту. Серый, проклятое семя! Всех взбаламутил, тварь дикая! Жили себе и жили, пока этот припадочный не объявился. А теперь хоть камень на шею и в болото.

– Ну что, други… – Зван обвёл тяжёлым взглядом осенённых. – …согласны со мной?

Дивен кивнул.

– Ежели возьмёшь, с тобой пойду.

Мирег на другом конце стола вздохнул и признал:

– Ты дело говоришь. Ни прибавить, ни убавить. Выбор у нас невелик: или идти против Серого, или против Цитадели. С какой стороны ни взгляни, отовсюду мертвечиной и кровью прёт. Так что, как скажешь, так и поступим.

Остальные согласно закивали.

– А ежели Цитадель не слаба? – негромко спросил Грозд. – Ежели она хитра? Может, и сил у них в достатке, и мечей? Может, они хотят всего лишь выведать, сколько нас тут? А потом рассорить промеж собой да накрыть одним махом?

Зван горько усмехнулся.

– Тот, у кого сил в достатке, не позволил бы Серому веси одну за другой рвать безнаказанно. Припомни-ка, Грозд, когда такое было, чтоб несколько деревень, да за одно лето? И уж точно сильный не дал бы мучить обережников и не подсылал бы к нам Славена с предложением потолковать.

Грозд задумался, а потом медленно кивнул.

– Твоя правда.

– Славен… – негромко сказал Зван.

– А? – встрепенулся посланник.

– Ляг, отдохни. На тебе лица нет. Почернел весь. Скоро уж увидитесь, не изводись так. Ясну-то не тронут. Она для них своя.

Ответом ему стала горькая усмешка.

Зван на это лишь сочувственно развёл руками.

– Ты сам свою судьбу выбрал. Говорили ведь, оставь девку подобру, не буди лихо. Но ты ж упёрся. Теперь вот пришла пора ответ держать. – Мужчина вздохнул и уже мягче добавил: – Ладно, чего сокрушаться. Иди, отдохни. А мы покуда ещё покумекаем.

Глава 15

Лют сидел на лавке с плотно завязанными глазами. Глава сжалился. Не захотел смотреть, как пленник корчится, закрываясь от яркого солнечного света.

– Ты зачем его так привела? – спросил он Лесану.

– Повязку забыла, – солгала она.

– На вот. – Глава что-то бросил обережнице.

Та подхватила на лету, шагнула к Люту и приказала:

– Убери руки.

Он послушно отвёл от лица ладони. Сквозь плотно зажмуренные веки катились слёзы. Но когда полоска мягкой ткани плотно легла на глаза, стало легче. Лют принюхался, пытаясь понять, чего ждать и сколько народу в покое.

От Лесаны пахло гневом – горьковатый, острый запах, бередящий обоняние. Кроме неё Лют унюхал троих мужчин: самого главу, колдуна, подсобившего Лесане с облавой, и седого мужика, которого называли посадником. Их запах не сулил беды, но пленник всё одно был насторожён.

– Ты собирался помогать, Лют, – напомнил ему глава. – И, пожалуй, я решил, как именно использовать твоё рвение.

Надо же. Решил он. Волколак напрягся. Небось предложат какое-нибудь непотребство. Чего от них ещё ждать-то? Тут тебе и ночные разговоры с дочкой припомнят, и убитого Беляна, и ошейник снятый.

Он ошибся.

Сперва его спросили, что могло случиться с Беляном. И Лют повторил всё, что уже ранее сказал Лесане.

– Тамир, – обратился глава к колдуну. – Может такое быть, чтоб от наузов ходящий ошалел?

Несколько мгновений висела тишина, а потом обережник ответил:

– Может. Мы наузы на покойников плетём. А ходящие… не совсем живые, но и не мёртвые. Видать, постоянно быть в этих путах им опасно.

– Ну, а раз опасно, забирайте его и увозите отсюда. Поедете до Старграда. Сорока из тройки прилетела. Пропал их сторожевик, а с ним двое дружинников. Уехали и не вернулись. Я туда Ильгара отряжу. Больше некого. Но его ещё подготовить надо. Парень и так раньше срока отправится. Тяжело ему будет поперву. А ходящие там волю почуяли, разгулялись. Погоняешь их, чтоб ему, как приедет, не разрываться.

– А этот-то нам зачем? – удивилась девушка.

– По пути проедете по сторожевым тройкам, – продолжил глава. – Узнаете, где какие дела. Где рук не хватает, поможете. Ратоборцам передашь от меня указания. При детинцах городских есть псарни. Пусть собак натаскивают на живого оборотня. Серый времени зря не теряет, значит, и нам готовыми надо быть. Как снег сойдёт, начнём облавы устраивать. Псы пригодятся. Главное, чтоб запаха не боялись. Шкуры шкурами, а живой зверь есть живой зверь. В Цитадель воротитесь к зеленнику́.

Лют про себя вздохнул. Вот так «помощь» от него затребовали. Но хоть на время ошейник снимать будут, значит, есть надежда умом не тронуться, как Белян.

– Как же его везти? – уточнила Лесана.

Её голос был спокойный, ровный, но Лют всё одно уловил исходящую от неё… тревогу? Нет. Страх? Тоже нет. Гнев? От него не осталось и следа. Тогда что же? Боль? Да, боль.

Волколак озадаченно втянул носом воздух и прислушался к гулкому тяжёлому сердцебиению охотницы.

А глава и не подозревал, что с собеседницей что-то не так, спокойно продолжал:

– Как везти? Это разговор особый. Ты, душа моя, сходи сперва к Нурлисе, потом к Койре. Что у них взять, скажу. Поездка вам предстоит хлопотная. До зеленника́ многое сделать придётся. Тамир, ратоборца слушаться, как родных отца, мать и наставника вместе взятых. Лют, помни: от того, как ты к делу подойдёшь, будет зависеть, получишь ты свободу или нет. А ещё знай: ежели ратоборцу хоть на миг помстится, что ты порученное делать не желаешь или делаешь плохо, дозволяю тебя убить.

– Понял, – ответил Лют, а сам подумал, что и до ближайшей веси живым не доедет.

Лесане-то вечно казалось, будто он затевает пакости. Пожалуй, как на версту от Цитадели отъедут, она разрешением главы и воспользуется. Такой только попадись под горячую руку. М-да.

– Разговор наш, – продолжил Клесх, – непростой. Поэтому все трое внимательно слушайте. И коли вопросы есть, задавайте сразу. Когда уедете, спрашивать будет не у кого.

В покоях главы провели чуть не два оборота. Спорили, обсуждали, горячились. Лют-то о замысле Цитадели уже знал, а вот Лесана и Тамир узнали только что. И не то чтобы растерялись, но удивились порядком. И всё это время Лют слышал, как колотится сердце охотницы. Что же её так встревожило?

Самому волколаку казалось диковинным другое: глава даже словом не обмолвился о дочери и ночном происшествии. Но видно ведь, что промеж собой насельники Цитадели случившееся с Беляном уже обсудили. Тогда почему глава про Клёну молчит?

Наконец все вопросы были заданы и все ответы получены.

– На том и порешим, – сказал Клесх. – Отправитесь завтра поутру. Лесана, веди его обратно, пусть помоется, поест и выспится. Потом ко мне поднимешься. Ещё раз скажу что и как. Ты их поведёшь, с тебя и спрос в случае чего. Тамир, ты, покуда она ходит, останься.

– Пошли. – Обережница дёрнула Люта за плечо и подтолкнула к двери.

Оказавшись в холодном коридоре, оборотень повернулся к девушке и, широко улыбнувшись, сказал:

– Ты провела меня. Глава ничего не знает. Вы не рассказали ему, что Клёна и раньше приходила на тот двор.

– Ещё не поздно всё исправить, – рассеянно ответила ему Лесана. – Хочешь?

– Нет-нет-нет! – Волколак попятился. – Мне и так хорошо. Ну… почти. Как подумаю, что вскоре будете собаками травить, сразу нерадостно становится.

Лесана вновь подтолкнула его вперёд.

– Нерадостно ему. А мне прям радостно с тобой ехать. Ты ведь наврал Клёне, да? – безо всякого перехода спросила она. – Не был ты в той деревне.

Собеседник развёл руками.

– Тебе хочется, чтоб не был?

– Мне всё равно, – спокойно ответила обережница. – Я поймала тебя со стаей, которая пришла убивать. Я понимаю, что ты такое. Но слишком много совпадений. Так ты солгал или сказал правду?

Лют пожал плечами.

– А какая разница? Я и нынче могу солгать. И ты никогда об этом не узнаешь. Думай так, как больше нравится.

Лесана вздохнула.

– Как вспомню, что мне с тобой три месяца вожжаться…

Лют остановился и обернулся.

– А я вот рад. Уж лучше ты и собаки, чем подземелья ваши вонючие. Хотя… будь у меня выбор, я бы предпочёл Клёну и лес.

Лесана хмыкнула.

– Зря она ничего не сказала отцу. Глядишь, он вложил бы тебе хоть немного ума.

– Не вложил, а вбил. Кулаками. А зачем мне быть умным, но беззубым и с отбитыми потрохами? Я лучше дураком помру.

Он захромал дальше. А сам всё думал, что с ней такое? Говорит вроде спокойно, даже усмехается, но сердце «бух-бух» и этот запах… Хотя, будь Лют человеком, он бы сроду не догадался, что у неё смутно на душе. А ведь когда надысь злилась, казалось, собой владеть не умеет вовсе. Ан нет. Умеет. Хорошо умеет. Кем же был ей тот пропавший сторожевик?

Но как ни глодало душу любопытство, оборотень почёл за лучшее отмолчаться. Всё ж таки Лесане скоро спускать на него собак…

Глава 16

Донатоса грызло смутное беспокойство, но понять, отчего ему так маетно, он не мог. Вроде всё как обычно, а чего-то будто не хватает. Только поздно ночью, вернувшись в свой покойчик, колдун осознал: за прошедший день он ни разу не видел Светлу. Никто не путался под ногами, не подкарауливал с требованием одеться теплее, не приходил в мертвецкую, громыхая горшками да ложками и требуя немедленно начать трапезничать…

Донатос горько усмехнулся. Вот наконец и дождался того, о чём мечтал: целый день тишины и покоя! Но сердце щемит и тоска накатывает.

Накануне он ходил в лекарскую. Дуре вроде стало лучше. Она сидела на лавке, свесив ноги в шерстяных носках, и маленькими глотками пила медовый сбитень, которым её поил, придерживая за трясущиеся плечи, выученик Ихтора.

– Родненький, – едва слышно пролепетала девка, увидев колдуна. – Ине спал совсем. Круги вон под глазами…

Он подошёл, пощупал её холодный, в мелкой испарине лоб и сказал:

– Тут сиди! И не дай тебе Хранители нос из лекарской высунуть. Поняла?

Светла тускло улыбнулась и кивнула.

Выуч уложил её обратно на лавку, укрыл меховым одеялом. Скаженная задремала. А Донатос ушёл по делам, тут же забыв о своей докуке. Весь день и не вспоминал будто, но душу при этом бередило смутное беспокойство.

И вот теперь колдун всерьёз думал: сходить к ней или нет? Она ж спит, поди. Да и выуч, приставленный к ней, тоже. Надо ли баламутить их? Обережник, не раздеваясь, рухнул на лавку, завернулся в одеяло и попытался заснуть. Впусте. Дрёма не шла.

Он уже и воды поднимался попить, и дров в очаг подкинул, и весь сенник смял, вертясь. А сна ни в одном глазу. Отлежав бока, колдун всё-таки поднялся, набросил на плечи кожух и направился в башню целителей.

Светла металась на лавке, пыхая жаром, как печка.

– Иди поспи. – Донатос кивнул Любору, едва не валящемуся с ног от усталости. – Иди, иди. Я с ней побуду.

Парень благодарно кивнул.

– Тут в миске вода с уксусом и тряпица – это для обтирок. Вот тут питьё, ежели попросит. А бадейка под лавкой.

Выуч ушёл. Сделалось тихо. Лишь потрескивала лучинка, да девка металась на сеннике, то сбрасывая с себя одеяло, то бормоча, то порываясь встать.

Донатос смотрел в меловое лицо с резко выступившими скулами. Глаза дурочки ввалились, вокруг них залегли фиолетовые тени, а в уголках рта – скорбные складки.

– Свет ты мой… – тихо прошептала вдруг она. – Пришёл?

Он кивнул.

– Пришёл.

Скаженная улыбнулась. В разноцветных глазах отразились разом грусть и вина.

– Замаяла я тебя, – сказала она. – Но всё. Скоро уж. Ты ступай. Отдыхай.

Донатос напрягся.

– Чего «скоро»? – спросил он голосом, в котором послышалась гроза.

– Закончится всё скоро… – прошептала дурочка, коснувшись бескровной ладонью его плеча. – Много ты зла сделал. И мне, и другим. Но и добра немало…

Он глядел на неё, не понимая.

А девушка продолжала:

– Боли в тебе много. Обиды ты прощать не научен, оттого и маешься. Я же вижу. Зло копишь, а избавиться от него не умеешь. Разъедает оно тебя. Потому мира в душе нет, потому в сердце пусто. Тёмный ты. Как мглой ночной окутанный. Я вижу. Помнишь, как озлился на меня первый раз? Когда приехала только. Не помнишь? Весь ты чёрный был. От страха. От гнева. От беспомощности. По всей крепости волнами твоя сила расходилась. Тебя душила, меня душила. Жалко тебя стало… так жалко… Беды б ты наделал, кабы не я… Ана мне сердце сорвёшь, и легче вроде. Злоба из души уходит…

Голос Светлы становился всё слабее, всё тише, а потом вовсе перешёл в невнятное бормотание.

Донатос же слушал её лепет, и будто стужа прихватывала за сердце. Не было ни во взгляде, ни в речах скаженной безумия. Лишь робкая нежность и умиротворение. Светла словно решила наконец сказать всё то, о чём до сей поры молчала. Словно понимала: другой возможности поговорить у них уже не случится.

Девушка затихла, вытянулась на лавке, прикрыв глаза, задышала прерывисто, неровно. Донатос достал из миски с уксусом тряпицу, отжал, взялся обтирать полыхающее тело. Ав душе горькой волной поднималось понимание: в каждом слове скаженной – правда. Оттого и послушники полюбили беззлобную дуру, что видели: наставник, вымещаясь на ней, делается мягче с ними. Нет, злоязычия его это не умерило, но лютости и жестокости поубавило. Примечали диковинную перемену и прочие. Да и он сам… Вроде злила его дура-девка до пелены перед глазами, гнев на неё душил! Но сходил этот гнев очистительной волной, унося из сердца злобу.

Пока Донатос размышлял, по телу скаженной прошла крупная дрожь. Светла широко распахнула глаза, вздохнула судорожно и хрипло, вцепилась в руку обережника белыми холодеющими пальцами, а потом обмякла. И грудь её больше не вздымалась.

Колдун некоторое время смотрел остановившимся взглядом на вытянувшееся тело. Затем бросил тряпицу в миску с водой. Привычным движением пощупал живчик на шее девушки. Потом, словно надеясь на чудо, запястье. Поднёс ладонь к приоткрытым губам. Ничего.

Лучинка по-прежнему потрескивала в светце. За окном подвывал ветер да неслись по небу чёрные тучи. А Светла умерла.

* * *

Что-то произошло со временем. Оно словно перестало быть. Остались лишь тишина, темнота и боль. Сиплое дыхание раздирало грудь. Казалось, каждый вдох и выдох длятся целую вечность. Приходили и уходили оборотни. Слышался во мраке шелест мягких шагов. А больше ничего.

Сколько дней миновало с тех пор, как его бросили сюда, в это царство холода и тьмы? Наверное, много.

Руки узнику давно не связывали. Зачем? Изгрызенный, обескровленный, он уже не мог сопротивляться. Только лежать, скорчившись на полу, и сипло дышать. А ещё ждать. Ждать, когда всё закончится. Ведь рано или поздно должно закончиться.

Она вернулась. Вошла, неся с собой запахи леса. Острые, пряные, свежие. Опустилась рядом на каменный пол. Привычно дёрнула за уже порядком отросшие волосы.

– Не сдох? – И сама себе довольно ответила: – Живой… А хочешь, выведу на свободу? Хочешь, скотинка? Что? Уже не вырываешься?

Он молчал.

– В лесу нынче весна. Ты ещё помнишь, что такое весна? – спросила она и ущипнула его за плечо, рассылая по телу леденящий холод.

Он помнил. Запахи земли, мокрых деревьев. Тёплый ветер. И небо… Голубое-голубое небо с облаками белее снеговых шапок. Он неправильно жил. Не ценил всё это. Даже не замечал.

Весна… Тут темно, а там солнце, и в кронах играет ветер. Хотя нет. Врёт, поди. Издевается. Рано ещё для весны. Да и пахнет от волчицы снегом и стужей.

Он не так уж и давно здесь, ежели подумать. Подумать… подумать… мысли еле ворочались. О чём подумать?

– Тепло, и вот-вот проклюнутся листья, – произнёс женский голос.

«Тепло…»

Лёгкая рука легла на затылок. Надавила.

Хранители, как же больно!

– Хочешь, выведу? Хотя бы подышишь перед смертью не этим своим смрадом.

«Отстань».

– Отойди от него.

Равнодушный приказ принудил волчицу оставить пленника в покое.

– Жив? – насмешливо спросил тот же голос. – Это хорошо. Ну как? Может, всё-таки хочешь поговорить, охотник?

«Нет».

– Подумай… Хорошо подумай. Иначе будешь и дальше валяться тут между жизнью и смертью.

«Потерплю».

Оборотень опустился на корточки рядом с полонянином и приподнял тому заплывшее веко.

– Посмотри на меня.

Узник с трудом разлепил другой глаз.

«Ну смотрю».

Темнота и мерцание звериных зрачков. Эка невидаль.

Серый внимательно всматривался в глаза человека, словно надеясь увидеть в них страх или колебания. Но видеть мог разве что равнодушие.

Волколак кивнул на стоящую рядом женщину. Та замерла, напрягшись, как перед прыжком. Злится.

– Гляди. Она не хочет, чтоб ты помер.

«Знаю».

– Злая баба как пиявка: пока крови не насосётся, не отстанет. – Оборотень ухмыльнулся. – Что, не хочешь говорить? Ну не хочешь, как хочешь. Еда – она и есть еда. – Он поднялся и, щёлкнув пальцами, велел волчице: – Зови их.

Фебр бессильно уткнулся лбом в пол.

* * *

Донатос сложил руки скаженной на груди. Взял узкую полоску холстины, перекинул ткань через тонкие запястья и уже взялся затягивать узел. Но в этот миг Светла судорожно вздохнула и распахнула глаза.

Колдун отпрянул и встряхнул рукой, на пальцах которой мгновенно вспыхнули голубые искры дара. Не могла девка переродиться за столь короткий срок, но…

– Свет ты мой ясный… – прошептала она.

Разноцветные глаза заглянули в душу, и не было в них даже отголоска тёмной страшной жизни. Лишь привычные уже тоска и любовь.

Скаженная зашлась трудным кашлем, скорчилась, вцепилась обережнику в руку, забормотала:

– Ты уходи… Уходи… Не надо глядеть…

– Да что с тобой такое?! – прорычал колдун, стиснув тонкие плечи скаженной.

А она едва слышно прошептала:

– Умираю я. Зачем глядеть?

Донатос укрыл колотившуюся в ознобе девушку одеялом и дал ей попить. А потом она сызнова напряглась в его руках. По её телу сызнова прошла волна агонии, встряхнула, выгнула, заставила трепыхаться, будто раненую птицу.

Светла опять ослабла. Прерывистое дыхание оборвалось.

Колдун прижался ухом к её груди. Сердце не билось, даже не трепетало. Поднёс к губам нож. Железо не запотело от дыхания, осталось таким же гладким и блестящим.

Донатос перевёл взгляд на прогорающие в очаге угли. Вот и всё. Он опустил Светлу на лавку. Разобрал слипшиеся от пота волосы, вынул из них обрывки верёвок и тряпиц, расчесал костяным гребнем. Пепельные пряди оказались мягкие, как пух, а без привычных украшений легли красивыми крупными волнами.

Теперь Светла не выглядела ни безумной, ни скаженной. Красивая молодая девка. Только мёртвая.

Донатос снял с маленьких ног нелепые и теперь уже ненужные вязаные носки. Потом обмыл тело. Переменил простынь на сеннике. Уложил покойницу. Взял с одной из полок чистую рубаху. Их, бесхитростные, грубо сшитые, просторные, чтоб легко было и вздеть, и снять, держали в лекарской для болящих. В этой рубахе из небелёного холста, слишком просторной и длинной, Светла выглядела очень измождённой и маленькой.

Нужно позвать выучей. Пусть отнесут её в покойницкую. Девку надо отпустить с миром, а утром отправить послушников колотить мёрзлую землю кирками и заступами – копать могилу.

Обо всём этом думалось как-то отстранённо.

Донатос сидел на краю лавки, бездумно глядя на покойницу. Что она там говорила? «Тёмный. Словно мглой окутанный»? Или как-то похоже. Да ещё про то, что он не умеет прощать зло и подолгу носит его в себе.

Вспомнились отец, Клесх, Лесана. Она думала: он забыл. Нет. Помнил. Сожалел потом, не понимал, не мог объяснить даже самому себе, да и не пытался, отчего так вызверился тогда. Знал лишь, что с появлением Светлы весь гнев, клокотавший в душе, утихал, стоило только выплеснуться на скаженную, которую и наказать-то толком не позволяло сердце. А поорёшь да пинка отвесишь – и всё как рукой.

Донатос посмотрел на коченеющую девку. Смерть её не изуродовала, как это бывало с другими. Смерть сделала её красивой. Нынче Светла, лишившаяся привычной суетливости, скованная холодным равнодушием смерти, казалась такой… пригожей. Лицо разгладилось, сделалось спокойным и умиротворённым, пепельные кудри рассыпались по подушке. Разве скажешь, что скаженная, что двух слов связать не могла и лопотала бессмыслицу, да без остановки тревожно теребила пальцами то волосы, то ворот рубахи, то привески на поясе?

Донатос убрал со лба девушки лёгкую прядь. И в этот самый миг разноцветные глаза опять распахнулись. Ледяная рука перехватила запястье колдуна. Светла захрипела, забилась, царапнула ногтями собственное горло и… сызнова сделала свистящий рваный вдох. Закашлялась.

– Уходи, – прошептала она едва слышно. – Уходи, родненький…

Он потерял её ещё трижды. Трижды тело скаженной выкручивала предсмертная агония. Трижды Светла падала обратно на тюфяк, недвижимая, холодная, мёртвая.

Донатос каждый раз надеялся, что вот теперь-то уж точно всё, и не хотел в это верить. Он слушал её сердце. Оно молчало. Склонялся к губам, пытаясь уловить дыхание. Дыхания не было. Она опять была мертва.

Никогда прежде колдун такого не видел. Он хотел начертать на руках и ногах девушки отпускающие резы, окропить её кровью… но не смел. Надеялся, что всё поворотится вспять. Что она откроет глаза и ей станет лучше.

Он держал её на руках, как ребёнка, прижимал к себе, когда она билась и хрипела, когда выгибалась и металась, когда тяжелела, мертвела и холодела. Он не мог ей помочь. Лишь крепко стискивал и в душе молился неведомо кому, чтоб она не затихла, чтоб дышала, смотрела на него, звала…

И она звала. И смотрела. И сызнова умирала. И он умирал вместе с ней.

В лекарской было пусто. Никто не приходил. Ночь сменилась серым рассветом. А Донатос прижимал Светлу к себе и смотрел в пустоту.

Скрипнула дверь. В покойчик зашла Ихторова кошка. Поглядела на человека янтарными глазищами. Приблизилась. Села напротив и уставилась долгим взглядом на прижавшуюся щекой к его груди Светлу. Мяукнула пронзительно и резко, а потом молнией вылетела прочь. Только когти по камню проскребли.

Колдун сидел, стискивая в объятиях скаженную, которая вновь выгнулась дугой и взялась рвать на груди ворот и без того уже изодранной рубахи.

Хлопнула дверь. В лекарскую влетел наспех одетый, помятый со сна Ихтор.

– Что? Плохо?

Донатос кивнул.

– Я все свитки перебрал, какие только были, – виновато сказал целитель. – Не знаю, что с ней.

Он подошёл, положил руку на горячий лоб Светлы.

– Ихтор… может… – Донатос посмотрел на обережника. – Может, вспомнишь хоть чего? Попытаешься…

Лекарь устало кивнул.

– Клади. Попробую сызнова даром очистить. Вдруг да поможет…

Колдун поднялся и осторожно опустил девушку на смятый сенник.

– Ты-то чего здесь крутишься? – Ихтор в сердцах отпихнул мечущуюся у него под ногами и непрестанно орущую Рыжку. – Как взъярилась!

Кошка обиженно мяукнула, отскочила. А лекарь склонился над хрипящей Светлой.

– Не надо! – гневно крикнули от окна. – Что ж вы бестолковые такие! Только хуже сделаете! Ей Каженник жилу перекрыл! Дайте девке умереть, коли помочь не умеете!

Мужчины вздрогнули и изумлённо оглянулись на голос, а руки обоих, согласно вбитой за годы науке, тут же метнулись к висящим на поясах ножам. Потому что у окна стояла девушка с яркими янтарными глазами, россыпью веснушек на лице и косой цвета палой листвы. Девушка, которой в Цитадели никогда не было и… не могло быть.

Эта девушка проследила взглядом за движением руки Ихтора и, увидев, как сжались на рукояти ножа его пальцы, топнула ногой. В янтарных глазах заблестели злые слёзы. И тут же в приоткрытое окно стрелой вылетела рыжая кошка.

Глава 17

Всё казалось не таким, как прежде. Мир разделился на «допрежь» и «ныне». «Допрежь» жило надеждой и верой в проблеск счастья. А «ныне» принесло горькое осознание, что надежда не оправдается.

Лесана спускалась в душное царство Нурлисы, и даже ступеньки под ногами казались ей не такими, как прежде. Вся Цитадель вдруг сделалась незнакомой, словно девушка очутилась тут впервые.

Камень был холоден, тьма непроницаема, а звук шагов неслышен. Тишина… Какой страшной она иногда бывает!

Нешто правда, что человек способен молчать, когда от боли мутится рассудок? Нешто правда, что можно говорить, ходить, пить, есть, когда сердце изнывает от муки? Раньше Лесана о том не знала. А и сказали бы – не поверила.

– Лесанка, ты, что ль?

Обережница улыбнулась.

– Я, бабушка.

Улыбка далась легко, хотя внутри всё сжималось от боли.

Вытаскивая из сундуков добро, которым Клесх распорядился наделить свою бывшую выученицу, Нурлиса что-то сварливо бухтела. А девушка слушала, но не слышала причитаний старухи.

Мысли теснились в голове. Сердце трепыхалось. Раньше Лесана не понимала людей, которые не умели выплеснуть боль утраты. Ведь она-то уж ежели горевала, то отпускала страдание только слезами. Рыдала взахлёб, до опустошения в груди, до звона в голове, до тряских судорог. Но жизнь всякого меняет. Перекраивает на новый лад. Вот и её перекроила. Научила горевать без слёз и жалоб. Научила прятать скорбь поглубже в сердце, чтоб болела там, никому не заметная, изо дня в день и из ночи в ночь, покуда не обвыкнется рассудок, не примет душа. Покуда страдание не станет частью естества и не перестанет мучить.

– …лось-то тот сохатый?

Лесана очнулась от медленно перекатывающихся в голове мыслей и ответила:

– Он у себя заперт. Ныне как раз пойду: рубаху с портами отнесу да сведу помыться.

Нурлиса протянула ей стопу одёжи и вгляделась в застывшее лицо.

– Чего это с тобой, деточка? – осторожно спросила бабка. – Беда, что ль, какая приключилась?

Лесана покачала головой.

Ничего с ней не приключилось. Жива. Здорова. Приключилось с другим. А она всего лишь вспомнила то, что давным-давно следовало забыть. И ведь, мнилось, ко всему привыкаешь: и к чувству глубокой вины, и к старой обиде, и к лютой ненависти, и к стыдному страху… Вот только оказалось, что к утрате надежды привыкнуть невозможно. Разум всё цепляется, всё ищет, за что ухватиться, как не захлебнуться отчаянием… А хвататься бессмысленно. Надежды не осталось.

– Спасибо, бабушка. – Лесана улыбнулась и забрала у Нурлисы высокую стопку одёжи. – Этого нам вовек не сносить.

Старуха посмотрела на неё воспалёнными слезящимися глазами и грозно двинулась вперёд.

– Что это ты, а? Чего ещё удумала? Ты мне зенками-то не хлопай! Я тебя как облупленную знаю! Ишь, вытаращилась! А глаза-то неживые! Я…

Лесана не стала слушать, поцеловала сварливую бабку в морщинистую щеку и вышла, придерживая подбородком стопу одёжи.

Нурлиса осеклась и остановившимся взглядом посмотрела на закрывшуюся за обережницей дверь.

Горе учит. Горе и беда.

Вот и Лесана научилась претерпевать любую боль. Научилась говорить спокойно и ровно, несмотря на страдание. Научилась слушать других. Что-то говорить и делать. И чувствовать, как на место боли заступает звонкая, ничем не заполняемая пустота, в которой бесследно исчезают тревоги и волнения, опасения и страхи. Всё. Наверное, это и называют смирением: кроткое принятие безоговорочной жестокости.

Лесана подошла к знакомой уже двери. Лют в кои веки не дрых. Она сунула ему в руки чистую одёжу и повела в мыльни. Оборотень по обыкновению хромал впереди, но был молчалив. Лишь бросил на спутницу короткий пронзительный взгляд, однако не обронил ни слова. Диво. А то ведь не заткнёшь…

Пока он мылся в кромешной темноте, Лесана сидела в раздевальне и разглядывала свои руки. Просто не знала, куда ещё смотреть. Руки были загрубелые, с застарелыми мозолями, исчерченные тонкими нитями заживших порезов. Гвозди можно забивать и не пораниться…

У Фебра ладони куда жёстче и крупнее, а костяшки пальцев все в старых шрамах. Были.

Глупо теперь убиваться. Рано или поздно кто-то из них получил бы эту весть. Однако пока ты знаешь, что тот, другой, пускай и где-то далеко, но всё-таки жив, остаётся надежда. Увидеться. Перемолвиться хоть парой слов. Сызнова почувствовать себя прежними, ещё не выжженными дочерна, ещё способными любить.

Может, он уже давным-давно её забыл. Может, уже впустил в сердце другую. Но Лесане была важна не его память и не его верность. Ей был важен он сам. Тот юноша, который снимал губами мёд с её пальцев. Который помнил её в женской рубахе и разнополке, с тяжёлой косой и лентой в волосах… Покуда он был жив, казалось, что всё ещё можно повернуть вспять, изменить хоть на оборот! Короткой встречей, объятиями после долгой разлуки, разговором. «Как ты?» «А ты?» «Да что со мной станется!»

Эх и дура она… Всё надеялась, что счастье впереди, а оно уже завершилось. И нового не случится. Не бывает его у обережников. Взять хоть Клесха, который одним махом потерял жену, сына, нерождённую дочь… В сравнении с его горем её беда не беда, а так, победу́шка. Вот только известие о Фебре стало последней каплей в чреде непрерывных скорбей…

– Лесана?

Девушка удивлённо вскинула глаза. Напротив стоял уже одетый Лют. Надо же, а она и не слыхала, как он подошёл.

– Готов? – Лесана взяла со скамьи порядком уменьшившуюся стопу одёжи и привычно пропустила волколака вперёд. – Идём.

Он смерил обережницу внимательным долгим взглядом.

– Что?

Лют покачал головой и пошёл, припадая на увечную ногу, к выходу.

– Я завтра на рассвете приду. Будь готов, – сказала она, совсем забыв, что надо принести ему еды.

– Буду.

Дверь закрылась.

Лесана шла в свой покой, перебирая в уме всё то, что следовало взять с собой в дорогу. Не напутать бы чего. Не привыкла она так собираться… Совсем не привыкла.

Скарб пришлось сложить в кузов, что-то обернуть в холстины, что-то завязать в узлы. Надо же, сколько барахла… Зачем им столько? А вдруг забыла чего? Забыла – купит. Денег, что ли, нет?

Девушка разделась и вытянулась на лавке, уткнувшись лицом в сенник. В Цитадели царила тишина. Впервые Лесане пришло в голову, что тишина тоже бывает разной: есть тишина спящего леса, есть тишина знойного полдня, есть тишина предрассветного утра. А есть тишина Цитадели, которой не сыскать глуше.

С этой мыслью обережница провалилась в забытьё, но на рубеже яви и сна успела-таки взмолиться: «Хотя бы приснись мне нынче! Как отпустить, не простившись?»

Он не услышал. И не приснился.

* * *

Из чёрной пустоты сна Лесану вырвал резкий стук в дверь.

Девушка проснулась мгновенно. Дрёма слетела вместе со сброшенным одеялом. Обережница босиком прошлёпала к двери, отодвинула засов и замерла, увидев на пороге Донатоса.

Несколько мгновений оба молчали. Она, стоя босиком на студёном полу в одной исподней рубахе, а он, глядя на неё неживым, бессмысленным взглядом.

– Лесана… – будто через силу сказал наузник. – Ты ведь… можешь жилу отворить?

Его голос звучал глухо и казался таким же мёртвым, как и глаза.

– Пошёл вон, – сказала девушка.

– Твоя помощь нужна, – сказал колдун, покачав головой, и тут же поспешно пояснил: – Не мне.

– Кому надо, сам придёт, – ответила она и попыталась захлопнуть дверь перед его носом, но Донатос успел подставить ногу.

– Обожди. Хоть выслушай.

Обережница вздохнула.

– Шёл бы ты…

– Там Светла мается. Умереть не может.

– Не может? – переспросила Лесана, недоумевая, чего от неё хочет незваный гость. – Мне её убить, что ли?

А сама подумала, что для скаженной это ещё не самая худшая участь.

Колдун покачал головой и, устремив пронзительный взгляд выцветших глаз в переносицу собеседнице, глухо сказал:

– Жи́ла у неё перекрыта. Нутро девка выплёвывает, задыхается. Смерть зовёт, но всё впусте.

Лесана слушала молча.

На миг во взгляде Донатоса мелькнуло что-то вроде понимания. Колдун начал медленно опускаться на каменный пол…

– Сдурел?! – зло прошипела Лесана, цепко ухватив его за локоть. – Унижения твои мне даром не нужны. Сам гнида последняя и других на мерку свою поганую меряешь? Думаешь, за паскудство твоё на девке безвинной вымещусь? Жди.

И захлопнула-таки дверь у него, готового опуститься на колени, перед носом.

Наспех одетая и подпоясанная, Лесана вышла совсем скоро и велела:

– Веди. Чего замер?

Донатос пошёл впереди. В его движениях не было ни суетливости, ни угодливости. Он не собирался унижаться. Просто в какой-то миг решил, что именно этого девка и ждёт. Увидела в глазах давнего обидчика отчаяние и захотела гордыню потешить. Ошибся. Но повторять ошибку более не собирался.

Светла, потная, измученная, с искусанными губами и облепившими бледное лицо волосами, металась на своём ложе.

– Родненькая… – прошептала она, увидев склонившуюся над ней обережницу. – Какая ж ты мёртвая…

Донатос мрачной серой тенью замер в дверях и наблюдал за происходящим тяжёлым пронзительным взглядом.

– Сама не лучше, – хмыкнула Лесана и положила тёплую ладонь на тяжко вздымающуюся грудь. – А ну, нишкни…

Светла забилась, затрепыхалась и закричала так, будто ей взялись тянуть из живого тела сердце. Колдун не дрогнул. Застыл, словно каменный.

– Тихо, тихо… – ласково увещевала дурочку Лесана, а сама скользила ладонями по груди скаженной, рассыпала голубые искры дара. Всматривалась, пыталась увидеть перекрытую жилу. – Дай-ка поглядеть на тебя… Тихо, тихо…

Личико Светлы сморщилось. По щекам горохом покатились слёзы. Она плакала жалобно, будто ребёнок.

– Больно! – Тонкие пальцы вцепились в запястье обережницы. – БОЛЬНО!!!

Донатос напрягся. Но даже слова не обронил. Сам позвал! Потому так и стоял молча, недвижимо, будто пригвождённый.

В какой-то миг Лесана, по всему видать, рассмотрела-таки едва тлеющий огонёк перекрытой жилы, прикоснулась к нему и, отпустив собственный дар, рванула…

Светла встала на лопатки и истошно закричала. Тонкое тело задрожало, забилось, начало оплывать. В зыбком сиянии лучин стало видно, как сквозь человечьи черты проступают звериные.

Скаженная скатилась на пол, выгнулась, встряхнулась, словно собака…

Донатос почувствовал, как по спине ползут капли холодного пота.

Не осталось дурочки. Дрожа и корчась, глядела с полу девка, лицо которой стремительно менялось, вытягивалось, зарастало шерстью… Только мерцали голодом разноцветные глаза.

Лесана вскочила одновременно с взвившейся с каменных плит огромной белой волчицей и ударила, не раздумывая.

Глава 18

Ихтор вынесся вслед за кошкой и замер посреди двора, беспомощно озираясь.

Ночью прошёл снегопад, и теперь землю покрывали ровные, не истоптанные ещё сугробы. Рыжкины следы вели прямиком в северное крыло Цитадели. Целитель, как был, в одной рубахе и портах, устремился за беглянкой.

А сам всё думал: может, поблазнилось? Может, не въяве было? Но вот же следы кошачьи…

Он пошёл вперёд, туда, куда тянулись смазанные и сиреневые в предрассветном сумраке лунки, оставленные маленькими лапами.

Северное крыло ранее звалось ученическим. Но то было давно, когда осенённых в крепости жило много. Гораздо больше, чем ныне. В те времена тут селили выучей, и гам стоял, как в сорочатнике. Шутка ли: десятки молодых парней и девок! Ныне же послушников размещали на втором ярусе главного жи́ла. А здесь царила тишина. Тишина и холод.

В тёмном коридоре гуляли злые сквозняки. За одной из дверей поскрипывал ставень.

– Огняна! – окликнул Ихтор, озираясь, хотя и понимал тщету своих поисков: в полумраке не то что кошку – собственную руку не увидишь.

Да и чего ради он вообще сюда потащился? Ведь ясно же: не выйдет девка. Видала, как он за нож схватился. Испугалась, поди, вспомнила, где и с кем очутилась.

Идя по коридору, лекарь подмечал и начинающие осыпаться своды, и заколоченные окна, и паутину по углам. А уж воняло как… мышами, плесенью, сырым камнем.

– Огняна! – Эхо отскакивало от стен и катилось вперёд. – Выйди! Не обижу…

В ответ тишина. Только продирает до костей сквозняк, да трещат от мороза ставни. Вдруг в одном из кутов зашуршало. Ихтор обернулся на звук и выругался с досады. Из темноты на него глядела, поблёскивая чёрными глазами, здоровенная крыса.

Обережник топнул на тварь и двинулся дальше.

Зачем он идёт? Раздетый, окоченел уже. Надо воротиться, накинуть кожух и тогда уж… Вот только покуда он туда-сюда ходить будет, Рыжка вовсе затеряется. Да и рассветёт к тому времени. Нет, точно не выйдет.

– Огняна…

От холода перехватывало дыхание.

– Огняна!

Впусте. Ни рыжая кошка, ни рыжая девушка на зов не вышли.

Надо возвращаться, разбудить главу, рассказать ему о случившемся. Да и про Донатосову дурочку лекарь позабыл. Что там с ней? Ходит тут дурак дураком, а девке помощь нужна.

Ихтор развернулся и направился к выходу, как вдруг, не пойми из какого кута, ему навстречу вынырнула кошка. Вот её не было, а через мгновение стоит напротив, мерцая янтарными глазищами. Целитель замер, боясь спугнуть. В неярком свете наступающего утра было видно, что рыжая от любого резкого движения порскнёт в сторону и сызнова исчезнет в каком-нибудь из закоулков. Вовек не отыщешь. Ихтор медленно опустился на корточки и протянул руку к застывшей кошке.

– Огняна…

Слабое мерцание зелёных искр. И вот уже перед ним стоит, горько усмехаясь, девушка с россыпью веснушек на лице.

– Смотри-ка, не Рыжкой зовёшь, а Огняной.

– Так ты ведь не зверь, чтоб кошачьей кличкой подзывать, – ответил Ихтор, поднявшись. – Идём. Холодно тут.

Она отступила на шаг и спросила с подозрением:

– За нож-то хвататься не будешь?

– Нет.

Ходящая поглядела на собеседника долгим задумчивым взглядом и кивнула.

Возле башни целителей они встретили Русту. Рыжий лекарь окинул цепким взглядом незнакомую девку, как и её спутник, не одетую в тёплую одёжу, и сказал:

– Слыхал? Дура Донатосова волчицей оказалась. Кидается, хрипит, рычит, аж заходится. Лесана её только что в казематы уволокла. А где это ты красу этакую отыскал?

– В ученическом крыле, – ответил Ихтор.

И больше не сказал ни слова. И не спросил ни о чём.

* * *

Дрова потрескивали в очаге. Огняна сидела на сундуке, подобрав под себя ноги, и пила молоко. Ихтору даже на мгновение показалось, будто она всегда здесь была, ничего и никого не опасаясь. Впрочем, он тут же напомнил себе, что Огняна в этом покое действительно не в первый раз. Да, собственно, и на этом сундуке. А ежели подумать, то и не только на нём.

Целитель смотрел на ходящую и не знал, с чего начать расспросы. Она тоже молчала, не собираясь облегчать ему задачу. Наконец он растерянно спросил:

– Разве оборотни могут перекидываться… кошками?

Девушка поставила кружку на край стола и лукаво улыбнулась.

– Ну я же перекидываюсь. – Однако в тот же миг посерьёзнела и спросила: – Вот скажи мне, обережник, бывает такое, что родятся дети со слабым даром?

Ихтор опустился на лавку и кивнул.

– И что они умеют? – спросила Огняна.

Лекарь развёл руками.

– Ничего толком. Дар-то слабый.

Девушка сызнова улыбнулась.

– А нешто ты думаешь, что у ходящих слабые да хилые не родятся? Дитю, покуда растёт, кровь человечья нужна поболе, чем взрослому. Потому что без крови не перекинешься. Зверь в нас становится на лапы в третью весну после рождения. Кто недоедал да болел часто, тот не мог обратиться и умирал в страшных муках. Я родилась в большой рысиной стае в голодный год. Обычно вожак таких детей убивает. И меня бы убил, но я оказалась живучая: во мне теплилась слабая искорка дара. Хотя в крупного зверя перекинуться я так и не смогла. – Огняна с грустной улыбкой развела руками. – Перекинулась в кошку. Смех, конечно. Ну что кошка за зверь? Не зверь – недоразумение. Но я могла окормлять стаю. Потому мне оставили жизнь. А потом… потом случились вы, охотники. Вожака нашего убили и многих котов вместе с ним. Уцелела горстка: трое парней, мой отец и кошка вожака. Как жить? Отец решил осесть, заимку поставил. Из осенённых только я осталась. Я их и кормила…

Ихтор усмехнулся.

– А где сама кормилась?

Девушка перекинула рыжую косу через плечо.

– Известно где, в соседней веси. Много ли кошке крови надо? Я ж не волк, не рысь, не медведица. Да и кто мурлыку не приласкает? Ну а ежели оцарапает или цапнет, так ведь беды никакой: почешется да заживёт.

– Погоди, – перебил Ихтор. – Ты же со мной по весям ездила. А там черта обережная…

Огняна опять лукаво улыбнулась.

– Вы черту обережную от дикого зверя ставите, от хищника, от того, кто человека убить может. А кошка кому угроза? Её ваша защита и не чует.

Целитель потрясённо смотрел на собеседницу.

– И много вас таких?

Девушка покачала головой.

– Не знаю. И отец мой не знал. И вожак. Я урод, обережник. Жалкое подобие оборотня. Дар едва теплится: ни лечить, ни убить. Не зверь и не человек.

В её голосе звучала горечь, словно Огняна против воли призналась в чём-то недостойном, стыдном. Ихтору на миг стало жаль её.

– Так зачем ты со мной увязалась? Почему бросила стаю?

Рыжка отвела взгляд.

– Не осталось стаи. Наде́ю убил охотник. Отец с парнями ушли на лов, но не вернулись. Я день ждала, два, седмицу… Потом ещё одну. Понимала, что впусте, но всё одно не верила. Понимала: нужно уходить. Волки окрест кружили. А где волки, там охотники. Когда в ворота постучались, я обрадовалась. Подумала: мои всё-таки воротились. Хоть и не могли они днём прийти… – В янтарных глазах мелькнули слёзы. Говорила она через силу, будто стеснялась, да при этом теребила завязку на рукаве рубахи. – А это ты приехал… уставший… потерянный… Показалось: тебе так же плохо, как мне. Показалось: не обидишь. Подумала: увяжусь за тобой, доберусь до города. Одной-то мне не дойти и не добежать. А в городе затерялась бы и как-нибудь да обжилась. Кто ж знал, что ты вместо города по весям потащишься, а потом и вовсе меня в мешок упрячешь! – Было чудно́ слышать смех в её голосе, всё ещё слегка дрожащем. – А как достал из мешка-то, я поглядела… Хранители, Цитадель! Испугалась… Но ничего, и тут ведь как-то живут. Да и спокойно у вас. Охотиться не надо. Только в лес выйти не могу. Сунулась раз, а Черта не пускает: и чуять меня не чует, и изникнуть не даёт.

Ихтор, как всегда в мгновения особой задумчивости, потёр изуродованную бровь.

– Дела…

Огняна встала с сундука и подошла к целителю. Села рядом, положила руку ему на плечо.

– Может, и хорошо, что так вышло. Постоянно кошкой быть плохо. Кошки или лижутся, или спят. А жизнь-то уходит. Но не води меня в эти ваши казематы. Не запирай. Там зябко и сыро. Лучше ошейник взденьте, как на волка этого. Только не в подземелье. Я ж не бочка с грибами солёными, чтоб меня в темноте и холоде держать.

Ихтор смотрел на собеседницу, словно не понимая. А потом наконец сказал:

– Идём к главе.

Огняна грустно кивнула и поднялась на ноги.

Глава 19

Лют дремал, прислонившись спиной к неровной стене узилища. Лесана сказала, что придёт чуть свет, а самой всё не было. Волколака глодала досада: что ж они мешкают? Скорей бы пришли и освободили. Как же хотелось в лес! Надоело ему здесь. Уж лучше собаки, чем сидеть тут без дела. Тошно… Эдак и одуреть недолго.

Заскрежетал засов. Хвала Хранителям! Вспомнили про него!

Когда дверь распахнулась, на пороге появилась высокая, стройная, как колос, девушка в красивой лисьей шубке с суконным верхом, пёстрой шерстяной разнополке, белом платке и меховой шапочке. Лют так и замер, а потом присвистнул.

– Да Встрешник с ними, с собаками вашими! Травите. Потерплю. Девушка окинула его строгим взглядом, после чего приказала:

– Повернись.

Лют накинул тулуп и покорно выполнил приказ, после чего терпеливо подождал, покуда обережница крепко-накрепко завяжет ему глаза полоской мягкой ткани.

– Выходи. – Не по-девичьи сильная рука ухватила его под локоть.

– Да иду я, иду, – сварливо отозвался волколак, сделал несколько шагов, но вдруг остановился и сосредоточенно принюхался. – Пахнешь ты…

Он опять втянул носом воздух.

– Вкусно. Помню, – сухо ответила Лесана.

– Нет… – Лют задумался. – Знакомо будто. Не объяснить.

– Вот и не надо. Топай.

Он вздохнул, но перечить не стал.

А когда вышли во двор, в лицо ударили острые запахи леса, снега, лошадей и людей. После цитадельной духоты морозный воздух пронзил голову до темечка, словно ледяной клинок.

– Как же хорошо… – тихо сказал Лют.

– Глаза не болят? – спросила охотница.

– Нет.

Она и впрямь надёжно наложила повязку. Темно, как в этих их казематах. Хотя солнце светило ярко, он кожей это чувствовал.

– Лесана, – шёпотом позвал Лют.

– Что?

Он широко улыбнулся и вкрадчиво спросил:

– А где мой зять?

Девушка хмыкнула.

– Да ты, я гляжу, рад, что по воле главы сродниками обзавёлся?

Лют с наслаждением втянул носом студёный воздух и произнёс:

– У меня ведь есть настоящая сестра. Родная.

Лесана усмехнулась.

– Ну, тогда ты знаешь и где твой зять: в лесу под кустом. Серым его звать.

– Вот есть же злобные девки, – со вздохом сказал оборотень. – И зачем тебя мне сестрой назначили? Ну какая из тебя сестра? Да и из Тамира вашего, прямо скажем, муж тебе выйдет никудышный.

Лесана промолчала. Всё одно не переспоришь. Да и надо ли? Пусть треплется. Девушка поискала глазами Тамира. Он обнаружился на другом конце двора, возле саней, в которые служка впрягал лошадь.

Колдун перехватил её взгляд и помахал рукой.

– Сюда идите!

Одет он был в неприметный кожух, тёплые порты и валяные сапоги.

Лесана подхватила Люта под локоть и подтолкнула вперёд. Но оборотень будто нарочно поскользнулся, едва устоял на ногах. После чего повернулся к спутнице и обманчиво ласково спросил:

– Лесана, ты забыла?

– А? – рассеянно отозвалась она.

– Я не пленник. Я твой брат. Не надо меня гнать через двор пинками, иначе вся ваша затея провалится раньше, чем мы покинем стены Цитадели. Ласковее, сестрица, ласковее… Ты ж меня любишь. А я после ле́карства слаб, незряч и беззащитен. Да к тому же хромаю.

Лесана скрипнула зубами, но мягко приобняла волколака за плечи, помогая идти.

– Вот приедем в Старград, я на тебя, братец, самого злобного кобеля спущу, – нежно прошептала девушка.

Оборотень ухмыльнулся.

– Так то когда-а-а ещё будет. А пока терпи, люби и заботься.

Покуда они шли к саням, Лесана думала о том, что совсем отвыкла носить бабьи наряды: подол путался в ногах, мешался, а платок как будто душил, клятый! Ей казалось, что со стороны в этой неудобной одёже выглядит она нелепо и глупо.

– Садитесь. – Тамир подал руку спутнице. – Это Смир, старший по обозу до Старграда.

– Мира в пути, – поздоровалась Лесана.

– Мира, красавица.

Лют повернулся на звук голоса обозника, нащупал облучок саней, провёл ладонью вдоль бортика и так, осторожно ступая, дошёл до того места, где была деревянная приступка. Тамир взял оборотня за запястье и втянул в сани.

– Что это с ним? – кивнул Смир на Люта. – Слепой?

– Был слепой, – ответила Лесана, стараясь придать голосу радости и гордости. – Ныне уж нет. Лекарь его смотрел, с глазами что-то делал… – Она очень старалась, чтоб речь её звучала так же учтиво, как речь самой обычной женщины, пустившейся в дальний путь вместе с мужем и братом. – Сказал через четыре седмицы повязку снять. Тогда и прозреет брат мой.

– Тут и не такое могут. – Обозник кивнул. – Поди, взяли немало?

Лесана осторожно ткнула локтем Тамира, который вовсе забыл, что разговор на правах мужа должен вести сам.

– Всё, что скоплено было, отдали, – очнувшись, ответил колдун. – Только на обратный путь и осталось.

Смир поцокал языком, покивал, покосился на Лесану, видать, недоумевая, отчего молодая баба отправилась в дальний путь вместе с мужиками. Обережница сделала вид, что не замечает пытливого взгляда. Тем более что думала она совсем о другом.

«Волки осмелели, – говорил надысь Клесх, – по всему лесу рыщут. Ловить охотников им понравилось. А двое осенённых – добыча сладкая. Накинутся стаей – не отобьётесь. Потому в путь отправитесь с обозом, неприметные, как прочий люд. Ни к чему Серому знать, куда да зачем выдвинулись посланники Цитадели и кого с собой везут. Этак у него мысли в голове бродить начнут. А нам то без надобности. Так что затеряетесь среди обозников, вас и не заметят. Да глядите, поодиночке не шастайте. Опасно. Руста с Ихтором над отваром, способным запах звериный перешибить, едва не седмицу колдовали. Так что Люта не забывайте им умывать: и лошади обозные беспокоиться не будут, и волки не учуют. Ну, ежели только впритирку не подойдут».

Покуда Лесана устраивалась в санях среди тюков, Лют разлёгся на соломе, положив под голову узел со сменой одёжи, и блаженствовал. Вот кому хоть бы хны. И притворяться-то толком не надо. Не то что двоим обережникам.

Клесх сказал везти Люта так, чтоб люди при обозе знать не знали, что с ними едет оборотень. И про обережников чтоб тоже не догадывались. Едут себе муж с женой, везут домой хворого родича. Лесана тогда удивилась, мол, зачем им выдавать себя за родню? Клесх покачал головой, досадуя её недогадливости, и спросил:

– Разве немужние девки в одиночку с оравой мужиков странствуют? А вам нужно рядом всё время быть и взглядов косых при этом не притягивать. Иной раз всем вместе отлучаться. А на сестру и братьев вы, как ни крути, не похожи. Да и потом… девка свободная при обозе – соблазн для молодых мужиков. Понравишься кому-нибудь – будут по пятам ходить.

Лесана кивала, признавая правоту наставника и чувствуя себя пристыжённой. Однако при одной мысли, что в родичи ей достались Тамир да Лют, становилось тошно. Видать, посмеяться решили Хранители. Потешиться. Но делать нечего. В путь-то они пустились не только ради того, чтоб псов на живого оборотня натаскать. Псы – дело десятое. Тут другое важно. А потому, раз надо ехать, как обычным странникам, значит, надо.

Вот только на душе после последних вестей было гадостно. Сама того не замечая, Лесана подсчитывала удары, нанесённые судьбой, за последние седмицы: сгибли Эльха и Дарина, на волосок разминулась со смертью Клёна, пропал Фебр… Даже безобидная Донатосова дурочка, и та добавила горечи – переродилась в волчицу, да такую злющую, что Лесана едва смогла её усмирить и свести в казематы. Поди, до сих пор там на стены кидается.

От всего этого казалось теперь, будто нет и не будет в жизни никакого просвета, будто впереди ждут только новые скорби и горе.

– Не кручинься. – Лют погладил «сестру» по спине. – Оглянуться не успеешь, как уж старгардский тын замаячит.

Со стороны казалось: любящий брат утешил тоскующую по дому сестру. А на деле… вот же змей ядовитый! Лесана горько усмехнулась.

* * *

В покоях главы Ихтор и Огняна застали Донатоса. Он сидел на лавке в том самом углу, где устраивался уже очень много вёсен. Видать, разговор был не самый радостный, потому что глава хмурился, а наузник выглядел растерянным.

– Это кто с тобой? – спросил Клесх, кивнув на Ихторову спутницу.

– Это Огняна, – спокойно ответил целитель.

Хлопнула дверь. В горницу вошёл Нэд. Судя по вощёной дощечке и писа́лу, он вместе с Койрой вёл подсчёты какого-то Цитадельного добра, а теперь вот явился к главе с сообщением то ли о недоимке, то ли об избытке, то ли о порче.

– Что у вас тут за сходка? – удивился Нэд. – Ко мне так часто не ходили.

Клесх обвёл всех мрачным взглядом.

– По порядку. Значит, Светла волчицей оказалась?

Донатос кивнул.

Глава обернулся к Ихтору.

– А у тебя что?

– Это… кошка моя… – с растерянностью в голосе отозвался лекарь и кивнул на стоящую рядом девушку. – Рыжка.

Взгляд Клесха потяжелел, и целитель поспешил объясниться:

– Я кошку привёз, помнишь? Когда выучей ездил по весне искать. Ночевал как-то на заимке, там она в суму перемётную и залезла. Я её в крепость привёз. А она…

И он с какой-то беспомощностью кивнул на Огняну, мол, ты только погляди на неё!

Глава сложил руки на груди и спросил с обманчивым спокойствием:

– А люди-то в Цитадели остались ещё? Или…

В этот самый миг в дверь коротко постучали. На пороге возникла взволнованная стройная девушка в нарядной лисьей шубке. Девушка вошла, ведя за руку Люта, и сказала виновато:

– Клесх! Он заладил, как укушенный: веди, говорит, к главе, и всё тут! Пришлось Тамиру обозных уговаривать обождать, мол, настойку забыли у лекарей забрать. Ну и я к тебе сразу.

Глава против всякого ожидания улыбнулся. Надо же, он её сперва и не признал в этом белом платке, в шапочке, шубке и разнополке. Пригожая получилась из Лесаны девка. Худая только.

– Глава. – Лют отодвинул обережницу в сторону и незряче повернулся к Клесху. – От Лесаны пахнет волчицей. Я думал, поблазнилось, но стал расспрашивать, а она говорит, будто жила при Цитадели скаженная девка, которая нынче перекинулась в зверя. Где она теперь?

За Клесха ответил Донатос:

– В казематах, где ж ещё? Неистовствует, мечется, воет. Крови, поди, хочет.

Лют обернулся на голос.

– Дайте ей крови. Она того сто́ит. – И раздельно произнёс: – Эта волчица – сестра Серого. Ежели найдёте, как заставить её сызнова в человека перекинуться, считайте, он ваш.

В покое повисла тишина. Креффы переглядывались.

– Сестра? – переспросил Нэд. – С чего ты взял?

– Запах, – пояснил волколак. – Покуда была человеком, ничего особенного. Блазнилось, будто уже чуял её допрежь, но когда и где – понять не мог. У вас, людей, бывает такое, когда вроде узнаёшь кого-то, а вспомнить, откуда с ним знаком, не можешь? Ну вот, нынче Лесана пришла… Опять этот запах, только резче, сильнее. Но она ведь помылась, переоделась перед дорогой. Я нюхал, нюхал, да понять всё одно не мог. А она возьми и скажи: дескать, дурочка одна волчицей оборотилась… Тут-то всё и склалось!

– Глава, а ведь Фебр девку в волчьем логове подобрал, – сказал Донатос. – И аккурат после этого волки начали в стаи сбиваться, людей рвать.

Оборотень кивнул, подтверждая правоту слов колдуна.

– Серый сказывал, что всю его стаю вырезали. Говорил, сестра была, но у охотников сгибла.

Клесх помолчал и спросил:

– Отчего ты решил, будто за девку ваш вожак в силки пойдёт?

Лют усмехнулся.

– Для волка семья и стая – суть жизни. А они к тому же полноро́дные[7]. Он её любит. Оттого так и переярился, что самого дорогого лишили.

– Глупо, – ответил на это глава. – С чего он взял, что её убили? Да, обережники её с собой увезли. Но ведь они знать не знали, что девка волколачка. Убивать не собирались.

В ответ волколак пожал плечами.

– Он говорил, мол, сестра была дура безобидная. Скаженная, которой Хранители малый срок отмерили.

– Почему малый срок? – подал голос Нэд.

– Потому что ей Ка́женник жилу затворил, – отозвалась стоявшая рядом с Ихтором и всё это время молчавшая Огняна. – Я ведь вам сразу сказала: не могла она волком перекинуться! Оттого и умирала. И умерла бы! – Девушка говорила убеждённо и напористо. – Уж не знаю, как вам удалось её в зверя обратить. Столько вёсен ничего не получалось. А сама бы она не сумела.

Клесх посмотрел на Огняну испытующе.

– А ты откуда такая умная? Откуда про Каженника и жилу знаешь? А?

– Так видно ж… – Ходящая растерялась. – Вон как её распирало. Дар выхода искал, да не находил. Оттого она и маялась. Что я, скаженных, что ли, не видала?

Глава обвёл всех тяжёлым взглядом и сказал:

– Донатос, иди вниз. Волчице надо дать крови. Успокоится, тогда и будем думать, как заставить её сызнова в человека перекинуться. Лесана, жилу ей ты отворила? – Он дождался, покуда она кивнёт, и сказал: – Без ума дело сделано. Другой раз, прежде чем лезть, куда не знаешь, хоть тех, кто разумнее, спроси. А ежели бы отбиться не смогла? А ежели бы она в окно выскочила или кинулась на кого? Ты о чём думала?

Лесана виновато потупилась.

– Я ведь не знала, что она оборотень. Её ж всю столько раз щупали…

Наставник лишь покачал головой.

– Вот оттого, что мы тут ничего не знаем, у нас ходящие по Цитадели и разгуливают, как по лесу. Ладно. Забирай Люта и езжайте. Обоз вас уже заждался, поди. Ни к чему людей будоражить. Лют, добавить есть что? Ежели нет, мира в пути. Жду вас обратно к зеленнику́. Я так понимаю, ты знаешь, кто такой Каженник?

Оборотень кивнул.

– Значит, о чём в дороге поговорить со спутниками, ты уже понял. – Глава обернулся к креффу целителей. – Ихтор и ты, рыжая, тут останьтесь. С вами разговор особый. Остальные расходитесь.

– Мира в дому, – сказала Лесана, выводя Люта из горницы и с удивлением глядя на незнакомую рыжеволосую девушку.

Кто ещё такая?

* * *

Когда все, кроме удобно устроившегося возле очага Нэда, ушли, Клесх посмотрел на Огняну. Девушка, словно наказанная, примостилась на краешке лавки, смотрела своими янтарными глазищами в одну точку и молчала. Однако было видно: не боится, скорее печалит|ся. Чему?

Ихтор даже не глядел в её сторону: отсел, как отрёкся.

– Так кто такой Каженник? – спросил Клесх.

– Злой дух из навьего царства, – ответила Огняна, грустно улыбнувшись. – Является, когда захочет. Нжели встретишься с ним в чаще, хоть из шкуры выпрыгни, не убежишь и не спасёшься. Подойдёт, коснётся, лишит ума и памяти, в сердце вложит злобу.

– Светла была спокойная, – заметил Клесх. – Никого не обижала. Наоборот, всех пыталась приласкать.

Огняна пожала плечами.

– Это потому, что она обратиться не могла. Видать, встретила Каженника в детстве, когда в ней зверь ещё на лапы не встал. Оттого и рассудком помутилась, что суть её вырвали.

– А теперь что изменилось?

Огняна сызнова пожала плечами.

– Луна вон в силу входит.

– Так она и прежде входила. Что-то ты, красавица, не договариваешь.

Огняна вздохнула.

– Да нешто непонятно? Женское в ней пробудилось. Запертый зверь на волю попросился. Влюбилась она. Вот и всё.

Мужчины переглянулись.

– Влюбилась? – Глава не смог сдержать беззвучного хохота. – Хранители, что ж всё через задницу-то у нас?

Нэд крякнул и спросил:

– Донатосу-то скажем?

Клесх расхохотался ещё пуще, уткнулся лицом в ладони, только плечи подрагивали.

Огняна переводила изумлённый взгляд с главы на Нэда, а с Нэда на хмурого Ихтора, лицо которого было застывшим и безучастным.

– Ладно, красавица, – успокоившись, сказал повеселевший глава. – Говори теперь, как тут очутилась?

Но вместо Огняны слово взял целитель. Рассказал, а потом спросил глухо:

– Что делать прикажешь, глава?

Клесх развёл руками.

– А что тут сделаешь? Выдели ей покойчик из пустующих, у Нурлисы смену одёжи попроси, да к делу пристрой. Вон у Койры шерсти прясть не перепрясть.

Ихтор растерялся.

– А наузы?

– Наузы? – Клесх удивился. – Зачем ей наузы? Она, почитай, год здесь живёт и никого не покалечила. Даже тебя. Только не болтай никому, что ходящая, – сказал глава, обращаясь к Огняне.

Девушка кивнула.

– А скажи-ка, красавица. Обратно-то теперь Светлу в человека как обратить, знаешь?

Она покачала головой.

– Научить только. Да здесь некому. – И поспешно добавила: – Я не смогу. Меня она разорвёт тут же. Здесь нужен не просто зверь, а сильный, да ещё и осенённый. А коли его нет, можно лишь ждать: либо она сама с естеством совладает, либо так волчицей и останется. Но ежели до следующей луны не перекинется, человеком уже не будет.

Глава мрачно кивнул.

– Идите.

В коридоре Огняна заглянула в обезображенное лицо Ихтора и спросила:

– Ты злишься? Обиделся на меня?

Он покачал головой.

До людских дошли в молчании. Здесь целитель распахнул первую же незапертую дверь и кивнул в темноту пустого нетопленного покоя.

– Обживайся.

А после этого развернулся и ушёл, ни разу не оглянувшись.

* * *

Донатос стоял перед решёткой, из-за которой на него смотрела, мерцая жёлтыми глазами, снежно-белая волчица. Он вглядывался в оскаленную морду, безуспешно пытаясь увидеть под обличьем свирепой хищницы незлобивую скаженную девушку.

– Светла?

Волчица утробно и глухо зарычала. А Ургай и Стеня, караулившие нынче казематы, переглянулись.

– Наставник, – тихо позвал Ургай. – Как же ей крови дать, ежели она кидается?

– За тупоумие тебя к ней закинем, – ответил Донатос, не отводя взгляда от волколачки. – Пусть до отвала наестся. А то ведь дурака учить – только портить.

Парень досадливо покраснел.

А колдун обернулся к нему и сказал:

– Ступай на поварню, попроси кого-нибудь из служек ладонь посечь и в плоское блюдо крови нацедить. – Наузник повернулся к ратоборцу. – А ты к целителям иди. Позови кого потолковей из третьегодоков, чтоб порез затворить. Блюдо с кровью сюда принесёте. Да кочергу захватите по пути, чтоб двигать сподручнее было. А то ведь руку по локоть отхватит вместе с посудиной и не подавится.

Парни дружно кивнули. Однако у самого выхода Стеня остановился, как споткнулся.

– Крефф, не серчай, пусть Ургай один идёт. Мне наставник строго-настрого запретил из каземата выходить, покуда смена не подоспеет.

– Ежели запретил, сиди, – ответил Донатос парню, продолжая неотрывно смотреть в глаза волчице. А потом тихо позвал: – Светла…

Ходящая, услышав собственное имя, рванулась вперёд. Крепкие зубы с лязгом сомкнулись на железных прутьях. Обычный зверь все клыки переломал бы, а этой хоть бы хны: рычит, аж захлёбывается. Колдун отпрянул. Не испугался, просто не ожидал. Зверина исступлённо и яростно наваливалась на решётку, билась широкой грудью о препону, но вырваться не могла, а оттого заходилась от бессильной злобы, свирепела и рявкала.

«Ургая как за смертью посылать», – подумал Донатос.

В тот же миг дверь отворилась. В казематы вошёл послушник с блюдом в одной руке и кочергой в другой.

Светла, учуяв запах крови, ещё пуще заметалась из стороны в сторону, взревела, заскребла когтями по камню, залязгала зубами.

Ургай передал креффу блюдо и кочергу. А подошедший вместе с ним Стеня сказал:

– Как уйму её, пихай под низ.

Донатос кивнул. Выуч ратоборцев простёр ладони к узнице. С его пальцев поплыло по воздуху зыбкое голубое сияние. Волчица мигом растратила всё своё неистовство и испуганно заскулила.

Это жалобное «у-у-у» показалось креффу колдунов до боли знакомым. Так всхлипывала Светла, когда случалось ей плакать от обиды или боли.

Донатос скрипнул зубами, глядя, как ходящая, поджав хвост к брюху, пятится на полусогнутых лапах к противоположной стене темницы. Как отворачивается от выжигающего глаза сияния.

Обережник просунул блюдо под прутья, кочергой подвинул его как можно дальше и отошёл. В тот же миг Стеня перестал удерживать волчицу.

Перемена в ходящей была мгновенной и страшной. С утробным рыком Светла рванула с места к сладко пахнущей посудине. Дурея, перевернула её носом, затем ещё раз и ещё. А потом бросилась вылизывать измазанный в крови щербатый пол.

Успокоилась она нескоро. Всё урчала и огрызалась неведомо на кого, покуда не повалилась на бок. Рёбра её тяжко вздымались и опускались, розовый язык вывалился из открытой пасти, а глаза, одурманенные блаженством, закрылись.

Донатос молча смотрел на зверину, которая ещё пару оборотов назад была безобидной дурочкой. Хотел было сызнова окликнуть её по имени. Но с опозданием понял: некого окликать. Да и незачем. А потому так же молча развернулся и пошёл прочь из подземелья, не почувствовав обращённых ему в спину сочувственных взглядов послушников.

Глава 20

Тяжёлые капли крови падали в белый снег, кропили его багрянцем, протапливали.

Лесана заворожённо наблюдала, как обозный ратоборец запирает обережный круг. Ей было неуютно со стороны следить за работой, которую привыкла делать сама. Она-то, дурища, когда остановились на стоянку, привычно потянулась к болтающемуся на поясе ножу. Навык, за годы вбитый, в один день не отринешь. Добро ещё Тамир вовремя заметил, накрыл руку ладонью, заставил опамятоваться. Не то пошла бы мужняя баба повдоль обоза обережный круг чертить. Небось, видоки бы в едином ладу за сердце схватились.

– Иди похлёбку вари, – негромко посоветовал Тамир. – Нынче твоё место у костра.

Лесана кивнула и направилась туда, где мужчины во главе со С миром пристраивали на треноге набитый снегом котёл и разводили огонь.

– Давайте помогу, чем могу, – предложила девушка.

– Хвала Хранителям, Смир! В кои-то веки поедим вкусной стряпни, а не твоей тю́ри[8], – весело отозвался один из парней, разводивших огонь, и сказал Лесане: – Вон в санях крупа, лук и мясо.

Она повернулась идти, но в этот миг Лют, до этого незряче озиравшийся по сторонам, приобнял её за плечи.

– Пошли вместе. Помогу.

Лесана сперва удивилась этакому благодушию волколака, но потом одёрнула себя: брат ведь.

Мешки в санях он безошибочно сыскал сам. Нюх-то звериный.

Когда воротились к костру, Лесана села чистить лук, а Лют устроился рядом.

Путники, покуда не стемнело, разбрелись всяк по своей нужде: кто лошадей распрягал и кормил, кто сани к ночлегу готовил, кто вполголоса судачил о том, о сём со спутниками. Ратоборец, невысокий мужик вёсен сорока на вид, с рыжей бородой и обветренным конопатым лицом, беспечно дрых в санях. Звали его Храном. Лесана ему завидовала. Хотела бы она так же устроиться нынче на соломе, укрыться от мороза и ветра тёплой овчиной и заснуть с осознанием того, что всё в жизни идёт своим чередом: лошади хрустят овсом, каша над костром варится, а люди негромко балагурят.

– Что случилось? – внезапно спросил Лют, вертя в руках луковицу.

Вынужденная слепота казалась ему, по всему судя, занятной. Он пытался к ней приноровиться, давая возможность носу, рукам и ушам возместить хотя бы часть того, что теперь оказалось сокрыто от глаз.

– Где? – не поняла Лесана. – Где случилось?

– Не знаю где. Не знаю с кем. Но ты будто цветок засохший.

Девушка хмыкнула.

– Это как?

Волколак пожал плечами.

– Вроде и лепестки, и стебель на месте, а чуть тронь – рассыплется.

Лесана стряхнула с колен шелуху, положила очищенную луковицу на чистую холстинку, а руки спрятала в рукава шубки. Стужа стояла такая: пальцы костенели!

– Не рассыплюсь, не надейся, – «утешила» она оборотня.

– Это тебе кажется, – ответил он, а потом сказал: – Так хочется снять эту клятую повязку! Глаза чешутся. Когда стемнеет, разрешишь?

– Нет. У тебя зрачки блестят.

Лют мученически вздохнул и сызнова взялся вертеть в руках луковку.

Когда каша приготовилась, Лесана попробовала её, обжигающую, исходящую духмяным паром, и сказала волколаку:

– Пойду Храна разбужу.

Тот рассеянно кивнул.

Девушка заметила, что оборотню нравилось сидеть возле огня. Повязка защищала глаза, но позволяла коже чувствовать тепло. Вот он и наслаждался.

Мало-помалу стянулись к костру, оживлённо переговариваясь, остальные путники с мисками и ложками в руках. Подошёл Тамир, до сей поры о чём-то беседовавший со Смиром.

Лесана положила колдуну каши. Он равнодушно кивнул, устроился рядом и принялся есть, глядя в пустоту. Зато Лют уписывал харч как не в себя. Лишь теперь Лесана сообразила, что последний раз кормила пленника чуть не сутки назад. Сделалось стыдно. А потом она рассердилась: шибко гордый! Мог бы и напомнить.

– Вкусно моя сестра стряпает? – вдруг громко спросил он сотрапезников.

Мужчины отозвались согласным гудением. А Лесане сделалось неловко от разом обратившихся в её сторону взглядов.

– Да, вкусно, – скупо похвалил Тамир.

Девушке от этой его похвалы захотелось провалиться сквозь землю. Казалось, даже последний дурак в обозе понял: вовсе они не муж и жена. Да и разве станет мужик бабу свою по плечу похлопывать, как сотоварища?

– Ай, накормила, красавица, – отозвался с другой стороны костра Смир. – Уважила. Я чуть ложку не проглотил.

Трапеза завершилась, и парни, кто помоложе, поволокли отчищать да отмывать опустевший котёл. А Лесана, Тамир и Лют отправились к саням, в которых им предстояло ночевать. Полог колдун уже натянул, оставив продух, чтоб внутри было не слишком душно. Первой забралась Лесана, устроилась на войлоке, брошенном на солому, укуталась меховым одеялом. Потом в сани юркнул Лют и уже последним – Тамир.

– Ложись в серёдку! – Волколак подвинул девушку. Она было заспорила, но он ущипнул её за тыльную сторону ладони. – В серёдку. – А сам вытянулся вдоль бортика и, повернувшись спиной, попросил: – Повязку сними. Всё лицо от неё зудит.

Лесана ослабила узел и стянула с головы оборотня полоску ткани, отбросила её в изголовье.

Лют принялся яростно тереть глаза.

– Хорошо-то как…

Тамир уже давно устроился рядом и спал. Всё же он очень похож на Донатоса… Как сын на отца. Даже взгляд такой же пустой.

Лесана смежила веки.

– Ты не спишь? – Оборотень ткнул её в бок.

– Отстань.

– Так что случилось?

– Ничего.

Волколак усмехнулся.

– Врёшь.

– Нет.

– Ты его знала? – спросил он. – Того обережника, который пропал? Кем он тебе был?

Лесана распахнула глаза и повернулась к собеседнику.

– Уж с кем с кем, а с тобой я точно не стану об этом беседовать, – ответила она.

Оборотень смотрел пристально, словно надеялся разглядеть в её взгляде то, о чём не хотел болтать язык.

– Не обо всём приятно говорить. Да, Лесана? – негромко промолвил Лют.

– И что? – спросила она, не понимая, куда он клонит.

– А то, – ответил волколак. – Спрашивать ты любишь, а отвечать нет. Тогда зачем у меня над душой вечно стоишь со своими расспросами?

Девушка приподнялась на локте.

– Я лишь хотела знать: был ты в той деревне или нет? Дурачил ты Клёну или правду сказал?

Он качнул головой с досады.

– Я тоже лишь хотел знать, кем тебе доводился тот обережник. И почему тогда в подземелье ты испугалась меня.

– А почему ты тогда руки распускал?

– А почему ты не хочешь отвечать на мои вопросы?

Лесана спросила, искренне не понимая:

– Зачем тебе?

Эту свою дурость оборотень объяснил так же, как и любую другую:

– Скучно. Думал, поболтаем…

– Я хочу спать.

Он вздохнул.

– А я нет. Я хочу в лес.

– Слушай… – Лесана устало уткнулась лбом в войлок. – Ну дай отдохнуть, а? Что ж ты трепливый-то такой?

Лют зевнул.

– Кто умеет разговаривать с людьми, не пропадёт. А вы с Тамиром, как два сыча. Слово лишнее обронить чураетесь. Оттого и неуютно обоим. Хорошо ещё, что у меня глаза завязаны, а то на ваши рожи кислые насмотревшись, и от тоски взвыть недолго.

Лесана хмыкнула.

– А ты, значит, не пропадёшь с языком таким длинным? Тебе, значит, уютно?

– Не пропаду. – Он усмехнулся. – И вам не дам.

Девушка развеселилась.

– Ну-ну.

– Что «ну-ну»? Спи.

Волколак повернулся к ней спиной и в тот же миг уснул. Лесана досадливо вздохнула. Ну и трепло! Весь сон прогнал. Она ещё повозилась между своими «сродниками», устраиваясь поудобнее, но Тамир недовольно рыкнул и придавил её тяжёлой рукой.

С тоской Лесана подумала, что замысел Клесха, разумеется, хорош, да только воплощать его приходится им, а не ему.

А потом она заснула. Ей блазнились объятия. Крепкие-крепкие.

От мужчины, стискивавшего её плечи, пахло дымом, морозом, железом, дублёной кожей. Хотелось посмотреть ему в лицо, но никак не получалось запрокинуть голову, не хватало сил. И железная пряжка его перевязи больно давила на грудь.

«Не отпускай… не отпускай…» – шептала Лесана. Но он молчал. Ей было обидно, что нельзя увидеть его лицо, услышать голос. И она плакала. Но из глаз катились не слёзы, а крупные красные бусины. Те самые, о которых она так грезила и которых у неё никогда не было.

* * *

Парень с безобразным шрамом через всё лицо притаился за большим валуном и из своего убежища наблюдал за полощущими бельё девками. Девки были хороши: налитые, стройные. Они не догадывались, что рядом есть видоки, а потому держались раскованно, отчего делались ещё краше. Подолы рубах водопряхи подоткнули за опояски, оголив ноги до самых бёдер, рукава закатали, косы, чтоб не перевешивались и не падали в воду, обернули вокруг шей. И теперь плеск и смех над маленьким озерцом стояли такие, будто не пять кровососок стирали, а половина деревни на гульбище вышла.

– Эх, и зычные! – шёпотом восхитился распластавшийся на камнях второй видок, тощий юноша, коего в стае звали Жилой. – Да, Меченый?

Таящийся за валуном Меченый поднёс к губам палец.

– Тс-с-с… Не ори. Не люди ж. Услышат…

– Они так галдят, что я мыслей своих не слышу, – усмехнулся третий парень, черноволосый и широкоплечий. – А ты чего молчишь, Злобый?

Четвёртый лишь дёрнул плечом.

– Зло-о-обый! – тихо окликнул его приятель. – Тебе там как лежится-то? Ничего не мешает?

Меченый прыснул.

– Тебе-то, поди, точно уже мешает? – огрызнулся Злобый.

– Дак не только мне, – ответил сотоварищ.

И все четверо тихо заржали.

Девушки у озерца не слышали срамных разговоров. Они весело щебетали о своём, полоскали, отжимали, бросали бельё в стоящие на берегу лоханки, смеялись.

Парни смотрели.

Оборотни лишь сегодня отыскали эту пещеру: отправились блуждать по запутанным каменным коридорам, и те вывели их сюда. Тут оказалось тепло. От крохотного озерца, приютившегося под неровными сводами, поднимались клубы пара, который оседал на стенах маслянистыми каплями. Потому и воздух здесь был влажный, как в бане. Потому и девки выглядели так завлекательно. К их болтовне четверо парней особо не прислушивались. Они ведь не уши греть залегли, а смотреть на стройные тела, облепленные исподними рубахами, на блестящие от пота шеи, на голые ноги…

Жалко, что это кровососки…

– А Веснину дочку Богша в свою стаю надысь увёл, знаете? – спросила тем временем одна из водопря́х[9].

– Ой! – всплеснула руками тоненькая девушка со светлыми волосами. – Смиляна, так это что ж, она теперь мужняя?

Смиляна кивнула, вытирая потный лоб.

Стоявшая рядом с ней смуглая и невысокая девушка мечтательно закатила глаза и промолвила досадливо:

– А мой Умил всё никак с духом не соберётся! Чую, так векову́хой[10] и помру.

Её подруги рассмеялись.

– Ты, Таяна, – сказала невысокая дородная девушка, яростно полоскавшая разнополку, – и поцеловать себя не позволяешь. Потому не жалуйся.

Остальные закивали. А самая старшая, та, которая начала беседу, отжала выполощенную холстину и сказала, с трудом восстанавливая дыхание после работы:

– Умил с весны за тобой хвостом ходит, почернел весь. Пожалела б хоть. Правильно Мира говорит: извела ты его. Гляди, будешь потом локти кусать, когда вожак другую с ним кровью повяжет.

Таяна уже открыла рот возмутиться, что подружки сговорились и подначивают её забыть про девичью честь. Однако в этот самый миг из-за валуна, стоящего неподалёку, поднялся крепкий незнакомый парень с безобразным шрамом на лице и громко сказал:

– Да мало ли парней? Вон, гляди, какие ладные!

Он кивнул в сторону, откуда из своих укрытий стали подниматься его сотоварищи.

Девушки так и замерли, полуголые, по колено в воде, с широко распахнувшимися глазищами.

Один из ребят, приземистый и широкоплечий, глумливо ухмыльнулся.

– Гляди-ка, Меченый, даже не визжат! Видать, взаправду у кровососов мужики ни на что не годные, раз девки их так чужим радуются.

Смиляна после этих слов вышла из оцепенения, оправила подол рубахи и спокойно молвила:

– А чего нам визжать? Мы дома. А вот ваш вожак узнает, что за девками подглядывали, нешто похвалит?

Меченый ухмыльнулся.

– За то, что подглядывали, не похвалит. А за то, что отпустили, не потискав, укорит. Что ж это за мужик, ежели мимо девки красивой пройдёт и за зад не щипнёт?

Смиляна угадала в говорившем заводилу и строго сказала, глядя ему в глаза:

– А ну пошли вон отсюда, бесстыжие. Ежели быстро уберётесь, не стану отцу жаловаться. Ежели нет, на себя пеняйте.

Другой из парней, доселе молчавший, ответил сиплым, царапающим слух голосом:

– Ишь какая строптивая… Дай-ка пощупаю: ты точно не волчица?

Девушка нахмурилась.

– Пощупай, коли не боишься без рук остаться.

Он не боялся. И сделал шаг вперёд.

Тот же миг глаза кровососки будто заволокла молочная пелена.

Волколаки забыли, что перед ними вовсе не беспомощные человеческие девушки, которых они привыкли невозбранно рвать в деревнях. Подруги порскнули в разные стороны. Вот только были, и уже нет их! Лишь мелькнули в темноте полунагие тела.

Смиляна так пихнула в плечо Меченого, что он оступился на каменном крошеве и едва не растянулся во весь рост. Кое-как удержался, но сел с размаху на зад. И тут же яростно взвыл.

Судьба кровососок была решена. Четыре волка ринулись по следу. Натасканные убивать и рвать, оборотни дали себе волю и в этот раз.

Распалённый, захлёбывающийся от рычания зверь бросился на спину Смиляне и повалил её наземь. Тяжёлые челюсти сомкнулись на плече. Девушка с криком покатилась по уходящему вниз полу пещеры. Камни вонзались в бока, спину, затылок. Один из них она схватила, ломая ногти, и со всего маху ударила обидчика по голове.

Волк взвыл, рванулся, погребая жертву под тяжестью своей косматой туши. Перед самым лицом Смиляны щёлкнула окровавленная пасть. Девушка вцепилась в неё, пытаясь хоть на пядь разминуться со смертью. Клыки вонзились в ладони… Но боли не было. Рядом кричали подруги.

В тот миг, когда сил удерживать рвущегося хищника у Смиляны уже не осталось и она мысленно простилась с жизнью, противника сорвало с неё невиданной силой и отшвырнуло прочь.

Огромный зверь ринул обидчика Смиляны в сторону и ударил тяжёлой лапой, переламывая хребет. По каменным коридорам эхом разнёсся такой раскатистый, такой страшный рык, что несчастная, зажимая израненной рукой разорванное плечо, затрепыхалась на каменном полу, силясь отползти в сторону.

Воцарилась тишина. Долю мгновения было слышно только хриплое дыхание оборотней и их жертв. А потом к Смиляне подскочили, подхватили в объятия.

– Доченька, доченька… Цела?

Родные горячие ладони легли на рваные раны, и бледно-зелёное сияние потекло по коже, холодя, заживляя, даря избавление от боли.

– Серый! – Голос Звана звенел от гнева. – Ежели не можешь стаю в строгости держать…

Стоявший напротив мужчина миролюбиво вскинул руки.

– Зван, они виноваты. Я не спорю. Но дело-то молодое: подумаешь, сцепились парни с девками. Главное, до смертоубийства не дошло, а остальное до свадьбы заживёт.

– Не дошло, потому что в нужную пору подоспели, – отозвался Дивен, ощупывавший Таяну. – А не подоспели б, так вместо свадебного пира собирали бы тризну.

– Я накажу виновных. Больше такого не повторится, – спокойно сказал волколак.

Смиляна скосила глаза на простёртую поодаль тушу мёртвого зверя. Трое других волколаков уже перекинулись в людей и стояли напротив вожака, низко опустив головы. Боятся. Сильно боятся.

– Нам что с того? Этих накажешь, другие взъярятся, – проговорил Зван.

– Не взъярятся. Слово даю.

От взгляда, который Серый бросил на оборотней, Смиляне стало не по себе. Чувствовалось: их ждёт расправа. И хорошо, ежели останутся живы, а не как этот… Меченый.

– Уводи их с глаз моих долой, – сказал отец Смиляны.

Вожак волков кивнул и произнёс:

– За то, что они тут сотворили, я пришлю к вам одного из своих осенённых. Он будет окормлять стаю до следующей луны. Ты примешь это в искупление случившегося?

– Приму, – зло ответил Зван. – Но пришли лучше бабу. Мужику, боюсь, ноги повыдираем. Уходите.

Серый кивнул жавшимся возле стены парням. И те, ссутулившись, побрели вслед за вожаком, стараясь держаться на расстоянии.

Когда волки ушли так далеко, что смолкло даже эхо их шагов, Новик, приводивший в чувство Миру, посмотрел на Звана и сказал:

– Ежели они сытые от мёртвой крови так ярятся и звереют, чего ж с ними голодными от живой бывает?

Смиляна обвела взглядом подруг и всхлипнула. Не скоро они теперь постирушки смогут устроить, да в озерце поплескаться. Всем им теперь придётся не одну седмицу просидеть по избам, чтоб вылечить оставленные острыми зубищами раны. У красавицы Таяны вон все руки обглоданы до самых плеч.

А про себя девушка возблагодарила Хранителей, что успела бросить отцу зов о помощи. Иначе разнесли бы их волколаки по всему подземелью. За год бы не собрали.

Глава 21

Белая волчица в темноте подземелья казалась бесприютной навью. Она ходила от стены к стене своего тесного узилища, иногда встряхивалась, а потом запрокидывала голову и выла. Протяжно, тоскливо… Леденящая душу песнь билась о камни стен, расходилась волнами по казематам, рождая в коридорах зыбкое эхо.

Тошно!

Выученики, нёсшие стражу, извелись. Лишь о том и мечтали, чтоб поскорее смена пришла. Последние дни охранять темницу отправляли только особо провинившихся, дабы знали, почём пуд лиха.

Оборотница, некогда бывшая Светлой, не давала послушникам покоя: то кидалась на стены каземата, то скулила, то рычала, то выла заунывно, с переливами. Парням было бы и вполовину не так тошно, не знай они, что в образе зверя мается скаженная дурочка, которую они привыкли опекать и баловать.

По утрам и вечерам приходил Донатос. Подходил к крохотной каморке, в которой томилась узница, тихо окликал. Волчица чуяла запах человека и кидалась всей тушей на решётку. Ревела, рвалась, дурея от злобы. Однако с каждым днём силы и ярости в пленнице становилось всё меньше. На смену им приходила безучастность. И на голос креффа ходящая уже не отзывалась. Что с этим делать, колдун не знал.

Послушники в такие мгновения тщились слиться с неровными стенами, потому как видеть уставшего, осунувшегося наставника было выше всяких сил. Вот и ныне, с приходом Донатоса, Зоран боялся лишний раз глаза поднять.

– Ступай к Ольсту, – приказал с порога обережник. – Скажи, я просил отпустить Талая на пол-оборота.

Зоран бросил удивлённый взгляд на выуча ратоборцев, но не обронил ни слова и поспешно вышел.

Крефф устало опустился на лавку рядом с послушником, спросил:

– Воет?

Талай кивнул.

– Луну чует… – сказал колдун.

Парень покосился на Донатоса, который привалился к стене и прикрыл глаза.

– Крефф.

– Чего? – Колдун даже не повернулся.

– Она нынче будто стосковалась. Плакалась с самого ранья. А потом выть взялась, да не со злобой, как прежде, а этак жалобно, будто раненая.

Обережник промолчал. Они какое-то время посидели в тишине, а потом открылась дверь, и возникший на пороге Зоран известил:

– Талай, крефф Дарен велел тебе пол-оборота за дверью переждать.

Ратоборец поднялся, стараясь не глядеть на колдуна.

А тот мрачно кивнул своему выученику.

– Тебя тоже касается.

Парни вышли и притворили за собой тяжёлую дверь. Талай подумал-подумал и задвинул-таки засов. Мало ли. Кто знает, чего крефф колдунов удумал? Ежели беду накликает, со всех спросят. И с ратоборца в первый черёд.

* * *

Когда послушники покинули казематы, Донатос поднялся со скамьи, подошёл к темнице и негромко позвал:

– Светла…

Волчица, лежавшая на каменном полу, даже не повернула голову на голос. Она с каждым днём становилась всё безучастнее, всё слабее.

– Светла…

Донатос не знал, что ещё сказать. Как поговорить со зверем, чтоб он тебя не только услышал, но и понял? Как дозваться человека, спрятавшегося под шкурой хищника?

Клесх на эти вопросы только руками разводил: он тоже не ведал, что делать. Перебрали все свитки, переворошили в памяти все знания, но ответа так и не нашли. Одно было ясно: с завтрашней ночи луна пойдёт на убыль. Значит, ежели нынче Светла не обернётся человеком, то уже и не сможет.

А волчица словно прощалась с миром живых. Даже телячье копыто, брошенное ей накануне, лежало нетронутое. Псица тосковала и угасала.

– Светла… – Донатос опустился на пол. – Не дури. Что ж я за тобой хожу, как за коровой стельной? У меня других дел по самую маковку. Перекидывайся, хватит лежать.

Ответом ему была тишина.

– Ты не слышишь или блажишь? – спросил колдун, чувствуя себя жалким дураком.

Он не ведал, что и как надо говорить, да и стоит ли. Сколько уж сюда за последние дни ходили, сколько просили, сколько увещевали, читали какие-то наговоры. Впусте.

Клесх надеялся, что волчица отзовётся на голос того, кого любила будучи человеком. А наузнику уговаривать её было в тягость. Не умел он уговаривать. Ни людей, ни зверей. Но глава оставался неумолим: девка нужна именно девкой, а не одичавшей хищницей. Донатос понимал его правоту. Понимал. Но сотворить чуда не мог. Да и вымотался он за эти дни шибче обыкновенного. А отчего – сам не ведал.

Видеть Светлу в облике зверя ему было тяжко. Нынче же усталость и опустошение достигли такой глубины, что крефф решил: ладно, придёт последний раз, позовёт. Хоть совесть очистит: всё, что мог, сделал.

– Устал я… – сказал Донатос то ли самому себе, то ли пленнице. – Седмицу толком не ел. Забыл, когда последний раз спал… Ты или сдохни вовсе, или человеком вставай. Сил у меня нет туда-сюда бегать. Чай не жеребец молодой. Выучи, глава, ты тут ещё… Надоели – спасу нет!

Краем глаза он уловил слабое шевеление в темноте узилища: то волчица, до сей поры ко всему безучастная, повела чутким ухом.

Донатос лихорадочно силился уразуметь, на что именно отозвалась ходящая.

– Ежели так и дальше пойдёт, к концу вью́жника вовсе загнусь. Укатали Сивку крутые горки…

Белое ухо сызнова дёрнулось.

Обережник мысленно ухмыльнулся и продолжил, подбавив жалобности:

– Я ведь не семижильный! Не могу без еды и сна. Поутру встаю, голова кружится… – С непривычки получилось до крайности лживо.

Донатос попытался сообразить, на что ещё попенять Светле, чтоб в ней проснулась совесть. Про усталость было, про еду тоже… В голову не шло ничего путного. Но где Светла и где что-то путное? Мели себе чушь да мели, лишь бы без остановки. Жаль, не умеет он в голос слезы́ подпустить, чтоб уж вовсе надрывно вышло. Хотя много ли дуре надо?

– А надысь Нурлиса рубаху, которую ты спроворила, отобрала и выкинула. Сказала: негоже креффу ходить как скомороху!

Волчица оторвала голову от пола и, блеснув в темноте зеленью глаз, с угрюмым любопытством поглядела на человека.

Мысли в голове обережника неслись с лихорадочной прытью.

– Отобрала, старая жаба! Как есть говорю: отобрала и выбросила! А новую не дала. Видишь, в чём хожу? На рукаве прореха! – Донатос торопливо дёрнул завязки, чтоб казалось, будто рукав и вправду разорван.

Волчица тяжело поднялась на ноги и замерла посреди темницы, словно размышляя, как быть со столь печальными известиями.

– Шапку потерял, покамест за упырями по болотам гонялся… – Всё шибче распалялся обережник. – Вымок весь! Озяб!

Светла неуверенно переступила с лапы на лапу.

Нешто опять ляжет? Нешто всё это лицедейство было впустую? Вот тогда колдуна прорвало от чистого отчаяния, и он проревел:

– Сапоги прохудились, и новых нет! Койра не даёт, говорит: больно вас много, сапог на всех не напасёшься! А стужа такая стоит, что плевок на лету замерзает! Меня же глава нынче в Любяны отсылает! Так и пойду босиком! Вот нынче и отправлюсь!

Донатос решительно поднялся с пола и сделал широкий шаг прочь. Что ещё говорить, он не знал, а гадать и притворствовать надоело.

– Родненький! – пискнули сзади. – Куда ж ты, босой да голодный? Куда?

Донатосу поблазнилось: ослышался. Но когда он рывком повернулся к двери каземата, то увидел тянущиеся к нему через решётку тонкие белые руки. С плеч будто свалился тяжкий груз.

– Тьфу ты, дура! – выругался обережник. – Сюда иди!

Он вздел на шею Светле простенькие глиняные бусы. Ну не ошейник же на ней застёгивать, как на Люте, в самом-то деле?

Наговорённая низка болталась на груди девушки. Никто не отличит науз от немудрёного украшения. А ходящая больше уж не перекинется.

Крефф отпёр дверь узилища, велел:

– Выходи, хватит выть.

Светла, захлёбываясь в рыданиях, тут же повисла на шее своего ненаглядного.

– Ну-ну. – Донатос неловко похлопал её по затылку, не зная, как ещё выразить участие. – Ишь, разревелась. Одна беда с тобой.

– Свет ты мой ясный! – сквозь слёзы бормотала дурочка. – Уж исхудал-то как!

Он смотрел на её залитое слезами лицо, такое детское в дрожащем свете лучины, на изломленные в плаче брови, на кривящиеся губы и не знал, что сказать или сделать. Хранители пресветлые, вот она, кара его! Стоит, соплями захлёбывается, за плечи цепляется. И ни ума в ней, ни смысла.

Донатос вспомнил девушку, умиравшую на его руках и, видно, так и сгинувшую в страшной агонии. Девушку с ясными разноцветными очами, в которых были и рассудок, и мысль. Девушку, смотревшую на него с любовью, а не с собачьей преданностью. И её, той девушки, возвращения которой он втайне так жаждал, не было. Он надеялся: вдруг обернётся и… Нет. Но ведь не прогонишь, не прикажешь уйти.

Горько усмехнувшись своим не менее горьким мыслям, обережник поцеловал ревущую дуру в лоб. Та от столь непривычной ласки замерла и в последний раз судорожно всхлипнула.

– Будет тебе, будет, – глухо сказал крефф. – Идём.

Светла ласково улыбнулась, погладила его по щеке.

– А рубаху я тебе новую спроворю. Ты не горюй только.

Донатос вздохнул.

Глава 22

Ох, какие же холода завернули! Казалось, деревья от стужи трещат.

Лесана достала из заплечника горшочек с гусиным жиром, намазала лицо, а потом заставила сделать то же самое спутников, чтоб не обморозились. Лют плевался и бурчал, но всё-таки покорился. Тамир быстро и без пререканий сделал, что приказано, потому как счёл приказ разумным.

Лесана очень старалась выглядеть со стороны заботливой женой и сестрой. Особенно после той памятной отповеди, когда волколак сказал, будто обережники похожи на двух сычей.

Сам Лют времени даром не терял. За седмицу странствия этого трепача знал уже весь обоз. Причём не только знал, но и проникся к нему приязнью. Лют не терялся в беседах и болтать любил. А чего ещё надо путникам, уставшим от монотонной дороги да постоянного мелькания одних и тех же лиц?

Наблюдая за оборотнем, Лесана всё гадала: как он, вечный зубоскал, сумел не снискать славы ярмарочного скомороха? Относились к нему без насмешки и с почтением, что вовсе не вязалось у Лесаны со здравым смыслом. Она наблюдала за «братом», силясь постигнуть сложную, никак не дававшуюся ей науку – умение ладить с людьми, нравиться им и вызывать расположение.

Чудно́, но обозные теперь в любой беседе поперёд всего обращались к Люту, безглазому калеке, а не к Тамиру. Впрочем, тот легко уступил «шурину» удовольствие чесать языком. Лесана хотела было спросить колдуна, отчего он уж который день ходит мрачнее тучи, но не стала. Попробуй подступись к нему! Молчит, значит, не лезь.

– Смир – хороший мужик, – сказал Лют как-то вечером, когда их троица уже устроились на ночлег, оставив морозную тёмную ночь за надёжно натянутым пологом. – И сотоварищи его тоже. А вот троица из последних саней – те ещё хлыщи.

Лесана, уже привыкшая к обыкновению Люта трепаться перед сном, больше не сердилась. Терпеливо слушала, тем паче, что многие его рассуждения были занятны, хотя почти всегда шли вразрез с её собственными.

– Почему хлыщи? – удивилась девушка, вспомнив троих угрюмых мужиков. – Люди как люди.

Ну пялились на неё. Неловко, да. Но… мужики ведь. К тому же молодые. А она единственная баба в обозе. Что с них взять?

– Угу. – Лют хмыкнул. – А ты видела, что у них добра с собой, почитай, никакого? По заплечнику и всё.

Девушка удивилась.

– И что?

– Где ты видела, чтоб люди без барахла ехали? – Оборотень развёл руками. – Нешто и гостинцев никому не везут? Куда путь держат, тоже не рассказывают. Приглядись к ним.

Лесана нахмурилась.

– Хран бы заметил, случись что. Чай не юнец, не первый год обозы водит. Такого обережника ещё поискать.

Волколак покачал головой.

– Ну да, ну да. Только Хран в голове обоза едет вместе со Смиром. Вот и выходит, что им обоим до тех троих никакого дела. Уплатили, сидят тихо – и ладно.

– А что ещё надо-то? – не поняла обережница. – Чего тебе не так?

– Мне всё так. Но ты от них подальше держись.

Она удивилась.

– Это ещё почему?

– Тебе сказано, лихие людишки, – отрезал Лют. – Понимаешь?

– Когда ты не объясняешь, не понимаю.

– Да заткнётесь вы или нет? – зашипел на них Тамир. – Оборот уже трещите над ухом! Спать охота.

– Охота – спи! Араз не спишь, значит, плохо хочешь, – тут же огрызнулся Лют и вновь повернулся к Лесане. – Ты бестолковая. Три мужика едут без барахла. Бирюки бирюками. О семьях не говорят, на привалах с сопутчиками не балагурят. Ладно, без толку с тобой болтать. Завтра сам покумекаю.

Девушка в ответ зевнула, завернулась поплотнее в овчину и скоро задремала. Однако наутро поймала себя на том, что против воли приглядывается к троим странникам, ехавшим в последних санях обоза. Мужики держались спокойно, но пожитков при них взаправду было всего три тощих заплечника.

Пока варилась каша, Лесана подступила к гревшейся у костра троице с расспросами.

– Что же вы всё наособицу ютитесь, родимые? Издалече ли едете? – спросила она старшего из мужчин, который выглядел ровесником Тамира.

– Из Цитадели, – буркнул он. – Тебе-то что? Вари свою кашу.

Тут же словно из-под снега вырос Лют.

– Она кашу и на тебя, промежду прочим, варит. Так что язык попридержи, коли голодным остаться не хочешь.

Мужик дёрнул уголком губ и ответил, будто через силу:

– Прости дурака, хозяюшка. С детства вежеству не обучен. Рос, как трава придорожная. Не серчай.

«Хозяюшка» пожала плечами и занялась своим делом. Подумаешь, не сказали, куда едут! Была нужда допытываться! Однако от случившегося разговора всё одно сделалось досадно.

И всё-таки Лесана отмахнулась от этих мыслей, решив не морочить себе голову из-за домыслов Люта. Нашла кого слушать.

Меж тем путники наскоро поели и сызнова расселись по саням. Лесана пристроила в ногах несколько горшков с углями: хоть как-то греться в пути.

Белый лес искрился. Красота! Деревья замерли в молчаливом оцепенении. Рыхлый снег скрипел под полозьями, разлетался сверкающей пылью. Зимнее солнце – особое. Слепящее, радостное. Летом такого не бывает.

Лесана зачарованно смотрела на холодное великолепие, когда Лют ткнул её в бок и спросил:

– Убедилась?

– А? Что? – очнулась девушка. – Мужики как мужики. Неучтивые только.

Волколак усмехнулся и спросил держащего вожжи колдуна:

– Тамир, а тебе они как?

– Никак, – ответил тот. – Сдались они мне.

Лют сокрушённо вздохнул, будто досадуя скудоумию спутников. Но больше к разговору не возвращался.

И тут Лесана запоздало начала вспоминать.

– Погоди. Ао чём ты вчера с ними беседовал, а? Я видела, ты со старшим их говорил! О чём? Они ещё смеялись, когда ты подошёл. А потом перестали. Что ты им сказал?

Колдун отвлёкся от дороги и с любопытством обернулся к волколаку. Впрочем, лицо ходящего осталось невозмутимым, а глаза были затянуты повязкой, поэтому понять, смутил его этот вопрос или нет, оказалось невозможно.

– Спросил, далеко ли путь держат. Сказали: в Печи́щи. Ещё спросил, как звать их. Старшего Копылом кличут, того, у которого голос сиплый, Ранком, а заику – Малыгой.

Тамир хмыкнул такой дотошности оборотня и спросил:

– Что ты к ним пристал? Едут себе мужики и едут.

– А не нравятся они мне, – просто ответил Лют, будто это всё объясняло.

– Чем не нравятся? – удивилась Лесана, которая никак не могла уразуметь эту его насторожённость.

– Всем, – ответил волколак и замолчал.

На ночлег остановились, как обычно, засветло. Покуда тьма не сгустилась и не заперла всех в обережном кругу, следовало развести костёр, справить разные дела-хлопоты.

Обозный люд, хоть и привыкший ночевать под открытым небом, всё одно от обычного люда отличался мало. Ночь страшила их. И пускай нынешний путь оказался на диво спокойный, странники с заходом солнца старались не мешкая разбрестись по саням, отгородиться от темноты пологами и поскорее уснуть, чтоб приблизить тем самым утро.

Ветер иногда доносил из чащи отголоски волчьих песен. Заслышав вой, мужчины смолкали, встревоженно вскидывались и даже дышали в такие мгновенья через раз. А вот Лют грустнел. Лесана примечала. По счастью, к месту стоянки оборотни не выходили ни разу.

Нынче обережница вела «брата» в лес. Потому что ему, как обычно, приспичило «подышать». Не дышалось ему, клятому, где и всем. То лошадьми воняло, то людьми, то дымом, то стряпней… Всю душу вымотал.

По пути встретили старшего обоза, возвращавшегося к привалу расстроенным и хмурым.

– Случилось чего, Смир Евсеич? – спросила Лесана, удивлённая выражению глубокой досады на лице купца.

– А… – Он махнул рукой. – Сам виноват. Рукавицу снял, да вместе с жениной памяткой, с перстнем. Улетел в сугроб. Теперь уж не доискаться, – посетовал он и сморгнул невольные слёзы.

Лесана покачала головой.

– Не горюй. Вместе поищем.

Однако понимала: сказанное звучит неубедительно. Перстень в рыхлых, доходящих едва не до пояса сугробах не найдёшь, сколько ни ройся. Да и стемнеет скоро.

Смир на слова утешения сызнова досадливо махнул рукой и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Буркнул только:

– Поищут они… Возвращайтесь, покуда не смерклось. А то как бы вас самих искать не пришлось… переродившимися.

– Ты погоди горевать-то! – крикнул ему вслед волколак. – Утром пошарим. Куда он денется?

Обозный глава в ответ уныло кивнул.

– Пошли. – Лют потащил свою спутницу вперёд, аккурат по следам, оставленным расстроенным Евсеичем.

– Куда? – удивилась Лесана. – Правда, что ли, перстень искать?

– Попробуем, пока он на морозе запах не растерял. Что нам, трудно помочь человеку хорошему?

– Тебя увидят – смеяться будут. – Обережница улыбнулась. – Слепой ищет пропажу в снегу.

– Поэтому пойдём быстрее, – поторопил Лют.

Лесана вздохнула, но перечить не стала. Только в который уж раз отметила про себя: Лют, не гляди, что незряч, по следу шёл лучше иной собаки: ни на кусты, ни на деревья не налетал.

– Постой тут. А то запах отбиваешь.

Волколак удержал спутницу за плечо и к полянке, где до них топтался Смир, направился один. Принюхался, наклонился, взялся шарить голыми руками в снегу справа от себя. Лесану от этого зрелища пробрал озноб. Едва представила, каково в этакую стужу руки в сугроб запускать… Бр-р-р!

Спустя некоторое время Лют сокрушённо покачал головой.

– Не найду. Глубоко осел. Да и запах потерялся уже. Не чую. Значит, и рыться бесполезно. Идём.

Волколак засунул одну окоченевшую руку за пазуху, а другой взял спутницу под локоть: веди, мол.

Когда они воротились к месту стоянки, хмурого Смира утешали у костра спутники.

– Не горюй, старшой. Утресь поищем, – говорил кто-то из ребят. – Авось найдётся.

Однако утром перстень всё одно не сыскали. Хотя поляну обшаривали всем обозом и вытоптали едва не до земли.

Впрочем, обережнице о том лишь рассказывали. Она на поиски не ходила, хлопотала у костра, готовя утреннюю трапезу. Вместе с ней остался и Лют, бездельно слонявшийся туда-сюда. Что ему, слепому, делать там, где и зрячие бессильны?

– Жалко Смира, – сказала девушка, когда обоз тронулся дальше. – Перстень памяткой о жене покойной был. Такой ни за какие деньги не купишь.

Лют пожал плечами. Он был чужд подобному вздору. Но Лесану, которая за дни странствия уже присмотрелась к оборотню, снедало нехорошее предчувствие, объяснения которому она не находила. Глубоко в сердце свербело гложущее беспокойство. И хотя волколак был безмятежен, и на первый взгляд ничто не предвещало грозы, внутреннее чутьё не желало униматься.

Как оказалось, не впусте.

Когда на ровные сугробы едва-едва опустились синие сумерки, а обозники ещё нежились у догорающего костра после ве́чери, Лют отставил опустевшую миску, поднялся, незряче огляделся и похромал к той самой троице, о которой только и говорил все эти дни. Мужчины его не заметили. Они сидели тесно и негромко беседовали, над чем-то посмеиваясь.

Оборотень ступал неспешно, а чтоб не налететь на сидящих вокруг камелька́[11] людей, шарил рукой в пустоте. Однако Лесана в который уж раз про себя отметила: нет в его движениях осторожной неуверенности, свойственной настоящим слепцам.

Девушка видела, как волколак отыскал Копыла, нащупал его плечо, наклонился и что-то сказал на ухо. Лицо мужика на миг окаменело, а потом преисполнилось удивления.

– А ведь я говорил, – нарочито громко произнёс Лют, продолжая удерживать собеседника. – У незрячих острый слух.

Сердце обережницы нехорошо ёкнуло. И не зря. В миг, когда она начала медленно подниматься со своего места, чтоб подойти к «брату», тот коротко размахнулся и врезал Копылу кулаком в лицо. Мужик, не ожидавший такого поворота, опрокинулся на спину.

Лесана подхватилась. В едином ладу с ней повскакали со своих мест и остальные путники. Хорошо хоть Тамир не растерял бдительности и удержал девушку: не пустил бежать поперёд мужиков, шикнул, мол, ты-то куда. И сам шагнул к месту свары.

Впрочем, оборотень уже равнодушно отошёл от неприятеля и стал в сторонку, скрестив руки на груди. Будто это не он несколько мгновений назад ни за что ни про что вдарил безвинному человеку со всей молодецкой дури.

Удивлённый Хран склонился над изувеченным, оглядывая лицо. Лесана мысленно хмыкнула: Лют знал, как бить. Глаз у мужика заплывал, но крови не пролилось. Ежели надрезать желвак, то к утру и следа не останется. Но кто же решится пускать руду посреди леса, где бродят ходящие?

– Ты чего, Лют? – удивлённо спросил ратоборец, обернувшись к слепцу. – Белены объелся?

Лесана всё же протиснулась к «брату», встала рядом. Он нашарил рукой её плечо и легонько сжал. В этом прикосновении было что-то успокаивающее, этакий призыв не гневаться, не держать сердца зазря.

– Зачем ударил? – спросил оборотня безмерно удивлённый Смир.

– Пусть сам скажет, – ответил Лют и повернулся туда, где стоял, держась за подбитый глаз, Копыл. – Скажешь, за что получил?

Тот глядел на незрячего супротивника, как на припадочного.

– Сдурел?

– Нет. Я всё слышал. Смир, ты, ежели перстень ищешь, у него спроси, где пропажа.

Купец обратил удивлённый взгляд на угрюмую троицу. Те переглянулись. Слишком поспешно. И слишком испуганно.

Хран не вмешивался. Стоял, заложив руки за пояс и будто оценивая произошедшее на свой лад. Но взгляд его потемнел.

Копыл, не снискав ни в ком из сопутчиков поддержки, зло отчеканил:

– Мне по роже дали! И я же ещё виноватый? Совсем ошалели? Мыза дорогу серебром платили, не торгуясь!

– А ты не боись, – миролюбиво отозвался Лют. – Яви, чего там у тебя в заплечнике-то. Я, ежели хочешь, тоже всё добро своё разложу. Мне прятать нечего. Ну? Покажешь, что в мешке да на поясе?

Копыл с товарищами сызнова обменялись взглядами.

– Ничего показывать не стану, – сказал он твёрдо. – До города поедем. И там меня пущай к посаднику ведут суд чинить. А покамест я тут по той же правде путь держу, по какой ивы все.

Лют, не таясь, усмехнулся и спросил:

– А за что по роже получил, скажешь?

Копыл глядел на него угрюмо.

– Чего молчишь? – Оборотню, видать, нравилась воцарившаяся на поляне тишина.

– У тебя слово к обидчику есть? – спросил устало Хран у избитого. – Ну?

– Нету! – выплюнул Копыл, держась за заплывший глаз. – Нету к нему слова. Посадник рассудит, кому в по́рубе сидеть.

– Посадник-то рассудит, – насмешливо отозвался Лют. – Только ежели вам скрывать нечего, зачем до посадника терпеть? Я ведь и второй глаз ненароком подбить могу.

Лесана не представляла, какое усилие воли потребовалось Копылу, чтоб не кинуться на наглеца. Ей и самой хотелось ему врезать. Чего ещё затеял? Взбаламутил всех! На них теперь как на скаженных глядеть будут. Удружил…

Тамир угрюмой тенью стоял по левое плечо оборотня и молчал. Вот чего язык за зубами держит? Муж ведь! Хоть бы слово обронил! Лесану охватила глухая досада.

– Лют, – как можно мягче окликнула она «брата» и погладила по плечу, хотя больше всего хотела отвесить тяжёлую затрещину. – Ну что ты, что ты… Вы уж простите. На него, бывает, находит.

Лесана старалась говорить виновато и ласково, хотя внутри всё клокотало от гнева.

– А меня-то чего прощать? – удивился Лют, которому, по всему видать, не хотелось так легко заканчивать свару. – В глаз он за дело получил. Кстати, перстень смировский у него в котомке. Да и в куша́к[12] много занятного вшито.

Мужчины зашумели. Все они знали друг друга давно, не первый раз путешествовали вместе. К Люту, Тамиру и Лесане они тоже привыкли и считали почти своими. Лесана стряпала и никого не обходила ласковым словом. Лют, несмотря на своё калечье, был весел, смешлив и говорлив. Немногословность же Тамира объясняли не нелюдимостью, а той самой привычкой, когда слово – серебро, а молчание – золото. А вот троих хмурых чужинов, державшихся всю дорогу наособицу, путники подспудно недолюбливали.

Хран нахмурился. Как ратоборец, ведущий обоз, именно он должен был решить безобразную распрю, поэтому сказал:

– Копыл, к чему нам обиды? Покажи свою котомку, коли скрывать нечего. Ежели Лют брешет, так я на него виру наложу, куну серебряную. Чтоб языком впусте не трепал. Да тебе в ноги заставлю поклониться.

Копыл усмехнулся, глядя на супротивника, произнёс громко:

– Куна серебряная не лишняя. А скрывать мне нечего.

– Нам тоже, – спокойно заверил Тамир.

У Лесаны засосало под ложечкой. Ишь, как уверен колдун в правоте ходящего! Ей бы хоть толику его твёрдости. Куна у них, конечно, была, но ведь не для того серебро припасали, чтоб за дурацкие выходки виру платить! Да и просто… противно. Жалобщики, как назло, самые поганые попались.

– Ну-ну, – весело сказал Лют, приобняв «сестру» за плечи. – Что ж ты скисла-то? Не горюй.

«Убила бы стервеца!» – со злостью подумала девушка, а сама шмыгнула носом, будто сглатывая накатившие слёзы.

Пока обережница боролась с полыхающим в груди гневом, Копыл под бдительным надзором Храна принёс из саней к костру свою котомку, ослабил и распустил горловину, явив содержимое. Добра там было небогато: рубаха, порты, моток верёвки и… смировский перстень.

Увидев, как вытянулось лицо мужика, Лесана поняла, что находка стала для него такой же неожиданностью, как и для всех остальных.

– Ну что? Что там? – спросил Лют, незряче озираясь и ожидая ответа хоть от кого-нибудь из замерших в молчании видоков.

– Перстень… – невозмутимо ответил Тамир.

– А то! – Оборотень довольно ухмыльнулся. – Давай, Копыл, мою куну!

– Не знаю, откуда он тут! – яростно выкрикнул мужик. – Я не брал!

Лесана была склонна ему верить. И от этого волколака хотелось прибить ещё пуще. Девушка взглянула на Тамира. Взгляд колдуна был задумчив, но устремлён не на Люта, затеявшего распрю, а на троих мужиков, против которых он исполчился.

– Пусть снимет кушак, – сказал Тамир. – Пусть все трое снимут.

Хран угрюмо кивнул. Все знают: вор добро носит вшитым в пояс или полу одёжи.

– Разоблачайтесь! – приказал ратоборец. – До посадника мы тянуть не будем.

Копыл пошёл белыми пятнами, а руки, когда он тянулся к опояску, дрожали так сильно, что становилось ясно: не холод тому виной.

В кушаке нашлись кольца, перстни, монеты, непарные привески с девичьих венцов, серьги. Всё видавшее виды, ношеное. А на серьгах и вовсе чернела запёкшаяся кровь.

– Откуда богатство? – хмуро спросил обережник.

– Купили, – огрызнулся Копыл.

– Вот об том посаднику завтра и расскажешь. До заката уж в Старграде будем. А пока говори, откуда едете.

Копыл недобро молчал. Его спутники тоже.

– Я этаких татей немало повидал, – спокойно сказал вой, доставая верёвку. – Сперва в одном городе по ярмаркам да подворотням народ щиплете, потом в другом наворованное сбываете, кутите и сызнова в путь. Ну ничего, ныне отбегались. Старградский поруб вас заждался.

С этими словами Хран быстро и с понятием ощупал лихоимцев, избавляя их от ножей и кошелей. Затем спутал всем троим руки за спинами, после чего отвёл к себе в сани, а сам устроился у камелька. Подремать ему нынешней ночью уже не удастся. Будет воров караулить.

– Ловко ты их, – сказал Смир, отводя Люта в сторонку и похлопывая по плечу.

– Ловко… – пробурчал со своего места Хран. – Что ж до утра-то тебе не терпелось, парень? Не мог при свете дня их обличить?

Какая нужда была морду бить? Указал бы просто. А я проверил. Хоть бы выспались спокойно…

У Лесаны не было звериного слуха, оттого она не разобрала, о чём говорили купец с оборотнем. Только видела, что Смир благодарно тряс Люту руку и улыбался во все зубы. Поэтому, когда волколак забрался в сани, веяло от него самодовольством и натешенной гордыней.

Тамир хмыкнул, но по своему обыкновению ничего не сказал, повернулся на бок и уснул. Лесана подивилась его равнодушию. В ней-то всё клокотало! Тем паче случившееся мало-помалу собиралось в единый образ.

– Ты нашёл тогда кольцо! – зашипела девушка, вцепившись оборотню в плечо. – Нашёл! Нарочно сказал, будто нет, чтоб наутро все отправились искать. И они тоже пошли попытать удачи! А покуда ходили, ты подбросил перстень в котомку Копыла! Я видела: ты слонялся вдоль саней!

– Ты видела, что я слонялся или что подбросил? – спокойно и совершенно серьёзно поинтересовался Лют. – Ты видела, что я нашёл перстень? Видела его у меня в руках?

– Нет, но…

– Тогда нечего брехать. – Он зевнул.

– Почему ты это сделал? Ты ведь сцепился с той троицей ещё вчера. Что вы не поделили?

– Сними повязку.

– И не подумаю! Отвечай!

– Не снимешь, не отвечу.

Скрипнув зубами, Лесана сорвала с него полоску тканины, выдрав ещё и несколько запутавшихся в узле волос. Оборотень зашипел.

– Говори!

В темноте сверкнули зеленью глаза.

– Что тебе сказать?

– Зачем ты подбросил перстень?

– Я ничего не подбрасывал, – ответил Лют. – Копыл сам его нашёл. Просто не успел в пояс спрятать, вот и бросил в мешок. Он ведь не думал, что станут обшаривать, а выгоду упускать не привык. Перстень-то, поди, ценный?

Лесана вспомнила тяжёлое, искусно сделанное серебряное украшение.

– Ценный.

– Ну вот. Я лишь слышал, как он говорил об этом своим дружкам. Сказано ж тебе: у незрячих острый слух.

– Но он был удивлён!

Оборотень сызнова зевнул.

– Ещё бы. Он живёт обманом. Потому умеет обманывать сам.

Лесана бессильно замолчала, а потом с прежним напором спросила:

– А ударил ты его за что?

– За вчерашнее. Ну и чтоб разозлить.

– Да что же он такого вчера сделал? – удивилась Лесана, вспоминая, как ржали накануне трое дружков и как осеклись, когда к ним подошёл Лют.

– Этого тебе знать не надо, – невозмутимо ответил волколак. – За вчерашнее, и всё.

– Скажи толком! – раздосадованно зашипела обережница.

– Я тебе всё уже сказал. Я слышал, что они говорили про найденный перстень, а допрежь и другие их разговоры слышал, которые не слышали вы.

– Над кем они вчера смеялись? – не желала сдаваться Лесана. – Над тобой? Они смеялись над твоей слепотой?

Лют рассердился.

– Что ты сызнова прилипла ко мне со своими вопросами? Стал бы я их бить, ежели бы смеялись надо мной.

– Тогда над кем?

– Отстань! Я ведь не знал, что можно подойти к Храну и шепнуть, мол, обшарь их. Думал, не поверит. Мне же просто-напросто хотелось помочь Смиру, который неплохой мужик.

Лесана удивилась.

– С чего вдруг ты воспылал справедливостью? Да и до вчерашнего дня ты о них ни слова плохого не говорил. Что между вами случилось?

– Как же ты мне надоела! – искренне сказал Лют. – Ничего не случилось. От их добра смердело засохшей кровью. Да и сами они… смердели. Я лишь ждал удобного случая. Давай спать.

– Скажи честно: ты подкинул Копылу перстень или нет?

Пленник вздохнул.

– Лесана, да уймись уже! Какая разница, что я скажу, ежели ты всё одно не веришь? Подумай вот о чём: как давно ты их знаешь? А меня?

Обережница промолчала. В том и беда, что она знала Люта. И давно поняла: услышать от него правду – всё равно что дождаться от во́рона соловьиных песен.

– Лесана, – тихо позвал оборотень. – Сними ошейник. Я перекинусь.

– Чего? – Обережница удивилась.

– Холодно очень, – ответил волколак. – А моё одеяло заберёшь себе.

Искушение оказалось слишком велико.

Лесана расстегнула науз, позволила Люту блаженно потереть шею, дождалась, покуда он вытянется на соломе и по телу пробегут зелёные искры.

В санях стало ещё теснее, но два одеяла и тёплый звериный бок сделали своё дело: девушка уплыла в забытьё. А проснулась лишь на миг, да и то оттого, что косматое чудовище рядом заворочалось, и её пальцы, выскользнувшие из густого меха, взялся покусывать крепкий морозец.

Глава 23

Клятая стужа! Эдак всё себе отморозишь! Копыл поёрзал в санях и пнул подрёмывающего подельника. Ранко вскинулся, устремил взгляд на вожака. Копыл скосил глаза себе на правый бок, где под тулупом на портах имелась заплатка. Захоронка. Куда ж Копыл без захоронки? Какой путь без припасу?

Ну слава Хранителям! Понял, дурень, чего старшой хочет. Заелозил, изогнулся, подставляя шею. Копыл напрягся, силясь связанными за спиной руками нащупать Ранкин ворот. Потом плюнул. Пихнул его и сам наклонился к сообщнику. Ему сподручнее, с его стороны места побольше, да и оба глаза у Ранка одинаково видят. Ау Копыла левый совсем заплыл.

Ранко, охрёмок[13] криворукий, еле-еле зацепился окоченевшими пальцами за ворот старшего, потянул ниточку, и ему на ладонь выпала монетка с заточенным краем. Ножи-то отобрали. Да ещё общупали, как не каждую девку в стогу тискают.

Но Копыл не дурак. Был бы дураком, давно б в порубе сгнил или под кнутами издох. У Копыла ум вёрткий и смекалка востра. Да и у какого вора заточенная монетка в одёже не припрятана?

Ранко монетку спрятал меж пальцев и застыл, чтоб обережник у костра не заподозрил неладного. И то верно, шебуршат, как мыши.

Пора стояла предутренняя. Волчья пора. До рассвета осталось чуть да маленько. Оттого и дрёма необорима. Копыл сызнова пихнул Ранка в бок, мол, не зевай, и опять стрельнул глазами на захоронку.

Подельник извернулся, чтоб сесть боком к Копылину бедру, нащупал заплатку и принялся осторожно отпарывать. Вот и заветный берестяной кармашек, воском обмазанный. А в нём…

За травку, которую всюду таскал с собой, Копыл отдал знахарке серебряную куну. Но травка та была проверенная, не раз спасавшая вору шкуру.

Кармашек перекочевал в ладонь вожака.

– Родимый, – негромко окликнул Копыл ратоборца.

Тот сразу обернулся. Не спит. Из железа он, что ли, выкованный?

– Замёрзли, спасу нет. Дозволь у камелька погреться.

– Грейтесь, – отозвался вой.

Копыл перелез через подельников, а они уже потянулись следом. Подошли к костру, взялись крутиться вокруг огня то так, то эдак. А паче чаяния – слушать лес. Тихо ли? Тихо… Ну, Хранители, помогите!

В очередной раз оборачиваясь кругом себя, Копыл бросил берестяной кармашек на рдеющие угли. Сотоварищи втянули головы в плечи, взялись притопывать ногами, приплясывать, будто спасаясь от стужи, разгоняя кровь. Кармашек вспыхнул и погас.

Копыл уткнулся носом в овчинный ворот тулупа, стараясь не дышать. Ранко и Малыга тоже спрятали морды в мех. Перетерпеть двадцать счётов. И будет у них шестая часть оборота, а там – давай хранители ноги! Волков не слыхать. До рассвета всего ничего. Апо следу не пустятся: больно надо! По всему выходило, что лучше нынче счастья попытать, чем назавтра болтаться в петле или орать под кнутом. Авось удастся выпутаться, как оно не раз бывало…

* * *

Тамира снедало смутное беспокойство: то ли недоброе предчувствие, то ли необъяснимая тоска. Глухое волнение рождалось в душе и отзывалось эхом в каждой жилке, в каждом ударе сердца…

Которую уж ночь ему снилась Айлиша. Он думал, что позабыл и облик её, и голос. Но нет… помнил. Всё помнил. А ведь она не являлась ему несколько вёсен. Теперь же приходила, стоило лишь закрыть глаза. И не живой приходила. Мёртвой. Верно. Он ведь колдун. Его время – ночь, его дело – смерть.

Едва подступала дрёма, как она возникала перед ним – тоненькая, страшно скособоченная, с неровно наложенными стежками на холодном бледном лбу. Тянула вывернутую руку, другой пытаясь поправить сломанную, едва держащуюся челюсть, а потом пронзительно кричала:

– Тамир!!!

И он распахивал глаза, содрогаясь. А вокруг неизменно были темнота и духота.

Вот и нынче так же. Одним боком он упирался в бортик саней, а к другому прижималась спящая Лесана.

К чему эти сны? Упокоил же. Всё честь по чести. И тут понял: година у Айлиши надысь была. Забыл…

Допрежь он всегда в этот день, где бы ни находился, рассыпа́л горсть пшеницы для птиц. А ныне запамятовал. Скоро и зима на исходе… Впрочем, глупость всё это. Столько вёсен прошло. Он уже и не любил её. Не тосковал. И нежность в душе давно истлела, не оставив даже призрачной тени теплоты.

Тогда зачем она ему снится? Которую уж ночь покоя нет. Надо будет покормить-таки в Старграде птиц.

– ТАМИР!

Он сел рывком, сбрасывая овчинное одеяло. Рядом глухо рычал зверь.

Колдуну казалось, что он целую вечность соображал, где находится. Ана деле прошёл лишь миг. Сани, укрытые пологом, спящая Лесана и волк, мерцающий в темноте глазами. Обережник нащупал в густом меху железную пряжку ошейника, расстегнул. Повдоль хребта ходящего пронеслась россыпь зелёных искр. Приняв обличье человека, Лют тут же схватил Тамира за руку.

– Кровью пахнет и… – Он принюхался. – Сон-травой!

– Ляг! – В голосе Лесаны не было даже отголоска сна. – Не высовывайся.

Пленник зажал нос, уткнулся лицом в войлок и гнусаво сказал:

– Ты недолго там… а то… голову дурит…

Обережница стремительным движением накинула на него свой пояс, что-то пробормотала и захлестнула шлею о крюк, на который крепился кожаный полог. Теперь пленнику не вырваться.

– Ты… быстрее… – прохрипел он.

Тамир вынырнул в студёную темноту, позвал негромко:

– Хран!

В этот миг тишину зимнего леса разорвал леденящий кровь вой.

– Лесана! – тихо крикнул Лют. – Выпусти!

– Нишкни! – шикнула обережница. – Ещё прибьют ненароком!

И исчезла.

Лют вжался лицом в войлок. Его трясло. Запах крови был одуряюще-сладкий, зовущий… И ещё этот вой… и холод ночи… и жар, бегущий по жилам… Нестерпимо зачесались зубы, язык пересох…

Пленник вгрызся в пахнущий Лесаной войлок и глухо застонал, стараясь, чтоб стон не перешёл в ответный вой.

Судорога сводила тело, неспособное из-за науза принять облик зверя. Нутро крутило. Лют страшно и безжалостно боролся с собственным естеством. Глухая боль заполнила ночь вокруг него. Он ничего не видел и не слышал, лишь корчился в опустевших санях, захлёбываясь от невозможности быть собой и раздирая ногтями кожу на груди.

* * *

– Хран!

Тамир сперва увидел поникшего головой ратоборца, потом цепочку следов, уводящую в лес, и уж только после этого мелькающие в темноте зелёные огоньки звериных глаз.

Последние три шага до разорванной черты колдун пропахал на коленях. Он видел, что крайняя тень уже взмыла над сугробом, но успел рассечь воздух клинком. Взвились голубые искры. Зверь отпрянул. Тамир процарапал ножом следы беглецов, замыкая нарушенную черту. Ещё мгновение – и разорвали бы всех к Встрешнику. А в следующий миг его оглушили тяжёлой оплеухой, схватили за шкирку и поволокли в сторону.

– Ты чего? – с трудом проговорил обережник в лицо Храну. – Сдурел?

Но тот отшвырнул его и шагнул навстречу волкам.

Подбежала Лесана, помогла подняться на ноги.

– Видать, решил, что ты на зов откликнулся.

– Я черту затворил… – тихо сказал Тамир, потирая ушибленную скулу. – А ну стой! Сам справится.

Он удержал девушку, готовую отправиться следом за ратоборцем.

Лесана бессильно смотрела, как меч, рассыпающий голубые искры, перерубает хребет метнувшемуся навстречу смерти матёрому волку. Как же тяжко наблюдать со стороны чужой бой и не иметь возможности помочь, подставить плечо!

Девушка огляделась. Увидела в полумраке пустые сани, в которых больше не жались друг к дружке трое татей, увидела всклокоченных, перепуганных сопутчиков, повылазивших на волчий вой и вопль Тамира. Люди стояли, сгрудившись, испуганно озирались и сжимали в кулаках деревянные обереги, допрежь болтавшиеся на теле, словно без всякой нужды.

А ночь выла, рычала, хрипела, скулила. Ночь давила темнотой и блеском хищных глаз. Ночь подступала, пугала. Лесана уже хотела крикнуть ратоборцу, чтоб возвращался, но тот, словно поняв её без слов, заступил обратно и спешно затворил черту.

– Я заснул, что ли? – Хран выглядел таким растерянным, словно задремал дома на полатях, а очнулся среди ратного поля по колено в крови и с обагрённым мечом в руках. – Что приключилось-то?

Лесана стояла и смотрела на воя. Сон-трава… Но ведь не скажешь при всём честном народе. Откуда бы бабе простой, не знахарке, знать о травах?

– Эти… трое… – растерянно сказал застывший возле пустых саней Смир. – Дёру дали. Прямиком к волкам.

Хран широкими шагами подошёл к костру, возле которого валялись в снегу срезанные верёвки. Тут же темнели пятна крови. Видать, покуда пеньку точили, поранились. Ратоборец сел у камелька, пытаясь сообразить, что произошло.

– Уж не одурманили ли они тебя, господине? – робко предположила Лесана и брякнула в надежде навести обережника на верную мысль: – Может, съел чего?

Тот мрачно покачал головой.

– Я их к костру пустил. Погреться. Видать, они в огонь сон-травы бросили. Помню всё… Смутно…

Лесане сделалось его жалко. Хран много вёсен водил обозы, но с такими отчаянными лихоимцами столкнулся, видать, впервые.

Да и кто мог подумать, что они, надеясь избежать виселицы, рванут прочь в предрассветном мраке?

– Тамир, идём спать. – Лесана повернулась к «мужу», но тот куда-то исчез.

Может, к саням ушёл? Там же Лют привязанный!

И она кинулась со всех ног туда, где оставила оборотня.

Тамира в санях не оказалось. Лишь корчился, сбив под собой одеяла и войлоки, пленник. Зарывался лицом в мятую солому, стонал.

– Тихо, тихо, тихо… – Лесана обхватила его за плечи и прижала к себе.

Лют вцепился в неё, как дитё в мамку. Уткнулся лицом в шею, а по телу проходили волны крупной дрожи. Девушка осторожно отодвинула его, пошарила на поясе, отыскивая нож, и торопливо надрезала палец. Оборотень припал губами к кровоточащей ранке и окаменел. Перестал дрожать. Застыл, будто заживо замёрз.

Обережница отняла руку от его лица.

– Всё?

Пленник кивнул и вытянулся поверх смятых одеял. Сказал хрипло:

– Шлейку до рассвета не отвязывай.

– Не буду.

Лесана вновь выбралась из саней и огляделась. Тамира нигде не было. Девушка испугалась. Куда он делся? Хорошо ещё, что его отсутствия среди общей суматохи никто не заметил. Встревоженно озираясь, она пошла повдоль обережного круга, надеясь увидеть колдуна в бледном сумраке. К счастью, отыскался Тамир довольно скоро. Он стоял в трёх шагах за чертой и незряче смотрел в лес. Лишь губы беззвучно шевелились.

– Тамир? – тихо позвала Лесана. – Тамир, ты что тут?

Волков окрест больше не было. Только туши двух зарубленных Храном зверей валялись поодаль.

– Тамир?

Когда он обернулся, Лесана испуганно сделала шаг назад. На неё без узнавания глядели чужие незнакомые очи.

– Тамир? – зачем-то сызнова позвала она.

Он моргнул и ответил:

– Мерещится мне… всякое… Тех я тишком упокоил. – Наузник кивнул в сторону голых кустов, где в багровом месиве снега лежали изодранные тела беглецов. – Недалече ушли. – Заметив насторожённый взгляд Лесаны, он удивлённо спросил: – Чего? Чего глядишь так?

Она покачала головой и пошла к костру.

Занимался рассвет.

Вряд ли нынче кто-то попросит за́утрок. Люди напуганы страшным завершением последней ночи странствования, да и близость мёртвых волков не добавит им желания поесть. Значит, в путь тронутся натощак, чтоб быстрее оказаться под защитой старградских стен.

Глава 24

Белая равнина тянулась пологими холмами вдаль.

Двое обережников отвязали лыжи и воткнули их в снег. Вдалеке за их спинами щетинилась макушками елей кромка леса.

– Думаешь, придут? – спросил Озбра, вытаптывая небольшой пятачок в сугробе, чтоб устроить кострище.

– Скоро узнаем, – ответил Клесх, оглядываясь.

За тощими ветками голого прутняка луга просматривались на несколько перестрелов. Но покамест никого там было не видать. Лишь подрагивали на ветру метёлки засохшей прошлогодней травы.

Вороний ручей, узкий и стремительный, извивался в снегу чёрной лентой, убегал к Серой речке, которая тянулась в версте к северу. И над всем этим плыли низкие желтоватые облака.

– Хуже нет ждать и догонять, – сказал Озбра.

Клесх молчаливо согласился.

Впрочем, ждать пришлось недолго: оборота полтора всего. За это время успели развести костёр и поставить на огонь похлёбку.

Издали двое мужчин, шедших на лыжах по занесённому снегом лугу, показались главе Цитадели смутно знакомыми. Будто уже видел их прежде. Была ему известна и эта скупость движений, и угрюмая собранность, и хладнокровное спокойствие. Однако, когда путники приблизились, ратоборец вполне ожидаемо увидел хмурых, незнакомых ему мужиков. А потом разглядел в их глазах усталость. Глухую усталость, которую многие путают с равнодушием.

– Мира в пути, – по привычке сказал Клесх приблизившимся чужинам.

Те эхом отозвались:

– Мира…

Несколько мгновений все четверо рассматривали друг друга. С подозрением, недоверием, любопытством. Одни ожидали увидеть жестоких убийц, другие – злобную нежить. Но и первые, и вторые видели перед собой людей. Обычных людей, уставших жить под гнётом опасности и страха, измотанных и обуреваемых сомнениями. Людей, до оторопи похожих промеж собой и лишь нынче заметивших это диковинное, необъяснимое сходство. Ибо стояли друг напротив друга осенённые, си́речь[14] защитники. И каждый из них отстаивал свою правду. Только одним выпала доля быть охотниками, а другим – дичью.

Повернись их судьбы иначе, могли бы они все быть обережниками или ходящими. Мог бы Клесх оказаться вожаком стаи кровососов. А неуловимо похожий на него мужчина с проседью в волосах и уставшими глазами мог бы быть главой Цитадели.

– Меня зовут Клесхом, а его – Озброй. Мы ратоборцы Цитадели, – спокойно сказал обережник.

– Я Зван, – ответил старший из прибывших. – А это Дивен.

Его спутник угрюмо кивнул.

Они молча отвязали от ног лыжи и так же, как до этого обережники, воткнули их в сугроб.

– Садитесь. – Клесх кивнул на войлоки.

– Что за помощь нужна Цитадели от тех, кого она убивает? – спросил Зван, как только устроился поудобнее. – И зачем нам помогать охотникам?

Озбра помешивал в котелке булькающую похлёбку и помалкивал. С Клесхом он пошёл потому, что после исчезновения старградского воя стало понятно: осенённым лучше не ездить поодиночке. А главе и подавно.

С ними порывался отправиться и Нэд, да ещё Дарена хотел с собой прихватить, но Клесх в ответ расхохотался и предложил в таком разе снарядить целый отряд с целителями, буде кто захворает, и колдунами, буде кто помрёт. Посадник побурчал для порядка, но без задора. Самому смешно стало.

– Нам нужен Серый. Он убивает людей, – сказал Клесх. – И я знаю, что стаю свою он прячет у вас в Лебяжьих Переходах.

Лица Дивена и Звана не дрогнули.

– Я знаю также, что, покуда его не было, оборотни ни нам, ни вам столько беды не чинили.

Зван покачал головой.

– Больше всего беды нам чинит не Серый, а Цитадель. Теперь же вы и вовсе взялись пускать под нож всех без разбору. И диких, и… остальных. По лету охотник проходил мимо Пещер и убил пятерых ребятишек. Они шли поглядеть старую бобровую плотину…

После этих слов плечи Дивена окаменели.

Клесх удивился.

– Мимо Пещер? Напомни мне, скудоумному, в какой город или в какую весь он мимо Пещер мог проходить? – Ходящие переглянулись, а обережник продолжил: – Через ту чащобу и дорог-то нет. Ни один сторожевик в этакую даль не потащился бы. На кой надо по бурелому скитаться, ежели на десять вёрст окрест не живут люди? И так забот полон рот.

Дивен бросил быстрый взгляд на вожака и сызнова угрюмо повернулся к обережнику.

– Веры тебе, сам понимаешь, нет.

Клесх хмыкнул.

– Нужна мне ваша вера. Говорю, как есть.

– Детей из лука сняли! – яростно вскинулся Дивен. – Стрелы ваши мы знаем.

Обережник развёл руками.

– Нешто наши стрелы одни мы пускать можем? – Однако, увидев, как ожесточилось лицо собеседника, разъяснил: – По лету пропал су́йлешский вой. Его нашли замученным и привязанным к дереву на распутье. Сам понимаешь: ни стрел, ни оружия при нём не было. Глаз, к слову говоря, тоже.

Зван и Дивен промолчали, однако лица их были застывшие, будто мужчины вступили промеж собой в молчаливый спор. Клесх не торопил ходящих, давая им собраться с мыслями.

– Я думаю, Зван, – наконец сказал он. – О многом ты и сам давно догадываешься. Ты с Серым бок о бок живёшь. И не поверю, что соседству этому рад. Поди, хлопот с ним?

Ходящий невесело усмехнулся.

– Как и с вами. Только знаешь, чего я опасаюсь, охотник: что ныне я тебе помогу, а потом Цитадель за мою стаю примется.

– Примется, ежели вы, как Серый, пойдёте деревни зажирать, – твёрдо ответил ратоборец.

– Вот и я о том. – Зван усмехнулся. – Зачем тебе ждать да гадать, ежели можно одним махом… и Серого, и нас вместе с ним. В чём разность-то?

– Разность? – удивлённо переспросил Клесх, однако ответил: – Серый – зверь, одуревший от крови и силы. В нём людского, почитай, не осталось. А в вас оно живо, Зван. И в тебе, и в Славене, и в спутнике твоём. Верно? И жизнь свою человеческую вы помните. И тех, кого навсегда покинули, перестав людьми быть, тоже. Помните, каково это – бояться ходящих. Вас бояться. Смерти, посмертия страшного. Разве давным-давно схоронившая вас родня: сёстры, братья, дети их – разве все они заслужили стать едой для безумной стаи?

– Уж не тебе, охотник, про родню-то заикаться, – отозвался тот же миг Дивен. – Ишь, явился совестить нас.

Обережник хмыкнул.

– Совестить? Плевать мне на вашу совесть. Как и на вас. Мне людей сберечь надо. Ясно? Ежели вдуматься, то и вам тоже. Серый скоро вас вовсе без пропитания оставит. Нынче, едва смеркаться начинает, народ по домам хоронится. Торговые поезда редки стали, как самоцветные камни. Люди боятся. А для вас их осторожность – это голод. Да ещё оборотни яриться начнут. Их и без того развелось… Волков обычных в лесу меньше.

Ходящие слушали эту отповедь враждебно, но со вниманием. В их глазах по-прежнему отражались глухое упрямство и уверенность, что любая помощь Цитадели станет первым шагом к гибели стаи.

– Ну, добро, поможем вам с Серым, – сказал наконец Зван. – Так и что в итоге? Дух переведёте, да за нас приметесь?

– Хотели бы, уже бы принялись, – ответил Клесх. – Где искать вас знаем.

– А чего ж тогда до сих пор не нашли? – с вызовом спросил Дивен.

– Я видел Славена, – спокойно ответил Клесх. – Видел его жену. Да и сторожевики тихвеньские сроду не жаловались, что зажирают окрестные веси. Выходит, в Переходах вы давно, а тут допрежь тихо было. Потише даже, чем в окрестностях тех же Встрешниковых Хлябей. Но вот изник из чащи Серый и…

Он не договорил. Не было нужды.

Зван задумчиво смотрел в пустоту, а потом спросил:

– И какая помощь тебе нужна?

– Донесите до Серого весть, что в конце четвертой седмицы зеленника́ из Гро́дны в сторону Семи́лова через Цитадель и Шарнавку пойдёт обоз. Богатый обоз, народу много. Скажите, что повезут в том обозе добро для ярморочного торга, а поведут его трое ратоборцев. И будет на их пути старая гать, перед которой путники всегда становятся на постой. С одной стороны там болота, с другой – лес. Скажите, что одним вам с обережниками не сладить. Но ежели Серый со своей стаей подсобят, то сможете добычу поделить: вам товар, ему охотников.

Дивен и Зван переглянулись.

– Коли так, нам придётся идти с ним. Иначе не поверит. Но ежели пойдём, попадём в ту же засидку, – произнёс Дивен. – И вы накроете всех.

– А вы не суйтесь ближе, чем на два перестрела, – честно предупредил Клесх. – В горячке разбирать не будем, кто свои, а кто чужие. Держитесь позади, да глядите, чтоб ни одна тварь не сбежала. Ударите в спину. Отомстите. И отступите в чащу.

Зван и Дивен опять переглянулись. И сызнова показалось, будто они безмолвно переговариваются.

Клесх без труда читал каждую их мысль.

Помогать ли Цитадели? Помогать, ибо ежели падёт крепость, некому будет защищать людей. А значит, ходящих ждут голод, одичание и смерть.

Стоит ли верить Цитадели? Стоит, ибо ежели охотники и готовят мудрёную засидку на осенённых Переходов, так то впусте. Дураку ясно: не поведёт Зван всех. Да и сам может не идти. Отправит других, а с остальными спрячет стаю. Лес большой, где-нибудь да схоронятся.

Можно ли отказать Цитадели? Нет, ибо мир дважды не предлагают. Откажешь ныне, и рано или поздно охотники соберутся единым войском, возьмут след и придут. А это значит: опять сниматься с места, опять искать новое убежище, но при этом неся потери и зная, что окрест шныряют оборотни, пугают людей.

Отдать ли Серого, как скотину на убой? Кому от этого будет польза? Ясно как белый день: всем. Всем будет польза. И людям, и ходящим.

Здравый смысл призывал не отталкивать руку, протянутую Цитаделью. Но… поверить извечному врагу? Не получится. Впрочем, до зеленника́ ещё жить и жить, а значит, есть не один день, чтобы продумать пути отступления.

Зван наконец очнулся от стремительно пролетавших в голове мыслей. Вспомнил, как хоронили убитых детей, зло усмехнулся и ответил:

– По рукам. Хотите стаю Серого – будет вам стая Серого.

Глава 25

Морда у Люта была вся в снегу. И сам он весь тоже был в снегу. Но главным образом – морда. Он с наслаждением зарывался ею в рыхлый сугроб, потом встряхивался, мотал лобастой головой, падал, катался на спине, фыркал, чихал и тряс ушами, блаженно жмуря глаза. Словом, всем своим видом выражал неописуемый восторг от того, что с него наконец-то сняли ошейник, позволили перекинуться и порезвиться. Перво-наперво он сделал несколько кругов по двору. Носился так, будто собирался выпрыгнуть из шкуры. Ежели б не увечная лапа, небось и вправду порвал бы все жилы. Но калечье не давало взять разгон.

Лесана сидела на нижней ступеньке крыльца и смеялась.

Лют и вправду был смешной. А ещё здоровенный, как телок. Такая туша!

Возле двери стоял, кутаясь в наброшенный на плечи тулуп, старградский целитель.

– Какой-то припадочный, – удивился он, глядя на волколака. Лесана покачала головой.

– Нет. Просто стосковался в человечьем теле. Больше седмицы тащились. Извёлся весь. Да ещё кровью надышался. Думала, не довезу.

Когда их обоз пришёл в Старград, Лют был бледен, словно смертельно больной, и едва держался на ногах.

Лесана тут же вспомнила, как неистовствовал Белян, и испугалась. Поэтому, едва ступив в закатных сумерках на двор сторожевиков, она поспешно заперла ворота и сдёрнула с пленника науз.

– Перекидывайся.

Обережница ещё и договорить не успела, а человек уже осыпался зелёными искрами. Обернулся зверем. И вот теперь, как оголтелый, носился по двору, катался в снегу, распахивал мордой рыхлые сугробы.

Орд глядел на это неистовство, удивлённо вскинув брови, но потом соску́чился[15] и ушёл в избу, сказав напоследок:

– Этак он до утра носиться будет. Загоняй в дом. Спать уж пора. Да и баня стынет.

Лесана кивнула, не отводя взгляда от оборотня. А когда дверь за Ордом закрылась, поднялась со ступеньки и спросила резвящегося зверя:

– Ну что? Довольно тебе?

Он чихнул и сызнова брыкнулся в сугроб.

– Я замёрзла. В баню хочу. И есть. Давай ты завтра побегаешь ещё?

Обережница направилась к нему с ошейником в руках.

Волк отбежал на несколько шагов.

– Лют! – взмолилась Лесана. – Не дури. Я же тебя одного тут не оставлю.

Он отрывисто дышал, вывалив розовый язык. Из пасти валил белый пар.

– Иди сюда.

Волк отошёл ещё на пару шагов.

– Да тьфу на тебя! – обиделась девушка. – Что я, по всему двору за тобой бегать буду? Не хочешь – не надо. Будешь голодный, значит.

Сказала и направилась к всходу.

Сзади что-то мягко ткнулось в бедро. Обережница повернулась. Зверь стоял рядом, поблёскивая в темноте глазами.

– Чего бодаешься? Перекидывайся.

– Вот есть же злобные девки! – Лют встал на ноги и потянулся. – Ну, идём. Правда, есть охота.

Он направился вперёд. А Лесана озадаченно спросила его в спину:

– Скажи, отчего нынче ты перекинулся и одёжа на тебе осталась? А тогда с Беляном нагой был?

Волколак обернулся, мигом расплывшись в довольной улыбке.

– Тебе тогда больше понравилось?

Обережница толкнула его легонько, принуждая идти дальше.

– Нужен ты мне… Просто любопытно.

– Тот раз всё внезапно случилось и на ярости, – объяснил он. – Когда так… это больно. Одёжа рвётся. А затем ломает всего. И спать хочется… И… много чего хочется, в общем. Что плохо – всё разом.

Лесана смотрела на него удивлённо.

– Так это ты меня тогда схватил, потому…

– Схватил и схватил! – мгновенно окрысился Лют. – Ты теперь до смерти припоминать будешь?

– Нет, – спокойно сказала обережница. – Но теперь я поняла, в чём было дело.

– Поняла она, – ворчливо отозвался пленник и зашагал вверх по ступенькам. – Чего замерла-то? Сперва звала, а теперь медлишь. Боишься, что ли, в дом идти?

Лесана вздрогнула, но промолчала. Откуда ему знать? И понимать откуда? Вон набегался, как взнузданный конь, теперь пузо набьёт и дрыхнуть повалится. А у неё ком в горле и дыхание в груди застывает при мысли, что в избу надо идти. В эту избу.

Как ни борись с собой, горе не сразу отступит. Особенно, ежели что-то нет-нет да о нём напомнит.

– Стой. Дай глаза завяжу. Там же, поди, лучина горит. И ошейник вздеть надобно.

Волколак смиренно всё стерпел.

С порога обоих вошедших обняло ласковое избяное тепло. Оборотень повёл носом. Пахло едой. Пахло людьми. Пахло деревом, железом и травами.

– Входи. – Лесана легонько подтолкнула его в спину и сказала сторожевикам: – Мира в дому.

– Мира, – отозвались мужчины.

Девушка огляделась бегло и жадно. Она боялась, но в то же время хотела увидеть хоть что-то, оставленное Фебром. Малое какое-то напоминание. Конечно, увидела. На гвозде висела осиротевшая истёртая перевязь. Одиноко жалась к стене голая лавка, с которой по обыкновению сняли и сожгли принадлежавший погибшему сенник. Возле лавки стоял старый, потемневший от времени сундук.

– Я… в баню пойду. Тамир уж, поди, намылся, – хрипло сказала обережница, вытащив из заплечника смену одёжи, и выскользнула обратно в морозную ночь, надеясь, что никто не заметил слёзной дрожи в её голосе.

Тамир и правда уже одевался.

– А блохастый где? – спросил он, увидев Лесану в одиночестве. – В избе, что ли, остался?

– После меня пойдёт. Он в снегу навалялся, – ответила девушка, а потом спросила: – Тамир, случилось чего? Ты словно неживой ходишь.

Колдун пожал плечами.

– Ничего не случилось. Слышала, Орд сказал: вокруг города стая уж которую седмицу кружит?

Лесана кивнула.

– Слышала. Завтра покумекаю.

– Покумекай. – Тамир вдел руки в рукава кожуха. – Как думаешь, у сторожевиков горсть пшеницы сыщется?

Лесана пожала плечами.

– Ну, ежели нет, на торг утром дойду, – сказал колдун и ушёл.

* * *

К сундуку Лесана решилась подобраться, только когда все уснули. Даже Лют, и тот дрых, как стрелой сражённый, на старом тюфяке у печи, с наслаждением вытянувшись в полный рост и раскидав в стороны руки.

Девушка встала, тихонько, чтоб никого не потревожить, подняла тяжёлую крышку, прислонила к стене. Нащупала сложенные внутри рубахи, достала одну, прижалась к ней щекой и на несколько мгновений замерла, не дыша, после чего так же неслышно вернула обратно. Мельком подумала ещё, что Ильгару одёжа Фебра, пожалуй, будет велика.

А затем Лесана вернулась на свою лавку, завернулась в меховое одеяло и уснула.

Разбудили её ни свет ни заря. Само собой, Лют.

– Эй, хватит спать! – говорил он, тряся девушку за плечо. – Тамир на торжище только что ушёл. Ну!

Обережница дёрнулась, сбрасывая его руку, и пробубнила в сенник:

– Я-то тут при чём? Расцеловать его, что ли, на дорогу надо было?

– Вставай! – Волколак сызнова затормошил её. – Я тоже хочу!

– Чего? – Лесана с трудом разлепила глаза и села. – Чего ты хочешь?

– На торг. Но можешь и расцеловать.

От этой чудно́й вести Лесана совсем проснулась и даже подначку пропустила мимо ушей.

– На торг? – удивилась она. – Чем торговать собрался? Шерсти, что ли, начесал с хвоста?

– Больно умная ты, – огрызнулся оборотень. – Я ни разу в городе не был. Любопытно ж. Отведи. Тебе жалко, что ли?

– Не жалко. – Зевнув, Лесана начала одеваться. Всё равно уже не даст поспать, назола клятая. – Только зачем тебе? Всё равно же глаза завязаны.

– Зато нос и уши – нет, – ответил он. – Чего мне целый день тут сидеть в четырёх стенах? Ваши вон уже расползлись кто куда. Один ушёл к бабе, которая третьи сутки разродиться не может, другой – покойника отчитывать. А я третий оборот твоё сопенье слушаю. Надоело уже.

Зная «великое» терпение Люта, Лесана даже на миг не усомнилась, что он сам едва проснулся.

В печи отыскались горшок с пареной репой, томлёное молоко и третья часть каравая. Жевали на ходу. На репу оборотень брезгливо фыркнул, а молока с хлебом поел.

На улице ярко светило солнце. День был погожий и не такой морозный, как накануне. Лют шёл, держась за локоть спутницы. Судя по всему, запахи и впрямь говорили ему о многом. Он то и дело принюхивался, прислушивался и постоянно тыкал Лесану в бок, требуя рассказывать, где они идут.

До торжища добрались быстро. Тут по обыкновению было многолюдно, тесно и шумно. Волколак беспрестанно крутил головой и всё допытывался:

– Чем пахнет?

Лесана пожимала плечами. Запахов было великое множество: пахло конским навозом, куриным помётом, разрубленными свиными тушами, солёными грибами, шерстью, овцами, железом, пряниками, калачами, деревом, кожами, калёными орешками…

– Вкусно! Чем? – допытывался Лют.

– Мясом? – предположила обережница, ибо не знала, чем ещё можно взбудоражить волка.

– Нет… – Он помотал головой. – Не мясом.

Вскоре Лесана поняла, что его так увлекло. Ей стало смешно. Дурманящие оборотня запахи шли от лотка с пирогами и калачами. Обережница купила лакомство, сунула ему в руки.

– На. Ешь.

Лют обнюхал румяные маслянистые бока, потом, сочтя подношение съедобным, откусил сразу треть. Задумчиво пожевал. Проглотил.

– Вкусно… Вы вкусно едите, – сказал он искренне. – А тебе не нравится, что ли?

И кивнул незряче в сторону её руки с надкусанным калачом.

– Нравится.

– А что ж не ешь?

– Просто не тороп…

– Значит, не нравится, – заключил Лют, выхватил у неё надкусанный калач и невозмутимо принялся уминать.

Лесана подавила улыбку. Пусть ест. Он и вправду допрежь такого не пробовал.

– А там что? – Волколак кивнул в сторону тянущегося по правую руку торгового ряда.

– Там шорные лавки. Сбруя, ошейники…

– Нет! – Пленник тут же круто развернул спутницу и потянул прочь. – Ошейник у нас уже есть. А там?

– Еда. Солёные грибы, чеснок, мука, репа…

Он презрительно фыркнул.

– Ты же сам сказал, что мы вкусно едим, – напомнила обережница.

– Вкусно. Но иногда всякую гадость.

– Да уж, с вами нам не сравниться, – не удержалась Лесана.

– Верно. – Собеседник усмехнулся, но тут же серьёзно добавил: – Калачей у нас не пекут. Волчицы вовсе стряпать не умеют. А вот у тебя получается.

– Почему не умеют? – Девушка удивилась.

– А зачем волку похлёбка? – вопросом на вопрос ответил оборотень. – Зверь кормится мясом. Живым или падалью. Вот и выходит, что человечье тело всегда сыто без этих ваших каш и щей. Расскажи, как тебе дали те калачи? Просто так?

Лесана улыбнулась.

– За деньги.

– Деньги? Что это? Откуда они берутся? – Лют продолжал крутить головой, словно ответ его вовсе не интересовал.

– Это такие чешуйки серебра или меди. Они остались с тех времён, когда… – Она хотела сказать «когда вас ещё не было», но осеклась и закончила иначе: – Со старых времён, в общем. А ежели денег нет, можно обменять одно на другое. В весях редко у кого водится серебро. Только медь, да и той небогато. Чаще всего добро выменивают на пушнину или что-то нужное. Например, можно выменять глиняный горшок на шерстяную нить. Или корову на лошадь. А можно отвезти товар в город на торг…

Лют хмыкнул, видать, считая данную суету глупой, и спросил:

– А Цитадель? Чем торгует Цитадель?

Лесана развела руками.

– Нами. Кроме нас ей торговать нечем. Поэтому деньги у обережников есть всегда.

Эти слова волколак пропустил мимо ушей. Судя по всему, его мало интересовали сложные торговые отношения людей и крепости.

– А тут что? – спросил оборотень, уже утратив интерес к деньгам и кивнув куда-то в сторону.

Лесана отмахнулась.

– Коробейники. Безделушки всякие продают: зеркальца, кольца, ленты… Лют, постой здесь, я скоро вернусь.

Она отошла в сторону, будто бы присматриваясь к разложенным на лотке тканям, а на деле слушая беседу двух купцов. Клесх просил примечать, о чём говорят люди: клянут ли Цитадель, хвалят ли, какие сплетни разносят.

Купцы толковали о волчьих стаях, сетовали на отсутствие в городе ратоборца, гадали, когда пришлют нового, ругали посадника, который уже требовал собирать десятину для крепости, будто не понимал, клятый, что без ратоборца торг не ладится и дохода почти нет.

Люди судили да рядили, поминали нового главу, который оказался крут нравом, мыли кости соседям и сродникам, досадовали на ходящих… Но в целом Старград жил спокойной жизнью, не бурлил недовольством. Что ж, это хорошо.

– Вот ты где! – Обережницу поймали за локоть. – Ну? Обратно идём?

Волколак был готов сказать что-то ещё, но в этот миг проходивший мимо мужик с дрыгающимся мешком на плече толкнул Люта так, что тот налетел на Лесану. Девушка едва удержалась на ногах, а её спутник, не задумываясь, повернулся и со всего маху всадил обидчику кулаком в спину.

Мужик, ничего подобного не ожидавший и даже не заметивший в толчее, что кого-то задел, рухнул на колени, выронил мешок, который с визгом и хрюканьем покатился в сторону.

– Ты что?! – Лесана повисла на оборотне.

– Ничего, – ответил Лют. – Он меня толкнул.

– Это торг! – рассердилась обережница. – Тут все толкаются!

– Да? – Ходящий искренне удивился. – Я не знал. Извини. Он толкнул очень сильно.

– А ты?!

– Как меня, так и я, – пробурчал волколак, хотя в его голосе слышалась растерянность.

Покуда они переругивались, старградцы с хохотом и криками пытались помочь беде пострадавшего: ловили брыкающийся мешок. Тот в руки не давался, катался по утоптанному снегу, дрыгался и истошно визжал.

Лесана наклонилась к незадачливому прохожему, помогла ему подняться и взялась отряхивать приговаривая:

– Прости моего брата, почтенный. Он слепой. Не понял, что стряслось. Решил: ты меня ударить хочешь.

– Тьфу, пропасть! – ругался мужик. – Припадочный он у тебя какой-то! Меня самого толкнули! – И тут же заорал в сторону: – Куда?! Куда ты попёр его?!

Люди хохотали. Проходимец, пытавшийся в суматохе прибрать к рукам чужое добро, тут же юркнул в толпу. Лотошники сыпали советами и подначками. Поросёнок продолжал визжать. Где-то испуганно мычала корова…

– Братец твой дурковатый так мне вдарил, что рука отнялась! – бушевал пострадавший мужик. – Совсем ополоумели!

Из-за спины Лесаны выступил Лют.

– Да будет тебе орать-то! Я ж не орал, когда ты меня, калеку, на сестру швырнул.

– Ты у нас безглазый, да? – Мужик набычился. – А будешь ещё и немой, когда я тебе язык вырву.

Лесана развела руки, пытаясь утихомирить спорщиков, но Лют решил не дожидаться обещанной расправы и первым сунул в лицо противнику кулак. По счастью, мужик успел отпрянуть, а девушка вновь повисла на волколаке. Он всё пытался её стряхнуть, однако Лесана стиснула ходящие ходуном плечи и зашипела спутнику на ухо:

– Прямо здесь упокою, зверина бестолковая!

В этот миг хозяину вернули брыкающийся и оглушительно визжащий мешок. Мужик кое-как перенял свою ношу и плюнул под ноги.

– Вот семейка! Что братец, что сестрица – одного колодезя водица, да ещё…

– А ну хватит! – сказала Лесана. Да так сказала, что мужик осёкся на полуслове. – Разорался. Вот, держи. – Она вложила в широкую ладонь медную монетку. – За понесённое. И вопить нечего. Чай не баба. Идём. – Последнее было обращено уже Люту. Девушка едва не бегом вытолкала его с торжища, а оказавшись в безлюдном переулке, рывком развернула к себе. – Ты чего творишь, а? Я тебя на цепь посажу, как собаку, ежели будешь на людей кидаться. Понял?

Видать, она сказала это с особенным чувством, потому что оборотень попятился и остановился, лишь когда упёрся спиной в высокий забор.

– Понял.

– Это что такое было? – Обережница сгребла его за грудки. – Отвечай, скотина припадочная!

– Я… Он толкнул! Сильно! Откуда я знаю, чего он пихается?

Лесана недобро усмехнулась.

– Ишь как запел… То любое смятение по запаху чуешь, а то понять не смог, что толкнули не со зла. Говори, пока прямо тут не прибила!

Лют потряс головой, будто нашкодивший пёс.

– Не знаю. Разозлился.

– Почему? Что тебе такого сделали?

Волколак переступил с ноги на ногу и тихо ответил:

– Думаешь, трети оборота в теле волка за полторы седмицы довольно, чтоб не вызвериться?

Обережница застонала досадливо и вместе с тем устало.

– Как же ты мне надоел… Вот ведь наказание!

– Лесана! – Лют стиснул её плечи и взмолился: – Отпусти меня! Ночью нынче. Отпусти.

– Зачем ночью? Прямо нынче и отпущу. К Хранителям.

– Да нет же! – Оборотень встряхнул девушку и заговорил, захлёбываясь словами: – Помнишь, Орд надысь говорил, что окрест стая кружит. Раз кружит и жрёт случайных путников, значит, дикие. Раз дикие, значит, толкового вожака у них нет. Отпусти! Я перекинусь, ты ошейник застегнёшь. А я через пару ночей выведу их, куда скажешь. Ты ведь знаешь: ежели с ошейником, то я вернусь, потому что не смогу в человека перекинуться! Сам вернусь! Отпусти! У меня рассудок мутится и в груди печёт. Да ещё злость эта…

Обережница положила ладонь на взмокший лоб оборотня.

– Успокойся! Я поняла. Отпущу. До вечера дотерпишь?

Ходящий кивнул.

– Идём обратно.

Лесана взяла его под руку и повела прочь. Весь остаток пути они прошли молча. Лишь у ворот дома сторожевиков Лют совладал с собой и спросил с привычной насмешливостью:

– Эк ты ко мне жмёшься! Уйду – скучать будешь?

– Ступай уж… – вздохнула Лесана и добавила: – Трепло.

Глава 26

Пшеница, щедро рассыпанная по двору, не помогла. Нынче ночью Айлиша сызнова пришла.

– Чего тебе надо? – устало спросил её Тамир.

Она молчала, только смотрела мутными белёсыми глазами.

– Чего ты хочешь? – сызнова задал свой вопрос колдун.

Девушка ответила мёртвым, пересушенным голосом:

– Умереть.

– Ты уже мертва, – сказал он. – Прекрати ко мне приходить.

Покойница усмехнулась. Губы растянулись, открывая почерневшие дёсны.

– Я не могу умереть, – промолвила она.

– Я тебя упокоил, – напомнил обережник. – Упокоил и закопал. Уходи.

– Нет!

Её лицо сделалось таким злобным, что Тамир отшатнулся. Он сроду не видел, как Айлиша злится, ведь она всегда была улыбчивой и тихой. А эта, мёртвая, вдруг рассвирепела, оскалилась, в мутных глазах полыхнула ярость, а неровный шов, стягивавший кожу на лбу, лопнул. Мёртвая плоть повисла лоскутом и взялась извиваться, елозить, будто хотела, но не могла прильнуть обратно.

– Мне больно… Я хочу тишины… и темноты. Но зовут… страдают… – Упыриха протянула потемневшие от тления руки к бывшему жениху и сказала тем чистым, ласковым голосом, звучание которого Тамир уже и позабыл: – Устала я. Пусти погреться.

И он не смог отказать этой мёртвой, тронутой гниением девушке с переломанным, обезображенным телом. Всё одно случившееся лишь сон.

– Грейся. – Тамир перехватил тонкие пальцы Айлиши, заранее зная, что ощутит: холодную, склизкую плоть, которая от малейшего прикосновения начнёт сползать с костей. – Грейся.

Её руки оказались ледяными, но живыми.

Колдун смотрел, как синюшная кожа наливается красками жизни: белеет, розовеет, как бегут вверх по жилам целительные токи его дара.

Они стояли, переплетя пальцы. Мёртвая девушка улыбалась. На её щеках цвёл румянец. И мягкие волосы блестели, рассыпавшись мелкими кудряшками. Тамир видел перед собой ту, которую давно забыл. Она оживала. А ему становилось холодно. Лютая стужа поднималась к сердцу, по пальцам ползли гнилостные пятна. Но он отметил это вскользь, даже без досады. А вот она увидела и испугалась. Её глаза в ужасе распахнулись.

– Нельзя! Долго нельзя!

Она попыталась вырваться, но он не дал.

– Запомни: долго нельзя! – взмолилась навья.

Он покачал головой, ещё крепче стискивая её пальцы. Пускай. Всё равно.

– ТАМИР!

И колдун проснулся, рывком садясь на лавке.

* * *

Хран грелся у остывающего кострища. Угли едва рдели. Подбросить бы веток, но нельзя: глаза привыкнут к свету – потом ослепнешь.

– А ежели обманет? – спросил обережник девушку, устроившуюся рядом на поваленном дереве.

Та пожала плечами.

– Не должен. Но ежели бы я ему верила, тебя бы звать не стала.

– Ну а коли не придёт?

– Придёт, – убеждённо ответила Лесана. – Науз с него никто не снимет. Значит, перекинуться он не сможет и тогда рано или поздно одичает. А они этого пуще смерти боятся.

Ратоборец недоверчиво покачал головой.

– А ежели осенённых приведёт?

Обережница развела руками.

– Как он их приведёт? Он же в волчьей шкуре говорить не может.

Оборотень обещал вывести дикую, оголодавшую стаю к маленькому хутору, раскинувшемуся в нескольких вёрстах от Старграда, аккурат на засидку обережников. Вот они и затаились тут нынче. Хорошо ещё, что не шибко морозная ночь выдалась. А то околели бы, покуда дождались.

Словно в ответ на мысли Лесаны, в чаще раздался протяжный волчий вой. А после нескольких мгновений тишины – повторный, но уже короткий, отрывистый.

Лют.

Вздели тетивы, приготовили стрелы. Снег нынче не сыпал, ветра тоже не было. Ещё и луна висела. Повезло.

– Ну, я пошла.

Лесана подхватила оружие и направилась к развесистому дереву.

Могучий ясень когда-то расщепило ударом молнии, и теперь в изломе толстого ствола удалось с удобством устроиться для стрельбы.

На противоположном краю поляны, на трухлявом пне, застеленном войлоком, скучал Тамир.

– Наконец-то, – проворчал он, когда Лесана прошла мимо. – Я уж думал, этот стервец ждёт, покуда мы заживо замёрзнем.

Колдун тоже на всякий случай изготовился для стрельбы, хотя нынче был просто приманкой для зверья. Сидит себе посреди полянки человек, заплутавший, озябший, напуганный… А что в обережном кругу сидит, так то не видно.

Лесана очертила место своей засидки и приготовилась.

Сызнова короткий вой. Значит, близко уже. Девушка достала из тула стрелу.

Волки вынеслись на поляну и замерли, любуясь на добычу.

«Добыча» печально сидела на пне, но, завидев стаю, встала во весь рост. Даже бежать не может, ибо ноги отнялись.

Вожак отделился от стаи и утробно зарычал.

– Боюсь, – сказал в ответ Тамир.

Звук человечьего голоса словно подстегнул оголодавших зверей. Они ринулись к тому, кто пах так сладко и вожделенно. Лишь вожак распластался в сугробе и стал быстро-быстро отползать обратно в чащу. Ловок!

А в следующий миг на ничего не подозревающих хищников обрушились жалящие стрелы. Стая распалась на беспорядочно мечущиеся, визжащие тени. Кто-то крутился волчком со стрелой, засевшей в спине, кто-то катался по земле, иные падали замертво. Но те, кого ещё не настигла погибель, рвались к добыче. Ошалевшие от голода и запаха человека, они утратили страх и чувство опасности, рычали и кидались, налетая на обережную черту.

А Тамир хладнокровно пускал стрелы в оскаленные морды. Убить так оборотней он не мог, но ослабить и упростить задачу ратоборцам ему было вполне по силам.

Над поляной неслись хрип, рык, визг, лязганье зубов и свист стрел.

Из своего укрытия Лесана хорошо видела, как мечутся волки. Один из обезумевших от ужаса и злобы зверей кинулся на Тамира, но тут же отпрянул от пущенной прямо в морду стрелы, метнулся прочь и налетел на Храна. Ратоборец потянулся за новой стрелой. Волк, почуяв близость смерти, развернулся в прыжке, поднял облако снежной пыли и понёсся в противоположную сторону, прямиком на Лесану.

Она знала: ходящий не прорвётся через обережную черту. Но тело сработало прежде мыслей. Обережница спрыгнула в снег и, шагнув вперёд, обрушила на зверя меч. Острая сталь перерубила хребет. Оборотень рухнул в сугроб. Чёрная кровь толчками забила из раны.

Когда всё закончилось, Лесана насчитала десять крупных хищников, утыканных стрелами или зарубленных мечами. Несколько волков, пытавшихся сбежать, погибли от клыков собственного вожака. Возвышавшийся над тушей загрызенного переярка Лют явно был очень доволен собой. Он встретился глазами с Лесаной, встряхнулся и, прихрамывая, подошёл, боднул в бедро, подставил шею. Левый бок у него был разодран и чёрен от запёкшейся крови.

– Их вожак оказался не так слаб, как ты надеялся? – спросила девушка.

Волколак глухо рыкнул, давая понять, что, покуда она не снимет науз, ответить ей нет никакой возможности.

Обережница покачала головой.

– Перекинешься в деревне.

Оборотень обиделся и отошёл.

Лесана повернулась к своим спутникам, велела:

– Уходим.

Хран как раз затоптал кострище. А Тамир, по своему обыкновению, стоял столбом, смотрел в чащу и шевелил губами.

– Чего ты там увидел? – удивилась девушка, вглядываясь в темноту.

– Подойди, – сказал он.

Лесана, недоумевая, приблизилась.

Колдун по-прежнему глядел в пустоту.

– Подойди.

Обережницу пробрал мороз.

– Тамир? С кем ты…

В этот миг он стянул с правой руки рукавицу, и Лесана увидела на бледной коже мерцающие серые линии, змеящиеся от запястья к кончикам пальцев.

– Запомни: долго нельзя, – сказал наузник темноте.

В нескольких шагах позади предостерегающе и глухо зарычал Лют.

– Тамир, ты меня слышишь? – спросила Лесана.

– Слышу, – ответил колдун, оборачиваясь.

Что-то в нём неуловимо переменилось. А что – обережница не могла понять.

– Я тебя помню, – вдруг сказал он. – Тебя зовут Лесана.

Девушка отпрянула.

– Что?

Но в этот миг Тамир моргнул и посмотрел на собеседницу с недоумением.

– Чего стоим? Идти надо. Холодно.

Он поднял со снега заплечник и направился прочь.

Лесана проводила его испуганным взглядом, а потом поспешила следом.

– Что это с ним? – тихо спросил догнавший её Хран. – Как увидел кого.

– Не знаю, – ответила она.

И только тут заметила, что Лют шагает рядом, поднырнув ей под руку. Обережница запустила пальцы в густой тёплый мех. Оборотень не вырывался. Но девушке казалось, будто бугры мышц под толстой шкурой напряжены, словно перед схваткой, и по ним нет-нет да пробегает лёгкая дрожь.

Только достигнув деревни, Лесана наконец поняла, что с ним: Люту было страшно.

Глава 27

Всё хорошее происходило в мире давным-давно.

Он это твёрдо уяснил ещё в детстве и жалел, что не застал то далёкое «давным-давно».

Тогда было лучше, чем нынче. Восход солнца приносил с собой новый день, а закат – приглашение ко сну. Тогда никто не боялся. И все были свободными.

Давным-давно…

– Знаешь, – говорил он сестре. – Ежели бы мы жили давным-давно, то я бы вовсе не сидел на месте! Ходил бы и днём и ночью!

Она улыбалась.

– Глупый Хвостик! А когда бы ты спал?

– Я бы вовсе не спал! Это же свобода! Хочешь – туда иди, хочешь – в другую сторону. Хочешь – сиди на берегу озера и гляди, как солнце выныривает из воды или, наоборот, заныривает на ночь. Поди, всё озеро кипит как котёл!

Она смеялась, представляя себе этакое диво, а потом отвечала:

– А ежели кипит, так это, поди, уже не озеро.

– А что же? – удивлялся мальчик.

– Уха!

И они хохотали вдвоём. Уха! Вот ведь умора!

Но как же тогда солнце – раскалённый уголёк – опускается в воду и не делает её горячей? Загадка!

Это теперь он знал, как: солнце закатывалось за кромку горизонта, в навье царство. И там отдавало мёртвым душам своё тепло. А утром всходило, растратившим вечерний жар, сызнова отогревалось рядом с живыми и пекло́ до вечера. Вот оттого зимой, когда ночи такие длинные, солнце делается холодным: не успевает согреться. Но к весне день становится дольше, и солнце начинает потихоньку набираться жара.

Сегодня оно опять осветило землю. Вью́жник нынче хоть и оправдал своё на́звище, но голоднику́ сдался без боя. Весна…

Весной кровь в жилах бежит резвее, сердце бьётся чаще. И жалко тратить время на сон. Сбылась давняя мечта – ходить всюду и днём и ночью. Когда захочешь. И куда захочешь. Никого не боясь.

Но свободным себя он всё одно не чувствовал. Почему?

Глупый Хвостик…

Иногда грезилось в коротких снах что-то забытое из детства. То ли тёплые руки, гладившие его по затылку, то ли мягкие губы, касавшиеся кончика носа, то ли сладкий родной запах… Он не успевал понять, что именно. Однако видения не приносили покоя. Он просыпался в глухой тоске, а сердце полыхало болью, будто в него заколачивали гвозди. И хотелось бежать куда-то, спешить, лететь сломя голову прочь. И раздирала изнутри неутолимая жажда. И тоска подступала к горлу, стискивала ледяной ладонью. Хвостик задыхался.

В такие дни он снимал стаю с места и вёл, вёл, вёл её сквозь лес, пытаясь утолить тоску, жажду и смятение, заставлявшие мелко дрожать все жилы в теле. Однако ничто не могло успокоить и утешить так, как когда-то в далёком детстве.

– Вот же непоседа! – Давным-давно смеялась над ним мать.

Но он нёсся прочь.

И только вслед неслось:

– Хво-о-о-остик! Пожди чуть-чуть!!!

И он ждал. Сестру всегда ждал. Она носила в себе солнце. Ну или иное что-то. Он не умел найти верных слов. Но от неё шло тепло. Белый радостный свет. Рядом с ней затихала душа, переставала рваться на части от жажды, страхов, волнений, обид – от всего, что терзало всякий день, сколько он себя помнил.

Тёмные порывы раздирали на части. Иной раз накатывала такая глухая злоба, будто в голову плеснули бурлящего кипятка… Светла не боялась его в такие мгновения. Все боялись, а она нет.

– Хво-о-остик… Серый Хвостик…

И когда он мчался по лесу, стремясь вырваться из собственного тела, спасая то ли стаю от себя, то ли себя от стаи, сестра всегда с хохотом пускалась следом. И легко его догоняла. Хватала за загривок, валила в траву.

Она любила бегать. Любила лес, деревья, старые выворотни с распяленными кривыми корнями, папоротники, в зарослях которых он часто таился, чтоб впрыгнуть и напугать её до визга. Любила заросли малины с мелкими сладкими ягодами и ползущие по мягкому мху брусничники…

Она всё любила. Ибо была человеком больше, чем волком. А он любил её, потому что она дарила тепло, которому было по силам унять его клокочущую беспричинную злобу. Успокаивалось изнывшее сердце. Будто забывало все раздирающие его желания и страхи.

– Хво-о-остик!

Он катал её на себе. Она была лёгкой. Ложилась, обхватывала за шею, закидывала обе ноги на широкую спину. Доверчивая. И он бежал, покуда хватало сил. Нёсся так, будто за ними гнались охотники. А когда силы заканчивались, падал в густой мох.

Давным-давно… Это было давным-давно. Тогда, когда глухая маета ещё нет-нет да уходила из души.

– Хвостик… – шептала девочка, трепля его за уши.

Он закрывал глаза. А сердце глухо тукало о рёбра.

«Дури в твоём Хвостике с избытком, – говаривал Светле вожак. – Злобный он. От такого добра не жди».

«У него сердце чуткое», – лопотала девочка, качая головой.

Она знала.

Но над ней, недалёкой, смеялись. А он ярился. Что им до неё? Все полоумной мнят. И не видят, не разумеют: не безумная она, рассудком пояснее прочих. Потешались, мол, дурковатая бегает со зверем, который человеком, почитай, не умеет быть.

Матери в стае наговаривали: намаешься-де с таким-то сынком. Людского, мол, в нём, почитай, нет. В пору войдёт, покроет девку. И плевать ему, дескать, сестра не сестра: он разницы не чует. Народят тебе волчат, наплачешься.

Дураки.

Он загрыз ту волчицу, которая это болтала. Зачем такой погани жить?

А потом узнал, что вожак за содеянное хотел убить его самого. Хвостик носил в памяти случайно услышанные слова: «Злобы в твоём щенке на десятерых! Что ты заступаешься за него? Двоих осенённых родила, так ведь оба безумные! Девка ещё ладно, но парень, не родись мёртвым, сам себе пуповину перегрыз бы».

Мать увела их с сестрой из стаи в ту же ночь. Подалась скитаться. Потом прибились к каким-то…

Хвостик злился ещё пуще. Потому что он был прав! Прав! Но им пришлось уйти из-за его правоты.

«Почему так?» – спросил он как-то у матери.

Та помолчала, не зная, что ответить, а потом сказала, мол, силком вас в жизнь выдернули, оттого и маетесь.

Потому ли, нет ли, но и новый вожак волчонка не принял. Говорил: «Парень на беду живёт. Тащит его во все стороны разом. Поглядеть, так он шибче не в себе, чем девчонка».

Хвостик решил, что вожак слишком много болтает. Потому, когда вошёл в силу, загрыз его. Было не жалко. А мать тогда уже убили охотники.

Давным-давно…

Всё хорошее и всё плохое было давным-давно. А нынче… Нынче жизнь слилась в терзающие его изнутри ярость и одиночество. Ине мог он сыскать им утоления.

От старших он знал, что родился неживым. Говорили: Светла пуповиной удушилась, но не до смерти. А его вовсе тащили из материнского чрева за ноги и вытянули всего синего. Думали хоронить. Но одна из осенённых стаи отвоевала дитё у смерти.

И Хвостик рос. А когда первый раз перекинулся, поблазнилось, будто вселились в него все волки рода. И рвали, рвали изнутри когтями, грызли зубами, исходили злобой в маленьком теле. Вожак думал, что делать, как унять зверёныша? Никто не ждал, что задохлик оборотиться сумеет. Но он сумел. А Светла не смогла.

Вожаку бы тут же её жизни и лишить, но мать вступилась, вымолила. Девочка не болела, не требовала крови и не была обузой для стаи. А потом и вовсе оказалось, что она может ходить днём. Осенённая. Оставили.

Однако никто так и не узнал, отчего Светла не сумела обернуться волчицей.

Скаженная. Что ни молви ей – всё впусте. Только с братом лопочет о чём-то.

– Серый Хвостик, Серый Хвостик! – дразнила она его.

Он не обижался. Никогда.

– Светел, помнишь охотника? – шептала сестрица.

Когда ей было тоскливо, она часто вспоминала охотника. Светел помнил его, хорошо помнил, но вспоминать всё одно не любил.

Охотник был самым страшным его воспоминанием. Мальчик тогда впервые увидел чужина. От диковинного незнакомца не пахло жизнью. Сердце его не билось. Только мертвенный холод расползался во все стороны. Волчонок подумал: то упырь. Но упыри неповоротливы, и плоть их зловонна.

Мужчина подошёл к игравшим на лесной полянке малышам и устало удивился:

– Ишь ты! Двое одинаковых с лица.

Когда страшный чужак приблизился и замер напротив, Хвостик вскинулся, но сдвинуться с места не смог. Словно врос в мягкую лесную землю.

– Дяденька! – пискнула Светла, когда на темечко ей легла тяжёлая ладонь. – Ай!

Светел рванулся. Но неведомый чужин исчез.

– Хвостик… Хвостик! – лопотала сестра, глядя в пустоту.

– Светла! – Он дёргал её за руку и плакал от пережитого ужаса. – Светла!

Она не слышала. Ничего не слышала.

– Хвостик…

Он запрокинул голову и завыл.

Именно тогда от испуга, одиночества и беспомощности он первый раз перекинулся. Без вожака. Сам. Он жался к сестре мокрым носом, скулил, нырял под безвольные холодные ладошки, а после свирепел, дрожал от злобы, вызванной испугом и усугублённой страхом.

– Хвостик…

– Серый!

Он вскинулся, вырвавшись из липкой паутины полузабытья.

– Чего тебе?

– Там Мара опять вьётся вокруг этого…

Тот, кого давным-давно звали Светелом, поднялся на ноги.

– Что ей всё неймётся?

* * *

Нынче она сызнова явилась. Улеглась рядом. Близко-близко. Она его не боялась. Чего там бояться?

– Сдыхаешь? – спросила темнота.

«Да».

– Больно? – Темнота будто сожалела.

«Больно».

Тонкий палец надавил на сломанное ребро. Не сильно, но перед глазами полыхнуло. Тело тут же сковала ледяная стужа.

– А теперь?

Горло оцарапал стон.

«И теперь».

– Раз голос подал, значит, не сдыхаешь…

«Буду молчать».

– Не молчи, – ласково попросила она.

«Сил нет даже оттолкнуть», – сквозь слабость и дурноту думал Фебр.

Волчица его поняла.

Дёрнула за волосы.

Голова взорвалась алой ослепительной болью.

Пленник судорожно вздохнул.

– Ори! – Женщина тянула грязные отросшие пряди. – Ну! Ори! Не так-то уж ты и крепок. Что, больно, выблевок?

И холод, холод от её рук стекал ото лба к затылку, перекатывался повдоль спины.

– Мара.

Мучительница оттолкнула жертву.

– Что тебе всё неймётся?

Серый.

Вожак наклонился к пленнику, пощупал живчик.

– Скоро отойдёт.

– Отдай его мне! – В её голосе звучала страстная мольба. – Я отрежу ему голову и подброшу к городской стене. А язык прибью к подбородку!

Серый усмехнулся.

– Нет.

– Ну отдай… От него уже никакого толку! А я хочу мести! Отда-а-ай…

Вожак тихо рассмеялся.

– Мне нравится, когда ты просишь…

Фебр плавал между беспамятством и явью. Ему было всё равно, что они решат. Он равнодушно слушал, как шуршит в темноте одёжа, как жарко и прерывисто дышит женщина, как бессвязно шепчет и вскрикивает.

Кровь шумела в ушах. Голова кружилась. Тело то мёрзло, то тлело от боли. Сильнее, слабее, сильнее, слабее…

А потом синильная темнота спустилась в рассудок и наполнила его до краёв.

Глава 28

Тамир очнулся посреди конюшни с удилами в руках и с удивлением понял, что не знает, как тут очутился.

Лошади тревожно ржали в стойлах, гарцевали, дёргали крутыми боками, трясли гривами и недоверчиво косились на человека, который уже пол-оборота стоял без дела и пялился в пустоту.

Колдун недоверчиво осмотрелся: вправо, влево, на удила. Зачем сюда пришёл? Ехать куда-то собрался? А куда? Так ничего и не вспомнив, он повесил удила на вбитый в стену гвоздь и вышел во двор. Огляделся.

Голодни́к вошёл в самую силу: серое небо нависало, цепляясь за макушки деревьев, порывы ветра приносили запахи талой воды и печного дыма. Тесовые крыши изб, заборы, ворота, городской тын – всё почернело от влаги. Сугробы просели, деревянные мостовые покрылись ожеледью и лужами. Самое гадостное время: вроде и не холодно уже, но ноги постоянно сырые, а ещё скользко, озноб пробирает до костей и за шиворот капает.

Из Старграда они отправились в Печищи, потом в Любяны, Суйлеш, Ершим, Семилово. И вот надысь приехали в Славуть.

Славуть была похожа на мокрую взъерошенную ворону. Да и жители её выглядели ничуть не лучше.

Тамир сызнова очнулся и обнаружил себя стоящим перед сторожевой избой. Мелкие дождевые капли скатывались с кожаной накидки.

Частенько с ним в последние дни приключались затмения. Бывало, моргнёт утром, а в себя только под вечер придёт. Да и то оттого, что Лесана тормошит за плечо, о чём-то спрашивает, а он никак не может понять, о чём. Голос слышит, а суть сказанного ускользает.

Врать самому себе и удивляться было глупо. Исправлять что-либо уже поздно. Да и стоило ли? Беспамятство приносило… облегчение. Войти в ум с каждым разом становилось всё труднее. Или не труднее? Может, просто не хотелось сызнова становиться Тамиром, помнить свою жизнь, пустую и монотонную, терзаться от снов.

Серая вязь на его теле побледнела и выцвела. Лесана глядела насторожённо, подступалась с расспросами, но он молчал. Боялся: не поймёт. Он расскажет. Позже. Когда им останется совсем немного до возвращения в Цитадель. Так будет проще. Ежели бы ещё не Лют! Тот звериным чутьём угадывал опасность и, хотя держался поодаль, вынуждал беспричинно досадовать.

– Тамир, я думала, ты уехал, – удивилась вышедшая из дома Лесана.

Знать бы ещё, куда ехать собирался.

– Я пешком решил, – ответил колдун.

Девушка спустилась с крыльца, встала напротив.

– Что с тобой такое? Говори! – потребовала она. – Я же вижу: что-то не так. Ты уже несколько седмиц будто спишь на ходу! А иной раз невпопад говоришь или спрашиваешь.

Обережница взяла его за плечи и легонько встряхнула. Тамир впервые видел её словно чужими глазами, потому вдруг заметил то, что допрежь ускользало от взгляда: ей бы косу до колен, да подкормить, чтоб тела добавилось, – вышла бы красавица. Когда надевает женскую рубаху и покрывало на голову – отрада для взора. Да ещё глазищи эти синие. И чего он взялся ненавидеть её без всякой причины? Сам устал от этого. А теперь всё поблекло, отодвинулось, отдалилось. Он уже толком и не помнил причину их раздора. Потому в необъяснимом порыве провёл кончиками ледяных пальцев по девичьей скуле и негромко сказал:

– Жаль, что жизнь нельзя наново прожить. Перекроить иначе.

Обережница хлопнула ресницами, глядя на него изумлённо и растерянно.

– Знаешь, наши ошибки иной раз не по нам больнее бьют, а по другим. Думала ты о том когда-нибудь? Нет? Вот совершил кто-то глупость, а у другого человека судьба из-за этого перекривилась.

А может, и не у него одного. Добро, ежели к радости. Но чаще-то к горю. Не понимаешь меня?

– Понимаю, – ответила она, внимательно вглядываясь ему в лицо. – Что говоришь, понимаю. А что творится с тобой – нет.

Тамир моргнул. Во взгляде его отразилась растерянность. Он на миг задумался, а потом нерешительно спросил:

– Скажи, тебе никогда не казалось, будто у тебя четыре глаза?

Лесанино лицо вытянулось от изумления.

– Нет, – растерянно ответила она.

Колдун усмехнулся.

– А не было ли у тебя такого, что глядишь на что-то привычное и видишь это поначалу привычным, а потом вдруг перестаёшь узнавать, не понимаешь?

Девушка стиснула его за локти.

– Что ты видел в лесу, когда волки вышли на обоз Смира? И потом, когда Лют вывел на нас дикую стаю? У тебя по жилам словно серебро бежало. Оно и нынче иной раз вспыхивает. Что ты видел? Говори!

Обережник улыбнулся.

– Ты не болтай об том. Вы, девки, народ уж больно говорливый. Лесана нахмурилась. А Тамир помолчал, но всё-таки продолжил: – Я потолковать хотел. Спросить, чего хочет… – Его голос на миг осип, а потом колдун закончил как-то сухо и холодно: – Но он исчез.

– Кто «он»? – допытывалась обережница.

– Я не успел разглядеть. – Тамир высвободился из её рук. – Пусти, идти надо. Позвали ж старика упокоить, а я тут с тобой языком чешу.

Он внезапно вспомнил, куда и зачем собрался: к славутскому шорнику, у которого ночью помер отец.

Лесана отступила, пропуская собеседника. Но он чувствовал спиной её задумчивый взгляд.

По воде и льду Тамир шоркал до нужного подворья едва не оборот. Его ждали. Покойника уже прибрали и заперли в клети до прихода обережника. Сухой тощий дед с восковым лицом, ввалившимися щеками и окладистой седой бородой лежал на широкой лавке. Глаза у него были накрыты медными монетами, а подбородок и руки подвязаны тряпицей. Допрежь колдуны после обряда забирали деньги с глаз усопшего в уплату. Нынче же глава постановил ходить по надобям бесплатно. Поэтому Тамир отложил монеты в сторону, освободил подбородок мертвеца, достал нож и на миг замер. Сил у него было в достатке, а знания Донатос вбивал накрепко. Что задуманное получится, колдун не сомневался. Другое дело: по зубам ли орешек окажется?

Он надрезал жёлтую морщинистую кожу. Одна реза на затылке, другая на подбородке. Несколько капель крови упали на мёртвую плоть.

– Ардхаэр.

Руда впиталась в резы, и по ним пробежало переливчатое голубое сияние. Тамир положил ладонь на лоб покойнику, прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и приказал:

– Говори. Я слушаю.

– Что тебе сказать?

Колдун вспомнил, как в далёкую пору ученичества тяжко давалась послушникам наука заставлять говорить покойников. И не столько потому, что дар это тянуло изрядно, сколько из чистого отвращения. К безобразию и нечистоте смерти привыкаешь быстрее, чем к уродству лживого воскрешения.

Покойник говорил лишённым чувства голосом, сиплым, свистящим. И лицо его оставалось застывшим. Только бескровные губы шевелились, шлёпая одна об другую, да ворочался во рту сухой язык. Тело же оставалось мёртвым.

– Я хочу знать, чего ты хочешь, – сказал обережник.

И тот, кто волей колдуна был временно привязан к неживому телу, честно ответил:

– Умереть.

– Я могу тебя упокоить, – предложил Тамир, ощущая невероятное облегчение от одной лишь надежды, что это возможно.

– Нет, – ответил навий. – Сперва я должен сыскать друга.

Страшная тоска навалилась на колдуна. Глупо было верить, что всё окажется так просто.

– Как зовут твоего друга? – Обережник надеялся услышать имя. Хоть какой-то рассказ. – Кто он?

– Не знаю. Я просто… ищу.

– Это ведь из-за тебя? Сны, усталость, забвение… – спросил наузник.

– Прости, – сказал мертвец голосом, в котором не было ни сожаления, ни грусти. – Не надо было тебе меня звать.

– Я знаю. – Тамир вздохнул. – Это было глупо.

– Верно.

Он убрал руку со лба покойника, непослушными пальцами вновь подвязал подбородок. Окропил тело кровью. Произнёс слова наговора. А в груди медленно разрастался леденящий холод.

Тамир не помнил, как воротился на подворье сторожевиков. У всхода он без сил упал на ступеньки. Дурак. Какой же беспробудный дурак! Как можно было не понять? Он должен был уразуметь это ещё в Невежи, когда Лесана выхаживала его после встречи с Ивором… Обезумевшая навь тогда вовсе не исчезла, испугавшись, а завладела его телом! И все эти сны и затмения – лишь первые попытки неупокоенной души подавить волю живого человека и подчинить себе его дар.

С глухим отчаяньем Тамир воскресил в памяти разговор с Волынцом. Тот раз он вышвырнул заблудший дух из своего тела, потому что были силы. А в Невежи исчерпался едва не досуха, еле ноги таскал. Почто ему вздумалось тогда удерживать навь? Дурак! Какой же дурак! А теперь не исправить: Ивор окреп и набрался сил. Его сил. А креффы ещё думали, судили да рядили, как привязать бестелесного к живому! Донатос предлагал взять послушника послабее…

Тамир не выдержал и рассмеялся, уткнувшись лбом в мокрые деревянные ступени. Он смеялся и смеялся, покуда не распахнулась дверь и на пороге не вырос Чёт.

– Ты чего, друже? – удивился ратоборец.

Из-за широкой спины воя выскользнула Лесана, бегом спустилась к колдуну, встряхнула его.

– Тамир? Да что с тобой?

И обережник, глядя девушке в глаза, ответил честно:

– Дурак я.

Глава 29

– Не смей подыхать!

Удар кулаком в середину груди. Холод, расходящийся волнами по телу.

– Не смей подыхать, сучий ты потрох!

Удар.

Холод!

– Ты столько жил, скотина! Не смей подыхать теперь!

Мороз. Стужа. Зима.

Она, конечно, врала, что в лесу весна. Весны нет и никогда не будет. Для него не будет. Мёртвая стынь бежала по жилам, растекалась, вонзалась в каждую сломанную кость, в каждую едва затянувшуюся рану, в разбитую голову, в обглоданные руки, в глаза, в покрывающиеся инеем немеющие губы.

Удар.

– Скотина!

«Отстань…»

Как же холодно!

Он ничего не видел. Только стремительно костенел. Умирал?

Его куда-то тащили. Голова болталась туда-сюда, ноги волочились. Рядом дышали тяжело и сипло. Вполголоса ругались. Пленник не понимал слов и не чувствовал боли. Происходящее он осознавал урывками, между провалами из яви в беспамятство. Плеск воды. Шорох камней под сапогами. Его передают с рук на руки, сызнова тащат, хрипло бранясь. Куда? Зачем?

Какие-то разговоры. Спешка.

– Уводи их в сторону бобровой плотины.

– А ты?

– Меня не найдут. Что я, леса не знаю?

– А он?

– А он мёртвый. Поводи их кругами. Потом на Верхополье ступай и в обход, как договаривались.

Кто это говорит? Всё равно…

Темнота.

Пахло землёй, дождём, прелой листвой. Какие острые, пряные запахи! Такие резкие. Слишком резкие! Пленника замутило, скрутило, встряхнуло, вывернуло наизнанку. Он судорожно кашлял, давясь желчью и кровью. Попытался открыть глаза. Впусте. Голову стискивала плотная повязка.

Чьи-то руки удержали за плечи.

Она?

– Ну? Живой?

Она.

– Пей.

К губам приложили плошку с водой. Фебр жадно припал. Вода была прохладная, вкусная. Он давился, понимая, что напиться вдоволь не позволят. Так и вышло.

– Хватит. Ишь.

Толчком в грудь его опрокинули на спину.

– Эх, уродище страшное, дай хоть погляжу на тебя. Живого места нет…

Он приготовился к тому, что сызнова будут тыкать пальцами, щипать, дёргать за волосы. Но вместо этого с измученного тела начали снимать вонючие лохмотья, безжалостно отрывая их там, где тряпьё присохло к ранам. Фебр кусал потрескавшиеся губы.

– Да ори уж, упырище патлатое! – сказали пленнику, но сразу после этого легонько шлёпнули ладонью по груди.

Руки, ноги, сломанные кости сызнова схватило льдом. Обережник оцепенел. Рядом будто встряхнулась огромная собака. И за миг до того, как сызнова провалиться в беспамятство, пленник почувствовал горячий мокрый язык, скользящий по плечам, груди, лицу…

* * *

Теперь он жил между провалами темноты и разноцветными вихрями, осознавая себя, но мало что понимая. И мёрз. Постоянно мёрз. А ещё впервые за долгое время хотел есть. И согреться хоть на миг тоже хотел.

Хранители, чуточку тепла! Пусть ненадолго!

Фебр зарывался лицом во что-то тёплое, лежащее рядом, пытался продлить скупое наслаждение от того, как скользит по холодной, почти бесчувственной коже жёсткий мех. Но подступала темнота. Или разноцветные вихри. И стужа стояла такая, что язык примерзал к зубам.

Где-то текла вода. И так пахла… речной травой, мокрым песком, тиной, плавающей в омуте рыбой…

Его куда-то тащили волоком. Тело звенело от холода. Казалось, ударься посильнее и разлетишься на тысячи ледяных осколков. А ещё запахи, запахи, запахи… Дурманящие, лишающие рассудка. Он пытался оглядеться, понять, что это, но всё вокруг неслось пёстрым хороводом.

В очередной раз пленник очнулся на берегу речушки. Деревья тут были голые, а земля чёрная. Мир раскачивался… Из воды вышла нагая женщина. Длинные волосы облепили стройное тело. Женщина подошла к пленнику, склонилась, обхватила за плечи, потянула, вынуждая встать на подгибающиеся ноги.

– Идём. Тебя надо отмыть.

Нет! Он замёрз, а в этой тёмной весенней воде будет ещё холоднее. Нет.

– Идём.

Глухое сиплое рычание её не испугало. Мучительница поволокла жертву за собой.

Студёный поток обжёг кожу. Тело свела судорога боли. От запаха реки голова кружилась ещё сильнее. Скорее бы всё закончилось…

Когда женщина вывела его обратно на берег и уложила, это было счастьем. Потом она вздевала на одеревеневшее тело непривычно пахнущую одёжу, а пленник лежал, равнодушно закрыв глаза. Может, теперь ему станет теплее? Не стало.

– Как тебя зовут. Помнишь? – спросила женщина.

Он тщетно пытался разглядеть её за мутной пеленой, которая заволокла глаза. Видел плохо.

– Как тебя зовут?

Мужчина смежил веки.

– Как тебя зовут?!

Сильные руки встряхнули его, а шлепок ладонью по груди заставил вскинуться и захрипеть. Неистовый пожар боли ворвался в тело. После ледяной воды кожа пылала, будто ошпаренная, шрамы и сломанные кости ныли, раны дёргало.

– Как тебя зовут?!

Пощёчина. Вторая. Голова мотается туда-сюда.

– Как? Тебя? Зовут? Вспоминай!

Он вспомнил. Но не себя. Её.

Мара.

– Ты хоть что-то о себе помнишь? Ну! – Сильные руки встряхнули пленника, словно пыльную рухлядь. – Да говори же, страхолюдина косматая! Как твоё имя? – В голосе волколачки слышался страх.

– Фебр.

– Кто ты? Говори!

Он смотрел с ненавистью. Он хотел убить. Но волчица перехватила его взгляд, метнувшийся к ножу у неё на поясе.

– Кто ты? – повторила она свой вопрос. – Говори!

– Обережник.

– Где ты жил? Город.

– Чтоб тебя… Встрешник… по болотам… драл… – Фебр с трудом выталкивал из себя слова, потому что они застревали в горле, как рыбьи кости.

Голос был хриплый, чужой.

Странно, но в зелёных глазах ходящей промелькнуло облегчение. Она благодарно прижала тяжёлую голову пленника к груди и сказала тихо:

– А я уж решила: ты вовсе говорить не умеешь. – Тёплая ладонь погладила гудящий от боли затылок Фебра. – Помни. Помни, кто ты. – И тут же волчица перехватила его запястье. – Терпи. Мне надо есть.

Нож, на который Фебр с такой надеждой смотрел, рассёк его и без того истерзанную ладонь. Волколачка припала к разрезанной плоти, прикрыв глаза от наслаждения. Впрочем, она быстро отпрянула, затворила рану, облизала губы и…

Шлепок ладонью в середину груди.

Холод.

На пленника опять навалились запахи, звуки… А боль ушла.

* * *

Солнечный луч, скользнувший сквозь плотную завесу ветвей, коснулся тяжёлых век. Лес шумел. Было холодно. Рядом спала огромная волчица. Фебр с трудом разжал ледяные пальцы, которыми цеплялся за густой жёсткий мех, чтоб теснее прижиматься к горячему звериному боку.

Видел он по-прежнему плохо, будто сквозь завесу тумана. А в висках грохотало так, словно внутри головы бил молот.

Человек тяжело откатился от зверя, прижался лбом к пахучей земле, глубоко и жадно вдохнул её запах. Такой острый, такой сладкий…

– Как же я тебя проглядела? – Рядом уже сидела женщина.

Фебр впервые смог рассмотреть её по-лисьи приподнятые к вискам зелёные глазищи, тонкие брови вразлёт и тяжёлую светло-русую косу, такую длинную, что она свивалась кольцами на земле, словно змея. Поднимется хозяйка на ноги – будет до самых пят украшение.

– А ну лежать! – Не по-женски сильные руки стиснули плечи. – Лежать, я сказала! Ишь завозился.

Он попытался было высвободиться, но волколачка утробно, по-звериному рыкнула, а потом отвела в сторону руку. На кончиках длинных пальцев вспыхнула зелёная искра. Мягкое прикосновение ко лбу. Стужа пролилась в тело. Пленник оцепенел.

– Хлопот мне с тобой. – Ходящая покачала головой и закрыла ему глаза. Как покойнику рукой.

Он лежал неподвижный, застывший, вдыхал запахи леса, не понимая, что происходит. Прислушивался.

Она куда-то ушла. Потом вернулась, развела огонь. Он слышал её шаги, слышал, как льётся вода в котелок, как трещат охваченные пламенем ветки, как булькает похлёбка, как тихо напевает, помешивая варево, волколачка.

Потом она подошла и осторожно приподняла пленника. Устроила его голову у себя на плече. Легонько подула на лоб, велела:

– Открывай глаза.

Тяжёлые веки медленно поднялись, будто только и ждали разрешения.

Губ коснулась ложка.

– Ешь, скорее согреешься.

Он попытался что-то сказать, но женщина не позволила.

– Молчи.

Язык сразу же онемел.

– Я разрешила только есть.

Сызнова ложка у рта. В ней что-то пахучее, приправленное травами. Он медленно, с усилием глотал, не чувствуя вкуса. Волчица кормила терпеливо, осторожно, дуя на исходящую паром похлёбку. По телу побежали горячие токи. Глухо отозвалось навстречу им искалеченное тело… Он почти согрелся. Но тёплая ладонь погладила потный лоб, и стремительный холод сызнова побежал по жилам, вытесняя тепло.

– Довольно.

Разноцветные пятна понеслись перед глазами.

Вдругорядь он очнулся вечером. Было темно. Пахло старым домом. Видать, заброшенная изба: обвисшая на петлях дверь, тёмные провалы окон. За стенами шумел лес.

– Обожди, обожди чуть. – Женщина сызнова устроила у себя на плече его безвольную голову. – Ешь.

Он подчинился. Медленно глотал, опять не понимая, чем кормят. Думал, после этого позволят поспать, но нет.

– Как тебя зовут? Помнишь?

Покачивание головой.

– Вспоминай!

Тяжёлые веки опустились. Вспоминать не хотелось.

Женщина начала злиться. Она прислонила его спиной к неровной бревенчатой стене, чтоб не заваливался, и сказала:

– Вспоминай, косматая образина!

Он хотел спать.

Пощёчина. Вторая. Третья.

– Открой глаза!

Пришлось подчиниться. Боли не было. Но оплеухи мешали спать.

– Ты понимаешь, что ты мертвяк? Упырь. Ты жив только благодаря моему дару. Говори, ежели не хочешь завтра бродить по лесу вонючей падалью и искать живую плоть! Говори! Не зли меня! – Она склонилась над ним и дёрнула за волосы. – Вспоминай, страхолюдина. Не для того я волоку тебя на себе, смердящий ты кусок мяса, чтоб уговаривать! Охотиться не можешь, идти толком не можешь. Только силы зазря из меня тянешь! Отвечай, покуда я тебя тут подыхать не бросила!

Её гнев, а самое главное – угроза стать нежитью, подействовали. Хотя больше он ничего не понял. Слова доносились будто из-под толщи воды. Смысл доходил не сразу. Пленник словно разучился думать. Осталось лишь упрямство. Молчать и не подчиняться. А почему и зачем, он уже не помнил. Знал, что были когда-то темнота и страдание. Но больше ничего. Однако сегодня покорился. Не хотел становиться упырём.

– Меня… зовут…

Как? Как его зовут?

– Ах ты, вонючее страшилище! – выругалась женщина. – Столько всё не дох, а теперь решил сподобиться? Вспоминай!

Ледяная ладонь легла на макушку. Холод схлынул с тела, как волна.

Боль!

– Как тебя зовут?

– Фебр… – прохрипел он. – А ты… Мара… чтоб тебя… Встрешник…

Её пальцы переливались зелёным огнём.

– … по болотам драл, да, – закончила за него волколачка.

Страдание отступило. Ходящая сызнова уложила обережника и вытянулась рядом, перекинувшись волчицей. Жаль, он не мог зарыться пальцами в густой мех: руки не слушались. Она была тёплая. И грела его, вытянувшись повдоль спины.

Следующим утром она сызнова его чем-то кормила. Пленник опять не чувствовал вкуса. Но дурел от запахов. Он допрежь не знал, что их так много: травы, хвои, листвы, коры, гнилой воды, земли, смолы, прели… Хотелось упасть на землю и дышать, дышать, дышать. Хотелось идти… нет, бежать, захлёбываясь горячностью охоты. Хотелось есть. Поймать зверя, разорвать зубами живую тёплую плоть и сочно похрустеть костями…

Он застонал. Зубы чесались изнутри. Рот наполнялся слюной. Этот запах…

Тяжёлая пощёчина воротила Фебра обратно на лесную поляну.

– А ну хватит! – Женщина вновь держала обережника за запястья. – Эк тебя распирает. Вставай!

Она рывком подняла его на ноги. Он стоял, шатаясь из стороны в сторону. Из горла вырвался глухой нечеловечий рык.

Ходящая улыбнулась, прильнула, обняла дрожащие от напряжения мужские плечи.

– Идём. Держись крепко, косматая ты образина.

Огромная волчица шагнула под его руку. Пленник непослушными ледяными пальцами вцепился ей в загривок. Перед глазами сызнова понеслись разноцветные пятна. Запахи леса опьяняли, кружили голову. Запахи травы, земли, прячущегося в чаще зайца, мха и папоротника…

Человек жадно вдыхал их, осязая языком, нёбом, губами. Хотелось бежать. Бежать. Быстрее, быстрее, быстрее! Но холодно. Всё равно было холодно.

А потом темнота.

Глава 30

В Славути обережникам пришлось задержаться. Дороги раскисли, с неба падал тяжёлый мокрый снег, сменявшийся то дождём, то моросью.

Лесана ходила глядеть на строящийся детинец. Работы тут не останавливались даже зимой, так что и причуды весенней погоды помехой не стали. Крепкие ребята из недавно собранной дружины поглядывали на чужинку с недоумением, но помалкивали. Старшой велел вопросов не задавать, мол, живёт у сторожевиков молодица с мужем и братом, так ничего в том диковинного нет. Родня-де у всех есть, даже у осенённых. Вот приехали гостинцев передать да повидаться.

За седмицы странствий Лесана попривыкла ходить в женских рубахах и прятать волосы под покрывалом, потому больше не казалась себе нескладной и угловатой. Однако всякий раз, когда удавалось вновь облачиться в одёжу ратоборца, девушка испытывала облегчение. По счастью, переодеваться в чёрное платье воя ей доводилось не так уж редко, ибо Лют не любил сидеть на месте.

По приезде в новый город оборотень перво-наперво удовлетворил неуёмное любопытство: походил по славутским улочкам, помучил обережницу расспросами, а потом ожидаемо сызнова запросился в лес. Лесана отпустила его, но, как и в прошлый раз, снедаемая сомнениями. Однако через пару дней волколак сызнова вывел дикую стаю на засидку сторожевиков и сбежать не пытался.

После удачной охоты у Люта приключился припадок безделья и болтовни. Что ни день он наседал на спутницу с какими-нибудь расспросами, от которых той становилось одновременно и смешно, и тошно.

– Что ты там карябаешь? – спросил как-то оборотень, когда девушка при свете лучины царапала на бересте короткое послание в Цитадель.

– Пишу грамотку для главы, – ответила Лесана, с тоской предчувствуя расспросы.

Не прогадала. Лют тут же свесился с печи.

– И что пишешь?

Обережница вздохнула, понимая, что скупым объяснением от него не отделаешься.

– Пишу, где мы, сколько стай изловили, что нового в городе.

– Дай-ка.

Он спрыгнул на пол, прихромал к столу и выхватил у Лесаны бересту. Провёл по гладкой поверхности пальцами, видать, пытаясь понять, что за чудо творит обережница.

– Что это? – спросил оборотень нахмурившись.

– Слова, – сказала Лесана, отбирая у него грамотку.

– Там только царапины, – снисходительно заметил Лют, давая понять: не такой уж он и простак, чтоб столь безыскусно его дурить.

– Это резы. Из них складываются слова. Глава разберёт их и поймёт, что я хотела сказать.

– Не понимаю, – озадаченно признался он, сев на лавку рядом с ней.

Лесана задумалась. Как объяснить тому, кто не ведает о самой сути грамоты, что это такое?

– Ну вот, положим, я нарисую на земле круг, а от него по четыре черты в разные стороны. На что будет похоже?

Волколак несколько мгновений размышлял, а потом неуверенно спросил:

– На паука?

– Да. – Обережница кивнула. – Вот и тут так же. Ну, почти. Из рез складываются слова. Слова складываются в…

– Понял я, понял, – оборвал её Лют, которому, как всегда, не хватило терпения дослушать. – И, дескать, по этим царапинам можно разобрать, что ты сказать хочешь?

– Можно. – Лесана кивнула, надеясь, что он наконец отстанет.

Однако оборотень загорелся любопытством и явно не собирался заканчивать разговор.

– Погоди. Что ж этак каждый научиться может? И я?

Он осторожно водил пальцами по исчерченной острым писа́лом мягкой берёзовой коре, словно надеялся прочесть мудрёные письмена.

– И ты, – сказала обережница, сызнова отбирая у него послание. – Только зачем тебе?

– Любопытно, – ответил Лют. – Да и полезно.

Девушка пожала плечами и слегка уязвила его:

– Не так-то это просто. Не всякий легко сладит.

Оборотень беспечно отмахнулся.

– Ну уж ежели ты смогла, я точно не оплошаю.

От насмешки в его голосе, а тем паче от красноречивого «уж ежели ты» Лесане сделалось обидно, и она замолчала.

Волколак не понял, что задел её, спросил как ни в чём не бывало:

– Научишь?

– Нет, – буркнула обережница. – Мне только и осталось, что впотьмах ходящего грамоте учить.

Лют усмехнулся, но отстал.

Больше они к этому разговору не возвращались. Справедливости ради: это не шибко огорчило Лесану. За долгие дни странствия она попривыкла к Люту, но по-прежнему ему не доверяла. Оттого, когда оборотень находился рядом, чувствовала себя неловко и держалась настороже. Да ещё Тамир…

Ежели допрежь он был неразговорчив и хмур, то нынче вовсе заделался молчуном. Волколак колдуна сторонился и старался даже за столом садиться поодаль. Девушка заметила это и однажды спросила обережника:

– Что у вас с Лютом приключилось?

Тамир посмотрел на неё удивлённо.

– Ничего. А что у нас могло приключиться?

Она развела руками.

– Не знаю. Просто он тебя чурается.

– Он зверь. Он чует, – с усмешкой ответил на это Тамир.

– Что чует? – переспросила обережница.

– Опасность.

Лесана посмотрела внимательно в тёмные глаза и сказала:

– Или ты мне всё объясняешь, или мы завтра же отправляемся обратно в Цитадель.

– Не могу, – растерянно ответил ей Тамир. – Я бы рад, но он не даёт.

– Да что ж такое-то! – вспылила обережница. – Кто «он»?

– Так Каженник! – Донёсся из-за спины колдуна хриплый голос Люта. – Верно?

Тамир удивлённо оглянулся. А оборотень, медленно пятясь, продолжил:

– Ты попался, охотник. Он никого не отпускает. Будь ты ходящим, уже лишился бы ума и вызверился. У нас таких сразу убивают. Ежели успевают. А уж как оно с людьми случается, не ведаю.

Лесана перевела растерянный взгляд с Тамира на Люта и обратно.

– Каженник – это тот, про которого ты нам допрежь говорил? – спросила она, припомнив давешний рассказ о блуждающем по лесу злом духе, которого ходящие боятся так же, как люди Встрешника.

– Он самый. – Лют кивнул, а обережница заметила, что он старается обойти Тамира по крутой дуге. – Бродит по чаще. Ежели встречает оборотня или кровососа, касается и лишает рассудка. Осенённым, говорят, жилу, по которой дар течёт, затворяет. А обычным вселяет в душу злобу и голод.

– Нет у таких, как ты, души, волк, – сказал в ответ на это Тамир, неотрывно глядя в глаза Лесане. – Все вы нежить злобная.

Он говорил с ходящим, а сам не сводил взгляд с обережницы. Из его зрачков лилась тёмная страшная сила, лишавшая девушку воли к сопротивлению.

У Лесаны отнялись ноги. В груди разлился холод. Она попыталась поднять руку, чтобы оттолкнуть собеседника, но не смогла шевельнуться. Отвести взгляд было выше всяких сил. И вдруг всё прекратилось. Тело стало послушным. Мир сызнова обрёл краски. Это Лют одним прыжком преодолел разделяющее их с Тамиром расстояние и обрушил кулак колдуну в основание шеи.

Тамир рухнул, как подкошенный. А волколак шагнул к Лесане, незряче вытянув руки. Девушка шумно вздохнула, словно вынырнув на поверхность с большой глубины.

– Я думал, у тебя сердце грудину проломит, – признался оборотень и в тот же миг скорчился на полу рядом с Тамиром, вцепившись побелевшими пальцами в ошейник.

Наговорённый науз отозвался за учинённую человеку обиду. Лют хрипел, глаза у него закатывались от боли.

Лесана быстро просунула ладонь в зазор между кожаным ремнём и шеей волколака. Что-то сказала, и хватка колдовства ослабла. Оборотень сел, хватая ртом воздух, а обережница уже склонилась над ледяным, едва дышащим колдуном.

– Ехать с ним дальше опасно. Надо назад поворачивать, – сказал Лют.

– Не можем мы назад, – ответила Лесана, отыскивая на шее наузника слабо трепыхающийся живчик. – Глава поручение дал. Выполнить надо. А одного не отпустишь.

Оборотень хмыкнул.

– Он не в себе. Ты понимаешь? Это больше не человек. Это… тело, одержимое злобной навью.

Девушка взяла бледную ладонь колдуна, посмотрела на змеящиеся под кожей серебристые линии. Рука была холодная. Счастье, что сторожевиков нынче нет в избе и никто не видит происходящее.

Лют стоял рядом на коленях.

– Он опасен.

– Ты тоже, – ответила обережница.

– Это другое. Я живой. Меня можно убить. А его…

– Убить можно любого, – спокойно сказала она. – Нужно лишь знать, как.

– Вот именно. Аты не знаешь.

Лесана пропустила это замечание мимо ушей.

– Тамир, – позвала она, не надеясь на ответ. Однако колдун с трудом открыл глаза, посмотрел на неё. – Что нам теперь делать? Как быть?

Вместо ответа он медленно потянулся к висящим на поясе ножнам. Обережница перехватила его руку, но Тамир высвободился и сказал хрипло:

– Не мешай. Пока могу…

Лесана с удивлением смотрела, как он рванул ворот рубахи и, не дрогнув, вычертил на груди кривую резу. Такие резы колдуны наносили на ворота и брёвна тына, защищая поселения.

– Всё…

Тамир обессилено откинулся на пол. Кривые линии на рассечённой коже набухли кровью и мерцали угасающим голубым огнём.

Оборотень скорчился на скамье и затрясся, уткнувшись лицом в брошенный там тулуп. Лесана выругалась, схватила Люта за шиворот и выволокла из избы.

– Дыши глубже. Ну!

Он принялся яростно втягивать сырой воздух, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Вот же морока мне с вами! – Девушка устало привалилась к двери. – Один чуть что трясётся и разум теряет, второй вовсе мертвец ходячий. Как же вы мне оба надоели!

Глава 31

Однажды он открыл глаза и увидел над собой что-то огромное, серое.

Над ним возвышался здоровенный зверь. Мягкое брюхо было близко, только руку протяни.

Фебр лежал и равнодушно смотрел в темноту. Где-то рядом крались хищники. Они шли на запах. Они злились. Они хотели есть. Мерцали в полумраке огоньки голодных глаз.

Шерсть вдоль хребта огромной волчицы стояла дыбом, переливалась зелёными искрами. Оборотница переступала с лапы на лапу, глядела злобно и жадно. Лязгнули острые зубы. Утробный рык разнёсся над чащей. Волчица ясно давала понять, что расставаться со своей добычей не собирается.

Серые тени испуганно шарахнулись за деревья: противник был велик и страшен. Но голод сильнее страха, а враг, как бы ни был силён и свиреп, рано или поздно устанет. Поэтому хищники не отступят. Они будут ждать. И вот тогда…

– Эй! – Волчица обернулась женщиной, упала на колени и встряхнула безжизненно лежащего человека. – Поднимайся! Их слишком много! Надо идти. Давай!

Она лихорадочно оглядывалась и коротко взмахивала рукой, когда кто-то из оголодавших хищников подступал ближе. Зелёное сияние таяло в воздухе.

Оборотница вздёрнула Фебра с земли, забросила его руку себе на плечо и крепко ухватила за пояс. Однако ноги не держали обережника. И он повис на волколачке.

– Давай! – прохрипела она. – Это дикие. Скоро рассвет, они отстанут… Только иди. Хранителей ради иди упырина лохматая!

– Куда?

Он споткнулся, потому что правая нога подкосилась, полыхнув свирепой болью. Сломана.

Женщина не слушала. Она лихорадочно озиралась, рассыпала в стороны бледные искры дара и волочила на себе спутника, тяжело, со свистом дыша.

– Больше… не могу…

Обережник оступился, вскрикнул и упал бы ничком, но сильные руки удержали его, помогли мягко осесть на землю.

Всё вокруг кружилось и ходило ходуном.

– А ну вставай! – Его сызнова потянули вверх, вынуждая подняться. – Вставай, скотина ленивая!

Чёрные тени подступали всё ближе.

– Не могу…

Фебр повисал на ходящей. Безвольный, едва живой.

Глухое рычание. Волчица встала между человеком и крадущимися хищниками. Фебр понимал: от него пахнет кровью и изъязвлённой плотью. Преследователи чуют слабость добычи. Значит, будут загонять, принуждая идти и идти, чтобы жертва выбилась из сил. Диких слишком много, а одна осенённая не сможет сдержать безумную голодную стаю, опьянённую близостью вожделенной трапезы. Скорее бы рассвет, Хранители!

Волколачка краем глаза следила, как обережник стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрел на свои изувеченные ладони. Он знал, о чём она думала: нашёл, мол, время раны рассматривать! Тем паче один глаз всё равно незряч. Волчица яростно лязгнула челюстями. Дикий, подошедший слишком близко, отпрянул на полшага, а после начал медленно обходить противницу по крутой дуге. Он уже подобрался для прыжка, когда чащу озарило слабое сияние…

Звери взвизгнули, шарахнулись в сторону. Волчица же оглянулась и зашипела от боли.

Фебр смотрел в пустоту, а с кончиков подрагивающих пальцев к локтям бежали бледные голубые искры дара.

Ходящая отвернулась от слепящих сполохов, торопливо перекинулась и сызнова вздёрнула спутника на ноги. Не побоялась ведь, что ударит, вышибет из неё дух.

– Дохлятина такая! – ругалась волчица. – Да переставляй же ты ноги!

Он не мог идти, только висел на ней весь потный, надсадно дышащий, не понимающий ничего… Как дар-то ещё теплился?

Дикие боязливо крались следом. Они поняли, что добыча может сопротивляться, и сызнова взялись выжидать. Впусте. Небо над лесом наконец-то начало бледнеть…

Оборотница опрокинулась на землю. Обережник рухнул рядом, как подрубленное дерево. Она приложила голову к его груди и тут же зашарила руками по измождённому, изуродованному телу, зашептала:

– Нет-нет-нет-нет-нет… Рано, рано, РАНО!!!

Сызнова ударила ладонью туда, куда била все эти дни.

От середины его груди по телу стремительными потоками хлынуло зелёное сияние.

Впрочем, плававший в полубреду Фебр ничего не почувствовал. Только краем угасающего сознания успел понять, что его ждут очередной чёрный провал и холод, похожий на смерть.

* * *

– Как тебя зовут? – спросила женщина, когда он сызнова пришёл в себя. – Помнишь?

Нынче, несмотря на яркое ласковое солнце, он особенно сильно мёрз и не хотел говорить.

– Вспоминай!

Он без интереса смотрел на свои изъязвлённые безобразными ранами руки.

– Это важно. Иначе смерть.

Он честно пытался сделать, как она просит. Он не хотел умирать. Но не помнил.

Пощёчина. Вторая. Он к ним уже привык. Вспышки зелёного света перед глазами. А потом огненный шквал полыхнувшей по всему телу уже позабытой боли. Внезапной, страшной.

– Вспоминай! – рычала ему в лицо волколачка. – Вспоминай, как тебя зовут! Вспоминай, кто ты!!!

Звериные глаза полыхали гневом.

– Фебр, – прохрипел он. – Обережник.

Тот же миг боль отступила.

– Фебр. – Женщина обняла его голову, которая только что едва не взорвалась от страдания. – Чш-ш-ш…

Он с облегчением закрыл глаза. Он помнит.

– Теперь идём.

Обережник послушно поднялся.

Женщина свела вместе ладони. Меж её пальцев полыхнула зелёная искра. Ручеёк бледного в свете дня сияния стёк на раскисшую лесную землю. Во все стороны побежали мерцающие волны дара, разглаживающие лунки следов и уносящиеся дальше в чащу.

Человек равнодушно стоял и смотрел на это, покуда в его израненную ладонь не ткнулась носом огромная волчица. Только тогда он словно очнулся и крепко вцепился хищнице в холку. Зверь потрусил вперёд. Его спутник деревянной походкой пошёл рядом.

Глава 32

В лунном свете матёрый, окружённый неистово лающими щенками, казался невозмутимым и оттого ещё более грозным и страшным. Волкодавы и боялись, и злились. Толкались, жались друг к дружке задами, но тут же наступали и звонко брехали.

Зверь лениво огрызался, щёлкал страшными зубами. Щенки отпрыгивали, но вопреки ужасу опять кидались, рычали, хрипели, припадали на лапы. Волк терпел. Он терпел звонкий лай, от которого закладывало уши. Терпел, когда один из псят, осмелев, попытался сцапать зубами пушистый хвост. Терпел, когда двое других напрыгивали с разных сторон. Терпел, беззлобно порыкивал и косился на девушку в чёрном, стоявшую возле старой берёзы. Девушка была неразличима в полумраке, лишь лицо её в лунном свете казалось белым, словно ледяным. Волк ждал, когда она отзовёт собак, и глядел едва не с мольбой. Щенки ему надоели.

Наконец девушка отошла от дерева. Она уже собиралась кликнуть псят, но в этот миг один из осмелевших волкодавов цапнул-таки матёрого за хвост.

Лют, не ожидавший такой прыти, дёрнулся, обернулся к щенку и не столько от истинной злобы, сколько от досады рявкнул. Лязгнули тяжёлые челюсти. По лесу разнёсся отрывистый гулкий рык.

Щенок застыл, парализованный ужасом. Задние лапы у него расползлись, и из-под них растеклась в лунном свете позорная лужица. Малыш заскулил, да так и остался дрожать, не в силах даже порскнуть в сторону, убежать от опасности.

Остальные с визгом рассыпались по сторонам.

Подбежав к псёнышу, Лесана поняла: красивый крепкий щенок в славного пса уже не вырастет. Страх перекорёжил его: малыш трясся, дрожал, лапы его не держали.

– Зачем ты так? – Обережница обернулась к Люту. – Тебе же их учить, а не портить дали.

Ходящий злобно огрызнулся, отчего щенок испуганно заскулил на руках у своей заступницы.

– Ах ты! – Девушка хлестнула волка раскрытой ладонью по носу.

Зверь оскалился и предостерегающе зарычал.

– Скотина глупая! – выругалась Лесана и пошла назад, к дереву, возле которого стояла.

Коротким свистом она подозвала остальных. Обрадованные псята сбежались к ней, лезли под руки, тыкались носами и лизали пальцы, вымаливая прощения за бесславную схватку. Щенки будто говорили: «Мы не виноваты. Он вон какой огромный. И страшный. А мы маленькие. Но ты же видела: мы были очень храбрые. Ведь правда? Мы старались и совсем-совсем не боялись! Хотя у него зубы. Большие такие. Острые. Но мы же смелые, да?»

– Да-да, – отвечала им девушка. – Молодцы, молодцы.

Тут, в трети версты от строящегося детинца, она учила щенков брать след и догонять волка.

Обережница гладила псят, ласкала, как умела, утешала. Ей было жаль их. Против обычного хищника то будут славные бойцы, но против оборотня… Один его запах подавлял их отвагу и волю, заставлял трепетать от ужаса. А после случившегося вряд ли Будя когда-нибудь возьмёт след ходящего и поведёт по нему ратоборца… Лесану брала досада. Щенки ведь! Зачем Лют так их напугал?

Когда она вернулась к месту стычки, волк лежал с закрытыми глазами в тени кустов бузины.

– Вставай! – приказала девушка. – Чего разлёгся?

Он даже ухом не повёл.

– Эй! – Она потянула за ошейник.

Голова оборотня безвольно дёрнулась, как у дохлого. Он не удостоил осенённую даже взглядом.

– Лют! – позвала Лесана. – Перекидывайся. Ты чего?

И сызнова потянула, на этот раз за холку. Он мотнул башкой, высвобождаясь. Поднялся, отошёл ещё на несколько шагов и сызнова улёгся.

– Лют?

Обережница растерялась. Ей было известно, как помешать волколаку перекинуться обратно в человека. Но как вынудить его принять людское обличье, она не знала. Поэтому сердито пристегнула пленника на шлею и даже хлестнула по заду, вынуждая подняться и идти обратно.

Щенки осмелели. Все, кроме Буди. Тот по-прежнему жался к ноге человека и мелко-мелко дрожал. Порченый. А остальные резво трусили следом, хотя и держались на почтительном отдалении от оборотня.

Воротившись на подворье сторожевиков, девушка загнала собак на псарню, решив завтра же пристроить куда-нибудь негодного теперь к охотничьей работе Будю.

Лют всё это время по-прежнему безучастно лежал возле крыльца.

– Перекидывайся, – велела обережница. – Или оставлю здесь до утра.

Волколак сделал вид, что не слышит. Не подставил шею. Не повернулся. Добро!

Лесана пожала плечами. Навредить он никому не сможет, в человека перекинуться – тоже. Так что пусть лежит, ежели хочет. Сам придёт.

Но он не пришёл. Утром, когда она спохватилась, что его нет, и спустилась вниз, Лют распластался за дровяником, едва не зарывшись носом в землю, чтобы хоть как-то спрятать глаза от яркого солнца. Из-под крепко зажмуренных век катились слёзы.

– Вот же ты! – с досадой проговорила девушка, завязывая ему глаза. – Перекидывайся.

Она потянулась к пряжке ошейника, но оборотень глухо рыкнул. Обережница отступила. Ишь какой обидчивый! Сызнова пришлось ей уйти ни с чем.

Вечером Лесана окончательно поняла, что не дождётся от пленника смирения, и скрепя сердце пошла на уговоры. Он уже сутки не ел и не пил. Только лежал бревном, не поднимая головы.

– Хватит! – решительно сказала осенённая, сняв с оборотня науз. – Перекидывайся.

Он не пошевелился.

Что делать? Опять вздеть ошейник и оставить лежать? Завтра им ехать. Как повезёшь в обозе волка? По всему выходило: придётся увещевать.

– Лют, пожалуйста, – с трудом проговорила девушка. – Нам отправляться поутру. Ну прости меня, не знаю за что! Перекинься. Я не хочу делать тебе больно, но ежели ты продолжишь артачиться, придётся.

Он не повернул головы.

– Я не тороплю. – Обережница поднялась на ноги. – Соберись с мыслями. Полежи ещё, подумай, и сам поймёшь, что ходить человеком гораздо лучше, чем получить вожжами поперёк хребта. Я пока на крыльце подожду. А ты поразмысли. Ты неглупый, поймёшь, что к чему.

Она развернулась уйти, но не успела сделать даже двух шагов, как сзади её сгребли под локти и оторвали от земли.

Лесана ударила его. Со всей силы. А он с такой же злобой отшвырнул её аккурат в ворох соломы, заготовленной для замены подстилки в хлеву. Ворох оказался жидкий: девушка, хоть и извернулась с кошачьей ловкостью, всё одно ушиблась.

А в следующую секунду Лют навис над ней, дёрнул вверх и зашипел в лицо:

– Никогда! Слышишь? Никогда не смей бить по носу! Это больно и… и… унизительно! Никогда!

Лесана на миг испугалась. Не того, что он нападёт. Вот ещё! Чего-то другого испугалась. Сама не поняла, чего именно. Не то непривычной ярости в его отсвечивающих звериной зеленью глазах, не то исказившего лицо гнева, не то того, как его колотило и трясло, словно в лихорадке.

– Никогда!

Лесана стряхнула его руки.

– Чего орёшь? Я не глухая!

Получилось грубо.

Лют замолчал. Потом усмехнулся. Поднял с земли, прихваченной ночным морозцем, ошейник, безропотно шагнул к обережнице. Лесана застегнула науз, отметив про себя, что ударила пленника чересчур сильно: он теперь даже ступал тяжело и заметно перекашивался на левый бок.

– Иди мыться. Завтра в дорогу. А от тебя псиной за версту прёт. Отвар в бане. Натрёшься, чтоб не разило.

Волколак молча похромал куда велено.

А наутро, когда Лесана сызнова облачилась в бабий наряд, её «брат» был по-прежнему угрюм и неразговорчив. Впрочем, девушку это не тронуло. Тамир беспокоил её гораздо сильнее, чем уязвлённая Лютова гордость.

* * *

Как сказал бы Донатос: «У дурака и беды дурацкие». И был бы прав.

Тамир вдруг понял, что скучает по наставнику. По отцу не скучал, даже помнил его смутно: высокий, крепко сбитый мужик с копной чёрных с проседью волос, натруженными огромными руками и похожим на орлиный клюв носом. Нос ему перебили ещё в раннем детстве, во время игры в ба́бки[16]. Отец говорил: кровища хлестала так, что он захлёбывался и рыдал, боясь умереть.

Смешно.

И тут же поселилась в душе неясная тревога. Понимание, что ли. Не был его отец ни высоким, ни крепким. И горбинки на носу у него не водилось.

Тамир растерянно пытался вспомнить ежели не лицо, то хоть имя, чтобы унять гнетущее смятение. Память отзывалась медленно и неохотно… Кое-как всплыло в мыслях только собственное отчество – Стро́кович. От этого стало чуточку спокойнее.

Повозка катилась и катилась по лесу. Деревья мелькали. Пахло весной. Айлиша любила весну…

– Лесана? – негромко позвал колдун.

– Что? – отозвалась обережница.

– Кто такая Айлиша? – спросил Тамир, стыдясь, что не помнит чего-то очень важного.

Во взгляде девушки отразилась бесконечная тоска, и она шёпотом ответила:

– Училась вместе с нами. На лекарку. Ты любил её. Хотел жениться. Но она умерла.

Колдун задумался, неосознанно погладил то место, где под рубахой скрывалась начертанная на теле реза, и попросил:

– Расскажи.

Было видно, что рассказывать ей не хочется, но она всё так же шёпотом заговорила:

– Учёба тяжко ей давалась. Да и к обычаям Цитадели всё никак не могла привыкнуть, смириться. А потом… умерла.

– Хворала? – спросил наузник.

В глазах Лесаны задрожали слёзы. Она сморгнула их и сказала отчего-то с трудом:

– Хворала.

Тамир кивнул. Ему было неловко. Он не испытывал ни грусти, ни горя, ни скорби. Он ведь не помнил эту девушку, а оттого и сожалеть о своей утрате не мог.

– Я забываю, Лесана, – признался он честно. – То, что давно было, забываю. А ежели чего помню, так оно чужое всё. Не моё. Ты подновляй резу, коли я запамятую.

Прошлое и впрямь подёрнулось туманной дымкой, но настоящее Тамир помнил отчётливо. Лишь иногда какими-то урывками. Это неправильно. Не по-людски. Взять хоть стариков: они помнят молодость и юность, но напрочь забывают минувший день. У него же всё иначе.

Каждое утро, умываясь, обережник читал на воду наговор, усмиряющий навь. Знал: долго так продолжаться не может. Но ещё знал, что до зеленника́ продержится. А дальше… креффам решать.

Ивор больше не пытался вырваться, подчинить его себе. Однако присутствие чужака Тамир чувствовал каждый миг. Иногда ему казалось, будто он гость в собственном теле. Иногда – что истинный хозяин. Воспоминания сплетались. Боль и тоска ушли, им на смену заступило беспокойство.

– Мне всё кажется, я что-то позабыл. Кого-то мне будто надо отыскать. Но не помню кого…

Лесана обняла его за плечи, задыхаясь от боли. Той самой боли, которая никак не связана с телесной хворобой, но от которой в груди вскипает неодолимая му́ка. И трудно сделать вдох, трудно говорить. Только горечь слёз комком становится в горле, и не протолкнуть тот ком ни питьём, ни яством, лишь рыданиями.

Но обережники не плачут. Не умеют.

Лесана видела, как меняется Тамир. То были страшные перемены. Тем страшные, что заметить их мог лишь тот, кто хорошо его знал. Колдун был всё так же молод и крепок. Не убавилось в движениях его и голосе решительности. Всё так же ярко горел в нём дар. Но в глазах нет-нет да мелькала детская растерянность, словно оказался он внезапно один в чужих людях и не понимал, как очутился среди них и что теперь должен делать.

В такие моменты Лесане хотелось вцепиться ему в плечи, уткнуться лбом в твёрдую грудь и разрыдаться по-бабьи в голос.

Но обережники не плачут. Не умеют.

Лют с ней почти не разговаривал. Все долгие дни пути он был угрюм и молчалив. Но слушался беспрекословно, а оттого, как и Тамир, был не похож на себя самого. От них обоих Лесане делалось так тошно, что хоть в петлю лезь.

Поэтому, когда обоз остановился на ночлег, девушка вызвалась сходить к ручью за водой. Отговаривать её не стали. Мало ли зачем девке к воде надо? Пусть идёт. Уж одну-то бадью точно донесёт, не переломится. И она отправилась, чтобы хоть оборот побыть одной.

Ручей оказался узкий, а вода в нём ржаво-рыжей, с коричневыми рыхлыми сгустками ила по берегам и узловатыми корнями сосен, темнеющими на дне.

Лесана смотрела, как журчат и переливаются водные дорожки, как высохшая, похожая на лыко трава колышется в потоке и как меняется узор песка на дне. А потом её толкнули между лопаток, и она полетела кубарем, запутавшись в подоле.

Обережница вскочила мгновенно. Выучка-то даже в бабьем наряде никуда не делась.

Напротив стоял мужчина и смотрел исподлобья. Он не предпринимал попыток напасть, но был готов в любой момент отразить удар.

– Скажи Люту: Мара ушла из стаи, наделав беды. Ищут её по всему лесу.

Обронил и исчез. Только серая шкура мелькнула среди деревьев. А Лесана застыла, словно пригвождённая.

Глава 33

Клёна переминалась с ноги на ногу на крыльце Цитадели. Холодный ветер пасмурного та́яльника рвал полы её накидки. Серое утро пахло водой и отчаянием. Предстоящий дождь угадывался и в волглом воздухе, и в нависших над крепостью белёсых тучах. А во дворе было черным-черно от ратоборцев. Парни оживлённо переговаривались, перекрикивались и сдерживали нетерпеливо гарцующих лошадей.

Ждали главу.

Он пришёл от конюшен, ведя в поводу коня, спросил:

– Ну? Все собрались?

Ему ответили согласным нестройным хором.

Клесх поставил ногу в стремя и забросил себя в седло.

Клёна многажды видела, как он уезжает. Не раз провожала. И всегда без сожаления. Но нынче сердце заходилось от дурного предчувствия, а воздух с трудом проливался в грудь. И всё казалось, не раздышишься.

Она сбежала с крыльца, бросилась к отчиму. Вцепилась в стремя, а сама застыла, не зная, что вымолвить. Понимала: ни остановить его, ни заплакать нельзя. Не пристало такое дочери главы. А потому просто сказала неловко:

– Ты… возвращайся…

Он наклонился, поцеловал её в лоб.

– Вернусь. Не горюй. А то последние дни как тень ходишь.

Клёна кивнула, не имея ни сил, ни смелости сказать ему, что которую уже ночь ей снится волк, терзающий человека. И что на человеке том – чёрная одёжа ратоборца. Девушка просыпалась от собственного крика с лицом, залитым слезами.

– Возвращайся, – повторила она.

– Куда ж я денусь!

Глава обернулся к терпеливо ожидавшим его выученикам.

Дюжина воев да по двое послушников от целителей и колдунов. Из креффов Бьерга да Руста.

– Поехали, – просто сказал Клесх и направил коня к воротам.

Клёна, стискивая на груди ворот накидки, глядела в спины уезжающим.

Все ли вернутся?

Когда ворота закрылись, во дворе стало тихо и пусто. Крепость будто оцепенела в ожидании тех, кто её только что покинул.

– Клёна, – позвали со стороны башни целителей. – Идём, поможешь мне!

Ихтор махнул рукой, и девушка заторопилась.

– Что ты там к крыльцу приросла? – спросил крефф, когда она подошла. – Заняться больше нечем? А подружки где?

Он сунул ей в руки ступку и горсть сушёного паслёна. Толки́, мол.

– Цвета с оказией к тётке в Суйлеш уехала, – начала объяснять Клёна, разминая пестом ягоды. – А Нелюба прясть засела.

– Вон оно что, – протянул лекарь, смешивая в горшке какие-то настои. – Что-то в последние дни не видать твоей Нелюбы. А коли встретишь, глаза прячет. Чего стряслось-то?

Девушка горько усмехнулась. Ей нравилось говорить с Ихтором. С ним было легко, словно знакомы давным-давно. Другое дело Клесх. С отчимом каждое сказанное слово будто обжигало губы. И отчего так – Клёна не понимала.

– Беда у ней сердечная, – ответила девушка. – Ильгара глава из крепости отослал. А тот уехал, не простившись даже. Вот она и ревёт. Который день уж.

Целитель покачал головой, бросил задумчивый взгляд на подоконник, на котором допрежь всегда спала рыжая кошка, и объяснил:

– Ильгару не до прощаний было. За оборот собрался и отправился. Ему, по-хорошему, ещё полгода учиться оставалось, а тут старградский вой сгинул. Вот и сорвали парня с места…

Уютная лекарская волчком завертелась вокруг Клёны: горящий очаг, каменные стены, широкие стропила с подвязанными к ним пучками трав, полки с горшками… Прихлынула к вискам боль, стиснула голову, а перед глазами поплыли белые пятна. Они становились всё больше, больше, больше, покуда вовсе не ослепили.

– Клёна… Клёна… – звали издалека. Голос был зыбкий, плыл в воздухе, расходился эхом. – Клёна!

Она сидела на полу, прижимаясь к Ихтору, и судорожно дышала. Рядом валялась ступка с рассыпавшимся паслёном. Пест закатился неведомо куда.

Руки девушки дрожали, тело обсы́пал ледяной пот.

– Ты что? – спросил Ихтор, ощупывая её голову.

Клёна ощущала, как сыпались под кожу щекотные колючие искры.

– Я не знала… что… старградский вой сгиб… – с трудом ответила она, облизав пересохшие губы.

– Сгиб. – Ихтор погладил её по одеревеневшей спине и сказал покаянно: – Забыл я, что вы знакомы.

Клёна горько усмехнулась. Были. Были знакомы.

Хотелось разрыдаться. Так же горько и безутешно, как рыдала уже который день Нелюба. Но то Нелюба. А дочери главы не пристало.

Поэтому она отстранилась от целителя, попыталась воротить себе утраченное самообладание, достав закатившийся под лавку пест, и спросила:

– А глава нынче куда отправился?

– Ходящих гонять, – ответил Ихтор, сделав вид, что не замечает, каким дрожащим и слабым сделался её голос. – Клесх этой весной запретил креффам искать выучей. Наказал оставаться в крепости. Опасно, мол, ездить даже по двое, тем паче по одному. Вместо этого пособрал старших послушников и повёл их лес прочёсывать, чтобы на ходящих острастки нагнать.

Клёна отрешённо кивнула и вдруг спросила:

– А кошка твоя где?

Ихтор пожал плечами.

– Не знаю.

Он и правда не знал. Да и не хотел знать.

На душе было пусто.

Глава 34

Лесана мучилась четверо суток, гадая, сказать Люту о встрече в лесу или промолчать? Суровая выучка твердила: не попускаться слабостью и не жалеть ходящего. А всё человеческое внутри восставало: сестра ведь!

Да и Лют, как назло, последние дни вёл себя покладисто и смирно, поводов для попрёков не давал. И даже будто перестал обижаться. Во всяком случае, больше не чурался бесед и не держался нарочито холодно.

Лесана извелась. В ней очередной раз сошлись в непримиримой битве жалостливая девка и обережница, каждая из которых твердила своё и требовала поступить по совести. Только совесть у них была разная.

Наконец Лесана не выдержала. До Тихих Брод оставались сутки пути. Нынешняя ночь станет последней, которую путники проведут в лесу. Да ещё день выдался на редкость погожий, радостный. Лес одуряюще сладко пах весной. Снег уже сошёл, явив ликующему солнцу чёрную землю. Скоро начнёт пробиваться трава, проклюнутся листья. Скоро…

В общем, обережнице хотелось наслаждаться прозрачным небом, запахами пробуждающегося леса, пением птиц, а не терзаться сомненьями…

Девушка покосилась на оборотня. Он распростёрся в телеге, закрыв лицо согнутой в локте рукой, и то ли спал, то ли блаженствовал – не разобрать. Лесана наблюдала за ним, пытаясь понять: вот будь Лют человеком, нравился бы он ей? Испытывала бы она к нему хоть какую-то приязнь? Что-то, кроме глухого раздражения и постоянной досады? Ответа она не знала.

Вроде ходящий в меру хорош собой: ладно скроен, улыбчив, за словом в карман не лезет. Нет, прямо сказать, не красавец. Да ещё патлы эти, вечно спутанные, едва не до пояса болтались! Но девки на него поглядывали.

Нынче в обозе ехал сереброкузнец с дочерью-невестой. Та была чудо как хороша. Впрочем, разве бывают некрасивые шестнадцатилетние девушки? Вот и Белава не была.

Потому-то обережница до сих пор гадала: чем мог приглянуться девке незрячий, да к тому же хромой мужик? Были при обозе молодые, справные парни, с лица пригожие. Ан нет, поглядывала Белава именно на Люта. Сперва, видать, ей сделалось его жалко, а следом проснулось в сердце, взбудораженном весной, что-то иное.

Лесана не раз замечала, как, разнося за ве́черей похлёбку, девушка, словно невзначай, задевала Люта то рукавом, то подолом рубахи. А однажды обережница видела, как он принёс дурёхе первоцвет. Лют не ухаживал, не заигрывал, как-то само собой протянул ей крохотный жёлтый цветочек на широкой жёсткой ладони. Глупышка зарделась, а у Лесаны ёкнуло сердце.

– Ты к дочке Стогне́вовой не подходи, – сказала она оборотню, укладываясь спать. – Не надо.

– Не буду, – ответил волколак.

Он нынче не спорил с обережницей. Но это было столь непривычно, что Лесана почувствовала подвох и на всякий случай пояснила:

– Она не знает, кто ты. Зачем смущаешь девочку? Ты ведь ей нравишься.

– Нравлюсь. – Лют кивнул. – Что в этом плохого?

– То, что она думает, будто тоже тебе нравится.

Оборотень пожал плечами.

– Но я-то знаю: для тебя она всего лишь вкусно пахнет, – закончила обережница.

– Очень вкусно, – сказал с нажимом оборотень и добавил: – Это важно.

Лесана только повторила:

– Не смущай её.

– Не буду.

– На вот. – Обережница протянула оборотню свой гребень. – А то лохмы во все стороны торчат.

Волосы у него были русого цвета, длинные, волнистые и жёсткие, как проволока. Такие чесать – не перечесать. Но Лют лишь разбирал их после бани пятернёй да стягивал кожаным ремешком. Вот и на предложение обережницы взять гребешок вполне ожидаемо пожал плечами, мол, ну его. Она отстала.

На этом их разговор завершился. Волколак к Белаве больше не подходил и первоцветов не носил. Лесане от этого, вопреки здравому смыслу, стало грустно. Будь Лют человеком, всё для них со Стогневовой дочкой могло сложиться иначе.

А нынче, сидя рядом с ним в телеге, Лесана словно в сито просеивала воспоминания последних дней, надеясь сыскать в памяти хоть одно, за которое могла бы зацепиться, чтобы увериться: говорить пленнику про сестру не стоит. Но воспоминания, как назло, были ни хорошими, ни плохими.

А телега всё катилась и катилась по лесной дороге, подпрыгивая на ухабах. И обережница, не в силах более выносить внутренней маеты, окликнула спутника:

– Лют. Давеча меня в лесу окликнули…

Оборотень отнял руку от лица и повернулся.

– Кто?

– Мужик молодой. Роста одного со мной. Темноволосый, не шибко дюжий…

– Ухо одно рваное? – быстро спросил Лют.

Лесана задумалась, припоминая, что вроде как одно ухо незнакомца взаправду оттопыривалось из-за безобразного белого шрама.

– Да, – сказала она. – Просил передать, что сестра твоя натворила бед и ушла из стаи.

Волколак рывком сел.

– И ты молчала? – спросил он с такой горечью, что Лесане стало стыдно, будто она взаправду должна была сразу всё ему рассказать, как сердечному другу.

– Я… – пробормотала она, – думала…

– Ну да, забыл я, что когда надо делать, ты думаешь, а когда думать – делаешь, – оборвал её оправдания волколак и лёг обратно на примятую солому. – Слава Хранителям, у Мары не так. Ежели ушла, значит, причина была.

Лесана замолчала, уязвлённая его словами. Когда-то и Клесх ей говорил, мол, делаешь, не думая, думаешь, не делая. Но одно дело наставник, и совсем другое – этот…

Обережнице даже захотелось увидеть эту диковинную Мару, которая, судя по словам её брата, была прямо-таки венцом творения.

– Значит, тебе повезло с сестрой, – сказала Лесана.

Оборотень усмехнулся и потёр глаза сквозь повязку.

– Да, повезло. Она умная, сильная и не робкого десятка.

А обережница с горечью подумала, что уж о ней-то никто и никогда подобного не скажет. Её лишь без устали все укоряли: то родители, то креффы, то Тамир. Один Фебр видел в ней не девку-воя, не выученицу, не обережницу, а любимую. Единственную. Она читала это в его глазах. Прочие же замечали только то, чего Лесана и сама стыдилась без памяти.

– Из-за чего Мара могла уйти? И какой беды наделать? – спросила наконец она, заставив себя проглотить горечь досады.

– Почём я знаю? – удивился Лют. – Мне известно столько же, сколько и тебе. Да и то… с опозданием. Между нами говоря: Серый – тот ещё вожак. От такого сбежать не зазорно. Другое дело, что из пустой обиды от подобных ему не уходят. Жизнь дорога́. Видать, что-то случилось. Разведать бы что.

– Ты так спокоен. А говорил, будто для волка семья и стая – самое важное.

Оборотень на миг посерьёзнел и ответил:

– Терзаться попусту – что за хвост себя ловить. Только из сил выбьешься зазря. Мара осенённая. И дар, говорят, в ней не горит – полыхает. Раз ушла, значит, знала: будут силы дойти, куда собралась. Глупости она не совершит. Глупости делают те, в ком кровь быстро закипает. А Мара умеет себя в узде держать. Терпеть. Выжидать.

Голос Люта перекрывало мерное поскрипывание тележных колёс.

Лесана задумчиво поглядела на Тамира. Колдун правил лошадью и смотрел на дорогу. А лицо у него было… светлым. Спокойным. Таким, каким давно уже обережница его не видела. Колдун наслаждался слишком ранней весной, солнцем, теплом, запахами просыпающегося леса. И будто вовсе не помнил того, что творилось сним и вокруг него все эти годы. На миг стало завидно. А потом сразу же стыдно.

– Тамир, – позвала девушка.

Однако он, вместо того чтобы повернуться, вдруг натянул поводья и, вскочив с облучка, закричал:

– Кресень! С боков заходят!

Лесана оглохла от этого внезапного яростного ора, а Кресень, ехавший в голове обоза, поставил коня на дыбы, одновременно выхватывая из ножен меч.

Сказалась многолетняя выучка – не рассуждать, но делать.

Вороной заржал зло и отрывисто, когда три огромные рыси выпрыгнули на дорогу перед ратоборцем. Оборотни не ожидали, что их заметят так рано, потому не успели окружить всадника. Это его и спасло.

Рыси кинулись одновременно, мешая друг другу. Одна сразу же отлетела прочь с пробитой копытом головой, другая попыталась выбить человека из седла, но конь, приученный не бояться зверя и биться вместе с вершником, прянул в сторону. Острые когти хищника пропороли ногу наезднику и разодрали крутой бок жеребца. А в следующий миг Кресень уже слетел наземь и обрушил на оборотня меч.

Лесана выругалась так, как не приличествует не то что девке, но и пьяному мужику.

Полетела прочь рогожа со свёртка, в котором таилось оружие. Пока пальцы рвали узлы и завязки, девушка вглядывалась в частокол деревьев, высматривая нападавших.

– Кресень! Справа! – крикнула она, не отводя взгляда от стелящихся за могучими стволами хищников.

Лют хлопнул себя по колену.

– К девке рвутся! Точно тебе говорю!

По голосу судя, он был возбуждён и сожалел, что не может наблюдать схватку.

Тот же миг, словно в подтверждение его слов, пронзительно и тонко завизжала Белава. Два кота запрыгнули на подво́ду[17], в которой она ехала, а отбивавшийся от наскакивающего зверя ратоборец не мог им воспрепятствовать.

Обережница перемахнула через бортик возка. На неё из сосняка стрелой вылетел таящийся до этого мгновения хищник. Лесана шарахнулась в сторону, тут же развернулась и опустила клинок. Зверь взвизгнул и покатился окровавленным клубком под телегу.

Краем глаза обережница увидела, как оборотни сорвали с обоза Белаву.

– Кресень! Девка! – закричала Лесана. – Девку уносят!

Увы, Кресеню было не до девки: на него, щерясь, наседал здоровенный пятнистый кот, с лап которого сыпались на землю мерцающие зелёные искры. Силён-то как!

Лесана сызнова грязно выругалась и понеслась в чащу, туда, куда рыси уволокли Белаву. Обережница ломилась через густой ельник, свободной рукой защищая глаза от упругих ветвей, хлеставших по лицу и плечам, цеплявшихся за одёжу, мешавших бежать и смотреть. А в голове билось: «Уйдут, уйдут, уйдут!»

Девушка краем уха слышала удаляющиеся крики, хриплое ржание напуганных лошадей.

– Стой! – рявкнули сзади и схватили за плечо. – Снимай! – Лют сунулся под руки. – Снимай, говорю!

Перебрёхиваться времени не было. Лесана сдёрнула с него науз. Оборотень тут же перекинулся и взвыл от резанувшего по глазам света.

Обережница отмахнула от подола длинный лоскут, спешно обмотала им здоровенную башку волколака, сызнова вздела науз. Оборотень кинулся в чащу. Только поспевай! Хоть со следа теперь не собьются.

Сердце глухо колотилось о рёбра. Ковёр прошлогодней травы и листьев пружинил под ногами. И от виска к виску стучали обрывки мыслей: «Девочка… Красавица… Глаза как голубика…» Ничего более связного на ум Лесане не приходило.

На Белаву они с Лютом вылетели внезапно для самих себя. Она валялась без чувств на дне старого лога, где ещё лежали узкие полоски грязно-белого снега. Девушка была в земле и прелой листве, коса растрёпана, рубаха залита кровью…

Две рыси скалились, глядя на обережницу снизу вверх. Дневной свет не причинял им вреда. Осенённые.

Лесана перехватила меч, с сожалением подумав об оставленном в повозке луке. Ну да что уж теперь. Она неторопко начала спускаться. Спешить нельзя: оскользнёшься – поедешь по прели. А упадёшь, так подняться уже не дадут.

Хищники глядели на приближающегося человека и медленно пятились. Оставлять добычу им не хотелось, но преследовательница явно смущала. Ясное дело: одета как простая баба, а по повадке, отсутствию страха и оружию в руках – охотница.

Один из котов зашипел, пригнулся к земле, но всё-таки сделал ещё один осторожный шаг назад. Второй последовал его примеру: отступил. В звериных глазах горела смешанная со страхом глухая ненависть. А ещё через миг оба хищника развернулись и бесшумно утекли в чащу.

Только теперь Лесана перевела дух и повернулась к тихо рычащему поодаль Люту.

– Хоть шаг в сторону сделаешь – упокою, – сказала она. – Терпи. Ты сытый!

Обережница спустилась к Белаве, разорвала рубаху и осмотрела оставленные когтистой лапой раны. Шрамы останутся. Ну да ничего. Главное – жива.

С пальцев осенённой на растерзанную плоть полилось голубое сияние. Через миг кровавые борозды на нежном теле затянулись тонкой розоватой кожицей. Лесана благоразумно срезала окровавленную ткань, отшвырнула подальше, а девушку поплотнее укутала в свою свитку. И лишь после этого сняла ошейник с Люта.

– Перекидывайся.

С земли он поднялся ругающимся сквозь зубы, шипящим от боли и заливающимся слезами человеком. Пришлось опять завязывать ему глаза новым обрывком рубахи, которая теперь едва прикрывала Лесане колени.

– Поднимай, – приказала обережница.

Но Лют вместо этого снял с себя накидку и набросил ей на плечи.

– Вот дура же, Хранители прости! – сказал он с чувством. – Вот какая же ты, Встрешник тебя разбери, дура! А ежели бы у них тут засидка была? А ежели бы завели шибко далеко? А ежели бы я с ними заодно оказался? – Он встряхнул её. – Вот есть же бедовые девки!

Обережница высвободилась.

– Поднимай.

Пленник послушно подхватил Белаву на руки и сызнова с сожалением вздохнул:

– Вкусно пахнет.

Лесана куталась в накидку, думая, как они вернутся к обозу и как на неё будут смотреть сопутчики, не знавшие, что при обозе тишко́м едет осенённая.

Сделалось тоскливо.

– Веди, – ворчливо сказал Лют. – Я ж не вижу ничего.

– Зато нюхаешь за десятерых.

Лесана усмехнулась, но взяла-таки его за плечо и подтолкнула вперёд.

Когда воротились к обозу, люди уже мало-помалу успокоились. Все, кроме Стогне́ва. Тот мял на груди рубаху, словно никак не мог сделать вдох. Знать, сердце заходилось.

Кресень сидел на краю подводы и поливал разодранную ногу отваром из баклаги. Верно. Кошачьи когти ядовитые. Не промоешь рану травами, к вечеру мясо вспухнет, загноится, а там и до горячки недолго.

Тамир уже очертил обережный круг вокруг всего поезда, упокоил пару недобитых рысей и теперь рылся в котомке с настоями, силясь найти хоть что-то для Стогнева.

– О, Белава жива? – удивился колдун и тут же добавил, обращаясь к Лесане: – Отцу её помоги, еле дышит.

Лют уложил девку в повозку, а сам устало опустился на землю. Верно, его изводили запахи, коих на этой поляне для оборотня было великое множество: крови, зверя, человека, железа, земли, весны…

Стогнев сделал вздох, похожий на всхлип, и наконец разрыдался от облегчения. Дочь его всё ещё лежала без памяти. Небось, не скоро теперь очнётся.

Лесана присела на телегу рядом с Кресенем.

– Помочь?

– Шить надо, – ответил он.

Девушка поглядела и кивнула. Надо.

Она слегка уняла вою кровь, после чего Тамир сноровисто стянул края раны продетой в иглу оленьей жилкой. До города хватит. А там целитель есть.

Долгое время люди не могли опомниться. Сидели в повозках, боялись даже на землю ступить, не то что выйти за пределы очерченного круга. Чего уж говорить о том, чтобы идти в чащу за водой и дровами для ночлега!

Лесана устроила Кресеня на телеге, а сама вместе с Тамиром и Лютом отправилась в лес. Но понимала, что и по двое-трое нынче ходить опасно.

Нынче по-всякому ходить опасно.

Глава 35

Боль, как всегда, оглушила.

Вокруг было темно. Шумел лес. От голой земли тянуло сыростью и холодом.

– Фебр, ты слышишь меня? Фебр…

Он сидел, привалившись спиной к трухлявому стволу поваленного дерева.

– Ты слышишь, Фебр?

Надо же, по имени звала. Не скотиной, не мертвечиной, не упырём.

– Да.

Мара придерживала его голову, заглядывала в глаза.

– Нас нагнали. Я устала, а ты едва дышишь. Лучше не даваться им живыми.

Он смотрел на неё сквозь разноцветные вихри.

– Мы не дойдём, – сказала она. – Понимаешь?

– Куда?

Волчица бросила быстрый взгляд ему за спину.

– Никуда. – В его ладонь легла гладкая рукоять ножа. – Никуда уже не дойдём. Я вела тебя в Цитадель, бестолковая ты скотина. Серый забрал ближнюю стаю охотиться. В Переходах остались только самые слабые. Я тебя вытащила, дала несколько дней отлежаться, лечила. А потом повела, путая следы. Но Серый не зря вожак. Его дар сильнее моего. Нас настигли. Я чую. Близко уже.

Женщина поднялась. Фебр увидел, как вспыхнуло зелёное сияние на тонких пальцах. С трудом преодолевая дурноту, он попытался встать, но руки скользили по трухлявому стволу, кроша ладонями древесину, а ноги болели так, словно с них содрали всю кожу от бёдер до кончиков пальцев.

– Мара, отошла бы ты от него, – донеслось откуда-то справа.

Из чащи выступил человек, в глазах которого дрожали и переливались болотные огоньки.

– Иди, куда шёл, Хват, – огрызнулась волчица, – тогда не трону. Скажи, что не настиг. А мы исчезнем.

– Ты устала. Ты гнала его через чащу две седмицы. Он умирает, Мара. Уже мёртв. От него никакого толка. Вернись в стаю.

Волчица огляделась, боясь увидеть среди деревьев тени преследователей.

– Серый здесь?

Мужчина усмехнулся.

– Много чести. Идём со мной. Ты ведь женщина. На вас, бывает, находит. Может, и тут… Я не хочу тебя убивать.

– Ты один… – В голосе девушки послышалась насмешка. – Я ухожу. Ежели двинешься хоть…

Он недвусмысленно покачал головой.

– Мара, они рядом. Ты…

Хват не успел договорить. Только что он стоял, готовый обратиться в волка, и вот уже лежит с ножом в груди, а вокруг раны блёкнет голубое сияние.

Фебр вложил в бросок все имевшиеся силы и начал заваливаться на бок.

– Нет! Нет! Нет!!! Скотина безалаберная!

Его подхватили, не дав опрокинуться, и прислонили обратно к поваленному дереву. Волчица провела мерцающими ладонями по поникшей голове и плечам, рассылая прикосновением стужу и равнодушное оцепенение. А потом метнулась к убитому, упёрлась ногой в грудь, выдернула из тела клинок, вытерла об рубаху и через мгновенье уже привычно забросила руку обережника себе на плечо, обхватила за пояс, поволокла прочь.

По лицу и ногам хлестали ветви. Мара то и дело озиралась, а Фебр шагал рядом с ней деревянной походкой, словно спящий. Волколачка, надрываясь, тянула его за собой. Но всё одно они еле тащились.

– Бежим!!! Какой же ты тяжёлый… А с виду… кожа да кости… образина этакая… – Оборотница задыхалась от натуги.

А серые хищники у них за спиной уже мчались сквозь заросли по свежему следу.

Мара закричала от отчаяния и ярости. Стряхнула с плеча руку Фебра, уронила его на землю и уселась верхом на безвольное тело. Сильные ладони обхватили голову, и Фебра сызнова вышвырнуло в чёрный лес. И сызнова боль. Жажда. Усталость. Цветные пятна перед глазами. А в ладонь сызнова ложится рукоять ножа.

– Ты слышишь меня? Вряд ли отобьёмся. Но хоть попытаемся.

В переливчатом мареве зелёного сияния дрожали чёрные стволы безлистых деревьев и спутанные ветви кустов. Темнела голая земля с клочками похожей на мочало прошлогодней травы. Фебр видел, как из полумрака выныривают текучие тени, стелются по земле, крадутся, окружают беглецов.

Лицо Мары было потное, измождённое, облепленное выбившимися из косы волосами. Глаза и щёки волчицы ввалились. Она сама была едва жива, но её решимости и злости это не убавляло.

Фебр с трудом встал на колени. Чёрный лес, ходящая, озарённая зыбким колдовским светом, волки среди деревьев, мельтешение теней – всё кружилось.

– Руку… дай…

Она поняла. Подхватила его под локоть, рывком поставила себе за спину. Фебр скрипнул зубами и с трудом подавил дурноту. Правая нога отзывалась ослепительной болью, от которой мутился рассудок. Наступить на неё он не мог.

Обережник не видел, что краем глаза волчица обеспокоенно наблюдает за ним. Не видел, как нерешительно замерли среди деревьев серые тени. Он глядел только на нож в своей руке. С изгрызенных пальцев на клинок неохотно перебегали едва мерцающие голубые искры.

– Не швыряйся… даром… зазря… – хрипло сказал ратоборец.

Мара фыркнула и прислонилась спиной к его спине, давая опору.

Откуда-то справа раздался протяжный вой. Волчица подобралась, одновременно с этим перехватывая руку Фебра так, чтоб сцепиться с ним локтями, не дать упасть. На кончиках её пальцев переливалось зелёное сияние.

– Рано… – просипел обережник. – Жди…

Серые тени взвились из зарослей одновременно.

– Бей! – приказал он и тот же миг покатился по земле, сбитый с ног хрипящим от ярости зверем.

Волчицу швырнуло прочь. Дар понёсся от неё волнами. Нападавшие прянули в стороны. Визг, хрип, рычание – всё смешалось. На неё кидались, она отбивалась. Сила хлестала потоком. Мелькали быстрые тени, неслись, стелились, припадали к земле, перетекали с места на место, ускользая.

Их было слишком много! Не то трое, не то четверо были мертвы, а поодаль кружили ещё столько же, ежели не больше… И вдруг серые хищники отступили за деревья. Не захотели гибнуть впусте. Решили изводить ожиданием, длить миг нападения и тянуть, тянуть тем самым из осенённой силы.

Теперь не спастись.

Мара оступилась на скользкой от крови земле и едва не растянулась. Однако он удержал её, подперев плечо.

– Перекидывайся… Ну!

Она открыла было рот, чтобы огрызнуться, но широкая ладонь легла на затылок и впечатала волколачку лицом в разодранное острыми зубами плечо. Пряная кровь хлынула ей в горло, возвращая силы…

Мара вырвалась.

– Перекидывайся… – Голос Фебра звучал слабо и глухо.

– Дурак! – Она вытерла губы. – Не смей подыхать! Не смей, я сказала! Ты…

Закончить девушка не успела. Оборотни рванулись к добыче. И волчица, взрыв землю когтистыми лапами, бросилась наперерез.

Его кровь ей явно помогла. Но силы всё одно были неравны.

Волна чужого дара неожиданно сбила Мару с ног, поволокла по земле, обжигая. А потом её ослепила яркая вспышка. Мир вокруг окрасился чёрно-белым цветом, с резко очерченными тенями. Волчица запрокинула голову и завыла. Она поняла: настала пора петь последнюю песнь.

Яростная схватка металась среди деревьев, озаряя лес ослепительным светом.

– Туда! Туда побежал!

– Стеня, Годай, за ним!

– Эй, ты меня слышишь?

– Слышу…

Он слышал, но будто через толщу воды. С пальцев скатывались бледные, едва мерцающие голубые искры и тут же угасали.

– Руки опусти.

Перед глазами пелена. Не видно, кто говорит. Но голос вроде знакомый.

Сердце едва трепыхалось. Тело стремительно холодело. Впрочем, то был непривычный холод, непохожий на холод дара ходящей. Звуки леса и голоса́ отдалялись.

– Волчицу… не… троньте… – Он расслышал надтреснутый сиплый голос. Наверное, свой.

– Не тронем. Как зовут тебя?

Как его зовут?

Это важно. Она говорила: забудешь – смерть.

– Фебр.

Удивлённые возгласы доносились словно через глухую стену. Что-то ещё говорили, спрашивали. Он уже не понимал.

Потом на лоб легли осторожные мягкие руки, и в тело впервые за много-много дней полилось тепло. Оно дарило покой, уносило боль.

Как хорошо! Люди.

Как хорошо…

* * *

В ночь после нападения ни Лесана, ни Кресень не сомкнули глаз: с двух сторон караулили обоз. Тамир тоже не спал. Ходил повдоль обережной черты, подновлял её то тут, то там, царапая ножом на прихваченной морозцем земле защитные резы.

– Рядом кружат, – тихо сказал Лют, сидящий возле Лесаны. Костёр уже прогорел, а путники разбрелись по своим телегам.

Поэтому оборотень был без повязки, и глаза его слабо мерцали во тьме.

– Откуда ты знаешь? – спросила девушка.

– Чую, – коротко ответил он. Лесана обернулась и прищурилась.

– Ах, чуешь? Почему же днём не почуял? Почему Тамир их первым заметил?

– Так ветер дул в другую сторону. – Волколак развёл руками. – Их и лошади не чуяли. А я ещё и лежал рядом с твоим заплечником. Оттуда такая вонь этим вашим сеном…

Лесану не убедили его слова. Она-то твёрдо знала: не удайся им отбиться, Лют бы горевать не стал. Да чего там, он, поди, надеялся, что обережники дрогнут. Но вместо огу́льных обвинений[18] девушка решила расспросить оборотня о том, что давно её волновало.

– Скажи-ка лучше: почему одни ходящие могут разорвать обережную черту, а другие нет?

Волколак потёр лоб.

– Черта черте рознь. Ту, которую наносят ваши колдуны вокруг поселений, разорвать не по силам никому. А ежели ты о кругах, которые вокруг обозов ведут… Я вот никакую не смогу разорвать. Во мне дара нет. Мара… Не знаю… Какую-то, наверное, сумеет. Серый, думаю, со многими справится без труда. Он же за последние луны столько людей сожрал, не счесть. А ещё зависит от того, какой силы дар у охотника. Может, у ходящего он шибче горит или крови пролито недостаточно… Не знаю. – И тут же Лют напрягся, вскинулся, едва слышно сказал Лесане: – Эх, и ярятся они. Думаю, Кресень убил вожака. Стая теперь зла и голодна.

Обережница хмыкнула, достала лук с натянутой уже тетивой. Обнаглевших рысей следовало хоть немного припугнуть, чтобы не шибко надеялись на удачу. Несколько стрел, пущенных в заросли, заставили котов отступить глубже в чащу, а один из них зло и досадливо взвизгнул. Поделом. Видать, брошенная наугад стрела сыскала-таки жертву. Не убила, но прыти поубавила.

Напасть ходящие так и не осмелились, но обоз вели до самого города. Отстали только когда впереди замаячил деревянный тын Брод.

Потому-то лишь за закрывшимися городскими воротами люди смогли выдохнуть с облегчением. Лесана, Тамир и Лют ехали в последней телеге, а на въезде привычно спешились. Оборотня надо было провести в город, разорвав и сызнова затворив черту. Когда они наконец очутились за высокими стенами, к девушке нерешительно подступил Стогнев. Поклонился в пояс, коснувшись шапкой деревянных плашек, коими была мощена дорога, и сказал:

– Исполать тебе, обережница.

Лесана улыбнулась.

– Не за что. Ты уж только не болтай.

Мужчина кивнул.

– Не стану. И другим накажу.

«Хотя, что уж теперь. Шила в мешке не утаишь», – подумала девушка.

Сереброкузнец, не ведая о её мыслях, в нерешительности помедлил, а потом как-то неловко вложил Лесане в руку широкое кольцо. Обережница поглядела на собеседника с изумлением.

– За что? – Она и впрямь не понимала.

– Не за что. За кого. За дочь, – ответил мужчина и вдруг крепко её обнял. – Благодарствуй, заступница.

Он отошёл, а девушка всё ещё хлопала глазами. Лют рядом ухмыльнулся.

– Людишек спасать – дело, как я погляжу, прибыльное. То-то ты так за девкой помчалась.

– Да тьфу на тебя! – Обережница обиделась.

– Ага, тоже не любишь, когда о тебе гадости думают, – поддел её оборотень и похромал вперёд.

Глава 36

Нынешний та́яльник выдался на редкость тёплый. Он принёс с собой на сизых крыльях запахи долгожданного лета. Давно уже осели и исчезли сугробы. Ветер высушил землю, а между камней, коими был выложен двор Цитадели, робко пробивалась молодая поросль. Солнце грело так ласково, что конюх То́рень уже сменил старый засаленный тулуп на войлочную безрукавку, однако всё одно недовольно бурчал, что не к добру такая ранняя весна – к кровавой жатве.

Впрочем, никто, кроме лошадей, Тореня не слушал. Но им, уставшим за зиму от сена, хотелось сочной свежей травы, а потому не было никакого дела до людских страхов. Только тётка Матрела нет-нет да шикала на угрюмого конюха, мол, будет уже языком-то молоть, не дай Хранители накличешь.

По чести сказать, угрюмость и безрадостность Торень искупал жалостливостью. А за лошадьми ходил так, как никто другой не умел: любой дурноезжий конь в руках Тореня становился покладистым и смирным. Иногда хватало косматому мужику лишь подойти к ржущему, топочущему жеребцу, чтобы тот присмирел, перестал кусаться и доверчиво положил голову на плечо человеку.

Торень в такие мгновения гладил коня и что-то шептал в подрагивающее чуткое ухо. А что – никто не знал. Да и не спрашивали.

Лишь говорили про конюха: дескать, в деле своём он искусник, хотя и норову самого поганого. Да смеялись ещё: мол, ежели удавиться намерился, но никак не решишься, сходи на конюшню, пожалуйся Тореню на жизнь. Он тебе мигом в таком поганом свете всё выставит, что тут же на стропилах и утешишься. Ибо ни в чём старый конюх не видел радости. Ежели кобыла счастливо жеребилась, он бубнил, что жеребёнок совсем хилый, прибери его Хранители, такому-де жить – только горе мыкать. Ежели жеребёнок оказывался крепкий, Торень едва не рыдал: дескать, у такой ладной скотинки вовсе жизни не будет. Отдадут обережнику, а тот загоняет до смерти, и останутся от крепкого конька одни свищи да кости. Словом, Торень никогда не был довольным. И коли сидел на скамье у конюшни, то неизменно в редкостном унынии.

Руська Тореня любил. Конюх его жалел, угощал мягким ржаным хлебом, посыпанным крупной серой солью, а иногда потчевал калёными орешками или зачерствевшими медовыми пряниками, коими разживался у проезжих купцов. Главное – не слушать его бубнёж.

Вот и нынче, стоило мальчонке прибежать к стойлам, как Торень возвёл очи́ горе́[19] и затянул:

– Ой, Хранители, небо-то нынче какое…

– Какое? – Руська тоже поглядел в сияющую голубизну.

– Не к добру, – мрачно предрёк мужик. – Не к добру такая весна. Попомни моё слово.

Паренёк только плечами пожал.

– А солнце? – тут же замогильным голосом спросил конюх. – Спокон веку не было такого солнца в та́яльнике. Печёт, аж на маковку давит. Где это видано?

Руська улыбнулся, собеседник же протянул ему горсть мелких камушков и ссыпал их в подставленный холщовый мешочек.

– А ворон сколько? Ты допрежь видал столько ворон разом? – не желая униматься, продолжил сетовать Торень.

Русай беспечно шмыгнул носом. Воронья в Цитадели всегда было видимо-невидимо.

– Ох-хо-хо! – изрёк конюх и добавил с ещё большим значением: – Ох-хо-хо-о…

– Я пойду, дядька, дело у меня! – Паренёк решил ускользнуть, покуда собеседник не добрался в своих мрачных предсказаниях до конца света.

– Уж не вывались, а то костей не соберём, – напутствовал его Торень, испустив очередной тяжкий вздох.

«И почему народ в Цитадели такой чудной? – думал про себя Руська. – Вроде люди как люди, а каждый с придурью: бабка Нурлиса до смерти заест, какая сварливая, Койра за полушку удавится, Торень во всём хороший мужик, но ведь треть оборота послушаешь его – и против воли помереть хочется».

Однако за полный карман голышей Русай был ему благодарен. Чуткую детскую душу Торень понимал так же хорошо, как вверенных его заботам лошадей. Видел, что Руське нет-нет да хочется побыть не молодшим выучем, а обычным мальчонком: поваляться в сене, посвистеть в свистульку, вырезанную для него кем-то из плотников. А уж сколько раз конюх выгораживал паренька, когда доводилось тому прозевать начало занятий – не перечесть.

Да, хороший был Торень мужик. С пониманием. Он знал, что молодше Руськи в крепости никого не было, а оттого всяк доводился мальчонке наставником. Никому он не мог перечить, всех только слушаться. Сказал старший из ребят бежать в мертвецкую к Донатосу – будь добр поспешать. Велели идти к Ольсту – тоже не рассиживайся. А коли и на поварню сошлют за непослушание – не извернёшься, не возмутишься.

Все тут при деле, все как на ладони. А Руська посреди этого сурового уклада торчал, словно дурной сучок из гладкого бревна. Хотелось ему разом и к колдунам, и к ратоборцам, и к целителям, аж сердце трепетало! А на другой день глядь – ни туда ни сюда не тянет. Вот и сбегал он на конюшни к Тореню.

Может, глава о том дознался. Ибо мальчонке стали-таки давать послабления и обучали без прежней строгости. А может, Торень сам сходил к Клесху и истерзал ему сердце причитаниями. Руське сделалось смешно, он захихикал.

Ноги тем временем несли паренька в северную башню. Оттуда был виден лес. И серебристая кромка реки. И воро́ны на стене. Ух, сколько их там было! Жирные, наглые… Загляденье!

Жаль, не выбраться даже на оборот из крепости. В лесу-то, поди, страсть как хорошо нынче… Но нельзя! Глава строго-настрого запретил нос казать за ворота. Уж как Руська не упрашивал старших выучей взять его с собой на обход вокруг Цитадели, уж как не умолял, едва не плакал, но они оставались глухи к его просьбам.

– Подрастёшь, тогда и отправимся, – трепля парнишку по вихрастой макушке, отвечали облачённые в чёрные верхницы парни.

Они уходили, а он оставался. Оставался ждать, не понимая толком, отчего так сжимается сердце, когда захлопываются за ратоборцами ворота. Вот и надысь старшие уехали вместе с главой, а Русая и остальных молодших оставили в крепости.

Руська шмыгнул носом и вытянул из-за пазухи рогатку, которую смастерил ему один из старших Дареновых ребят – Ильгар. Смастерил аккурат перед тем, как отправили его из крепости на выселки. Он вручил мальчишке нежданное сокровище со словами:

– Держи. А то что ж за вой без оружия?

Паренёк потянулся дрожащей рукой…

Рогатка была крепкая, ухватистая, с прочной лосиной жилкой и холщовым мешочком. У-у-ух! Руська аж замер, не решаясь радоваться. Только протянул:

– Благода-а-арствуй…

Ильгар рассмеялся.

Молодой ратоборец давно уже покинул Цитадель. А оружие у Руськи осталось. Управлялся он с ним проворно.

Вот и нынче, чувствуя, как карман оттягивают камни, мальчонок изготовился к охоте. Пускай не ходящие, но ведь досаждают не меньше!

Жирные вороны величаво прохаживались по кромке стены, переругивались ржавыми голосами. Этот грай уже порядком надоел людям, но что поделаешь? Уж и трещотки ставили, и пугало, но всё одно летят клятые, каркают.

Руська прицелился.

– Ну я вам!

Однако камень со свистом промчался мимо. А стая, недовольно крича, снялась с места. Да напоследок клятые вороны ещё наградили обидчика несколькими плюхами, измаравшими верхницу. И смех, и досада!

– Чтоб вас Встрешник ощипал! – в сердцах ругнулся Русай и тут же сызнова взялся целиться.

Однако в этот миг увидел, что на дороге, ведущей к крепости, появились люди.

* * *

Солнце уже поднялось над горизонтом, светило радостно и ярко, когда над Цитаделью разнёсся пронзительный и тревожный крик Русая:

– На-а-аши-и-и! На-а-аши-и-и е-е-еду-у-у-ут!!!

Клёна бросила в миску недочищенную репу и кинулась прочь с поварни. Как была: с грязными руками, в заляпанном переднике, с ножом в руках. Даже свитку не накинула. Всё забыла.

Нешто ратоборцы воротились? Так ведь давеча только уехали! Должны были лишь через несколько дней в обратный путь пускаться! Значит, случилось что-то.

Сердце заледенело в груди.

Клёне показалось, что тяжёлые воротины расходились в стороны мучительно медленно… Девушка на неверных ногах сошла с крыльца и вцепилась в деревянный столбик перил, чтобы не упасть. Голова на миг закружилась.

Первыми во двор вошли шестеро пеших парней в чёрных верхницах. Они несли на сколоченных из жердин и застеленных войлоками носилках изуродованного мертвеца.

Клёна зажала рот ладонью, чтобы не дать сорваться с губ глухому стону. Допрежь ей не доводилось видеть настолько изувеченного человека. Мужчина был тощ, чёрен от побоев, с ног до головы покрыт рваными ранами, сочащимися сукровицей и гноем. Опухшее, обезображенное лицо покойника заросло по самые глаза бородой, а грязные волосы, не то светлые, не то седые, казались выцветшей паклей.

Клёна в ужасе окаменела. С крыльца донеслось едва слышное причитание. То лопотала Нелюба, прижимая к груди белые от муки́ ладони. По её щекам катились слёзы, а подбородок подрагивал, отчего казалось, будто она вот-вот разразится рыданьями.

Подле неё застыла бледная тётка Матрела и парни из служек. Было ясно, что все думали об одном: человеком! Это когда-то было человеком!

Более всего на свете Клёна боялась увидеть на носилках Клесха. И нынче от постыдного облегчения ей сделалось так гадко на душе, словно она сама была причастна к страшной гибели незнакомого мужчины.

Глава въехал во двор последним. Он был невредим и держал перед собой на лошади измождённую девушку с длинной-длинной, свисавшей едва не до самой земли светлой косой. Девушка была без памяти.

– Клёна! – окликнул отчим. – Отряди парней из молодших за горячей водой, а сама к Нурлисе беги, возьми у неё холстин чистых. Несите всё в лекарскую.

Девушка кивнула, развернулась, чтобы бежать исполнять поручение, но едва не столкнулась с Ихтором. Он спешно прошёл мимо неё, склонился над носилками, о чём-то переговариваясь с Рустой, и торопливо ощупал покойника.

От главного входа к целителям спешно ковыляли Ильд с Рэмом.

– В лекарскую его! Бегом! – приказал Ихтор старшим выучам.

Клёна удивилась: зачем в лекарскую и почему бегом? Однако времени на расспросы не было, да и не сунешься к креффам из праздного любопытства. Заняты. Но уже у двери в ученическое крыло Клёна услышала:

– И Койру зовите! Едва дышит парень!

Дышит?

Она мчалась по широким коридорам и с ужасом повторяла про себя: «Дышит, дышит, дышит…» Повторяла, но не понимала, как то, что лежало на носилках, могло быть живым? От ужаса к горлу подступала дурнота. Ум не вмещал страшное знание: человек, которому уже по всему полагалось умереть, дышал!

«Живой…»

– Ты и ты в мыльни! – с порога распорядилась Клёна, тыча пальцем в двух самых крепких ребят, которые сидели над свитками. – Возьмёте по две бадейки кипятку и бегом в лекарскую к креффу Ихтору!

В читальной зале и без того было тихо, а после разлетевшегося эхом звонкого приказа стало вовсе как в могиле. Парни недоумённо переглянулись, не понимая, с чего вдруг ими эдак ловко взялась верховодить девка с поварни.

– Быстро! – топнула ногой Клёна.

Они подскочили, но не столько потому, что признали в ней дочь главы, сколько потому, что говорила она очень решительно, а по испуганным глазищам было видно: не насмехается, не за-ради весёлой проделки взбаламутилась.

Как только ребята умчались куда сказано, Клёна побежала к Нурлисе.

– Бабушка! – В душной каморке было темно и тихо. – Бабушка, холстин надо чистых на простыни! И ткани на повязки! Только дай сношенной, чтоб потоньше. Бабушка!

Нурлиса выкатилась из-за печи с чадящим светцом в руке. Она уж было открыла беззубый рот, чтобы облаять заполошную девку, но услыхала про повязки и внезапно присмирела. По морщинистому лицу пробежала тень глухой тревоги.

– Дам, девонька, дам! – Карга подхватилась и потрусила к одному из ларей. – Ты ж моя хорошая… Обожди… Вот ведь… Не видно ни шиша! Опять этот кровопийца лучин забыл принести! – А узловатые руки уже откинули тяжёлую крышку сундука и перебирали холстины. – Вот эту возьми и эту… А вот рогожка ещё. Вдруг спонадобится. На повязки у меня нарезано уже. Держи эти, они помяхше. – Бабка складывала на руки девушке стопки ткани и всё бормотала: – Вот ить беда какая… Тьфу, лихоимцы клятые… Беги, беги, деточка!

Клёна выскочила, а у неё за спиной Нурлиса уже громыхала ключами, бранилась дрожащим голосом и, по всему судя, собиралась ковылять наверх: узнавать, что стряслось.

Когда девушка, запыхавшаяся и вспотевшая, ворвалась в башню целителей, там оказалось полно народу. Из-за двери лекарской доносился гул голосов, а у порога стоял один из выучеников Русты. Клёна протянула ему стопку ткани.

– Я холстины принесла.

– Давай. – Выуч перенял у неё ношу и исчез за дверью.

– Кого они принесли? Знаешь? – спросила Клёна шёпотом, когда он воротился.

Парень изо всех сил прислушивался к происходившему в лекарской и разговаривать не хотел. Потому просто рассеянно кивнул и отмахнулся.

– Воя старградского. Нынче ночью в лесу у волков отбили. – И добавил, не глядя на собеседницу: – Ты не стой, иди. Больше не надо ничего.

Но она, вместо того чтобы уйти, осела на стоявшую возле стены перевёрнутую кверху дном бадью.

Клёна твёрдо помнила, что приняла решение больше не плакать. Поэтому лишь спросила помертвевшим голосом:

– А глава где? Там?

Парень дёрнул плечом.

– Что ему там делать? Ушёл уже. Ступай, ступай.

Она поднялась и направилась прочь.

Глава 37

Клесх закрылся в своём покое, а в коридоре выставил служку, чтобы кликнуть, буде чего понадобится.

Какое-то время глава молча рассматривал ходящую.

Он устроил её на широкой лавке возле очага. Укрыл меховым одеялом, потому что девушка явно мёрзла: даже пальцы у неё скрючились, словно от лютой стужи.

– Принеси с поварни сби́тня[20], – велел обережник томящемуся за дверью парню. – И из еды что-нибудь.

Служка покосился на девушку, лежащую без памяти. Лицо у неё было серое, осунувшееся. Всего богатства – длиннющая коса, свисавшая с лавки и свернувшаяся на полу кольцами, словно змея. А во всём остальном – доходяга. Впрочем, думать об этом паренёк не стал, а с радостью дёрнул с места, ибо уже притомился бесцельно слоняться от окна к окну и обратно.

Когда юноша воротился с корзиной в одной руке и обёрнутой в войлок крынкой в другой, глава кивнул ему.

– Ступай, больше не понадобишься. – Едва дверь за прислужником закрылась, Клесх опустился на край лавки и сказал: – Будет уже притворяться. Вижу, что в себе.

После этих слов длинные ресницы волколачки дрогнули, и она наконец посмотрела на человека. У ходящей были глазищи невиданной красоты: приподнятые к вискам. Лисьи. Взгляд хитрый, оценивающий. Но выглядела она всё одно измождённой и загнанной. Да ещё Бьерга надысь не придумала ничего лучше, кроме как захлестнуть науз из пеньковой верёвки на шее пленницы. Из-за этого девка походила на удавленницу, которую спасли в последний миг, перерезав ужище.

– Как понял? – спросила она обережника.

– Дышишь по-другому, чего уж тут понимать, – ответил он, поднявшись и налив в ковшик-уточку сбитня. – Рассказывай: как звать, откуда явилась, почему против своих вместе с обережником вышла, отчего он плох совсем? Всё говори.

Ходящая с трудом села, привалилась к стене. Когда она перенимала у мужчины ковшик с питьём, руки у неё дрожали, а пальцы так и оставались скрюченными. Пленница медленно, обжигаясь, пила. Глава молчал, лишь пристально наблюдал, как на бледное лицо от доброго питья возвращается румянец.

– Зовут Мара, – ответила она наконец и тут же спросила: – А тебя Клесхом?

Он догадывался, что она не столько была в беспамятстве, сколько прикидывалась, стараясь как можно больше выведать о тех, в чьи руки попала, поэтому просто кивнул.

– Ты вожак. Верно? У вас это называется главой, да? Мне Зван рассказывал. Что глядишь? Мы тоже в Переходах живём. Отчего бы Звану не рассказать мне про Цитадель?

Клесх в ответ пожал плечами и сказал:

– Мне показалось, Зван не шибко жалует оборотней.

Девушка усмехнулась.

– Оборотень оборотню рознь. Когда мы поселились в Переходах, брат сказал мне, мол, в кровососах людское начало сильнее, оттого они нас и чураются. Но делить нам с ними нечего. Им лишь бы осесть где да корни пустить. А вот волки живут охотой и погоней. Просто одному нравится выслеживать оленя, а другому – человека. Ито, ито охота. А зверь разный.

Обережник решил не уточнять, кого её брат называл зверем: оленя, человека или волка.

– Я всё надеялась ходить опричь, не ввязываться. Но брат сказал, что не идти под Серого нельзя. Что Серый сильный и свирепый, а потому своё всё одно возьмёт или вовсе задавит. Что лучше в стаю к нему добровольно перетечь, ибо так примут быстрее, а потом уж оглядеться и думать, что дальше. Таких, как мы, ведь немало.

Девушка накинула на плечи одеяло и брезгливо поморщилась. Видать, учуяла нечеловечьим нюхом, что от истёртого меха воняет дохлым зверем.

Клесх сел на скамью и задумчиво посмотрел на пленницу.

– Каких «таких»?

– Тех, кто пошёл под Серого от безысходности, – ответила она. – Я злилась. Брат успокаивал, мол, на всякую силу иная найдётся, но не обязательно в ней должно быть мощи больше. Могучий ураган дерево в один мах валит, а маленький бобр долгонько зубами точит. Да только исход один: дерево падает.

Клесх хмыкнул.

– Не дурак у тебя брат.

Мара кивнула.

– Не дурак. А ты нальёшь мне ещё этого сладкого?

Она протянула ему деревянный ковшичек.

Обережник сызнова наполнил его сбитнем. Мара с наслаждением грела ладони об пузатую уточку и дула на горячее духмяное питьё. Тяжёлую косу она перекинула на грудь, но даже так пушистый кончик свисал с лавки, не доставая до пола всего несколько вершков.

– Так к чему это всё? – спросил глава.

– К тому, – ответила девушка, – что мы сами примкнули к Серому и делали всё, что он приказывал. Но лес мне свидетель: мы не хотели себе такого вожака! Он ведь хуже дикого. И ближняя стая его не лучше: хоть и осенённые все, но злющие. А сила так и плещет. Страшно с ними! Впрочем, Серый не даёт им яриться и грызть друг друга. Неповиновение – смерть. – Она безрадостно усмехнулась, погладила косу. – Но всё одно – ближняя стая, как скаженные. Оттого мы Звана и держались: у него хоть все в ясном уме, без лютой жажды. Да и сам он не дурак. Нужна ему была под боком одуревшая стая… но отказать Серому он не смог, а оттого искал среди волков сотоварищей. Нас он принял. Мы были осторожны.

Клесх налил себе сбитня. Достал из корзины лепёшку, протянул девушке.

Та покачала головой. Видать, хотела сперва закончить разговор.

– Первый раз Серый охотника приволок по лету. Его долго мучили. Дня четыре. Он всё молчал. Ничего не сказал, хоть и спрашивали. Потом уж от боли бормотал бессмыслицу. Впрочем, Серому то было не важно. Ему было важно поглумиться, силу свою явить. Стае. Людям. Вам. От пережора вожаки тогда еле оправились. Серый, чтоб беду упредить, увёл их подальше. Охотились, возвращались в ум. Апо зиме в засидку попал ещё один охотник. Нескольких наших убил, нескольких покалечил. Серый и злился, и радовался. Грызть его до смерти не давал. Понравилось мучить. Да хотел ещё вызнать, сколько всего охотников у Цитадели. Я увязалась вместе с ним. Он позволял. Я сильная и красивая. А он любит волчиц. А тогда ещё и Лют пропал: пошёл с одной из стай в Невежь и сгинул. Серый думал: я хочу мести за брата. Но это не так. Я знаю: Лют жив! У вас он!

При упоминании оборотня, с которым уехала Лесана, Клесх усмехнулся.

– Ты, значит, решила выменять обережника на брата?

Ходящая не стала запираться.

– Да, решила. Но даже и сгибни Лют, я бы всё равно охотника увела.

Глава смотрел насмешливо.

– Пожалела никак?

Мара дёрнула плечом, едва не расплескав из ковшика остатки сбитня.

– Что ж ты думаешь: мы на жалость неспособны?

Клесх покачал головой и ответил, словно кнутом вытянул:

– Ты эти сказки про жалость другому кому плети. Не будь твой брат в плену, этот сторожевик умер бы так же, как первый.

Волчица поджала губы.

– Мне его выводить Дивен помогал, из Звановой стаи осенённый. Он следы путал. И ему до моего брата никакого дела нет. А допрежь того я что ни день в пещеру спускалась, где вашего охотника держали. Ходила, будто поиздеваться. А на деле лечила, чтоб не помер. Только мой дар ему плохо помогал. – Она в порыве гнева вскочила с лавки и теперь стояла напротив главы, глядела на него, сидящего, сверху вниз и гвоздила словами: – Но всё одно, прознай о том Серый, меня бы по кускам разнесли. Думай что хочешь. Только я парня к тебе живым привела. И сама не сбежала.

Клесх слушал со спокойным равнодушием, а когда ходящая замолчала, сказал:

– Не сбежала ты, потому что бежать некуда было. А парня спасла, потому что Серый тебе хуже лишая надоел. Вашу с братом уловку разгадать нетрудно: вы хотите Цитадель с Серым стравить. Нашими руками докуку свою убрать. Заодно и охотников проредить. За обережника исполать тебе. Только Люта в Цитадели нет.

В общем-то, не диво, что Мара хотела спасти брата. Лют говорил: для волка семья и стая – самое главное. Клесх и сам на многое пошёл бы в попытке защитить тех, кого любил. Но он с той же лёгкостью пожертвовал бы жизнью и ради чужих людей. Тогда как, по разумению Мары и Люта, жалости, сострадания, помощи заслуживали лишь близкие или полезные стае.

Обережнику была чужда подобная разборчивость. Более того, она лишь в очередной раз напоминала: ходящие – люди лишь наполовину. Да, иной раз и кажется, будто нет отличия, будто человеческое в них сильно́. Сильно́. Вот только человечность другая.

Мара словно прочитала его мысли, сказала:

– Охотники спасают людей. Они ваша стая. Волки спасают волков. Это правильно. Каждый хочет жить. – А потом она осознала сказанные собеседником ранее слова, что Люта нет в Цитадели, и испугалась, подалась вперёд. В лисьих глазах плескался нескрываемый страх. – Ты сказал, брата нет в крепости?

Клесха не порадовал и не позабавил её испуг.

– Нет. Ежели хочешь, жди. К зеленнику́ воротится. Но не думайте, что, когда Серый в котле окажется и крышка на том котле захлопнется, вы со стороны станете глядеть, как он варится. Ни ты, ни брат твой чужими руками жар загребать не будете.

Девушка покачала головой.

– Думаешь, застращал? Я не пугливая. Нам и без Серого несладко жилось, а с ним вовсе никакой жизни не стало. Умирать мы, как и вы, не боимся, но, как и вам, нам жизнь милее гибели. Не хотела я тебе говорить, но скажу… Не со зла, а чтоб понял ты: к Серому у тебя своя надобь. – Волчица на мгновение замолчала, а потом заговорила глухо, словно через силу: – Серый как-то привёл в стаю мальчишку. Невысокого. Юркого. Вёсен десяти. Сероглазый. И волосы, как сырая зола. Между передними зубами щербинка, а возле носа слева оспинка маленькая. Он па́хнул, как ты.

Лицо Клесха не дрогнуло ни на миг. Он по-прежнему выглядел спокойным и молчал.

– Будет уже притворяться, – со вздохом сказала волчица. – Вижу, что больно. Дышишь по-другому. – Она сызнова села на лавку и продолжила: – Он назвал мальчика Ярцом. Брал его с собой к Звану. Дождался, покуда волчонок подружится с тамошними ребятишками, а потом надоумил их уйти ночью из Переходов. В засидке поджидал Жиль из ближней стаи с оружием, взятым у первого замученного охотника. Жиль не рождённый. Помнящий. Из лука стрелять умеет. Вот он ребятишек вашими стрелами и положил. Один Ярец до Пещер добежал. Но рана глубокая была. Покуда через чащу нёсся, кровью изошёл. Так на руках у Серого и умер.

Волчица смолкла.

Клесх неотрывно смотрел на собеседницу. Глаза у него потемнели.

– Что глядишь? – с горечью спросила она. – Я знаю, что такое семья. И не хуже твоего знаю, что такое родительское горе. И сын, и муж у меня сгинули. Оба разом. А у Люта две дочери. Двойнички! Жена родами умерла, девочек некому было выкормить. Не было молока. Крови хоть залейся! А кормящей волчицы – ни одной на всю округу! – Мара поджала губы и уставилась в пол, пытаясь совладать с нахлынувшей горечью. – Не за что нам вас любить, а вам нас. Только не переиначишь уже. И не смотри на меня так. Больно.

Клесх молчал.

Волколачка поднялась с лавки, подошла к столу. Достала из корзины лепёшку, понюхала, прикрыв от наслаждения глаза, отломила кусочек.

– Что сказали те люди в коричневых одёжах?

– Они сказали, что не понимают, как ты его довела и почему он ещё жив, – ответил Клесх, по-прежнему глядя мёртвыми глазами в пустоту.

Мара воротилась на лавку и брезгливо отбросила меховое одеяло. По всему видать, согрелась. Устроившись поудобнее на сеннике, она начала объяснять:

– Из охотника вытянули с кровью почти весь дар. То, что осталось, едва тлело и готово было погаснуть. Пришлось вливать в него силу. Он делался как мёртвый: ничего не чувствовал и был послушен моей воле.

Клесх посмотрел на волчицу с острым любопытством.

– Твою силу?

Перед глазами тут же стали колдуны, которые именно так поднимали мертвецов.

– Да. Но это… не как у вас. Он мёрз и одновременно с этим осязал мир, как я: голод, запахи, жажда. Я боялась, что убью его. Боялась, что он станет упырём и забудет, кем был. Мой дар наполнял его, заставлял идти. Но его тело умирало. Я пыталась лечить по ночам. Сил едва-едва хватало. Раны рубцевались, но на следующий день открывались сызнова. Да ещё нога у него правая сломана…

Клесх слушал внимательно, а потом спросил:

– Почему ты ушла одна? Почему не взяла никого в помощь? Хоть бы из Звановых.

Волчица покачала головой.

– Нельзя. Слишком опасно. У Серого всюду по лесу глаза. В Переходах мне Дивен помогал следы путать: провёл подземными дорогами, о коих волки не ведают. А из своих я в сопутчики никого не стала звать. Кому верю, те не осенённые. А осенённые… Побоялась – выдадут. У Серого три дюжины волков с даром. В ближней стае – дюжины полторы. Когда они от крови дуреют и начинают яриться, он уводит их в чащу. Я ждала-ждала и дождалась-таки, когда отправятся. Потом волка, который охотника караулил, оглушила и была такова. А покуда они хватились, покуда Серого сыскали, покуда он погоню отрядил, мы далеко уже были. Он-то решил небось: я увела парня, чтоб из мести поизгаляться. Оттого и не пустил вдогон ближнюю стаю. Иначе я бы тут не сидела.

Клесх потёр изуродованную щёку.

– Говоришь: три дюжины осенённых?

Мара кивнула.

Обережник усмехнулся, а потом сказал:

– Отдыхай. Будешь смирно себя вести, запирать не стану.

Девушка прищурилась и спросила с издёвкой:

– Не боишься в своём покое меня укладывать, глава?

Клесх смерил её таким тяжёлым взглядом, что ходящая невольно съёжилась.

– А должен?

Мара побледнела и помотала головой. Такая сила угадывалась в этом человеке, что оборотница не решилась более дерзить. Тонкая рука испуганно дёрнулась к болтающемуся на шее наузу, который на миг сделался тесным, сдавил горло.

– Гляди, Мара, не испытывай меня! – сказал охотник негромко.

Он даже с места не двинулся. Однако девушка вжалась в стену. Нет, глава Цитадели не пугал её. Но его серые глаза были глазами убийцы. И доводить такого уж точно не стоило.

* * *

Есть оборот перед рассветом, когда ночь наливается густой чернотой и сердце всякого, кто не спит, вдруг стискивает тоска. Нет ей объяснения. Она приходит как напоминание о скоротечности жизни, о неизбежном одиночестве перед смертью, о беззащитности перед волей Хранителей. Трус боится этих мгновений, но тот, чьё сердце свободно от страха, черпает в них силу.

Запахи делались глуше. Лес стихал, деревья протяжно шумели. Хорошо было лежать в зарослях папоротника, вбирать в себя одиночество ночи, её прохладу и покой, никуда не спешить, ни на что не отзываться, просто лежать. Казалось, будто сильное звериное тело прорастает в мягкую лесную землю, становится её частью. А мир вокруг замирал, словно захлёбываясь мраком. Мстилось: не наступит утро, не взойдёт солнце, и навек теперь воцарится над миром прохладная и гулкая темнота.

Серый любил этот миг благостного оцепенения. Иной раз хотелось длить его и длить. Да вот только нынче он не мог наслаждаться. Изнутри его подтачивала злоба. Глухой нарастающий гнев.

Мара ушла. Увела пленника. Последнего было не жаль: он всё одно не жилец. Но то, что кто-то из стаи осмелился пойти против воли вожака…

Наглая девка сгинула, а вместе с ней сгинули и ушедшие по следу. Напоролись на охотников. Впрочем, их гибель не расстраивала, скорее вызывала досаду.

Волка, караулившего пленника, Серый убил. Подобные промахи прощать нельзя. Вожак даёт стае защиту, прокорм и спокойное бытьё. За это он вправе требовать беспрекословного подчинения, а с ослушавшихся взимать виру жизнью.

Прибылым, напавшим на кровососок в подземелье, он так и объяснил. И не пощадил ни одного. Всякую глупость надо пресекать, чтоб она не повторялась.

Серый знал: его боятся. Это не приносило ни радости, ни огорчения. Боятся – и пусть. Но иногда его охватывало не то беспричинное беспокойство, не то тоска. Он не разумел. Лишь вспоминал переливчатые глаза и кудлатую голову. «Серый Хвостик, Серый Хвостик…» Ласковый лепет отзывался в памяти эхом.

Как она была нужна ему в такие мгновения! Любовь к сестре путалась с досадой, пренебрежением и острой надобностью быть рядом. Столько противоречий!

Он любил её. Наверное, единственную на всём свете. Любил до щемящего страха, до судороги, стискивающей сердце. Но не мог долго быть рядом. В детстве, ежели накатывала на него глухая, беспричинная злоба, сестра заключала его в объятия, ворковала. И гнев отступал. Но годы шли, он делался старше, умнее и злее, а она оставалась прежней. Всё тем же ребёнком, но в теле женщины.

Из-за этого на него порой накатывала ярость. Хотелось убить её, разорвать, разнести по всему лесу! Не знать! Не видеть! Не вспоминать! Он рявкал. А однажды едва не раздробил ей тяжёлыми челюстями руку, когда полезла ласкаться. Ненавидел. Как же он её ненавидел! За то, что сделалась вот такой: безумной, беззлобной. Ни совета дать, ни слова мудрого молвить. Словно всё в ней разом перегорело: и рассудок, и сама суть. А короткие просветления, которые временами случались, вызывали у Светела лишь ещё большую досаду. Но сестра его не боялась. Правда, плакала часто.

Его злили её слёзы. Ведь обычно именно он был их причиной.

– Хвостик, Хвостик, – бормотала как-то скаженная. – Ты ведь раньше таким не был. Злым, сердитым. Всё ругаешь меня…

Он вздёрнул тогда её с земли и встряхнул так, что зубы щёлкнули.

– Ты тоже такой не была! Не была! – проорал в лицо и отшвырнул, когда заплакала.

Светел тогда ушёл и до утра лежал возле старого болота, врастая в мох. Сестра злила его бесконечно. Но он любил её и не мог бросить. Потому что только рядом с ней его обжигающий дар горел ровнее и тише. Сила становилась послушной, а рассудок ежели и вскипал, то от досады на сестру, а не на весь свет. Только рядом с ней он мог думать. Только рядом с ней его мысли не путались.

Ему нужна была Светла. И нынче. И всегда. Она была осью, вокруг которой он худо-бедно выстраивал своё бытие. Но её не стало. Ось рухнула. Некому погасить злобу, некому выпить ярость.

Серый брал волчиц. Они были покорны и благодарны, что в зверином, что в людском обличье. Но утоление плоти не приносило успокоения душе, лишь шибче раздувало гнев. Он сдерживал его. А дар горел так горячо, что выжигал изнутри.

Ему нужна была Светла. Он никогда её больше не ударит. Хранители видят, никогда не причинит ей боли.

На беду они тогда встретили того чужака. Думали: испортил он только сестру. А тот испоганил ещё и брата.

Серый лежал на мягкой земле, смотрел в темноту и размышлял. Мара не смогла бы уйти незамеченной. Ей кто-то помог. Надо выяснить, кто.

Глава 38

Когда Клёна поднялась на четвёртый ярус Цитадели, за стенами уже смерклось. Она постучала в дверь и, не дожидаясь позволения, вошла в покой главы. Там было полутемно: лучина догорала, а угли в очаге уже подёрнулись пеплом.

На лавке возле стены спала чужинка, которую привезли нынче утром. А сам Клесх стоял у окна. И отчего-то Клёна сразу поняла, что ему больно.

Она подошла к отчиму и нерешительно обняла окаменевшие плечи, спросила, запрокинув голову:

– Ты хоть что-то ел?

– Да. – Он смотрел на неё удивлённо, словно не узнавал, и вдруг сказал: – Как же ты похожа на мать.

Клёна лишь грустно улыбнулась.

– Скажи, что там с Фебром? Я не хожу в башню целителей, не хочу мешать.

Клесх отошёл от окна и сел на лавку. Девушка опустилась рядом.

– Пока жив, но очень плох, – ответил отчим. – Не грусти, девочка. Ратоборцы часто гибнут. Слёз не хватит оплакать каждого.

Она кивнула и сказала вдруг:

– Я не хочу остаток жизни работать на поварне.

Клесх посмотрел без удивления, выжидающе. Видать, понимал: это внезапное решение вызвано не леностью.

– Разреши мне обучаться письму и счёту. Не всё же мне изо дня в день кружиться среди горшков. Я хочу тебе помогать. – Она кивнула на берестяные грамотки, лежащие в небольшом ларце.

Клесх озадачился, подумал мгновение и согласился:

– Хорошо.

Какое-то время Клёна сидела, прижавшись к отчиму плечом, а потом спросила, кивнув на спящую:

– Кто она?

– Сестра Люта, – ответил Клесх, посмотрев на волчицу. – Помнишь оборотня, который тебя спас?

Девушка медленно кивнула. Она помнила Люта. И его улыбчивое лицо, и спокойную рассудительность, и внезапную жестокость, которая Клёну не столько напугала, сколько отвратила.

– За братом пришла? – спросила она.

Отчим покачал головой.

– Не только. Она привела Фебра.

Впервые Клёна посмотрела на ходящую с любопытством.

– Она не боится дневного света?

Клесх поцеловал падчерицу в лоб.

– Иди. Много вопросов. Долго на них отвечать. Завтра после за́утрока ступай к Ольсту, скажи: я просил учить тебя грамоте и счёту.

Девушка кивнула и поднялась, но прежде чем уйти, наклонилась и поцеловала отчима в изуродованную щёку.

– Благодарствуй.

Тот на миг удержал её за затылок, прижал к себе.

– Изменилась…

Клёна замерла от этой скупой, неумелой ласки, а потом порывисто обняла Клесха за плечи. Стоять, согнувшись, было неудобно, но она не находила в себе сил высвободиться и уйти, как прежде.

– Повзрослела. Я дочь главы. Не всё же плакать, – сказала она и почувствовала, как отчим улыбнулся.

Никогда прежде Клёна не называла себя его дочерью.

* * *

Ветер тоненько подвывал в дымоходе. Ночь лилась в покой через щели закрытых ставен. А Клёна сидела, уставившись на трепещущий огонёк лучины, и размышляла, перекатывая в ладонях серебряную куну.

Как-то там Фебр? Весь день в башню целителей нескончаемой чредой шли люди: креффы, выучи… Молодшие сновали туда-сюда: то носили воду, то чистые холстины, то тащили бадьи с грязными повязками. Клёна подступилась к одному, мол, давай постираю, помогу. На неё устало шикнули, мол, без того помощников в достатке.

Она понимала: им там только глупой девки не хватало под ногами мешаться. Но безделье было невыносимым. Что бы она ни делала, всё казалось: впусте время тратит. Он там. А она то лук чистит, то горшки оттирает! И лишь косится в окно на крыльцо башни.

Целители – и послушники, и наставники – выходили оттуда обессилевшие. Было видно: изо всех сил бьются за жизнь Фебра. Нельзя мешать!

Клёна, собирая со стола миски, слышала, как Ерсей, старший Ихторов выуч, сказал одному из соучеников в трапезной:

– Раны почернели. Как бы не обернулся. Донатос в лекарской ночует нынче, чтоб упредить в случае чего. Ихтор сказал, мол, ежели случится чудо и доживёт парень до утра, может, в жилу пойдёт. Так что Хранители ему помоги!

Девушка, к собственному удивлению, держалась спокойно, даже руки не дрожали, только сделались холодными, да в ушах на миг зашумело. Но потом немочь отступила и лишь к вечеру вернулась неумолимой тягучей головной болью. Обычно Клёна ходила за помощью к Ихтору, чтоб унял муку даром. Но нынче и помыслить о том казалось кощунством. Есть у лекарей дела поважнее её головы. Дай Хранители не впусте труды будут!

Клёна молилась Хранителям – духам пращуров – лишь однажды: в ту самую ночь на старой сосне. Её жаркая, путаная мольба была услышана, хотя девушка не принесла прародителям ни единого дара. Уже в Старграде она сожгла на маленьком костерке прядь волос, а ещё, чтоб порадовались светлые души, бросила горсть пшеницы и вылила на угли чарку хмельного мёда. Иного угощения и благодарности у неё, лишившейся всего, кроме жизни, не было.

Нынче же она собиралась сызнова воззвать к небесным покровителям, испросить благословения и помощи. Не для себя. Для человека, который в лекарской Цитадели сгорал в жару и едва дышал.

И сызнова у Клёны не нашлось ничего, что можно было принести в жертву. Однако Хранителей – пращуров, вознёсшихся так много веков назад, что их имён уже не помнили потомки, – нельзя оскорблять пустыми просьбами. То не суетное поминание в беседе или скорби, то истинная мольба о помощи, которую в далёкие светлые выси донесёт дым огня.

Чем чище просьба и ценнее жертва, тем больше надежда, что мольба будет услышана. Обычно резали телёнка, кропили его кровью костёр и стены дома, а на жертвенное мясо приглашали всех соседей.

У Клёны не было ни телёнка, ни даже курицы. Ничего ценного, кроме серебряной куны. Но серебро не горит. Какой толк его жечь? А всё остальное, что было вокруг, ей не принадлежало. Она бесцельно ходила по покойчику. Думала отрезать и сжечь косу, но что за дар – волосы? Прядь сжигают для того лишь, чтоб пращуры распознали своё чадо. А чем отблагодарить их? Как объяснить, что молишь не о безделице, о самом важном? О чём просят лишь однажды и больше не беспокоят до смертного часа.

В этот миг Клёна поняла, что до онемения в пальцах стискивает края старой шали, которую накинула на плечи, пытаясь спрятаться от тоски и одиночества.

Материна памятка.

Мама ещё не Хранительница, ибо умерла недавно и силы благодатной покуда не обрела. Но те далёкие пра-пра-пра… Они должны знать: нет у Клёны ничего ценнее, нечем ей больше жертвовать!

Девушка взяла со стола нож и отрывистыми движениями принялась кромсать шаль на лоскуты, иногда попадая по пальцам, но не чувствуя боли.

Огонь в очаге занялся быстро и радостно, и Клёне хотелось видеть в этом доброе предзнаменование. Она взяла в горсть обрывки расползшегося полотнища, прижала к лицу, в последний раз вдыхая запах, и бросила в весёлое пламя первый лоскут…

– Хранители пресветлые, – шептала девушка. – О защите и помощи прошу вас. Не для себя прошу. Мне ничего не надо. Ежели можно, то пусть от меня уйдёт, но другому прибудет. Пусть я останусь больна и слаба, но он войдёт в силу. Дайте ему мужества и терпения. Воли дайте. Счастья дайте. Пусть без меня, с любой другой. Только оставьте живым…

Шерсть сгорала с шипением. Нити сворачивались и чернели. Дым уносил молитву в тёмное весеннее небо. А Клёна шептала и шептала. Лихорадочно и бесслёзно. Причитаньями горю не поможешь. Это она уже хорошо уразумела.

– Хранители пресветлые, в тёмной ночи среди боли и страдания ниспошлите на него покой, принесите исцеление, вдохните силы всё вынести и ни о чём не жалеть…

Она шептала, а обрывки старой шали тлели, корчились в пламени.

Клёна в задумчивости просидела возле очага до самого рассвета. Ворошила угли, подкармливала огонь тонкими прядками волос. А очнулась только с восходом солнца.

Страшно было идти к башне целителей, которая мрачной глыбой возносилась в низкое пасмурное небо. Страшно было спрашивать… Вдруг всё впусте: надежды, жертвы, мольбы? Вдруг никто её не слушал или вовсе не услышал? Что такое старая ношеная шаль?

Но чудо всё-таки случилось: Фебр пережил эту ночь.

* * *

В избе Звана было жарко и душно. Серый и то и другое терпеть не мог. Как они тут живут? Словно в бане. Только веников не хватает.

Вожак кровососов глядел на гостя доброжелательно и, по всему видно, был искренен. Вот только оборотень всё одно ему не верил. Впрочем, он вообще никому не верил.

– Чем я тебе помогу? – сокрушённо спросил Зван. – Дорог в Пещерах множество. Даже я знаю далеко не все. А она тут несколько седмиц провела: все ходы-выходы обрыскать могла. Вот и утекла, как вода из решета.

Серый покачал головой.

– Без сторонней помощи не утекла бы. В одиночку так следы не запутать.

– Уж не думаешь ли ты, что кто-то из моей стаи ей помог? – Зван усмехнулся и напомнил: – Ты её доброй волей прислал. Мы не просили.

Волколак кивнул. Верно. Он сам отправил Мару к кровососам и приказал ей окормлять их стаю. И всё одно не верил, что шальная девка в одиночку смогла протащить полумёртвого охотника через Переходы, выволочь его на поверхность, да ещё и увести так далеко, что след смогли взять не сразу.

Мара сильна и своенравна, а уж дури в ней вовсе на десятерых хватило бы. Да ещё эта доходящая прямо-таки до наваждения любовь к брату… Из-за Люта девка и впрямь могла наворотить любых дел. А короткий бабий умишко вряд ли разумел всю глупость и тщету задуманной мести. Бестолочь! Не впусте брат её говаривал, что-де не родилась ещё девка, у которой разума в достатке.

Серый недолюбливал Люта. Слишком скользкий, да и шибко языкастый… Однако Лют никогда не шёл против вожака и делал всё на благо стаи. Сестрица у него, конечно, с придурью, так ведь кто не без изъяна? Иной раз Серый жалел, что дар из этих двоих достался именно девке. От брата толку было б больше.

Лют умел говорить ровно и складно. Да ещё обладал предивным умением заставить себя слушать. Когда волчья стая обосновалась в Переходах, Серый именно Люта отряжал ходить к кровососам и увещевать, что-де близость волков к пользе, а не к беде. Вот кто точно смог бы развязать язык пленному охотнику. Но, увы, брат Мары был обыкновенным волком и от запаха крови дурел. Обидно, но ничего не поделаешь.

По чести сказать, Серый даже жалел, что Лют пропал. Ушёл тогда с Выжгой в Невежь и как в воду канул. Мара после этого сделалась сама не своя. В ней боролись тоска, злоба и отчаяние. Потому-то Серый и потворствовал её острому интересу к пленнику. Надеялся, что ей удастся-таки что-то вызнать. Прогадал. Волчица окончательно ополоумела от ненависти и выкрала чуть живого охотника.

– Без сторонней помощи она бы не утекла, – повторил Серый задумчиво.

Зван развёл руками.

– Почему? У неё острый нюх. Да и баба она, как я успел заметить, своенравная. Кто знает, чего ей в голову взбрело?

Серый промолчал. Сказать Звану, что Мара ушла не одна, а с едва живым охотником, которого прятали в одной из пещер, значило потерять в кровососе пусть худого, но союзника и обрести врага. После таких откровений волкам точно не позволят и дальше оставаться в Переходах.

– Вернётся. Куда она денется, – успокоил Зван собеседника. – Как ей без стаи?

Серый мрачно кивнул.

– Я об другом с тобой поговорить хотел, – оживился вдруг вожак кровососов. – Едва не позабыл из-за девки этой беспутной. Тут ведь вот какое дело: один из ребят моих, когда на охоту ходил, на обоз наткнулся. Ну и затаился в кустах, чтоб послушать, о чём люди промеж собой треплются. Говорит, болтали, будто в конце четвертой седмицы зеленника́ из Гро́дны через Цитадель и Шарнавку в сторону Семи́лова пойдёт богатый обоз: повезут добро для ярморочного торга. Народу много поедет. А с ними трое охотников. – Зван посмотрел со значением и продолжил: – Сам знаешь: нынче охотиться всё сложнее. Хранители ведают, что тому виной, но охотники осторожничать стали, по одному не ездят. А тут обоз: ткани, снедь, шерсть, утварь.

Серый задумался.

– Трое охотников, говоришь?

Зван кивнул и пояснил:

– Против троих мы не выдюжим. Может, подсобишь?

Волколак на мгновение замер, прикидывая в уме выгоду и убытки, которые сулило это предложение.

– Что за места там знаешь? Ежели нападать, так наверняка, чтоб и добычу не упустить, и со смертью разминуться.

Зван кивнул, положил на стол застиранный рушник, изогнув его, чтобы изобразить дорогу.

– Вот тут, на полпути к Семилову, есть старая гать. – Возле рушника утвердилась кособокая глиняная миска. – Перед ней всегда становятся на ночлег. С одной стороны там топь, с другой – лес.

– Надо сходить разведать. И тогда уж думать, – сказал Серый, а потом всё-таки спросил ещё раз: – Зван, ты уверен, что никто из твоей стаи не помогал моей волчице?

Кровосос нахмурился.

– Ты уж не обессудь, Серый, но после того, что твои прибылые у Горячего Ключа учинили, не сыщешь тут охотников волкам помогать.

Серый хмыкнул, но так и не решил, верить Звану или нет.

– Я подумаю над тем, что ты сказал.

– Ежели пойдёшь на месте осмотреться, с собой позови, – ответил Зван. – Я бы тоже наведался. Дело-то, ежели выгорит, окажется прибыльным.

Волколак кивнул и ушёл.

Глава 39

Из Тихих Брод обережники собирались выехать через пару дней. Лют извёлся в ожидании. О том, чтобы дать ему перекинуться и отправиться на вольные хлеба здесь, не могло быть и речи.

– Тут рысиное царство, – втолковывала ему Лесана. – Понимаешь?

В ответ на эти более чем разумные слова волколак только мученически вздыхал. От скуки и ожидания он сделался куда более ядовитым и желчным. Впрочем, Лесана уже пообвыклась с его нравом, и такие резкие перемены больше не вызывали в ней ни недоумения, ни досады. Знала: угомонится.

Куда больше обережницу беспокоил Тамир. Иногда он будто становился самим собой, но другой раз глядел так, что Лесане хотелось спрятаться от обращённого на неё тяжёлого и чужого взгляда.

– Я видела: ты каждый день подновляешь резу, – сказала она однажды. – Тогда почему… так… – Она не могла подобрать слов.

– Ивор силён и очень стар, – ответил колдун. – Я перед ним щенок. Он пытается власть над телом взять.

Лесана покачала головой.

– Ты говорил: он обережником был. И помнит всё. Почему же тогда?

– Был, – с нажимом сказал Тамир. – Именно что был. А теперь он – навь. Душа обезумевшая. Поэтому ты его с прочими осенёнными не равняй. И не жди разума. Я вот ошибся тот раз, теперь расплачиваюсь. Но ты-то поумнее будь.

Обережница задумалась. Некоторое время молчала, а потом спросила:

– Чего он хочет? Ты знаешь?

– Известно чего, – спокойно ответил Тамир. – Смерти. Отпущения. Только я ему этого всего дать не могу. Моё дело – силу его запереть.

Лесана потёрла виски.

– А выдюжишь ли? У тебя вон затмения какие. То одно не помнишь, то другое. Я иной раз не понимаю, с кем путь держу: с тобой иль чужином каким.

Колдун грустно улыбнулся.

– Я и сам не понимаю: я это я или чужой кто. Покуда реза его держит, ничего он не сделает. Ежели иной раз и отодвинет меня, так ненадолго, ибо силы своей лишён. А выдержу или нет… выдержу. И свободы ему не дам.

Девушка покачала головой.

– Ты ничего об этом толком не знаешь. Вот, положим, вытащит из тебя Донатос навь. Упокоит её. И что? Ты в разум войдёшь? В силу?

Тамир улыбнулся, будто потешаясь сам над собой.

– Увидим.

Он сомневался. Не в том, что войдёт в разум, нет. А в том, что вовсе после упокоения Ивора останется жив. Однако не хотел пугать Лесану. А сам был одинаково готов к любому исходу.

Хлопнула дверь. В избу вошёл один из сторожевиков – ратоборец по имени Щёр. Был он приземист, широкоплеч, космат, а ещё резок нравом и громогласен.

– Лесана! – зычно позвал мужчина и зачерпнул воды из стоящей у входа бадьи. – Там с торжища мужик с козой пришёл. Просит довезти его до Шумеры. Это весь малая, вёрстах в пяти отсюда. Сюда-то он с оказией добрался, а обратно боязно после рысей. Ты… – Ратоборец на миг прервался, жадно припал к ковшику, сделал несколько больших глотков, шумно выдохнул, отёр бороду и закончил: – …доведи его. Всё одно без дела маешься. А мне нынче обоз до Гари провожать. Да своего заодно выгуляй, что ли. – Вой кивнул на Люта, который лежал на печи, самозабвенно предаваясь безделью и скуке. – Небось уже все бока отлежал или спёкся, как колобо́к[21].

В ответ на это оборотень сквозь зевок и сладкую негу изрёк:

– Лучше пот на морде, чем иней на… – Он запнулся и закончил, по всему видать, совсем не так, как собирался: – На хвосте.

Щёр басовито расхохотался, бросил ковш обратно в бадью и бодро заключил:

– Вот и езжайте. Тамир, а тебя Неждан просил наузов наплести впрок. Он уж не знает, за что хвататься.

Колдун кивнул. Лесана ушла за занавеску переодеваться. А Лют наконец-то покинул тёплую печь. Настроение у него заметно улучшилось.

– Коза так коза, – бормотал он. – Всё лучше, чем без дела сидеть.

Когда девушка в чёрной одёже ратоборца вышла из избы, волколак уже изнывал на крыльце.

День выдался погожий и тёплый, с лёгким щекочущим ветерком.

Скрипнули ворота. На двор зашёл сухонький мужичок в сермяге, домотканых портах и стоптанных сапогах. На верёвке он тянул упирающуюся серо-белую козу.

– Да иди ж! – сердился хозяин, дёргая ужище. – Всю душу вымотала. Есть же скотина упрямая.

Лесана улыбнулась.

Лют на ощупь спустился, забрался в уже запряжённую повозку и развалился на соломе. Обережница кивнула служке, чтобы тот помог поднять в возок упирающуюся козу. Однако животинка чуяла запах волка и жалобно блеяла.

Лют забавлялся. Мужик взопрел. Служка суетился. Словом, та ещё потеха. Лесана, спрятав улыбку, подошла к блеющей скотине, положила ладонь между широких изогнутых рогов и погладила. Бледные искорки дара мелькнули и погасли. Коза успокоилась и позволила поднять себя в повозку, где улеглась, поджав ноги.

– Уф! – с облегчением выдохнул хозяин. – Ну, поехали?

Обережница кивнула и тронула поводья. Телега медленно покатилась вперёд. Всю дорогу мужик, назвавшийся Кривцом, с недоумением косился то на козу, то на беспечно дрыхнущего Люта.

– А этот чего с нами едет? – осторожно спросил мужик, кивнув на оборотня.

– Это брат мой, – отмахнулась Лесана. – Домой везу из Цитадели. Глаза ему там лекари правили. От скуки извёлся, потому и взяла с собой.

Лют тем временем сел и поинтересовался у сопутчика:

– А расскажи-ка, на кой ляд ты с козой попёрся за тридевять земель?

Мужик горестно вздохнул и вытер повлажневшие глаза.

– Сношенька у меня хворает. Вот сын-то и отрядил в город козу купить.

Лесана, зная поганый язык Люта, внутренне подобралась, ибо всем нутром почуяла, что он на это скажет. Даже повернулась, чтобы пресечь. Но оборотень сдержался, лишь удивлённо спросил:

– Коза-то ему зачем?

– Дык не ему, – ответил Кривец. – Дитю. В конце голодника́ сношенька-то родила. Раньше сроку. Сама измучилась, чуть не померла. А дитё вовсе синюшное. Ну и молока у ней нет. Вот и везу… – Он уныло кивнул на подрёмывающую козу. – Козьим молоком-то и не таких выхаживали. Но какая ж скотина досталась упрямая!

Лесана подивилась тому, каким застывшим сделалось вдруг лицо Люта. Оборотень глядел в пустоту и задумчиво молчал весь остаток пути.

К Шумере подъехали уже в сумерках. Кривец чин по чину зазывал переночевать, но Лесана отнекалась. Ей не хотелось оставаться в веси. Пойдут встречать-привечать, поклоны бить, спрашивать, разговоры разговаривать. Тьфу. В лесу хоть тихо и не донимает никто.

Мужик ушёл, таща за рога упирающуюся козу. Девушка же повернула обратно и всего в полуверсте от деревни остановилась на ночлег. Обнесла телегу с лошадью обережной чертой. Дара не пожалела. Так спокойнее.

– Костёр не буду разводить, – сказала она оборотню. – Давай повязку сниму.

Волколак повернулся.

– Лесана, он правду сказал?

– О чём? – не поняла она.

– Вы выхаживаете детей козьим молоком?

Обережница кивнула.

– Мама, когда Русая родила, намаялась без молока. Так и пришлось просить у соседей козу. Несколько седмиц перебивались, а там уж отец с ярмарки привёз нам Нарядку. Тоже бодливая и упрямая попалась, но молоко хорошее давала: жирное и много. Почитай, Руська только этому молоку благодаря и выжил.

– Вон оно что… – В голосе собеседника слышалась горечь. – Хорошо, когда так.

Лесана посмотрела на него озадаченно.

– А ты не знал?

Оборотень усмехнулся.

– У нас нет коз.

Девушка по-прежнему не понимала.

– Как же вы выхаживаете детей, ежели мать умерла или не может кормить?

Лют посмотрел ей в глаза и ответил:

– Никак. Таких детей убивают.

– Кто? – Не то чтобы Лесане и впрямь было любопытно, скорее, она просто не совладала с потрясением, которое произвели на неё слова собеседника.

– Отец, – жёстко ответил оборотень. – Кто же ещё?

От этой злой прямоты Лесану продрал мороз. Зачем только она стала расспрашивать? В самом деле, откуда у них взяться козам? А ежели и возьмутся, от страха околеют. Да и как кочевать стае с козой?

Внезапно девушке стало жаль своего спутника. Так жаль, что сердце в груди защемило. В страшном раздоре живут и люди, и ходящие. И всем от этого раздора одинаково плохо. А ежели присмотреться, увидишь: горькая доля выпала каждому, и у каждого своя боль.

Боль!

Лесана подпрыгнула. Оборотню, видать, не понравилась её унылая задумчивость. Он больно ущипнул спутницу за плечо, спросил с усмешкой:

– Жалеешь? Это зря. Жалость – право сильных. А ты не сильнее меня.

Обережница внимательно посмотрела на волколака. Тёмная сила и тёмная правда жили в душе Люта. А ежели и казался он иной раз человеком, то потом дорого приходилось платить за самообман.

– Нужен ты мне! – огрызнулась девушка, которой, несмотря на обидный щипок, всё одно было его жаль.

Никогда прежде она не видела у обыкновенно беспечного оборотня такого мёртвого взгляда, как нынче.

– Лучше вот что скажи. – Лют вытянулся на соломе и с привычной беззаботностью продолжил: – Кто тебя испортил?

– Что? – Лесане показалось, будто сердце у неё застыло, а потом обвалилось, словно в пропасть рухнуло.

– Ты вкусно пахнешь, я же говорил. – Лют ухмыльнулся. – Но невинные девушки… У них другой запах. Вот я и спрашиваю: кто тебя испортил?

От унижения и обиды у Лесаны заложило уши, щёки покраснели, а ладони заледенели. И только в груди билось тяжко, надрывно: бум-бум-бум! Весенняя ночь понеслась хороводом вокруг телеги. Мир зашатался. Язык прилип к нёбу. А в висках всё грохотало, грохотало, грохотало…

– Лесана! – Голос Люта донёсся словно из-под толщи воды.

Оборотень встряхнул собеседницу за плечи. Руки его даже сквозь одёжу ощущались обжигающе горячими. Поблазнилось, что на теле останутся красные пятна ожогов.

Девушка высвободилась, сказала спокойно и ровно:

– Ложись спать.

Но те же самые горячие ладони развернули её лицо. Звериные глаза мерцали в темноте.

– Скажи, ты отомстила?

Лесана не сразу поняла, что он спрашивает.

– Ты отомстила за себя? – Лют смотрел требовательно и зло.

Слепая паника отступила. Вернулись запахи ночи, шум деревьев, лёгкое дуновение ветра. Лесана с трудом сглотнула. Во рту было сухо. Отрешённо и устало она вспомнила бледного, осунувшегося Донатоса, готового опуститься на колени. Вспомнила его полные мольбы глаза, а также покорную готовность унизиться и ответила:

– Да.

– Это хорошо, – гораздо спокойнее ответил оборотень. – Месть утешает и побеждает страх.

– Месть убивает. Наказание учит, – без выражения сказала Лесана.

Она повторила слова наставника, надеясь, что Лют отстанет. Однако волколак фыркнул, показывая, что не считает подобные измышления верными или достойными внимания.

– Большинство ничему уже не научить. Так что не стоит тратить на них и без того короткий, отмеренный нам срок. Лучший способ усмирить всякую погань – убить её.

Лесана повернулась к собеседнику.

– Значит, мне следовало убить тебя ещё тогда, в Невежи?

Оборотень пожал плечами.

– Это избавило бы тебя от множества хлопот. От этой беседы уж точно. Но помимо мести и злобы есть ещё выгода. Ты оставила мне жизнь из здравого смысла. Да и за что тебе мне мстить? – Он посмотрел на Лесану с лёгким прищуром. – Знаешь, об одном жалею…

Девушка глядела на него, пытаясь понять, зачем он завёл этот разговор. Для чего? Сделать ей больно в отместку за жалость? Или давно хотел ужалить, дать понять, что нет у неё от него никаких тайн, вся как на ладони? И ежели удаётся ей иной раз оказаться сильнее и умнее, так потому лишь, что он позволяет. А захочет – найдёт, на что надавить.

Лесана промолчала.

– Не хочешь выведать о чём? – Лют развеселился. – Даже не спросишь?

Обережница отвернулась от него, легла на бок и укрылась меховым одеялом. Не хотелось ей больше с ним говорить. И знать его не хотелось. И видеть. И слышать.

– Злишься, – сказал удовлетворённо волколак. – Злись. Злость лучше жалости. И всё-таки обидно, что я не знаю, как ты пахла прежде…

Лесана стиснула зубы, призывая на выручку всё своё терпение, всю силу воли, чтобы не развернуться и не удавить эту скотину тем самым наузом, который болтался у него на шее.

Глава 40

Нынче Клёна отвоевала себе право приходить в лекарскую. Как бы ни сновали выучи, как бы ни были заняты креффы, но даже им требовались сон и отдых. Девушка набирала на поварне корзину еды и относила в башню целителей. А там собирала дурно пахнувшие, отвратительные на вид, грязные простыни и повязки. Не брезговала, не морщилась. Стирала, полоскала, кипятила, сушила. Всё молча, с выражением сурового сосредоточения на лице. Вон оно как вышло: решила не плакать, а теперь, видать, и улыбаться разучилась.

С подругами Клёна не виделась. После за́утрока спешила на занятия к Ольсту, где прилежно училась грамоте, чертя палочкой на вощёной доске и складывая резы в слова. После урока помогала на поварне, затем несла лекарям обеденную трапезу, забирала горшки из-под утренней снеди и новую стирку.

Фебра она видела лишь мельком, и то всего несколько раз. Туда, где лежал израненный вой, девушку не пускали, да она и не смела проситься. Хорошо хоть так дозволяли приходить.

Ихтор осунулся за эти дни. Словно высох. Клёна догадывалась: целительство даётся ему тяжко. Израненный сторожевик был настолько плох, что саму жизнь в нём удерживали силой. А в жилу он никак не шёл. Так и повис между бытием и небытием.

Через несколько дней после того, как Клёна сожгла материну шаль, в мыльню, где девушка стирала кровавые повязки, заглянула ходящая, которую привезли в Цитадель вместе с Фебром. Волчица зашла в душную, туманную от пара залу со словами:

– Вот ты где! А я ищу!

– Ищешь? – Клёна вытерла со лба испарину. – Зачем?

– Узнать хотела, как тот охотник.

– Плохо, – ответила девушка, отложив в сторону отжатую холстину. – И не там, и не здесь.

Ходящая кивнула задумчиво, а потом спросила:

– Проводишь меня к тому, кто его лечит?

– Это ты у главы спрашивай. Я тут не распоряжаюсь, – сказала Клёна, после чего подняла с осклизлой лавки кадку с мокрыми тряпками и вышла в раздевальню.

Спиной девушка ощущала задумчивый взгляд волчицы.

Сызнова они встретились к вечеру. Клёна принесла целителям трапезу, и первой, кого увидела, войдя в башню, была ходящая. Она стояла рядом с Клесхом и что-то говорила внимательно слушавшему её Ихтору.

Мужчины оглянулись, услышав, что входная дверь хлопнула. Клёна вопросительно поглядела на отчима: можно пройти или нет? Он кивнул. Тогда девушка пристроила корзинку на краю стола и взялась накрывать, краем уха прислушиваясь к словам волчицы.

– Отними ему ногу. Она гниёт. Оставишь – не выживет.

Ихтор качал головой.

– Отнимем – всё одно умрёт. Не перетерпит. Пойми ты это. А травами дурманить нельзя. Сердце едва бьётся.

– Да он у меня на сломанных ногах две седмицы по лесу брёл! – в сердцах воскликнула ходящая. – И добрёл! Надо хотя бы попробовать.

Целитель перевёл взгляд на главу.

– Парень умирает. Ежели ногу оставить, не жилец уж точно. Ежели отнять, может, выдюжит, – спокойно сказал Клесх и закончил: – Попытаемся. Мара, когда?

Ходящая задумалась.

– На рассвете лучше всего. Выспаться надо. Ввечеру за такое только дураки берутся. Да и целитель ваш аж шатается. – Она кивнула на Ихтора. – Того гляди, помрёт раньше, чем тот, кого лечит.

Клёна выставила на стол снедь, молча забрала бадью с окровавленными повязками и вышла, будто всё происходящее её никак не касалось. И только на крыльце привалилась спиной к щербатой каменной стене башни, силясь объять страшную мысль: завтра утром. Всё решится завтра утром.

Зря она сожгла материну шаль так рано.

* * *

Поздно вечером в дверь Клёниного покойчика поскреблись. Девушка отложила дощечку с писа́лом и сказала:

– Заходи.

Она думала, это кто-то из подружек: Нелюба с опухшим от слёз лицом или ощущавшая вину за отсутствие скорбей Цвета. Но на пороге стояла ходящая.

– Тебя ведь Клёной зовут? – спросила волчица, входя в каморку. – Я заметила, как ты прислушивалась к разговору. Слышала, как колотилось твоё сердце. Ты любишь этого охотника.

Мара не спрашивала, а утверждала, потому Клёна не стала кивать.

Диковинная гостья закрыла дверь и сказала негромко:

– Он ослеп на левый глаз и оглох на одно ухо. Он вряд ли когда-то сможет сызнова взять в правую руку оружие. А поутру ему ещё и ногу отнимут. Ежели он выживет, это будет хуже смерти.

– Жизнь не может быть хуже смерти, – ответила Клёна. – Он ратоборец. И знает цену жизни.

Мара усмехнулась.

– Иная жизнь хуже смерти.

Девушка нахмурилась.

– Зачем ты мне это говоришь?

Ходящая опустилась рядом с ней на скамью и спросила вкрадчиво:

– Хочешь, чтоб он остался цел и невредим? Молод, хорош собой, здоров? Чтоб его раны исцелились?

Эти вопросы не требовали ответа, поэтому Клёна сызнова промолчала. Она ждала продолжения.

– Здешние осенённые почему-то думают, что наилучшее для Фебра – остаться человеком. Пусть полуслепым и полуглухим калекой, но человеком. Ежели твой жених начнёт обращаться, его упокоят. Но посмотри на меня. Разве я чудовище? Я хожу, говорю. Я такая же, как ты.

Взгляд Клёны застыл, как вода в полынье, стал холодным, тёмным.

– Зачем ты пришла? – спросила она.

– Затем, что твой разум не затуманен ненавистью. В нём живёт любовь. Ты способна принять верное решение, – ответила ходящая.

– Он станет волком?

– Да. Ну и что? – с вызовом спросила Мара. – Он осенённый. Он будет помнить всё: и тебя, и Цитадель, и свою жизнь. Его раны исцелятся. Он будет здоров, как прежде, даже станет ещё сильнее. Он не будет бояться дневного света. Вы сможете быть вместе, понимаешь? Отчего все здесь хотят оставить его коротать остаток века немощным калекой? По-твоему, после всего пережитого он заслуживает такой доли?

Клёна рывком поднялась со скамьи.

– Уходи.

Мара покачала головой.

– Подумай, девочка. Хорошо подумай.

– Уходи.

Волчица тоже встала и пристально посмотрела на собеседницу.

– Почему ты отказываешься?

Девушка глядела на неё угрюмо и враждебно:

– Он человек. Человеком родился, человеком жил и человеком же умрёт. Он не станет пить людскую кровь.

– Далась вам эта кровь! – выругалась ходящая. – Что на ней свет клином сошёлся? Её и надо-то – три глотка в луну! Так нет же, развели причитания! Я тебе говорю: живой он будет, здоровый. Нешто во всём свете нет никого, кто дал бы ему три глотка в луну?

Она вперила в девушку пронзительный взгляд.

– Уходи! – упрямо повторила Клёна.

Мара досадливо топнула ногой и направилась прочь, однако у самой двери, не оборачиваясь, сказала:

– Думай, дурёха. Хорошенько думай. В полночь приду. Может, всё-таки возьмут в тебе верх не злоба и ненависть, кои вами владеют, но разум. И любовь.

Хлопнула дверь. Клёна медленно опустилась обратно на лавку.

Что делать?

К отцу бежать жаловаться? К Ихтору?

Соглашаться?

Всем сердцем девушка хотела, чтобы Фебр был здоров. Ежели бы волчица предложила ей самой оборотнем стать, чтобы он исцелился, ни мгновения бы не раздумывала. Ежели бы ей надо было ногу отнять, чтобы у него новая выросла, тоже согласилась бы без страха. Отдала бы и очи свои, и острый слух, и крепость тела… Но ничего этого сделать было нельзя. А требовалось от неё принять решение за того, за кого она не имела права решать. За обережника. За ратоборца, которому мановением Клёниной руки грозило стать ходящим, с коими сам он бился.

Девушка заметалась по покойчику.

В голове медленно распускались пунцовые цветы боли. Кровь грохотала в висках, усугубляя мучение.

Что делать? Как быть?

И до полуночи ещё так долго!

* * *

Клёна в одной исподней рубахе сжалась на лавке, обхватив руками колени. В очаге потрескивал огонь. За окном повисла темнота. Было тихо. Так тихо, словно никого в целом свете не осталось. Словно за толстыми каменными стенами царила лишь непроглядная ночь.

Мысли будто оцепенели. Следовало принять решение. Но можно ли решать за другого человека? Есть ли у неё такое право? И сумеет ли она потом жить, зная, что распорядилась по своему хотению чужой судьбой?

Девушка запустила руки в волосы и уткнулась лбом в колени. Хранители ведают, сколько она сидела так, слушая потрескивание дров в очаге. Но когда в дверь постучали, Клёна мгновенно вскинулась.

Мара стояла на пороге и смотрела вопросительно. По её лицу Клёна видела: ходящая знает, какое решение принято. Знает. И пришла лишь за тем, чтоб услышать его, а взамен попросить о какой-то ответной услуге.

– Ну что? – тихо спросила волчица. – Отважилась?

Хозяйка покойчика кивнула.

– Да.

– Умница. Одевайся, идём.

Клёна зябко обхватила себя за плечи и, переступив босыми ногами на студёном полу, спросила:

– Куда?

Ходящая удивилась.

– В лекарскую, куда ж ещё? Да не топчись ты на месте, времени мало!

Волчица к чему-то прислушивалась и выглядела до крайности обеспокоенной.

– Зачем в лекарскую? – спросила Клёна.

У Мары лопнуло терпение, она зашипела:

– Что ты словно варёная! Собирайся!

– Я никуда не пойду, – ответила девушка и даже сделала несколько шагов назад.

Вытянутые, приподнятые к вискам глаза волчицы наполнились изумлением.

– Ты не хочешь, чтоб он поправился? – насмешливо спросила она.

Клёна не стала врать.

– Хочу! Больше всего на свете хочу! Но ежели ты попытаешься его обратить, я всё расскажу обережникам.

Мара фыркнула и смерила её снисходительным, притворно-ласковым взглядом. Так иная мать смотрит на любимое, расшалившееся при гостях чадо: вроде душа просит розгами паршивца выдрать, а при людях не сорвёшься. Волчица явно ждала, что Клёна вот-вот перестанет ломаться, отринет доводы разума и послушается голоса сердца, а не дождавшись, терпеливо, но с проскальзывающим в голосе гневом спросила:

– Ты хоть понимаешь, дурёха, на что обрекаешь мужика? Ещё по осени он на двух ногах ходил, двумя глазами глядел, двумя ушами слышал, двумя руками меч держал. А весну встретит немощным калекой…

– Уходи. – Клёна указала докучливой гостье на дверь. – Он родился человеком. Человеком и умрёт. Это не ты и не я так решили, а жизнь распорядилась. Ты – волчица. Он – человек. И ходящим не станет. Умрёт ли, выживет ли, но будет так, как Хранители ему урядили. Не ты и не я. Хранители. Поняла?

Ходящая на удивление смягчилась. Звериный огонёк в глазах погас, и даже черты лица сделались милее.

– Ну хватит, – сказала она. – Раскричалась. Не умрёт. А коли умрёт, так уж всяко не завтра. Как ты решила, так пускай и случится. Тебе с этим жить.

И, не проронив больше ни слова, Мара вышла. Хлопнула дверь. Клёна осталась одна. Трясясь, словно в лихорадке, она упала на лавку, накрылась с головой одеялом и ещё долго-долго лежала без сна, думая о том, что ей и вправду придётся жить со своим решением. Она пыталась осмыслить, какие чувства будит в ней это осознание, и наконец поняла: горечь, страх, беспомощность… Но не сожаление.

* * *

Мара вышла в пустой коридор и постояла в полумраке, раздражённо притопывая. А ведь казалось: получится! Девчонка в той самой поре, когда за любовь ничего не жалко: ни чести, ни совести, ни здоровья, ни сил. Потому что первая она, любовь эта, а оттого кажется единственной на всю оставшуюся жизнь. Вот только цена первой любви – полушка, потому что хоть горит она чисто да ярко, но сгорает быстро и всегда дотла. Впрочем, с Клёной вышло иначе.

Мара уже достигла всхода, когда от тёмной стены отделилась стремительная тень. Волчицу ухватили за косу, стиснув волосы на затылке железным хватом.

– Ну рассказывай, краса ненаглядная, куда девку зазывала?

– Ай!

Оборотница дёрнулась, но высвободиться не смогла: охотник вцепился, словно клещами, а потом рывком развернул её к себе. Мара зашипела, вцепилась обидчику в запястье. Голос главы Цитадели она узнала, только не могла понять, как человек настиг её незамеченным. Она его не учуяла! Казалось, будто кто-то идёт следом, однако, сколько ни озиралась, никого не углядела.

– Надо тебя, как братца, в каземате закрыть, – сказал Клесх.

– Надо – закрой!

Он потащил её за собой, нимало не беспокоясь о том, что причиняет боль. Мара, выгибаясь, бежала следом, цеплялась за его руки и рычала.

В тёмный покой её зашвырнули, как щенка: пролетела от двери едва не до окна. Лишь звериная ловкость позволила устоять на ногах. Вспыхнуло выжигающее глаза голубое сияние. Мара зашипела, закрывая ладонями лицо. Светлая коса растрепалась и почти распалась. Спутанные волосы торчали теперь во все стороны.

– Рассказывай, – приказал глава.

Ходящая стояла, вжавшись лопатками в стену, и смотрела затравленно. Она обдумывала, что сказать, как себя повести… А потом улыбнулась, пригладила волосы и спросила миролюбиво:

– Как ты так подкрался, что я не услышала и не учуяла?

Охотник молчал. Только взгляд его потяжелел.

– Я предложила… помощь.

Волчица вздохнула и всмотрелась в лицо человека, надеясь, что он заговорит, и у неё появится возможность уловить в его голосе злость, недоумение, гнев – то, что позволит правильно повести беседу.

Но он молчал. Ничего. Стена.

– Фебр умрёт, – наконец сказала Мара. – Или останется калекой. И то и другое плохо. Он молодой, сильный. Зачем рубить на корню? Я предложила его обратить. Тогда те раны, которые мы нанесли, заживут.

Ходящая смиренно ждала гнева собеседника. И даже была к нему готова, но вопрос охотника заставил её растеряться.

– Что сказала на это Клёна?

Волчица хлопнула глазищами.

– Отказалась.

Вопреки здравому смыслу на лице Клесха промелькнуло удовлетворение. Мара с опозданием поняла, что зря таилась и кралась. Он ожидал от пленницы козней. Наверняка приказал за ней смотреть. Приставил кого-то. Мало ли людей в Цитадели? И у всех глаза! А её сбивают слишком похожие и резкие запахи: железа, камня, мужского пота, пыли, сырости, иссохшего дерева и дыма…

Волколачка затравленно посмотрела на человека.

– Я не хотела ему зла.

Глава ничего не ответил. В его взгляде не было ни самодовольства, ни насмешки. Мёртвая пустошь.

– Ты говорила, нужно выспаться, – сказал он наконец. – Вот ложись и спи. Завтра поглядим, на что ты способна.

С этими словами охотник вышел. Мара услышала, как он коснулся ладонью двери. Сквозь узкие щели покойчик тут же озарило короткой вспышкой ослепляющего голубого света.

Запер.

Ноги пленницы подогнулись, и она с размаху села на голую лавку. Не тронул… Вся жизнь перед глазами промелькнула. Однако же досадно, что ничего не получилось, что Клёна заупрямилась.

Увечья Фебра страшны, а значит, его дальнейшее житьё будет весьма плачевным. Жалко. Ведь и вправду хотела спасти. А вышло вон как.

Лют, пожалуй, за такое до костей обгложет…

Глава 41

Клесх заглянул в лекарскую. Ихтора там не оказалось. Возле Фебра сидел на лавке Руста, снимал повязки, собираясь промыть раны травяным настоем.

– Гниёт, – сказал целитель, увидев вошедшего. – Чего только ни делали! А ты о нём справиться пришёл или?..

– И о нём тоже. – Глава задумчиво смотрел на чёрного от побоев ратоборца: нос перебит, губы – кровяная корка, глаза заплыли. – Ногу его покажи.

Руста отбросил с нагого тела покрывало.

– Смотри, коли любопытно.

Разверстая плоть, розовые края раны и осколки белой кости в месиве тёмного рыхлого мяса – такой была правая голень Фебра, когда его подобрали в лесу. Нынче кость, как могли, вправили, плоть стянули и зашили. Но рана, как говорили целители, «зацвела» – вспухла от гноя. И сколько ни чистили её, не заживала. А по венам потянулись вверх тёмные токи.

– Отнимать по бедро будете или по колено? – спросил Клесх.

Руста пожал плечами.

– Как Ихтор скажет, так и отнимем. Он говорит: по колено. Я бы до бедра отпахал. Толку от культи никакого.

Клесх смерил целителя мрачным взглядом.

– У тебя на руке пять пальцев. Что лучше: один отнять или всю ладонь по запястье?

Лекарь дёрнул плечом.

– Пальцы мои целые. А его нога – нет. Ну, отнимет Ихтор гнильё по колено, а плоть дальше цвести пойдёт. И что? Сызнова мучить? Уж лучше одним разом.

– От парня и так мало что осталось, – ответил Клесх. – А тебе волю дай, ты по подбородок всё отнимешь, чтоб его не мучить.

Лекарь развёл руками.

– Ты спросил, я ответил. Чего ещё? Ихтор хочет за культю со здравым смыслом пободаться. Ну, коли так, я перечить не стану. Ихтор надо мной старший. Не я над ним.

– За это Фебр Хранителей до смертного часа будет благодарить, – хмыкнул глава.

Руста зыркнул на него исподлобья и ответил, с трудом сдерживая гнев:

– Так ещё поглядеть надо: поднимется ли он, чтоб их благодарить.

– Поднимется, – спокойно, почти равнодушно сказал Клесх. – Иначе на кой ты здесь? За Ихторовой спиной сиживать?

Рыжий крефф хотел, видать, по привычке огрызнуться, но вовремя вспомнил, кто перед ним, и прикусил язык.

– Да, и вот ещё что, – сказал уже от двери глава. – Отвар твой своё дело делает: запахи путает. Вари. – Руста кивнул, а Клесх потёр шею под воротом рубахи, поморщился и с сожалением добавил: – Но липкий, скотина… будто мёдом намазали.

– Покумекаю ещё, – буркнул в ответ лекарь. – Но ежели не придумаю ничего, поте́рпите. Вам главное, чтоб зверь не учуял. Он и не чует. А о другом уговору не было.

– Теперь есть, – сказал глава и закончил: – К зеленнику́ сделай всё по уму, а не как обычно.

Дверь в лекарскую закрылась.

Руста тихо выругался сквозь зубы. Он не любил нового главу. Не любил, не понимал, не принимал. Подчинялся из одной лишь вбитой в каждого обережника выучки.

Знал он, что пожиты́м креффам Клесх и его решения тоже не по сердцу: договаривается с ходящими, позволяет им жить в Цитадели… Однако ни Рэм, ни Койра, ни Ильд никогда не обсуждали смотрителя крепости. Всё примерялись хрычи, всё оценивали, всё взвешивали. И помалкивали.

Прямодушный, бесхитростный Дарен, в отличие от стариков, не таился. Так и говорил Клесху: мол, больно мягок ты к ночным тварям, больно возлюбил их. Но резкий нрав креффа ратоборцев, как и отходчивость, знали все, а потому недовольство Дарена не почиталось за мятеж. Он говорил, что думал, но делал, что велено. А вот скрытному Русте, напротив, переступить через своё молчаливое неудовольствие и покориться воле нового главы было тяжелее.

Вот и теперь целитель скрипнул зубами, призвав всю волю, чтобы подавить глухое раздражение, которое поднялось в груди после короткого разговора с Клесхом.

* * *

Нынешнее утро в Цитадели выдалось суматошное.

Ни послушники лекарей, ни их наставники на трапезу не явились. У Клёны от этого нехорошо засосало под ложечкой.

Тётка Матрела качала головой, собирая в корзину кое-какую снедь. А потом подозвала Клёну и велела:

– Отнеси в башню целителей. Да скажи: пусть ребят хоть после урока пришлют. Покормлю. Со вчера ведь не евши.

Девушка кивнула, подхватила корзинку и была такова. Сердце её билось часто-часто, и от горького предчувствия холодело в груди.

Башня целителей оказалась полна народу, как муравейник муравьями. Допрежь не доводилось Клёне видеть здесь разом столько послушников. Не протолкнуться! В лекарской было тесно от старших выучей. Все серьёзные, сосредоточенные, каждый при деле: кто рвал на повязки чистые холстины, кто калил на огне ножи, кто в кипящем котле вываривал железные иглы…

На гостью с её корзиной даже не взглянули. Клёна растерянно осмотрелась. И ткнуться-то ей со своей ношей некуда. Да и не до еды тут всем! Зря Матрела собирала и хлеб, и сыр, и мясо. Никто здесь не голоден. А ежели и голоден, то в работе этого не чувствует.

За спинами выучеников девушка разглядела отца. Кое-как протолкнувшись вперёд, Клёна тронула Клесха за локоть.

– Меня Матрела прислала, – робко сказала девушка, покосившись на лавку, где должен был лежать Фебр.

Лавка оказалась пуста.

От ужаса и страшной догадки свело судорогой горло.

– Не до трапезничанья нам, – ответил глава. – Нынче другие хлопоты. Ихтор Фебру ногу отнимать будет.

Жив!

Клёне показалось, словно что-то тяжёлое упало с её плеч, перестало придавливать к земле. Даже дышать стало легче.

Отчим смотрел внимательно. От него не укрылись ни испуг, ни тревога в её взгляде.

– Пойти хочешь? – уточнил он.

Клёна вскинула на него широко распахнувшиеся глаза. Как догадался?

Клесх терпеливо ждал ответа. И девушка поняла: в этот самый миг он признаёт её желание быть той, кем она хочет. Не нуждающимся в опеке ребёнком, но взрослой женщиной, способной принимать решения и готовой разделить его труд. Нынче глава давал ей это право и не собирался более его лишать. А от неё в ответ на доверие требовалось помнить, что за глупые порывы будет совсем иной спрос. Потому на вопрос Клёна ответила не сразу. Конечно, душа рвалась! Хотелось быть там, где Фебр, хотелось знать, что с ним делают, хотелось не томиться в безвестности, но…

– Нет. Боюсь помешать, – ответила девушка.

Она ведь и вправду могла с непривычки поплыть рассудком и рухнуть без памяти. До неё ли будет целителям? Потому, как ни надрывалось сердце, Клёна сделала над собой усилие и прислушалась к здравому смыслу.

Отчим повернулся к одному из старших ребят.

– Спускайтесь. Ихтору скажи: я следом приду.

Юноша кивнул, подхватил рукой в толстой войлочной рукавице котелок с кипятком и вышел. Остальные потянулись следом. В лекарской стало пусто и тихо.

Клесх повернулся к дочери.

– Он может умереть. Будь к этому готова.

Клёна опустила голову и глухо ответила:

– Буду.

Отчим не сказал больше ни слова.

Когда дверь лекарской хлопнула, девушка огляделась. Просторная зала показалась ей домом, внезапно лишившимся хозяев, брошенным и осиротевшим: на скамье – сенник со смятой волглой простынёй, на столах – горшки из-под настоев и отваров, в бадье – бурые комья грязных повязок…

Клёна засучила рукава, взяла стоящую в углу корзину и принялась складывать в неё всё, что нуждалось в стирке.

Ожидание тянется быстрее, ежели не сидеть без дела.

Глава 42

В каменной зале, куда её привёл глава Цитадели, было холодно. Ярко горели светцы. На длинном столе, застеленном чистой рогожей, лежало истощённое, чёрное от побоев и ран, нагое тело.

Послушники стояли вдоль стен и заворожённо смотрели на холодно мерцающие пилы, ножи и сцепы, разложенные поверх небелёной холстины.

Наставники целителей в кожаных фартуках с закатанными рукавами рубах были похожи не то на мясников, не то на кузнецов.

Фебра напоили какой-то настойкой, чтобы унять озноб и лихорадку. И теперь он лежал безучастный ко всему и медленно водил по сторонам мутными глазами, словно пытался отыскать хоть одно знакомое лицо.

Мара с любопытством посмотрела на троих стариков, устроившихся неподалёку и жадно наблюдавших за ней и главой.

– Ишь, сколько вас тут! – весело сказала ходящая. – Я до стольких и считать не умею.

Клесх ничего не ответил, только взял её за локоть и подвёл к столу, на котором лежал израненный ратоборец.

– Делай, что обещала.

Мара посмотрела на одноглазого целителя. Ей казалось сомнительным, что калека может быть хоть как-то полезен в подобном деле. Рыжий лекарь вызывал у неё куда больше доверия: очи целы, да и сам помоложе. Однако, по всему судя, главным среди этих двоих был всё же одноглазый, поэтому волчица обратилась к нему:

– Когда я дар отпущу, он одеревенеет. Будто умрёт. Даже сердце станет через раз трепыхаться. Вот тогда и отсекай. Ну и что ты там ещё будешь делать, делай. Как скажешь, я руку отниму, и он очнётся. Но учти, ему станет больно. Очень больно.

– Не станет, – сказал Руста.

– Сколько дар держать сможешь? – спросил Ихтор.

Девушка задумалась на миг, а потом ответила:

– Оборота три. Мы шли долго. Истощилась я. Другой раз смогла бы хоть до вечера. Нынче нет.

Лекарь кивнул.

Мара склонилась над Фебром и заглянула в мутные от боли и сонных трав глаза.

– Эх ты, уродище патлатое… – прошептала она и мягко провела рукой по лицу охотника.

В светлых глазах промелькнуло узнавание.

– Как тебя зовут, помнишь? – тихо-тихо спросила Мара.

Сухие потрескавшиеся губы шевельнулись.

– Фебр.

Волчица положила руку на его потный лоб, провела от бровей к волосам, стирая испарину.

– Держись уж, не помирай. Рано! – С этими словами ходящая положила вторую руку на бедро охотника. Тонкие пальцы бледно сияли. – Режь, – сказала Мара, поворачиваясь к Ихтору. – Он ничего не почувствует. И крови не будет. Режь смело.

Она сбилась со счёту, сколько раз меняли лучины, поддерживая яркий свет. Много. Очень много. Её ладони отяжелели, сделались будто каменные. Ходящая казалась себе руслом реки, по которому ледяной поток дара перетекал в тело человека.

Девушка отрешённо наблюдала за работой целителей. Изуродованное лицо Ихтора было сосредоточенным, ожесточённым, а движения – скупыми и точными. На лбу и висках высыпала испарина. Кто-то из молодших это заметил, подбежал, вытер холстиной и тут же отступил обратно к стене. Двое ребят постарше следили, чтобы света было в достатке. Ещё один забирал со стола ненужные более ножи и пилы, вдевал в прокалённые иглы тонкие жилки, подавал их по первому приказу целителей…

Мара была уверена, что за стенами крепости уже глубокая ночь. Впрочем, думалось об этом как-то отрешённо. Мир застыл. Разум и тело оцепенели. Сила текла от сердца к ладоням.

– Вест, – позвал Ихтор напряжённо наблюдавшего за работой наставника старшего послушника. – Твой черёд.

Невысокий юноша тут же шагнул вперёд и положил ладони на культю ратоборца. С рук полилось ослепительное сияние, от которого у Мары на глаза мгновенно навернулись слёзы. Она зажмурилась. Но слёзы лились и лились ручьями.

Выучи сменяли друг друга один за одним. Казалось, это никогда не закончится. От запахов камня, гниющей плоти, человечьего пота, дыма и сырости кружилась голова. Хотелось спать.

– Всё, – сказал кто-то. – Убирай руки.

Мара узнала голос главы и с облегчением отняла ледяные ладони от лежащего на столе человека. Тот дышал едва слышно, как в глубоком сне. Разомкнув глаза, волчица увидела обессиливших послушников и Ихтора с Рустой. Бледные от усталости лекари осматривали дело своих рук. Рядом стояли старики. Один из них, с жидкой бородёнкой и блестящей лысиной, близоруко прищурился и, ткнув пальцем, сказал:

– Тут вот скривил.

– Скривил, – покаянно признал Ихтор. – Но иначе не получалось.

– Ничего, заживёт, – проскрипел другой старик, седой и сухонький. – Работа ладная. Никто бы лучше не смог. Разве что Майрико. Да и то вряд ли. Теперь главное – не упустить парня. Нынче ночью я с ним посижу. Седмицу будем настоями опаивать, чтоб в жилу пошёл. А там поглядим.

Остальные покивали.

Мара на негнущихся ногах обошла стол и посмотрела на то, что обсуждали охотники.

Ногу Фебру укоротили до колена. Культю обтянули срезанной с бедра кожей, зашили. Раны, которым полагалось отекать, гнить и исходить сукровицей, затянулись тонкой блестящей кожицей, будто больную плоть отсекли не ныне, а несколько седмиц назад. Как же дар гореть должен, чтобы сотворить такое?

Не пожалела Цитадель сил своих целителей. Что могли, всё отдали бесполезному теперь для стаи вою… Зачем старались?

Однако Мара с любопытством оглядывала работу людей, обходила стол с лежащим на нём человеком то так, то эдак. Она даже не заметила, как тихо стало в зале, как удивлённо и настороженно смотрели на неё охотники.

– Как ты это сделал? – спросила волколачка Ихтора и кончиком указательного пальца осторожно коснулась розового рубца. – Я не верила, что получится. – В её голосе звучало неподдельное восхищение. А потом она подняла глаза на целителя: – Научить можешь?

Ихтор поглядел на неё со смешанным выражением недоумения и растерянности.

Ходящая усмехнулась.

– Да ладно уж, не отвечай. Поняла я. – Она повернулась к главе и сказала устало: – Ну, веди девицу в темницу, а то ноги подкашиваются.

Клесх усмехнулся.

– Идём.

Глава 43

Тихие Броды не зря звались тихими. Городишко был сонный и маленький. Река Радокша несла свои воды всего в двух вёрстах отсюда, поэтому в Бродах было в избытке рыбы. Особенно леща, плотвы и окуня. Попадались и лобастые сомы, и тонконосые осётры, и зубастая щука, и широкопёрый судак. Всё это вялили, коптили, сушили…

Лют, пользуясь передышкой между странствиями, пытался вытащить Лесану на торг. Но обережница упрямилась. Обижалась.

Волколак терпел. Знал: девичья обида, что весеннее половодье. Коли случилась, вспять не поворотишь. Лишь переждать можно. Он и ждал. Вечерами лениво порыкивал на щенков, которых на него спускали, и ждал.

К утру третьего дня Лесана успокоилась. То ли приснилось хорошее что, то ли надоело дуться, но она оттаяла, перестала говорить с пленником сухо и строго. Однако вскоре всё стало на свои места: в Броды прибыл обоз, идущий оказией до Елашира. Значит, назавтра сызнова в путь.

Лют приуныл. Сделалось ясно: на торг не попасть и рыбкой не полакомиться. Атак пахла! Впрочем, мечта его исполнилась, но лишь отчасти. Вечером пришёл с надобей Тамир, поставил на стол корзину, пахнущую водой, тиной и илом, сказал неловко:

– Вот. Упокоевал тестя рыбака. А мне корзину рыбы всучили.

– Это которого рыбака? Бары́я, что ли? – отозвался копошащийся в своём ларе сторожевик и добавил: – Значит, помер старик? А Барый-то, да, он такой. Щедро за всякую безделицу благодарит. А что ж, Лесана, может, сваришь нам ушицы? Вам завтра в путь, да и мне в Поречье ехать. Опять куски на ходу будем хватать. Хоть побалуемся.

Девушка заглянула под еловую лапу, коей была укрыта корзина. Судак оказался на загляденье! Лют в тот же миг оживился, свесился с печки и заводил носом. Обережнице стало смешно.

– Сварю, – ответила она.

Уха получилась жирная, запаши́стая, приправленная травами из запасов бродского лекаря. Оборотень рыбу уписывал за обе щеки. Не гляди, что глаза завязаны, ни единой косточкой не поперхнулся. Хотя, что в судаке за кости? Мясо одно.

Лесане нравилось смотреть, как едят мужчины. Она любила стряпать и любила, когда её старания вознаграждались: люди были довольны, а горшки пусты.

От тёплой сытости девушку разморило: захотелось поваляться на лавке, подремать. Завтра ведь сызнова пускаться в путь, трястись в телеге, ночевать в лесу…

Остальные тоже разбрелись всяк к своей лавке. Пожалуй, никто, кроме обережников, не тратит всякую свободную минуту так безыскусно: только дай голову преклонить – уже дрыхнут.

На край Лесаниной скамьи присел Лют.

– Ты спишь?

– Уже нет. – Девушка открыла глаза, понимая, что побездельничать вволю ей сегодня не удастся. – Чего тебе?

– Стемнело. Отпусти по двору погулять.

Лесана застонала. Вот неймётся ж ему! И именно тогда, когда ей шевелиться ну никакой охоты!

– Идём, назола, – вздохнула она. – Надоел ты мне…

На крыльце она освободила глаза оборотня от повязки, сняла с него ошейник, а сама опустилась на ступеньки. Думала, волколак перекинется здесь же и отправится обнюхивать углы да зарываться носом в землю. Однако вышло иначе.

Лют присел рядом с ней и сказал виновато:

– Я обидел тебя тогда.

Лесана дёрнула плечом.

– Обидел.

– Ты… не держи сердца, – негромко попросил он. – Ненароком я. Так уж вышло.

Она сызнова повела плечом, давая понять, что говорить не о чем и дело уже прошлое.

– На! – Лют вдруг взял её за руку. – Держи вот. «Муж» твой бестолковый так и не озаботился. А я знаю: женщины носят. Только у тебя нет.

Он пошарил за пазухой и вложил в ладонь обережницы что-то тяжёлое.

Лесана с удивлением посмотрела на это что-то и окаменела. Сердце сжалось в груди, а потом болезненно сорвалось, будто упало в живот. Потому что в ранних весенних сумерках девушка разглядела низку бус. Красных и крупных, как ягоды боярышника.

Она смотрела на эти бусы, длинные и яркие, такие тяжёлые… её. В горле пересохло. Впервые Лесана не знала, что сделать, что сказать. Она безмолвно глядела на украшение, лежащее в её покрытой шрамами, подрагивающей ладони. На украшение, о котором так часто грезила и получить которое уже давно не надеялась. Бусы были согреты телом Люта и оттого горячие.

– Откуда они у тебя? – спросила Лесана сдавленным голосом и подняла глаза на волколака. – Где ты их взял?

– Купил, – ответил он.

– Купил? – Девушка поднялась и сказала жёстко: – У тебя нет денег. Ты не мог купить. Значит, украл?

– Говорят тебе, купил, – ответил оборотень, растерянно глядя на неё снизу вверх.

Лесана вдруг подумала, что будь он в этот миг волком, то стоял бы ощетинившийся и оскалившийся.

– Скажи правду, – потребовала она.

– Да чтоб тебя! – выругался Лют. – Вот есть же дуры!

Он всадил кулаком по резному столбику крыльца так, что дерево жалобно застонало. А в следующий миг вниз по ступенькам метнулась серая звериная тень. Лесана осталась стоять, держась за перильце. И треклятые бусы, зажатые в кулаке, покачиваясь, свисали до деревянного порога.

Девушка сызнова села, перебрала огрубелыми пальцами крупные гладкие горошины. Красивые бусы. Жаль, что ворованные. С другой стороны, как он мог украсть? У него же глаза завязаны и сноровки никакой. Но купить? Такое украшение стоило денег. А оборотень лишь несколько седмиц назад узнал, что это такое…

– Лют! – Лесана окликнула волка, который сидел посреди двора и глядел на вынырнувшую из-за туч луну. – Лют! – Девушка спустилась к нему. – Скажи, ты взаправду их купил?

Он перекинулся. Подошёл.

– Думай, как больше по душе. Купил, украл… Какая разница? Это бусы. И они твои. Хочешь – носи. Не хочешь – выброси. Я лишь хотел попросить прощения. – Волколак подставил шею, чтобы обережница застегнула науз, а потом буркнул: – Идём в дом. Завтра вставать рано.

Лесана пошла следом. Ей было разом и стыдно, и любопытно: как, откуда?

Больше в тот вечер они не сказали друг другу ни слова.

* * *

Нынешний обоз оказался небольшой: всего четыре телеги. Лесана, Лют и Тамир устроились на последней. Как ни боролась обережница с собой, но выбросить бусы у неё не поднялась рука. Поэтому украшение висело, где и положено: на шее хозяйки поверх льняной, небогато вышитой рубахи.

Лесана корила себя за малодушие, но всё-таки наступила на собственную совесть. Бусы были очень красивые. Именно о таких она тайком грезила первые годы жизни в Цитадели.

Дорога тянулась. Монотонно мелькали деревья. Пахло весной. Жаль, солнце спряталось, и по небу неслись серые тучи. Быть дождю.

На ночлег остановились засветло. Развели костёр, поставили похлёбку.

Взялся накрапывать дождь.

– Лесана, – позвал Лют. – Выведи меня.

– Что ещё? – спросила обережница. – Темнеет уже.

– Выведи. Надо.

Девушка повернулась к Тамиру.

– Мы недолго.

Колдун задумчиво кивнул. Нынче с утра он выглядел так, словно производил в уме сложные подсчёты. Но резу подновил. Лесана за этим следила. Она спросила его, что не так, но Тамир ответил только:

– Маетно. А отчего – не пойму.

Будто ей не маетно.

Они с Лютом отошли подальше от обережного круга. Как только место привала и спутники скрылись за деревьями, и лишь огонёк костра поблёскивал за стеной чёрных стволов, девушка спросила:

– Чего ты?

– Разреши перекинуться, – попросил Лют. – В груди печёт. Боюсь, не вызвериться бы.

Лесана вздохнула.

– Недолго только. Ладно?

Волколак кивнул.

Перекинувшись, он навернул пару кругов между деревьями, покатался по земле. Несколько раз встряхнулся. Ещё побегал.

В лесу становилось всё темнее. Сопутчики могли заметить столь долгое отсутствие. Тамир, конечно, выгородит, но всё одно пора возвращаться.

– Лют, – позвала Лесана. – Нам пора.

Оборотень перекинулся и, улыбаясь, направился к ней.

– Посмотри-ка, – сказал он, подходя к обережнице и протягивая ей несколько веток не то бузины, не то лещины.

Девушка подалась вперёд.

– Что?

– Листья проклюнулись, – ответил Лют.

Лесана наклонилась, чтобы разглядеть раскрывшиеся клейкие почки, но в этот самый миг тонкие ветви взвились.

Лют стегнул наотмашь: хлёстко, с оттягом.

От обжигающей боли потемнело в глазах. Обережница задохнулась, однако, даже ослепнув, не забыла вбитую за годы науку. Метнулась на звук.

Полыхнул дар. Но пленник извернулся ужом и врезал противнице ногой под колено. Лесана полетела наземь, стремительно перекатилась, уходя от удара по рёбрам, и вскочила. Сквозь пелену слёз она успела разглядеть стрелой нёсшегося в чащу зверя, почти наугад метнула вслед ему нож, а сама скорчилась на земле, прижав ладони к глазам. Дар унял боль, вернул зрение. Вот только драгоценные мгновения были потеряны.

На лес опустилась ночь. Волк исчез в чаще. И нож обережница потеряла.

* * *

Дурища! Вот как есть дурища! От бессильной злости Лесана врезала ногой по толстой сосне. Облегчения это не принесло и досаду не заглушило. Удар кулаком по могучему стволу тоже не принёс облегчения. Лишь костяшки ссадила до крови. Из груди рвался яростный вопль, но девушка изо всех сил душила его.

Дурища!

К месту привала она вышла злая, как Встрешник, и с таким лицом, словно готова убить любого, кто попадётся на пути. Старший обоза хотел было спросить, что стряслось, но ратоборец тронул его за локоть и покачал головой.

Ни на кого не обращая внимания, Лесана подошла к своей телеге, выдернула из-под кожаного полога котомку с вещами и остервенело рванула верёвку, стягивавшую горловину.

Чёрная рубаха, чёрные порты, чёрная верхница.

– Охолонись. – Тамир перехватил Лесанину руку. – Охолонись!

Его ладонь была сухой и холодной. Как у старика.

– Ушёл, – глухо сказала девушка, не глядя колдуну в глаза. – Упустила я его. Понимаешь?

– Не дурак вроде. Уймись.

– Я! Его! Упустила! Он знает столько всего… Серый с распростёртыми объятьями встретит. Вот же я дура Хранители прости! – Лесана ткнулась лбом в бортик возка. – Вот же дура-то…

– Не поспоришь.

Девушка задыхалась, вжимаясь в иссохшие доски. Что натворила? Всё и всех поставила под удар.

– Из Елашира нужно сороку отправить в Цитадель, – глухо сказала она. – И переоденусь завтра. Надоело притворяться.

Тамир кивнул. Видать, и ему надоело.

К ним подошёл Дёжа, обозный ратоборец. Молодой невысокий парень, русоволосый и темноглазый.

– А этот где? – Он неопределённо кивнул в сторону тёмной чащи.

– Нету, – ответила Лесана. – Убёг.

Вой покачал головой и посмотрел на девушку с жалостью. От этого взгляда ей захотелось взвыть так же, как некогда Лют.

А чего выть? Виновата!

Тамир забрался в телегу спать. А Лесана ещё долго сидела у камелька, обдумывая случившееся и безуспешно борясь с выедающим изнутри чувством вины.

Утро принесло с собой туман и сырость. Воздух был волглый и гулкий. Ночью прошёл дождь, дорога раскисла. Да и новый день не обещал ни солнца, ни тепла. Ну и весна нынче…

Лесана, вопреки давешнему желанию, не стала переодеваться. Устроилась в телеге, завернувшись в кожаную накидку, да так и просидела до самого вечера. В последующие дни пути захолодало, с неба сыпалась нудная морось, отчего на душе у обережницы становилось всё сумрачнее.

День приезда в Елашир выдался таким же мглистым и безрадостным, как предыдущие. Лесана с утра переоделась в чёрное. Сопутчики косились, но помалкивали. Застёгивая на груди перевязь, она вдруг наткнулась ледяными пальцами на что-то неровное под исподней рубахой.

Бусы. Надо же, совсем забыла про них.

Девушка вытянула яркую низку и пропустила её между пальцами. Как нелепо смотрелись красные глиняные ягоды на чёрной верхнице! Обережница дёрнула. Нить лопнула, и бусины горохом посыпались в жирную грязь.

Было не жаль.

О чём Лесана действительно печалилась, так это о потерянном ноже. Она ведь так и не нашла его в чаще. Зато видела размытые за ночь дождём следы крови. Попала. Ходящий унёс оружие в теле. Впрочем, рана наверняка была пустяковая, иначе кровавый след стелился бы далеко, а не обрывался через несколько десятков шагов.

Девушка набросила на плечи накидку, забралась в повозку и переняла у Тамира вожжи. К полудню будут в Елашире. Обережница посмотрела на своего спутника. Тот был нынче особенно задумчив.

– Что с тобой? – спросила она.

– У меня отец в Елашире. Дом помню. Липу старую помню. Улицу забыл, – растерянно ответил колдун.

– Найдём, – утешила его Лесана.

Тамир кивнул. Он сызнова не помнил ни лица́, ни имени. Плохо. А может, нет? На душе царил покой. Не было ни высасывающей пустоты, ни одиночества, с которыми он свыкся за последние вёсны.

Обоз тронулся.

Колдун посмотрел на Лесану. Что-то в ней неуловимо переменилось. Он всё глядел и силился понять, что именно. Но не находил ответа. Пока она не почувствовала его взгляд и не повернулась.

– Что?

Он покачал головой.

– Ничего.

И это было правдой. Ничего. Её лицо ничего не выражало. И глаза были пусты. Он знал только двух женщин, которые смотрели так же. Одна из них была мертва.

Колдун промолчал, потому как нелепым и глупым показалось ему говорить Лесане о том, что она стала очень похожа на Бьергу.

Глава 44

Фебра перенесли из подземелья в лекарскую. Окна здесь смотрели на по́лдень[22], отчего почти весь день тут было тепло и через открытые ставни лилось солнце.

Клёна приходила после занятий, приносила с собой вощёную дощечку и писа́ло. Твердила уроки. Иногда вязала.

Ей нужна была шаль. Игла сновала в ловких пальцах, нить тянулась. И время в тишине лекарской, казалось, замирало.

Ихтор не гнал девушку, а выучи, которые поочерёдно находились возле Фебра, смотрели на неё с молчаливым уважением: она не бледнела и не тряслась, когда меняли повязки, промывали гноящиеся местами раны и наносили вонючую жирную мазь.

Ночами Клёна давала ребятам передышку. Приходила в самое волчье время, под утро, когда сон морит и нет никаких сил ему, клятому, противиться. Устраивалась возле постели обережника, протирала его пересушенные губы влажной тряпицей, по ложке вливала в рот травяной настой.

Однажды за этим делом девушку застиг Руста. Его выуч, нынче следивший за израненным воем, вышел по надобности, оставив Клёну одну.

– Опять сидишь? – недовольно спросил лекарь.

– Сижу, – ответила девушка и порадовалась про себя скрипу входной двери: послушник воротился, а значит, не случится какого-то дурного разговора.

Но не тут-то было. Целитель не успокоился, взял Клёну под локоть и вывел из лекарской.

– Послушай меня, бестолковая, – сказал он. – Ну ты-то ладно, девка глупая, но отец-то у тебя не дурак. Я всё никак в ум не возьму, почему не воспретит тебе отираться тут денно и нощно.

– Я попросила! – вполголоса, но всё одно гневно ответила Клёна.

– Попросила… – передразнил Руста. – Зачем? Ратоборец этот не поднимется уже. И всем, кроме тебя, ясно: прежним не станет. Чтоб ходить, ему рука нужна твёрдая – на костыль опираться. А она плетью висит. Половина головы отбита. Глаз один ослеп, ухо не слышит. Ноги нет. Он ежели и очнётся, так только слюну по подбородку пускать. Вытирать её будешь? Вы, девки, народ жалостливый, вот ты себе в голову и вдолбила, будто мужика никчёмного…

Лекарь не договорил: по коридору, словно щелчок кнута, разнеслось звонкое эхо пощёчины. А Клёна круто развернулась, но, прежде чем скрыться за дверью лекарской, услышала в спину:

– Бестолочь!

С той поры она ходила мимо Русты, как мимо порожнего места. Даже взглядом не одаривала. А он лишь ехидно усмехался, давая понять, что скоро её девичья глупость споткнётся сама об себя, и уж тогда-то ничто не удержит упрямицу возле немощного женишка.

Клёне становилось спокойно, только когда в лекарскую приходил Ихтор. Он осторожно ощупывал раны ратоборца, лил на них дар. Приводить Фебра в чувство целитель запретил до тех пор, пока не зарубцуются следы волчьих зубов. Так и вою легче, и послушникам. Одно дело присохшие повязки с крепко спящего, опоённого отварами человека сдирать, другое – с бодрствующего и всё чувствующего.

Однако без удержу нельзя дурманить человека травами. Пора было понемногу возвращать Фебра в мир живых, а заодно выяснить: пошло лечение впрок или ратоборец и вправду, как предрекал Руста, поплыл рассудком.

Нынче Клёна протирала целебным отваром некогда ладное, а теперь похожее на скелет, изъязвлённое рубцами тело. Сердце сжималось от боли и жалости. В воздухе висел терпкий травяной запах. Остро-сладкий, тягучий… Знакомый. Девушка повернулась к Ихтору, помешивающему булькающее варево, спросила:

– Чем пахнет?

– Это? – Целитель кивнул на горшок. – Взвар лечебный. Силы придаёт, плоть заживляет.

Клёна видела, как с пальцев обережника сыпались в бурлящий кипяток искры дара.

– Чудно́, – сказала она.

– Что чудно? – не понял Ихтор.

– Я мигом.

Девушка поднялась и вышла. Однако вскоре вернулась с небольшим кувшинцем, горлышко которого было плотно закупорено.

– Что это? Знаешь? – спросила она, протянув Ихтору немудрёный сосуд, в котором хозяйки обычно держат сливки или лечебные настои.

Обережник снял обёрнутую холстинкой крышку и принюхался.

– Откуда у тебя? – спросил он удивлённо.

– В мамином сундуке нашла. А у неё откуда – не ведаю. Что это?

Ихтор повернулся к столу, капнул на плоское блюдце немного настойки. Провёл над ней рукой, и в воздухе, озарившемся голубым сиянием, заплясали изогнутые резы.

– Я знаю только одного целителя, который мог изготовить такое снадобье, – задумчиво произнёс обережник, а потом повернулся к девушке и сказал: – Береги этот кувшинец, Клёна. Здесь у тебя, почитай, живая вода. За такую настойку платят серебром по весу лекаря, её приготовившего. Тут силы влито, на десятерых хватит.

Клёна с удивлением посмотрела на безыскусный сосуд, таивший в себе этакое сокровище.

– Не только твою голову, десятки голов можно было б вылечить, – добавил Ихтор.

– А ежели Фебру дать? Он поправится? – встрепенулась девушка.

Слова о своей голове она даже в сердце допускать не стала. Что голова? Завяжи и лежи! Но Ихтор с сожалением покачал головой.

– Нет, девочка. Ему она будет бесполезна. Тут очень сложная привязка. На любовь. Силы это, конечно, гораздо больше отнимает…

– Как это на любовь? – перебила его Клёна.

Обережник задумался, пытаясь сообразить, как растолковать попроще и попонятнее.

– Настойка делалась для людей любящих, но не связанных кровными узами и благословением Хранителей. Оттого и привязка на чувство. От сердца к сердцу.

Он не мог объяснить лучше, хоть и понимал, что и как сделала Майрико. Лекарка хотела уберечь семью того, кого всю жизнь любила, потому и дар лила щедро, чтобы наверняка. Клесх и Дарина не были мужем и женой, даже их дети были кровными только по матери. Очень сложно приготовить снадобье такой силы для людей, связанных между собой лишь любовью. Оттого и дара требуется больше, оттого и работа такая сто́ит баснословных денег. А самое главное: хоть и дорого снадобье, но о покраже можно не беспокоиться. Ибо такая настойка для всех, кроме тех, на кого нашёптана, – бесполезная водица.

– Я поняла, – сказала Клёна, закрывая кувшинец.

Ночью с Фебром пришёл сидеть Рустин послушник, третьегодка по имени Стан. Однако парень совсем замаялся на учёбе и отчаянно клевал носом. Клёне стало его жаль.

– Поспи. Я пригляжу, – сказала она, опускаясь на низкую скамеечку возле ложа бесчувственного ратоборца.

Выуч что-то благодарно пробормотал, вытянулся на узкой лавке, куда обычно ставили горшки, и тут же заснул.

Клёна смотрела на Фебра. Его лицо казалось восковым. Синяки уже сошли, даже нос и левая бровь, которая была рассечена надвое, зажили. Светлые, почти белые волосы сильно отросли. Девушка осторожно коснулась их рукой. Мягкие.

В этот миг обережник открыл глаза. Взгляд его был блуждающий, бессмысленный.

Клёна тут же подскочила.

– Попить?

Она осторожно приподняла голову ратоборца, приложила к губам маленький ковшик-уточку. Подождала, пока ратоборец сделает несколько трудных глотков.

– Птаха… – едва слышно произнёс Фебр.

Взгляд голубых глаз впервые за долгие дни прояснился, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он узнал её.

Девушка пошарила рукой под лавкой в поисках кувшинца.

От сердца к сердцу. Так ведь сказал Ихтор?

Ежели она, Клёна, любит кого-то так сильно, что не хочет ничего для себя, разве не поможет это снадобье? Поможет! Ну а ежели нет, то какой от него прок?

Там было всего два глотка.

Он выпил, даже не поняв, что она ему даёт. А потом светлые глаза закатились. И обережник провалился в беспамятство.

Глава 45

Лесана допрежь не бывала в Елашире. И город этот показался бы ей ничем не примечательным, похожим на другие, ежели бы не знаменитые деревянные елаширские узоры. Ворота, калитки, столбцы крылец, ставни, коньки крыш здесь украшали искусной резьбой, затейливой и тонкой.

Даже окраинные небогатые подворья и те стояли нарядные. То жар-птица крылья расправляет на дверце подловки, то солнце улыбчивое глядит с воротины, то цветы распускаются под коньком погребицы… Глаз радуется!

Вот только отмечала эти красоты Лесана как-то вскользь, походя.

– У тебя на воротах что? – спросила обережница спутника. – Тоже узор какой?

Тамир озадаченно посмотрел на неё. По глазам видно было: не помнит.

Лесана вздохнула. А ведь надысь ещё вроде как помнил.

В город они приехали нынче пополудни. Оставили немудрёный скарб у сторожевиков, а сами отправились к Тамирову отцу. Хотя как отправились… Стёх, елаширский колдун, обрадовался гостям, а покуда обменивались новостями, рассказал, что-де Строк в добром здравии, не хворает, окреп, но ослеп совсем. После этих слов было бы полным паскудством не проведать старика. Вот только Тамир родные места не узнавал.

В растерянности наузник вцепился в спутницу и зашептал:

– Лесана, мне тут всё родное вроде, но куда идти – не знаю. И отца не помню.

Девушка захлопала глазами и предложила единственное, что пришло в голову:

– Ну… давай у Еля спрошу?

Тамир кивнул и вышел из избы. Обережница видела: ему стыдно. Стыдно за свою беспомощность, за невозможность всё исправить и просто за то, что происходящее с ним ложится грузом на спутницу. Ту самую, с которой он ещё по осени разговаривал сквозь зубы и которая теперь из-за него, словно в хомуте. Тянет, надрывается в одиночку. И не жалуется.

Когда Лесана вышла за ворота, колдун поджидал её в тени старого тополя. При виде неё он отлепился от забора и спросил:

– Ну? Узнала?

– Вниз по улице, потом направо, затем налево, в проулок, под горку и до старой хлебной лавки, – ответила девушка.

Мужчина кивнул.

Они шли по весеннему Елаширу. Распогодилось, будто вовек не было дождей и серой хмари. Солнце слепило. Пахло тополями. Тамир смотрел на высокие заборы, на ворота, на крыши домов. Он силился вспомнить. Узнать. Впусте. Это были просто дома и просто крыши. Сердце оставалось глухо. Память словно уснула. Лишь иногда что-то нет-нет да вскидывалось в душе, разбуженное запахами весны: нагретым солнцем деревом, подсыхающими после минувших дождей плашками мостовой…

Лесана шагала рядом. Она больше не надевала женских рубах. Сняла с головы покрывало. Но даже в чёрной одёже ратоборца была хороша. Ежели б ещё не взгляд этот застывший…

С равнодушным удивлением колдун понял, что все эти мысли, роящиеся нынче в его голове, принадлежат не ему. Ивору. Это он не узнавал Елашир. Ему Лесана казалась красивой, тогда как сам Тамир дурел от неправильности происходящего.

– Вроде бы этот дом, – сказала обережница, обернувшись к спутнику. – Не узнаёшь?

Он покачал головой и с тоской посмотрел на старую липу, кривые чёрные ветви которой возносились в прозрачное весеннее небо. Дерево как дерево. Дом как дом.

Девушка постучала. На стук хриплым дребезжащим лаем отозвался старый пёс. Тамир не помнил его кличку. А когда створка ворот поползла в сторону, он увидел незнакомого мальчишку, высокого, нескладного, того самого возраста, когда вроде уже выходят из отрочества, но в пору юношества заступить ещё не успевают.

– Господине! – обрадовался и удивился паренёк. – Мира в пути! Заходи! То-то батюшка обрадуется!

– Мира в дому, – ответил колдун, с мучительной тоской понимая, что всё одно не узнаёт лица, да и имени не помнит.

– Мира в дому. Как звать тебя? – выручила Лесана.

– Ясенем, – ответил мальчишка, рассматривая гостью с плохо скрываемым любопытством.

Обережница улыбнулась.

– Ну, веди нас, Ясень, к хозяину.

Тамир вошёл последним.

Пятнистый облезлый пёс стоял возле конуры и глядел на гостей слезящимися глазами. Был он жалок и тощ той особенной старческой худобой, которую не избыть даже обильной кормёжкой.

– Эй! – позвала Лесана сторожа подворья. – Что ж ты на нас так ругаешься?

– Звон! – тут же строго сказал Ясень и, повернувшись к гостье, добавил: – Ему уж четырнадцать вёсен. Старый совсем. Глухой. Чудно́, что услышал вас.

В этот миг, словно опровергая его слова, Звон поднял седые брыли и глухо зарычал, оскалив гнилые пеньки некогда крепких зубов.

– Ты что это? – удивился мальчишка. – Звонка, ты чего?

Однако верный сторож словно не слышал ласковых уговоров. Он глядел на Тамира и глухо рычал. А потом вдруг заскулил, отступил к конуре. Чует. Понимает, что не его хозяин стоит напротив, а чужак.

Лесана подтолкнула спутника к крыльцу. Иди, мол, чего застыл. Он пошёл. Миновал прибранные сени, наклонился, чтобы не удариться лбом о притолоку, ступил в избу.

Тут было чисто и жарко. Пахло кашей. У печи сидел на лавке, жадно прислушиваясь к происходящему во дворе, слепой ветхий старец. Его выцветшие глаза были затянуты белёсой пеленой, а лицо покрывали глубокие борозды морщин.

– Чего там, Яська? Пришёл кто? – спросил старик, незряче повернувшись к двери.

– Пришёл, батюшка, пришёл. – Мальчишка юркнул между обережниками к хозяину дома, помог подняться. – Сынок твой приехал. Тамир.

Говорил он громко. Видать, дед, как и пёс, тоже был туг на ухо.

– Тамир? – голос Строка дрогнул, а подбородок, заросший жидкой бородой, жалко затрясся. – Приехал?

Колдун шагнул вперёд. Внутренности скрутило от тоски и безысходности.

По его плечам, лицу, голове скользнули холодные сухие ладони отца. А потом радость в слепых глазах поблекла.

– Ты кого привёл? – спросил старик у Ясеня. – Кого в избу пустил, спрашиваю?

Мальчишка испуганно захлопал глазами.

– Батюшка, это ж сынок твой, Тамир. Ты ведь всё ждал его, говорил, сердце, мол, по нему изболелось, кабы худа какого не случилось. Так вот он. Приехал. Живой, здоровый. Радуйся, свиделись!

Но Строк оттолкнул долгожданного гостя.

– Прочь поди. Мертвечиной воняешь.

Ясень от этих слов позеленел и в ужасе уставился на колдуна, хлопая бесцветными ресницами.

– Господине. Господине, не знаю, что нашло на него. Ты не гневайся…

Тамиру захотелось сесть на лавку рядом с отрёкшимся, не узнавшим его стариком и биться затылком о старую печь, покуда в голове не смеркнется, покуда не отступит мучительная явь.

Как же больно. Ничего не помнить. Никого не узнавать. Больно как!

Избяная духота забивалась в горло, мешала дышать. Обережник круто развернулся и вышел. Замер на крыльце, жадно глотая свежий воздух погожего таяльника. Но воздух застревал в гортани, не доходя до лёгких, а сердце дрожало, трепыхаясь часто-часто…

Клятый пёс сызнова рычал, сызнова казал пеньки гнилых зубов. Тамир опустился на ступеньки. Там, в избе, Лесана наверняка заболтает и старого, и малого, наплетёт с три короба, утешит, успокоит. А он посидит на истёртых порожках скрипучего крыльца, ибо не знает, как себя вести и что делать. А сделать что-то следовало. Но что?

Он рывком поднялся, сызнова миновал сени, толкнул тяжёлую низкую дверь, в несколько шагов преодолел расстояние до скамьи, на которой сидел и цеплялся за Лесанины руки трясущийся Строк. Обережница ласково увещевала его. И Тамир вломился явно зря. Девушка показывала ему глазами на выход, мол, ступай прочь, не делай хуже. Хотя куда уж хуже.

Колдун опустился на колени перед стариком.

– Отец, это я. Ты вспомни… – сказал, и будто холодный камень упал с души.

Воздух полился в горло, потёк ручьём. И сразу всплыло всё в памяти. Тканки, материными руками вышитые. Затёртые уже, потрёпанные, но узор родной. А там, за печью, ухват старый. Одна рогулька у него погнулась вкось. Но горшки таскать всё одно было удобно, а рогулькой скривлённой сподручно снимать горячие крышки. И выскобленный чистый пол. На этих половицах Тамир играл в детстве деревянными резными чурочками: ставил одну на другую или в рядок…

Сердце сжалось. Он и не думал, что может болеть то, чего, по его разумению, у колдунов вовсе не было. Душа. Но ведь болела же! Тоской исходила.

– Ты вспомни, – говорил Тамир, держа сухие стариковские ладони в своих крепких, смуглых, исчерченных белыми полосками шрамов. – Вспомни, как я в детстве накидал в опару готовую яиц прямо в скорлупе и материной тяпкой покрошил. Вспомни, как ты за то хотел мне затрещину отвесить, да рука не поднялась. Вспомни, как смеялся потом.

Строк вздрогнул от этих слов, словно от пощёчины. Высвободил руки и осторожно заскользил пальцами по лицу гостя.

– Тамирушка…

Лесана услышала, как с заметным облегчением выдохнул Ясень, уже приготовившийся к тому, что колдун немедля вышвырнет его из дому, а на дорожку ещё и мёртвой волей осенит.

Строк гладил сына по короткостриженым волосам и что-то неразборчиво шептал. По его лицу медленно катились слёзы. А четверть оборота спустя нарадовавшийся старик начал клевать носом и клониться к сеннику.

Тамир поднялся, кивнул спутнице. Лесана поняла всё без слов, направилась к двери. За ней поспешил Ясень. Тамир вышел последним и, потрепав паренька по плечу, сказал:

– Прощай, Яська. Не поминай лихом. Вряд ли ещё свидимся.

Мальчишка шумно сглотнул, но не осмелился расспрашивать, пробормотал только:

– Мира в пути.

– Мира в дому, – эхом ответили обережники.

Когда ворота закрылись, Тамир услышал, как глухо и тоскливо завыл на цепи Звон. Он тоже с ним прощался. И тоже навсегда.

– Идём, – сказал колдун спутнице.

Она поспешила следом, а потом осторожно, с надеждой в голосе произнесла:

– Тамир, ты ведь вспомнил! Значит, стало лучше?

Он усмехнулся.

– Не стало. Просто Ивор дал попрощаться.

Вдогонку им ласковый весенний ветер донёс отголосок собачьего воя.

Глава 46

Давненько он так не бегал! Мчался во весь опор. Ежели бы не удачно выбранный миг, ног бы не унёс… Но Лесана всё одно в долгу не осталась: брошенный твёрдой рукой нож достиг цели. Острая сталь вспорола шкуру над лопаткой и воткнулась в кость.

Внезапная острая боль подстегнула лучше кнута.

Обережница пустилась было напереём. Лют ещё подумал злорадно, мол, беги, беги, не догонишь, так хоть согреешься. Но девушка уже через пару шагов остановилась. Видать, поняла-таки, что в одиночку, да ещё и вслепую, пленника не настигнет.

Он утёк в чащу.

С тех пор прошло четыре ночи. Рана не затягивалась, а плоть вокруг вспухла и сделалась горячая. Боль мешала идти. Однако Лют старался не замечать её. Острый нюх вёл его через чащу. Следовало спешить. Жаль, силы заканчивались быстро, а ночи были коротки. Ещё его мучила жажда. Дурной знак.

Несколько раз он перекидывался человеком. Щупал разверстую воспалённую плоть, с сожалением понимая, что дело худо. Сама по себе рана была пустяковая, неглубокая, но нанесла её осенённая… И это всё меняло.

Он пил из каждого ручья, из каждой лужи и бочага, попадавшихся на пути. Однако жажда становилась только острее, а рана полыхала так, будто под шкуру насыпали углей.

Реки Радокши Лют достиг вовсе обессилевшим. Отыскал отмель и упал в воду. Холодный поток студил рану, отчего плоть горела, словно её прижигали калёным железом. Впереди ждала вторая половина пути, сил на которую у волка уже не осталось. Ну, Лесана, исполать тебе…

По счастью, кое-где уже проклюнулась первая трава. Робко, несмело, будто опасаясь внезапных заморозков.

Выбравшись на берег, Лют припал носом к земле и отправился на поиски.

Искомое нашлось. Не сразу, но нашлось! Перекинувшись человеком, оборотень осторожно нарвал тоненьких былинок, жадно пожевал, выплюнул на ладонь, а потом, извернувшись, заложил в рану. Стало легче.

Лют добрёл до густого подлеска, забрался в ельник и уснул мертвецким сном. А проснулся из-за голода. Потрогал рану. Болит. Но будто бы тише. Сызнова выкупался. На этот раз не волком, а человеком. Очистил воспалённую плоть, заложил свеже-пережёванной травяной кашицей. Напился. Хорошо…

Оставшийся путь Лют преодолел за три ночи. Торопился, как мог, ибо понимал: скоро трава перестанет помогать. Переходов он достиг отощавшим, со впалыми боками, облезлой шкурой и раной, вспухшей от гноя.

Возле Черты он не столько услышал, сколько почувствовал, что скоро его встретят. Так и вышло. Из-за высоких деревьев выступили двое кровососов.

– Стой! – приказал крепко сбитый, широкоплечий мужик с выпуклой, словно бочка, грудью. – Кто таков?

Лют, собрав остатки сил, перекинулся и, пошатываясь, поднялся на ноги.

– Не ори, Велига. Я это.

Велига присвистнул, оглядывая оборотня.

– Тю! Тебя собаками, что ли, травили?

Волколак усмехнулся.

– Травили. Серый-то в Переходах?

Кровосос кивнул.

– В Переходах. Только не жди, что он тебя с распростёртыми объятиями примет. Мара бросила стаю, а про тебя говорят, будто ты на побегушках у охотников.

– Кто говорит? – спросил Лют, хромая по тропе к пещерам.

– Много кто, – ответил страж Черты. – Много кто…

Оборотень небрежно отмахнулся.

– Ну, пускай в лицо скажут. – И добавил: – Ежели не забоятся.

Велига покачал головой. Лют догадался, о чём он подумал: нынче волколак был в таком виде, что забояться его мог только едва вставший на лапы щенок.

Темнота пещеры после залитого лунным светом леса показалась Люту тоскливой. Из мрака тут же выступили звериные тени. Обступили. Ближняя стая Серого. От них сострадания не жди и слабины не выказывай – сожрут.

Его обнюхивали жадно, с неверием. Он стоял не шевелясь, позволяя волкам разглядеть себя, вобрать все принесённые запахи.

Наконец один из хищников обратился человеком.

– Лют, да ты никак вспомнил, что у тебя есть стая, – насмешливо сказал молодой мужчина, за копну спутанных кудрей прозванный Кудлатом.

– Я об этом не забывал, – ответил волколак.

– Вот как? – Собеседник усмехнулся. – Апо лесу ходят слухи, будто ты ездил при обозах в компании тощей девки. Да ещё и ошейник позволил ей на себя нацепить, как на пса…

Лют смерил Кудлата тяжёлым взглядом.

– Девка та – охотница, а ошейник – науз, который, ежели дёрнешься хоть на шаг в сторону, душить начинает. Я не такой храбрец, как ты. Мне пожить хотелось.

Кудлат промолчал, но смотреть продолжал с насмешливым прищуром.

– Чего? – спросил Лют, когда ему прискучило стоять столбом. – Нравлюсь, что ли? Никак не налюбуешься?

– У Серого к тебе будет много вопросов, – ответил собеседник, покачав головой.

– А у меня будет не меньше ответов. Веди.

Они двинулись вниз по круто уходящей вглубь пещеры каменистой тропе. Лют спиной чувствовал внимательные взгляды крадущихся следом хищников.

Весть о его возвращении достигла нижней пещеры прежде него самого. Оборотни стягивались со всех концов, кто в зверином, кто в человечьем облике. Подходили, принюхивались, тыкались мокрыми носами в руки, в живот, в ноги. Иные брезгливо чихали и сразу же отходили. Этих он запоминал.

– Ишь ты… – послышался спокойный ровный голос. – Кто припожаловал! А чего ободранный такой? Чтоб разжалобить?

– Ага. Седмицу через чащу нёсся, чтоб ты пожалел, – ответил Лют и сел на ближайший валун.

Серый встал напротив, скрестив руки на груди. Взгляд у него был колючий, изучающий. Ну да ничего, хочется – пускай смотрит.

– До нас дошли тревожные слухи, – вкрадчиво продолжил вожак. – Дескать, ты с охотниками снюхался. Разъезжал с ними по городам да весям. На коротком поводке у девки осенённой ходил и выводил на неё стаи. Поди, ещё и языком мёл так, что до корня его стесал?

– А то! – насмешливо ответил Лют. – А ещё я клялся служить ей верой и правдой и даже пообещал на тебя вывести. А перво-наперво поведал, сколько волков у тебя. Да и сверх того много чего. Благо поверили. Из темницы вытащили да накормили.

– Ты расскажи-ка лучше, как ты им попался, – прервал его вожак. – Дюже интересно послушать.

Лют пожал плечами.

– Да так и попался. В веси той, куда нас Выжга повёл, засидка ждала. Охотница, почитай, всю стаю из лука положила. Я в землю вжался, лежу, а сам думаю: попадёт иль, может, повезёт, за мёртвого примет? Девка есть девка. Но кроме меня, ещё трёх Выжгиных полудурков стрелы не взяли. Я-то притих, беду не кликаю, а они мечутся, кидаются. Ума-то нет. Ну она и скажи: мол, коли жить хотите, оборачивайтесь. Я так подумал: живым-то всяко лучше, чем мёртвым. Вот и перекинулся. А они нет. Я уж не знаю, отчего им жить наскучило. Из-за дури, небось. Ну дык охотница их прямо там и зарубила. А меня связала да в крепость потащила.

– Складно, – похвалил Серый. – Дальше что?

Лют горько усмехнулся.

– Дальше? А дальше, Серый, плен был. Посадили меня в каменный мешок, как собаку на цепь. Выводили поговорить. Про тебя спрашивали. Про стаю. Я отвечал. Обещал помогать во всём в обмен на жизнь. Только вожак их решил, что толку от рассказов этих немного, а потому приказал везти меня по городам да приучать собак к запаху зверя. А я жить хотел. И на свободу хотел. Потому выслуживался. Из шкуры вон лез, лишь бы своим посчитали. А ежели не своим, так купленным. Они и посчитали. Девку-то вокруг пальца обвести – особого ума не надо. Тут слово ласковое сказал, там пожалел, тут помог, там заступился – и дело сделано. А уж после того, как я на их засидки несколько стай вывел… Не пепели глазами-то. Я ж не дурак! Я диких выводил. Да ты знаешь небось.

Вожак кивнул, задумчиво глядя на собеседника.

– Ну вот, – продолжил Лют. – Раз, другой, третий. Они и разомлели. А я удачный миг выждал, когда науз с меня сняли, охотницу по глазам веткой хлестнул и утёк в чащу. Только она мне тоже на память метку оставила. Еле дошёл.

Лют повернулся, показывая разорванную, побуревшую от крови рубаху и воспалённую рану, видневшуюся сквозь прореху, пожаловался:

– Гниёт. Даже травы не помогают…

Серый отвернул ткань, поглядел на увечье. Хмыкнул. Пару раз ткнул пальцем в разверстую плоть. Лют зашипел.

– Знатно… Как думаешь, Лют, стоит ли на тебя дар переводить? Сестрица твоя сбежала и где-то в чащобе сгинула. Только она хоть осенённая была, а ты обычный волк. Толку от такого, как от колтуна на хвосте.

– Толк, Серый, от всех есть, – ответил Лют, дёрнув здоровым плечом. – Не хочешь – не лечи. Ты в своём праве: дар-то твой. Только и я тогда промолчу о том, что узнал. Раз для стаи я бесполезен, так бесполезным и сдохну.

Вожак прищурился. Однако, помимо насмешки, мелькнуло в его взгляде и любопытство.

– Откуда мне знать, что ты не сболтнул охотникам лишнее? Язык у тебя длинный…

Лют осклабился.

– Откуда мне знать, Серый, что ты не обидел мою сестру? Или не убил? Мара, конечно, с придурью, но с чего бы ей уходить из стаи?

Глаза вожака потемнели.

– Так может, она за тобой подалась?

– Может, – согласился Лют. – Только я тут, а её нет. Пёрся бы я к тебе на верную смерть, ежели б меня в стае ничего не держало…

– Что ты наболтал в Цитадели? – резко спросил Серый, подступая к собеседнику. – Выкладывай!

– Сказал, что свирепый ты и припадочный, что стая твоя из одних осенённых, что силища у вас страшная, что носитесь вы по лесу и никого не щадите, что никто не связывается с тобой и не знает, что у тебя на уме.

Серый глядел недобро. Он уже давно всё решил. Лют и сам понимал, что для стаи он бесполезен. А после ухода Мары – вдвойне. Впрочем, ещё не всё потеряно…

– Чего ты там хотел рассказать?

Лют ответил, не ломаясь:

– Я знаю, что на последней седмице зеленника́ из Цитадели пойдёт обоз. И обоз этот будет тебе очень интересен.

– Вот ведь беда для тебя… – Серый развёл руками. – Я уже об этом обозе знаю. Больше нечего рассказать?

Лют улыбнулся.

– Почему же? Например, я знаю об этом обозе нечто такое, чего не знаешь ни ты, ни те, кто тебе о нём рассказал.

Глава 47

После Елашира отправились в Радонь, а потом ждали Тихвень, Вышград и Гродна. Лесана больше не ждала оказию, чтобы добраться от города до города. Теперь она сама вела обозы.

Надо сказать, за все дни после побега оборотня беды́ более ни с одним из торговых поездов не приключилось. Лес утих, ходящие унялись.

Весна бушевала! Из жирной чёрной земли пробивалась первая травка, на деревьях набухали почки, а воздух пахнул нарождающейся жизнью. Увы, но Лесану приближающееся лето вовсе не радовало. Девушка с тоской представляла, как вернётся в Цитадель и что скажет главе. И от этих мыслей впору было удавиться.

Да ещё болело сердце за Тамира. Колдун переживал диковинное перерождение, которого обережница не понимала: он забывал все хранимые его памятью тяготы и страдания. Наверное, именно потому взгляд обережника стал умиротворённым, словно обращённым вглубь души. Это вроде был прежний Тамир, но преобразившийся до неузнаваемости.

Лесана не знала, как к нему подступиться. На все вопросы он отвечал либо движением подбородка, либо сухими рублеными фразами.

– Тебе не страшно? – спросила она однажды вечером.

Тамир помолчал, а потом сказал:

– Нет. Чего мне бояться?

– Например, что навий в теле твоём поселился, – предположила Лесана, дёрнув плечами.

Колдун грустно улыбнулся.

– Экая досада…

Обережница не нашлась с ответом. Она знала: иногда человек достигает того мига, когда ему ничто не страшно, ибо терять уже нечего. Но утрата жизни – пустяк в сравнении с утратой самого себя. Однако её спутник, похоже, был рад раствориться в Иворе без остатка.

– Почему? – Девушка тронула Тамира за локоть. – Почему тебе всё равно? Ты ведь молод, здоров. Жить и жить…

Она беспомощно замолчала, потому что поняла, насколько глупо и неискренне звучат её слова. Ну, по сути, ради чего ему жить? Ради упокоения мертвецов или разделывания трупов? День за днём, вернее, ночь за ночью. С ума сойти, радость.

– Мне впервые спокойно, Лесана. Вот тут. – Он легонько постучал ладонью по груди. – Тишина будто. Нет боли. Ничего нет. Так хорошо…

И сызнова обережница не нашлась с ответом.

А через сутки после этого разговора навстречу обозу с лесной тропинки выехал мужик верхом на гнедой кобылке. Он так радостно замахал руками, увидев путников, что Лесана, на всякий случай изготовившаяся к схватке, слегка расслабилась.

– Стойте! Стойте! – Незнакомец направил лошадь вперёд. – Целитель есть при обозе?

Девушка наконец смогла разглядеть его: средних лет, с убелёнными сединой волосами и бородой. Одет добротно, да и кобылка ухоженная, лоснящаяся, только уставшая: бока крутые так и вздымались.

– Ты чьих будешь? – удивилась обережница. – Откуда тут взялся?

– Из Дальних Враг я. Щуром кличут. На большак на удачу вышел, надеялся обоз какой перехватить…

– Зачем тебе, Щур, обоз? – спросила Лесана, незаметно оглядываясь.

Лес был спокоен: пели птицы, ветер гулял в кронах деревьев. Звериных теней не видать. Вроде не засидка, но кто знает…

Спиной Лесана почувствовала, что и Тамир, ехавший в возке, тоже подобрался.

Впрочем, Щур не заметил насторожённости обережников.

– Беда у нас, – торопливо рассказывал он. – Детская ржа пришла в весь. Вчера сразу четверо ребятишек померли. Больше дюжины уже хворают, другие со дня на день хворать начнут. Знахарка наша отварами их пользует, барсучьим салом с мёдом растирает, да всё без толку…

В этот момент прибежал запыхавшийся грузный мужик, ехавший в одной из последних повозок. Обережники везли его оказией из Елашира в Тихвень. Звали мужика Тропом. Был он словоохотлив и добродушен, а нравом, как и телом, мягок.

– Щур, ты, что ли? – с неверием воскликнул Троп и тут же повернулся к Лесане. – То ж брата́нич[23] мой!

Щур был удивлён не меньше Тропа. Сперва только глядел изумлённо, а потом спешился и крепко обнял дядьку.

– Отчего сороку не отослали в сторожевую тройку? – сухо спросила обережница. – Как допустили такое?

Мужик оторвал от себя причитающего сродника и, глядя на собеседницу снизу вверх, зло рявкнул:

– Ты меня не лай! Отсылали мы сороку. Ни слуху ни духу седмицу уже! Думаешь, я от хорошей жизни на большак попёрся?

Лесана с удивлением поняла, что Щур не только устал, но и едва сдерживает слёзы.

– Ну-ну, – смягчилась она. – Уймись.

– Уняться? – Мужик поспешно обтёр лицо ладонью. – Из тех четверых моих двое.

Троп охнул, всколыхнувшись всем своим дородством, и запричитал ещё пуще:

– Хранители пресветлые… горе-то какое…

– Далеко твоя весь? – спросила обережница.

– Семь вёрст, – глухо ответил Щур. – Может, побольше, может, поменьше.

– Едем.

Обережница махнула рукой, поворачивая обоз с большака на просёлочную дорогу.

– Отчего в соседней веси не попросили птицу? – сызнова обратилась Лесана к Щуру. – У вас же Юхровка под боком.

Мужчина в ответ горько усмехнулся.

– Попросили. Только староста их руками развёл да сказал, мол, ещё пождите. Боязно-де вторую птицу потерять. Авось уже едут.

– Вон оно что, – протянула Лесана. – Боязно, значит? Что не поделили вы с юхровскими?

Щур поглядел на обережницу с уважением.

– Невесту, что ж ещё? Невеста та ныне уж баба детная, да и у старосты юхровского скоро внуки пойдут. Только вот обида его до сих пор поедом ест. Он всегда злопамятлив был, а уж как старостой выбрали…

Лесана кивнула. Знавала она таких. Обидчивых. Приклеятся, как смола, со своей досадой, всю душу вымотают. Вспомнить хоть Мируту, дурака пьяного…

До веси добирались несколько оборотов. Солнце уже клонилось к закату, когда торговый поезд, заметно растянувшийся на узкой дороге, выехал к крепкому тыну. Тамир, ещё на большаке перебравшийся в последнюю телегу, чтобы следить за лесом, наконец-то перевёл дух. Лесана тоже заметно расслабилась. Добрались без приключений, и то ладно.

Весь встретила нежданных гостей скорбной тишиной. Люди, вышедшие из домов, были невеселы. Лесана по лицам читала их нехитрые мысли: своей беды с лихвой, а тут ещё приезжих несколько телег, и всех надо разместить да накормить. Адо того ли, когда, почитай, в каждой избе дети хворые?

– На улице заночуем, – сказала обережница купцам. – Нам не впервой. А людям проще. Тамир, ты…

Но колдун, ещё миг назад стоявший рядом, куда-то исчез.

Лесана настигла его возле одного из домов.

– Тамир! Ты куда?

Взгляд у наузника был угрюмый и… чужой.

– Детей погляжу. Вдруг помочь ещё можно.

– Детей поглядишь? – удивилась Лесана. – Тебе не живых надо смотреть, а мёртвых. Отчитать, упокоить…

– Отчитаю, – сказал он и, обойдя её, направился к крайнему двору.

– Кто там живёт? – спросила обережница растерянного Щура. – Хворые есть?

Мужчина кивнул.

– Мой это двор. Хворых там трое. Кроме тех, кто… – Он не договорил, сморгнул слёзы.

Впрочем, собеседница и так всё поняла. Следом за хозяином она отправилась в избу.

Здесь было душно, пахло дымом, травами и болезнью. На краю широкой лавки сидела женщина и с ужасом смотрела, как колдун в сером облачении ощупывает её мечущееся в жару дитя. В тёмном углу висела зыбка со спящим младенцем. На печи сипло дышали двое других занемогших ребят.

– Лесана, – сказал Тамир, не оборачиваясь. – Трав мне принеси. Серпухи, спорыша, липового цвета, чистотела и коры дуба, ежели есть.

Девушка взглядом указала хозяину избы на дверь. Щур понял молчаливый приказ, подхватил под руки заголосившую жену и выволок её из дому.

– Ивор, – негромко позвала Лесана. – Что ты собрался делать?

Навий медленно повернулся. Лицо его было застывшим, а взгляд тёмных глаз – остановившимся.

– Ивор, отвечай! – по-прежнему тихо потребовала обережница.

– Я хочу помочь. Они болеют. Это плохо. Дети не должны болеть и умирать, – с трудом ответил навий.

Голос его звучал глухо. Вроде бы Тамир говорит, а вроде и нет.

Впрочем, по части сказанного Лесана с Ивором была согласна, поэтому выглянула за дверь и обратилась к Щуру, ждущему в сенях хоть каких-то вестей:

– Есть вам у кого переночевать? Идём, провожу.

Хозяйка избы повисла на муже и сызнова разрыдалась, словно ей только что объявили о смерти всех детей разом.

– Не плачь, – сказала обережница и добавила, сама себе не веря: – Вы́ходим.

Уже в густых сумерках она проводила безутешных родителей до соседней избы и передала с рук на руки испуганным соседям.

Ночь наползала из лесу так торопливо, словно хотела проглотить маленькое поселение до срока. Пока Лесана дошла до телег, на которых устраивались ночевать обозники, уже сделалось темно, хоть глаз коли. Девушка нашарила в возке свой заплечник, достала оттуда холщовый мешок с травами и бегом отправилась обратно к Тамиру.

– Вот…

Лесана вошла в избу и замерла на пороге, удивлённая: тот, кого она знала много лет, исчез, оставив от себя лишь оболочку. От былой отрешённости не осталось и следа. Он закатал рукава рубахи и теперь сноровисто орудовал у печи: подбрасывал дрова, наполнял горшок водой из деревянной бадейки. Даже не взглянув на спутницу, выхватил из её рук свёрток с травами, развернул.

Обережница глядела широко раскрытыми глазами, как колдун, разрумянившийся то ли от жара печи, то ли от той страсти, с коей взялся за работу, точными, отрывистыми движениями брал травы, будто точно зная, каких и сколько надо, и, не глядя, отправлял в горшок. Длинные пальцы скользили по горловине, рассыпая искры дара. Губы что-то шептали…

Волоски на затылке Лесаны зашевелились от давно позабытого животного страха. Между лопаток выступил липкий пот. Мужчина, стоявший напротив, больше не выглядел человеком. По его рукам и шее сызнова змеились мерцающие и вспыхивающие серебристые линии. Будто древний мёртвый дар тёк по жилам человека, являя свою страшную силу.

Поглощённый приготовлением отвара, навий не замечал ничего вокруг. Однако Лесана понимала: случись ей даже ненароком помешать ему, он, пожалуй, бросится. Безумие слышалось в его лихорадочном шёпоте, оно же сквозило в движениях и отражалось в потемневших глазах.

Девушка подошла к лавке, на которой забылась тяжёлым сном девочка вёсен восьми-девяти, тоненькая, потная, с безобразными свищами по телу. Дышала она сипло, прерывисто. Лесана потрогала выпуклый лобик. Горячий. Аж полыхает.

В глубокой миске под лавкой обнаружилась вода с уксусом. Обережница уже потянулась к ней, но колдун сказал:

– Не тронь! – Он достал из печи булькающий горшок и добавил: – Я сам.

Лесана посмотрела на Ивора исподлобья. Он не мог ей навредить: защитная реза и ныне сияла под серой рубахой. А коли навий знает, как помочь, почему бы ему не позволить? Целителя при обозе нет. А Лесаниной силы хватит, чтобы вылечить одного-двоих ребятишек, но никак не всех.

Пока обережница размышляла, Ивор снял с горшка крышку, посёк ножом ладонь и, щедро роняя в исходящее паром варево кровь вместе с ослепительно сияющим даром, забормотал слова наговора.

– Ты уверен, что… – начала было Лесана, но навий перебил её.

– Уверен.

Он перелил взвар в большую миску, добавил туда же ковш холодной воды. Сызнова провёл по краям пальцем, заставляя силу искриться на поверхности и медленно оседать в снадобье.

Лесана лишь потрясённо наблюдала за происходящим.

Ивор влил в рот хворой девочке ложку отвара, затем этим же отваром, но перелитым в миску поменьше, протёр свищи и язвы, а потом пробежался пальцами по маленькому телу, рассылая дар.

То же самое он проделал и с двумя мальчишками постарше, которые лежали на печи. А после этого склонился над висевшей в углу зыбкой. Младенец спал и на вид был здоров. Но Ивор рассудил иначе. Он выпростал из пелёнок недовольно запищавшего мальчонку, обтёр, общупал с головы до крохотных ножек и напоил горьким травяным отваром, отчего ребёнок взялся истошно кричать. Обережника это не смутило. Он сноровисто завернул малыша в сухую холстинку и сунул вопящий свёрток в руки Лесане.

– Держи.

Девушка едва перенять успела. У неё на руках младенец сразу же замолчал, почмокал маленьким ротиком и уснул, словно не исходил на крик ещё несколько мгновений назад. Лесана положила мальчонку обратно в зыбку.

– Я по другим избам пойду, – сказал Ивор, взяв в руки горшок с отваром.

– Спятил? – Обережница заступила ему дорогу. – Ночь уже! Только перепугаешь всех.

Навий смотрел на неё тяжёлым немигающим взглядом Тамира.

– Пропусти.

– Ежели пойдёшь, так только со мной! Понял?

Он с неохотой кивнул.

В жизни Лесаны, и без того не самой обыкновенной, пожалуй, не было ночи диковиннее. Навий неведомым чутьём угадывал избы, в которых жили хворые дети. Стуча в двери, девушка понимала, что хозяева обмирают от ужаса. А уж когда обережники переступали порог, несчастные вовсе терялись, не зная, радоваться им или бояться.

К утру обошли всех и воротились в избу Щура. В зыбке орал младенец, голодный и по уши сырой. А его старшие братья и сестра спали столь крепко, что докричаться до них меньшой не мог, как ни старался.

Жар у детей пошёл на убыль. Свищи зарубцевались.

* * *

Тамир, бледный и обессилевший, едва поднялось солнце, завалился в телегу. Укрылся войлоком и был таков. Резу ему обережница подновила уже спящему. Он даже не поморщился, хотя рана, которую терзали изо дня в день, воспалилась.

Сама же Лесана решила, что злость в ней будет тем сильнее, чем меньше она отдохнёт. Потому запрягла лошадь и отправилась в Юхровку. С ней увязались несколько купцов из обоза в надежде сторговаться с юхровскими по каким-никаким мелочам.

Весь расположилась в трёх вёрстах от Дальних Враг. Ладное поселение: большое, светлое, на берегу лесного озера. Красиво здесь было. Особенно нынче, весной. Густой ракитник, покрытый молодыми серебристыми листьями, окаймлял берег, а по чёрной воде, в которой отражались высокие сосны, небо и облака, бежала мелкая рябь. Хорошо-то как! И чего только людям надо?

Обережницу и четверых её сопутчиков приняли со всем почтением. Юхровский староста, красивый статный седовласый мужик с ухоженной окладистой бородой, низко кланялся и зазывал гостей в избу, хотя в душе явно недоумевал, что понадобилось путникам в его маленькой веси. Впрочем, Лесана не заставила деревенского голову томиться в догадках, спешилась и спросила нарочито дружелюбно:

– Как звать-величать тебя, уважаемый?

– Честом, – с достоинством ответил мужчина.

– Так это ты, Чест, соседней веси в сороке отказал, когда к тебе обратились? – спросила Лесана, постукивая кнутом по голенищу сапога.

Староста сошёл с лица. Мигом понял, что дело принимает дурной оборот. Однако на то он в деревне и главный, чтобы достоинства не терять и в грязь лицом с размаху не падать – нашёлся быстро, заговорил мягко, ласково:

– Ты не гневайся, заступница. Я ведь не со зла. У меня тут тоже сорок дворов. Своей ребятни не перечесть. А из Враг сорока улетела. Пождать лишь надо было. Как же деревню без вестницы оставить? Оборотни с кровососами лютуют… Да и хворь та же могла нас стороной не обойти. Боязно.

Лесана глядела на него и думала: вот как так? Ведь у самого, поди, семеро по лавкам. Да и мужик не глупый и не совсем бессовестный. Бессовестного да глупого не выбрали бы старостой. Так отчего не помог? Отчего отвернулся? Да не просто отвернулся – оттолкнул. И кого? Таких же людей, как он сам. С детьми, с бабами. Боязно ему было, видите ли. Ну что ж…

– Ах, боязно? – протянула обережница. – Понимаю…

Лицо деревенского головы на миг просветлело, но тут же пошло багровыми пятнами. Не первый год жил Чест на свете, да и Лесана была никудышной лицедейкой. Иначе как объяснить, отчего он попятился? Впрочем, обережница его удержала. Бороду в горсть сгребла да вниз дёрнула, ибо дюже рослым староста юхровский оказался. Головы на полторы повыше Лесаны.

– Боязно, значит? – сызнова переспросила обережница. – Ну, идём на конюшню. Я тебе покажу, как из осенённых в Цитадели страх и дурость заодно выбивают.

Да так и поволокла за собой до ближайшего двора.

Как Лесана секла старосту, слышала вся деревня. Кнутовище о спину сломала, зато сонливость словно рукой сняло.

– И запомни, Чест, ещё хоть раз откажешь кому-либо в помощи, самолично приеду и голову отмахну, – сказала девушка, отшвырнув в угол измочаленный кнут. – А сороку ты нынче же отправишь и к лапке грамотку вот эту прикрепишь. И не дай тебе Хранители не выполнить…

Обережница бросила скорчившемуся на земле мужику тоненькую полоску бересты, написанную нынче утром Бродским сторожевикам, чтобы отправили сороку в Дальние Враги, потому что их сгинула.

– Мира в дому, – сказала уже от дверей.

Как ни посекла, а всё одно прохрипел юхровский голова вослед:

– Мира…

Гнида бородатая.

Глава 48

Жизнь человеческая – диковинная величина. То едва ползёт она, то вскачь несётся, то неспешно течёт, а то замирает, и кажется, будто застыла навсегда. Или, бывает, для тебя миг тянется, а для другого кого – пролетает быстрее птицы.

Об этом думала Клёна, глядя на Фебра.

Её дни нынче тянулись, словно прошлогодний мёд. А его, должно быть, мелькали короткими ослепительными вспышками пробужденья. Девушка помнила, как сама выздоравливала прошлым летом, а ведь ратоборец был изранен куда сильнее. Так что обороты, которые для неё едва ползли, для него проносились пёстрым хороводом, в котором ни лиц не узнать, ни слов не разобрать.

Как-то само собой вышло, что хлопоты об израненном вое целители, не сговариваясь, доверили дочери главы. Видать, распознали робкую девичью радость от того, что Фебр шёл на поправку. Он уже не метался в жару, хотя по-прежнему спал больше, чем бодрствовал. Однако нынешний сон не был наведён дурманными травами. То было забытьё, дарующее исцеление и так нужный изъязвлённому телу отдых.

Когда ратоборец очнулся после целебной настойки и обморочного сна, в который рухнул едва не на сутки, Клёна как раз заканчивала вязать шаль.

– Птаха… – окликнули её сиплым, пересушенным голосом.

Девушка вскочила на ноги, уронив на пол и иглу, и работу.

Фебр улыбался. Взгляд у него ещё был мутный, а улыбка слабая.

– Не пригодилась куна-то? – спросил он едва слышно.

Клёна медленно покачала головой, всё ещё не веря, что обережник её сызнова узнал и что, несмотря на мрачные предсказания Русты, не повредился умом.

– А ты… боялась, – прошептал ратоборец, облизав пересохшие губы.

Девушка осторожно приподняла его голову, дала воды. Он сделал три глотка и закрыл глаза. На бледном лбу высыпала испарина. Клёна отставила ковшик и смахнула пот ладонью.

– Ты отдыхай… – Больше она не знала, что сказать.

Фебр уснул, а Клёна вернулась на свою скамеечку, сменила в светце догорающую лучину и вдруг уткнулась лицом в заледеневшие ладони, смиряя дрожь. Впервые её колотил озноб не ужаса, но облегчения. Будто отвалили с души каменную глыбу.

На следующее утро он проснулся чуть свет. Как раз пришёл Руста. Так что Клёна с сожалением покинула скамью, на которой провела столько бессонных ночей. Ей нужно было идти на урок, но впервые за все дни пуще смерти не хотелось сидеть в ученической зале и твердить резы. Однако девушка ушла.

Что там делал Руста, о чём говорил с очнувшимся воем, она не знала. Но вечером Клёну в лекарскую не пустили.

– Не ходи пока сюда, – сказал Ихтор. – Не надо.

У девушки побледнело и вытянулось лицо.

– Почему? Почему ты меня гонишь?

– Ни к чему ты здесь нынче. Выжди пару седмиц. Пусть хоть чуть в силу войдёт. Да и мы поглядим, что к чему. Он теперь быстро поправляться станет. А ты покамест учёбой займись.

– Почему? – упрямо переспросила Клёна, а потом взмолилась: – Скажи!

– Отец не велел, – сухо ответил Ихтор. – А уж почему – сама у него вызнавай.

Несчастная застыла, глядя под ноги. Не станет она спрашивать. Хотя Клесх объяснит, небось. Только и без того ведь понятно: раз не велел, значит, надо так. И девушка ушла, воспретила себе не то что приближаться к башне целителей, даже смотреть в ту сторону. Но глаза сами то и дело обращались к высокому крыльцу, ежели случалось Клёне оказаться во дворе и идти мимо.

Дни стали долгие… Очень долгие! И каждый тянулся, будто хотел стать длиннее предшествующего. Клёне не хотелось думать о том, что происходит в лекарской. Не хотелось! Но думалось. Она знала из разговоров, что отец туда несколько раз ходил и оставался подолгу. Конечно, ведь Фебр был его выучем, почитай, меньшим братом.

И сызнова дни. Солнечные, тёплые. Бесконечные. И ночи. Прозрачные, звёздные, ясные. Тоже долгие-долгие. Когда лежишь без сна и кажется, что утро не наступит. А ежели и забудешься, то короткой, чуткой дрёмой, которая утомительнее яви.

Однако всему срок выходит. Вот и две седмицы минули, а поблазнилось, что две весны. Клёна сызнова отправилась к башне. И замерла нерешительно: войти или нет? Вдруг сызнова прогонят? Что ж, прогонят, так уйдёт.

Она несмело толкнула дверь. В лекарской более не пахло кровью, грязными повязками и вонючими заживляющими мазями. В лицо ударил знакомый сладкий запах трав, воска и лечебных настоев. Было тихо. И на счастье, за столом у окна сидел не Руста, а Ихтор. Он придирчиво проверял стоящие перед ним в маленьких горшочках отвары. Видать, молодшие выучи делали, а крефф теперь оценивал, у кого как получилось.

– Пришла-таки? – спросил он без удивления в голосе.

– Пришла, – ответила Клёна, не решаясь идти дальше без позволения.

– Ну, ступай, чего застыла? Только спит он.

Девушка кивнула и неслышно скользнула к лавке, которую не было видно из-за крутобокой печи.

Фебр и впрямь спал. За прошедшие седмицы он сильно изменился: от восковой бледности не осталось и следа, исчезли лубок с правой руки и повязки с тела, а страшные раны затянулись тонкой розовой кожицей. Коснуться боязно: вдруг сызнова раскроются? А какой худой! Кости одни. Рёбра выпирают, плечи острые, ключицы торчат…

Скамейка, на которой Клёна провела столько бессонных ночей, по-прежнему стояла у окна. Девушка присела.

Она не слышала, как и когда ушёл Ихтор. Заметила его отсутствие, только когда в лекарскую ненадолго заглянул Руста. Рыжий лекарь ничего не сказал, взял два мешочка сушенины, чем-то погремел и ушёл. Сызнова воцарилась тишина. В раскрытое окно лилось горячее, будто летнее солнце. Ветер доносил крики выучей, вороний грай, шум леса… День тянулся и тянулся, такой восхитительно долгий! А Фебр спал.

– Птаха…

Клёна вскинулась. Видать, успокоенная его ровным дыханием, она задремала и проспала довольно долго, потому что солнце уже перевалило за полдень.

Ратоборец смотрел на девушку и улыбался.

– Борода у тебя… – Клёна покачала головой. – Косы плести можно.

Фебр улыбнулся ещё шире и поднялся на локте. Видно было, уже довольно для того окреп.

– Мне снилось, что ты меня настойкой поила, – сказал он. – Горькой.

– Поила, – подтвердила девушка, подсев поближе.

– Благодарствуй, – поблагодарил обережник, сызнова опустившись на сенник и теперь глядя на собеседницу снизу вверх. А потом кивнул на свои укрытые покрывалом ноги и спросил: – Поняла теперь, как оно с нами бывает?

Клёне на миг стало и грустно, и смешно оттого, что он решил, будто она ухаживала за ним из сострадания и благодарности. Благодарности за то, что в своё время спас, а потом вразумил и избавил от печальной участи быть женой изувеченного калеки.

– Как? – упрямо спросила она.

Фебр улыбнулся, видать, полагая, что собеседница его не поняла.

– Вот так. Как со мной случилось. Ты не ходи сюда, не надо.

Весь гнев, накопившийся в душе, разом вскипел в Клёне.

– Опять гонишь? – спросила она, смиряя острую горечь обиды. На себя. На него. На жизнь. На ходящих.

– Жалею, – пояснил обережник.

– А чего меня жалеть? – холодно удивилась Клёна. – Меня жалеть нечего: очи видят, уши слышат, руки-ноги целы.

Вышло чересчур резко. Но он не обиделся. Только сызнова улыбнулся. А у Клёны зашлось сердце от того, сколько горечи было в той улыбке!

– Вот и меня нечего, – сказал он наконец.

– А я и не жалею, – отозвалась девушка. – Жалела бы – сидела в углу да плакала.

Ей было больно. По-настоящему больно оттого, что он всё никак не хотел ей верить, всё пытался разглядеть в её поступках упрямство наивной юности.

– Ты изменилась, птаха, – тихо сказал Фебр.

– Повзрослела, – поправила она его и добавила твёрдо, чтобы не вздумал перечить: – Завтра сызнова приду. Я за минувший месяц тебя всяким видела: и больным, и едва живым, и умирающим. Так что в жилу пошедшим меня не испугать.

Отповедь вышла резкая и честная. Фебр не нашёлся с ответом, а потому лишь потрясённо посмотрел на собеседницу.

Клёна, как и обещала, пришла на следующий день. Не с утра, едва проснувшись, а явно успев переделать все насущные дела.

– Я тебе одёжу у Нурлисы взяла, – сказала она, положив на скамью чёрную рубаху.

Хвала едкой старухе! Дала такую, чтобы была не сильно велика отощавшему за месяцы плена и болезни обережнику. Но Фебр на облачение ратоборца всё одно смотрел с тоской и досадой. Ему теперь такое вздеть – курам на смех.

Но он промолчал. Да и что тут скажешь?

Глава 49

Тамир наслаждался весной. Давно, как же давно ему не было так хорошо! Одиночество и сомнения, терзавшие его последние вёсны, отступили под натиском то ли нави, то ли бушующего зеленни́ка.

Воздух казался дурманным и пьяным. Голова кружилась, а перед глазами проносились не то видения, не то воспоминания. Тамир не задумывался. Всё происходило въяве, но вместе с этим он будто бы видел два разных сна.

В одном он был человеком: сыном, мужем, отцом, дедом, обережником. В другом – скитальцем, безнадёжно ищущим путь к дому, к людям, которых покинул. Он не помнил их имён и лиц, не помнил, зачем ему надо их сыскать. Знал лишь одно – непременно надо… Впрочем, торопиться с этим уже явно было ни к чему.

Из-за этого явь его путалась, заставляя постоянно теряться в догадках: то, что так часто напоминает о себе, было ли с ним на самом деле? Мерещилось ли? Застенчивая девушка с короткими волосами, закрученными в лёгкие тонкие кудряшки, которая улыбалась и пела. Он помнил, как она склонялась над старыми свитками и как тень от длинных ресниц падала на нежные щёки. От этих воспоминаний теплело на душе. Кто эта девушка? Где она нынче и с кем?

Он не помнил, но был счастлив.

Иногда всплывала перед глазами другая, с тяжёлой русой косой и синими лучистыми глазами, с кожей сливочно-белой и красивыми мягкими руками. Лицо было знакомое, но имени её Тамир всё одно не помнил. Да и казалось отчего-то, что и не нужно помнить. Незачем. И он сызнова не ворошил минувшее.

По ночам во снах к нему приходила женщина, темноглазая, с волосами, тронутыми сединой. Она что-то ласково шептала, касаясь сухой ладонью его головы. А он лежал с закрытыми глазами, вытянувшись на лавке и положив тяжёлую голову ей на колени. Сердце трепетало. Пахло домом: подошедшей опарой и печным дымом…

Случалось, ему являлась девочка. У неё были светлые кучерявые волосы, разбитые коленки и исцарапанные руки. Она забиралась к нему на колени и что-то говорила, дёргала за волосы, смеялась. А он играл с ней, щекотал. И просыпался счастливее, чем засыпал.

Бывали мгновения, когда на Тамира находила неведомая блажь: хотелось вдруг вспомнить то, что было после. Не вся же его жизнь состояла из радости? Что стало со всеми теми людьми, которые приходили к нему во снах? Ивор мешал. Перед глазами, будто каменная стена, повисала чёрная завеса, которую не прошибить. За этой завесой пряталась память. Ворошить её Тамиру было нельзя. Или не хотелось. Да, вероятно, не только ему, но и Ивору.

Тамир понимал, что боится знать. Боится всего того, что сокрыто за завесой. И потому в его душе рождалась тихая благодарность к навию.

Лесана вновь и вновь пыталась разговорить его. Но говорить не хотелось. Ивор молчал. И Тамир молчал вместе с ним. Понимал, что спутница неразрывно связана со многим из того, что он не помнил. А ему было так хорошо! Так легко! Он не желал сызнова взваливать на свои плечи тот же груз, который несла она, не желал смотреть на мир такими же погасшими глазами. Потом как-нибудь. Не нынче.

Они ездили от города к городу. Жили то там, то здесь. Лесана отправляла грамотки главе, беседовала со сторожевиками. Всё это проходило мимо Тамира чредой однообразных событий. Города казались похожими друг на друга. Но в Радони будто всколыхнулось что-то в сердце. А в чьём – вего или в Иворовом, Тамир поначалу не понял.

Улочки Радони были узкие, а избы стояли не за заборами, как в Елашире, а крылечками с узорными навесами поперёд тына.

Они с Лесаной шли по одной из таких тесных улочек, когда у Тамира вдруг что-то дрогнуло в душе. Обережница в тот миг говорила с ним, но колдун уже не понимал о чём. Он застыл, пытаясь осмыслить, что происходит, но вдруг ощутил себя бревном, которое расщепляют надвое тяжёлым колуном. Помстилось, что нить, соединявшая Тамира и Ивора, натянулась до предела и лопнула, разделяя тело с разумом, разум с памятью, а память с душой. Он задохнулся от боли. Острой и внезапной. Поблазнилось, что его то ли вышвырнуло из тела, то ли, напротив, затолкало вглубь, сделав лишь сторонним наблюдателем. А потом разум до краёв затопило глухим ужасом, смешанным с тоской.

Дом. Невысокий. С крылечком. Просевшие, истёртые ногами ступени. Старый навес. Дверь с деревянной, гладкой от множества касаний ручкой. И девушка, ждавшая за этой дверью. Он помнил её голос, её улыбку. А лицо забыл. Сколько вёсен минуло с той поры?

Он запрокинул голову. Небо с белоснежными кучевыми облаками кружилось над ним всё быстрее и быстрее.

Изба. Крыльцо. Дверь. Запах парного молока в сенях. Девушка. Как её звали? Он забыл. Она потом стала его женой. У них даже родились дети. То ли трое, то ли четверо. У него были и внуки. А потом всё закончилось. Там, в Вадимичах. Для него закончилось. Или нет? Вот же он. Дышит, чувствует, видит, слышит. И сердце тяжкими, болезненными толчками гонит по жилам кровь.

Но рядом нет никого, с кем можно разделить боль. Боль одиночества и бесконечного скитания. Его дети состарились и умерли. Состарились и умерли внуки и правнуки. Нет больше в Радони людей, некогда живших в доме с покосившимся крыльцом и старым навесом. И дома тоже нет. Всё это давно стало пылью и прахом. Его уже давным-давно никто не ждёт, и идти ему некуда.

Душа рвалась из оков плоти, но те держали крепко. Ноги подкосились. Мужчина упал на колени. Он скорчился посреди улицы, уткнувшись лбом в утоптанную землю. Он кричал от боли, но с губ не срывалось ни звука.

Сильные руки вздёрнули его, принуждая подняться, отвесили две тяжёлые оплеухи.

– Тамир! – трясла его за плечи спутница с пронзительно-синими злыми глазами. – Тамир!

– Нет больше Тамира, – прохрипел Ивор и добавил сквозь рвущийся из груди смех: – Кончился.

Глава 50

Клёна сидела на широком подоконнике узкого окна северной башни и смотрела вниз. Лашта сёк провинившегося выуча. Свист хлыста эхом метался меж каменных стен. Видать, сильно вызверили креффа, коли он в такую рань за кнут взялся.

Девушка видела, как крепкий парень молча вздрагивает под плетью. Жалко его. Нешто и Фебра вот так же сёк её отец? Наверняка ведь было… Лишь тут, в Цитадели, Клёна осознала, как менялся Клесх, приезжая в Лущаны. Другим становился. А здесь словно каменел, в монолит обращался. Ни слабинки, ни мягкости. Крепость взыскивала с обережников людское.

Тонкие пальцы теребили завязки на рукаве. Клёна размышляла о Фебре. Ей теперь навещать его было тягостно. Думала, едва он начнёт поправляться, сердце у неё перестанет страдать: жив ведь… Но так нестерпимо было глядеть на него, исхудавшего, беспомощного, слабого! Так мучительно было видеть, как он заново учится тому, что умел прежде: сидеть, держать ложку…

Она замечала: ему неловко при ней. И гадала теперь: пойти или нет? Вот ведь мука какая!

Ихтор, глядя на парня, удивлялся.

– Уж не знаю, каким чудом ты поправляешься. Видать, крепко о тебе Хранители радеют…

И правда. Рука, коей следовало повиснуть плетью, окрепла. Меч ею, конечно, уже не удержать, но костыль – вполне. Глаз, коему прочили остаться незрячим, начал видеть. Слух возвращался. Силы прибывали. Жаль, ногу новую чудесное снадобье отрастить не могло.

Крепость духа закаляли в обережниках. И Фебр не стенал, не жаловался. Он был рад тому, что остался жив и шёл на поправку. Однако при Клёне всякий раз менялся. Неуловимо для себя, но очень заметно для неё.

Она видела: её забота ему в тягость. Следовало уйти и больше не приходить. Девушка так и сделала. А свободные обороты теперь проводила тут, на последнем ярусе северной башни. Быть среди людей оказалось слишком нелегко. Все ведь знали, как она бегала за Фебром. И вдруг нынче охладела. Небось думали, опамятовалась, дурёха, осознала. Уж Руста, поди, точно так и считал.

Клёна с тоской размышляла, что поступила правильно. Незачем выматывать парню душу. Насильно мила не будешь…

В этот миг со своей высоты девушка увидела, как в башню целителей вошла стройная красавица с длинной белокурой косой. Волколачка. Знать, выпустили всё-таки, не стали взаперти держать. Интересно, зачем она к целителям подалась? Захворала, что ли?

Клёна достала из холщового мешочка, который носила на опояске, полоски бересты с начертанными на них резами, взялась перебирать, шевеля губами. Грамота давалась ей легко, да и разум занимала. Не всё же о судьбе своей дырявой печалиться.

* * *

Когда хлопнула входная дверь, Ихтор не обернулся, только подумал, мол, что-то рано нынче Руста распустил своих послушников.

– Зайти-то можно? – спросили от порога.

Целитель изумлённо оглянулся и увидел прижавшуюся плечом к косяку Мару.

– Так можно иль прогонишь? – сызнова спросила она.

– Заходи. – Ихтор пожал плечами. – Никак глава тебя выпустил?

Девка по-хозяйски прошлась по лекарской, поглазела на мешочки с травами и подвешенную к потолку сушенину, заглянула в укрытый войлоком горшок. И только после этого обратила наконец свой взор на лекаря, ответила:

– Выпустил, выпустил… Фебр-то как? Очухался?

– Очухался, – хрипло донеслось откуда-то справа.

Волчица обрадованно встрепенулась и устремилась на голос.

– А, чудище патлатое! Не помер! – Едва обережник раскрыл рот, чтобы ей ответить, она отмахнулась. – Помню я, помню. И про Встрешника, и про болота… Не трудись! – Она уселась на край лавки, насмешливо оглядела бледного ратоборца и сказала весело: – Ишь ты! А я ведь думала: нос тебе совсем набок своротили. Глаз-то видит?

Девушка со знанием дела оттянула парню нижнее веко некогда незрячего глаза, но Фебр шлёпнул её по руке.

Волчица рассмеялась.

– Ну, раз дерёшься, значит, в жилу пошёл. А то лежал бревно бревном.

Ихтор стоял возле печи и задумчиво смотрел на нежданную гостью.

Та, будто почувствовав его взгляд, обернулась, сказала:

– Поднимать его надо, чтоб ходил. Доколе ты будешь заставлять его лежать?

– Рано ему ходить, – ответил целитель. – Он пока сидит, весь испариной покрывается.

Девка фыркнула.

– Полежи с его – вовсе ослабнешь.

– Ты зачем пришла? – спросил Ихтор. – Чего надо?

Мара пожала плечами.

– Вожак ваш сказал, мол, ещё раз задурю, на цепь во дворе посадит. Я на цепь не хочу. Пообещала не дурить. Вот он и выпустил. А куда мне здесь податься? Никого не знаю. Тебя, его, да ещё того, рыжего, с противной рожей… Вот и пришла.

Ихтор со вздохом покачал головой.

– Эх, и трепливая у вас порода… Что ты, что братец, как говорить начнёте, так остановиться не можете.

Девушка в ответ на эти слова рассмеялась.

– Зато с нами в старости нескучно будет.

– Ежели доживёте, – заметил Ихтор.

Она кивнула.

– Ежели доживём. – И тут же вновь посмотрела на Фебра. – Давай встать помогу?

Обережник кивнул, даже начал подниматься на локте.

– Рано, – остановил целитель. – Тебе ещё седмицу на этой лавке лежать, не меньше.

– Дай хоть попробовать парню! – рассердилась волчица. – Вы его своими заботами, того гляди, в яму уложите.

– Уходи, – сказал в ответ на это Ихтор. – А ежели остаться хочешь, не лезь и парня не баламуть.

Мара поглядела с усмешкой.

– Ты что, не видишь: он сам подняться хочет. Доколе вы его будете с ложки кормить? Хоть бы костыль сделали!

Во взгляде Фебра отразилась безмолвная мольба.

– Тьфу! – сердито сказала девушка, вставая с лавки. – До чего ж вы здесь народ противный!

– На его исцеление вся Цитадель дар лила, – напомнил Ихтор. – Поэтому встанет он, когда я дозволю, а не когда ему захочется.

– Дураки вы, – известила волчица, пожав плечами. – Он же не приучен хворать. Что вы его жалеете? Сделали из парня калеку. Ну подумаешь, полноги нет. Остальное-то цело!

– Вот же неймётся тебе! – изумился целитель. – Только выпустили, а ты уж сызнова под засов просишься.

Волколачка гордо вздёрнула подбородок.

– Не ты меня выпускал, не тебе и запирать! – сказала и ушла, даже дверью напоследок хлопнула.

А Фебр опять опустился на сенник и закрыл глаза.

* * *

– Эй… э-э-эй… хватит ворон считать, – негромко позвали Клёну от всхода.

Девушка обернулась. Мара стояла на верхних ступеньках и притопывала от нетерпения.

– Что? – Клёна покинула насиженное место.

– Со мной тут никто не говорит и все пытаются работать заставить, – пожаловалась волчица. – То им репу почисть, то полы помой… Надоели! – И тут же без перехода спросила: – А можешь попросить того косматого сколотить две палки?

Клёна сперва не поняла, о каком-таком косматом толкует собеседница, а потом вспомнила приземистого плотника с работного двора. Из-за круто вьющихся волос голова мужика, которого звали то ли Стропом, то ли Страдом, казалась вечно нечёсаной и лохматой.

– Смогу, – ответила девушка, но не удержалась, спросила: – А тебе зачем?

– Дык меня-то он и слушать не станет, – сказала ходящая, словно не расслышав вопроса. – Ты попроси, чтоб на крепкую палку локтя в четыре длиной сверху перекладину прибили.

– Попрошу. Только зачем тебе? – сызнова спросила Клёна.

– Зачем, зачем… – Мара отмахнулась. – Полы мыть. Тряпкой обмотаю и буду возить. Всё лучше, чем на карачках ползать!

Плотник, которого звали всё-таки Стропом, сколотил две палки прямо при ней, да ещё и рубанком пригладил, чтобы деревяшка не была занозистой.

Маре палка понравилась. Она тут же накрутила на короткую перекладину ветошь и ушла такая довольная, словно за добросовестное мытье полов ей обещали свободу.

Клёна пожала плечами и отправилась на поварню.

По чести сказать, шла она туда с неохотой. С недавнего времени на поварне, помимо страдающей уже которую седмицу Нелюбы, появилась ещё одна работница. Красивая, статная, но молчаливая и заносчивая. Звали её Лела.

Говаривали, будто приехала Лела в Цитадель вместе с матерью из Славути, и там-де была она боярской дочерью. Клёна решила: болтают. Зачем бы боярской дочери вместе с матушкой подаваться в Цитадель, да ещё и черна́вкой[24]?

Ещё сказывали, что гордячка допрежь у искройщиц трудилась. Но как-то раз пришёл Койра, принёс старую верхницу. Сунул её в руки первой попавшейся девке да велел скроить для главы обнову. Эта-де латаная-перелатаная уже. Девкой той, на беду, оказалась Лела. Верхницу-то она взять взяла, да тут же на пол швырнула. И якобы ещё добавила, мол, пусть хоть голым ходит! Койра за этакое непочтение сперва ослушницу высечь велел, а потом, коли рукоделье ей не по нраву, гнать на поварню на чёрную работу: мыть котлы и чистить печи. Вот она и мыла, и чистила. Но с лицом таким, будто за правду пострадала.

А ещё Лела отчего-то с первого же дня невзлюбила Клёну. И ведь не ругались, не ссорились, да и делить-то им было нечего, но только мимо дочери главы чернавка ходила, как мимо порожнего места. А ежели случалось Клёне просить что-то у неё, то Лела делала вид, будто не слышит. Выполняла лишь, когда иной кто обращался.

Нынче чернавка сызнова намывала горшки. И вроде бы ни слова она Клёне не говорила дурного, а тяготила. Да ещё не хватало Цветы, которую заместо боярской дочери отправили к искройщицам.

До позднего вечера Клёна хлопотала на поварне, чувствуя затылком холодный надменный взгляд. И так-то на душе тягостно, а тут ещё Лела эта…

* * *

Мара пришла в лекарскую под вечер, когда Ихтор отправился со своими выучами на нижние ярусы Цитадели, а на смену ему в башне устроился один из послушников Русты.

– Ты чего это явилась? – удивился парень.

– Вот! – Девушка пристукнула по каменному полу деревяшкой с прибитой поверх перекладиной, для чего-то обмотанной ветошью.

– Что «вот»? – не понял выученик, разглядывая волчицу и её ношу.

– Не видишь, что ли? – удивлённо спросила Мара. – Костыль. Крефф твой велел для воя раненого принести.

Юноша усмехнулся.

– Крефф мой велел тебя даже на несколько перестрелов к вою раненому не подпускать.

– Ну и народ вы здесь! – протянула Мара, прислонив костыль к стене.

– Изеч! – позвал Фебр. – Дай сюда.

– Не дам! – Парень всполошился. – Крефф не велел. Он мне голову открутит и к заднице пришьёт!

– Ха! – Мара подбоченилась. – И ей там будет самое место!

– Изеч! – сызнова сказал Фебр. В голосе его послышалась гроза. – Дай сюда! Или я сам тебе голову откручу, когда поднимусь…

– Слышал? – спросила волчица и тут же протянула костыль целителю. – На.

– Прочь поди вместе с деревяшкой своей! – упёрся парень. – Крефф ему спать велел и не вставать, покуда не окрепнет!

– А ежели я поведаю твоему креффу, как ты надысь настойку для обозника варил за десяток пряников? – спросил ратоборец, приподнявшись на лавке.

Лицо парня вытянулось. Такой подлости он не ожидал.

– Дай сюда! – велел Фебр.

Изеч выругался сквозь зубы, вырвал из рук волчицы костыль и направился к обережнику.

– На! Но учти, я держать тебя буду!

– Держи, жалко, что ли, – ответил Фебр, видать, до конца не веривший, что нынче впервые за много дней поднимется с опостылевшей лавки.

– Погоди! Оденься хоть, – со смехом осадила его Мара и взяла с узкой полки стопу одёжи. – Эх, чудище косматое, уж и тощий ты!

Чёрная рубаха повисла на охотнике, почитай, как на том костыле, который он теперь держал в руках. Изеч, ругаясь, помог ему вздеть порты.

Волчица покачала головой, глядя, как Фебр замер, борясь с дурнотой, вызванной разом и слабостью, и видом культи, нелепо болтавшейся в свободной и слишком длинной для неё штанине.

– Ну? – спросила Мара. – Ты встанешь или так и будешь на свой обрубок любоваться?

– Встану, – огрызнулся Фебр.

Она усмехнулась.

– Так вставай!

– Отстань от него! – зашипел Изеч. – Дай человеку с силами да с духом собраться!

Мара нырнула Фебру под руку и посмотрела на лекаря.

– И силы, и дух при нём. Собирать незачем. Тяни!

Они разом выпрямились, поднимая и ставя охотника на единственную ногу.

Он тут же сделался бледный, словно сырое тесто.

– Дыши глубже, – посоветовала Мара. – Это потроха в тебе на место опускаются. Столько лежал!

Фебр, не глядя, протянул руку в сторону выуча и пошарил в воздухе. Изеч понял без слов, сунул ему под мышку костыль.

– Шагай, чего замер? – спросила волчица. – Стоишь, как корни пустил.

Ратоборец вцепился в деревяшку, сделал первый осторожный шаг и замер, заново приноравливаясь к собственному телу. Голова кружилась, увечная нога, ставшая вполовину короче прежнего, норовила сыскать опору.

Изеч замер рядом, готовый в любой миг подхватить или придержать. Фебр огляделся. Он уж и забыл, каково это – смотреть с высоты собственного роста, а не снизу вверх, с лавки.

– Ну как? – со страхом спросил его целитель. – Может, ляжешь?

Фебр в ответ покачал головой.

Он стоял, покуда хватило сил, и даже сделал несколько трудных, неуверенных шагов от лавки к стене. Этот путь показался ему самой долгой дорогой в жизни. А потом Фебр позволил дотащить себя обратно до скамьи, заплетающимся языком велел Изечу спрятать костыль, стянул рубаху с портами и заснул, так и не успев поблагодарить волколачку.

* * *

В покое отчима Клёне было уютно. Она сидела за столом и старательно, хоть покуда и не шибко быстро, чертила тонким писйлом по бересте то, что диктовал Клесх.

– Молодец, – похвалил он. – Быстро учишься. Девушка улыбнулась.

– Что-то ты невесёлая совсем, – заметил вскользь отчим. – Случилось чего?

Клёна пожала плечами, не зная, что ответить. Вроде как ничего и не случилось…

– Ты Фебра перестала навещать, – сказал Клесх. – Почему?

Девушка опустила глаза.

– Я там в тягость.

Отчим усмехнулся.

– Это он тебе сказал?

– Нет! – Клёна тут же встрепенулась. – Нет. – И добавила едва слышно: – Но я же не слепая. Вижу.

Клесх откинулся на лавке.

– И что же ты видишь?

– Вижу, что не в радость я ему. Не нужна, – ответила она, с трудом выталкивая слова, потому что было стыдно и досадно признавать вслух то, о чём даже думать горько.

– Не нужна и не в радость – не одно и то же, – спокойно рассудил отчим. – Как ему тебе радоваться, ежели он себя обузой чувствует, калекой? Думаешь, просто с таким смириться? Он слабость выказывать не привык. А ты вокруг, как наседка, квохчешь. Но то ведь не цыплёнок. Мужик. Вой! Ты же то ложку каши к губам поднести пытаешься, то напиться подать. Спасибо, что в пелёнки не заматываешь.

У Клёны на глаза навернулись слёзы.

– Он тебе пожаловался, да? – спросила она. – Об этом вы с ним говорили?

Отчим хмыкнул.

– Жаловаться обережники не приучены. А у меня и так забот полон рот, чтоб ещё дела ваши сердечные разбирать. Так что сами справляйтесь.

Клёна сидела с горящими щеками.

– Говорили мы о Сером, о плене, о побеге, о Маре, – всё-таки пояснил Клесх.

Эти его слова покоробили девушку: Фебр едва очнулся, а к нему с расспросами. Но она тут же осадила себя, ведь не ради пустого любопытства допытывались.

– Что же мне делать теперь? – спросила Клёна.

– Ничего, – невозмутимо ответил Клесх. – Ничего не делать. Не кудахчи вокруг него. Он не цыплёнок, а ты не наседка. Дай ему в силу войти. На кой тебе мужик немощный?

– Не пойду больше туда, – глухо пробормотала Клёна, потупившись.

– Вот же дуры вы, девки, Хранители прости! – сказал отчим в сердцах. – Разве я велел не ходить? Ходи сколько вздумается, только заботами не одолевай его! Пусть сам ложку держит, сам на ноги вставать сызнова учится. Упадёт – поднимется. Не впервой!

Клёна вздохнула и пересела на лавку к отчиму. Отчего-то захотелось вдруг стать ребёнком. Словно ища защиты, она уткнулась носом в мужское плечо, обняла Клесха обеими руками и закрыла глаза. Он в ответ прижал её к себе. И в этих объятиях девушке стало спокойнее.

Глава 51

Лесана склонилась над телегой, в которой спал Тамир. Тонкие серебристые жилы бледно мерцали у него под кожей. Руки были холодные, черты лица резкие, как у старика, а седина в тёмных волосах сделалась даже гуще, чем прежде.

– Ну как он? – спросил подошедший Кресень.

– Не знаю, – честно ответила обережница и повернулась к спутнику.

Кресень в простой рубахе с небогатой вышивкой по вороту, в видавших виды холщовых портах, невзрачной свите и мятой шапке казался Лесане незнакомым чужином. В обозе таких «чужинов» был ещё десяток. Из-за непривычной одёжи и шапок, скрывающих короткостриженые волосы, девушка с трудом узнавала знакомых ещё со времён учёбы обережников.

По счастью, самой Лесане сызнова рядиться в женские рубахи не пришлось, так что она единственная из всех была одета как ратоборец. Остальные же облачились кто во что горазд: одни в дорогие рубахи и свиты купцов, другие в льняную пестрядь простого люда. Со стороны поглядеть – обоз как обоз. Едет народ: кто торговать, кто с оказией к родне, кто на отход или в город на мены. И ведёт всех девка-вой.

Чёт, славутский ратоборец, разоделся в добротную свиту, даже гривну нацепил и ходил теперь важный, в шапке набекрень, иногда отвешивая подзатыльники ехавшим вместе с осенёнными дружинникам, коих потехи ради называл «холуями». Остальные обережники посмеивались в нарочно отпущенные бороды. Купец из Чёта вышел видный: статный, самодовольный и заносчивый.

Лесана тоже забавлялась. Уж кого-кого, а славутского воя она в столь лихом лицедействе даже не подозревала.

Хлад, суйлешский колдун, раздобывший Хранители весть где богато расшитую голоше́йку[25], едва сдерживал хохот, когда Чёт брался дурачиться.

И всё б хорошо, ежели б не Тамир. Из-за него Лесане было не до смеха. Из-за него и из-за сбежавшего Люта.

Чего душой кривить: Клесх отправил их по городам и весям не за-ради того, чтобы волколака псами потравить. Лесана объезжала сторожевые тройки с наказом собираться к отъезду: искать одёжу простую, но сношенную, взять с собой дружинников посмышлёнее да укрепить города, кои предстояло покинуть. Благо облавы, устроенные при помощи Люта, вынудили ходящих залечь по норам, дали роздых и людям, и обережникам.

Глава отзывал воев в крепость. Нынче ратоборцы оставили заботы о насущном на целителей да колдунов, разбились на невеликие обозы и покинули сторожевые тройки. Со всех городов потянутся в Цитадель телеги будто бы с простым людом, а на деле с ряжеными обережниками. Вот один из таких обозов с десятком осенённых и вела ныне Лесана.

Будь хоть сто глаз у чащи, не разберут ни волки, ни кровососы: охотники перед ними или простые путники. И до последнего не узнают, что крепость оружается.

Ежели бы ещё Лесана не упустила Люта… Он о намерениях Цитадели ни сном ни духом, но и без того мог многое поведать. Как же она оплошала!

Девушка укрыла меховым одеялом зябшего Тамира и вернулась во главу обоза.

– Ну, поехали, что ли? – недовольно сказал из своего возка Чёт и добавил: – Платишь вам, платишь, так еле тащитесь.

Хлад не удержался, прыснул, за что тут же получил подзатыльник от «купца».

Весело им. И вправду весело. Мужики и парни забавлялись, как малые дети. Лесана поперву угрюмо хохлилась, не понимая этой их беззаботности. Ну, право слово, как на Навий Велик день, когда и стар и млад рядятся в потешные одёжи, пугают друг дружку да стучатся в дома, требуя от хозяев откупиться угощением. Считается, чем страшнее разрядишься и чем сильнее пошумишь, тем лучше отпугнёшь злобную нежить.

Говорят, сей праздник задолго до ходящих появился. Лесана и сама его любила. Уж как они с подружками разрисовывали лица и руки сажей, как растрёпывали косы, вплетая в них ветки и солому, как рядились в вывернутые мехом наружу тулупы и опоясывались мочалом! Но то ведь когда было? Нынче уж всё выстудило в ней. И от чистого сердца обережница полагала, что так же выстужено людское в других осенённых. А теперь смотрела, как дурачатся битые жизнью мужики, и диву давалась!

Потом лишь запоздало поняла: никто из них знать не знает, вернётся ли обратно, сгибнет ли или похоронит товарища. И эта неизвестность заставляла каждого острее чуять жизнь, радоваться хоть чему-то. Да и часто ли удаётся воям свидеться? А ведь многие из них допрежь учились вместе. Потому-то нынче им было отрадно побыть пускай ряжеными, но простыми людьми. Примерить на себя жизнь, которая прошла мимо. Вот и дурачился Чёт, а остальные с готовностью ему подыгрывали. Потеха!

Тамир опамятовался ввечеру. Сел в возке, потёр руками бледное лицо, сказал подошедшей Лесане:

– Скажи мне, красивая, долго ехать ещё?

Она внимательно всмотрелась в тёмные глаза. Взгляд колдуна был тяжёлый, чужой. Хотя что взгляд! Сроду не назвал бы её Тамир красивой.

– Это смотря куда ты собрался, – осторожно ответила девушка.

Собеседник усмехнулся.

– Вестимо куда. В Цитадель.

Обережница не знала, что сказать, что спросить, поэтому ответила лишь:

– Дней через пять. – А потом позвала несмело: – Тамир?

Мужчина усмехнулся.

– Что?

– Ты не Тамир, – сказала Лесана.

Он кивнул.

– Верно.

Повисла тишина. Только слышно было, как Чёт гоняет вокруг костра «холуёв», чтобы живее стряпали похлёбку, покуда вовсе не стемнело.

– Зачем ты зовёшь его? – негромко спросил Ивор. – Он ведь тебе не нужен. Его ничто не держало.

– Где не держало? – спросила Лесана враждебно.

– Здесь. – Ивор развёл руками. – Среди вас. Иначе он бы противился.

– Ты заперт резой, – жёстко напомнила обережница. – Ты ничего не можешь.

Ивор улыбнулся. Точнее, улыбнулся Тамир, но Лесана допрежь не видала у него такой улыбки. Кривой и язвительной.

– Не могу. Но мне и не надо.

Девушка нависла над колдуном.

– Тогда зачем ты к нему прицепился?

– Я же сказал, он сам позволил. А остальное объясню в Цитадели, – ответил Ивор.

– Кому? – спросила обережница. – Главе?

Навий поморщился.

– Тому, кто поймёт. Ты вот не понимаешь. Нешто ты не видишь, как перепуталось всё? Я, он, люди, нежить. Нешто это хорошо? Нешто правильно? Я жду. Другой ищет. Год ищет, век… Солнце то взойдёт, то сызнова сядет. А то нет его. И будто тьма. Глядь, а не в мире тьма, но в душе. И сочится оттуда холодом… Зябко. Не видно ни зги. А как искать в потёмках? Надо свет. Яркий. Чтоб каждую ветку, иголку каждую в его лучах разглядеть. Дорогу найти. Встретиться. Не всё же впотьмах блуждать… Да и душа болит, болит… Болела у тебя душа когда-нибудь, девушка? Знаешь, каково это, когда на сердце будто вышивку кладут: пронзают иглой и нить кровавую тянут сквозь плоть, а потом сызнова втыкают, наново тянут. И нет этой муке конца, нет исцеления…

Он не говорил, шептал жарко и прерывисто, глядя на Лесану безумными очами. Тёмными, страшными. Только чернота была в них. И боль. Должно быть, та самая, о коей он говорил, коя его терзала.

Обережница понимала: беседовать с безумной навью глупо, а выведывать что-то и подавно. Поэтому отпрянула, вытянула из-за пояса временно взятый у Тамира нож – свой-то она так и не нашла – и велела:

– Заголись. Резу подновлю.

Лихорадочное безумие в глазах Ивора погасло. Он покорно задрал рубаху. И Лесана без жалости рассекла незажившую за минувшие сутки рану, опалила сиянием дара. Кровь текла медленно, словно неохотно.

Колдун закрыл глаза, лёг ничком обратно в возок и больше не поднял головы. На принесённую чуть позже Лесаной горячую похлёбку он посмотрел с му́кой.

– Ежели хочешь доехать до Цитадели, надо есть, – сказала обережница.

Навий подчинился. Уразумел, видать, что занятое им тело нуждается в пище. Ел он медленно и без жадности, так как не проголодался и не чувствовал вкуса. А потом вернул миску и лёг обратно, безучастный ко всему происходящему.

Глава 52

Клёна после разговора с отцом извелась. Знала: надо дать Фебру окрепнуть. Понимала: Клесх прав хотя бы потому, что старше и мудрее, а следовательно, нужно прислушаться. Но помнила она и слова Фебра, сказанные будто целую жизнь назад, ещё в Старграде. Об том их разговоре глава не знал. А знал бы, навек, небось, отсоветовал падчерице навязываться тому, кто её оттолкнул. Фебр не принял её тогда. Да и ныне не принимал. Скорее чувствовал вину, а теперь ещё был словно тяжким долгом повязан благодарностью.

Зачем бередить ему душу? Клёна ведь хотела, чтобы он был жив и счастлив. Хранители услышали мольбу, приняли в дар старую шаль и своею волей исполнили просьбу. Ей ли сетовать после этого?

Она и не сетовала.

Только сердце страдало. Человек, на котором для неё замкнулись и боль, и счастье, и сама жизнь, выздоравливал, креп. Так чего ж ей ещё надо? Но душа рвалась, тянулась к тому, кому была не нужна. Как ей, глупой, прикажешь не трепетать и не надеяться? Никак.

Поэтому Клёна сызнова пришла в лекарскую, крепко-накрепко наказав себе помнить о наказе отца: не кудахтать и не суетиться. Она принесла с поварни каши и щей, придвинула к лавке ратоборца скамеечку, покрыла её чистым рушником, выложила горшки, ломоть хлеба, ложку и спросила:

– Сам поесть сможешь?

Он кивнул, а потом покаянно сказал:

– Прости меня.

Клёна удивилась: за что он просит прощения?

По счастью, в этот миг в лекарской никого не было. Ихтор и Руста занимались с выучами, а приставленный к хворому послушник куда-то вышел. Не иначе как волей Хранителей девушка нынче осталась с Фебром наедине. Она осторожно перехватила его едва зажившую, ещё слабую и бледную ладонь, обезображенную рубцами шрамов. Как же хотелось Клёне, чтобы хоть раз эта ладонь коснулась её с лаской!

С трудом выталкивая слова, задыхаясь от невозможности объяснить то, что чувствует, понимая, что никогда не добьётся взаимности, Клёна всё-таки заговорила. Ей хотелось выплеснуть иссушающую муку, ведь молча вмещать её девушка больше не могла.

– Ты у меня стрела в сердце, которая засела и навек. Понимаешь? Вытянешь древко, но наконечник останется. До смерти ему там быть. И болеть. И ни избавиться, ни утешить. А ежели и отболит, так только вместе с сердцем. Что хочешь думай, как хочешь гляди. Я тебя любого приму. Ежели позволишь. А не позволишь – и выбор твой приму. Потому что твой он. – У Клёны дрожали руки. Она говорила запальчиво, взахлёб, будто Фебр мог перебить или заставить её замолчать. – И не стыдно мне это говорить. Разве ж я виновата, что так оно? Ты разве виноват? Нет. Никто не виноват. Есть как есть. Не изменишь уже. Ты только помни: ничего мне не надо от тебя. Не хочешь – так не гляди даже. Скажешь уйти – не приду больше. Но подумай допрежь. Не гони сгоряча. Только и не жалей. Мне не надо из благодарности. Не хочу любой ценой.

Девушка резко поднялась.

Фебр потрясённо смотрел на неё снизу вверх.

– Запомни, не надо из благодарности и жалости. Не лги. Ни мне, ни себе. Обещаешь? – Она сызнова опустилась перед ним на колени и потребовала: – Обещай!

Он кивнул.

Клёна улыбнулась, поцеловала его в щёку, а потом круто развернулась и вышла.

И больше после этого не приходила.

* * *

Мара являлась в лекарскую с первыми сумерками. К ней привыкли так же, как в своё время к Клёне.

Выученики лекарей поперву относились к волколачке настороженно, но постепенно оттаяли. Девка была красивая, весёлая, а уж до чего на язык острая… Одним словом, для ушей – отдых, для глаз – отрада. Да ещё время всегда подгадывала такое, чтобы креффов не было.

Нынче с ратоборцем ночевал старший Ихторов выуч Любор. Любор был молчалив, но Мара его забавляла.

– Пришла я, – возвестила волчица от порога. – Дело пора делать.

– Нынче-то что? – спросил послушник.

Девушка отмахнулась.

– Узнаешь.

Фебр, уже одетый, ждал на своей лавке. Днём у него не получалось вставать: и Ихтор, и Руста единодушно считали, что время для этого ещё не наступило. Однако садиться всё-таки разрешили. Всё, мол, лучше, чем бревном лежать.

– Ишь ты! – Мара поглядела на обережника. – Да тебя не признать.

Он в ответ улыбнулся. Отросшие волосы Фебру отмахнули, от бороды тоже не осталось и следа, а несколько свежих порезов на щеках указывали, что брился он сам.

Волчица тут же оживилась.

– Ну чего сидишь? Вставай, пойдём гулять, раз красивый такой. Эй, как тебя там? Помоги, что ли.

– Ты никак во двор собралась его тащить? – спросил Любор, нахмурившись.

Девка тут же подбоченилась.

– Почему это я и почему тащить? Сам пойдёт. Да не сопи ты! Пусто там. Не увидит никто.

Обережник вытянул из-за лавки костыль.

– Будет вам лаяться…

Несколько мгновений он собирался с духом, а потом попытался встать. Не вышло. Деревяшка скользнула по гладкому каменному полу и вылетела из-под неокрепшей ещё руки.

– Куда?!

Мара метнулась, чтобы удержать, но оступилась и упала, увлекая его за собой.

Фебру показалось: падение было медленным. Он вроде как успел изготовиться к удару и последующей за ним боли, но вместо этого растянулся поверх ругающейся женщины.

Любор, матерясь на чём свет стоит, подскочил к обережнику, помог ему подняться и сызнова сесть на лавку. Волчица же встала сама и сказала:

– Дури-то в тебе много, а сил ещё подкопить надо. – Она обернулась к лекарю. – Помогай. Чего вылупился?

– Нет, – твёрдо ответил Любор. – Пусть посидит покуда. Такого серого никуда не пущу.

– Серого? – тут же возмутилась Мара. – Дак с чего ему розоветь тут?

Послушник отвернулся, давая понять, что спорить не собирается.

Волчица фыркнула, но присела рядом с Фебром.

– Отдышись. Да попробую тебя хоть по конуре этой поводить сызнова.

Он всё-таки отдышался. И смог походить, держась за оборотницу, по покою. А потом за окном повисла ночь.

– Ну? – требовательно спросила волколачка лекаря. – Теперь-то поможешь?

Однако не её натиск заставил Любора подчиниться. Парень, видать, разглядел мольбу в глазах искалеченного воя, заметил, с какой жаждой он пытался вновь подчинить ослабшее, изувеченное тело, как хотел избавиться от навязчивой опеки креффов. Да и как не хотеть после двух-то месяцев взаперти…

Потому, небось, целитель вздохнул и кивнул.

Вдвоём с Марой они помогли Фебру доковылять до двери, а там, подпирая его с двух сторон, провели узкими сенцами между всходом и дверью во двор.

Ратоборец весь взопрел. Понимал: Любор боится, что он завалится, да и как зубы скрипят, слышит. Короткий путь всем троим показался очень долгим. Но Фебр выдюжил!

На крыльце в лицо ударил порыв прохладного весеннего ветра, в котором смешались запахи леса, камня и приближающегося дождя.

У Фебра перехватило дыхание. Проклятое тело разом ослабло, обмякло…

– Дайте… сяду, – тихо попросил он.

Ему помогли опуститься на ступеньки. Ратоборец закрыл глаза. Голова кружилась, кровь стучала в висках.

– Как… хорошо…

После царившего в лекарской запаха сушёных трав и настоек ночной воздух казался сладким, хмельным. Небо нынче было непроглядно-чёрное, без звёзд. За высокими стенами шумели деревья.

Любор присел рядом и подпёр Фебра для надёжности плечом. Мара осталась стоять, обняв рукой столбик крыльца и прижавшись к нему щекой. Все они молчали и смотрели в синильную темноту, размышляя каждый о своём.

Целитель равнодушно думал о том, что крефф непременно узнает об учинённом самоуправстве и, пожалуй, взгреет за ослушание. Сечь не станет, но словами точно выдерет. Ихтор после исчезновения своей кошки ходил такой злющий, словно в него Донатос вселился. Ну да ладно. Пусть покричит, душу отведёт. Любору-то всё равно, а крефф выплеснется. Куда хуже мыслей о наставнике были другие, много дней не дававшие парню покоя: засиделся он в крепости. Его одногодки уж давным-давно разъехались по сторожевым тройкам. А Любора всё держали при Цитадели, будто неуча какого…

Мара, стоявшая поодаль, не догадывалась о тяжких думах лекаря. Она глядела на тёмные тени деревьев, качающиеся за стеной, и вспоминала брата, коего не видела уже много лун. Он ведь где-то там. В этом самом лесу. Так далеко… Увидятся ли сызнова?

А Фебр с болью вспоминал красивую девушку с огневыми глазами. «Ты у меня стрела в сердце…»

За их спинами через открытую дверь башни лился колеблющийся тёплый свет. То подрагивали от сквозняка огоньки горящих в лекарской лучин.

А ночь была густо-чёрной.

Глава 53

Обоз въехал в Цитадель поздним утром. День выдался облачный и ветреный, но тёплый. Лесана спешилась и вела лошадь под уздцы, а потом отдала поводья подбежавшему служке и огляделась. Ох, долго скиталась! То-то теперь на душе тепло, будто вернулась домой после давней отлучки.

За спиной захлопнулись высокие ворота. Тут же послышался голос Кресеня:

– Ну всё, купче, разоблачайся. Бить тебя будем.

Обережники, смеясь и переговариваясь, выбирались из телег, доставали из возков заплечники с одёжей, разбирали спрятанное под рогожами оружие.

– Эге-е-ей! – окликнул Хлад замерших в стороне старших выучей. – Не признали, щеглы? Послушники переглянулись, недоумевая, с чего бы торговому люду оружаться за-ради приезда в крепость.

– Стёша, Встрешник тебя раздери! – ругался кто-то у одной из телег. – Будет уж дрыхнуть! Как хорь спишь который день. Вылезай, приехали.

Из возка выглянул всклокоченный парень, наспех пригладил торчащие во все стороны вихры и спросил сиплым со сна голосом:

– А? Чего орёшь-то?

– К главе пойдём, – ответил ему товарищ. – Хватит храпеть.

– Хоть рожу умой свою холопскую, – посоветовал Чёт, снимая с шеи надоевшую гривну. – А то ж смотреть тошно.

Спрыгнул с облучка на землю и Тамир. Огляделся.

Лесана взяла его за локоть, велела:

– Со мной идём.

Колдун посмотрел на неё без выражения и задумчиво сказал:

– Тут мало что переменилось…

– Мало, – буркнула обережница. – Чего замер?

Навий её словно не услышал. Он оглядывался с выражением тоски и узнавания на лице, а потом его взор остановился на ком-то, возникшем у Лесаны за спиной. В этот миг девушка увидела в глазах Ивора то, чего не видела раньше – испуг. Она рывком обернулась, но позади оказалась только Донатосова дурочка. Скаженная, застыв на крыльце, разглядывала приезжих и задумчиво дёргала себя за длинную прядь, оплетённую обрывками ниток.

– Устал? – ласково спросила она вдруг Лесаниного спутника и с улыбкой приблизилась.

Ивор попятился.

– А я тебя помню. Помню тебя, дяденька… Аты меня помнишь? Узнаёшь? Вижу я тебя. Ой и старый ты! – бормотала скаженная, обходя колдуна по кругу. – Ой и тьмы вокруг тебя… А уж злобы… Почто злишься? Чем я тебе не такая?

Колдун замер, а Светла приблизилась к нему и положила ладонь на грудь. Туда, где под рубахой воспалилась подновлённая нынче утром реза.

– Видишь, как оно бывает? – прошептала дурочка. – Видишь? Безумие глаза застит, чёрное с белым местами переставляет. Был ты раньше защитником, а ныне хищником злобным обернулся.

– У-у-уйди! – прохрипел навий и словно в припадке удушья дёрнул ворот рубахи. – Уйди, дура!

– Отчего же уйти? Дурой-то меня ты своей волей сделал. – Тонкие пальцы пробежали по широкой груди. – Низа что. А мне из-за этого представления. Вижу сокровенное, что глазам людским заповедано, что на сердце таится. Вот и тебя вижу… Тьма в тебе. И горечь. Давно уж ты не заступник. Сам беда. Сам зло.

Мужчина оторвал от себя её утешающую ладонь, оттолкнул.

– Прочь поди, тварь ночная! – прохрипел он, а Лесана с удивлением увидела крупные капли пота, катящиеся по его лицу. – Сгинь!

Скаженная улыбнулась.

– Покоя тебе надо, отдохновения. А ты всё за злом охотишься. Да только отличить его от добра неспособен уже. Иди, не бойся. Пожалею тебя. – Светла обхватила затылок побледневшего колдуна узкими ладонями, потянула к себе. – Иди, иди, не бойся…

Тамира вышвырнуло во двор Цитадели, как щенка из избы: будто злой хозяин вздёрнул за шкирку, встряхнул и метнул из тепла дома в бесприютность улицы.

Колдун хватал ртом воздух и смотрел в переливчатые карие с синими дольками глаза растрёпанной чудно́й девки.

Девка глядела на него с сочувствием.

– Тяжко тебе, родненький. Такое ярмо вздел: чужака в душу впустил. Всё он в тебе вытопчет, всё выжжет, ничего не оставит. Мёртвый он, оттого живое с ним рядом и угасает.

Тамир не понял ни слова из ласкового бормотания, сказал лишь:

– Пускай.

Его чудна́я собеседница грустно улыбнулась.

– Оттого над тобой воля чужая властна, что сосуд ты порожний и жить не хочешь.

– Экая ты прилипчивая, – со вздохом сказал колдун.

Лесана, всё это время слушавшая их разговор, несмело окликнула:

– Тамир?

Он поглядел на неё со смутным узнаванием и ответил:

– Да.

– Идём к главе!

Девушка схватила его за рукав и поволокла к крыльцу.

* * *

Покой главы оказался пуст. Обережники уже изготовились ждать, когда дверь за их спинами хлопнула.

– Вернулись? – без удивления спросил Клесх. – То-то я гляжу, полный двор мужиков. Ну, рассказывайте, как съездили.

– Плохо. – Лесана опустила глаза. – Виновата я…

– Ишь как, – протянул Клесх, опускаясь на скамью. – Ну, исповедайся. Послушаю… Тамир, а ты чего стоишь, как пригвождённый? Тоже виноват, что ли?

Колдун покачал головой, давая сперва облегчить душу Лесане, которая за эти дни так извелась, что стала ещё тощее. На лице и вовсе одни глазищи остались.

– Упустила я Люта, – сказала обережница. – Сбежал он, едва мы от Брод отъехали. Стегнул меня прутом по глазам и был таков…

Клесх удивлённо поднял брови.

– Чего так рано? Уговор был на обратном пути. И по глазам тебя хлестать не дозволяли ему. Случилось чего?

Лесана провела рукой по отросшим волосам.

– Случилось. Сперва всё шло, как уговаривались: он несколько раз перекинулся, чтоб волки почуяли своего, и похоже было, будто мы таимся, но по глупости сами себя выдали. Они глядели, я следы видела возле стоянок! Потом он помог снять с лёжек несколько диких стай и вывел их на нас. Я и псят за тыном на него спускала… А допрежь того, как мы в Броды приехали, на меня из чащи волколак вышел. Велел передать Люту, что Мара наделала беды и ушла из стаи. Я сперва думала: говорить иль нет? Потом решила: скажу. Не просто ж так тот оборотень явился. Сказала. Лют сперва было обиделся, потом вроде как отошёл. Но когда из Брод выехали, попросился перекинуться. Думала, припекло его, да и луна в силу входила, он беспокойный стал. Только едва науз сняла, получила веткой по глазам. А этот… в чащу утёк.

Глава слушал спокойно. И по лицу было не понять: гневается иль нет. Хотя что гадать. Конечно, гневается. Лесана смотрела прямо. Чего уж теперь.

– Напомни мне, – спросил наконец Клесх, – ты успела рассказать ему, что с обозом, который поедет на старую гать, повезут сестру Серого?

Обережница кивнула.

Крефф покачал головой, а потом открыл безыскусный ларец, стоявший на столе. В ларце этом обычно хранилась береста для сорочьих грамоток. А нынче глава достал из него видавший виды нож с берестяной рукоятью.

– Твоя пропажа? – спросил Клесх, испытующе глядя на бывшую выученицу.

– Моя, – растерянно ответила девушка, округлив глаза. – А… откуда?

– Хран с оказией прислал.

– А… у него? – с трудом выталкивая слова, спросила Лесана.

– А ему Лют принёс, – ответил Клесх и, предваряя дальнейшие расспросы, продолжил: – Прямо в теле. Хран в лугах Поречья на ночлег остановился. Твой беглец к нему и вышел. «На, – говорит, – отдай хозяйке, а то, поди, расстроилась».

Лицо девушки вытянулось.

– Лесана, вот есть же тугодумки! – Наставник рассмеялся. – Лют-то шустрее твоего соображает. Вы побег его устроить должны были на обратном пути, чтоб с него по возвращению к Серому взятки были гладки: пленили, мол, измывались, тайком возили по городам, собаками травили, приневолили стаи на охотников выводить. Вот выждал миг удобный и сбежал. И слова эти всякий оборотень, встретивший вас по пути и от города до города ведший, подтвердил бы. А тут кто-то вышел на вас, сказал про Мару. И ведь как гладко, аккурат после этого он сбегает! Хотели б лучше подгадать – не смогли бы.

Девушка медленно заливалась краской. Во-первых, оттого что глава волей-неволей отозвался о ней так же, как допрежь Лют. Во-вторых, теперь произошедшее представлялось совершенно в ином свете. Всё-таки правы и Лют, и Клесх: бестолковая она.

– Так ведь он молчком! – попыталась оправдаться Лесана. – Ни слова не сказал! А уговор был…

Клесх покачал головой.

– Из тебя лицедейка ещё хуже, чем обманщица. Хвала Хранителям он это быстро смекнул.

Девушка нерешительно коснулась ножа, с которым давным-давно попрощалась. Тёплая рукоять уютно легла в ладонь. Обережница сызнова посмотрела на наставника.

– Значит, Лют сделает, как обещал?

Крефф развёл руками.

– Скоро узнаем. Он зверина хитрая. Думаю, как бы дело ни выгорело, примкнёт к тому, кто одержит верх.

А Лесана всё разглядывала нож, гладила пальцами клинок, проверяла, не появились ли новые зазубрины, не покрылось ли железо ржой.

– А ежели обманет? – спросила она, когда глава замолчал. – Ежели Серый приведёт стаю, зная, что мы его ждём?

Клесх пожал плечами.

– Приведёт – встретим. Опять же Мара, сестрица Лютова ненаглядная, нынче в крепости. Так что на его месте я бы многажды подумал, прежде чем козни Цитадели чинить.

Лесана открыла было рот, чтобы расспросить наставника о Маре и о том, каким ветром её занесло к обережникам, но глава уже повернулся к Тамиру.

– А ты чего стоишь с таким лицом, будто мать родную упокоил?

Колдун, всё это время безучастно смотревший в узкое оконце, вздрогнул и перевёл растерянный взгляд на Клесха.

– Глава, муторно мне, рассудок туманится, – наконец сипло сказал он. – Ты позови наузников. Я расскажу, что вспомню.

Клесх с удивлением посмотрел на Лесану, а та без слов вздёрнула Тамирову рубаху, показывая вырезанную у него на груди резу.

Глава 54

Руська нынче удрал от дядьки Донатоса, ибо наставник, вместо того чтобы взять паренька в мертвецкую, заставил его зубрить заклинание. Да ещё такое заковыристое, что язык стешешь, покуда выговоришь. Одним словом, моро́ка. Вот мальчонок и улизнул незаметно, едва крефф отвернулся к старшим послушникам.

Те, конечно, видели Руськину выходку. Видел и Зоран, нарочно приставленный следить за молодшим. Но никто паренька не выдал. Пожалели. А Руська по дурости-то сперва убёг, а потом уж подумал: ведь Зорана наставник, пожалуй, высечет за недосмотр.

От этой запоздалой мысли сделалось горько и гадко на душе. Так горько и так гадко, что он не пошёл привычно охотиться на воро́н, а отправился на конюшню. Ибо во всём свете только один человек мог понять и разделить его тоску. Уж кто-то, а Торень умел тосковать со знанием дела.

Русай не прогадал. Конюх сидел на узкой скамье возле старой клети, в коей хранили овёс для лошадей, и, скорбно вздыхая, вертел в пальцах какую-то железку.

– Пришёл? – безрадостно спросил Торень. – Ой, горемыка… Одни кости да глаза во все стороны торчат.

Руська решил не сбивать мужика с горестного расположения духа, а потому не стал уточнять, каким образом глаза могут торчать во все стороны. Вместо пустопорожней болтовни он просто сел рядом с Торенем и тоже пригорюнился.

– Вот, погляди, – со вздохом предложил конюх. – Это вот что? Я тебя спрашиваю, а?

Мальчик поглядел. В руках у собеседника оказалась ржавая железная колючка.

– Не знаешь? – спросил Торень, хотя и без того ответ был очевиден. – А я тебе скажу. – Он ещё раз покрутил колючку перед глазами и возвестил: – Два гвоздя это, промеж собой перекрученные. Опять кузнецовы подмастерья дурью мерились. Во дворе валялось. Я и наступил. Уж не знаю, коим чудом стопу до кости не пропорол. Сапог, видать, спас. Но я-то ладно, хотя сапог и жалко… А ежели б лошадь? Чего молчишь? Тебя спрашиваю.

– Ногу бы сбедила, – ответил паренёк.

– Тьфу! – согласился конюх и сказал: – К главе пойду. Пусть хоть всех их рядком к столбам привяжет и высечет. Умнее будут.

Он поднялся и, прихрамывая, направился к главному жилу. Руська проводил Тореня взглядом и понуро поднялся с лавки. Надо возвращаться. Но совестно-то как…

В этот миг кто-то цепко ухватил его за ухо.

– Ах ты, щегол! – Раздался знакомый родной голос, в котором нынче не было и тени теплоты. – Я только на порог, а мне тут же сказывают, что братец мой в лодыри подался. Почему не на уроке?

Руська ойкнул и виновато поглядел на сестру, словно железными клещами стискивавшую пальцами его ухо. Была она злющая и осунувшаяся. Ни радости в глазах, ни улыбки на лице. И взгляд колючий.

– Ежели ещё раз из-за тебя старшим нагорит, – пригрозила Лесана, – привяжу к столбу, спущу порты и лично кнутом так отстегаю, что на зад две седмицы не присядешь. Понял?

У Руськи на глаза навернулись слёзы обиды и вины. Он испуганно кивнул, потому что допрежь не видал сестру такой чужой и суровой.

– Тут тебе не деревенские забавы, – продолжала она, ведя меньшого за ухо через двор. – Привезли вежеству вразумляться, вот и вразумляйся, нахалёнок.

Паренёк сглатывал слёзы, но молчал. Не спорил, не хныкал, не пытался оправдываться. Понимал: права сестрица. Ну и ещё боялся, конечно, твёрдость её руки на собственном заду испытать.

– Бегом к наставнику! – велела Лесана, отвесив ему напоследок звонкую затрещину.

Руська нёсся в казематы, тёр горящее ухо и думал о несправедливости бытия: только приехала, а уже наябедничали…

А Лесана проводила братца взглядом и развернулась, чтобы отправиться наконец в свой покой, а оттуда – в мыльню. Но вдруг заметила то, чего допрежь во дворе крепости не было.

Возле входа в башню целителей появилась крепкая деревянная скамья. И нынче на ней сидел смутно знакомый Лесане истощённый мужчина с короткими не то выгоревшими, не то седыми волосами. Чёрная одёжа ратоборца только усиливала его и без того пугающую бледность. Девушка неуверенно шагнула вперёд, страшась узнать и в то же время боясь обознаться.

Он смотрел, как она приближается. Но в светлых глазах не было узнавания. Лесана поняла: он плохо видит. Да и узнать её непросто. Как и его. Лишь когда она приблизилась настолько, что их разделял всего десяток шагов, мужчина удивлённо качнул головой, а потом спросил с недоверием:

– Лесана?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Я не признал, – ответил ратоборец и похлопал ладонью по лавке, приглашая обережницу сесть.

Та опустилась рядом с ним, устало прижалась затылком к острому плечу и прикрыла глаза. На душе было пусто-пусто.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо, – ответила она. – А ты?

– Что со мной станется? – Фебр улыбнулся и тихо добавил: – У тебя глаза мёртвые…

Лесана хмыкнула.

– Зато на душе спокойно.

Некоторое время они молчали. Девушка не знала, что говорить, что спрашивать. Да и нужно ли?

– Хорошо, что ты не сгибла, – сказал обережник. – Я боялся. Всё-таки девка.

Она неопределённо повела плечом. Нашёл, мол, чего бояться.

– Лесана, – тихо позвал он.

– Что?

– Мне до сих пор жаль, что тогда… – Фебр не стал договаривать.

Девушка и так поняла. Ответила:

– Мне тоже.

Хранители! Кто ж знал, что будет так тяжко обоим? Он жив. И она тоже жива. Но тайная нить, которая, как казалось Лесане, все эти годы тянулась меж ними от сердца к сердцу, оборвалась. Почему она не почувствовала? Ведь эта нить оборвалась ещё тогда, когда юная послушница смотрела из окна северной башни в спину уезжавшему вершнику.

Мужчины – не глупые девки. Они умеют смиряться с неизбежностью. Они не носят в сердце из года в год воспоминания о прошедшем, не голубят их, не лелеют, вырывают с кровью и прижигают забвением, чтобы не болело, не дёргало. Ибо возврата нет. И не будет. Никогда.

Он понимал это, когда пришёл в её покойчик проститься. Понимал, что всё закончилось. Навсегда. И ничего больше не будет между ними, кроме общей памяти. Только она, дурёха, ещё на что-то надеялась в силу своей девичьей глупости. А ежели вдуматься, что ему было хранить в душе? Несколько весенних седмиц, когда сердца замирали от счастья, а тела горели от жажды?

Что он о ней знал, кроме того, что она приехала в Цитадель несговорённой невестой с нежным телом и длинными косами?

Что она знала о нём, кроме того, что он стал послушником на несколько вёсен раньше?

Хранители! Да любила ли она его?

Страшно было осознавать это. Боль сомнений раздирала душу. Любила ли Лесана когда-нибудь Фебра или ей лишь нравилось греться от его огня, видеть своё отражение в его глазах? Весна, весна… Тогда ещё вёсны имели смысл. Кровь закипала в жилах, будоражила. И хотелось забыться, хоть на оборот сбежать от каменного холода Цитадели. Спрятаться в кольце тёплых сильных рук, чувствовать не боль, а нежность.

Почему всё так глупо и половинно в их жизни? Почему, ежели любить, то лишь на короткий срок? А потом выдернуть из кровоточащего сердца, из памяти, из души. Чтобы ничего не осталось. Только пустота.

Она ведь оплакала его уже. Простилась. И вот он рядом. Живой. И не узнал её. А она не узнала его. И нет в его глазах ни боли, ни горечи, ничего, кроме спокойного тепла. Увы! Так смотрят на давнего знакомого, о коем сохранили добрую память и нынче рады встрече. Сердце его не замерло.

Внезапно Лесане стало жаль и его, и себя, и ту далёкую пьянящую весну, которая, не окажись в их жизни страшной предначертанности, могла бы стать чем-то большим, чем короткой передышкой в чреде нескончаемых лишений.

– Фебр. – Лесана повернулась к нему, коснулась бледной щеки. – Ежели бы я могла… хоть слова найти… чтоб сказать…

Она смешалась, не зная, как объяснить, что была счастлива, очень счастлива с ним. Что благодарна ему за то счастье. Что ни о чём не жалеет и ни в чём его не винит.

На его бледных губах отразилась тень улыбки.

Обережница покачала головой, досадуя на своё косноязычие, а потом спросила:

– Ты любил меня? Скажи, любил?

Он медленно кивнул. В его глазах была грусть. Но не было тоски.

Должно быть, ту Лесану он и вправду любил. И помнил. А эту, новую, не узнавал… Да разве в том лишь дело? Больно, всегда больно отпускать из сердца первую любовь. Но какой бы скоротечной и пылкой она ни была, какой бы сильной и глубокой ни казалась – это лишь тень, лишь слабый отголосок настоящего чувства. Тем и памятна. Да только будет ли что новое? У него? У неё? Смешно.

Фебр взял девушку за руку. Его холодная ладонь была покрыта тонкими шрамами от ножа и неровными уродливыми рубцами.

Лесана думала о том, как их переменила жизнь. Перемолола кровавыми жерновами. Ничего не оставила от них прежних. Ни лиц, ни тел, ни душ, ни сердец. И вот они сидели рядом, два пустых сосуда, и каждому сызнова хотелось наполниться теплом. Тем самым теплом, которое согрело их будто не четыре весны, а целую вечность назад! Но нынче им нечем было поделиться. Нечего отдать друг другу, кроме разве что воспоминаний.

Хоть сто раз скажи слово «мёд», а слаще на губах не станет.

Она жалела его, а он её. Так, как может жалеть лишь тот, кто понимает и знает цену переменам, кто видел иное: девушку с высокой полной грудью, ясными очами и толстыми косами, юношу широкоплечего и сильного, с открытой улыбкой и глазами, в которых отражалось весеннее солнце. Как сильно всё изменилось.

– Лесана?!

Она распахнула глаза.

Напротив, улыбаясь, стояла Клёна.

– Ты приехала?! – Она повисла на обережнице. – Нынче?

Клёна расцвела за эту весну. Красота её стала взрослее и строже. Куда-то делась юношеская угловатость, без следа пропала робкая застенчивость. Она поправилась, на щеках сызнова расцвёл румянец. И что-то изменилось в ней. Что-то… Лесана не могла понять. Видела лишь, как сильно девушка стала похожа на мать. Неуловимой переменой черт и выражением глаз, поворотом головы и улыбкой. Нелегко, должно быть, Клесху подмечать это сходство.

– Фебр. – Клёна посмотрела на ратоборца. – Ихтор уже разрешил тебе выходить? Я и не знала.

Лесана перевела взгляд на обережника и… сердце её на миг замерло. Потому что не было в его глазах той пустоты, которую она видела в них ещё несколько мгновений назад. Он и сам, наверное, покуда не осознал случившееся, не почувствовал. Но Лесана заметила. Она помнила этот взгляд. Почти так же давно-давно, четыре весны назад, Фебр смотрел на неё. Почти… Но даже тогда не было в его взгляде такой щемящей нежности.

Глупая. Неужели она не видит?

– Я рада, что тебе лучше, – сказала ему Клёна.

А Лесана заметила промелькнувшую в её взгляде грусть. Так мать смотрит на своё повзрослевшее дитя: с любовью, гордостью и тоской, понимая, что не удержишь уже рядом, придётся отпустить рано или поздно, хотя сердце противится.

– Спасибо, птаха, – с улыбкой ответил Фебр и больше ничего не добавил.

Лесане вдруг стало тепло на душе. Будто это ей он улыбался, будто с ней не решался говорить.

– Ты ведь придёшь ко мне? – Клёна посмотрела на подругу. – Придёшь нынче?

– Приду. – Обережница кивнула и добавила: – Я тебе гостинцев привезла.

Девушка почему-то засмущалась, порозовела и заторопилась.

– Я пойду, а то меня Матрела в кузню отрядила, ножи наточенные забрать.

Лесана улыбнулась.

– Иди, иди.

Клёна ушла слишком поспешно, словно сбежала.

А обережница повернулась к Фебру. Он старательно не глядел в сторону ушедшей, будто дал себе какой-то глупый зарок.

Лесана порылась в висящем на поясе кошеле и вытянула на свет подарок бродского сереброкузнеца Стогнева. Тронула Фебра за плечо, а когда он перевёл на неё взгляд, вложила кольцо ему в ладонь, улыбнулась и сказала:

– Держи силок на птичку.

Ратоборец смотрел удивлённо, ибо по-прежнему не понимал того, что для Лесаны стало очевидно.

– Она очень хорошая. Не обижай её.

Фебр горько усмехнулся.

– Она-то хорошая. Я теперь не шибко хорош. – Он указал взглядом на пустую штанину. – Я обидел её, Лесана. Сильно обидел. Когда ещё ходил на двух ногах.

Обережница покачала головой. Она поняла, что он хотел сказать: обидел девку, когда был полон сил и хорош собой, а нынче, став немощным калекой…

– Так не обижай сызнова, – ответила она на это. – Уйми гордость-то. Отдай кольцо.

Фебр с сомнением покосился на украшение. А Лесана сызнова прижалась затылком к его плечу.

– Ты её не любишь? Или себя? – наконец спросила она.

– Себя.

Девушка улыбнулась и поднялась со скамьи.

– Что она в тебе, дураке таком, нашла? Вот бы понять. Ладно, пойду хоть помоюсь с дороги. А ты думай, думай… Да не о себе. О ней думай.

Фебр улыбнулся в ответ. И на этот раз в его улыбке не было прежней грусти.

– Как сильно ты изменилась, – сызнова сказал он.

Лесана вздохнула.

– А вот наставник и… сопутчик прежний в один голос твердили, что я живу и не умнею.

Ратоборец покачал головой.

– Это они любя.

Девушка усмехнулась.

– Ну да. Особенно второй. Кольцо не потеряй.

Сказала и ушла.

И на душе было легко-легко.

* * *

По чести говоря, Люту крупно повезло. Собственно, отсутствие дара у него щедро окупалось редкостной удачливостью. Во всяком случае, дураки именно так и считали. Лют дураком не был и цену своей удаче знал. Там, где осенённый мог отбиться одним лишь даром, ему приходилось смекать и исхитряться.

Стая Серого, особенно ближняя, приняла недавнего полонянина сперва настороженно, а потом брезгливо. Но обвинить Люта им было не в чем, потому оборотни лишь глумливо ухмылялись. Как же! С его-то гордыней да попасться девке, а потом повсюду таскаться за ней на поводке, ещё и травлю псами терпеть…

Один из переярков нарочито брезгливо фыркнул, когда Лют проходил мимо.

Оборотень замер. Медленно повернулся на звук. Из полумрака на него насмешливо смотрели жёлтые звериные глаза. Лют шагнул вперёд, наклонился и, узнав молодшего из осенённых ближней стаи, спросил:

– В носу свербит, чадо?

Тот в ответ зевнул во всю пасть, показав чёрное нёбо и розовый язык.

– Перекидывайся, – приказал Лют.

В стае его положение было выше, чем у этого переярка. Лют хоть и не осенённый, но вожак. С вожаком, ежели не имеешь видов на его место, приходилось считаться. Этому юнцу становиться вожаком стаи Люта было пока не по зубам, да и без надобности. Таким припадочным милее по лесу носиться, людей жрать да волчиц драть. Но ежели Мара не вернётся, обязательно сыщется тот, кто захочет помериться с Лютом силой. А значит, нельзя выказывать слабость. Слабый гибнет первым. Надо тянуть время и ждать возвращения сестры.

Переярок встряхнулся, перекидываясь, и поднялся с каменного пола пещеры. Парнем он оказался долговязым, на полголовы выше Люта, нескладным, узким в кости, мосластым.

– Иди спроси вожака, подтверждает ли он моё право тебя убить? – ровным голосом сказал Лют. – Ты осенённый, но выказываешь неуважение. За это полагается схватка.

Парень испуганно стрельнул глазами в сторону дружков. Те растерянно переглядывались, понимая, что товарищу, как ни крути, нагорит.

Дурной нрав Люта знали все. Он был не самым сильным в стае, а не так давно ещё и охромел, но сумасбродства в нём хватало на двоих. Драться он умел и любил.

Его противник понимал, что ежели идти испрашивать разрешения на сшибку, то вожак обязательно полюбопытствует, с чего всё началось. А когда узнает, Лют будет в своём праве. Значит, зачинщику не разрешат использовать дар. А без дара он супротивника одолеет вряд ли: тот хоть и колченогий, но крепче, хитрее и старше.

И вот ведь досада: Серый глаза на оскорбление не закроет. Допусти он в стае неправду, остальные начнут роптать…

Вперёд выступил парень чуть постарше и примирительно вскинул руки.

– Он не хотел тебя обидеть. Просто…

Волколаки сызнова переглянулись, подыскивая сколь-нибудь толковую причину.

– А по-моему, хотел, – сказал Лют. – И очень старался.

Он уловил какое-то движение за спиной и даже подобрался для схватки, но учуял троих из своей стаи: Тала, Живу и Надея. Те стали позади, молчаливо поддерживая вожака.

– Нет! – Мосластый тут же оживился, сообразив наконец, что, ежели и одолеет противника, потом всё одно перехватит от Серого. – Прости. Задурил.

Лют внимательно поглядел на него и сказал:

– Считай, в долгу.

– В долгу, – кивнул тот.

На том и разошлись. Драться Люту не хотелось. Плечо ему хоть и поправили, но всё одно рубец дёргало, словно нарыв. Не скоро ещё заживёт. Ежели бы этот щуплый недоумок вспомнил про рану, то понял бы, что одержать верх в схватке ему по силам. Но он не вспомнил.

Тал покачал головой, спросил:

– Зачем тебе такой должник? От него проку, как от лишая на заднице.

– Пригодится, – ответил Лют, пожав плечами, и добавил: – Он осенённый.

Все вместе они двинулись вглубь пещеры. Лют знал: за ним теперь глядят. Наблюдают, слушают. И хотя его рассказ подтверждали видоки, вожак ещё не скоро ослабит призор. Опять же Мара…

Нужно подумать.

Серый скоро уведёт ближнюю стаю охотиться. Перед походом на гать осенённым нужно набраться сил и лютости. Требуется лишь выждать.

Как же рану дёргает!

Лют перекинулся, ибо в зверином обличье страдание переносить было легче, и улёгся на мелкое крошево камней, прижался горящей от боли спиной к холодному валуну, закрыл глаза. В стае хорошо. Всё просто и понятно. Но чего-то будто не хватает. Наверное, как раз человеческих сложностей. У людей интересно. И постоянно что-то новое. Такое, от чего раз за разом диву даёшься.

Почему-то вспомнился Смир и его отдарок за найденный перстень – круглая железка. Лют тогда не понял, чего это, но ежели дают – бери. Зачем отказываться, когда от сердца? Потом узнал, что такие железки назывались деньгами. Он не понимал ценности кругляша. Не умел отличать серебро от меди. Да и зачем бы? Он отдал его, не жалея, за бусы. Наверняка это было много. У торговца от радости сердце аж в пляс пошло. А ещё он вспотел. Впрочем, Лют не чувствовал себя обманутым. На что бы ещё ему тратиться?

Волколак мысленно усмехнулся. Деньги… Удобно. По-хорошему нет нужды нападать на обозы да тащить на своём горбу по лесным тропам добычу. Проще вытрясти из обозных купцов эти маленькие железки. И нести их легче, и выручить за них можно больше. Сам Лют считал несусветной глупостью менять толковые вещи на железные кругляши, но ежели так принято…

Непонятного у людей было много. Взять хоть торжище. Съезжаются со всех концов, из разных городов и весей, меняют одно на другое. И у каждой семьи своё добро опричь других. А так, чтоб общее на деревню, не встретишь… Разве что тын. Лесана говорила: даже деньги не у всякого водятся. Однако же те, у кого они есть, расстаются со своими железками легко и без расстройства. Люту вон вообще за найденный перстень подарили. А Лесане, к слову, перепало кольцо. И за что? За спасение обычной девчонки. А по-хорошему, в чём заслуга? Всего-то не дала сожрать.

Лют зевнул.

Хм… А ведь можно напасть на обоз, стянуть с телеги кого из странников, а потом его вроде как «спасти» и воротить назад, к вящей радости спутников. А награду за «спасение» поделить между всеми участниками. Нет. Не пойдёт. Надо крепко собой владеть, чтоб не загрызть. Этак не удержишься, и всё насмарку. А то и стрелу от охотника схлопочешь. Хотя даже не то важно. Важно другое: затея глупая, потому как одноразовая. Люди ведь не дураки. Ну раз обманешь, два, может, даже три, но на четвёртый точно получишь мечом поперёк хребта. Значит, не следует и браться.

Стоило подумать о мече, как сызнова заныла оставленная ножом рана. Лют теснее вжался в холодный камень.

Надо так, чтоб без лишней опасности. Вот ежели поразмыслить, чем волк хуже обережника? Иной раз даже и получше. Его странствие с людьми тому подтверждение. А ведь обозы охотники водят за деньги, Лесана говорила. Но что, ежели обоз поведёт не обережник, а волколак? Хотя нет. Напади упыри, от волка будет мало проку. Но ежели на пару? У охотника, конечно, дар, но у зверя нюх и слух острее. Да и среди оборотней хватает осенённых, которые не боятся солнечного света.

Цитадель, как успел понять Лют, хоть и стоит крепко, но рук у неё не с избытком. И вполне можно повернуть к обоюдной пользе кое-какие дела. А можно и не поворачивать… Но у людей есть молоко. Молоко – это хорошо. Им можно выкармливать детёнышей даже в самый голодный и трудный год. Лют пил молоко, когда ездил вместе с обережниками по городам и весям. Дрянь редкая. Но новорождённым ведь не втолкуешь, что надобно есть мясо.

Мысли ворочались всё медленнее, всё труднее. Да ещё сызнова вспомнилась Лесана. Как она пахла… У него внутри всё замирало от этого запаха! И никак не вязались вместе колючий нелюдимый нрав, женский сладкий запах и сухое, будто из одних жил свитое тело. Ну и бестолковая она ещё Хранители прости! Вот иной раз вовсе дура дурой. Хоть прямо в глаза что скажи – не поймёт. А уж коли намёками… Вовек не дождёшься. Но так пахнет… Что вот с ней делать?

Лют прикрыл глаза. Спать. Спа-а-ать…

Глава 55

– Родненький, страшно мне! – Светла, заливаясь слезами, повисла на Донатосе.

Наузник скрипнул зубами – так ему надоела дура.

Выла она, как всегда, с душою и самозабвением. Вот как отыскала в мертвецкой «Света своего ясного», тот же миг бросилась на шею и заголосила, словно по покойнику, захлёбываясь от горя и бессвязно лопоча. А что, почему – поди пойми.

Донатос стоял, разведя в стороны руки, в одной из которых держал пилу, а в другой – щипцы.

Послушники недоуменно переглядывались. Лишь Зоран, оказавшийся самым сообразительным из всех, подскочил, перенял у наставника железки и протянул тряпку вытереть руки.

Донатос кое-как перевесил скаженную на выуча, асам отправился к рукомойнику. Светла же взялась орошать слезами растерянного парня. Тот поглаживал её по трясущимся плечам, а сам глядел на креффа с мольбой. Наконец наставник подошёл, забрал дуру обратно и повёл прочь, сказал только через плечо послушникам:

– Зоран продолжит. Приду проверю. Ежели что не так, шкуры со всех поспускаю.

С этим далеко не самым светлым обещанием колдун и покинул мертвецкую, уводя под руки скаженную.

– Ой, родненький! Ой, родненький! – причитала та, повисая на спутнике.

Увы, понять, с чего Светлу так пробрало на рыдания, было невозможно.

В каменном переходе колдун наткнулся на одного из служек. Тот, увидев его, обрадовался и выпалил:

– Господине, глава просил тебя прийти.

Донатос мысленно выругался. Хотел было оторвать воющую девку и спровадить куда-нибудь, но та вцепилась как клещ.

– С тобой пойду!

А у самой в глазах слёзы, лицо опухшее, нос красный…

Наузник сжалился.

– Иди. Но чтоб тихо! Не то в три шеи вытолкаю.

Она закивала.

В покое Клесха уже ходила из угла в угол Бьерга. Подле окна сидел озадаченный Нэд, рядом с которым устроился Лашта, а в стороне от всех – Тамир.

Донатос сперва и не признал бывшего выученика: тот осунулся, седины в волосах стало больше, чем смоли. Даже глядел он нынче с бесконечной усталостью, но отчего-то на собственные руки, будто были они не его, с детства привычные, а чужие, незнакомые.

– Ишь ты! – Наузник оторвал от себя всхлипывающую Светлу, силком усадил на лавку. – Что за сборище?

Тамир растерянно посмотрел на наставника и медленно сказал:

– Говорили тут однажды, будто навь упокоить можно, мёртвую душу к живому телу привязав.

Колдун, которого скаженная без устали дёргала за запястье, тоже сел, отпихнул от себя её руку и ответил:

– Я на память покуда не жалуюсь. И чего?

– А того! – Бьерга тот же миг опалила его взглядом. – Выуч твой всё сделал, как наставник велел! Ты совсем ума лишился, а?

Донатос и без того был не в духе. Да ещё скулёж дуры бередил душу, мешал думать. А от этакого натиска колдун вовсе опешил.

– Охолонись! – рявкнул он. – У вас, баб, день, что ли, сегодня какой особенный? Как не в себе все.

От этих слов Светла заскулила ещё жалобнее, уткнулась носом в коленки.

А колдун продолжил:

– Разоралась она тут! Ничего я ему не велел! – Донатос повернулся к своему выучу. – Как был дураком, так и остался! Чего на этот раз учудил?

– А то и учудил, что ты завещал. Ты ж сам сказал, что то средство единственное! – тут же разозлился Нэд.

– Хватит! – не выдержал Клесх. – Как ни соберёшь вас, только и лаетесь.

В покое воцарилась звенящая тишина. Даже Светла перестала всхлипывать и подвывать.

Глава повернулся к Донатосу.

– В выуча твоего навь перетекла. Да так и прижилась. Тамир, покуда в уме ясном был, запер её резой. Но сам из-за этого стал, как сосуд порожний. Что делать нам теперь?

Донатос подошёл к бывшему выучу, отвернул ворот рубахи, поглядел на резу.

– Родненький, ты не тронь его! – запричитала во весь голос Светла. – Злобный он!

Колдун, не обращая внимания на слова дурочки, посмотрел на Тамира и спросил:

– Меня узнаешь? Как зовут, не забыл?

Было видно: парень всеми силами пытается воскресить в памяти имя наставника. Увы, его усилия оказались тщетны.

– Я так скажу, – сухо начал Донатос. – Мёртвому в живом не место. Это всем тут ясно. Одного надо с миром упокоить, другого с миром отпустить, ибо ни на что он после такого годен не будет. Навь из него силу тянет. Сила иссякнет, держать мёртвую душу в теле будет нечему. Тут и помрёт.

Светла заплакала.

– Родненький! Да разве ж можно так? Да что ж ты говоришь-то такое? Ты погляди, он же живой! И тот, другой, тоже. Устал он просто, душу надорвал. Его не упокоить надо, ему мир надо воротить!

– Мир воротить? – задумчиво переспросил Клесх. – Понять бы ещё как…

Светла, зарыдав ещё пуще, всплеснула руками.

– Да откуда ж я знаю! Это только он сказать может!

– Душу неотпущенную на земле всегда нужда какая-то держит, – сказал вдруг глухо Тамир. – Навь потому к живому тянется, что дело у неё к тем, кто остался, есть.

– И какая нужда у Ивора? – насмешливо спросил Лашта.

– Он… ищет кого-то, – с усилием ответил Тамир.

– Ха! – Нэд хлопнул себя по колену. – А то мы не знали будто! Небось того, второго, и ищет. Как его звали-то, а?

– Волынец, – ответила Бьерга. – Оно, конечно, складно всё. Но откуда нам ему добыть этого Волынца? Ты вот знаешь, где он? И я не знаю.

– Дак сам найдёт, раз у него до этого Волынца дело есть, – сказал Донатос.

Клесх усмехнулся.

– То-то я гляжу, который уж век ищет.

В этот миг Тамир пересушенным сиплым голосом произнёс:

– Я прихожу отпустить всякого, но кто отпустит меня?

Колдуны переглянулись.

– Может, поговорить с ним? – задумчиво спросил Лашта.

Донатос покачал головой.

– Как ты с ним поговоришь? Начнёшь даром взывать – убьёшь парня. Только ежели Ивор этот сам к нам потянется. А он вон молчит. Кажет лишь то, что от Тамира осталось.

Слова эти прозвучали резко и безжалостно.

– Навь на кровь тянется, – негромко произнесла Бьерга. – На живую. На дар приходит. А скитается всегда поблизости от того места, где сгибла.

– Ещё не легче, – ответил Лашта.

А Светла будто в ответ на эти слова сызнова разрыдалась.

– Ты-то чего всё воешь? – спросил Донатос с досадой.

– Жалко мне вас… – ответила дурочка. – Лихое дело задумали.

Обережники переглянулись.

* * *

В Цитадели сделалось многолюдно. Матреле допрежь не приходилось готовить на такую ораву мужчин, каждый из которых ел за троих.

Стряпухи, служки и молодшие выучи, приставленные в помощь на поварню, сбились с ног. Только и делали, что жарили, парили, тушили, томили, чистили, перебирали…

В мыльнях тоже хватало хлопот: наноси на всех воды, натопи печи… Да ещё пришлось спешно готовить ученическое крыло: прибирать покойчики, набивать соломой тюфяки, таскать дрова на истоп.

Ожила крепость. Такой стала, какой не бывала допрежь. Всюду или парни, или мужики крепкие. Куда ни пойдёшь, на воя наткнёшься. Девки из приживалок расцвели. Одно дело – выучи, которые так заняты, что с ними и словом обмолвиться не успеваешь. И совсем другое – неженатые взрослые парни, томящиеся со скуки.

Правда, мужики без дела – напасть похуже татей. Но то ежели простые мужики. А тут обережники. От них лиха не будет и обиды тоже. Вот и прихорашивались девушки, и улыбались чаще обыкновенного. Хмурые ходили лишь Лела, которая вовсе будто не умела радоваться, и Нелюба, радоваться разучившаяся. Приехал Ильгар. Столкнулись они во дворе. Ратоборец будто даже обрадовался, сказал: «Здравствуй». Девушка же ответила заносчиво, мол, мира в дому. И дальше пошла. Думала, остановит, удержит. А обережник только проводил взглядом и в другую сторону отправился. И гордячка проревела на плече у Клёны весь вечер.

Жалко её было, сил нет! Да только ведь и у самой Клёны с любовью не ладилось. Впрочем, она о том помалкивала. Стыдно было.

А через несколько дней в Цитадель прибыли последние обозы с ратоборцами. Стало ещё шумнее, ещё веселее. Мужикам молодым раздолье: поесть, отоспаться… Служкам же и приживалам – новые хлопоты.

Закружилась Клёна. То одно, то другое. Ни присесть некогда, ни закручиниться. Но о Фебре она продолжала думать каждый день, каждый оборот. Вот только поплакать, душу в тоске отвести не получалось. Спать валилась чуть живая от усталости.

Однажды она шла в кузню, несла мясницкий тесак, на лезвии которого появилась кривая зазубрина. Матрела наказала попросить железных дел мастера зазубрину убрать, а тесак наточить. Возле кузни оказалось многолюдно.

Клёна сробела. Одни мужики! Не обидят, конечно, но ведь всё одно насмешники. Впрочем, обережникам было не до неё. Они передавали из рук в руки железные колючки, разглядывали их, проверяли пальцами на остроту, смеялись.

– Это кто ж выдумал такое? – подбросив железку на ладони, спросил молодой темноволосый колдун с отчаянно прозрачными, будто слепыми глазами.

– Торень! – отозвался подмастерье кузнеца. – Светом белым клянусь, он. Пришёл к главе и давай железкой этой трясти, мол, а ежели б конь наступил?

Обережники хохотали.

– А глава? – сызнова спросил черноволосый колдун.

– А что глава? – весело отозвался подмастерье. – Глава дуболомов высечь велел, а потом накрутить таких железок два мешка. Вот и крутят без сна и отдыха. Хотя какой им отдых? Всё одно на задницы присесть не могут!

И сызнова взрыв хохота.

Клёна не поняла, чему они так веселятся, протиснулась между широкими спинами, чувствуя себя совсем маленькой, и отдала подмастерью тесак.

Мужчины затихли. Глядели с любопытством. А девушка боялась, что теперь вместо Тореня и каких-то дуболомов начнут смеяться над ней, такой тоненькой, но с огромным тяжёлым ножом. Нет, промолчали. А когда она уже возвращалась, её догнал тот самый колдун с глазами настолько белыми, что они казались незрячими.

– Постой, красавица, – сказал он с улыбкой.

Клёна строго поглядела на него.

– Что?

– Давай помогу, – предложил он.

Девушка прижала тесак к груди, словно незнакомый обережник хотел отнять его силой, и помотала головой.

– Не надо. Сама.

– Так я ведь помочь только, – сказал он и добавил, будто в объяснение: – Тошно.

– Сама, – упрямо повторила Клёна, развернулась и почти бегом направилась прочь.

Сызнова они увиделись возле башни целителей, куда Клёну отправила Матрела отнести Русте и хворому вою трапезу. Рыжий лекарь уж который день без остановки готовил чёрный, как дёготь, зловонный отвар, а потом сливал его в бочонок, источавший смрад чуть не на версту вокруг.

Фебр сидел на лавке возле крыльца, а подле него давешний колдун. Увидев девушку, черноволосый заулыбался, но она в ответ поглядела сурово и обратилась к Фебру:

– Меня… Матрела прислала. Поесть вам с Рустой передала…

Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она сама нарушила собственное обещание не ходить к нему, покуда не позовёт.

– Спасибо, птаха, – ответил Фебр.

Колдун, сидевший рядом с ним, промолчал, но глядел тепло.

Клёна смутилась и заторопилась. Отнесла корзину наверх, после чего ушла, не оглядываясь.

Велеш повернулся к другу и сказал с восхищением:

– Красивая какая! Тебе вот обед в корзинке носит, а мне не дозволила себя даже до поварни проводить.

Ратоборец кивнул.

– Она с характером.

Колдун хмыкнул.

– А не из-за неё ли Нурлиса тебя козлом безногим называет?

– Чего?

Будь у Фебра обе ноги целы, вскочил бы как ужаленный, а так лишь подпрыгнул слегка.

Велеш усмехнулся и хлопнул друга по плечу.

– Повезло тебе, что бабка нынче редко из каморки своей выползает. Не то наслушался бы. Она едва не каждому встречному рассказывает, как ты, «козёл безногий», над девочкой измываешься. И добавляет, мол, видать, Ихтор тебе вместе с ногой ещё кой-чего оттяпал.

У Фебра на скулах обозначились желваки.

А Велеш беззлобно рассмеялся.

– Ну уж осерчал. Не держи за душой. Не тебя одного она полощет. Меня увидела, говорит: «У-у-у, страхолюдина рыбьеглазая, опять ты тут?» Аж от сердца отлегло. Я ведь думал, померла.

– Помрёт она, – усмехнулся Фебр. – Как же.

Глава 56

Серый лежал, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Лесная земля, мягкая и прохладная, ласкала нагое тело. Рядом, уткнувшись носом ему под мышку, дремала довольная волчица.

Женщины. Они всегда тянутся к сильному. Их не пугает опасность, потому что они по глупости думают, будто могут её приручить. Чем сильнее мужчина, тем сильнее их любопытство и желание. И каждой грезится, что именно она станет владычицей.

Серому не нужны были владычицы. Он брал любую из волчиц и легко заменял новой, чтобы ни одна не испытывала превосходства над остальными. Впрочем, несмотря на такое непостоянство, детей у вожака было наперечёт. Выживших вовсе на пальцах одной руки можно сосчитать. Это хорошо. Дети много едят.

По счастью, волчицы могли понести только во время гона. В иные луны они хоть и охотно предавались телесным радостям, но не тяжелели. Иначе выводок Серого обожрал бы всю стаю. Атак их было то ли трое, то ли четверо. Он не помнил точно. Ему приносили, показывали. Дети как дети. Все одинаковые: сморщенные, красные и орут.

Он не отличил бы одного от другого, а своего от чужого. Ежели только по запаху, ибо младенцы пахли отцом. Но и к пищащим свёрткам, и к их матерям Серый утрачивал интерес, как только они отходили на несколько шагов. Он быстро уставал от женщин. От детей же быстрее вдвойне. А от женщин с детьми приходил в тоску и ярость мгновенно. За ним это уже заметили.

Наконец Серому надоело лежать. Он поднялся, перешагнул через спящую девку и перекинулся. В лесу пахло весной. Такой вкусный, честный запах. Светла любила весну. Хорошо, что скоро они сызнова будут вместе: он, Светла, весна…

Двадцать осенённых волков из ближней стаи. Десять обычных, но крепких и сильных, которых поведёт Лют. Ещё десятерых он отправит вперёд. И десять осенённых кровососов во главе со Званом. Того пятьдесят.

Мало какая девка может похвастаться, что ради неё поднялась черна́ толпа[26] мужиков. Хотя какие ей, дуре, мужики? Ей бы шишек, веток, черепков. Ну да этого добра в Переходах необеримо. Пусть забавляется. Лишь бы тут. С ним. Рядом.

Она, конечно, будет смешить его. И в сердце проснётся давно забытая детская нежность. Но он уже сейчас знал, что эта нежность всколыхнётся ненадолго. Потом её потеснит привычная досада, а затем и злость. Потому что Светла будет смотреть с обожающей лаской, лопотать всякую чушь… Пускай. Это всё потом. Он уже дал зарок, что не ударит её. Пальцем не тронет. Ну, ежели только совсем допечёт…

Ему на холку легла мягкая рука. Нагая девушка стояла рядом и смотрела на волка. Он дёрнул головой, сбрасывая её ладонь, и глухо рыкнул. Она прижала руки к полной груди.

Испугалась. Хорошо. Женщины должны бояться. Только страх делает их покорными.

Серый перекинулся обратно в человека и поманил волчицу к себе. Та хоть и с опаской, но подошла. Вожак указал взглядом на землю. Девушка послушно опустилась. С Марой было интереснее. Мара не гнушалась просить и торговаться. Ему было забавно ей отказывать и изредка в мелочах уступать. А эта как больная собака. И глаза такие же.

В какой-то миг девка напомнила ему Светлу. И Серый раньше, чем успел осознать, наотмашь ударил её по лицу.

Она не заплакала. И он успокоился.

* * *

За прошедшую седмицу у Клесха побывал каждый из осенённых. О чём они беседовали, местный люд знать не знал.

В Цитадели сделалось суетно. Хлопотали все без отдыха.

На конюшнях готовили возки и телеги, проверяли, крепки ли, не подведут ли в пути. Натягивали плотные кожаные пологи, чтобы странники, буде такая нужда, могли укрыться от дождя и солнца.

Матрела собирала обережникам в дорогу снедь: крупы, сало, вяленое мясо, остатки солёных грибов.

А столь нелюбимую Клёной Лелу поставили месить хлебы.

– Противная девка, – сказала как-то шёпотом Матрела заглянувшему на поварню Койре. – Ох и заносчивая. Но тесто её любит. Караваи выходят один другого краше. Главное, к ней под руку не лезть, когда опару ставит, не то, так и знай, кислятина чёрствая из печи выйдет…

Старик качал головой, глядя на тонкую и прямую, словно камышинка, девушку.

Клёна с Лелой не разговаривала. Да и никто не разговаривал. Трудов у той нынче было втрое больше привычного. Но хлеб взаправду выходил на загляденье: высокий, с румяной хрустящей корочкой и ноздрястым духовитым мякишем. Запах плыл на всю Цитадель!

К ловкой стряпухе иной раз подступали парни из обережников, кто постарше да посмелее. Только она и с ними бесед не вела. Отодвинет плечом в сторону и дальше идёт. Ребята быстро отстали, к вящей радости других красавиц.

Заходила на поварню и Лесана, помочь чем умела. Сидеть без дела было тошно, ратиться с парнями – того тошнее. А чем ещё заняться? Не девок же по тёмным углам тискать!

Нынче пекли пироги. Матрела расстаралась, захотела побаловать на дорожку воев, коим со дня на день предстояло покинуть Цитадель.

Лесана понесла лакомство Фебру. Думала, и Клёна пойдёт, но та, покраснев, отнекалась. Ох, дела сердечные… Лесане и тепло было, и смешно, и сладко за подругой, томящейся от надежды, наблюдать.

Фебра она заприметила, спускаясь с высокого крыльца поварни. Лекари наконец-то разрешили ратоборцу ходить, да и костыль ему сколотили вполне сносный. Рядом с обережником неторопливо прохаживалась стройная девушка с длиннющей светлой косой.

Когда обережница подошла поближе, незнакомка принюхалась и обрадовалась:

– Ой, пироги! Ты ведь пироги несёшь, красавица, да?

Лисьи глаза были полны лукавства. А лицо показалось смутно знакомым. С чего бы?

– Правда, что ли? – Фебр тоже обрадовался.

Видать, с исцелением в нём пробуждалось вполне объяснимое желание есть почаще.

Лесана улыбнулась и сняла с блюда полотенце. Пироги засияли на солнце румяными маслянистыми боками. Загляденье!

Светловолосая девушка, не дожидаясь приглашения, сразу же сцапала пирожок и взялась жевать.

– Вкусно… Вы вкусно едите.

«Вы вкусно едите…»

– Как тебя зовут? – со смутным предчувствием спросила Лесана незнакомку.

– Мара, – легко ответила та.

«Так вот ты какая…» – подумала обережница, но в следующий миг её окликнули, прервав размышления.

– Лесанка! Лесанка!

Она обернулась, гадая, кто это так надрывается. Со стороны ученического крыла быстро шёл Велеш. Он улыбался, и в светлых глазах отражалась неприкрытая радость от встречи. Зимой они виделись лишь мельком и не успели даже толком поговорить.

– Велеш!

Лесана помахала рукой, а когда он приблизился, протянула блюдо с пирогами.

Колдун ухватил лакомство и тут же с улыбкой спросил:

– Ты нароком меня пирогами встречаешь?

Лесана грустно улыбнулась, а потом зачем-то брякнула:

– А Милад сгиб…

Улыбка сошла с лица Велеша, словно её и не было.

– Знаю, – ответил колдун.

Внезапно горло у Лесаны сжалось, отказываясь пропускать воздух. Вспомнилось, как они все вместе пробирались к старой клети, набитой до отказа купеческими товарами, и как потом, сидя на полу на старых тканках, делили наворованные пряники и вяленую рыбу.

Один из них замучен до смерти. Другой изуродован. Третий как будто цел. Ну и она, четвёртая, вроде бы тоже. А ежели задуматься? Да поглубже посмотреть? Что от них, прежних, сохранилось?

Вот помрачневший Велеш жуёт пирожок. Вот Фебр, бледный и тощий, не шибко уверенно опирающийся на костыль. Вот она сама, доска, а не девка. И будто бы им троим повезло – живы. И будто бы каждый беззаботен. А в душу глянешь – чернота там, пустота, юность сгибшая и ожидание грядущей сшибки, в которой неизвестно ещё, уцелеешь или нет.

– Лесана? – сызнова окликнули её, но как-то неуверенно, с робкой надеждой в голосе.

Так окликают давнего знакомого, с которым не виделись много-много вёсен, и оттого боятся обознаться.

Обережница сызнова оглянулась. Чуть поодаль стоял полуседой незнакомец. Кряжистый и широкоплечий. Одет он был просто, почти бедно.

– Ты Лесана? – уточнил мужчина с неверием.

Обережница растерянно кивнула.

– Дозволь с глазу на глаз переговорить.

Изумлённая Лесана приблизилась к нему, по-прежнему держа в руках блюдо с последним пирогом.

– Угощайся, – предложила она незнакомцу и не удержалась, спросила: – А ты кто? Не припомню, чтоб виделись.

Он с улыбкой взял пирожок.

– Звать меня Дивеном. Пришёл я к главе вашему. Но услышал, как тот темноволосый тебя окликнул.

– Дык, а от меня тебе что надо? – по-прежнему ничего не понимая, спросила Лесана. – Помощь какая?

Мужчина смотрел на неё слишком уж пристально, будто старался запомнить или, наоборот, вспомнить, а потом сказал ни с того ни с сего:

– Вы не очень с сестрой похожи.

Лесана усмехнулась. Ещё бы! Стояна – красавица в теле, с румянцем во всю щёку, с косами, лентами, серьгами…

– Я тут принёс тебе кое-что, – продолжил мужчина. – Она просила передать, ежели встречу. Передать и поблагодарить.

Он порылся в своём заплечнике и достал вязаные носки.

Лесана взяла, с недоумением разглядывая. Связаны крепко и ладно. Плотные, тёплые. Но зачем бы Стояне передавать ей носки, да ещё с незнакомым пожитым мужиком? Девушка уже была готова задать рвавшиеся с языка вопросы, когда Дивен сказал:

– Благодарствуй. За жену. За сына. За то, что не дала им сгибнуть, за то, что вывела и отпустила. Исполать тебе, охотница.

Просторный двор Цитадели покачнулся у Лесаны перед глазами.

Она застыла, одной рукой нелепо прижимая к груди вязаные носки, а другой держа пустое блюдо. И гулкое эхо сказанных слов разлеталось в голове на осколки: «Исполать тебе, охотница».

* * *

Дивен провёл у Клесха больше оборота.

О чём говорили, Лесана не ведала. Она лишь проводила ходящего до покоев главы. Что сказать – не знала, что спросить наипаче. Просто прижимала к сердцу Зорянкин подарок. А потом ждала под дверью. Перебирала пальцами петли плотной вязки, пропускала работу в руках, гладила. Сама не понимала, что хочет нащупать или постигнуть.

Тепло родных рук? Да какие же они родные, ежели Зорянка ни имени своего, ни сестру не помнила? Но коли так, зачем этот подарок? Ничего в нём особенного нет. Носки и носки. Сколько их, таких же в точности, сношено, перевязано или вовсе выброшено? Эти были разве что колючие. Обережница пригляделась к пряже. Шерсть волчья! Ну конечно, откуда у кровососов взяться овцам или козам?

Потеха.

Но в горле ком, который мешает смеяться.

Открылась дверь. Из покоя главы вышел Дивен, а следом и сам Клесх. Он кивнул поспешно вставшей с узкой лавки Лесане, сказал:

– Проводи его переночевать к Славену, а назавтра выведи из крепости.

Девушка кивнула.

Они шли узкими переходами. Дивен молчал.

В какой-то момент Лесана не выдержала, остановилась и обернулась.

– Скажи, как вы назвали… ну… мальчика?

Девушка никак не могла заставить себя посмотреть ходящему в глаза и потому глядела мимо, куда-то в сторону.

Во взгляде мужчины промелькнула улыбка.

– Радош.

Не зная, что на это ответить, Лесана только кивнула и двинулась дальше.

Славена с женой поселили в старых людских за кузней. На кровососа вздели науз. Заклинание наговорили на обыкновенный оберег. Со стороны привеска как привеска, а чем на деле была эта привеска, знали только осенённые. Они же раз в луну кровососа и кормили. Ни злобы, ни небрежения к нему никто не питал. К тому же ходящий оказался ловок в изготовлении стрел и луков. Тем и занимался. Делал на совесть. Оружие у него выходило ладное, крепкое, послушное. Ратоборцы оценили. Славена уважали за умелые руки. Однако близкой дружбы с ним по-прежнему никто из осенённых не водил, а людей он сторонился сам.

Ясна же в крепости пообвыклась. Было ей тут по сердцу: народу много, есть с кем поговорить. Всё веселее, чем одним на заимке куковать.

Да и обжились они хорошо: старая людская, конечно, стояла опричь, но оттого тут было спокойнее и тише. На первом ярусе Славен обустроил мастерскую, а на втором его жена потихоньку обихаживала два покойчика. Лесана как-то заглядывала в гости тогда и отметила, что Ясна обладала редким умением создавать вокруг себя тепло, уют и красоту.

– Славен! – позвала обережница, сунувшись в мастерскую.

– Чего?

Он как раз собирался занево́лить лук[27], но, увидев её, работу отложил.

– Вот… привела к тебе… переночевать.

Лесане было неловко, но лицо Славена озарила искренняя улыбка.

– Дивен!

Мужчины обнялись. У девушки отлегло от сердца. Она уже собралась незаметно уйти, но в этот миг Дивен обернулся и сказал:

– Благодарствуй.

Лесана отвела глаза.

– Не на чем.

А сама всё понять не могла: отчего на душе так погано?

Утром, едва рассвело, она пришла за Дивеном. Он ждал, сидя на пороге. Старый заплечник лежал рядом.

Обережница кивнула.

– Идём.

Мужчина поднялся.

В молчании миновали кузню. Лесана спиной чувствовала взгляд ходящего, понимала, что он ждёт от неё хоть каких-то слов, однако упрямо молчала. Не было у неё слов. Горечь была. Стыд был. Глухая боль в сердце тоже была. А слов – ни единого. Возле конюшен кровосос удержал девушку за локоть.

– Охотница, послушай…

Она поглядела на него с мукой.

– Что?

– Слада… Зорянка то бишь, не так давно дочку родила.

Лесана молчала. В груди жгло и пекло, а горло словно стиснули ледяной ладонью. Зачем он ей это говорит? Что ей за дело до их детей? Захотелось вырваться. Захотелось развернуться и уйти. Только бы не слышать и не знать. Забыть и эту встречу, и весь давешний разговор. А носки треклятые сжечь! Носков у неё нет, что ли?!

И ещё горше становилось от понимания: пожитой Дивен догадывается обо всех её малодушных мыслях. И стыд душил сильнее.

– Назвали Лесаной, – мягко сказал ходящий, ничем не выказав обиды или досады. – Так твоя сестра решила.

Обережница застыла, опять глядя куда-то сквозь мужчину, а потом хрипло ответила:

– Дай ей Хранители счастья не так скудно.

Круто развернулась и пошла дальше.

У ворот они расстались. Лесана перевела Дивена через Черту, и он отправился к лесу. Девушка некоторое время смотрела ходящему в спину, а потом вдруг с горечью поняла, что не догадалась передать сестре никакого отдарка.

Глава 57

В последние седмицы Нэд казался себе глубоким стариком. Будто разом навалились все прожитые годы, коих он до этой поры не чувствовал. Тошно и муторно сделалось. А в чём причина, поди разберись.

Нынче же он вдруг понял. Ратоборцы, коих посадник знал поимённо и помнил ещё выучами, жили предстоящей битвой: собирались в путь, готовились к сшибке. Но собирал их не он. Не он вёл. Со дня на день вои покинут крепость. А он останется здесь вместе со стариками, бабами, подлетками, служками и калеками.

Вся жизнь его миновала. Да видел ли он жизнь-то, сидючи в своём покое и из весны в весну набираясь спеси?

А вот Клесх иной. Его-то чин управителя крепости ни жирком не затянул, ни властолюбием не наделил. Как был ремни да жилы, так и остался. Лишь взгляд острее и тяжелее стал, да речь отрывистее. И сколь ни пытался Нэд юлить сам перед собой, что-де ещё не вечер, да только видно было: не ослабит Клесх десницу ни через весну, ни через два десятка вёсен. Не засидится в крепости, не обрюзгнет от безделья. Он и последние-то месяцы оттого лишь тут маялся, что готовил ратоборцев, стягивал силы. А воротится – и через день, небось, по городам да весям отправится: глядеть, как блюдутся указы Цитадели.

Тяжко и трудно давалось Нэду это понимание. Тяжко и трудно было свыкаться с мыслью, что самый зряшный, по его разумению, выуч превзошёл всех наставников вместе взятых. Что не прожёг он бездельно и бездумно ни юность свою, ни молодость, да и зрелость не растратит попусту.

Это у Нэда всё миновало. А для Клесха только начинается, чего б он там себе ни думал.

Да ещё страшило посадника, что вместе с ратоборцами ехала Бьерга. Она ехала. А он оставался. И оттого в сердце свербела злая досада, обида на самого себя.

– Глава, – сипло сказал Нэд, – дозволь с вами…

Понимал, о глупости просит, о несбыточном, о невозможном. Но и смолчать не мог.

Клесх поглядел на Нэда с пониманием. Всё он видел в глазах старого креффа. Каждую мысль. Потому что сам был ратоборцем.

– Знаешь ведь, что откажу, – ответил он. – Знаешь почему. Так давай будто ты не просил, а я не отказал.

Нэд грустно усмехнулся.

– Давай.

Едва он договорил, как открылась дверь. В горницу потянулись вои. Один, другой, третий, десятый…

Кто постарше, занимали лавки, молодые устраивались на полу. От избытка чёрной одёжи и непривычно бородатых рож Нэду стало вовсе тоскливо. Впрочем, он с собой совладал.

– Мира вам, обережники.

– Мира, – отозвались вразнобой мужчины.

Много же их! Рискует Клесх. Города и веси оголил. Из Гродны всех воев забрал…

За ратоборцами вошли колдуны: Донатос, Бьерга, Тамир, Лашта, Велеш. Лекарей ещё не было. Впрочем, пока рассаживались наузники, уж и они подоспели. Первым проковылял Ильд, следом лекари из сторожевых троек, Руста, Ихтор и его старший выуч Любор. Последними шли Койра и Рэм. Эти-то пни старые куда?

В покое стало тесно.

– Ну, все, что ли? – спросил Клесх.

Ему ответили согласным гудением.

– Тогда начнём.

Он чертил прямо на стене белым мягким камнем. Ратоборцы слушали, лишь иногда отзываясь, ежели имели что сказать.

А как глава закончил, загудели, заспорили. Иной раз вскакивали, подходили к начертанному и до хрипоты лаялись, что-то доказывая или опровергая. Клесх слушал всех, всем давал высказаться.

– Эдак-то всё ладно, – сказал Ольст, показывая на белые линии. – Но вон ту телегу лучше сдвинуть.

– Там болотина и прутняк густой, – возразил густым басом Дарен. – Некуда сдвигать.

– Может, в другую сторону? – спросил кто-то из сторожевиков. – Ближе к дальнему ряду.

– А дуру? Дуру ты куда собрался сажать? Туда, что ли? – спросил злой Лашта упёршегося Дарена. – Нам круг обережный на версту чертить?

– Надо будет, и на версту начертите! – пробасил в ответ Дарен.

– Да начертить-то начертим! – тут же встряла Бьерга. – А силищи где столько взять, чтоб удержать, а? Мы тебя ратиться не учим? Вот и ты не лезь. Слушай лучше, чего говорят. Не впусте ж болтают!

Клесх смотрел на неровный рисунок на стене, на разгорячённых, отстаивающих каждый своё обережников, слушал споры и молчал. А когда все вдоволь налаялись и наконец смолкли, сказал:

– Понял я вас. Всех услышал. Делать же будем так…

Глава взял в руку камень и начал подправлять рисунок.

Глядели молча. А потом Донатос, до сей поры не проронивший ни слова, нарушив тишину, сказал:

– Хоть кто-то у нас с головой вместо репы на плечах.

Бьерга хмыкнула.

Все уж думали, что дело оговорено, но с полу вдруг встал Ихторов выуч и сказал:

– Глава, целителей надо по трём телегам рассадить. Тут. – Он указал на рисунок. – Тут и тут.

Клесх задумчиво посмотрел и кивнул.

– Молодец.

Любор сел, спиной чувствуя взгляд наставника, но когда обернулся, Ихтор лишь провёл рукой по лбу. Молодой лекарь всё понял: рукавом стёр выступивший пот. И пить захотелось смертельно.

* * *

От потухшего очага веяло холодом. Ветер швырял в ставни потоки воды. Гром грохотал так, словно в небесах над Цитаделью сталкивались огромные валуны. Первая весенняя гроза… Устроиться бы нынче возле камелька да слушать мурлыканье кошки…

Увы, покойчик, который Ихтор за минувшие вёсны привык считать домом, был пуст и неуютен. Будто бы и вовсе не обжит.

Целитель сел на лавку, запустил ладони в волосы. Устал. И будто не хватает чего-то. Не понять только чего. Словно душа уснула.

Скоро в путь. Надо проверить: всего ли в достатке. Скарб в дорогу собрали, но лишний раз перечесть не помешает. Выспаться, опять же. Выучам оставить уроков, чтобы не маялись со скуки. Хотя их Рэм с Койрой возьмут в оборот. А Ольст и Нэд будут гонять ратоборцев. Только у колдунов за главных остаются старшие выучи. Но им уже можно доверить молодших. Там один Лаштин Хабор чего стоит. Что по силище, что по норову. Мимо него и мышь не прошмыгнёт, не то что ленивый подлеток.

Ещё бы, конечно…

В дверь поскреблись. Ихтор вздрогнул. Он отвык от этого звука.

Лекарь помедлил, но всё-таки поднялся и потянул тяжёлую створку. Вышло больше по привычке, нежели осмысленно.

Рыжая кошка смотрела на него янтарными глазами.

– Зачем пришла? – спросил Ихтор.

Она зажмурилась.

– Зачем? – повторил он.

Огняна и допрежь несколько раз приходила. И неизменно в обличье кошки, будто надеялась, что так ему проще окажется её впустить. Но для него она больше не была кошкой. И от этого обережнику было муторно. А почему – Ихтор не хотел и вдумываться. То ли не мог простить обмана, то ли страдал от уязвлённого самолюбия, то ли… Хотя чего уж самому себе врать? Просто всё было: стыд его душил, мучительный и горький.

С полу ходящая поднялась в обличье человека, сказала:

– Ты устал. Бледный вон, аж прозрачный.

– А ты никак пожалеть пришла? – спросил Ихтор.

Ему было мукой даже просто смотреть на неё, не то что слушать.

– Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – спросила Огняна сердито и зло. – Чего я тебе сделала?

Целитель растерялся. Он не умел объясняться с девками. Как-то допрежь не доводилось. Поэтому он искренне надеялся, что Огняна примет его молчаливое отчуждение и перестанет искать встречи.

– Бегаешь от меня, будто обманутая невеста! – продолжала наседать ходящая. – Я за ним! Он от меня! Я ему слово! Он – молчок! А отощал-то как! Будто орясина. – Так и не дождавшись приглашения, девушка сама вошла в покойчик и захлопнула дверь. – Ну, отвечай! Значит, на Мару ты сердца не держишь за то, что она иного племени. Ей веришь. А от меня, как от скаженной, шарахаешься! Ты…

– Огняна, – перебил он её. – Уходи. И не приходи больше.

– Почему? – В ней словно разом погасло пламя, даже рыжина волос поблекла. – Почему?

– Потому что я человек. А ты нет.

Ходящая застыла, будто он надавал ей пощёчин, и спросила с горечью:

– А в чём разница? В том, что я могу перекинуться зверем, а ты нет?

Ихтор усмехнулся.

– В чём разница, я только что сказал.

– Ах так! – Девушка рассердилась. – Скажи об этом Ясне, которая плакала дни напролёт, покуда не воротился Славен! Маре скажи, которая на себе тащила в Цитадель полуживого охотника, а потом ещё выхаживать его помогла! И на себя промеж дела погляди. Что вытаращился? Погляди, погляди! Хотя бы и одним глазом. Чем ты лучше? Тем, что кровь тебе не нужна? Это, знаешь ли, дело случая. Могло бы быть и наоборот. Что бы ты тогда говорил?

– Не знаю, – спокойно ответил Ихтор. – Ничего, наверное, не говорил бы.

Огняна покачала головой.

– Вы упрямы, как малые дети. Все до одного тут. Упрямы.

Обережник молчал. Не знал, что сказать. И правда, почему он её гонит? Как девка разобиженная. Но… стыд. Стыд, досада, уязвлённая гордость. Обманывала… Столько времени обманывала! Всяким его видела. И не открылась бы, не случись беда со Светлой. Так и ходил бы он дальше в дураках. Так и не узнал бы, что она рядом. Так и искал бы её в каждой женщине. Но не находил. Ей ведь всё равно было. Раскрылась, лишь беду близкой по крови почуяв! Тогда зачем нынче пришла? Зачем, ежели не верила с первого дня?

Вот чего ей просто не живётся? Чего ей надо от него? И почему не нужно было этого раньше?

Стоило бы, конечно, обо всём этом спросить. Но Ихтора не волновали ответы: он и так всё знал. И всё понимал. Им взаправду лучше не видеться и не знаться. Потому на её гневную отповедь он сказал только:

– Огняна, мы все до единого тут обережники. Нас учили убивать таких, как ты. Защищать от вас людей. Ты это знала. Оттого и скрывалась.

Ходящая горько покачала головой.

– Помнишь, я говорила, что мужская стать не в красоте? А тут и тут.

Она легонько коснулась ладонью его груди и потянулась к голове.

Ихтор отстранился.

– Так вот. С умом у тебя всё ладно. А в груди пусто. Ошиблась я, – закончила Огняна, развернулась и вышла.

Дверь закрылась. Ихтор сызнова опустился на лавку. Ему казалось, что там, где его коснулась тёплая ладонь, тело онемело. Так холодно вдруг стало. А потом всё сызнова сделалось как прежде: ни стужи, ни боли, ни сожалений.

Людям свойственно думать, будто жизнь – чреда бесконечных испытаний. Нет. Жизнь – чреда непрестанных перемен. И ты или меняешься вместе с ней, или ей противостоишь.

Ихтор не умел меняться. А противостоять Цитадель учила смолоду.

Глава 58

В полумраке белые линии на стене казались особенно яркими. Клесх смотрел на них и силился понять, не упустил ли чего. Выдвигаться решили завтра на рассвете. Дивен сказал: с Серым придут сорок волков и десяток кровососов из стаи Звана во главе с вожаком. Сказал: кровососы будут идти последними и постараются сделать так, чтобы оборотням не было пути назад.

Ежели Клесх хоть сколько-то разбирался в людях и нелюдях, Дивен не врал. Оставалось уповать на то, что подсчёты обережников верны и что Серый в последний миг ничего не переиначит. К тому же неизвестно, что наплёл вожаку Лют. Ежели сказал, как условились, сил обережникам хватит. Ежели выдал то немногое, что знал, Серый приведёт больше оборотней.

Впрочем, оглушённый Фебр в одиночку убил троих волколаков и нескольких покалечил. А нынче в распоряжении Клесха было тридцать ратоборцев и двадцать самых крепких и ловких дружинников. Девять целителей. Пришлось, правда, помимо отозванных из троек сторожевиков, Русты, Ихтора и Любора, взять ещё и Ильда. Старый крефф, несмотря на почтенный возраст, силой своей по-прежнему управлялся легко, а значит, лишним не будет.

У Клесха задача была непростая: и волколачью стаю извести, и своих людей уберечь. Потому, продумывая засидку, он старался устроить всё так, чтобы даже самая кровавая битва стоила обережникам как можно меньших потерь. Осенённых и без того наперечёт, а ежели смерть по ним косой пройдётся, то особого толку от предпринятого похода не будет.

О гибели Клесх не думал. Дурак тот, кто накануне битвы рассуждает о смерти. Смерть – удел мёртвых. Живым надо думать только о жизни.

Внутри у него всё словно оцепенело. Он понимал: этот ледяной кулак однажды разожмётся, и душа начнёт оттаивать. Но пока не ощущал ничего, кроме спокойной собранности. Не было ни тревоги, ни тоски. Даже сны перестали сниться. Не являлись ни Дарина, ни Майрико, ни Эльха. Отступило глухое отчаяние, которое накрывало после каждого пробуждения и понимания: то было лишь сном. А явь – вот она. И тех, кто снился, в ней больше нет. И никогда не будет.

Годы лечат, жизнь берёт своё. Клесх знал: рано или поздно притупляется любая боль. Не проходит, не становится слабее. Но делается привычной. С ней смиряешься, и оттого кажется, что болит будто бы меньше. Он ждал. Терпеливо ждал, когда это случится. И вот наконец дождался.

Нэд однажды спросил Клесха, не ради ли мести он затеял облаву. Клесх удивился. Из мести? Нет. Его душили гнев на себя и злоба на обнаглевших от безнаказанности ходящих. Но охотиться на Серого ради воздаяния? Смешно. Мстить можно равному, разумному. Кто же мстит одуревшему псу? Клесху не нужна была месть. Ему нужна была уверенность, что ополоумевших оборотней станет меньше.

В дверь постучали. Клесх встрепенулся, отвлекаясь от дум. В покое уже стало совсем темно. Поэтому он сначала затеплил лучину, а потом сказал:

– Ну? Кому там не спится?

На пороге тот же миг возник крепкий курносый парень с заметно отросшими волосами и открытым лицом.

– Господине, – почтительно произнёс он.

– Уруп, тебе-то чего? – удивился Клесх, признав робичича радоньского посадника.

– Дык поздравля́ться[28] пришёл, – ответил изумлённый парень, видать не ожидавший, что его не только признают, но и по имени вспомнят. – Исполать тебе.

Он переменился. Стал твёрже, увереннее. Исчезло из взгляда и голоса униженное смирение. Ладный дружинник получился из бывшего холопа. Видать, старается, раз на облаву отобрали. Или, может, сам вызвался.

– Будет… – сказал глава и поинтересовался: – Отец-то больше добро не таит?

– Не таит. Господине. – Уруп сел на лавку. – Господине, я просить тебя пришёл.

Клесх удивлённо поднял брови.

– Опять?

Парень не смутился, кивнул и ответил:

– Дозволь грамоте обучиться. У сторожевиков времени не с избытком, недосуг им добро считать. А я в городе всем свой, с холопами знаюсь, опять же. Я могу считать подати и знать наверняка: утаивают иль по чести платят. Только грамотой не владею, не по силам оттого взяться. Господине, я на совесть работать буду, ни медяшки не утаю!

Клесх откинулся к стене и внимательно поглядел на парня. Уруп смотрел с надеждой, а на его простом круглом лице жила спокойная уверенность не только в себе и своих словах, но и в данном обещании. Твёрдый был Уруп. Как камень. Об такого и нож затупишь, и зубы сточишь.

– Я поговорю со Стреженем, – наконец сказал Клесх.

– Дак он сам меня к тебе отрядил, – просияв, ответил Уруп. – Сказал, мол, иди проси. Коли глава дозволит, я не против.

Глава усмехнулся.

– Да я гляжу, без меня меня женили…

Уруп покраснел и отвёл глаза.

Клесх рассмеялся.

– Будет уж. Как девка на сватинах. Вернёмся – останешься до осени при Цитадели. Обучишься грамоте и счёту, а в урожа́йник отправишься обратно.

Дружинник кивнул, поднялся и сызнова поклонился.

– Мира в дому.

– Мира.

Он ушёл, а Клесх так и остался сидеть, задумчиво глядя перед собой. А потом поднялся и подошёл к окну. Отсюда был виден обезлюдевший двор и тени деревьев за стеной.

С утра обоз выдвинется в сторону старой гати. Не пройдёт и двух седмиц, как схлестнутся в схватке осенённые: люди и ходящие. Уже неважно: сказал Дивен правду или солгал, выполнил Лют уговор или нет… Всё решится через две седмицы.

Клесх не доверял никому из ходящих, потому стянул такие силы, каких хватит и на случай, ежели никто из подельников не сдержит уговора. Исход битвы был ясен. Не ясна цена. Но одно обережник знал наверняка: эта сшибка изменит привычный уклад жизни и людей, и ходящих. Вот только к добру ли, к худу ли – пока неясно.

Лучина в светце затрещала и погасла. Клесх остался в кромешной темноте. Он силился уразуметь, почему так спокоен. И в этот миг внезапно для себя постиг ответ: у каждого человека должно быть то, ради чего стоит жить, то, что страшно потерять. Ведь ежели не стоит за душой страх потери, то никаких других страхов в ней не остаётся вовсе. Клесх давно уже всё потерял. Потому ничего не боялся. Но ведь кроме него жили ещё на свете люди, которым было чем дорожить. И жили они в постоянном страхе. Этих людей он и собирался защитить. В память о тех, кого защитить не смог. Потому и месть тут была совершенно ни при чём.

* * *

Мягкий тюфяк казался Тамиру набитым не сеном, а жёсткими прутьями. Тело ныло и страдало. Тянуло и выкручивало каждую кость. А рассудок раздирало на части обрывками смутных не то видений, не то воспоминаний.

То мерещилась девочка, покрытая свищами и язвами. То мокрый лес. То девушка, склонившаяся над свитком. То подземелья и окостеневшие трупы на обитых железом столах. То рычащая старуха с растрепавшимися седыми космами. То мёртвый старик, вытянувшийся на лавке. То просторная поварня и витающий ь воздухе запах хлеба. То ночное небо, от края до края усыпанное звёздами. Звёзды падали, оставляя за собой сияющие росчерки. Что-то было тогда. Что-то важное. Тамиру мерещились тёмные глаза, смотревшие на него с любовью. Он не помнил ту девушку. И даже не знал: было это с ним или с Ивором…

– Тамир.

Он вздрогнул. Рядом сидела Лесана. Её лицо бледным пятном выделялось в полумраке покойчика.

– Чего? – сипло спросил обережник.

– Можно я с тобой лягу?

Он удивился.

– Зачем?

– Уснуть не могу, – сказала она помолчав. – Тошно мне. Одной в темноте… Не знаю, как объяснить. Просто тошно.

Колдун пожал плечами.

– Ложись.

– Надо лавки сдвинуть, – сказала девушка.

Тамир поднялся, чтобы ей помочь. И в этот миг его накрыла волна воспоминаний.

– Лесана! – Он вцепился в её плечи. – Лесана, я помню! Лавки… Мы сдвигали лавки, чтоб согреться. Ты, я и ещё девушка… Не знаю, как её звали. Скажи, ведь было?

Она мягко стиснула его локти, словно понимая, что он цепляется за слабые проблески памяти, пытаясь сохранить себя.

– Было, Тамир.

Он улыбнулся. Устало и грустно.

– Знаешь, я ведь уже несколько седмиц не сплю…

Девушка посмотрела с ужасом.

А колдун продолжил:

– Совсем не сплю. Представления эти. То одно, то другое. Я лежу, вижу их. И в голове пусто, как в рассохшейся бадье. А заснуть не могу. Будто рой пчёл в груди. Так больно…

Лесана обняла его, чувствуя, как сердце заходится от жалости и тоски. Почему всё так? Почему? Откуда горечь эта? Зачем им? За что? Хранители! Ежели есть вы, просто дайте погибнуть. Пусть закончится всё. Навсегда. Потому что ничего в их жизни из прошлого не осталось, а нового не создать, не построить новое на развалинах. И горькую память из сердца не вырвать. Так и будет сидеть там занозой.

Они легли, поделив одно одеяло на двоих. Обережница прижалась к Тамиру всем телом, уткнулась лбом в его спину. А он накрыл ладонью её руку, лежащую у него на плече.

– Потерпи, – сказала Лесана, не зная, что ещё добавить.

Она проснулась, когда рассвет едва забрезжил. Тамир лежал на спине, устремив застывший взгляд в потолок.

– Пора собираться, – сказал колдун.

Лесана вздохнула.

* * *

– Тьфу, вот же вонища! Тухлой рыбы ты туда, что ли, подмешал? – ругались обережники, по очереди зачерпывая из бочонка Рустин отвар.

Сам Руста недовольно фыркал в ответ, перебирая сложенные в телегу мешки с травами и хмуро зыркая на полуголых парней, остервенело размазывающих по поджарым телам смрадную жижу.

– А уж липкая какая! – плевались ратоборцы. – Руста, тебя бы ей намазать!

Этим же отваром протирали оружие, кожаные наручи и по́ножи[29], напитывали пологи особых крытых телег, в коих предстояло ехать обмазавшимся отваром воям, чтобы волколаки не учуяли, сколько точно в обозе людей и какой «товар» они везут.

Провожать обережников высыпали все насельники Цитадели. Вели обоз в пятнадцать телег трое ратоборцев: Клесх, Лесана и Дарен. Последнего хотели обрядить простым путником, но в мужицких портах и простенькой голошейке могучий крефф смотрелся нелепо: одёжа не могла скрыть бугры мышц, потому ехал он в облачении воя.

Лесана же тишком радовалась, что её, в отличие от Бьерги, не принудили вздеть бабий наряд. Наузницу в скрывшем волосы покрывале, тёмной разнополке и женской рубахе было не узнать. Она неподалёку беседовала о чём-то с Нэдом, глядевшим на неё с такой любовью и тоской, что Лесане сделалось не по себе.

Донатос в видавших виды портах, посконной рубахе и лёгкой свите тоже казался чужаком – хмурым, недовольным, желчным. К нему, не замечая этой угрюмости, привычно жалась радовавшаяся предстоящему путешествию и что-то лопотавшая Светла. Колдун очередной раз отмахнулся от неё, а потом подсадил скаженную в телегу и следом забрался сам.

Ихтор отличался от остальных лишь скрывавшей изуродованную глазницу повязкой. Со стороны казалось, будто хворый возвращается домой после лекарства в надежде пойти на поправку.

Кони нетерпеливо фыркали, переступали с ноги на ногу. Обережники рассаживались по телегам, проверяли мешки со снедью и оружие.

Лесана верхом на Зюле терпеливо ждала, когда все будут готовы и Клесх наконец даст знак трогаться. На сердце было маетно. Все ли вернутся? Краем глаза девушка видела, как уезжавшие обережники прощались с Фебром. Он смотрел на сотоварищей с тоской, которую тщился скрыть. Внезапно взгляды Лесаны и искалеченного воя встретились. Фебр улыбнулся одними губами, а Лесана покачала головой, словно призывая его не кручиниться, и похлопала ладонью по висящему на поясе кошелю, напоминая про отданное несколько дней назад кольцо.

У входа в главное жи́ло в толпе послушников-колдунов стоял присмиревший Руська. Всё утро он был тише воды, ниже травы. Боялся разреветься. Поэтому Лесана расцеловала его ещё в покойчике, чтобы не бередить на людях. Мальчонок изо всех сил старался держаться по-взрослому. Лесана помахала брату рукой. Он жалобно улыбнулся в ответ, а потом уткнулся лицом в локоть Зорану. Старший выуч похлопал молодшего по плечу, скупо утешая.

На крыльце поварни в окружении помощниц замерла тётка Матрела. Глаза у девок были на мокром месте. Лишь одна застыла, прямая, как тростинка, с лицом равнодушным и холодным. Глядела она с надменной обидой на кого-то в толпе воев. Лесана проследила за её взглядом и увидела Клесха, склонившегося из седла к Клёне. Падчерица что-то ему говорила, он кивал, улыбаясь, а потом поцеловал её в макушку и повернулся к стоящей поодаль Маре. Волчица обронила лишь несколько слов. Лесана их, конечно, не расслышала, но итак догадалась: ходящая просила за брата. Клесх вместо ответа лишь усмехнулся. А потом повернулся к спутникам и махнул рукой.

Всё. Пора.

Лесана ехала последней, спиной ощущая встревоженные взгляды десятков глаз. А потом высокие ворота медленно закрылись, отсекая и взгляды, и всхлипы, и негромкие разговоры оставшихся. Лишь мрачная громада Цитадели до последнего смотрела в спины уезжающим обережникам чёрными провалами окон.

* * *

Двор крепости опустел. Стало как-то особенно тихо. Медленно разбрелись по делам служки. Тётка Матрела, тайком вытирая глаза и подгоняя пригорюнившихся помощниц, направилась на поварню. С крыльца башни целителей порскнула куда-то рыжая кошка. Старшие выучи взяли в оборот молодших: уроки нынче никто не отменял. Посеревший от тяжких дум посадник побрёл в свой покой. Клёна круто развернулась и тоже покинула двор.

Фебр разжал руку. На его ладони лежало, поблёскивая в свете утреннего солнца, кольцо. И теперь ратоборец заворожённо смотрел на него, стараясь собрать воедино разбредшиеся мысли. Наконец он поднялся и, опираясь на костыль, поковылял от башни целителей к главному жи́лу.

Какие же крутые в Цитадели всходы! Миновав несколько из них, ратоборец понял, что выше подняться не сможет, потому опустился на широкий подоконник, прислонил костыль к стене и замер, восстанавливая дыхание. Ему казалось, что просидел он всего несколько мгновений, но плеча вдруг осторожно коснулись.

Фебр открыл глаза. Напротив стояла Клёна и смотрела неодобрительно.

– Ты зачем один пошёл так высоко? А упадёшь?

Он улыбнулся.

– Упаду – поднимусь. Да и пора уж ходить дальше, чем на десяток шагов.

Девушка виновато вздохнула. И Фебр тут же пожалел о сказанном.

– Постой. – Он удержал её за руку.

Клёна оглянулась.

– Я к тебе шёл, поговорить хотел. Да видишь, силы не рассчитал, – сказал он смущённо.

Девушка подошла ближе, глядя на него с удивлением.

– Знаешь, о чём жалею? – спросил Фебр и тут же сам ответил: – О том, что получилось всё так неправильно. Не по-людски. Ты иного заслуживаешь. Не хотел я тебя обижать ни тогда, в Старграде, ни… ни здесь. – Слова давались ему тяжело. Фебр, как и все обережники, не был речист. – Я-то подумал тогда: натерпелась ты, оттого и тянешься ко мне. Вроде как спаситель… Девичье сердце ведь на доброту отзывчивое. Ты мне понравилась, потому я участи тебе горькой и не хотел. Сама посуди: взял бы тебя, а потом не воротился… Тут вся жизнь впереди, а уже будто вдовая…

Он и сам понимал, что говорил путано, а может, и глупости вовсе, но ему хотелось облегчить душу, объяснить. Ратоборец смотрел на девушку, однако она стояла, опустив очи долу, и не понять было, о чём думает.

– А вышло ещё гаже, – продолжил он. – Калекой стал. А ты выхаживала. Ноя ведь как раз от этого тебя уберечь хотел! Стыдно. И как после того, что в Старграде было, сказать тебе правду? Выходит, стоило ноги лишиться, и тут же иные песни запел. Я ведь думал тогда: не всерьёз ты. Думал: по юности, по глупости, из благодарности. Нелепо всё как-то…

Фебр замолчал, не умея объяснить то, что чувствовал: мужчина должен признаться девушке в сокровенном, он должен добиваться, подарки дарить, защищать, голубить. А у них вышло иначе. И ему жаль. Очень жаль, что так оно обернулось и вспять уже не поворотишь. Но слова не шли. Так ничего и не добавив, он поднялся, опираясь одной рукой о стену, а другую протянув Клёне.

На раскрытой ладони поблёскивало серебром широкое кольцо.

Девушка смотрела на украшение, а сердце билось и подпрыгивало, словно хотело выпрыгнуть через горло. Она осторожно протянула руку, кончиками пальцев коснулась кольца. Горячее. Всё ещё не веря, Клёна подняла на Фебра глаза. Он глядел внимательно, и во взоре таилась даже не тревога – страх.

Внезапно сделалось смешно. Хранители пресветлые! Какие же они оба дураки! Стоят и боятся. Одна – что от неё собрались откупиться, отказаться навек. Другой – что его не простят и подарок не примут. Клёну словно встряхнуло изнутри, и она расхохоталась, крепко-крепко прижавшись к обережнику и уткнувшись лбом ему в грудь.

Девушка смеялась и смеялась. А Фебр смотрел растерянно, не зная, что в его с таким трудом подобранных словах могло её насмешить. Не понимая даже, потешается она над сказанным или над ним самим. Не разумея, означает её смех согласие или отказ. Потому он решил выяснить всё единственным известным ему способом: наклонился и поцеловал смеющиеся губы. Подумал: оттолкнёт, значит, заслужил. Губы были мягкие и пахли липовым цветом.

А Клёна не оттолкнула.

Глава 59

Светла сидела в возке, тесно прижавшись к Донатосу, и разглядывала его ладонь. Гладила тонкими пальцами белые рубцы шрамов, водила по изогнутым линиям. Крефф ладонь не отбирал. Дурочка молчала, и за это он готов был отдать ей хоть обе руки разом.

– Светоч мой, – тихо сказала девушка. – Как жалко мне тебя. Ежели б только знал ты. Ежели б только понять мог…

Обережник безмолвствовал. Помнил: пророни хоть слово, и вовек от дуры не отделаешься. Но когда она повернулась, глухое раздражение покинуло его. Ибо не было в этот миг в переливчатых очах скаженной дикого огонька безумия.

– Почему жалко? – спросил Донатос, боясь спугнуть это её просветление.

– Изуродовала тебя жизнь. Как многих уродует. Искалечила. В юности ты ещё зачерствел. А отогреть было некому. Вот и копилась злоба в тебе, иссушала. Только иным, битым да посечённым, Хранители хоть проблеск надежды на избавление от страданий и скорби дают. Тебя же они милостью своею обошли.

Донатос смотрел на девушку потрясённо.

– Я отогрела бы тебя, вытянула, – прошептала Светла. – Кому-то Хранители дают силу плоть лечить, а мне дали дар исцелять души. Больно это – скорбь чужую как собственную чувствовать. Изнанку каждого видеть. Вот глава ваш. Выжгло его изнутри.

Чёрен он, как копоть. А у тебя душа, словно пустыня каменная, где ни росточку не пробиться, ни былиночке. И девушка, которую ты обидел, словно льдом скованная. Стынет сердце её и не может согреться. Несчастные вы.

Донатос осторожно перехватил руку говорившей и спросил:

– Отчего ты ко мне потянулась? Не к другому кому?

Она безмятежно улыбнулась.

– Пожалела. Калек всегда жалко. А ты не телом, душой искалеченный. О добре не помнишь. – Светла ласково погладила наузника по заросшей щеке и улыбнулась. – Я ведь помочь могу. Оттого и тянет к тебе, что в помощи ты острее других нуждаешься. Радость дней мимо проходит, а ты её не видишь, не чувствуешь. И другим бытие отравляешь, и сам жить не умеешь.

Колдун криво ухмыльнулся.

– А ты будто научить можешь.

Девушка в ответ грустно покачала головой.

– Не я. Боль тебя научит. Жизнь тем сильнее бьёт, чем сильнее ей противишься. Аты не противься, хороший мой. Нет-нет да вспомни дуру-то…

В этот миг треклятая телега подскочила на кочке, скаженная испуганно охнула, моргнула, и взгляд переливчатых очей сызнова стал дурковатым.

– Ой, ой, родненький, тряхнуло-то как! – закудахтала девка. – Не ушибся?

Донатос покачал головой. Говорить сызнова расхотелось.

* * *

На постой остановились, едва стали сгущаться сумерки. Телеги расставили кру́гом, чтобы было не видно, что творится внутри. Развели костры. Один нарочно сложили так, чтобы дым сносило в чащу, мешая глядеть и отбивая запахи.

Вой, ехавшие в крытых телегах, спешно поменялись местами со спутниками и теперь вовсю окатывались водой, смывая дорожные пот и пыль.

Клесх ушёл чертить обережный круг. А Лесана подсела к костру, где Бьерга помешивала длинной ложкой кашу в котле.

– Ты что такая невесёлая? – заметив её, спросила наузница.

– А чему веселиться? – вопросом на вопрос ответила Лесана.

На сердце у неё было тяжело.

Тамир ничком лежал в телеге и ни с кем не разговаривал.

Едва остановились на постой, к нему забралась Светла и взялась ворковать, перебирая обережнику волосы. Прогонять скаженную не стали.

Наконец каша сготовилась. Лесана отправилась за колдуном и за прилипшей к нему дурочкой. На диво Тамир спал. А скаженная сидела, ласково пропуская между пальцами полуседые пряди, и шептала:

– Измаялся… истомился… горе горькое… пройдёт всё… – Заслышав шаги, Светла оглянулась и сказала тихо: – Не буди его. Пусть выспится. Насилу укачала.

Это прозвучало глупо. Но Лесана всё-таки решила послушаться.

Помогла Светле выбраться из возка, а та вдруг прижалась к обережнице и прошептала:

– Кру́гом ходят… злющие такие… страшно…

– Не бойся, – успокоила её Лесана. – Не тронут.

Дурочка пытливо заглянула собеседнице в глаза и сказала:

– Тронут, зорька ясная. Эти тронут. И не подавятся.

* * *

Стая мчалась вперёд. Тянулась через чашу. Оборотни не принимали человечьего обличья, неслись во всю звериную прыть. Кровососы шли опричь волков, но и не отставали. От их заплечников за версту воняло луком. Противно! Но волки терпели.

Чуть свет остановились на привал. Серый отправил вперёд троих волков из ближней стаи, чтобы оглядели лес и подкормились, чем придётся.

Зван со своими устроился поесть. Вяленая дичина, лук. Эх, и воняло! Волки чихали. Кровососы посмеивались.

Серый приказалЛюту держаться ближе к Звановьш. Приглядывать. Вот Лют и приглядывал: перекинулся, чтобы поесть с ними мяса.

Ещё в Переходах, когда Серый ослабил надзор, Лют сходил к кровососам.

– Кто из твоих Маре помог? – спросил он тогда Звана.

Тот усмехнулся.

– С чего взял?

– Запах, – ответил Лют. – Серый так и не учуял, кто с ней был. Значит, не волк.

Зван подавил улыбку.

– А вожак твой не понял.

Оборотень пожал плечами.

– Понял, небось. Оттого и велел за вами глядеть. Так кто?

Лют понимал: Зван мог промолчать. Но они были знакомы с той самой ночи, когда Серый привёл стаю в пещеры. И вожак кровососов не единожды мог убедиться, что ни Лют, ни его стая не славились бессмысленной кровожадностью.

Лют понимал, что оборотни в Переходах лишь гости, и старался жить в ладу с хозяевами и по возможности помогать. Однажды он даже предложил охотиться вместе. Зван сперва не понял, о какой охоте речь, а когда дошёл, долго хохотал. И Лют вместе с ним.

Кровососам нужна была дичь. Но звери чуяли ходящих и хоронились в чаще. Вот Лют и предложил помощь: его стае нравилось снимать с лёжек и гонять кабанов, оленей и лосей. А кровососам это во многом облегчило жизнь, обеспечив стаю мясом.

Другой раз Лют рассказал, в какую весь Серый поведёт на охоту ближнюю стаю. Волкам нужны только плоть и кровь. А кровососам – утварь, ткани и прочее добро, которое мертвецам без надобности.

Видать, потому Зван и не отказал в помощи Маре, пришедшей к нему с полумёртвым охотником на загривке. Потому и нынче не промолчал: рассказал, как Дивен, скрывая следы, помог бедовой девке протащить пленника сперва путаными подземными тропами Переходов, а потом через Горячий Ключ.

Ныне Лют кожей ощущал задумчивый взгляд Звана. Оборотень понимал, что вожак кровососов принимает какое-то решение, но расспрашивать не стал. Захочет – скажет. Так и вышло.

Когда доели, Зван негромко молвил:

– Лют, ты это… Ежели там жарко придётся, не вздумай назад бежать.

Оборотень поглядел на него внимательно. В голубых глазах промелькнуло насмешливое понимание. Он ничего не сказал. Просто кивнул.

До старой гати оставалась ночь пути.

* * *

Тамир проснулся зябким утром. Его заботливо укрыли войлоком и подложили под голову свёрнутую свиту. Но шея всё одно затекла.

Заря ещё только занималась. Между деревьев висел туман. Колдун потёр руками лицо и сел. Привычным движением дёрнул ворот рубахи, вытянул из-за пояса нож. Подновил резу. Внутри билось и кричало чужое безумие. Сознание двоилось, изматывало душу тоской и ожиданием. Нутро будто бы мелко-мелко дрожало от напряжения.

Тамир понимал: и тоска, и ожидание – не его. Но уже не помнил, чьи. Он давно не мог отделить себя от чужака, завладевшего его телом, памятью и разумом.

Рассудок мутился. Сердце стискивали не то страх, не то предвкушение. Реза под рубахой вспыхивала болью. Эта боль, такая живая, такая острая, смешивалась с тоской, отчаянием и страхом. Страхом открыть глаза ине помнить ни самого себя, ни прежнюю жизнь.

Зияющей чёрной дырой была его душа. И в эту бездонную пропасть без следа канули все до единого воспоминания. Иногда что-то будто бы пыталось воззвать из темноты, достучаться в сердце. Но как обережник ни силился уразуметь, постигнуть… Впусте. Темнота оставалась темнотой, а боль – болью.

Он нёс в себе эту боль и чувствовал себя сосудом, наполненным до краёв, или рекой в половодье, готовой выйти из берегов. Рекой, да. Тогда ведь тоже случилось половодье. И его несло, качало на волнах…

Тамир закрыл лицо ладонями. Хранители! Прекратите эту муку! Каждый новый день отхватывал от души кусок, который сжирала сидящая в теле колдуна навь. Питалась она не кровью. Питалась она памятью, силами сердца, всем тем, что делает человека человеком: уроками прошлого, страданием, радостью, горечью, печалью… Сжирала без остатка, оставляя после себя мёртвую стынь.

Тамир выбрался из телеги, стараясь не разбудить Лесану. Сегодня он помнил её. Смутно, но помнил. Недавно в Цитадели она спала рядом, прижимаясь к нему горячим живым телом. Это не будило ничего плотского. Просто было тепло.

Чёрное кострище ещё хранило жар присыпанных золой углей. Колдун разворошил их и стал складывать влажные от росы дрова.

Он озяб. И хотел согреться. Вдруг плечи обхватили сзади две тонкие руки.

Ивор в теле колдуна вскинулся, но не смог уйти в чёрную пустоту чужой памяти.

– Чш-ш-ш… – ласково зашептали на ухо. – Слышишь меня? Слушай… я тебе помогу. Иным тут помочь нельзя. А тебе по силам.

Навь в человечьем теле затрепетала, забилась.

– Не бойся. Недолго осталось. Потерпи…

Девушка села рядом, поглядела переливчатыми глазами.

– Путь иных короток. Твой же долог был и страшен. Я понимаю. Я ведь сумасшедшая. Как ты. Спи… Я позову.

Она держала его за руки и улыбалась. С её пальцев в застуженное тело Тамира лилось утешительное тепло.

А что было потом, он не запомнил. Словно чёрная завеса опустилась на глаза.

* * *

К старой гати подъехали, когда солнце перевалило за полдень. Клесх махнул рукой, мол, останавливаемся. Обоз, неспешно катившийся по лесной дороге, замер.

Поляна перед гатью была вытянутая и неровная, как блин у нерадивой хозяйки. Болото же по краям заросло густым прутняком.

– Тпру-у-у! – осадил лошадей Стрежень и закричал: – Чего раскорячились? Плотней, плотней бери!

Со стороны казалось: обычная дорожная суета. Восемь телег плотным рядом замерли вдоль обочины, отсекая гать от лесной чащи. Иначе такой змеище тут было и не разместиться. Два крытых возка въехали на поляну и застыли по краям. Остальные пять подвод оставили абы как, без порядка. Зато с гати, как ни гляди, не усмотришь, что за ними делается.

– Эге-е-ей! – тут же заорал Дарен кому-то из «торгового люда». – Кресень, по дрова ступайте, покуда не стемнело. Да кусты немного потяпайте. Гать-то, почитай, с осени не подновлялась.

Будто обычной жизнью жил обоз.

Люди разбрелись, занявшись всяк своим делом. Кто-то обустраивал кострище, кто-то отправился за водой. Елец с Чётом чистили лошадей, запряжённых в малые повозки, стоявшие ближе всего к гати. Донатос, словно радуясь возможности размять ноги, пустился обходить место привала. Бьерга вместе с несколькими дружинниками чистила лук и репу, готовилась варить похлёбку.

Клесх, как положено обозному ратоборцу, обносил телеги оградительной чертой. Воротился Лашта, ходивший якобы проверить гать да помочь рубившим прутняк ребятам. А на деле чертивший внутри обманного обережного круга настоящий, но не замкнутый. Там в нужный оборот будут ждать колдуны. Чего? Того же, чего все тут ждут, невольно подобравшись и морально изготовившись к схватке.

Один Тамир был равнодушен к происходящему. Он, кутаясь в войлок, сидел возле костра, молчал и глядел на огонь. У всех и без того хватало хлопот, поэтому парня не трогали, не донимали разговорами, хотя Донатос нет-нет да посматривал настороженно в его сторону.

Стемнело, как показалось Лесане, слишком быстро. Ночь не опустилась, а прямо-таки пала на лес. Обережница почувствовала, как захолодело нутро. Ей было страшно.

Поели уже в потёмках. И так же в потёмках разбрелись по своим возкам.

Лес был тих и безмятежен.

Глава 60

Серый с тремя матёрыми из ближней стаи наблюдали за людьми. Путников в обозе было всего два десятка. Именно столько насчитали отправленные вперёд волки.

Два десятка людей и с ними трое охотников. Обозники чувствовали себя в безопасности. Но Серый знал: они зря столь беспечны. Кровососы притаились шагах в пятидесяти. С ними и остальные матёрые из ближней стаи. Ждут.

Дело надо сделать, покуда спящие не опомнились.

Волколак напряжённо вдыхал летний воздух. К запаху людей, лошадей, пота, дыма и стряпни примешивался тонкий, особенный запах родной крови. Светла… Он не видел её, но чуял. Она там, среди этих людей. Лют не солгал.

Серый, крадучись, двинулся вперёд, отыскивая преграду, закрывающую путь ходящим в ночи. Где-то совсем рядом… Вот она!

Он застыл как вкопанный. Сызнова принюхался и перекинулся в человека. Коснулся подрагивающими от нетерпения пальцами обережной черты. Неистовый дар полыхал в крови, искал выхода.

Заклятье охотника рассы́палось бледными болотными искрами. Вот и всё. Люди, ждите. Мы идём. Как вкусно вы пахнете! Светла, дура, где ты?

Спавшая в крытом возке Светла встрепенулась. Отыскала взглядом сидящего рядом Донатоса, стиснула его руку. Колдун посмотрел на дурочку вопросительно. Она в ответ лишь улыбнулась. Но в этой улыбке сквозила такая тоска, что ему стало не по себе. Девушка вдруг потянулась к нему, обняла, прижалась тесно-тесно.

А через мгновение тишину ночи разорвал волчий вой.

Донатос отцепил от себя скаженную и передал её устроившемуся с ними Стреженю, радоньскому ратоборцу. Светла не сопротивлялась, лишь смотрела на обережников огромными испуганными глазищами.

За долгие дни пути Светла привыкла к сопутчикам и знала поимённо тех, кто ехал в одном с нею возке: Стрежень, Гляд, Сней. Но нынче она увидела, как мгновенно они переменились. Как их спокойные допрежь лица сделались жестокими, напряжёнными. Услышала, как часто и отрывисто забились их сердца… В этот миг девушке стало страшно. Очень страшно.

Сней поднялся и отбросил с телеги полог. Весенняя ночь была полна сотен пряных запахов, но среди них Светла разобрала один, самый родной и близкий. Тот же миг девушка отстранилась от Стреженя, запрокинула голову и завыла, захлёбываясь от ужаса, отчаяния и непоправимости того, что началось.

Он сперва услышал её, а потом и увидел. В одном из возков. Там, за беспорядочно расставленными телегами, его сестра билась в руках крепкого мужика. Серый ринулся к ней, ведь обережная черта больше не была преградой…

Лесана вскочила в полный рост. Рядом с ней стоял и спокойно наблюдал за происходящим Клесх. Они устроились в середине обоза, откуда хорошо было видно всю поляну.

Четверо огромных волков ринулись через разорванную обережную черту. Самый здоровый понёсся вперёд, а трое остальных кинулись к ближайшим телегам, в которых «спали люди».

Из повозок навстречу хищникам с пронзительным криком выпрыгнули шестеро ратоборцев. Сквозь яростные вспышки дара Лесана заметила, как несколько человек метнулись от брошенных подвод к могучим деревьям, росшим по краям становища.

Над чащобой взвился леденящий душу вой. На поляну чёрным потоком устремилась волчья стая. Со своего места Лесана видела, как обережники тянут за уздцы хрипящих лошадей, разводят стоящие в беспорядке телеги. Волки устремились в освободившуюся брешь. Кони, вроде и привычные к запаху зверя, всё же испугались. Несколько хищников отделились от общего потока, бросились вслед за людьми. Испуганно заржала и рванула в сторону кобыла, на спину которой взлетел зверь.

Сверкнул в темноте голубым росчерком дар. Визг. Хрип. Серые тени покатились в разные стороны. Во тьме не различить людей и зверей. Всё смешалось.

Лют шёл в числе последних волков. Не осенённых. Тех, кого Серый взял с собой только за силу и злобу. Когда стая ринулась вперёд, с поляны уже неслись крики, рычание и хрип.

Оборотень оглянулся. Кровососы поспешно сбрасывали заплечники и вовсе не торопились следом. Лют мысленно усмехнулся. Знать, неспроста несло от их котомок луком. Отбивали запах. Впрочем, чего они там тащили, его уже не волновало.

На краю поляны Лют поотстал от остальных и метнулся в сторону. Над ухом просвистела стрела. Он припал к земле и на брюхе пополз к перевёрнутой телеге.

Остро пахло кровью, по́том и страхом.

Она была рядом! Он чуял её запах, а потом услышал крик. На мгновенье Серый забыл обо всём. Она близко…

– Све-е-етла-а-а!

Он перекинулся в человека и тот же миг осознал, что попал в засаду, что его ждали и готовы были встретить.

Дикая хмельная ярость подступила к горлу.

– Све-е-ете-е-ел! – раздался протяжный, полный тоски крик сестры.

С выставленных по краям поляны телег сдёрнули пологи, напитанные отбивающим запах отваром. Тот же миг занялись политые маслом и переложенные соломой дрова. Повозки вспыхнули разом и жарко. Ратоборцы, отступая к длинному ряду возков, разбрасывали горсти металлических колючек.

Стая, уже целиком втянувшаяся на поляну, устремилась к людям. Звери длинными прыжками мчались к добыче, но вдруг утратили прыть, покатились кубарем, визжа, хрипя, крутясь, не понимая, что случилось. Тот же миг на них посыпался град стрел. Они летели одна за другой, оставляя в воздухе яркие голубые вспышки.

Елец, вспотевший, запыхавшийся, с окровавленным мечом в руке, вспрыгнул на телегу к Лесане и, хватая лук, крикнул:

– Ну, Торень! Приеду – расцелую!

Лесана бросила стрелу к тетиве и застыла, отыскивая цель. Костры полыхали так ярко, что на поляне сделалось светло, как днём. Неподалёку завыл зверь. Протяжно и тоскливо. Обережница узнала этот вой. Хотя допрежь и не думала, что сможет отличить зов одного волка от другого.

– Донатос, закрывайте черту, – услышала она спокойный приказ Клесха.

А стоявшие на телегах ратоборцы размеренно метали стрелы в мечущихся хищников.

Серый налетел на Черту. Да. На Черту. Повозки в центре поляны, откуда его звала Светла, оказались обнесены ещё одним обережным кругом. Нерушимым, словно стены Цитадели. Охотники забрасывали стаю стрелами. Подобраться к людям было невозможно. Сестра закричала надрывно, с отчаянием.

Серый рухнул на колени и протянул руки к невидимой преграде… По плечу чиркнула стрела. Плевать. Сила сопротивлялась силе, но Серый не зря был вожаком, не зря столько дней подпитывал свой яростный дар кровью как простых людей, так и осенённых. Черта полыхнула пронзительной зеленью и рассыпалась затухающими искрами. Он уничтожил препону, толком даже не почуяв усилия.

Одуревшая от боли, злобы и ярости стая кинулась к повозкам.

Донатос краем глаза видел происходящее на поляне.

Клесх слетел с телеги навстречу одному из щерившихся хищников. Меч со свистом опустился, отсекая голову с раззявленной клыкастой пастью.

Скаженная выгибалась в руках Стреженя и простирала руки туда, где катались по земле сцепившиеся звери и люди.

– Све-е-ете-е-ел! Све-е-ете-е-ел!!!

– Велеш, повдоль поляны за обозом! – крикнул Донатос бывшему выучу. – Тяни мне навстречу!

Парень спрыгнул с телеги, взмахом руки увлекая за собой Ельца.

Бьерга и Лашта тянули линию за повозками, щедро отдавая силу. Донатос со взмыленным Дареном кинулись на другую сторону. Мало круг замкнуть, его ещё надо удержать, чтобы втянувшиеся на поляну звери не смогли утечь назад в чащу.

Будто разгадав намерения обережников, несколько ещё не одуревших от запаха крови волков пронзительно завыли из-за телег, из самой гущи боя, пытаясь отозвать всех, кого ещё возможно, обратно в лес. Около полудюжины услышавших этот призыв зверей пустились наутёк в надежде скрыться от неминуемой смерти. Они неслись единственным доступным им путём: обратно на гать. Неслись, напарываясь на железные колючки, не чувствуя боли и мечтая лишь об одном – спастись!

Хищники скрылись в темноте, а через миг со стороны болота раздались пронзительный визг, хрип и вой. Это кровососы встретили своих «подельников».

Среди волков на поляне началась свалка. С деревьев их хладнокровно отстреливали занявшие засидки ратоборцы. Земля под лапами оказалась усеяна железными колючками. Свободным оставался только проход к телегам, да и с тех сыпались и сыпались стрелы.

Одуревшие от боли и ярости хищники рванули на верную смерть. Навстречу им с возков спрыгивали всё новые и новые ратоборцы. Свистели мечи. Вонзались стрелы. Вспышки дара разлетались искрами, ослепляя и заставляя оборотней метаться всё шибче и шибче.

Серый одним длинным прыжком преодолел расстояние до телеги, на которой билась в руках охотника Светла. Рядом с ней дар оборотня клокотал так жарко, будто под кожу насыпали раскалённых углей. Небрежным ударом лапы Серый отшвырнул одного из охотников, перекрывших ему путь к сестре.

Другой тем временем спрыгнул с возка, увлекая за собой кричащую Светлу. Третий кинулся напереём волку. Серый погрёб его под собой, смяв, как сухостой, и бросился следом за сестрой. Он почти настиг её, когда дорогу ему заступил кто-то, пахнущий очень знакомо… Оборотень вспомнил запах мало́го, которого пришлось убить вместе с детьми кровососов.

Человек не боялся. И дар в нём клокотал так же яростно, как в супротивнике. Серый прыгнул. Охотник шагнул навстречу.

Светла продолжала вырываться из рук крепкого мужика, но когда оборотень и человек ринулись в схватку, замерла и, срывая голос, закричала:

– Та-а-ами-и-ир!!!

* * *

Колдун вынырнул из чёрной пустоты в сияющую огнями, кричащую от боли и рычащую от ярости ночь. Он сидел в своём возке и не мог понять, где находится и что творится вокруг. Лишь чувствовал: кто-то ходит рядом, смотрит из темноты чащобы на кипящую схватку.

Тамир выбрался из телеги и всмотрелся в непроглядный мрак раскинувшегося за поляной леса. Мимо носились хрипевшие звери, свистели и вонзались в землю стрелы. Но всё это будто подёрнулось пеленой, показалось лишь отголосками, а не живой кипящей битвой.

Сердце сжалось и затрепетало. Тамир походкой слепца побрёл вперёд. Сзади кто-то истошно кричал. Колдун не повернулся. Его дёрнули за руку, но он незряче высвободился. Мимо, обдав лицо горячим ветром, просвистела стрела. Рядом визжали и рычали хищники. Тамир не обращал внимания. Вспышки дара и яркое пламя полыхающих телег превратили ночь зеленника́ в яркий день. Но ветви кустарников, узкие листья ракиты, растущий по берегам болота осот – всё это казалось нарисованным углём.

В груди всколыхнулась застарелая боль. Она поднялась из сердца к горлу и застряла там, душа стон. На окраине поляны, возле перевёрнутой телеги, кто-то стоял на коленях. Тамир узнал Волынца. Навий склонился над растерзанным воем, положил прозрачные ладони на его бескровный лоб.

– Он погиб! – В голосе Волынца причудливо слились скорбь и безразличие. – Они всегда погибают. А я не могу помочь. Я пытаюсь. Но они погибают.

Навий вскинул глаза на колдуна.

Под этим усталым, полным безнадёжности взглядом Тамир почувствовал, как его собственная душа с треском рвётся и, словно холстина, расползается на две части, обнажая прячущуюся внутри пустоту.

Колдун протянул руки к неупокоенному духу.

– Поди.

Волынец, бледный и усталый, поднялся с колен. Из непроглядно-чёрных, словно дыры, глаз текли слёзы.

– Я прихожу отпустить всякого. Но кто отпустит меня?

– Друже, – тихо отозвался Ивор. – Друже… искал ведь тебя.

Защитная реза полыхнула болью, и будто холодная вода выплеснулась через неё из тела. Тут же сделалось жарко. Сил в ногах не осталось.

Колдун пошатнулся, рухнул на колени. И в тот же миг увидел прямо перед собой две полупрозрачных тени, стоящие друг против друга.

– Заплутал я, – негромко прошелестел Ивор. – Искал тебя. Весну, другую. И не помню сколько ещё. Что же сперва не шёл ты, а как пришёл, бросил нас?

– Виноват я, – пошатнувшись, ответила тень, бывшая некогда Волынцом. – Повернуть бы вспять…

У Тамира кружилась голова, по жилам будто растеклось расплавленное серебро. Он не слушал, о чём эти двое толкуют. Знал лишь одно: нет ничего гаже неупокоенной нави. Потому немеющей рукой потянул из-за пояса нож и вонзил его в землю. Вспомнил, что без крови ничего не выйдет. Даже не протерев клинок, вскрыл запястье. Кровь потекла обжигающим ручьём.

Шатаясь, колдун пополз вокруг навьих, бормоча заклинание. Казалось: руда льётся слишком уж быстро. Сзади зарычал волк. Тамир не обернулся. Круг надо замкнуть прежде, чем обезумевшая навь сызнова исчезнет.

За спиной что-то проорали. Краем глаза обережник увидел взметнувшегося с края поляны хищника. А через миг в заросли ракиты покатился рычаще-визжащий клубок звериных тел.

Какой же бесконечный круг! Когда Тамир наконец замкнул его и начал читать отходной заговор, показалось, будто вместе с даром, кровью и силами из тела уходит сама жизнь.

Навьи неотрывно глядели друг другу в чёрные провалы глаз. Наузник не знал, видят они хоть что-то или нет, но слышал их голоса, зыбкие, словно огонь на ветру, звучащие будто из далёкого далека́:

– Прощения лишь дай мне… Виноват я… И нет вины этой горше…

– Прощаю, друже. Прощаю…

Слова рассыпа́лись, превращаясь в шорох ветра, в шум деревьев, в шелест травы… Навьи сплелись бесплотными руками. Их тени слабо сияли в темноте ночи.

– Отпускаю вас с ми… ром… – прохрипел Тамир, слабеющей рукой дочерчивая последнюю резу.

Он ещё успел подумать: вряд ли допрежь за-ради отпущения двух неприкаянных душ лилось столько крови, сколько было пролито нынче ночью на этой поляне. А потом перед глазами всё закрутилось. Ослепительная вспышка дара брызнула искрами.

Тамир с облегчением улыбнулся и упал лицом вниз.

* * *

Клесха будто накрыло волной, огромной, как волны Злого моря, на берегах которого он вырос. Здоровенный волк обрушил на противника всю мощь своего дара.

Допрежь не доводилось Клесху видывать этакой силищи у ходящего.

Обережник рухнул на колени, прогибаясь в пояснице. Зверь погрёб его под собой и… налетел мягким брюхом на острое железо, взревел, рванулся прочь. Но в этот миг на спину ему стрелой взлетел новый противник, жёсткой рукой вцепился в загривок, вынуждая ходящего запрокинуть голову.

Удар ладонью по широкой грудине не причинил Серому боли. Но его яростный, неистовый дар вдруг потух, словно залитый водой костёр. Оборотень захрипел, а подмятый противник всё вонзал и вонзал в него нож. Тяжёлые звериные челюсти сомкнулись, дробя человеку кости.

Справа раздался пронзительный девичий крик. Серый понял, что это заходится от ужаса Светла… А через миг ночь разлетелась на осколки, и он обмяк. Потому что калёное железо, раз за разом впивавшееся в плоть, наконец-то достигло сердца.

Глава 61

Добивали оборотней уже в полумраке.

Телеги, полыхавшие по краям поляны, прогорели. Однако ребята из дружинников споро подтащили вале́жин[30]и на рдеющих углях разложили новые костры. Скоро место побоища сызнова было видно из конца в конец.

Лесана с одним из ратоборцев кое-как отвалили с Клесха тушу вожака оборотней. Из раздробленного тяжёлыми челюстями правого плеча главы Цитадели потоком хлестала кровь.

– Ихтор! Руста! – закричала обережница, зажимая ладонями страшную рану. – Сюда!

Она гнала по пальцам дар, силясь остановить багряную реку. Но уже через несколько мгновений Лесану оттеснили в сторону.

Над раненым главой склонились трое целителей, а девушка, покачиваясь, встала и обвела взглядом место сшибки. Поляна напоминала перепаханное поле: трава вытоптана, земля изрыта когтями и залита лужами чёрной в свете костров крови, а застигнутые смертью звери и люди переплелись в последних объятиях. Вот ратоборец с развороченной грудиной, а поверх него волколачья туша. Вот оборотень со снесённой с плеч головой, к которому приник мёртвый супротивник. Смерть примирила всех.

Из земли и стволов деревьев торчали древки стрел. Издыхающие оборотни, кто в зверином обличье, кто в человечьем, хрипели и корчились, истекая кровью. То тут, то там мелькали ратоборцы, добивавшие волколаков. С деревьев спускались лучники. Среди чёрных груд обезображенных тел ходили целители, выискивая тяжелораненых или сомлевших людей.

Дружинники начали растаскивать тела: волков – в кучу на краю поляны, погибших и раненых обережников – на телеги. Мимо Лесаны пронесли на плаще чьё-то тело. Лицо было будто сорвано ударом мощной лапы.

Лишь теперь, остывая от схватки, девушка почувствовала, как болит и пульсирует бедро. Посмотрела – распахано когтями. А она и не почувствовала.

Надо было идти к телегам: узнать, кто погиб, кто выжил, предложить помощь. Но силы словно разом иссякли. Неужели всё закончилось? Эта мысль не вызвала ни торжества, ни радости. Просто пришла и ушла. А ещё показалось, будто что-то не так. Что?

Люта не было. Нигде.

Лесана двинулась к гати. Туда, откуда во время битвы слышала знакомый вой.

Вот ведь. Кто бы мог подумать, что у волков такие разные голоса? Но обережница как-то научилась отличать протяжную, продирающую до костей песнь Люта от любой другой.

Девушка перешагивала через искорёженные, изуродованные смертью звериные туши. Один матёрый лежал, утыканный стрелами, а под ним человек. Видно лишь руку.

С трудом Лесана отвалила тушу. Дружинник. Мёртв. Горло разорвано так, что белеют позвонки. Обережница двинулась дальше.

Рассвет наступал медленно и неохотно. Поднимался туман. Зыбкие сизые волны тянулись от болота, наползали на груды мёртвой плоти.

Он лежал в зарослях ракиты. Лесана узнала бы этого волка и в кромешной темноте. По чёрной полоске шерсти, тянущейся вдоль хребта к хвосту, по светлым подпалинам на брюхе и лапах, по вытянутой морде и острому носу. Кусты, где он лежал, были разворочены и смяты. Сразу видно: два сильных зверя швыряли тут друг друга яростно и зло, с одним желанием – убить. Противник, крупный переярок со стрелой в шее, валялся рядом.

Впрочем, это было не важно.

– Лют!

Лесана замерла, почему-то боясь подойти ближе. Подобраться к нему через погнутые и переломанные кусты было непросто. Кое-как обережница пролезла через сплетённые ветви, опустилась рядом. Положила ладонь на широкий лоб. От этого прикосновения по звериному телу прошла слабая дрожь. Ресницы дрогнули. Зелёные глаза с трудом открылись.

У него был разорван бок: шкура содрана и обвисла безобразным кровяным клоком, оголив влажно блестящие рёбра. Под лопаткой торчало древко сломанной стрелы. Поймал-таки. Да и как в такой суматохе отличить своего волка от чужого? А и отличили бы – жалеть не стали. Зверь есть зверь.

– Лют!

Он дышал тяжело и прерывисто. Розовый язык вывалился из раскрытой пасти, свесился до земли.

Волколак, невзирая на боль, силился перекинуться в человека. Лапы слабо скребли по подмятым ветвям ракиты. Впусте.

– Тише, тише, я помогу. – Лесана осторожно коснулась звериной морды. – Тише.

От её ладони потекло бледно-голубое сияние. Оборотень трудно вздохнул. По жёсткой шерсти пронеслись мелкие, слабо вспыхивающие зелёные искорки.

Лют открыл глаза. Голубые глаза, в которых уже плыл туман отрешённости.

– Лют!

– Ты… цела? – едва слышно спросил оборотень.

Он был на отходе.

Лесана кивнула, чувствуя, как слёзы застилают глаза, текут по щекам и падают, падают, падают с подбородка. Почему ей сызнова жалко ходящего?

– Да, – хрипло ответила она, убирая с его бледного лба волосы. – Я цела.

Он улыбнулся, превозмогая боль.

– А я… нет…

Лют всегда улыбался. Может, и засмеялся бы, но сил, видать, вовсе не осталось.

Оборотень поднял тяжёлую окровавленную руку, осторожно коснулся щеки обережницы, пачкая белую кожу, и прошептал:

– Дался тебе… этот… старградский вой… Я ведь был… намного лучше…

– Был, – сипло ответила Лесана, с трудом сдерживая рыдания.

Она торопливо водила пальцами по его разорванному боку, отпуская искры дара. У неё толком не осталось сил, но хоть что-то. Плоть срасталась неохотно, жи́ла еле-еле прикипала к жи́ле.

Глаза у него закатывались. Но Лют усилием воли принуждал себя жить.

– Я привёл… Серого… Как обещал… – едва слышно произнёс он. – Не солгал…

А потом его ладонь упала. Голова, лежавшая на сгибе Лесаниной руки, отяжелела, безжизненно свесилась. Голубые глаза закрылись.

Девушка прижала эту безжизненную тяжёлую голову к груди и зачем-то начала укачивать. С пальцев катилось слабое сияние дара, переливалось, вспыхивало, рассыпа́лось текучими огоньками по окровавленной коже.

Глядя в бледное, застывшее лицо ходящего, Лесана вдруг подумала, что ничего он не умер. Не мог он вот так запросто умереть! Просто спит. Устал. А потом его сызнова позовёт луна, и он проснётся. Он ведь не может не отозваться на зов луны? Это её, Лесану, он не услышит, потому что посмертие у них разное. Волки уходят не туда, куда уходят люди.

– Спи, – шептала она. – Спи.

Кто-то кричал от боли. Где-то скулил и взвизгивал зверь. Неподалёку громко перекликались и разговаривали люди. Они его уже не разбудят.

– Спи.

Лесана перебирала длинные волосы, гладила холодный лоб. И баюкала, баюкала Люта. Жестокая схватка, боль, страх – всё отступило, отодвинулось далеко-далеко, мстилось ненастоящим, случившимся не въяве.

– Спи, – шептала она.

И он спал. И голубые искры просачивались сквозь кожу. И таяли, словно снег.

Она укачивала его, прижавшись губами к макушке. А слёзы бежали и бежали… горько-солёные. Соль – постоянный спутник потерь. Когда мужчины льют кровь, женщины льют слёзы. И то и другое одинаково солоно. Так уж заведено.

Но по ком она нынче плачет? Кто он для неё? Ходящий, который то заставлял задыхаться от досады, то злил до кипучей ненависти, то вынуждал вспыхивать от обиды.

Непослушный, своенравный зверь. Больше он не встанет рядом и не прижмётся лобастой головой к её бедру, не запрокинет голову, чтобы с тоской поглядеть в ночное небо и завыть, не будет кататься в снегу, а потом встряхиваться, ставя дыбом ость. В его зелёных глазах больше не отразится луна. Он умер.

Так по ком она плачет?

Туман плыл и плыл.

Серого, наверное, уже сбросили в болотину. А может, хватились Лесаны, забыв, как оттаскивали её от Клесха, и думают теперь, что сгибла в бою. Ну и пусть. Не такая уж это неправда, ежели подумать. Что-то в ней умирало, угасало, засыпало вместе с Лютом.

Когда её пылающей руки коснулась холодная окровавленная ладонь, обережница оцепенела. Сердце рухнуло в пустоту. Нет! Только не это! Он не мог переродиться в упыря так быстро! Хранители! Только не убивать его тут, посреди поляны!

Ледяные пальцы стиснули её горячие и дрожащие.

– А говорила… надоел… – послышался едва различимый шёпот.

Девушка потрясённо смотрела в мутные от боли голубые глаза.

– Ты… Ты притворялся?! – Лесана тот же миг ощутила острое желание убить стервеца, но слишком хорошо помнила, как это больно, когда он мёртв. – Ты…

Она попыталась оттолкнуть Люта, но он с неожиданной силой дёрнул её к себе за затылок. А потом перекатился, подминая собственным телом.

Девушка чувствовала, как сочащаяся из его ран горячая кровь пропитывает её одёжу.

– Есть же глупые девки, – тихо сказал он, уткнувшись носом ей в шею. – Не притворялся я… От боли сомлел.

Оборотень говорил будто без прежнего усилия. Ну да, верно. Он ведь постоянно смеялся и твердил, что на волках всё заживает быстрее, чем на собаках. Адар Лесаны ему помог. Но ежели бы она пришла позже? Ежели бы не успела?

– Как же ты пахнешь, – прошептал Лют, вдыхая запах её кожи.

Запах пота, крови, железа, мокрой волчьей шерсти. Запах, которым она напиталась за время боя. Запах медленно покидавшего её страха.

Лесана обняла волколака и прижалась к нему всем телом.

Дура. Какая же дура! Он ведь не человек. И человеком никогда не станет. Словно в подтверждение, Лют медленно, с наслаждением лизнул её неведомо как оцарапанную в схватке шею.

– Вкусная!

Не человек. Не человек!

Лесана закрыла глаза, чувствуя, как слёзы всё текут и текут из-под ресниц. А когда жёсткие губы коснулись её губ, она, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась. Девушка прижималась лбом к его лбу, цеплялась за задубевшую от крови рубаху и рыдала навзрыд. Казалось, все слёзы, непролитые за долгие вёсны служения Цитадели, выплёскивались из неё именно теперь.

Уходила из сердца, смытая этой полноводной рекой, Айлиша, уносило глубокую вину перед Тамиром и страх перед Донатосом… Солёный поток вымывал из души боль по Дарине, по Эльхе, по погибшим друзьям, по родителям и сёстрам, для которых стала чужинкой, по сгинувшей без возврата юности, по утраченной тогда же первой любви…

Лют стискивал Лесану в объятиях, а она продолжала рыдать и никак не могла успокоиться. Потому что боль хлестала из неё потоком, неслась неудержимой волной, опустошая и освобождая сердце для того, кто не мог, не должен был в нём поселиться. Для волка, который не поймёшь, когда врёт, а когда говорит правду. Для её волка.

– Вот есть же дуры, – шептал оборотень, вжимая Лесану в себя.

Глава 62

Как только Серый упал, Светла тот же миг поникла, перестала блажить и рваться. Стрежень отпустил её, потому что сам едва не валился с ног от усталости. Скаженная бросилась к волчьей туше, рухнула на колени, уткнулась носом в жёсткую шерсть и затихла. Она пролежала так едва не оборот. Не плакала, не кричала. Про неё даже позабыли. Хватало других забот.

Дружинники помогали целителям с ранеными. Колдуны упокоевали павших.

Когда Донатос воротился от телеги с мертвецами, дурочка по-прежнему лежала на окоченевшем волке. Наузник присел рядом и осторожно убрал с лица девушки растрепавшиеся волосы.

– Светла. Хватит лежать. Поднимайся.

Скаженная смотрела сквозь него.

Колдун поднял её, обхватив за плечи. Безвольная, словно тряпичная кукла, девушка не сопротивлялась. Донатос отвёл её в сторону и кивнул дружинникам, чтобы унесли тушу оборотня. Однако стоило им приблизиться, Светла вцепилась в рубаху обережника и засипела сорванным голосом:

– Не трогайте его! Не трогайте! Не трогайте! – Несчастная тряслась и глядела с такой мольбой, словно люди задумали живьём закопать её брата в землю. – Я виновата! Виновата-а-а!!! – хрипела она, глотая слёзы.

– Светла, Светла, – успокаивал дурёху колдун. – Нив чём ты не виновата. Успокойся…

– Я знала, знала… – продолжала она надсадно причитать, цепляясь ледяными пальцами за его рубаху. – Тот другой всё вывернул, всех искалечил. И меня, и тебя, и его. Всех! Я знала… Я виновата…

Она дрожала, словно в горячке. А как увидела, что несколько парней всё-таки подхватили тушу волколака, пошатнулась, протянула руки к окровавленному зверю и тихо заплакала:

– Хвостик, Хвостик… пожди чуть-чуть… Хво-о-о-остик…

Донатос прижал скаженную к себе, а она беспомощно повисла у него на руках, по-прежнему силясь дозваться того, кто больше её не слышал. Колдун гладил дурочку по спутанным волосам, пытался увести, но она упиралась и с безнадёжным отчаянием рыдала взахлёб.

– Он же брат мой! Брат родной! Тот другой меня ума лишил, а его сердца! Не виноват он… – И сызнова озиралась, искала глазами мёртвого волка, сипела: – Хвостик, Хвостик, пожди меня…

Как Донатос ни силился, но так и не уразумел, кто кого чего лишил и о чём она шепчет.

– Не успела я, – заходилась Светла. – Не успе-е-ела-а-а…

У колдуна рвалось сердце, но он не понимал её. Видел лишь: после нынешнего побоища девка, и без того скорбная рассудком, лишилась последнего ума.

Донатос опустил скаженную на землю, но она на коленях, путаясь в подоле, сызнова поползла к оборотню. Колдун не нашёл в себе сил удержать. Подумал: пусть поймёт, что мёртвый, выплачется, авось легче станет.

Светла же вцепилась в шерсть волколака, начала трясти и хрипло, прерывисто звать:

– Светел, Светел… я же чуть не успела! Хвостик!

Страшно и больно было глядеть на эту отчаянную скорбь.

Скаженная смолкла, лишь когда её тонкие пальцы провалились в остывшую уже ножевую рану. Дурочка долго-долго разглядывала чёрную от крови ладонь. А потом будто угасла. Легла рядом с остывшей тушей, прижалась щекой к впалому волчьему боку и закрыла глаза.

Она уже не плакала и не лопотала, когда её подняли и уложили в одну из телег. Не отзывалась, когда окликали по имени и тормошили. Просто смотрела перед собой и молчала. Словно оцепенела.

– Светла, – тихо звал Донатос. – Светла…

Девушка безмолвствовала. И не было больше в её глазах ни безумия, ни слёз, ни переливчатых разноцветных искр. Только пустота.

* * *

Клесха, крепко схваченного повязками, бледного до синевы, но живого и злющего, устроили в одном из возков. И теперь рассказывали ему о потерях.

Раненых сочли уже не меньше пятнадцати человек. Целители с ног сбились. Погибших покуда насчитали: семерых среди дружинников и двоих среди ратоборцев. Гляд и Сней сложили головы, защищая возок, в котором сидела Светла. Остались Печища с Любянами без воев.

Скорбные перечисления прервал неожиданный взрыв хохота, несущийся от дальних телег. Парни, стоявшие там, заходились от души. Когда к ним подступались выяснить причину внезапного веселья, число безудержно хохочущих только возрастало.

Клесх приказал себя посадить, чтобы понять, чего такого приключилось в той стороне обоза, где уже в несколько десятков глоток заходились обережники.

– Да раздайтесь вы в стороны, кони! – рявкнул Любор.

Молодой целитель, как наседка, квохтал над главой, боясь позволить тому лишнее движение.

Когда же смеющиеся расступились, взору предстал скрюченный Ильд.

Одной рукой старый крефф держался за простреленную поясницу, а другой сжимал выдернутый из борта телеги деревянный дрын, на который теперь опирался, словно на клюку.

Как у тщедушного старца хватило сил выворотить такую орясину, осталось загадкой. Однако, совершив сей подвиг, двинуться дальше в своём удальстве Ильд уже не смог, ибо застыл в стойке бабы, дёргающей репу. Эдакой раскорякой он простоял до самого окончания битвы, покуда не хватились. Как обережника не задрали волки или свои же не подбодрили в суматохе случайной стрелой в зад, поди пойми.

– Что ж вы ржёте, жеребцы? – стонал Ильд, сам едва сдерживая смех. – Я ж молодших защищал.

Под раскаты безудержного хохота целителя донесли до ближайшей телеги, где передали на попечение сбившегося сног Ихтора.

– А Руста где? Дарен? – спросил Клесх.

От смеха рана у него раскрылась, и повязка набрякла от крови.

– Дарен сгиб. Руста тоже, – угрюмо известил Елец. – Когда оборотень на повозку целителей вспрыгнул, Ильда-то скрючило, а Руста Любора в сторону отшвырнул и с волком сцепился. Я поздно подоспел, рыжему уже глотку разорвали.

– Кровососы что? – морщась от боли, продолжил выяснять глава.

– Кровососы, как уговаривались, волков встретили, – ответил подошедший Озбра. – Они им гать досками, набитыми гвоздями, вымостили. Доски-то небольшие, меньше аршина, но положены через раз. Кто на одну не напоролся, на другую налетел. А оставшихся рогатинами добили. Я, когда на гать ступил, там уж отвоевались. Зван только сказал, мол, мы с вами по чести, и вы-де от уговора не отказывайтесь. Ну и в чащу утекли, как не было их.

– А Тамир где? – внезапно хватился Клесх. – Видел его кто?

Тамира нашли в стороне от гати, за обломками перевёрнутой телеги. Он лежал вниз лицом. Сперва подумали – мёртвый. Но перевернули – дышит.

Ихтор щупал его и так и эдак, силясь уразуметь, чего стряслось. Ран на теле никаких не было, только порез на запястье. Даже защитная реза на груди затянулась, превратившись в белый шрам. Впрочем, был при этом колдун будто не в себе. Никого не узнавал, ничего не помнил, только спать клонился. Ледяной весь, словно покойник, но вроде не при смерти.

Бьерга оглядела его от макушки до пят, сказала: нави нет и следа, но сам словно досуха выжат.

Воротилась Лесана, которой в общей суматохе ещё не успели хватиться. Обережница шла, пошатываясь и волоча на плече серого от страдания Люта. Зарёванная, всё лицо в бурых разводах. Видать, как слёзы-сопли вытирала окровавленными руками, так и засохло. Подол рубахи оторван: чёрная полоска ткани стягивала глаза оборотня.

– Живой никак? – без удивления спросил Клесх.

Лют усмехнулся и, вытянувшись рядом на соломе, сказал:

– Да тебя, как я погляжу, тоже ничего не берёт.

Утро разгоралось медленно. Небо из серого сделалось сиреневым, потом розовым. А когда взошло солнце, измученные ратоборцы завалились по телегам спать, оставив дневные хлопоты на целителей, колдунов и дружинников, коими бойко распоряжался Уруп. Те до вечера сваливали туши оборотней в болото, расчищали поляну и стряпали обед. Колдуны упокоевали погибших, целители лечили раненых.

И так всё это обыденно делалось, словно не кипела здесь несколько оборотов назад яростная сшибка, словно не гибли люди…

* * *

Он открыл глаза, не понимая, где находится, не помня, что произошло. Над ним склонилась обеспокоенная девушка.

– Тамир? – спросила она. – Тамир, ты слышишь меня?

Он кивнул. Слышит.

Тонкая, неожиданно сильная рука скользнула ему под спину, помогая подняться. К губам приложили миску с пахнущим мёдом отваром.

Он сделал несколько глотков.

Вкусно. Выпив всё, он посмотрел на девушку, силясь вспомнить её имя. Худая, коротко стриженная, бледная, она казалась смутно знакомой.

– Ты… кто? – наконец спросил он.

– Лесана, – ответила девушка. – Ты меня не узнал?

Он пожал плечами. Узнал. Имя не помнил только.

– Поспи, – сказала она.

И Тамир послушно сделал, как просили.

В следующий раз, когда он проснулся, Лесана покормила его тёплым хлёбовом. Тамир чувствовал, что силы возвращаются, а вместе с ними медленно и неохотно возвращалась память.

– Серого изловили? – спросил он, припоминая, что вроде как за-ради этого и пускались в путь.

– Изловили, – ответила она.

Он удовлетворённо кивнул. Внутри было пусто-пусто. Ни радости, ни сожаления. Только равнодушие. Глухое и гулкое.

В соседней телеге, привалившись спиной к бортику, сидела девушка со спутанными волосами, в которые были вплетены пёрышки и нитки. Девушка смотрела перед собой. А её голову ощупывал целитель с изуродованным лицом. Был он бледный, как навь, чуть живой.

Тамир попытался вспомнить имя. Ихтор.

– Не пойму, что с ней, – сказал лекарь. – Вроде здоровая.

– Она не пьёт и не ест, – посетовал сидевший в той же телеге колдун, в коем Тамир смутно признал наставника. – Что в рот вкладываешь, даже не глотает.

Ихтор вздохнул.

– Не знаю, чем помочь. Ежели так пойдёт, дня через три помрёт девка.

Случилось так, как сказал лекарь. Светла умерла через три дня.

Донатос сам её упокоил. Тело скаженной положили в телегу, на которой везли упокоенных обережников.

Допрежь не доводилось Тамиру видеть креффа таким застывшим.

Впрочем, всё это колдун отмечал с прежним равнодушием. К нему подступались с расспросами, отчего он, мол, как мёртвый. Он не знал, что ответить. Разводил руками. Мёртвые не дышат, не говорят. А он мог и то и другое. Он ел, когда чувствовал голод, спал, когда уставал, но беседовать ни с кем не хотел и с трудом припоминал имена тех, кто к нему обращался.

Подходила Бьерга, хотела узнать, что стало с навьими. Тамир ответил, мол, упокоил с миром обоих. Колдунья смотрела с изумлением. Не верила. Сызнова и сызнова щупала его, пропуская сквозь пальцы дар. Удивлённо качала головой. Но в конце концов Клесх что-то сказал, и она отступилась.

– Бабу ему надо, – уверил один из молодых ратоборцев. – Тогда встрепенётся.

Тамир устало подумал, что только бабы ему и не хватало. Отстали бы все. Так надоели…

Дни пути текли однообразной вереницей. Колдуну казалось: едут слишком уж долго. Но потом он понял, что просто много спит. Просыпается, засыпает, сызнова просыпается. Мнилось, будто спит очень подолгу. А на деле небось вскидывался на каждой кочке.

* * *

Лесана сидела в повозке рядом с наставником. Лют ночью перекинулся и умчался в чащу. Благо Ихтор сжалился и приставил одного из лекарей, чтобы подлечил раны от когтей, Лесаниного ножа и стрелы ратоборца, воткнувшейся в спину ходящего на излёте.

– Знал бы, что так натерплюсь, сроду не сунулся бы дружка твоего защищать, – бубнил Лют.

– Тамира? – удивилась Лесана.

– Его, его. Я в кустах схоронился. Глядь: идёт, как скаженный. На колени грохнулся посередь поляны и давай бормотать. Потом по кругу на карачках пополз. А тут гляжу, от обоза вашего один из матёрых Серого несётся. Ну я и прыгнул напереём…

Обережница удивилась.

– Как же ты не ослеп? Там ведь костры горели.

Лют задумчиво потёр лоб.

– Не знаю как… Прыгнул и всё. Атам уж не до костров было.

Лесана рассмеялась.

– Очень весело, – тут же сварливо отозвался Лют. – Ладно. Пойду побегаю. Тошно с вами. Аты спи.

И унёсся в чащу.

Девушка смотрела ему вслед.

– Трудно тебе придётся, – сказал негромко Клесх.

Она вздрогнула.

– Что?

– Что слышала. Придётся трудно.

Лесана покраснела и порадовалась, что в темноте крефф не разглядит её запылавших щёк.

– Почему?

Клесх усмехнулся.

– Он себе на уме. Аты простовата.

– Дура, да? – с угрюмым вызовом спросила обережница.

– Бываешь и дурой, – подтвердил наставник. – Простодушная ты. А он нет. Потому и трудно тебе с ним будет. Готовься.

Лесана замерла, уставилась в полумрак остановившимся взглядом, а потом сказала:

– Вот ты наставник мой. Мужчина. Так объясни. Я же всё про него знаю. Знаю, какой он. Почему ж…

Она смешалась и не решилась договорить.

Клесх закрыл глаза. Рана его заживала хорошо, но он ещё был бледен. Целителям удалось собрать кости и жилы, а значит, со временем вернутся и сила, и ловкость.

– Почему одного любишь, а от другого с души воротит? – Он понял Лесану без слов. – Да кто ж тебе ответ даст? Потому. Лют – не самый плохой выбор. Но и не самый лучший.

Девушка с тоской поглядела в чащу.

– Сердцу не прикажешь, – добавил наставник. – А что дальше будет, поглядим.

Глава 63

Зван и его стая возвращались в Переходы. Поперву неслись на пределе сил, опасаясь погони. Однако к исходу этих изнурительно долгих суток поняли наконец, что никто их не преследует. Отыскали старый лог, заросший густым кустарником, там и заснули вповалку.

Их битва на гати была короткой и кровавой. Волки не ожидали удара в спину, потому погибли, не успев толком защититься. Да и как защитишься от рогатины. Звану, правда, разорвали плечо, но плоть потихоньку затягивалась. Мясо есть мясо: болит сильно, а заживает быстро.

Охотники дали ходящим уйти невозбранно. Может, и хотели бы кинуться вдогон, но достало других хлопот. Однако Цитадель знала про Переходы. А это для Звана и его стаи означало только одно: с людьми придётся договариваться. Придётся учиться жить и рядом, и опричь. Этого уже не избегнуть.

После битвы на гати привычный уклад перевернулся с ног на голову. В одном Серый был прав: «Лес велик, а укрыться негде».

Перемены всегда страшат. Зла и добра в них поровну.

Мужчины шли настолько быстро, насколько могли. Осенённых в пещерах осталось чуть больше десятка, а баб и ребятишек следовало кормить. Луна уже подходила. Вот и поспешали.

У Черты их встретил Дивен.

Обнялись.

– Как вы тут? – спросил Зван. – Все целы? Все в уме?

Вопрос был непраздный, но Дивен вместо толкового ответа развёл руками.

– Уж не знаю, что и сказать.

Вожак нахмурился. Он устал, да и напряжение последних седмиц сказывалось, вынуждало досадовать.

– Ну? Говори толком!

Дивен задумчиво потёр подбородок.

– Я надысь жену кормил. Она ж у меня совсем слабая после родов. Крови дал, а её вытошнило. Думал, занемогла. Испугался. Но Велигиных кормить стали – та же беда. Все здоровы, а блюют, аж нутро выплёвывают.

Зван тяжело опустился на поваленное дерево.

– Все здоровы, а крови не хотят?

Растерянный Дивен сел рядом.

– Выходит так.

Вожак на эти слова горько усмехнулся.

– Идём. Устал я, сил нет.

Пещеры встретили воротившихся тишиной и прохладой. Мужчины разошлись по избам.

Дивен тоже направился домой. У него сердце изболелось за жену. Она уж который день была сама не своя. Спала плохо, да и Лесана постоянно плакала, чувствовала, видать, материну тревогу. И как их обеих утешить, Дивен не ведал.

Войдя в сени, он замер на пороге. Слада опять не спала. Он слышал, как она ходит по горнице и негромко напевает. То ли укачивала меньшую, то ли сама не могла заснуть и старалась хоть как-то разогнать снедавшую её тоску. Слада часто пела эту песню. И Дивен знал её от слова до слова. Слышал сотни раз… Но нынче отчего-то в горле встал ком.

Лес шумит вековой за околицей села.

Ой, прядись, моя нить, поровней, поровней.

Я тебя, милый друг, всё из леса ждала.

А моё веретено только кружится быстрей.

Вот и вечер уже, солнце скрылось за горой.

Ой, прядись, моя нить, поровней, поровней.

Лишь тревога на сердце, потеряла я покой.

А моё веретено только кружится быстрей.

Ночь пришла на порог. Только милого всё нет.

Ой, прядись, моя нить, поровней, поровней.

Ночь-разлучницу прошу: «Подскажи ты мне ответ!»

А моё веретено только кружится быстрей.

Как найти мне тебя? Где же ты, милый друг?

Ой, прядись, моя нить, поровней, поровней.

За тебя я пройду сто потерь, сто разлук.

А моё веретено только кружится быстрей.

Пусть тебе, любый мой, моя нить укажет путь.

Верю я: ты придёшь. Ночи нас не разлучить.

Злобным морокам лесным – им тебя не обмануть.

И своё веретено не устану я крутить.[31]

– Слада, – тихо позвал муж.

Она оглянулась и измученно ему улыбнулась.

– Скажи мне, что с тобой? – Дивен подошёл, перенял у неё из рук спящую дочь. – Что?

Однако когда жена села на скамью и расплакалась, он оказался не готов к тому, что услышал.

– Я хочу домой… Я так устала!

Дивен растерялся, не зная, что ей ответить или сказать. Куда домой?

– Мне которую уж ночь дед снится. И знаешь, что говорит? Любовь, мол, сила полноводная. Ради неё лишь страхи забывают. Она и душу исцеляет. – Женщина спрятала лицо в ладонях и проговорила сквозь сызнова подступившие к горлу рыдания: – Я так соскучилась по маме!

– Слада, – потрясённо прошептал Дивен, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Она ведь меня и не узнает, – глухо продолжала жена. – Столько вёсен прошло… Зоряны нет, а Слада ей чужая.

Допрежь не доводилось Дивену ощущать себя столь беспомощным. Надо было что-то сказать, как-то утешить, но вместо этого он спросил:

– Слада, почему ты их помнишь?

И она ответила, превозмогая слёзы:

– Не знаю…

Глава 64

– ЕДУ-У-УТ!!! Наши еду-у-ут! – завопил из окна северной башни Русай.

Уже который день он просиживал тут, в тоске глядя на убегающую в лес дорогу. Дорога оставалась пустынна. Мальчонку снедала тоска. Все, кто дорог ему был в Цитадели, уехали. И как сгинули.

И вроде все старались вести себя, как заведено: своим чередом тянулись уроки, суетились служки, но будто осиротели и каменная твердыня, и её насельники, будто оцепенели в ожидании.

Девки из прислуги и приживалок нет-нет да прятали заплаканные глаза. И даже тётка Матрела всякий раз спрашивала Руську, когда спускался он со своей верхотуры:

– Не видать?

Он уныло качал головой. Стряпуха вздыхала. А мальчонок не догадывался, что жалела она не уехавших обережников, а его, исхудавшего, почерневшего от тоски. Воев-то что караулить? Приедут в свой черёд или нарочного пошлют, который скажет, чтобы готовили мыльни и стряпали трапезу.

Но не было ни воев, ни нарочного, ни иных каких путников.

День тянулся за днём, ночь за ночью. Девки плакали, выучи занимались, воро́ны каркали, а обережники всё не ехали и не ехали, словно навовсе забыли про родной кров.

И вот нынче, когда солнце уж перевалило за полдень, Руська едва не вывалился из окна, увидев, как мелькнули в просвете между деревьями телеги, тянущиеся неспешно по серой ленте дороги.

– ЕДУ-У-УТ!!! Наши еду-у-ут!

Счастливый вестник чуть не кубарем скатился по кручёному всходу во двор, куда на его крик уже сбегались со всех сторон люди. Ух, до чего их, оказывается, много осталось в крепости! А ведь блазнилось, будто пусто совсем стало.

Выучи тянули в стороны тяжёлые створки ворот. Руська, не дождавшись, покуда их распахнут настежь, шмыгнул в щель и понёсся навстречу обозу, поднимая босыми пятками облачка серой пыли.

– Леса-а-ана!!!

Было слышно, как смеются вои, завидевшие мальчонку.

А тот взлетел на одну из телег и повис на шее сестры.

* * *

Запыхавшаяся Нурлиса выкатилась из душного подземелья на суматоху и крики. Она щурилась от яркого солнца и озиралась, силясь понять, что стряслось.

– Чего разорались? – Старуха дёрнула какого-то невысокого парня из молодших лекарей. – А?

– Воротились, бабка! Наши воротились!

Целитель на радостях так стиснул Нурлису в объятиях, что она охнула. Но уже через миг послушник унёсся, а старуха осталась стоять возле крыльца.

– Тьфу! – сказала она дрожащим голосом. – Небось, всю одёжу изодрали, клятые! И воду нынче в мыльнях переведут до капли. Где ж мне холстин-то набраться на этих мордоворотов?

Она бубнила, а слёзы текли и текли по глубоким бороздам морщин.

* * *

За спинами рослых ребят, стоявших плотной стеной, металась, подпрыгивая, рыжеволосая девка. Она пыталась выглянуть из-за широких спин, чтобы увидеть воротившихся, но, поняв, сколь тщетны все усилия, ткнула в бок одного из послушников, отпихнула в сторону другого, поднырнула под локтем третьего и опрометью бросилась вперёд.

Девка пролетела мимо первых двух телег и понеслась дальше, цепляясь за бортики возков, тревожно вглядываясь в лица сидящих там мужчин. Она не знала, что ей делать, ежели обоз кончится, а того, кого она ищет, в нём не окажется…

* * *

Ихтор проснулся от счастливого визга Русая и хохота других обережников. Целитель сел в телеге, откинул рогожу, которой укрывался, сонно огляделся и спросил сидящего на облучке Кресеня:

– Приехали, что ли?

Тот же миг кто-то вцепился ледяными пальцами ему в запястье. Ихтор обернулся и с удивлением увидел Огняну.

Она стискивала его руку, идя рядом с телегой.

– Живой… – не то спросила, не то сказала девушка и добавила жалобно: – Напугал…

Целитель смотрел в янтарные глазищи, а потом протянул вторую руку, и Огняна, легко оттолкнувшись от земли, забралась к нему в возок. Обхватила ладонями изуродованное, измождённое лицо и долго-долго смотрела на обережника, будто не верила, что это взаправду он, будто подозревала, что вместо Ихтора мог воротиться самозванец, нарочно вырвавший себе глаз и разворотивший половину рожи, дабы обмануть одну рыжую девку.

Целитель не разумел, чего она силится рассмотреть. Но ему нравился её внимательный, пристальный взгляд, нравилось, что она не убирает рук. А когда Огняна вдосталь налюбовалась его измятым, заросшим щетиной лицом и улыбнулась, он не нашёл ничего лучше, чем спросить:

– Как ты вышла?

Она хлопнула рыжими ресницами и медленно перевела взгляд на громаду Цитадели.

– Не знаю…

* * *

Во дворе было шумно, и царила такая радостная суматоха, словно не обоз с уставшими, грязными и израненными мужиками приехал, а свадебный поезд.

Донатос смотрел на суету с равнодушной усталостью. К нему подступили выучи. Однако первое, что спросил подбежавший Зоран:

– Мира, наставник. А Светла-то где?

– Там, в телеге. – Крефф махнул рукой в сторону возка с телами.

Ему не хотелось говорить. И слушать ничего не хотелось.

Ихторова рыжая оборотница как-то сумела переступить наложенную Бьергой черту. Как? Не всё ли равно… Помыться б.

С тупой болью в груди колдун уже смирился. Там, где раньше жили раздражение и злоба, ныне поселилась тянущая мука.

– Отбери десяток ребят покрепче, – услышал он распоряжение главы старшему из служек. – Пусть роют могилу на буевище. Мёртвых надо похоронить. Я прикажу колдунам прибрать тела. Они упокоены, но не обряжены.

– Зоран, – негромко позвал Донатос ине узнал свой голос, дребезжащий, старческий. – Займитесь. Светлу не трогайте. Я сам.

Парень поглядел на креффа с горьким пониманием. Кивнул и ушёл.

Донатос, с трудом переставляя тяжёлые непослушные ноги, отправился к себе в покой.

Здесь на столе стояла миска со Светлиными забавами: бусинами, черепками, пёрышками, камушками, шишками. Лежал на лавке обломок старой ложки. А в сундуке была припрятана сшитая дурочкой рубаха.

Донатос взял миску с тем, что всякий здравый рассудком человек назовёт мусором, зачерпнул рукой горсть Светлиных «богатств» и долго-долго рассматривал. Ссы́пал обратно. Поставил на стол.

Он перебирал в памяти то, что говорила ему скаженная в короткие мгновения своего просветления. Пытался вспомнить: называла ли она хоть раз себя иначе, чем дурой? Не вспомнил. Зато все прочие для Светлы были лучше, добрее, умнее, благороднее её самой. Как так вышло, что она, скорбная рассудком, нищая, не имевшая за душой ничего, кроме мусора и старой залатанной рубахи, была богаче их всех?

Она жила в мире, в котором не было зла. Не видела она его и в сердце не впускала. Потому, небось, никогда жалость в ней и не иссякала.

Донатос рывком поднялся с лавки и застыл, глядя в окно. Что-то доселе незнакомое творилось у него в душе. Он не знал этому названия. Просто почувствовал, как скрутило, свило в тугие жгуты всё нутро разом.

В дверь тихонько постучали. Он отворил.

На пороге стоял Зоран.

– Наставник, мы Светлу в покойницкую снесли, – сказал он, виновато опустив глаза. – Но глава говорит, нынче всех похоронить надо…

Парень, по всему видать, ждал, что наставник, как всегда, сорвётся, обругает, скажет что-то обидное. Но Донатос ответил:

– Сходи к Нурлисе, попроси чистую исподнюю рубаху да холстину, чтоб тело завернуть. И воды принесите.

Зоран вскинул на креффа расширившиеся от удивления глаза, кивнул.

– Иди, – сказал колдун, понимая, что добавить ему нечего.

Не осталось в нём желчи. Только тоска. Страшная тоска, с которой он не знал не то что как жить, но и как переспать первую ночь в Цитадели.

* * *

Погибших хоронили уже в сумерках. Складывали в общую ямину. Причёсанную и обряженную в чистую рубаху Светлу положили в серёдку. Она, тоненькая, белая и маленькая, казалась особенно жалкой рядом с ширококостными мужиками.

Закапывали сгибших торопливо, словно хотели поскорее закончить, чтобы не скорбеть по павшим, но порадоваться наконец вернувшимся. Всхлипывали девки. Донатос стоял на самом краю ямины и глядел, как прибывает земля.

Кто-то подошёл к нему, крепко обхватил за пояс и расплакался, уткнувшись лицом в живот. Колдун с удивлением посмотрел вниз и увидел вихрастую белобрысую макушку Русая.

– Ну будет, будет, – негромко сказал крефф, поглаживая острые мальчишечьи плечи, сотрясавшиеся от слёз.

– Дя-я-ядька-а-а! – безутешно выл Руська. – Жалко-то её ка-а-ак!

– Жалко, – сказал Донатос и наконец понял, что же такое чудно́е происходит с ним, отчего перекручивает нутро, а дыхание как будто схватывает. – Жалко, Русай…

Глава 65

Тризны вечером не было. И вообще всё понеслось кувырком и не в лад. Ехали, думали: дух переведут. Вышло иначе.

Клесх только из мыльни воротился, ещё с волосами сырыми и рубахой, липнущей к влажному телу, распорядился через оборот собирать креффов.

Нэд зашёл к главе, когда тот жадно ел, одновременно с этим разбирая сорочьи грамоты, накопившиеся за дни отлучки.

– Что ты взбудоражился? – спросил посадник. – Нет ведь уже этого Серого. Дай людям роздыха. Поспокойнее всё же дни для Цитадели настали…

Клесх посмотрел на него поверх развёрнутого свитка угрюмо и зло.

– Нет и не будет у Цитадели спокойных дней, Нэд. Нешто ты не понял? Ходящая нынче из крепости вышла! И защита, которую Бьерга установила, не стала ей преградой. Я выучам наказал засовы задвинуть и у ворот на страже всю ночь стоять. Аты «дай людям роздыха».

Посадник слушал эту гневную отповедь с вытянувшимся лицом.

– Погоди, погоди! Ты другого кого пробовал за ворота вывести?

– Попробуем ещё, время будет, – утешил его Клесх. – Нынче надо решать, что делать станем, ежели ходящие в города и веси, как в свои логовища, ходить начнут. Вот уж запоём… Сегодня Лесану надо усадить в креффат. Хватит ей без дела болтаться. Рустиного старшого выуча, не помню имени, тоже. А ещё Лаштиных Ургая и Хабора, Ольстова Ильгара. А то у нас не креффат, а сборище стариков и калек. – Глава уже не глядел на собеседника и не думал о том, что речь его резка и в чём-то обидна. Он гвоздил и гвоздил словами: – В Любяны и Печища надо отправить ратоборцев. Ихние-то сгибли. Отрядим Дареновых старших. У него всегда крепкие ребята были. К слову, у Ольста Звенец – толковый парень, уже год в суйлешской тройке квасится. Надо отзывать в Цитадель, а на его место поставить да хоть Свельта, он как раз доучился. И завтра же всех воев распустить обратно по тройкам. Нечего им тут рассиживаться. В дороге раны зализали и надрыхлись, как хорьки. Будет с них. Креффам пора за выучами ехать. Весна на исходе: не ныне, так завтра всех осенённых пересватают, а мы потом будем локти грызть!

Нэд вскинул руки, призывая главу хоть на миг осадить несущиеся вскачь мысли.

– Охолонись! Я понял. Всё понял. Успокойся, Клесх. Что ты взъярился?

Посадник пожиты́м умом понял то, чего на его месте не понял бы иной: Клесх, всю жизнь боровшийся с трудностями в одиночку, нынче не знал, как ему разорваться, чтобы ничего не упустить.

– Охолонись, – повторил Нэд. – Дай людям хоть пыль дорожную смыть, чистое вздеть, да по куску в рот закинуть. Я тебе вот что скажу: старших выучей до осени оставь гонять подлетков, молодых креффов, а с ними Бьергу, Ихтора, Лашту и Донатоса отправь искать осенённых. В крепости со мной останутся старики и выучи. А там видно будет.

Клесх задумался и покачал головой.

– Иначе всё, Нэд. И оборачиваться нам теперь вдвое быстрее придётся. Или ты не понял? Так я объясню. У нас ведь тут Лют ещё. И он не впусте обратно притащился, не за-ради одних лишь девок своих. У него и другая надобь есть. Он нам помог и теперь будет торговаться за стаю. А ещё он нынче видел, как ходящая за ворота выбежала. Вернее, учуял. Хм… А ведь верно: у волколаков острый нюх. Ходящего от человека они завсегда отличат…

Мысли главы скакали как блохи. Нэд за ними уже не поспевал, да и сам Клесх, видать, тоже.

– Довольно! – твёрдо сказал посадник. – Утро вечера мудренее. Это у тебя шило в заду. А за окном ночь. Люди хотят спать. Креффат, оборотни, выучи – все обождут до рассвета. Да и ты уймёшься, покуда голова не лопнула.

Клесх в ответ на эту отповедь вдруг беззвучно засмеялся.

– Спать хотят. – Он уткнулся лбом в ладонь, плечи подрагивали. – А я-то подумал… Понял, понял. С Бьергой, поди, и парой слов перемолвиться не успели? Иди уж. Спи!

В последнее слово он нарочно подбавил издёвки.

– Да тьфу на тебя!

Посадник разозлился и ушёл, но в коридоре остановился. Самому смешно сделалось.

На нижнем ярусе Нэд столкнулся с Ильгаром, который с небольшим свёртком в руках торопился в сторону поварни.

– А вот и ты! – обрадовался крефф. – Завтра после зау́трока сразу поднимайся к главе.

Молодой обережник растерянно кивнул, недоумевая, зачем в такую рань будет нужен Клесху. Впрочем, нынче у него была другая забота.

«Забота», когда ратоборец вошёл на поварню, протирала миски.

– Нелюба! – окликнул он её.

Девушка обернулась. Лицо обиженное, глаза сердитые.

– Я купил в Старграде. – Вой с улыбкой неловко протянул ей свёрток и добавил: – Хотел до отъезда отдать, но… вдруг не воротился бы.

Девушка медленно протянула руку, словно боясь коснуться подарка. Ильгар терпеливо ждал.

Это было покрывало из тех, какие носят мужние женщины, пряча волосы. Красивое. Тонкой работы, с затейливой вышивкой по краю.

На поварне воцарилась тишина. Нелюба молча взяла дар и, не отводя взгляда от обережника, накинула на голову. В тонком покрывале она мгновенно стала старше и строже. Девушки и служки с улыбками переглядывались.

Лишь одна осталась равнодушна к случившемуся. Впрочем, никто не видел, чтобы Лела хоть раз улыбалась.

* * *

Тамир плохо помнил дорогу до Цитадели. Да и приезд в крепость тоже отзывался в нём беспорядочными вспышками: его тормошили креффы, но быстро отступались, потому что отвечал он коротко и скупо. Клесх сказал: назавтра будет разговор. Будет так будет. Всё равно.

Похоронили погибших. Донатос поглядел на бывшего выученика и на обряд звать не стал. Словно понял, что парню нынче не до похорон.

Тамир сходил в мыльню, потом в трапезную. А чем ещё себя занять, не знал. Потому бесцельно бродил с яруса на ярус. Надеялся: в душе что-нибудь да отзовётся, и он перестанет быть пустой скорлупой, наполнится хоть чем-то: горем, разочарованием, надеждой… Но старые стены оставались старыми стенами, всходы – всходами, а люди – людьми.

Он поднялся на вершину северной башни и долго сидел на узком подоконнике, силясь уразуметь, зачем сюда пришёл и что у него с этой башней связано. Впусте. Посмотрел на лес в сумерках, на лиловое небо, на воро́н, сидящих на зубцах стены. Стало скучно.

Он воротился во двор. Сходил в башню целителей, повдыхал запах трав. Сушенина будила смутные, не воспоминания даже, тени воспоминаний. Но непонятно было: приятные или нет. Тамир ушёл.

Послонялся по двору. Поглядел на затянутое облаками тёмное небо. Стоял долго-долго. Наконец понял, что уже давно перевалило за полночь, и пошёл спать.

Спал он без снов и пробудился, едва занялся рассвет. Отдохнувший и по-прежнему пустой, как скорлупа. Сызнова оделся, сызнова отправился ходить по спящей крепости. Поймал себя на слабой зависти к тем, кто ещё спал. Им-то уж точно не было так тошно, как ему.

Посидев на лавке возле башни целителей и поглядев, как заливают Цитадель рассветные краски, Тамир отправился на поварню. Не потому, что проголодался, а потому, что во всех прочих местах уже был.

На поварне оказалось ожидаемо пусто. Служки ещё не поднялись. И только за столом возле окна стройная, незнакомая колдуну девушка месила хлебы. Почему-то это пробудило в его душе слабое любопытство.

Обережник застыл, привалившись плечом к дверному косяку, и наблюдал, как девушка яростно ворочает белый ком теста. Косые лучи встающего солнца лились в раскрытое окно, делая каменные пол и стены поварни бледно-розовыми. Мука с широкой доски взлетала белой пылью и медленно оседала обратно. Стряпуха крутила, вертела тесто, проминала ладонями, продавливала пальцами, и оно послушно расползалось или, наоборот, собиралось в ком.

Тамир заворожённо наблюдал за тонкими руками, за белой лёгкой мучной пылью. А потом вдруг с удивлением понял, что девушка плачет. Иногда она застывала, погрузив обе руки в тесто, беспомощно всхлипывала, но затем сердито вытирала лицо локтем и продолжала свой яростный труд, больше похожий на сражение.

Стряпуха, видать, почувствовала сторонний взгляд, потому что резко обернулась и испуганно уставилась на неслышно явившегося мужчину. От неё не укрылось ни его серое одеяние, ни густая седина в тёмных волосах, ни уставшее лицо.

– Что глядишь? – спросила она звенящим от слёз голосом.

Колдун покачал головой.

Девушка отвернулась и сызнова набросилась на тесто. Тамир подумал, что ежели бы она осмелилась, то набросилась бы с такой же яростью на него за то, что явился без спросу и глядел, как она плачет по неведомой и, в общем-то, совсем неинтересной ему причине.

– Чего встал? – Лела сызнова сердито оглянулась на колдуна.

Она ненавидела себя за то, что кто-то застал её в слезах, ненавидела Цитадель, ненавидела эту клятую поварню, ненавидела своё одиночество, ненавидела мужчину, смотревшего на неё. Единственная радость была в её жизни: спозаранку прийти сюда месить тесто, вымещая на нём обиду, боль и унижение. Выплакаться, покуда никто не видит и не слышит, покуда никто не станет жалеть или зубоскалить, говоря, что, мол, поделом. Выплакаться и весь день потом хранить ледяное презрение.

Лела надеялась: колдун развернётся и уйдёт. Впусте. Он продолжал стоять и немигающим взглядом наблюдать, как она выплёскивает злобу и досаду на будущих хлебах.

Вот что ему надо?

Девушку душили рыдания. Нешто ей теперь и в том, чтобы выплакаться в одиночестве, будет отказано? Может, глава нарочно приставил этого хмурого соглядатая следить, не удумала ли дочь казнённого посадника какую пакость?

– Чего уставился? – Лела сызнова повернулась к равнодушно молчавшему колдуну и вдруг, едва не разрыдавшись, воскликнула: – Лучше бы муки подал!

Он отлепился от косяка. Прошёл к рукомойнику, сполоснул покрытые застарелыми шрамами ладони, вытер о чистый рушник, зачерпнул из мешка горсть муки, бросил на доску. Потом так же молча вытянул руки девушки из теста и отодвинул её от стола.

Лела заворожённо следила, как широкие смуглые ладони ловко обкатывают тесто в муке.

– Что ты его колотишь, словно бельё в полынье? – спокойно спросил обережник.

Девушка не нашлась с ответом. Она застыла возле окна, держа на отлёте испачканные руки.

– Как тебя зовут? – сызнова задал вопрос колдун.

Она ответила:

– Лела.

Он кивнул.

– Хочешь сбитня? – осторожно поинтересовалась девушка.

И он кивнул ещё раз.

* * *

Однажды, когда они ещё ездили по сторожевым тройкам, Лют расспрашивал Лесану про солнце.

– Лесана, – позвал он, сидя на крыльце и глядя в ночное небо. – А солнце – оно какое?

Обережница пожала плечами. Она стояла рядом и задумчиво смотрела на звёздную дорожку.

– Тёплое… радостное…

Оборотень хмыкнул и перевёл взгляд на девушку. А потом кивнул на маслянисто-жёлтую луну, чей скорбный лик взирал с высоты вниз, и спросил:

– А лицо у него есть?

Лесана сперва не поняла, а потом рассмеялась.

– Не знаю. Наверное, нет.

– Почему не знаешь? – удивился ходящий.

– Оно очень яркое, Лют, – терпеливо объяснила обережница. – На него нельзя смотреть. А ежели смотришь, то слепнешь, ничего не видишь.

– Слепнешь?

Оборотень вскинул брови. Стало ясно, что её слова не вызывают у него доверия.

– Оно ярче луны, – с улыбкой объяснила Лесана. – Много-много ярче. Люди на него не могут глядеть.

– Я знаю, что ярче, – ответил Лют. – Я не знал, что вы тоже не можете на него глядеть. Вот бы посмотреть…

– На что? – спросила девушка.

– Ну как это, когда солнце. – Оборотень развёл руками. – Вот небо, оно чёрное…

– Голубое. – Лесана улыбнулась. – Днём небо голубое. Или синее. Как незабудки.

Волколак озадачился и даже уточнил:

– Не чёрное?

– Нет. – Она сызнова улыбнулась. – Вовсе не чёрное. И звёзд нет. А облака белые, как сливки. А ещё бывают сизые, словно крылья горлицы, или жёлтые, как пенки, а на закате ещё красные, будто калина…

– Поглядеть бы, – со вздохом сказал Лют.

Он был любопытный.

Ныне же Лесана проснулась оттого, что волколак тормошил её за плечо. Девушка с трудом разлепила веки.

– Лесана! Лесана!

– А?

Спросонья она никак не могла взять в толк, чего он так всполошился. И вдруг поняла: яркое утреннее солнце заливало покойчик.

Лют смотрел на девушку. По его лицу катились слёзы.

Обережница тут же зашарила рукой в поисках брошенной накануне где-то рядом повязки. Но оборотень перехватил её запястье и потрясённо сказал:

– Лесана, я вижу! Небо взаправду голубое! – Глаза у него слезились. Но он не слеп. И продолжал трясти девушку за плечи. – Я вижу, понимаешь? Вижу!

И столько счастья было в голосе ходящего, что обережница взяла его лицо в ладони. Слёзы ручьём полились по её пальцам. Она вытирала их, но они всё одно текли и текли.

– Как ты можешь видеть? – ничего не понимая, спросила Лесана.

– Не знаю, – с улыбкой ответил Лют. – Не знаю…

Эпилог

Млада стояла на коленях в меже и полола репу. Межа была длинная, репа мелкая, а трава разрослась, только дёргай. Поясница уже затекла, да и голову напекло. Поэтому, когда сверху упала тень, женщина вздохнула с облегчением. Небось, Елька принесла кринку холодного кваса и ломоть хлеба с молодым луком. Хранители, хоть передохнуть!

Острикова распрямилась, но так и замерла на коленях, щурясь против яркого солнца. Рядом с ней застыла женщина в простой домотканой рубахе, с непокрытой головой и перекинутой через плечо холстиной. В холстине спал младенец. Чуть поодаль угрюмой настороженной тенью замер мужчина. Лицо его было усталое, а в волосах и бороде серебрилась густая седина. Он держал за руки худеньких, похожих промеж собой девочку и мальчика. Дети глядели с настороженным любопытством.

– Мама? – робко спросила женщина. – Мама, ты меня не узнаёшь?

Млада смотрела на неё снизу вверх. А потом медленно, словно во сне, протянула к чужинке измазанные в земле руки и прошептала:

– Зоряна… доченька… вернулась…

Хорош выдался цве́тень, первый месяц лета! Дивно хорош.

КОНЕЦ

8 сентября 2014 – 22 апреля 2015 года

Примечания

1

Облучо́к – передок телеги, саней, повозки; козлы.

2

Корча́га – большой глиняный или чугунный горшок или большая кринка с широким горлом и двумя вертикальными ручками.

3

Шиши́га – маленькая горбатая нечисть, обитающая у лесных рек и болот.

4

Паду́чая – так в старину называли эпилепсию.

5

Ста́рник – луговая ветошь, прошлогодняя трава на корню.

6

Излу́чина – крутой поворот, изгиб русла реки.

7

Полноро́дные – рождённые от одних родителей.

8

Тю́ря – самая простая еда: хлеб или сухари, покрошенные в воде с солью, маслом и луком. Со временем этим словом стали обозначать любое блюдо, представляющее собой густую смесь, крошево из каких-то незамысловатых продуктов.

9

Водопря́ха – шуточное прозвище прачки.

10

Векову́ха – старая дева.

11

Камелёк – небольшая печка, очаг для обогревания.

12

Куша́к – пояс из широкого и длинного куска ткани, кожи или шнура.

13

Охрёмок – неразвитый, неповоротливый человек.

14

Си́речь – то есть, иначе говоря.

15

Соску́читься – впасть в состояние скуки, почувствовать скуку от чего-либо.

16

Игра в ба́бки – старинная народная игра, похожая на городки. В качестве фигурок – бабок – для этой игры использовали надкопытные суставы животных (коров, свиней, овец), остававшиеся после варки студня. Самая крупная бабка называлась биток. Задача игроков заключалась в том, чтобы сбить битком бабку, стоящую на линии кона.

17

Подво́да – повозка, телега.

18

Огу́льные обвинения – недостаточно обоснованные, поверхностные обвинения.

19

Возвести́ очи́ горе́ – посмотреть вверх.

20

Сби́тень – старинный горячий напиток, сваренный из мёда, пряностей и трав.

21

Колобо́к – это пробная выпечка в виде небольшого шара для определения хлебопекарных качеств муки.

22

По́лдень – так в старину называли «юг».

23

Брата́нич (устар.) – сын старшего брата, племянник.

24

Черна́вка (устар.) – прислуга, которой достаётся делать «чёрную работу»: мыть, чистить и убирать всё самое грязное.

25

Голоше́йка – мужская рубаха туникообразного покроя без воротника.

26

Черна́ толпа – очень много.

27

Занево́лить лук – придать луку изогнутую форму.

28

Поздравля́ться – то же, что поздороваться.

29

По́ножи – часть доспехов, которая защищает переднюю часть голени от колена до щиколотки.

30

Вале́жина – дерево, лежащее на земле (поваленное ветром, засохшее и т. п.).

31

Автор стихотворения Татьяна Ашвина.

Content

Алёна Харитонова, Екатерина Казакова
Ходящие в ночи. Пленники раздора
Книга третья

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Эпилог

Примечания