Екатерина Островская

Не убивай меня больше

Роман

Екатерине Островской в детективных романах удается одинаково живо и колоритно описывать и европейское Средиземноморье, и дождливый Питер, и узбекскую пустыню — а это признак большого мастерства писателя, не ограниченного условностями и опасением ошибиться. У Островской виртуозно получается придумывать невероятные, выдающиеся, фантастические истории, в которые точно можно поверить благодаря деталям, когда-то верно замеченным и мастерски вживленным в текст.

Но Екатерина Островская не просто выдумывает и записывает детективные истории. Она обладает редкой способностью создавать на страницах своих книг целые миры — завораживающие, таинственные, манящие, но будто бы чуточку ненастоящие. И эта невсамделишность идет произведениям только на пользу… А еще все книги Островской нравятся мне потому, что всю полноту власти над собственными выдуманными мирами Екатерина использует для восстановления справедливости наяву.

Из романа в роман Островская доходчивым и простым языком через захватывающее приключение доказывает нам, что порядочность, отвага, честность и любовь всегда победят ненависть, подлость, злобу и алчность. Но победа легкой не будет — за нее придется побороться! Героям Островской — самым обыкновенным, зачастую невзрачным, на первый взгляд ничем не примечательным людям — приходится сражаться за свою жизнь, преследовать опасного преступника, а потом героически, зачастую на краю гибели, давать последний бой в логове врага без видимых шансов на успех и… брать верх, одерживая полную победу. «И в этой пытке многократной рождается клинок булатный»: закаляется характер, простые люди становятся сильными, бесстрашными и по-настоящему мужественными героями.

Татьяна Устинова

Глава первая

Следовало бы, конечно, начать издалека, как любят делать признанные рассказчики, но если вспоминать с самого начала эту историю, то можно и вовсе запутаться и не разобраться толком, что к чему, а в этом и без того запутанном и страшном повествовании важно все — каждая мелочь. Но чтобы уж не лезть в самые дебри, начнем с того, что в одном невзрачном провинциальном городке, в ресторанчике, находящемся почти в самом центре этой невзрачности, за столиком у окна с видом на купола местного собора друг против дружки расположились две дамы. Именно дамы, потому что одна из них была, без сомнений, столичная штучка, а вторая, наоборот, казалась интеллигентной и даже милой в своей провинциальности, несмотря на устаревшее ныне мелирование, украшавшее ее не самую пышную прическу. Именно мелирование и выдавало в ней местную жительницу.

— Это заведение, кафе «Не горюй!», местные жители называли просто «Негорюшка» и посещали не то чтобы с большим удовольствием, но в большинстве своем приходили сюда по необходимости. Днем это было действительно кафе, в которое заскакивали пообедать работники окрестных предприятий и расположенного неподалеку офисного центра. Кормили здесь днем достаточно сытно и относительно других заведений — недорого. Зато вечером играла музыка, и можно было танцевать, хотя места для этого было не так уж и много. Однако всегда находились желающие поддержать свою партнершу в медленном танце.

— Да-а, — протянула со скрытым восторгом местная мелированная дама, — разве я могла подумать когда-нибудь, что ты, Ларочка, вернешься к нам!

— Да я и не возвращаюсь, — отмахнулась столичная штучка, — я здесь вообще чужая: я у вас здесь была всего-то раза два или три на школьных каникулах разве что. Это вы с мамой к нам в Москву постоянно мотались. Тетя Нина с моей мамой по магазинам бегали, а меня с тобой оставляли, как старшую. — Лариса рассмеялась. — Надо же: когда-то я была старше тебя и мне тебя доверяли. Кто бы сейчас, глядя на нас, мог такое подумать!

— Мы с тобой на «Щелкунчика» ходили и в Третьяковку, — напомнила ее родственница.

Лариса молча кивнула и вздохнула. После чего посмотрела за окно на сияющее чистотой небо и вздохнула еще раз.

— Да уж… Да я и сама, как ты понимаешь, не думала, не гадала. А так получилось… Кто же к вам по доброй воле в такую глушь стремится… Просто залетела отдохнуть от своих забот, немного развеяться. Навалилось все сразу: проблема за проблемой. Кто ж знал, что муж после двадцати лет брака таким подлецом окажется. Даже не двадцать, а почти двадцать два года мы с ним были, если до свадьбы совместно прожитые полтора года считать. А теперь он себе молоденькую нашел — аспирантку свою. Зачем ему вообще преподавание — он ведь советник министра экономики? Просто на девочек потянуло. Ну ладно, ушел и ушел: хорошо, что квартиру с ним делить не стали: нам оставил. Но с дочкой мы все-таки разъехались. Мы с Юлей нашу квартиру разделили: ей «однушку» в центре, а я в Ховрино в «трешку» переехала… А ведь та квартира, на Кутузовском, которую ты наверняка помнишь, мне от моих родителей досталась.

— Я твоего папу Ивана Васильевича очень боялась: он так строго смотрел, что можно было под землю провалиться.

— Он был очень добрым. Просто взгляд у него пронзительный. У моей Юльки такой же взгляд, поэтому не может себе найти никого… Это странно даже: глаза другие, а взгляд такой же…

— Как дочка ваш развод пережила?

— А ей-то что! Она и сама хороша оказалась! Заявила, что отец сбежал от меня, а не от нее, поэтому она с ним и с его новой женой общается. А что я им такого сделала? Что плохого Владику сделала? Даже наоборот: это мой отец его из грязи вытащил. А он меня на какую-то худосочную аспирантку променял и в Ховрино отправил. Но меня так просто… Короче, я ховринскую «трешку» продала… И на время решила сюда перебраться, чтобы отдохнуть душой на вашей природе, а заодно подумать о будущем: ведь в сорок пять лет жизнь не заканчивается. Осмотрелась я тут и вдруг решила, а почему бы в твой бизнес не вложиться?.. Не стала ничего считать и пересчитывать: внезапно решила, как ты понимаешь. Ресторанчик у тебя неплохой. Хотя, если честно, я привыкла немножко к другим заведениям — более крутым… Но ты ведь расширяться решила…

— Решила, — согласилась хозяйка ресторанчика, — за стеной как раз помещение освободилось — там раньше армянская обувная мастерская была. А я подумала, что там можно сделать танцпол и сцену — то есть эстраду установить. И тогда это будет не ресторан, а клуб. А их у нас в городе всего два, да и то какие это клубы! «Уют» — так вообще забегаловка — по слухам, там наркотой торгуют. Есть еще «Веселая креветка».

— Как? — не поняла Лариса. — Креветка?

— Ну да, — кивнула ее родственница, — Саркисян так назвал клуб в честь своей невесты. Но это он считал, что она — невеста. У нас тут есть такая Сидорова — так она мулатка. Ее мама училась в Смоленске и залетела там от эфиопа. Родила здесь, и когда ее отец, которого и так уже трясло от того, что дочь не замужем и беременна, увидел внучку, то вообще рассвирепел. Потом его убедили, что эфиопы — православные, и Пушкин тоже эфиоп, и вообще получается, что девочка не мулатка, а креолка. Но дедушка все равно смотался в Смоленск, нашел того эфиопа и предложил ему жениться на своей дочери. Эфиоп отказался, за что был избит, вместе со своими соплеменниками, которые в этот момент отмечали в его комнате день независимости России. Дедушку потом хотели посадить, но делать этого не стали, а только погнали из органов — он же был полицейским. То есть тогда еще милиционером — участковым инспектором.

— А при чем тут креветка?

— Короче, девочка-мулатка, которую все считали креолкой, выросла. Кстати, она не особенно темненькая была — как молочная шоколадка разве что. У нас некоторые бабы в летнем ажиотаже загорают на югах вообще до черноты… И вот лет десять назад, когда я была еще редактором районной газеты, решила выпустить календарь к Новому году с фотографиями местных красавиц, чтобы денег подзаработать. Девушки должны были быть в итальянском белье. У нас ведь тут фабрика работает. «Белиссимо» называется. По всей стране идут продажи.

— Что-о? — удивилась столичная штучка. — У вас производят это белье?

— А ты разве не знала?

— Я вообще-то ношу «Обад». Это французская фирма. Она находится во Франции. Слышала про такую?

— Слышала. В районной администрации есть секретарша, которая всем говорит, что у нее трусики «Обад», но они такие дорогие, что приходится ходить без трусов, потому что жалко их снашивать…

— Это шутка такая? — не поняла Лариса.

— Нет. Просто секретарша — дура. Но мы о нашей креолке говорили. Календарь немного спонсировала фабрика итальянского белья, и, когда тираж появился, его раскупили сразу. У нас городок — пятьдесят тысяч населения всего, включая грудных младенцев. Хотя нет: пятьдесят тысяч, это раньше было, а потом, в девяностые, многие за счастьем в столицы рванули. Но, несмотря на все происки демографии, тридцатитысячный тираж разлетелся за две недели. Потом я еще сделала допечатку в сто тысяч. И сразу второй тираж почти весь уехал в Москву, а оттуда уже по всей стране разошелся: в доме каждого труженика наш календарь висел, включая чукотских оленеводов. И у нас здесь везде он красовался, в каждом служебном кабинете городской администрации, в магазинах и парикмахерских, в цехах и в мужских раздевалках кирпичного завода, в кабинах водителей рейсовых автобусов и на станциях авторемонта. Девочки, которые снялись для календаря, вмиг стали звездами. Они потом ко мне за премией приходили. Я им и денег дала, и каждой подарила по золотой цепочке с кулончиком в виде знака зодиака того месяца, который каждая представляла. И в самом деле, красота получилась неописуемая: американский «Плейбой» просто отдыхает. Мулатка Ирочка Сидорова была «Мисс Август». И в нее влюбился местный предприниматель Саркисян, который держал привокзальный рынок, станцию технического обслуживания автомобилей и обувную мастерскую за стеной моего будущего ресторанчика. В журнале, помимо того, что ее назвали «Мисс Август», про нее было написано, что Ира — «Прекрасная креолка». Там были еще «Снежная королева» — январь, еще «Мартовский котенок» — Глаша Щукина, которая покрасила волосы в голубой цвет… Но Саркисян полюбил именно креолку. И решил на ней жениться, начал ухаживать вовсю. Он даже открыл ночной клуб, но зарегистрировал название как «Веселая креветка». Потому что вследствие плохого знания русского языка спутал креолку с креветкой.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Лариса, — у вас не город, а целая страна чудес! Ну, и как — женился ваш армянин на мулатке, то есть на креветке?

Местная жительница вздохнула и посмотрела в сторону.

— Нет, не женился. На Ирочку напали; изнасиловали или нет — неизвестно, скорее всего, вероятно, это произошло. Но дедушка, используя свои старые ментовские связи, видимо, попросил об этом не сообщать. А еще ее резанули по горлу ножом. Ирочке удалось выползти на дорогу… На ее счастье, мимо проезжал директор нашего Дома культуры с тогдашней своей женой. А жена у него врач: она-то и оказала первую помощь. У Иришки была повреждена трахея, и она могла умереть очень быстро… Потом ее увезли в Москву на лечение, и она уже не вернулась.

— Это было у вас в городе?

— На окраине. Там два микрорайона, и между ними маленькая рощица, которую все называют «Овраг». Даже остановка автобусов так называется — Овраг. С одной стороны дороги микрорайон Кирпичники, а с другой стороны Челночный рынок… Ирочка возвращалась к себе от подруги, с которой они собирались отправиться на областной конкурс красавиц… Это как раз была Глаша Щукина — тот самый «котенок» из календаря. Она потом тоже не поехала на конкурс красоты в знак солидарности. И во всех автобусах висели потом фотографии Сидоровой, на которых было написано: «Держись, Иришка, мы с тобой!» Горожане собрали деньги ей на операцию, но дедушка отказался их принять. Сказал, что в городе есть больные дети: пусть им отдадут на лечение.

— Нашли того, кто это сделал?

Директор ресторанчика молча покачала головой.

— Полицейская собака след взяла, а потом потеряла. Менты сказали, что нападавший уехал на мотоцикле, который тут же в овраге был спрятан. Да там овраг-то — название одно: ложбинка небольшая. Я иногда думаю, что ее этот гад караулил специально, потому что она в календарике была самой яркой — стройная фигурка цвета шоколада, как в песне. А может, я во всем виновата, потому что, не будь моего календаря, не было бы этого ужасного нападения. И того, что потом было…

— А что потом было?

Светлана Петровна молча махнула рукой.

— Ты на том календаре много хоть заработала? — спросила ее сестра.

— Сумасшедшие для себя деньги. Да и по меркам нашего города — огромные. На них, кстати, я купила бывшую столовку и превратила ее в ресторан. Вон у меня за стойкой Валя работает: она тоже из того календарика. Она была «Мисс Сентябрь» — «Звездная ночь». На ней было темно-синее белье со звездочками. На это и потянулись к нам первые посетители, чтобы только посмотреть на нее и познакомиться. Классный был календарик, шикарные девчонки: молодые, веселые, бесшабашные. Одна из них все-таки поехала на областной конкурс: заняла там второе место, но получила приз зрительских симпатий и специальный приз от прессы, как перспективная фотомодель. А первой красавицей там стала любовница главного спонсора конкурса. Она потом поехала в Москву на конкурс «Российская красавица», но там не дошла даже до финала. Сейчас ее бывший спонсор скрывается в Англии, потому что здесь его ищут за хищение бюджетных средств. Он почти два миллиарда рублей украл. Но что сейчас об этом…

— Какой у вас замечательный город! — восхитилась Лариса. — Многие… да, пожалуй, никто не знает, что есть такой городишко — Глинск! А здесь, как выясняется, если воруют, то миллиардами!

— Это не у нас: это вице-губернатор из областного бюджета воровал, но он тоже родом из Глинска, когда-то жил на Еленовской улице, от моего дома пять минут пехом.

— Что ж ты такого мужика упустила! — улыбнулась ее родственница. — Сейчас бы сидела в Лондоне или в Шотландии в собственном замке.

— Да мне и здесь хорошо, — рассмеялась Светлана, посмотрела в окно и замерла.

Потом вдруг резко отвернулась, словно внезапно увидела то, на что смотреть ни в коем случае нельзя.

В зал вошел молодой человек в темных очках, в джинсах и спортивной куртке. Джинсы были изрядно протертыми, да и куртка далеко не новой. Молодой человек кинул быстрый взгляд на пустой зал и остановился у стойки. После чего снял очки. Взглянув на него, буфетчица Валентина остолбенела. Так же вдруг стали неподвижны выглянувшая из подсобки посудомойка и скучающий в дальнем углу зала официант Федя, вентилятор под потолком перестал стрекотать, и две пролетающие по своим делам мухи свалились замертво.

Московская гостья удивилась наступившей вдруг тишине, наклонилась над столом и спросила негромко:

— Что случилась? Кто это?

Но ее кузина прижала палец к губам, призывая к молчанию. Незнакомец наклонился над стойкой и что-то произнес негромко.

Буфетчица быстро кивнула, тихо ответила, потом покачала головой, после чего пожала плечами, снова кивнула и произнесла уже громче — так, что за столиком, за которым сидела хозяйка заведения, ее услышали.

— Не знаю: давно ее не видела. Она сюда не заходит и вообще — Милка давно в другом городе живет.

Парень подумал, но ничего не сказал, обернулся, бросил взгляд на хозяйку и быстро вышел.

— Кто это был? — удивилась Лариса.

— Не важно, — махнула рукой ее двоюродная сестра.

— Как это не важно, а вдруг это рэкетир местный, которому вы тут все платите! А я в твое дело хочу вложить полсотни тысяч евро. С чего вдруг мне ему платить? Я единственное свое жилье в Москве продала, а теперь…

— Успокойся. Нет у нас рэкетиров, нет никаких бандитов. С ними тут давно менты разобрались. Это был просто человек… То есть не совсем простой… Это был Леша Снегирев. Именно его обвинили в нападении на девушек… Никто тут в это не верил, но у суда нашлись неопровержимые доказательства, и его осудили на пожизненный срок, но потом адвокат подал апелляцию, и ему заменили на двадцать пять лет по совокупности преступлений. А теперь вот и семи лет не прошло, а он вернулся.

— На каких девушек? — шепотом переспросила московская гостья. — Разве были еще нападения?

— Были, — тихо подтвердила местная жительница и оглянулась.

— Ужас какой! — прошептала столичная гостья. — Что у вас за город! А я-то, дура, решила отсидеться в тихом местечке, укрыться от своих невзгод, да еще деньги вложить в твой бизнес… Завтра же уеду.

— Завтра мы получим документы на перерегистрацию моего предприятия, которое теперь у нас в равных долях, — напомнил Светлана.

— Все равно, у вас тут преступники разгуливают и запросто заходят в приличные заведения. Ведь этот мужик насиловал и резал. Ведь так?

— Так сказали на суде, но настоящих доказательств его причастности к нападениям не было. Но у него в гараже обнаружили орудие преступления и окровавленное платье, в которое была одета жертва. Я же тогда руководила газетой, и мне менты сливали всю информацию, которую можно было публиковать: фоторобот и описание подозреваемого, предупреждение для женщин и девушек не появляться в темное время суток без сопровождения, а лучше вообще не выходить из дома. Всякую тому подобную ерунду я публиковала в своей газете, усиливая панику в городе… Конечно, я и сама проявляла активность и просила обращаться в газету всех, кто хоть что-то знает. Ко мне люди шли толпами, чтобы выложить какую-то информацию, но на самом деле никто ничего не знал. Детей гулять не выпускали, в школу и обратно сопровождали. Девочки постарше ходили только толпами и с мальчиками. Я над своей Ленкой тряслась, потому что не могла контролировать каждый ее шаг… Короче, жуть, что здесь творилось.

В зал начали заходить посетители.

— В офисном центре обед начался, сейчас тут не продохнуть будет, — объяснила директор ресторанчика. — Потом договорим, а пока можешь сама убедиться, какая у меня проходимость — в будние дни эти люди хороший дневной оборот делают… Да вечером тоже народу хватает. А когда у нас танцпол появится, тут вообще центровое место будет… Давай-ка лучше в мой кабинет перейдем, а то сейчас начнут подходить знакомые с разговорами, не отбиться будет — меня тут каждый знает.

Они перешли в небольшой кабинетик, в который с трудом втиснулись рабочий стол, стул и два кресла. Разместились там и продолжили разговор.

— Нет у нас рэкитиров, — вспомнила Светлана Петровна, — и организованной преступности тоже нет. Были локтевские — банда Кости Локтева, очень недолго: их отсюда выбросили полицейские и жители, которые объединились… А сам Локтев был главным свидетелем на процессе Леши Снегирева. Но толком он ничего не показал — сообщил только, что его «кавасаки», который проходил в деле как главная улика находился далеко, чему есть многочисленные свидетели. К тому же подсудимый Снегирев, по показаниям главного свидетеля, неоднократно публично заявлял о том, что всех девочек из календаря он поимеет. Естественно, что дружки Локтева подтвердили эти слова. А вот у Лешки не было алиби ни на один эпизод нападения на девушек. И вообще он не мог произнести ни одного убедительного довода в свою защиту. Утверждал, что во время последнего нападения был дома. Его мама на суде под присягой подтвердила это. А сама она была в нашем музее, где готовила экспозицию по истории семьи Глинских. А в другой раз на даче у подруги. Самого Лешу видели в разных местах, что подтвердили свидетели. Да и орудие преступления, нож в его гараже нашли. И мотоцикл у него имелся.

— Откуда ты все знаешь? — удивилась Лариса.

— Я — самый информированный в Глинске человек, — объяснила Светлана Петровна, — и даже не потому, что я была главным редактором районной газеты. Просто я умела общаться с людьми, доверительно с ними беседовать, со всеми ладила, и со мной делились любой информацией. Меня весь город знал. Газета прежде называлась «Глинский рабочий» и была, как водилось в прежние времена, органом парткома, профкома и комсомольской организации кирпичного завода. Завод назывался по старинке кирпичным, хотя на нем еще в советские времена выпускались не только кирпичи, но и железобетонные конструкции — там был огромный цех этих изделий, едва ли не больше остального завода… Я училась в Петербурге на заочном журфака и работала как раз в заводской газете, но денег там почти не платили; коллектив редакции разбежался. Осталась одна я и за редактора, и за ответственного секретаря, и за фотографа, и за всех корреспондентов. Это было на втором курсе, когда знаний и опыта у меня почти не было. Но я старалась. И тут у завода появился новый собственник Николай Захарович Локтев — местный олигарх. Он меня вызвал и сообщил, что газета ему нужна как собаке пятая нога, но он договорился, что передаст ее на баланс районной администрации. А меня он просит остаться редактором и даже будет платить мне лично, если я буду продолжать писать о его заводе как о современном предприятии, лидере строительной индустрии региона. Так я стала работать и на него, и на городскую администрацию. Больше, разумеется, на Николая Захаровича. Но денег все равно не хватало, работала одна я, а муж мой… Да и не было у меня нормального мужа. Уехал на Север за большим рублем, обещал нас с дочкой вызвать, но ни длинных рублей, ни вызовов мы не увидели. Алименты и те не платил. Мама помогала как могла, но у нее пенсия и вовсе копеечная была…

— Я все это уже слышала, — призналась кузина, — ты лучше про убийства девочек расскажи. Ведь убийца зашел сегодня в наш ресторан как к себе домой, и никто ему ничего не сказал. Ты что, с ним хорошо знакома была?

— С его мамой. Не то что дружила, но общалась с ней тесно. Она была в школе завучем и преподавала историю. И вела в моей газете постоянную рубрику, где рассказывала о прошлом нашего города, об истории каждого старинного здания и о людях, которые там жили. Очень интересные были материалы. Гонорарного фонда у меня не было, но она работала не за деньги, а за идею, как и в школе. Тогда ведь учителя совсем крохи получали, и многие из них ненавидели и свою работу, и школу, и всех своих учеников. У того же Леши Снегирева была классная руководительница, которая гнобила всех. Был у них в классе Ваня Жуков, который часто опаздывал, и каждый раз она спрашивала его: «Опять письмо дедушке отправлял? Не забыл написать „На деревню Константину Макаровичу“?» А дети злые и каждый раз хохотали. Кроме Леши Снегирева и третьего их друга — Васи Колобова. Над Колобовым она не издевалась, потому что у того папа был заместитель начальника РУВД по следствию, а потом и вовсе стал начальником районного управления. Вот Снегиреву доставалось, потому что злобной училке было плевать, кто у Лешки мама. Училка не ученику, а себе пыталась доказать, что она не тварь, а право имеет — хамить сыну завуча.

— Как-то ты уж очень издалека начала.

— Это очень важно, потому что, когда Лешу Снегирева стали подозревать в серийных убийствах, делом начал заниматься его друг Ваня Колобов, который к тому времени уже был в нашем РУВД старшим следователем, а его папа перебрался в областное управление на генеральскую должность. Но Ваню Колобка тут же отстранили от следствия: из Москвы примчалась бригада, потому что подобных случаев по стране оказалось достаточно много. Тогда тоже, как и сейчас, было лето, и вот на берегу лесного озера нашли труп истерзанной девушки. Хотя нет, тогда была весна, потому что возле озера находился летний лагерь, в который дети еще не въехали, а в корпусах шел ремонт. И вот один из рабочих обнаружил тело. А поскольку рабочие были мигрантами, то взяли их всех и на цугундер, как говорил наш дедушка, которого ты не помнишь. Начали узбеков трясти, но те ни в какую. А случай оказался уж очень похож на тот, что был за несколько лет перед тем в том самом овраге… Убитая девушка наша местная, из мастерской росписи изразцов после обжига, и кто-то видел, как она садилась на мотоцикл к парню в кожаной куртке и в мотоциклетном шлеме. А у нас половина мужиков — байкеры. Не у всех, конечно, «кавасаки» имеется, но «иж-планета» или «ява» почти у каждого. Хотя свидетель показал, что байк был, скорее всего, импортный. После убийства девушки из мастерской росписи весь город стоял на ушах, и тут вдруг еще новый случай. — Светлана вздохнула и продолжила: — И ведь напали не просто на какую-то там поскакушку с кирпичного завода, а на хорошую девочку. Ей было тогда пятнадцать, но выглядела лет на тринадцать — ножки тоненькие, как прутики, и голосок совсем уж детский. Нашли ее на карьере. У нас тут помимо упомянутого лесного озера старый карьер имеется, из которого с древних времен глину добывали. Кирпичи из нее делали. У нас тут хорошая кембрийская глина — совсем не жирная, без примесей, без включения известняков, из нее самые лучшие кирпичи получаются. Изразцы у нас всегда делали — едва ли не лучшие в России. За долгие годы выкопали такую яму, что получилось огромное озеро, очень глубокое… А вокруг теперь сосновый лес. И рыбы там много…

— Ты себя слышишь? — перебила ее сестра. — Я с тобой про кошмарные убийства, а ты про кирпичи и про какую-то рыбу.

— Так это я к тому, чтобы ты поняла, как тут все взаимосвязано.

— Да я давно уже поняла, что попала в фильм ужасов. Ты рассказывай давай.

— Так вот: девочку обнаружил рыболов. Уже стемнело, вечерняя зорька ушла, а вместе с ней и клев. Рыболов возвращался на своей «ниве» и увидел ее, то есть не увидел даже, а услышал, как она хрипит. Испугался сначала, хотел убежать, но все же пошел посмотреть и обнаружил девочку с перерезанным горлом. Схватил на руки, отнес в машину и в «скорую» позвонил.

— Так она жива осталась?

— Выжила, но у нее тоже повреждена трахея. Ее пытались опросить, но она молчит. То есть не молчит, а хрипит и в истерику впадает. Врачи определили, что она немного тронулась умом. Так что нельзя следователям с ней говорить на темы, которые вызывают у нее страшные воспоминания. Да и родители потом запретили ее допрашивать, потому что она начинала биться в истерике от воспоминания о пережитом ужасе. А семья у нее уважаемая: мама — начальник планового отдела на кирпичном заводе, отец в городской администрации — заместитель главы. Занимается земельными вопросами. То есть он не отец, а отчим, но такой заботливый — родных таких поискать надо. Когда отчим узнал, что с Настенькой случилось, чуть с ума не сошел: метался от ее постели в больнице до ГУВД, ко мне прибегал в редакцию: требовал поднять общественность. А потом еще и сюжет появился на центральном канале про глинского маньяка, на счету которого предположительно два десятка убитых девушек. А это неправда. Но все равно — такое тут началось! Тут же нашлись люди, которые утверждали, что лично видели, как девушек, на которых были совершены нападения, увозили на японском мотоцикле «кавасаки». Хотя во время допросов они не могли на картинках отличить «кавасаки» от «хонды» или «харлея». Но все равно менты посчитали, что это был «кавасаки». А таких в городе всего два: один у Кости Локтева, а второй у Леши Снегирева. Снегиреву вертолетчики подарили: он в Сирии отличился, прорвался со своей группой к сбитому летчику и спас его, когда уже тот решил себя подорвать гранатой, чтобы в плен не попасть. Вот за это все летчики эскадрильи скинулись и подогнали ему японский байк. А Локтеву папа подарил: я ведь говорила, что его отец — олигарх местный.

— И главарь преступного сообщества.

— Главарь как раз Костя. Сколотил из своих дружков-прихлебал бригаду. Оделись одинаково, чтобы было как в кино, и начали вымогать у предпринимателей деньги. Менты знали об этом, но не хотели ссориться с его отцом, у которого они с ладошки кормились. У нас тогда начальником ГУВД был полковник Тонкорунов, которого весь город называл Тупорыловым… Но это так, к слову… А Николай Захарович Локтев — мужик хороший, только вот сына своего избаловал в детстве, потому что он у него единственный, да и с женой у Николая Захаровича были проблемы. Но это к слову. Как бы то ни было, Костя Локтев оказался ни при чем, доказал, что ни он сам, ни его японский мотоцикл не причастны к убийствам. Он в тот день и в ту ночь находился вообще в другом городе и мотоциклом своим не пользовался. Правда, и Снегирев показал, что тоже не пользовался своим… Но люди-то видели его на мотоцикле. К тому, что у Снегирева с Локтевым были плохие отношения. Когда этот злосчастный календарик с девушками появился, не Лешка, а именно Локтев публично объявил, что перетрахает всех девчонок с января по декабрь. Снегирев, узнав об этом, с ним встретился, и была драка между ними… Леше очень нравилась Милана Шахова — «Мисс Май» — «Майская роза». Она в календаре демонстрировала белье розового цвета. Снегирев с Шаховой учились в одном классе, и у них был роман.

— Так Локтев сдержал свое обещание?

— Так никто не знает наверняка, но с некоторыми девочками он встречался. Говорили про Глашу Щукину, которая демонстрировала голубое белье и покрасила волосы в лазоревый цвет, с Коробкиной я сама их видела. Коробкина — это которая «Снежная королева». Говорили и про «Прекрасную креолку». Но после того, что с ней произошло, говорить перестали. Но это все сплетни были. А на Миле Шаховой он впоследствии женился. И до сих пор они вместе… А Снегирев в военном училище тогда был, прибыл на короткое время в отпуск на каникулы и уехал обратно. Только с Локтевым подрался и нос ему свернул. Если тебя эти интимные подробности интересует, можешь у моей буфетчицы Вали спросить, она там была «Звездной ночью» — в смысле «Мисс Сентябрь». Сейчас она, естественно, прибавила в весе, но тогда была одной из лучших в календаре. Спроси, поинтересуйся ненавязчиво, влезь в душу, может, она и скажет тебе то, чего я не знаю.

— А как ты это представляешь? Я подойду и спрошу: как ты тогда с Костей Локтевым, переспала или нет?

— Все равно с каким-нибудь подходцем поинтересуйся: ей сейчас терять нечего, и за свое место она держится. И потом, она — девушка откровенная, а я и не спрашивала, потому что и без того знаю, что от Локтева никто просто так не уходил. Только ты не сейчас, а в конце дня. Она у меня два через два работает. Завтра у нее выходной. Предложи ей чашечку кофе с рюмочкой ликера «Бейлис» — она его обожает. Ничего другого не пьет вовсе. Только смотри, чтобы рюмочку — не больше, а то…

В сумочке Светланы Петровны раздался сигнал мобильного телефона. Она достала аппарат и взглянула на экранчик. И тут же объяснила новой партнерше:

— Из ПИБа пришло сообщение: согласовали проект перепланировки ресторана. Надо ехать забирать. Может, вместе туда сгоняем?

— Я здесь посижу, — отказалась Лариса Ивановна.

Но в кабинете засиживаться не стала. Как только ее кузина вышла из зала, Лариса, проводив ее до выхода, вернулась и осталась стоять у стойки. Понаблюдала, как расходятся посетители, у которых заканчивался обеденный перерыв, после чего забралась на барный стульчик. Улыбнулась буфетчице и сообщила новость:

— Согласовали перепланировку.

— А кто бы сомневался, — не удивилась Валентина, — у Светланы Петровны в городе все схвачено. Везде свои люди: она у нас уважаемый человек.

— А я вот решила сюда из Москвы перебраться. Все туда стремятся — в столицу, я сюда — на историческую родину своей мамы. Ее уже три года как нет. А меня вдруг сюда потянуло. Теперь вот наслаждаюсь атмосферой.

— У нас в зале накурено, вечером даже вентиляция не справляется, — доложила буфетчица.

— Это ничего, — успокоила ее Лариса Ивановна, — это мы исправим. А ты мне пока чашечку кофе сделай. Только я его с рюмочкой «Бейлиса» обычно пью.

— Так и я «Бейлис» уважаю, — призналась Валентина.

— Тогда возьми и себе рюмочку: я за все заплачу.

Буфетчица обвела взглядом зал.

— Через пятнадцать минут народ схлынет, — предупредила она, — и я посвободнее буду. Тогда и кофейку можно будет выпить спокойно, и поговорить про Москву. Я там в последний раз была двенадцать лет назад. Вы подождете? Четверть часика всего.

— Конечно. Что такое четверть часа — миг один!

Не прошло и получаса, как они уже увлеченно болтали, попивая кофе и прикладываясь к ликеру.

— Как вы решились поменять столицу на наше захолустье? — удивилась буфетчица. — Ведь там у вас настоящая жизнь, а здесь ошметки какие-то!

— Вот решила неожиданно для самой себя на историческую родину мамы посмотреть, — снова объяснила гостья, — а то годы идут, жизнь пролетает незаметно — когда еще времечко выпадет. А тут развелась наконец-то, а то я бесконечно устала в браке, который и без того уже умер.

— Светлана Петровна рассказывала, — с участием вздохнула Валентина.

— Что она рассказывала? — насторожилась новая совладелица ресторана.

— Да ничего особенного не говорила. Сказала, что вы завели роман с молодым мужиком, который у вас деньги выманивал и обещал жениться. А потом сбежал, а муж не стал этого терпеть…

— Что-о? — возмутилась Лариса. — Все как раз наоборот было. Муж себе молоденькую завел, пришлось разменивать квартиру: он взял свою долю деньгами, дочке досталась «однушка» почти в самом центре, а мне «трешка» на окраине, но я ее быстренько и почти за бесценок продала и вот теперь здесь. Но это все мелочи, — поспешила закрыть тему московская гостья, — ты мне расскажи лучше про тот календарик. А то лет десять назад я зашла в один бутик на Арбате, а у них как раз он — на стене на самом видном месте висит и открыт на страничке с фотографией девушки в темно-синем комплекте со звездочками. Я тут же взяла себе такой же. Даже два комплекта сразу.

— Так это была моя фотография, — призналась буфетчица и смущенно улыбнулась, — неужели так изменилась, что вы меня не узнали?

— Так я сразу тебя узнала, хотя столько времени прошло. Я даже не поверила: ты или не ты — потому что ты и теперь почти такая же, как и раньше. Потому и спрашиваю. Много хоть заплатила фирма за такую рекламу?

— Платила не фирма, а Лариса Ивановна. Каждой девочке она заплатила по двести баксов и по два комплекта белья мы еще от фабрики «Белиссимо» получили. Для нас это тогда было огромной суммой, да и белье стоило немало — нам на такое родители денег никогда бы не дали.

— А где остальные девушки, которые тогда с тобой участвовали в этом замечательном проекте?

— Кто где. В городе только я осталась да Коробкина, но я с ней не общаюсь, потому что мы из разных школ. При встречах здороваемся, конечно. То есть здоровались, потому что я ее тоже уже года два как не вижу. Еще Милана Шахова, а остальные… Остальные разлетелись. Одна трагически погибла. Говорили больше, что убили ее. Народ возмущался, требовал сказать правду. Но потом в газете «Глинский рабочий» вышло интервью с начальником полиции, и он сказал, что некоторые девочки просто уехали. Просто были нападения, и все девчонки испугались. Я говорю про девчонок из нашего календаря. Да я и сама, если честно, боялась из дома выйти, а потом собрала манатки и в Москву махнула, чтобы в модельном бизнесе пристроиться… Но там свои волчьи законы, и таким как я…

— Я слышала, что одну как-то очень зверски убили, — вернула разговор в нужное русло Лариса Ивановна.

— Может быть, и не одну, потому что нападений было несколько. Просто от нас скрывали… Говорили про Кристину Колесникову, которая была самой младшей из нас — всем другим уже по семнадцать, а ей, кажется, пятнадцать только-только исполнилось. У нас целая московская бригада следователей работала. Обвинили одного парня, с которым я и Милана учились в одном классе. Дали ему двадцать пять лет, но теперь отпустили, потому что девочка, на которую он вроде как напал, а она выжила, написала, что это не он был. С ней долго возились, требуя, чтобы она забрала заявление, но она плакала и кричала, что сидит невиновный. Вот сегодня этот парень заходил… А по другим эпизодам не было ни улик, ни свидетелей. Ведь все произошло еще тринадцать лет назад. Я про самые первые нападения говорю. Тогда преступника не нашли. А потом, через шесть лет, опять нападения. Тогда полицейские схватили моего одноклассника, парня, который никак не мог этого сделать. Зачем ему кого-то насиловать, когда ему и так бы любая отдалась. Да еще за счастье это посчитала. У него такая фигура была, и вообще он симпатичный. Его все знали у нас, потому что он за городскую команду в футбол играл — его даже в профессиональный клуб звали, но он пошел в военное училище. Он весь был положительный.

— А как же его осудили тогда?

— Кто-то сказал, что одну девушку увезли на мотоцикле «кавасаки». А потом в лесу нашли ее тело. А она с тем парнем была знакома — бегала за ним постоянно. Но он не хотел с ней общаться — они даже ссорились при свидетелях. То есть это она сказала, что готова его убить, если он ее бросит. А у него с ней ничего не было: катал ее на своем мотоцикле, только и всего. И он не только ее катал. Но пока это все вспоминали, напали еще на одну девочку, с которой мой одноклассник был знаком, потому что они жили в одном доме и даже на одной площадке. Менты пришли с обыском в его гараж проверить наличие в нем «кавасаки» и взять на анализ землю с колес, и сразу обнаружили нож со следами крови и окровавленное платьице той девочки, которая потом, через пять, лет написала признание, что это не Леха был. Но поскольку столько лет прошло, то ей не поверили и даже проверять не стали ее показаний. Это та самая Настя, которая билась в истерике и про которую врачи говорили, что она не в себе. И по этой причине тоже верить не хотели. Но из Москвы приехала целая толпа следователей. Стали все перепроверять и переспрашивать.

— Откуда ты все знаешь, да еще с такими подробностями?

— Так у меня же одноклассник в полиции — Ваня Колобов, — он уже майор и заместитель начальника городского управления. Колобок и рассказал мне по секрету. Еще сообщил, что дело будут пересматривать, потому что за Лешку просят большие люди… Он не знает, какие это люди, но надеется, что у них получится. Вот и получилось — его все-таки выпустили… Правда, откуда эти большие люди возникли, тоже непонятно: Лешка почти шесть лет отсидел. Он заходил сегодня — совсем недавно, вы разве не обратили внимание, — парень высокий в джинсах?

— Знала бы заранее, обратила, а так у меня нет привычки заглядываться на чужих мужчин, тем более на симпатичных.

— Снегирев не просто симпатичный — он вообще душка. Раньше на него все заглядывались. А вообще у него с Милой Шаховой был роман, которая тоже из нашего класса. Мы все думали, что они поженятся, но он уехал в новосибирское училище, и как-то так получилось, что она встретила другого. Но ведь сами понимаете, школьная любовь никогда свадьбой не заканчивается, да и какая там любовь у них, ничего не было: может, поцеловались пару раз. А то, что ходили, взявшись за ручки, так с кем, как говорится, не бывает. А Милана — девушка видная. Она, кстати, тоже снялась для календаря — «Майская роза», если помните: там розовое белье и букет.

— Я не ношу розовое, — призналась Лариса Ивановна. — А сиреневое или салатовое вообще ненавижу. Да и для кого теперь носить? Мужики нынче не те пошли — не оценят.

— Встретите еще, — попыталась успокоить ее Валентина, — вы для ваших лет очень неплохо выглядите.

— А сколько мне? — спросила московская штучка, догадываясь о подлости двоюродной сестры.

— Почти сорок шесть, — честно ответила буфетчица, — но вам на вид не больше сорока, — может, даже тридцать девять или тридцать семь. Если честно, то Светлана Петровна выглядит не лучше вас, а ей всего сорок три. Только вы не говорите, что я ее выдала. Но все равно у нее романы случаются, и даже с очень достойными людьми.

— Ну-ка, ну-ка! — встрепенулась Лариса Ивановна, наполняя рюмку собеседницы ликером. — Ты, Валюша, не стесняйся: махни рюмочку за наше здоровье. И какие же у моей сестры романы случаются?

— Так вы что, не в курсе? Во-первых, она долгое время встречалась с Локтевым…

— С Костей, что ли? — не поверила совладелица будущего ночного клуба. — Так он же совсем молодой.

— Нет, не с Костей, а с его папой — Николаем Захаровичем: он у нас тут главный олигарх. Потом Николай Захарович состарился, и они расстались, но продолжают дружить. Потом Светлана Петровна переключилась на Покатушкина — это наш начальник ГИБДД. То есть Покатушкин был начальником, но его сняли за взятки или за то, что не делился с вышестоящими, и любовь у них прошла. А вообще она очень положительная и общительная, а такие мужикам очень нравятся. Я, например, не такая. Для меня секс — это не главное. Главное, чтобы у парня душа была, чтобы можно было с ним помечтать или съездить куда-нибудь.

— Я такая же романтичная, — призналась московская гостья и предложила: — Может, еще по рюмашке?

Они выпили по рюмке ликера и, не сговариваясь, заглянули в пустые кофейные чашки. И обе рассмеялись этому.

— Хороший был календарь, — вспомнила Лариса Ивановна, — на высшем европейском уровне сделан. А девочки такие, каких в Европе и не видели никогда! Все девочки из календаря наверняка у вас сразу звездами стали?

— Еще какими! — подтвердила буфетчица. — На улицах оборачивались, но чаще всего говорили что-нибудь обидное. Бабы интересовались, сколько же нам заплатили за такое бесстыдство, а мужики, и алкаши и лохи разные, приставали, приходилось даже убегать от них.

— Неужели некому было вступиться?

— Все боялись, потому что чаще всех приставали локтевские. Только Лешка Снегирев бился за Милку. Сам предложил Локтю: давай, мол, один на один решим вопрос. Долго бились, потому что Локтев — качок: у него дома свой тренажерный зал. Но Леша все равно победил. А какой-то урод локтевский решил все это транслировать в стриме. И весь город видел, как Локоть орал: «Хватит! Я был не прав! Никого из девчонок больше пальцем не трону, и Милку свою забирай!» Но когда Снегирев вернулся в свое училище, все пошло по-старому. Правда, Локоть к другим девчонкам приставать перестал, то есть приставал, конечно, но начал бегать исключительно только за Шаховой, с которой у Лешки была школьная любовь. И получилось, что завис он на ней. Вообще Милана — девка видная, она самая высокая из нас, как раз для модельного бизнеса: там ведь нужны такие лошади. А потом Локоть сделал ей предложение, и она согласилась. Скорее всего, это Николай Захарович приказал ему жениться. Надеялся, что сын остепенится…

— А Костя не мог на девушек нападать?

— Его проверяли, ведь и у него был мотоцикл «кавасаки». Но у Локтя было алиби на каждый случай. Его в это время видели в других местах. А когда напали на Настеньку, он вообще был под Москвой вместе с Милой Шаховой. Они там себе дом присматривали. Они туда и перебрались, и сразу менты из Москвы понаехали маньяка ловить, а заодно проверяли криминогенную обстановку в городе, кого-то из локтевских взяли, кто-то уехал из города. Да и полковник Колобов, по слухам, провел беседу с Локтевым-старшим на предмет того, что он упакует его сына при первом же удобном случае и никакие связи, никакие адвокаты не помогут… Так у нас победили мафию. Но еще до того взяли Лешу Снегирева: провели обыск в его гараже, нашли мотоцикл «кавасаки», десантный нож, которым резали девушек, платье жертвы и мотоцикл. И тут же всем объявили, что серийный убийца, который орудовал в Глинске больше пяти лет, наконец задержан. И мотоцикл показали по телевидению, якобы это доказательство…

К стойке подошел мужчина лет пятидесяти, посмотрел на буфетчицу, потом перевел взгляд на Ларису Ивановну. Судя по всему, он услышал последние слова.

— Какой мотоцикл? — поинтересовался он. — Лично у меня имеется «урал» с коляской. Проходимость — мама не горюй! Лучше любого джипа. Хотите покатаю?

Свое предложение он сделал, глядя на московскую гостью.

— Вы хотите познакомиться со мной? — улыбнулась ему Лариса Ивановна.

— Хочу, — признался мужчина, — ведь вы не местная?

— Теперь местная, — ответила за новую хозяйку буфетчица.

— Тогда предложение отпадает, — вздохнул мужчина, — а то мало ли чего люди подумают.

И он отошел.

— Странная логика, — усмехнулась Лариса Ивановна.

— Это Потапов, — сообщила буфетчица, — он в школе, где я училась, преподает ОБЖ. Когда Екатерину Степановну Снегиреву из школы выгоняли, он один из немногих за нее вступился.

— Ее выгнали за то, что сын был осужден?

— Тогда Снегирева еще только задержали и предъявили обвинение, тут же в нашей школе собрали общее собрание педагогического коллектива, на котором все выступали и осуждали ее за неправильные методы преподавания и воспитания. Решили обратиться в Министерство образования о лишении ее звания заслуженный работник образования. От преподавательской работы отстранили, сославшись на то, что она неправильно преподает историю. Например, рассказывает ученикам, что Елена Глинская была правнучкой Мамая, а, следовательно, Иван Грозный тоже был его потомком. А еще говорила о том, что Дмитрий Донской на Куликовом поле выступил на стороне Орды, потому что Мамай хотел совершить в Орде государственный переворот, и сделал это, когда хан Тохтамыш пошел воевать против Тамерлана…

— Как ты все это помнишь? — удивилась Лариса Ивановна.

— Так история была моим любимым предметом. Я даже собиралась на исторический поступать. Но мне дали плохую характеристику. Не характеристику даже, а черт знает что: написали, что я прилежная, способная, принимала активное участие в общественной жизни, но в выпускном классе снялась для порнографического журнала. Сами понимаете, какое тут может быть поступление.

— Сейчас бы тебя с такой характеристикой в любой вуз без экзаменов взяли.

— А тогда это был волчий билет. Только Шаховой нормальную характеристику написали, потому что Костя приехал и решил вопрос с директором школы.

Валентина посмотрела на бутылку ликера и, не спрашивая, наполнила свою рюмку, глянула на Ларису Ивановну и кивнула ей.

— Ваше здоровье!

Выпила залпом и продолжила:

— Всем нам аукнулся этот календарик. Я не про характеристики говорю. Нападали не только на Машу Сидорову или на Глашу. На всех, как мне кажется.

— И на тебя тоже? — прошептала Лариса.

Буфетчица помолчала и кивнула.

— На меня первую этот гад напал. Я в полиции об этом сказала, но они даже фиксировать не стали и мне приказали молчать, чтобы в городе паники не было. Типа того, что он ничего с тобой не сделал, так что молчи. Я и молчала, чтобы им статистику не портить. А может, первой была не я, а Кристина — самая молоденькая. Официальная версия, что ее сбила машина. А как на самом деле было, никто не знает. И про меня никто не знал… Разве что полицейские… Кто-то из них все-таки растрепал. Меня потом спрашивали — правда это или нет. Я, конечно, всем врала. Но на меня маньяк без ножа напал. А потом, когда этот гад уже резать стал, меня снова вызвали и подробно расспрашивали. А я ничего сказать не могу, потому что не видела его: он сзади набросился, ударил по голове, я вперед полетела… В себя прихожу: чувствую, что лежу на животе, лицом в траву, а он уже с меня трусики стаскивает и сверху ложится… Я заорала, он мне ладонью рот зажимать стал, тут я зубами в пальцы вцепилась. Если бы у него тогда нож был, точно бы меня зарезал. Ножа тогда не было, значит, он только после этого решил убивать… Я теперь так думаю. Потом была Ирочка Сидорова, следующей Глаша Щукина… А потом девчонки начали уезжать, потому что поняли, что на них идет охота. Я же тоже уехала. Хотела в Москве в модельном бизнесе пристроиться. Ничего не вышло, да и как-то очень быстро я залетела. Пока думала — делать аборт или нет, уже поздно было что-то предпринимать. Сына родила, а собственная жизнь не сложилась… Кому теперь буфетчица с ребенком нужна? Может, и нашелся бы какой-нибудь, только мне какой-нибудь не нужен.

— А что Снегирев? — напомнила тему беседы Лариса Ивановна.

— Посадили его, и как-то все вдруг сразу поверили, что это он на девушек нападал. А потом, когда из Москвы год назад приехала бригада следователей, чтобы разобраться, за что осудили Алексея, меня вызывали и стали пытать, почему я не дала тогда, двенадцать лет назад, показаний. Короче, они узнали, что на меня было нападение, но дела не завели… Всем же понятно, что местные не хотели портить отчетность по раскрываемости. И московский следователь интересовался: мог ли Снегирев на меня напасть. И я сразу сказала, что это не Лешка был, потому что он не мог по своей природе, а потом, на меня мужик навалился невысокого роста и небольшого веса. Он на меня навалился, но я еще могла как-то шевелиться, а потом и вовсе вырвалась, побежала и сразу стала орать, а он за мной не погнался. И потом: зачем Снегиреву на меня нападать… Если честно, то если бы он попросил, то я бы и так ему дала, хоть тогда еще девушкой была.

— Но ему нравилась Шахова. А на нее тоже напали. Или нет?

— Напали, она, правда, не говорит об этом, но, думаю, случилось такое — потому что она вдруг быстро уехала из города, а локтевские начали лютовать. Забили одного бомжа, который за девушкой шел через овраг. Девчонка выскочила и закричала, а тут как раз Локтев с дружками на джипе. Остановились, а она вопит и рукой показывает, мол за ней мужик гонится. Они выскочили быстро из джипа и к нему, повалили… Короче, до смерти его запинали. А потом еще одного приезжего какого-то. Он в «Веселой креветке» к одной дуре подкатывал, за столик к ней подсел, шампанским угощал, в гостиницу к себе звал: там через дорогу как раз гостиница «Иван Четвертый»…

— В Париже есть отель «Генрих Четвертый», — вспомнила Лариса Ивановна.

Глаза буфетчицы округлились.

— Вы были в Париже?

— Была, и даже два раза. С бывшим мужем туда летали. Жили, конечно, в другом отеле, потому что «Генрих Четвертый» — очень дорогой. Там только арабские шейхи останавливаются.

— Надо же, — не могла успокоиться Валентина, — впервые вижу живьем человека, который бывал в Париже. Для нас тут побывать в Париже, то же самое что на Марс слетать.

— До Марса я пока еще не добиралась, — пошутила Лариса, — приземлилась у вас. Ты продолжай. Что там с твоим одноклассником было?

Но буфетчица поняла ее по-своему: она снова взяла бутылку ликера, посмотрела на новую начальницу, спросила: «Будете?» — и тут же налила одной себе. Выпила залпом. Оглядела пустой зал и продолжила:

— Короче: трясли меня менты, чтобы я на Лешку показала. А что на него показывать, если это был точно не он. К тому же он к тому времени уже лет пять как сидел. А Настю к психиатрам таскали, чтобы те подтвердили, что она не в себе была, когда наконец призналась, что не Снегирев ее резал. Она ведь Лешу тоже хорошо знала: они были соседями по лестничной площадке. У нас есть сталинский дом, который давным-давно построили для руководства города. Раньше это была улица Ленина, а теперь Еленовская, как в прежние, досоветские времена. На первом этаже дома помещался гастроном номер один, теперь там «Пятерочка». Вот как раз над магазином они и жили…

— Так эта девочка начала говорить?

— Говорит, но не в присутствии посторонних. Менты сказали, что она написала заявление, а когда ее начали опрашивать, вдруг разволновалась и хрипеть стала. В смысле стала говорить, но тихо и хрипло — с трудом разобрать можно было. А потом плакать начала и кричать, почему ей не верят. Когда же спрашивали — знаком ли ей нападавший, — она и вовсе биться начинала. Но все это было в присутствии психиатров, которые подтвердили ее вменяемость. А что она еще им говорила — мне неизвестно.

— Но ты ведь, когда тебя опрашивали, сказала, что маньяк — маленького роста.

— Ну как маленького? У меня метр шестьдесят пять, а он выше меня был. Нетолстый, потому что не раздавил меня, когда сверху навалился, да и пальцы я ему кусала, они нетолстыми были. Он не сопел, а только дышал как после бега… Думаю теперь, что он от страсти задыхался или от возбуждения. А может, от страха, что его поймают… Когда я вырвалась и стала орать, он быстро исчез — просто мгновенно испарился, значит, дорогу знал: а раз так, то, выходит, из местных. Он — не работяга, потому что от него не пахло потом или водкой… Мне показалось, что присутствовал запах какого-то парфюма, но не резкий — не из дешевых…

— Ты это в полиции говорила?

— Нет. Потому что я только на их вопросы отвечала, и все равно боялась ляпнуть что-нибудь не то. А про парфюм вам могу сказать, что теперь мне кажется, что это был «Кензо»… Я в Москве с одним жила некоторое время, так мне показалось, что у моего московского парня был такой же парфюм, как у того, кто напал на меня. Я его спросила название, и он ответил, что это просто вода для мужчин от «Кензо» с ароматом лотоса и зеленого перца. Мне этот запах тогда показался знакомым, и только потом я вспомнила, от кого так же пахло.

— Так ты немало знаешь! — восхитилась Лариса. — Не думаю, что в вашем городе очень много мужчин пользуются такими же духами. И если маньяк прыскает их на себя каждый день, значит, он работает с людьми, занимает какую-то должность, где приходится близко общаться с посетителями, например, или с подчиненными…

Лариса замолчала, пораженная тем, что сама только что поняла.

Валентина наклонилась над стойкой и шепнула:

— Если уж совсем по чесноку, то я догадываюсь, кто убивал девочек. Это человек, про которого никто не подумает вовсе. И он может многое… Он даже с Колобовым вась-вась. Не с Колобком, естественно, с которым и я вась-вась. А с его папой — с Петром Васильевичем, который у нас в городе был главой полиции. А с Колобком я в одном классе училась, и он мне записочки писал: «Мол, как ты ко мне относишься? Если хорошо, то давай сходим на „Гарри Поттера“: я после школы сбегаю за билетами». Ходили, смотрели, что-то про тайную комнату… Но потом Колобок, как и все, на Шахову переключился. Потому что у нее была самая короткая юбка, чтобы ноги длиннее казались. В восьмом классе она купила себе бюстгальтер пуш-ап. Недешевый, между прочим… Это такой, с дополнительными подушечками, чтобы…

— Я знаю, что это, — сдерживая улыбку, сказала Лариса Ивановна, — ну и как, помогло это ей?

— Не знаю, но Снегиреву она и так нравилась. И не только ему. А про Милану девчонки шептались, что у нее есть воздыхатель — взрослый мужик. Кто он — они не знали. Но видели ее в иномарке с мужиком в солнечных очках — говорили, что он совсем старый: на вид почти сорок лет. В костюме и при галстуке… Потом у нее часики появились импортные. Но она пару раз всего и показалась в них, потом кто-то из учителей сказал, что такое в школу носить нельзя… Она и перестала. Может, это ухажер ей подарил. Девчонки говорили, что тот мужик такой из себя, как диктор на телевидении: в костюме, при галстуке… Ко мне тут начал было приходить похожий… Только ему не сорок, а все пятьдесят, если не больше… Предлагал сходить куда-нибудь вечерком. А куда я могу пойти, если сама в ресторане работаю. Да и мужик — одно название: сам весь из себя такой прилизанный, как всегда, в костюмчике…

Буфетчица потянулась к бутылке, но тут же подняла голову, бросила взгляд на вход в зал и отдернула руку.

Вернулась Светлана Петровна. Она быстро прошла между столиками, опустилась на барный стульчик, взглянула на Валентину, вздохнула, а потом обратилась к своей родственнице и партнерше по бизнесу:

— Получила новые документы предприятия и согласование перестройки помещения. Со следующей недели начнем работу. Придется на пару дней закрыться… — Она еще раз посмотрела на буфетчицу и снова вздохнула, скрывая раздражение. — Шла бы ты, Валюша, домой. Я сегодня вместо тебя за стойкой постою: народу все равно много не будет. И вообще, ты зря к ликеру прикладываешься — на рабочем-то месте…

— Да я нормальная, — попыталась возразить буфетчица. — Всего-то рюмочку «Бейлиса», да и то только для того, чтобы напряжение снять. Да и никого сейчас нет. К вечеру подойдут только.

— Это я ее уговорила, — вступилась за собутыльницу Лариса Ивановна.

Но кузина даже не посмотрела на нее.

— Давай, Валя, домой быстро!

Когда буфетчица направилась к выходу, Светлана пошла следом, заперла дверь и объявила:

— Сегодня не работаем вовсе. Сейчас сюда приедет бригада строителей: они обещали до восьми вечера в законное время для ремонта сделать проем. Стена здесь кирпичная, так что должны успеть. Они же и основной мусор вывезут. А завтра мы сами всем коллективом будем вычищать мастерскую армянской обуви. Потом поставим там барную стойку, оформим соответствующий интерьер… А потом парадным строем со строевыми песнями, как говорил наш дедушка — гвардии старший сержант, которого ты совсем не помнишь.

Глава вторая

Снегирев вошел во двор, знакомый с детства, и остановился. Шагнул к старой кирпичной стене дома и прислонился к ней спиной, осматривая знакомое пространство. Кирпичи были серыми и пыльными, как во времена его детства. Ничего не изменилось за годы его отсутствия, за долгие шесть лет — самых бесконечных и беспросветных в его жизни. Но раньше здесь звучал детский смех, а теперь было тихо. Птицы тоже молчали, сидели на крышах и рассматривали незнакомого им человека, который не решается зайти в их двор.

Мимо Алексея проехал фургончик и начал разворачиваться, чтобы подкатить для выгрузки товара в магазин. Водитель высунулся, очевидно приняв его за грузчика, и крикнул:

— Ну, что встал? Подходи, принимай товар!

Снегирев подошел и начал принимать коробки с макаронами, крупами, сахаром, консервами, хлебом, овощами и конфетами, заносил их в магазин и ставил на пол. Грузчик-узбек, не спеша ковыряя спичкой в зубах, лениво наблюдал за его действиями. Потом подошла женщина-администратор и ткнула узбека в бок.

— Чего встал? Помогай!

Но все уже было закончено. Администратор спросила у Алексея товарно-транспортную накладную, но он объяснил, что просто мимо проходил и решил помочь. Администратор удалилась, но вскоре вернулась с полиэтиленовым пакетом в руках. Протянула его Алексею.

— Возьми! Я знаю, как плохо тебе сейчас. Давно освободился?

Снегирев пожал плечами, принял пакет и заглянул внутрь. В пакете была нарезка колбасы, банка маринованных огурцов, черный хлеб, бутылка «Столичной» и пластиковая бутылочка кваса.

— Я сама чалилась по двести двадцать восьмой[1], — объяснила администраторша. — Меня на закладках взяли. Четыре года парилась, а ты, видать, поболе.

Алексей поблагодарил, но бутылку водки вернул.

— Не пил раньше — не собираюсь и теперь.

Он снова вышел во двор, долго смотрел на пыльные тополя, за которыми тянулся ряд старых бетонных гаражей, потом направился к ним. Когда-то эти гаражи были построены вместе с домом, в который вселились сотрудники городского комитета партии и передовые рабочие кирпичного завода. А в гаражах расположились «лады» членов партийного руководства и «москвичи» передовиков. Снегирев не спеша шел мимо, пока наконец не остановился возле одного гаража, дверь которого была приоткрыта. Постоял какое-то время, словно раздумывая — стоит ли входить внутрь. Уже было шагнул, но все же не решился. Отошел к тополям и сел под одним из них на полусгнившие доски старого столика, вросшего в землю ржавыми металлическими ножками. Из гаража вышел пятидесятилетний мужчина, распахнул обе створки дверей и снова вернулся внутрь. Вскоре оттуда выехал белый «форд куга» и остановился, мужчина вновь вышел, чтобы закрыть ворота, и только теперь заметил Снегирева. Увидел просто человека, сидящего на столике для домино, скользнул по нему взглядом, шагнул к своему автомобилю и тут же застыл удивленный, очевидно узнав и не поверив тому, что увидел. Алексей направился к нему. Близко подходить не стал, чтобы не подавать руки, которую и так никто ему пожимать не будет. Остановился за три шага и поздоровался. И тут же спросил:

— Как Настя?

— Теперь лучше. Даже значительно лучше, — ответил мужчина. — Но ведь столько времени прошло. Вот только из дома почти не выходит. Почти не говорит. То есть совсем не говорит, когда спросишь ее, она только кивает. Редко когда сама о чем-то попросит. Но ты меня извини, что я тогда на суде нес невесть что… Сам понимаешь, Настя мне как родная, других у меня вообще нет. Да и менты, следователи накачали, сказали, что это ты сделал наверняка: только с доказательствами у них слабовато…

— Да ладно, — кивнул Алексей, — не вы один.

— Я знал, что тебя выпустят. Встретил недавно Колобова-старшего, и он сказал, что твое дело пересматривается. Московские следователи и меня вызывали… Не только меня… А за гараж извини… Я верну, если скажешь. Я же принял его по-соседски и не в счет компенсации морального ущерба. А так бы другой забрал. Но мне по суду его отписали, как положено — в порядке компенсации… А мотоцикл твой на торги выставили, и квартиру тоже… Но это после того, как мама твоя умерла. Родственники той художницы с кирпичного завода потребовали… Если скажешь, я тебе гараж верну, конечно… Могу даже какую-то сумму выплатить за то, что пользовался. Но я там погреб сделал, чтобы картошку и яблоки зимой хранить… А больше ничего не трогал. Там диван твой стоит, кресло до сих пор и музыкальный центр…

Снегирев махнул рукой.

— Пользуйтесь, мне все равно туда нечего ставить.

— Тебя отпустили или как? — шепнул мужчина, словно опасаясь, что их могут слышать. — Оправдали? Или за отсутствием улик освободили?

— А в чем разница? — переспросил Алексей.

Сосед пожал плечами и объяснил:

— Для тебя никакой, но народ захочет знать. Если не виновен — это одно, а за недоказанностью выпустили — совсем другое. Тут ведь поначалу почти никто не верил, что это ты лютовал, а потом вдруг поверили. Я же Настю свою тоже спрашивал… Один всего раз и спросил, но ее так заколотило, сразу жена прибежала, ее к себе прижала — вспоминать страшно. Девочка чудом жива осталась. Спасибо тому мужику-рыболову, что ее нашел тогда и на дорогу вытащил. Если бы не он, то не было бы у нас дочки. Я ему потом денег предложил. Сказал, что ничего не жалко для спасителя Настеньки.

— Взял?

— Нет. Отказался. Хороший мужик — так у нас весь народ такой. Могут ругаться, ссориться друг с дружкой, а когда беда общая, то потом — неразлейвода. Я сказал, что все вдруг поверили… Нет, конечно, не все. Вася Колобок за тебя пытался вступиться, но он, сам знаешь, человек подневольный: папа ему приказал или кто другой — и он рта больше не открывал. А одна девчонка, кстати тоже из того календарика, на каждом углу за тебя агитировала, но ее как-то затащили в ментовку и провели беседу. Она и уехала.

— Шахова?

— Шахова, которая за Костю Локтева замуж вышла? Нет, другая… Та, которая «Звездной ночью» была. Она сейчас за стойкой у бывшей редакторши коктейли разливает…

— Я знаю.

Мужчина посмотрел на него внимательно и спросил:

— Ты где остановился?

— Нигде: я всего два часа как в городе.

— Гостиницы нынче дорогие, — напомнил сосед, — квартиру вашу забрали на торги, продали, но никто пока не въехал. Но все равно: теперь вряд ли тебе отдадут, потому что в ней добросовестный приобретатель поселится, и он любой суд выиграет. Я с такими делами уже сталкивался. А новую квартиру тебе никто не даст. Не только новую, но даже старую — развалюху не дадут. Где жить будешь? А гостиницы нынче, сам знаешь…

Сосед протянул связку ключей.

— Можешь гараж обратно забрать. Пока там можно жить. Диван велюровый — хороший, раскладной, но это еще ваш, одеяло и подушка в бельевом ящике. Холодно не будет, и жарко тоже не будет. Раньше крыша нагревалась в жару, но я снизу под ней проложил минеральную вату: в мороз тепло, а летом не жарко. Ну, бери ключи!

— Только если перебиться на время, — согласился Снегирев, забирая связку.

— Я бы с тобой посидел сейчас, но у меня на три часа назначено заседание комиссии по землепользованию. Так что извини…

— Спасибо, Леонид Тарасович.

— Не стоит благодарности. Мне и самому перед тобой неудобно. И за гараж, и за себя самого. За то, что я тебя тогда хотел на куски порвать — так ненавидел! Я и сейчас порву того гада, когда его найдут. Я же по своим каналам пытался что-нибудь узнать, но все впустую. Может, он не у нас, а в других местах теперь лютует… Но пока молчат мои знакомые.

Сосед сел в свой «форд», развернулся и уехал. Алексей вошел внутрь, начал осматривать знакомое пространство, остановился возле дивана. Взглянул на старый, советских времен, гобелен, висевший на стене. На нем охотники с собаками в средневековых камзолах гнали оленя, в боку которого торчала стрела, гончие хватали его за ноги, и было понятно, что уйти оленю вряд ли удастся.

— Тяжело тебе, брат, — негромко сказал оленю Снегирев, — вот и мне так же хреново было.

Глава третья

Вернувшись домой, сразу прошли на кухню. Светлана Петровна выставила на стол бутылку сухого вина, нарезку сыра и пакет с виноградом, после чего открыла дверь холодильника, проверяя, чем еще можно угостить гостью. А та сняла босоножки на высоком каблуке и вытянула ноги.

— Находилась, — вздохнула она, — теперь все ноги гудят.

— Все? — удивилась хозяйка квартиры. — Их у тебя всего две. А вот я сегодня действительно набегалась. Зато сколько дел сделала! — Она достала из холодильника тарелку с нарезанной колбасой, поставила ее на стол, взяла с полки штопор — все это она делала, продолжая говорить. — Деньги на ремонт теперь есть, так что все работы закончатся быстро. Быстрее откроемся — быстрее прибыль нам пойдет.

— Дело ведь не только в прибыли, — вздохнула гостья, — хотя она не помешает, конечно, но для меня важнее сейчас просто отдохнуть душой от всех этих передряг, от измены и предательства.

— Давай-ка сразу начистоту, — перебила Светлана, — чего нам скрывать друг от дружки — ведь мы сестры.

— Двоюродные, — напомнила Лариса.

— А других у тебя все равно нет. Да и у меня тоже. У тебя нет мужа, да и у меня уже давно нет. Но все дело в том, что перед твоим приездом мне позвонила твоя дочка…

— Юлечка? — удивилась столичная гостья. — Откуда она узнала? Я вообще никому не говорила, куда собираюсь. Да и номера твоего она знать не может.

— Значит, узнала как-то. В общем, она меня предупредила о твоем приезде. И сказала, как у вас с Владиславом на самом деле было. Ни про какую аспирантку ничего не говорила, но сообщила, что это у тебя был роман с молодым мужиком, который оказался брачным аферистом и обчистил тебя на все ваши семейные сбережения…

— Не так, — прошептала Лариса Ивановна и возмутилась громко: — Все не так было! Не было у меня никакого романа. Мы просто были знакомыми… то есть не были… Мы случайно познакомились на дне рождения подруги в ресторане. Он пригласил меня на танец… Мы разговорились… Он оказался очень интересным собеседником. Потом мы еще раз встретились как-то случайно… Снова разговорились. Он попросил денег в долг на свой бизнес, потому что у него все счета заблокировали из-за его развода.

— Он попросил, и ты сразу помчалась в банк и десять миллионов со счетов сняла… Случайному знакомому за просто так. Потому что он очень интересный собеседник! Да за такие деньжищи у нас…

— Он брал на пару месяцев всего: обещал вернуть с процентами. Я же не все деньги сняла, а только половину: решила, что это лучше, чем банковская ставка. К тому же хотела помочь человеку.

— Людям не помогают за долю малую. Если что-то и дают, то от чистого сердца, без выгоды для себя.

Светлана Петровна откупорила бутылку и разлила вино по бокалам.

— Не обижайся, — примирительно произнесла она, — я и сама такая же дура. Ну или почти такая.

Они выпили.

— И что мы все, бабы, такие доверчивые…

— В городе есть улица с названием Муромская дорожка? — постаралась увести разговор в сторону Лариса.

— Есть такая, — кивнула ее кузина, — там как раз городской Дом культуры располагается. При нем был женский хор, и все свои концерты он начинал с народной песни «На муромской дорожке стояли три сосны, прощался со мной миленький до будущей весны». Слышала небось?

Лариса покачала головой, и ее сестра продолжила:

— Этот коллектив даже в Москве выступал: в далекие годы стал дипломантом всесоюзного конкурса народных хоров. По областному телевидению их в советском прошлом часто показывали. Даже я это помню. А ты почему интересуешься?

— Просто слышала название. Я же почти три дня здесь. Думаю, гадаю, что за дорожка такая?

— Когда-то, еще в царские временна, это место располагалось за чертой города, и там была усадьба помещика Муромского. По слухам, он заманивал туда девиц, развлекался с ними, а потом то ли убивал, то ли еще что… Но потом это дело ему, видать, надоело и он продал свое имение купцу Лукашкину и сбежал в Париж, где попытался отбить у писателя Тургенева актрису Полину Виардо. Ничего из этого не вышло, потому что у Виардо, помимо русского писателя, был еще и муж — известный банкир. Но за честь актрисы вступился именно Тургенев, который был здоровенным мужиком, и отлупил бывшего помещика тростью. Муромскому ничего не оставалось делать, как отправиться в Америку, но там распространялась «Газет де франс», в которой его стычку с известным писателем уже расписали во всех красках. Пришлось любителю чужих актрис взять паспорт на имя Николаса Мура, прибывшего из Ирландии. У нас в городском краеведческом музее о нем даже небольшая экспозиция имеется. В Америке наш бывший помещик вел разгульный образ жизни, завел множество детей, которых приписывали именно ему… Кстати, фамилия Мур по американской переписи 1990 года входит в десятку самых популярных в Соединенных Штатах. — Светлана замолчала, а потом спросила негромко: — Что вдруг погрустнела? Все не можешь забыть своего интересного собеседника — брачного афериста? Какой же он из себя, раз ты, такая умная и симпатичная, из-за него всего лишилась.

— Между нами ничего не было, — вздохнула ее сестра, — просто я такой дурой оказалась и не стала бороться за свою семью, тем более что у Владислава уже была его аспирантка.

Она произнесла это, глядя в столешницу, в ламинированной поверхности которой отражалась сверкающая потолочная люстра. Потом подняла глаза, чтобы взглянуть на сестру, но та смотрела в сторону, словно все только что сказанное Ларисой ее никак не касалось.

Все было не так. И секса никакого не было… То есть почти никакого… Но Денис был очень настойчив, убедительно говорил о своей любви и так проникновенно смотрел… Лариса видела его глаза, и в них не было фальши… Он так просил, так умолял, что… И деньги она дала, чтобы он не просил больше ничего… Один раз — и все!.. Думала откупиться… Нет, она думала, что он честный человек… А уж если совсем начистоту, то дала денег, потому что он обещал вернуть двенадцать миллионов, а не одолженные десять. Денег было жаль, но еще больнее было сердцу — за себя, за свою поломанную жизнь — устоявшуюся и такую уютную, хотя и скучную немного. Жалко было квартиру, такую родную, со всеми стенами, запахами… А еще обидно было за себя, оказавшуюся такой доверчивой дурой… Даже за Владика было обидно. Вернее, просто непонятно: почему вдруг он ее не простил, ну поругался бы немного, а потом… Но сейчас приходится врать всем и себе в первую очередь, потому что она никому не призналась — даже следователю, — что видела у Дениса паспорт на чужое имя, но с его фотографией и с регистрацией в городе Глинске. И теперь она приехала сюда не для того, чтобы душой отдохнуть, а чтобы самой во всем разобраться и вернуть семейные деньги… Ведь из-за ее глупой доверчивости теперь у нее нет ни семьи, ни привычной жизни. Теперь у нее есть только воспоминания. А в том паспорте с фотографией Дениса стояли данные другого человека — «Полушкин Артем Альбертович». И проживал он в Глинске на улице Муромская дорожка. Конечно, надеяться на то, что Денис сейчас там, не стоило. А вдруг? Если он сейчас там, что делать? Хотелось бы подойти к нему и врезать по его довольной роже с ослепительной улыбкой. Но ударить надо так сильно, чтобы рожа Дениса скривилась, а улыбка его улетела далеко-далеко, откуда не возвращаются ни улыбки, ни птицы…

От бессилья хотелось завыть, но в голову лезла дурацкая мелодия и бессмысленные слова: «На Муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной миленький до будущей весны…»

Лариса уткнулась в подушку и тихо заплакала. Но слезы лила недолго и скоро уснула…

Глава четвертая

Алексей лежал на диване и старался ни о чем не думать, но так ни у кого не получается: даже когда человек стоит у пилорамы, он не стоит, а работает, хотя работает пила, а человек только следит за процессом, но он все равно думает о чем-то — например, сколько дней осталось до конца срока. Если постоянно считать дни и часы, то можно и вовсе свихнуться, что с некоторыми и происходит. Но невозможно жить и ни о чем не думать…

Снегирев поднялся с дивана и подошел к полке, на которой лежали инструменты: ключи, отвертки, молоток, старый, но целый ремень ГРМ и книга. Та была вся в пыли. Снегирев взял ее, встряхнул, потом дунул, после чего еще и протер рукавом. Александр Блок. «Избранное». Книга была со штампом библиотеки школы, в которой он когда-то учился. Но он не брал ее, да и стихов этих не знал. Открыл книгу.

В соседнем доме окна жолты.

По вечерам — по вечерам

Скрипят задумчивые болты,

Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,

А на стене — а на стене

Недвижный кто-то, черный кто-то

Людей считает в тишине…

Алексей дочитал стихотворение и положил книгу обратно, рядом с ремнем ГРМ. То, что написал Блок, ему не понравилось. Почему-то вдруг вспомнилась промзона в колонии, пилорама, и он, вкалывающий с остервенением непонятно зачем. А неподалеку в курилке сидят веселые беззубые зэки. И кто-то из них кричит:

— Ты чё, Снегирь, в передовики записаться хочешь? Так УДО все равно не дождешься. По твоему сроку УДО не дают.

И другой голос:

— Хочет быть передовиком — пущай! Главное, чтобы не в активисты. А то его быстро научат хором петь.

И все рассмеялись. Им было весело. Им было за что страдать. А может, они и не страдали вовсе.

Но все это уже позади. Все это осталось там же, где сирийские пустыни, жара и мокрое от пота тело под бронежилетом, постоянная жажда и скрип песка на зубах… Десантирование с зависшего на шестиметровой высоте вертолета, по обшивке корпуса которого бьют из автоматов боевики. Но до них почти полкилометра, а значит, есть время рассредоточиться и встретить их метким прицельным огнем…

Приоткрылась дверь гаража, и внутрь ворвался розовый свет вечернего солнца.

— Это я, — прозвучал нежный женский голос.

Алексей скинул с себя старое ватное одеяло, приподнялся и опустил ноги на дощатый пол. Валя Соболева — бывшая одноклассница смотрела на него и улыбалась. Теперь на ней было короткое синее в мелкий горошек платье, демонстрирующее ее стройные ноги и талию, перетянутую широким кожаным поясом. В руках у Вали была большая клеенчатая сумка из супермаркета.

— Я вот решила тебя навестить, — объяснила она свое появление, — не знала, где тебя искать, пришла сюда и наконец тебя увидела.

— Виделись уж сегодня, — напомнил он, — я же к вам заходил.

— Да мы и поговорить не успели. Я так растерялась. Ты спросил про Милану, я ответила. Но если честно, то я не знаю, где она и что с ней. — Валя подошла и чмокнула Алексея в щеку. — Я тебе немного еды принесла.

Соболева начала выставлять на стол пластиковые контейнеры. Еды было много: нарезки сыров и сырокопченых колбас, лосось холодного копчения, салат с креветками, банка зеленых оливок и свежие помидорчики-черри.

— Не надо, — начал отказываться Снегирев, — у меня есть вроде.

— Вот именно — вроде! — возмутилась бывшая одноклассница. — Надо ведь по-человечески отметить твое возвращение. Жалко, Екатерина Степановна не дожила. Как ее любили все… А ведь я одна ее пришла хоронить.

— Что, вообще никого не было? — прошептал Алексей. — Ваня мне сказал, что было много народа.

— На самих похоронах из нашего класса только я. А из учителей никого. Соседи ваши еще пришли: мама Насти и ее отец, то есть отчим, что странно, потому что он на тебя так наезжал тогда: больше всех бочку катил. Потом была Чернова, у которой я теперь работаю… Но она тогда еще редакторшей была. Еще несколько женщин, которых я не знаю… Я потом, через день, снова пришла и увидела возле могилы Васю Колобка, но не в ментовской форме, а по гражданке, и Ванечку Жукова. Ваня так рыдал, что невозможно было смотреть… Я со стороны за ним наблюдала и тоже начала реветь. Даже не ожидала от себя. В голос ревела, стонала даже. Колобок подошел и утешать начал… Потом мы бутылку взяли… То есть Колобок с собой принес: там же, на кладбище, мы нашу любимую учительницу и твою маму помянули. Потом Колобов мне адрес твоей колонии дал, я стала тебе писать, но ты не отвечал. Не доходили мои письма?

— Все дошли, — признался Алексей, — все два. Я хотел ответить и попросить мне не писать больше, но потом решил, что тебя это не остановит. А потому решил просто не отвечать.

— Не остановило бы. Я хотела к тебе на свиданки приезжать…

Валентина достала из своего пакета бутылку водки.

— Давай за твое освобождение, а потом Екатерину Степановну помянем.

— За меня не надо: что было, то было. А то, что меня освободили подчистую, то за это надо Васю Колобова благодарить и Ванечку Жукова. Ваню особенно — это он по большим московским кабинетам со своими юристами ходил, добивался правды…

Валя наполнила водкой стакан, стоящий перед Алексеем. Потом достала начатую бутылку ликера «Бейлис» и наполнила свой стакан на треть.

— Правда, может, и есть на свете, — вздохнула она, — но для нас с тобой справедливость наступит, когда этого гада найдут и раздавят.

— За маму, — негромко произнес Алексей и осушил свой стакан полностью.

Валентина подала ему бутерброд с колбасой, а потом на вилке маринованный огурчик. Только после этого она сделала маленький глоток ликера. Поставила стакан, облизнула губы и вспомнила:

— Еще за тебя просил сам Локтев.

— Николай Захарович? Ему-то это зачем? — не поверил Снегирев.

— Так его Чернова, на которую я теперь работаю, умоляла. Светлана Петровна его любовницей была. Ты разве не знал? Может, и сейчас они… Хотя Николай Захарович уже старый, ему за шестьдесят давно, и он больной. Но все шептались про их связь. И муж ее знал, потому и сбежал от нее. И алименты ей не платил, потому что считал, что это не его дочка, а Николая Захаровича. И не он один так думал… У меня мать тоже на кирпичном вкалывала — в заводской столовой. Так она рассказывала, что Светлана Петровна очень симпатичной когда-то была. Высокая, худенькая… Вот Николай Захарович и увлекся…

— Не знаю, — покачал головой Снегирев, — мне Ваня с самого начала письма слал: мол, так не оставим, будем за тебя биться.

— Да кто такой Ванька — и кто такой Николай Захарович Локтев? Ты сам подумай: у кого возможностей больше!

— У Вани больше. Только он просил никому об этом не говорить. Но Ваня — большой человек и сын большого человека. Его отец руководит нефтегазовой компанией. Ванька здесь, в Глинске, с дедушкой жил, как ты помнишь, а мать его работала в Москве, в частном доме трудилась. Ее туда мой отец сосватал, мол, хорошие люди, платить будут много. Ну и хозяин очень быстро в нее влюбился. Его собственная жена была больная. То есть вообще она умирала… Вот девушку-медсестру из Глинска и взяли в богатый дом ухаживать за умирающей. И так получилось, что та женщина сама упросила молодую сиделку не бросать ее мужа… Бывает и такое. Вот так на свет Ванька и появился. Сейчас его мама и отец расписались официально. Давно уже: еще до того, как Ваня в Москву учиться уехал. С ними жил и продолжает жить. Хотя сейчас он больше в Сибири сидит, откуда они нефть и газ качают… Теперь Иван в компании отца вице-президентом. И мой отец там же работал, занимался геологоразведкой, пока не разбился с вертолетом вместе…

Снегирев взял из руки бывшей одноклассницы стакан и посмотрел на его содержимое.

— Что-то ты мне помногу наливаешь.

— Так это за маму пили, сейчас за отца твоего…

Алексей кивнул и выпил залпом. После чего поморщился и прижал к носу тыльную сторону ладони.

— А помнишь, как мы с тобой после последнего звонка сюда прибежали? — напомнила Валя. — Только ты и я. У нас была бутылка сухого, и мы ее по очереди из горлышка. Закуски не было никакой, и ты так же занюхивал ладошкой. А потом мы целовались…

— Не помню. Как вино пили помню, а что целовались…

— Не помнишь, и ладно. Шахова тогда сразу после торжественной части сбежала: ее Костя Локтев ждал на джипе…

— Все! — остановил ее Алексей. — Забыли про это!

— Так я и не помню. Просто к слову пришлось… А ты закусывай лучше. Когда хоть последний раз ел?

— Вчера в поезде. Попутчица угостила. Узнала, что я освободился, сбегала в вагон-ресторан и принесла чего-то: картошки жареной и котлеты. У нее сын тоже сидит. Она как раз со свиданки с ним возвращалась. Он за драку сидит, то есть за нанесение телесных повреждений средней тяжести. Что-то у меня голова закружилась. Я же вообще не пью.

— А ты ложись, — шепнула Валентина, обнимая его и укладывая на диван, — ложись, а я тебя одеялком укрою.

Лешка закрыл глаза, почувствовал, как бывшая одноклассница ложится рядом, как она обнимает его, но только на ней почему-то уже нет никакой одежды.

— Валька, — попросил он, — дай мне поспать немножко.

— Хорошо, хорошо, — прошептала она, стаскивая с него футболку, — ты спи и ни о чем не думай…

Но думать надо всегда, а не только когда работаешь у пилорамы или стоишь дневальным по отряду. А то начнешь считать годы, месяцы и дни, представляя, сколь же тебе осталось. А так и свихнуться можно.

Соболева дышала тяжело и часто, шептала что-то, касаясь губами его уха… Затем стала стонать, вонзая ногти в его плечи…

Потом он сидел на диване и ел оливки, доставая их пальцами из банки. Голая Соболева лежала, положив голову на его колени.

— Я же, Лешенька, тебя давно люблю. Со второго класса люблю. Но ты все на Миланочку свою глядел. А я ее так ненавидела — ты бы знал! А она меня лучшей подругой считала.

— Успокойся, — Алексей погладил ее по голове, — не считала она тебя лучшей подругой. У нее вообще подруг не было.

— Это правда. Она себя королевой мнила. И когда начались нападения на девушек, она сказала, и не только мне: «Это на меня идет охота». Я ответила, мол, кому ты нужна. Но напали и на нее, и на меня.

— Про нее я не знал.

— Все девочки из календаря подверглись насилию. Причем не только у нас в Глинске, но и в других городах. Этот гад знал, куда все разбежались. Менты не могли понять, откуда у него такая информация. А потом уж ты подвернулся, потому что кто-то сказал, что красный мотоцикл и черный шлем на голове… А еще нож нашли в этом самом гараже и платье этой соседской девочки. Потом сказали, что ты сознался.

— Я не сознался. Хотя меня ломали на это. Местный адвокат Вальдсон советовал взять вину, тогда он договорится со следствием и с судом, чтобы назначили минимальный срок. А потом Жуков прислал другого адвоката, и его тоже начали запугивать. И на Настю давили: мол, это сосед твой сделал, уже доказано: тебе надо только опознать его. Но она ни в какую…

Соболева приподнялась и обняла Лешку за шею.

— Я всегда знала, что ты — моя судьба. Мы даже в классном журнале рядом стояли: сначала ты, а я — следующая за тобой. После меня Устинова, Цимбал и потом уж Шахова. Вот такой алфавит получается.

— Я сидел с одним филологом или философом — тихий такой человек. Он, как там говорят, взял на себя шубу с клином, то есть вину за чужое преступление. Его жена убила своего любовника, а он сказал, что это сделал он. Следователь его пытался урезонить — ты что, мол. Куча свидетелей говорили, что он во время убийства был в другом месте, лекции читал — но он уперся. Получил десять лет, полсрока отсидел, а жена за это время распродала все его имущество и укатила в Америку. Детей у них не было… Но я не об этом. Он мне сказал, что славянский алфавит — это самая древняя молитва. Ее дети читали. Когда древний учитель в далекой русской древности заходил в избу… в смысле, в класс заходил, дети вставали, приветствовали его и читали перед началом уроков эту молитву. Аз, буки, веди, глагол, добро, есте, живите, земле, иже, како, люди, мыслите, наш, покой, слово, твердо, ук, рцы, ферт… и так далее. А переводится на современный язык так:

Я знаю буквы. Речь — это достояние. Живите на своей земле и как все люди знайте: она наш мир и закона этого держитесь твердо и постигайте свет сущего…

Валя обхватила его шею двумя руками и прижалась к его телу.

— Какой ты умный! Я тебя так люблю!

Алексей заснул только под утро. В щель под дверью вместе с утренней прохладой пробрался первый свет. Валентина встала с диванчика, начала одеваться, он закрыл глаза, чтобы не стеснять ее. Но ее ничего не стесняло. Она наклонилась и поцеловала его закрытые глаза.

Поцеловала и шепнула:

— Лучшая ночь в моей жизни. Спасибо, любимый.

Ее шаги прозвучали по дощатому полу, противно скрипнули металлические гаражные двери… Тяжесть навалилась на Лешку, не давая ему пошевелиться, он провалился в небытие и вдруг, возможно не сразу, а через несколько минут или через целую вечность услышал шуршание шин проехавшей мимо гаража машины, чирикнули проснувшиеся воробьи, снова скрипнули гаражные двери: кого-то принесло на крыльях утреннего ветерка, что-то невесомое коснулось его щеки, и детский голосок, залетевший из чужого сна, прошептал в Лешкино ухо:

— Не убивай меня больше!

Он тут же открыл глаза и увидел темно-синюю бабочку, порхающую возле его лица. Бабочка с расыпанными по крыльям мелкими звездочками зависла над столиком с рассыпанными на нем оливками, а потом полетела свету — к неплотно прикрытой двери, за которой было лето и короткая бабочкина жизнь.

Глава пятая

Утром Лариса, еще не проснувшись окончательно, вышла на кухню и увидела сестру, делающую бутерброды.

— Присаживайся, — предложила ей Светлана, — яичница готова, сосиски сварены. Макарошки, извини, приготовить не успела.

— Я не ем утром, — ответила Лариса и зевнула.

— А что ты делаешь? — удивилась сестра.

— Принимаю душ, потом причесываюсь, накладываю макияж, еду на работу.

— Теперь тебе ехать никуда не надо: тут пехом пятнадцать минут всего. Мы не закрываемся, работаем сегодня как обычно: повара уже вышли на смену. Они мне отзвонились, сказали, что проем в стене закрыт полиэтиленом и все вроде чисто. Но мне все равно надо туда мчаться и все самой проверять.

Лариса пошла в душ, вернее, влезла в ванну, поморщилась при виде убогой кафельной плитки и повернула вентиль смесителя, который отозвался на это простуженным хрипом. Воды не было. Тогда Лариса повернула второй вентиль — для горячей воды. Смеситель захрипел еще громче, как будто его кто-то душил. И только потом из крана полетели ржавые брызги. Смеситель наконец прокашлялся, прочихался и неожиданно для себя самого дал воду. Но стоять под ним все равно было невозможно, потому что вода была едва теплой, потом в одно мгновение становилась ледяной, и вдруг совсем уж неожиданно из крана начинал бить кипяток. Помучившись недолгое время, Лариса, чертыхаясь, вылезла из ванны, растерла тело полотенцем, потом пошла приводить себя в порядок. Перед выходом из дома долго рассматривала свое отражение в зеркале шкафа и осталась довольна: чуть растрепана прическа, как будто ее потеребило ветром — выглядело это романтично и очень художественно. Да и платье на ней тоже должно было приковывать мужские взгляды: шифоновая и почти невесомая парижская красота. Поверх платья был еще короткий белый пиджачок в широкую вертикальную красную полосу и с подвернутыми рукавами — не для того, чтобы продемонстрировать красную подкладку пиджака, а чтобы было видно часики «Булова» на запястье такой нездешней женщины. Но если кто-то вдруг опустит взгляд, то, безусловно, просто обязан обратить внимание на красные туфельки «Фабиани» на шпильках. А в руках у шикарной дамы сумочка от того же «Фабиани» из такой же красной кожи, что и туфли. Одним словом, прелесть, как хороша. И на сорок пять она, конечно, никак не выглядит. Да и на тридцать шесть тоже.

Она вышла на улицу, на которой почти не было народа. То есть вообще не было того, кто мог бы замереть на вечные времена. Посмотрела на прямоугольный циферблатик своих часиков — всего-навсего половина десятого: ну где весь народ, где толпы восхищенных нездешней красотой мужчин?

Навстречу летела женщина.

— Простите, — обратилась к ней Лариса, — вы не подскажете, где здесь…

— Я не местная, — отмахнулась баба.

— А по виду не скажешь, — оценила ее ответ Лариса Ивановна.

Из подворотни вышел какой-то мужчина, хотя он больше походил на мужика. Обращаться к такому не хотелось, но он сам подошел и поинтересовался:

— Мадемуазель, вы что-то ищете?

— О-о! — поразилась такой учтивости столичная гостья. — Я польщена. А ищу я Муромскую дорожку. То есть улицу с таким названием.

— Да это совсем рядом! — неизвестно чему обрадовался мужчина. — Пешком минут пять-семь… — Он посмотрел на каблучки-шпильки итальянских туфелек и уточнил: — Вам туда минут двадцать или двадцать пять ковылять.

Ковылять Ларисе не хотелось, и она решила поймать такси. Встала у обочины и подняла руку. На ее удивление первая же машина — фургончик с надписью на боку «Почта России» — остановилась.

— Куда надо? — спросил водитель не очень вежливо.

К такому садиться в машину не особо хотелось, но других водителей здесь может и не быть. Лариса открыла дверь, посмотрела на не слишком чистое сиденье…

— Ну, ну! — поторопил ее водитель почтового фургончика. — Побыстрее, а то люди меня ждут… То есть не меня, а свои посылки и бандероли.

Лариса все же осторожно опустилась на сиденье.

И сказала тихо:

— Лукашкин переулок, пожалуйста.

И водитель ее повез.

— У вас много работы? — спросила она почтаря, чтобы быть учтивой.

— До… этой самой, — ответил мужчина.

— А платят хоть хорошо?

Вопрос, вероятно, сбил с толку водителя, потому что он вдруг затормозил.

Остановил машину и сказал:

— Сто рублей.

— Вам платят сто рублей? — искренне поразилась Лариса. — Всего сто рублей? Что это за зарплата такая?

— Это с вас сто рублей, потому что вот он, Лукашкин переулок, — усмехнулся шофер, поражаясь ее женской наивности, и показал рукой: — Вот сторона четная, а вот нечетная. Доставайте скорее сто рублей, и всего хорошего.

В сумочке были только тысячные. Но водитель отсчитал сдачу пятидесятирублевками. Получилось так много, что красивая итальянская сумочка сжалась в ужасе от такого количества мелких купюр.

— Вам какой номер дома нужен? — поинтересовался почтарь.

— Одиннадцатый.

— Так вот он, с правой стороны второй от угла. Вы, случайно, не к Сашке?

— Нет. А кто он такой? И почему вы так думаете, что я именно к нему.

— Сашка — наш баянист из Дома культуры. А вообще он еще тот Казанова — ни одну юбку не пропустит.

То, что ее могли принять за какую-то юбку, на которую может позариться баянист Сашка, немного оскорбило. Даже не немного, а очень. Лариса поднималась по лестнице пешком на четвертый этаж, так как в пятиэтажках лифта не предполагалось. На лестнице пахло борщом и гуталином.

Перед дверью, обитой дерматином, Лариса остановилась, выдохнула, посмотрела на номер квартиры — «14», выдохнула еще раз и нажала кнопку звонка. Все было заранее продумано до мелочей. Он, конечно, удивится, увидев ее, но она знает, что сказать и как войти, даже если он не будет пускать. Даже если он там будет не один, а с какой-нибудь бабой, она все равно войдет. Если будет баба, то еще лучше: женщина женщину всегда поймет. Хотя баба женщину вряд ли. Все это пронеслось в голове. Щелкнула задвижка.

Дверь отворилась, и она увидела перед собой лысоватого мужчину лет пятидесяти. На мужчине была белая майка и красные трусы с белой полосой — совсем как ее пиджачок, только наоборот — пиджак был белый с красной полосой.

Мужчина опустил взгляд на свой живот и объяснил:

— Это не трусы, а шорты, — после чего спросил: — А вы к кому, собственно?

— Мне нужен Полушкин Артем Альбертович.

Мужчина обернулся и посмотрел в глубину квартиры, словно собираясь кого-то позвать, но снова повернулся к нежданной гостье:

— Так нет никого больше: я один здесь. Я вообще даже не представляю, кто вам нужен. Я здесь один обитаю с тех пор, как жена сбежала.

— А Полушкин здесь жил когда-нибудь?

Обладатель трусов в полоску пожал плечами и посмотрел на ее руку.

— Какие у вас часики интересные.

— Да-а, — как можно равнодушнее ответила Лариса и махнула ладошкой, — швейцарские, «Булова», модель называется «Френк Синатра».

— Золотые?

— Как бы да, — ответила Лариса и дернула плечиком.

Мужчина широко улыбнулся и распахнул дверь.

— Ну тогда заходите.

Лариса попятилась, а потом даже отпрыгнула.

— Вы что себе позволяете! Вы даже не знаете, кто я!

— Сейчас и познакомимся, — улыбнулся мужчина еще шире.

— Вы в курсе, кто у меня муж?

— Кто? — заинтересованно посмотрел на Ларису лысый мужик.

— Очень большой человек: таких, как вы, он…

— Погодите, — не дал ей договорить мужчина. — Так, может, вам Сашка нужен? Как же я сразу не допер?

— Не нужны мне ваши Сашки! — почти взвизгнула Лариса. — Я вообще не люблю баянистов, мне вообще-то нравится саксофон. То есть саксофонисты.

Она поспешила вниз, цокая каблучками по ступенькам, хотела уже с разбегу толкнуть от себя дверь, ведущую на улицу, но та распахнулась сама, да так неожиданно, что Лариса едва не вылетела в проем. Упала бы, но ее подхватил одной рукой мужчина и удержал. Во второй руке у него был футляр с баяном.

— Какая вы резкая! — восхитился обладатель баяна.

Лариса растерялась, конечно, что так неожиданно оказалась в чужих объятиях, но тут же пришла в себя. Освободилась от чужой руки, поправила прическу и поняла, кто перед ней.

— Александр? — на всякий случай поинтересовалась она и, увидев, как мужчина кивнул, продолжила: — Вы не знаете человека, который некоторое время назад жил в этом подъезде на четвертом этаже в квартире номер четырнадцать?

— Да тут много кто. Хотя вы, случайно, не Артема Полушкина ищете? Так он года два как съехал. Квартиру продал и махнул за счастьем…

Лариса достала телефон и открыла галерею, нашла фотографию Дениса и показала ее баянисту.

— Этот?

Тот не стал даже вглядываться.

— Нет, конечно. Этот красавчик, как с картинки из модного журнала. А наш Артем был пришибленный какой-то. На него все время беды сваливались. То жену найдет себе, которая еще не развелась с другим. Да еще сказала, что не хочет быть Полушкиной, потому что ее могут принять за Полкружкину. А еще он на своем «москвичке» стареньком в ментовский «уазик» въехал, а еще паспорт потерял, а на его паспорт кто-то кредитов набрал на пять миллионов… Вот он и махнул отсюда подальше.

— А куда? — спросила Лариса непонятно зачем.

— Кто его знает, — пожал плечами баянист, — ведь самое лучшее место на земле — это там, где родной дом, а в нем любимая женщина, самая милая и красивая на свете.

Лариса даже смутилась, как будто эти слова предназначались для нее, но тут же взяла себя в руки и показала на футляр:

— Так вы баянист?

— Числюсь баянистом, потому что ставки саксофониста в Доме культуры нет вовсе. А вообще я закончил музыкальное джазовое училище в Петербурге по классу саксофона. Исполнял и Гершвина, и Эллингтона… Даже Эктора Берлиоза исполнял. Лет десять назад репетировал концерт для сопрано-саксофона с камерным оркестром, сочиненный Авнером Дорманом. Но не срослось по жизненным обстоятельствам, хотя те, кто слышал мое исполнение, говорили, что очень достойно…

— Так вы местный, а учились в Петербурге.

— Да я уже считал себя питерским: там были и квартира, и жена-петербурженка, но пришлось вернуться… Долго рассказывать… Как-нибудь в другой раз… расскажу, если мы встретимся, конечно.

— Разве Берлиоз писал для саксофона? — удивилась Лариса. — Ведь он когда жил, а саксофон — современный инструмент.

— И тем не менее этому инструменту уже двести лет. Именно Берлиоз написал для него первое произведение. Оно называется хорал… Там, правда, не только для саксофона.

Сверху спустилась противная бабка. Она изучающе заглянула в лицо Ларисы, посмотрела на баяниста и шепнула ему:

— Сашок, ты с нею поосторожнее: похоже, она из торговли.

— И что она со мной может сделать? — удивился Александр.

— В кулек тебя свернет — вот что! — разозлилась от его наивности соседка. — Подальше от таких держаться надо!

Она отошла, а Лариса посмотрела на нового знакомого и сказала:

— Если хотите меня найти, то я в ресторанчике работаю. А тот располагается возле Соборной площади.

— То есть вы работаете у Черновой, — кивнул баянист, — у Светланы Петровны — ресторанчик «Не горюй!». Чернова там собирается клуб открыть и меня позвала устраивать в нем вечера джазовой музыки. И кем же вы там трудитесь? Не за стойкой, случайно? Хотя там другие симпатичные девушки стоят.

— Нет, не за стойкой. Я — совладелица заведения, а Светлана Петровна — моя сестра. Двоюродная, правда, но других у меня нет.

Александр посмотрел на нее и начал прощаться. Лариса вдруг подумала, что зря она назвалась совладелицей ресторана, вероятно, баянист почувствовал социальное неравенство и это расстроило его. Она вышла на дорогу и задумалась. Вспомнила, что приехала в Глинск главным образом затем, чтобы отыскать пропавшего Дениса и потребовать вернуть одолженные у нее деньги. То есть не одолженные, а украденные, потому что он не собирался их отдавать. Но Дениса, судя по всему, в Глинске нет и в ближайшее время он здесь не появится, если вообще имеет какое-то отношение к этому замечательному городку. И люди здесь неплохие, как выяснилось. Жить здесь можно. То есть какое-то время можно пожить. Тут Лариса Ивановна вспомнила про маньяка, нападавшего на девушек, и поежилась.

И тут же рядом затормозил почтовый фургончик. Уже знакомый водитель высунулся и крикнул:

— Ну что, обратно отвезти?

Лариса забралась на сиденье и сказала, что ей надо к ресторанчику на Соборную площадь.

— Александра не было дома? — удивился водитель.

— Был, — улыбнулась в ответ столичная дама, — только не он был мне нужен. Кстати, давно этот баянист живет в вашем городе?

— Да лет семь уже или восемь. Может, больше. Я и сам-то здесь не так давно — десять лет.

— А он появился до нападения на девушек или после?

— Наверное, до, — ответил водитель, — а вы что, думаете, что это он? Этого не может быть по многим причинам. Во-первых, маньяка уже поймали и осудили. А во-вторых, вы наверняка знаете Александра: он ведь такой с бабами… простите, с дамами — сама любезность. Мерсисильвупле, одним словом…

— Это два слова, — напомнила Лариса Ивановна, — «мерси» и «сильвупле».

— Ну пусть два, — кивнул водитель, — но все равно без мыла в эту самую, то есть в душу, влезет. Зачем ему по ночам нападать на кого-то?

— А еще причины есть? Вы утверждали, что есть множество причин, по которым ваш баянист не может быть маньяком, а назвали всего две. Вспомните еще хотя бы одну.

— Пожалуйста! Сашка — шибко талантливый. Это мы его баянистом называем. А ведь он музыкант с большой буквы: так на рояле наяривает, что мама не горюй. И еще на саксофоне. На гитаре может полет шмеля изобразить. Большой талант! Одним словом, можно сказать, гений. А гений и злодейство — две вещи несовместные. Так у нас в народе говорят. Понятно вам?

— Понятно, — вздохнула Лариса.

Машина остановилась возле входа в ресторан.

— Я вам должна сто рублей? — спросила столичная дама. — Или больше?

— Сегодня вы мне больше ничего не должны, будем считать, что я ваш спонсор нынче. Я поначалу подумал, что это за фифа такая. А сейчас вижу, что вы дамочка очень даже ничего. И не будь я женат, то возил бы вас целый день бесплатно.

— Очень рада это слышать. Надеюсь воспользоваться вашим предложением.

Глава шестая

В ресторане играла музыка. Не настолько громко, чтобы заглушить звуки строительных работ, доносившиеся из-за плотного полиэтилена, закрывавшего сделанный накануне проем в стене. Полиэтилен был непрозрачным от пыли, облепившей его со стороны будущего помещения.

А песня была старая — французская.

Салю, сэт анкор муа

Салю коммен тю ва… —

пел Джо Дассен.

За стойкой уже стояла молодая буфетчица, которую Лариса Ивановна еще не знала. Она подошла к стойке и поздоровалась.

— Садитесь за столик, — вместо ответа произнесла девушка, — обслуживание через официантов.

— Я — сестра Светланы Петровны, а теперь еще и ее партнер по бизнесу, — представилась Лариса.

— О-ой! — испугалась буфетчица и тут же постаралась придать своему лицу радостное и умильное выражение. — Вы меня извините…

— Вам не за что извиняться: вы ничего страшного не сказали.

— Может, музыку потише сделать, просто я люблю французские песни, а этот певец — настоящий красавец, типичный француз — такой обаяшка.

— Вообще-то он армянин. Как и Шарль Азнавур, — просветила буфетчицу Лариса.

— Правда? — удивилась та. — А я-то, дура, не знала… Просто этот певец очень похож на баяниста из нашего клуба.

— На кого? — не поверила Лариса и тут же поняла, что так оно и есть: она, еще когда разговаривала с Александром, пыталась вспомнить, кого же он ей напоминает. Безусловно, девушка права.

— Меня зовут Люба, — представилась буфетчица, — я здесь уже четвертый год. Меня сюда мама устроила, они со Светланой Петровной в одном классе учились.

— А где она сама, кстати?

— Мама?.. Ой! — девушка поняла свою оплошность. — Светлана Петровна занимается согласованием с пожарной инспекцией и с электросбытом…

Лариса посмотрела на свои часики «Булова».

— Сейчас в офисах начнется обед, — напомнила она. — Потянутся посетители, и я буду только мешать. Пойду-ка я в наш кабинет.

— Вам кофе принести?

— Принеси. Кстати, там под стойкой должна быть бутылка «Бейлиса». Посмотри, что-нибудь осталось в ней? Есть?

Люба посмотрела и покачала головой:

— Нет тут ничего… Никакой бутылки. Вообще-то мы передаемся по утрам, но Валентина пока еще не пришла. Я ей уже два раза звонила, но она не отвечает. А вы идите в кабинет, я вам туда кофе принесу. Хотите капучино?

Следующие полчаса Лариса Ивановна медленно пила капучино, который остыл достаточно быстро, и, чтобы себя развлечь, разглядывала корешки папок, стоящих на полке: «Банк», «Поставщики», «Квартальные отчеты», «Договоры»…

То, что сестра написала правильно: «Договоры», а не «Договора», немного порадовало, но потом Лариса вспомнила, что у сестры филологическое образование. Сидеть в кабинете одной было скучно, здесь даже телевизора не было. Наконец в коридоре раздались шаги, и вошла Светлана, а следом молодой человек в полицейской форме.

— Ты уже здесь? — удивилась двоюродная сестра, как будто вовсе не ожидала ее здесь увидеть, и тут же обернулась к своему спутнику: — Это моя родственница из Москвы — Леоненкова Лариса Ивановна, по мужу Шиманская.

— А я — заместитель начальника городского управления внутренних дел майор Колобов. Можно просто Василий.

— Тогда я просто Лариса, — улыбаясь, ответила Лариса Ивановна. Колобов казался вполне обаятельным человеком: он был очень коротко стрижен, розовощек и чуть-чуть полноват. И то, что его называли в городе Колобком, вполне соответствовало его внешности.

Полицейский присел в кресло и посмотрел на новую знакомую.

— Ваш муж, случайно, не Владислав Олегович Шиманский — известный экономист?

Лариса кивнула.

— Дело в том, что я знаю вашего мужа, — обрадовался майор.

— Бывшего мужа, — уточнила Лариса Ивановна.

— Да какая разница. Я знаю, что бывшими не бывают только олимпийские чемпионы, а все остальные приходят и уходят. Но я не об этом. Владислав Олегович вел у нас в Академии МВД спецкурс «Виды экономических преступлений и методика борьбы с ними». Очень убедительно раскрывал тему.

— И что же он вам поставил на экзамене?

— Я сдал ему экзамен на «отлично» одним из немногих, что было сделать очень нелегко. Ваш бывший муж был очень требовательным преподавателем.

— К другим он был требовательным, но только не к себе. Но специалист он действительно неплохой, — согласилась Лариса Ивановна. — Великолепным специалистом был мой папа, профессор Леоненков Иван Васильевич, — вздохнула Лариса, — а Влад просто его ученик, которых у папы было великое множество. Но папа именно Влада оставил на своей кафедре, а потом познакомил его со мной… Вернее, сначала познакомил, а потом уже оставил.

— Но мы не для того здесь… — Полицейский обернулся к Светлане Петровне. — Вы хотели поговорить — и вот я здесь. Но у меня и для вас имеется тоже короткое сообщение, однако это потом. Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы все выяснилось наконец. Сегодня из мест заключения вернулся Алексей Снегирев — ваш одноклассник, кстати.

— И одноклассник Вали Соболевой, — напомнил майор полиции, — и что с того, что он вернулся?

— Дело в том, что народ в скором времени начнет закипать. Ведь точно ничего не известно. Я не про то, что его отпустили. Я с самого начала считала, что Леша невиновен. Я была в хороших отношениях с его мамой, можно сказать, я дружила с Екатериной Степановной… Но сейчас, чтобы говорить за него, отстаивать его честь, его право на свободу, если хотите, я должна знать, кто все-таки убийца… Да я не знаю даже, сколько всего было жертв, кого убили первой. Всю информацию закрыли от народа, как и в прежние времена, когда не было никакой гласности. Я девчонок организовала сфотографироваться, они за фотосессию получили неплохое вознаграждение, а потом началось это безумие. Сейчас тоже предвижу народное бурление… Просветите меня в конце концов: ко мне будут обращаться люди, ведь я в свое время через газету давала им всю дозволенную информацию, а сама толком ничего не знала, как не знаю и сейчас. Было двенадцать девочек, а сколько из них остались живыми, я точно не знаю. Я недавно встретила случайно бывшего участкового Сидорова, внучка которого Ириша… да вы и сами знаете… Так он так зыркнул на меня, что мне хотелось поскорее сквозь землю провалиться, чтобы уйти от этого сурового взгляда.

Майор Колобов посмотрел на Светлану Петровну внимательно, так, как будто она попросила кого-то убить или посадить в тюрьму на вечные времена. Потом выдохнул и ответил:

— Хорошо. Отвечу вам, хотя делать это нет никакого желания. Самой первой жертвой была «Мисс Апрель» — «Подснежник». Кристина Колесникова. Она была еще и самой молоденькой, ей едва шестнадцать лет исполнилось, и она училась в десятом классе. И нашли ее в соседнем районе, там возбудили дело. А у нас полиция пресекла всякие слухи, чтобы не было пересудов, волнений, митингов и прочей смуты. Матери сообщили, она связалась со старшим сыном, который в Петербурге жил, тот тут же приехал, а в квартиру попасть не может. Дверь вскрыли, а хозяйка мертва. В один момент, как говорится. Она в возрасте была, когда дочку родила, той уже за сорок перевалило. Саша — старший сын — был лет на пятнадцать старше сестры… В общем, он похоронил и сестру, и мать. И здесь остался. А в Петербурге у него была жена, которая наотрез отказалась сюда переезжать — и музыкальная карьера рухнула, и семья в одночасье…

— Погодите… — вдруг начала догадываться Лариса Ивановна, — вы не про Сашу-баяниста говорите?

— Про него, — кивнул майор Колобов, — но баянистом его в народе кличут. А так он мультиинструменталист. В Петербурге, по нашим сведениям, он подготовил концерт для саксофона с камерным оркестром. Уже афиши были готовы. Но раз такое произошло, то какие могут быть выступления. Жена, видимо, и это ему простить не смогла. И он решил остаться на родине, возле могил близких ему людей.

— Надо же! — не могла успокоиться Лариса. — А с виду такой веселый.

— Светлый человек, — подтвердила ее сестра.

— А водитель, который меня подвозил, сказал, что его все Казановой называют.

— Никто его так не называет, — отмахнулся майор полиции Колобов. — Разве что ревнивые мужики, которые сами ничего из себя не представляют и ненавидят тех, кто нравится их женам. К слову, что касается личности самого графа Казановы, то он не был шевалье, то есть старшим сыном графа. На самом деле его отец был нищим актером, а мать — дочерью сапожника, которая увязалась за бродячей труппой. Казанова был некрасив и невысок ростом, а все, что мы знаем про него, — это он выдумал в своей книге «История моей жизни».

— Зачем ты все это нам рассказываешь? — удивилась Светлана Петровна.

— Потому что я изучал специально этот вопрос и даже написал курсовую работу о том, как этот Казанова придумал лотерею и обманул несколько сотен человек, правда, деньги он не получил — их захапал герцог…

— Ты молодец, конечно, но зачем нам знать это?

— Полицейскому надо обладать широким кругозором не только в выбранной специальности, так нас учил Владислав Олегович Шиманский. Он, кстати, и являлся руководителем той моей курсовой о Казанове.

— Короче, я — плохая, — догадалась Лариса, — а мой муж светоч просвещения. Мы заговорили о местном музыканте, и как-то разговор увел нас в другую сторону. Василий, вы еще вспомните, как Казанова пробрался ночью на кладбище, раскопал одну могилу и отрубил кисть руки покойнику…

— Вы и это знаете? — удивился Колобов.

— А что я, по-вашему, совсем тупая? Я по образованию — историк, а мой бывший муж — экономист. Это я его надоумила поручить своим слушателям курсовые в духе исторического расследования и даже подготовила темы.

— Да-а, Вася, — разочарованно протянула Светлана Петровна, — не удалось тебе блеснуть эрудицией. Хотя широтой своих познаний ты можешь удивить. Таких, как ты, в соседнем районе точно нет. Вот потому-то они ничего по убийству Кристины Колесниковой не нарыли. Хотя и у нас тоже ничего.

— У нас-то как раз нарыли кое-что, — признался заместитель начальника городского управления полиции. — Нам удалось узнать, что ее видели с мотоциклистом в кожаной куртке в черном мотоциклетном шлеме. Мотоцикл «кавасаки» тогда еще не фигурировал, но ориентировочно это был «Ява 650-спорт» красного цвета…

— А такой же был когда-то у Снегирева, — вспомнила Светлана Петровна, — он ему от отца достался. Как и машина «девятка», но ту Екатерина Степановна продала. Выходит, кто-то тогда уже навел следствие на Снегирева.

— Да, — согласился Колобов, — но тогда его личность вообще не рассматривалась. Хотя Леха жил в непосредственной близости от Кристины. Он на Брянской улице, а она в Лукашкином переулке. Между их домами только двор — достаточно просторный, там еще гаражи и площадка для машин… И знакомы они были… Да я и сам был с ней знаком, ведь мы в одной школе учились. Я даже заглядывался на нее одно время, но потом мне стала нравиться Милана Шахова, и еще Валька Соболева, которая у вас за стойкой стоит. Кстати, где она сейчас?

— Не знаю, — призналась Светлана Петровна, — на звонки не отвечает. Вероятно, со Снегиревым встретилась и теперь расстаться с ним не может. Она же до сих пор в него по уши.

В кабинет вошла Люба с подносом и начала выставлять на стол блюда, очевидно, это был обед Колобова.

Майор посмотрел вслед буфетчице, проверяя, может ли он говорить так, чтобы она не слышала, и все равно перешел на шепот:

— Чтобы не было расспросов про Кристину Колесникову, тогда велено было сказать народу, что она трагически погибла в дорожно-транспортном происшествии — якобы ее сбила машина в другом районе области и водитель, виновник того, что случилось, с места ДТП скрылся. Вы же, Светлана Петровна, не хуже меня знаете, как тогда дозировали информацию. На меня отец дома орал, чтобы я в это дело не совался. А с брата Кристины даже расписку взяли, что он будет молчать. Но он пообещал сам найти убийцу, если полиция опростоволосится, как он выразился. Или почти так выразился. Но его предупредили, чтобы никакой самодеятельности. Мне и приказали ему это сказать. Он меня мог послать тогда, но промолчал и до сих пор со мной не здоровается, когда вдруг мы встречаемся. Но потом начались случаи здесь, и уже весь город хотел найти маньяка. И про Кристину как-то забыли. Московская бригада примчалась. Да и я этим делом занимался, хотя мне запрещено было соваться в расследование. А потом все закончилось. А мне казалось, что я вот-вот возьму убийцу. А закрыли дело потому, что в соседнем районе, на месте, где нашли Кристину, обнаружили еще одно тело.

— Господи, — прошептала Светлана Петровна, — а я ничего об этом не знаю! Кого из девочек нашли?

— Нашли не девочку, а уголовника-рецидивиста, который отсидел почти семнадцать лет за нападения на женщин. Так вот его тело обнаружили в лесочке у озера, повешенным на дереве, под которым нашли тело Кристины. Были проведены необходимые следственные действия, проведен анализ биоматериалов… Но маньяк-рецидивист к убийству наших девочек оказался непричастен. Однако он прибыл в наш город с какой-то определенной целью, снял жилье на окраине. И вот в его вещах обнаружили тот самый календарь, который вы, Светлана Петровна, выпустили, заработав на нем немалые деньги. Все бы ничего, но в самом календаре было сказано, что Глинск — город самых красивых девушек России. Так что маньяки полетели сюда как мухи на мед… Нашли повешенного, стихло все на пяток лет, а потом началось снова, да подстроено было так, чтобы все подумали на лучшего на свете парня. Вы уж простите, но вы пригласили меня сюда поговорить. Я поговорил, высказал вам свое мнение. Но хотел сообщить другое… — Колобов замолчал, обвел взглядом полки на стенах и произнес: — Есть приготовленное вами не буду. По одной простой причине: потому что в результате вашей коммерческой инициативы погибли девушки, а еще пострадал мой лучший друг — Леша Снегирев, который для меня дороже брата. Я вас ни в чем не обвиняю, но в ваше заведение как прежде не ходил, так и теперь не буду.

— Это не моя идея была, — попыталась оправдаться Чернова, — мне посоветовал один человек…

Но Колобов не стал ее слушать, поднялся и произнес:

— Желаю всем хорошего здоровья и долгих дет. Если потребуется помощь, обращайтесь, потому что главная задача правоохранительных органов — всегда быть на страже.

Майор повернулся и вышел в коридор, Светлана Петровна вскочила, чтобы его проводить, но остановилась и снова опустилась в свое кресло.

Потом посмотрела на двоюродную сестру.

— На самом деле я хотела поговорить с ним о другом… Рядом с ГУВД есть маленькое одноэтажное здание, там когда-то «Беляшная» была, я хотела его арендовать… Домик теперь на балансе ГУВД… Все-таки какая же я дура! Хотела город наш прославить местными красавицами, а что получилось! Сама об этом думала, что есть доля моей вины во всем. Это у меня в мозгу с самого начала сидит. Я сама себя за это проклинаю… Чего молчишь?

— Я думаю, — вздохнула Лариса Ивановна и посмотрела на сестру. — А ты разве не догадываешься, кто мог повесить насильника на том дереве, под которым замучили и убили сестру Саши-баяниста?

— Я об этом даже не знала, — ответила Светлана, — но я знаю другое. И весь город это знает. Всех девушек насиловал и убивал Костя Локтев. И папа его тоже знает об этом. Знает и покрывает. И с полицией он тоже решал и до сих пор продолжает решать вопросы, но только не с этим принципиальным Колобком, а с его отцом, генерал-майором полиции Колобовым Петром Васильевичем.

Лариса шагнула к ней и произнесла очень-очень тихо:

— Если это так, если весь город это знает, то почему на дереве повесили какого-то уголовника, а не зарвавшегося мажора?

— Вот в этом-то вся загадка, — вздохнула Светлана Петровна, — уж не говорю о том, что все мужики непредсказуемые существа. Вот пришел к нам Вася Колобок, вроде поговорили о разных вещах, никто никого не оскорблял, а он вдруг с какой-то обидой ушел от нас. Я, например, помню, когда только-только замуж вышла, заговорила о мужчинах с одной девушкой на кирпичном заводе. Я там газетой заведовала и по старинке набирала так называемых рабочих корреспондентов, чтобы они сами писали о своих насущных проблемах, а то приходилось брать распечатанные выступления активистов на профсоюзных конференциях. И вот одна молодая женщина стала мне заметки писать. Не слала, а приносила в редакцию. И разговаривали мы с ней о том о сем. Так вот как-то она поделилась со мной сокровенным: собирается замуж, а будущий муж как-то не очень ей на сердце ложится. Но замуж очень хочется, тем более что у нее дочь малолетняя от почти случайной, можно сказать, связи. Будущий муж — мужчина видный. Познакомились они на курорте: у них там возник роман. Он не местный, но решил к нам перебраться и на ней жениться. Так вот, мужик этот не старый, симпатичный даже и с иголочки одет. Говорит на умные темы, но, как она мне призналась, заставляет ее дома ходить в одном белье. Только трусики да лифчик. Она попыталась отказаться, но он чуть ли не рассвирепел. Вот она и советовалась со мной, хотела узнать: пройдет это у него или нет. Ну не нравится ей совсем в таком виде по квартире. А замуж-то хочется.

— И что ты ей тогда посоветовала?

— Да уж не помню. Сказала… ну что всякие бывают мужики — этот хоть не пьет и к другим бабам не бегает… Да и любит ее, вероятно, раз лишний раз хочет на ее тело посмотреть. Поженились они и до сих пор вместе. Теперь она начальник планового отдела, конечно, растолстела немного… И вот я думаю, заставляет ли он сейчас ее в неглиже по квартире расхаживать.

Глава седьмая

Василий подъехал к зданию управления, вышел из автомобиля, огляделся и почти сразу увидел стоящего за широким стволом старой липы Алексея. Направился к нему и, не дойдя нескольких шагов, спросил:

— Чего ты прячешься? У тебя сейчас ведь все по закону.

— Привычка, — ответил школьный друг.

— Получишь паспорт, восстановишься в армии…

Друг не отвечал.

— Ты обедал сегодня? — поинтересовался Колобов и, не услышав ответа, добавил: — И не завтракал, конечно. А место для ночлега нашел?

— В своем гараже пока устроился. Леонид Тарасович пообещал вернуть его мне.

— Пащенко? Вероятно, совесть в нем заговорила, ведь он тогда больше всех бушевал на суде. Хотя, с другой стороны, мужика понять можно: все-таки дочь пострадала. Она ведь совсем маленькая была… — Василий посмотрел на крыльцо здания горотдела и предложил: — Пойдем пообедаем. Меня тут собирались угостить, но я отказался из принципиальных соображений, а есть хочется.

— А мне не хочется совсем: вчера Соболева в гараж много чего притащила. Так сегодня с утра я поклевал то, что осталось, правда, все всухомятку. Но я к тебе пришел с двумя вопросами. Первый: мне нужен какой-нибудь мобильный телефончик. Своего нет, а новый купить не получится, кто ж мне продаст, если у меня сейчас не паспорт, а справка об освобождении.

— Найдется, — кивнул Колобов, — у меня в кабинете есть мой старый. Только он заряд держит пару дней всего. А второй вопрос?

— По моему делу имеются вопросы. За все годы, что я парился зря, что-нибудь выяснили?

— Выяснили, что ты ни при чем. И это самое главное. А что касается настоящего преступника, то в этом направлении никаких подвижек.

— Меня опрашивали всякие психологи, психиатры, сексологи на предмет психических и сексуальных расстройств. У них у всех убеждение, что на девушек нападают только люди с расстройствами в сексуальной сфере. Возможно, так оно и есть — я на зоне видел парочку таких. Если бы не брезгливость, побеседовал бы с ними, узнал бы, что их подвигло на преступления, но к ним подходить западло было. Только оба точно с головой не дружили.

— Я видел заключения специалистов, которые с тобой работали. Тебя признали полностью здоровым. Было лишь указано, что возможны последствия после твоего участия в боевых действиях. Но если ты помнишь, твой адвокат на суде отверг такие предположения, заявив, что преступника судят не за то, что он, возможно, что-то мог совершить, а за доказанные противоправные деяния, когда имеются свидетели и вещественные доказательства. В твоем случае за свидетельские показания посчитали рассказы людей, которые видели красный мотоцикл, предположительно «кавасаки», и мотоциклиста в черном шлеме с темным стеклом и в рыжей кожаной куртке. Лица его никто не видел, но в твоем гараже при понятых был обнаружен черный мотоциклетный шлем типа модуляр и рыжую кожаную куртку. А еще нашли десантный нож и платьице со следами крови. Платье принадлежало твоей соседке — дочери Пащенко. Что касается спецов, то все они среди ряда причин, толкающих маньяков на сексуальные преступления, указали на их несостоятельность как мужчин. Например, жена постоянно утверждает, что он ее не удовлетворяет, и делает она это в провокационно грубой форме, рассчитывая его разжечь, а вызывает лишь ярость и злость по отношению ко всем женщинам. Он бы и жену убил, но понимает, что станет первым подозреваемым. Но все равно такие случаи нередки. Другой вариант, когда человек не женат, а он гиперсексуален, но имеет какой-нибудь дефект внешности, который отталкивает от него женщин… Есть уроды, которые в нормальных условиях не могут никак… Такие должны совершить нападение в самых неприспособленных для этого местах, рискуя быть застигнутым, например, в раздевалке спортивного зала или в женском туалете… Я пытался пробить в этом направлении: может, кого-то ловили неоднократно на подглядывании, на попытках нападений, на постоянных приставаниях… Но меня почти сразу отстранили и даже в группу не включили… А я и с местными врачами переговорил и несколько человек попали в мой список подозреваемых… Я доходчиво объяснил?

— Нормально объяснил, но меня интересует не это. Ты сказал, что у тебя были подозреваемые. Хотелось бы узнать, кто они.

Колобов прищурился, потом посмотрел в сторону на здание городского управления. Вздохнул, но все же ответил:

— Ты ведь понимаешь, что это служебная информация, раскрывать которую нельзя. Но ты не просто мой друг, ты — мой лучший друг, которому я не смог помочь, за что себя сейчас казню. Итак: под подозрением оказались около десяти человек. Один из них особенно показался мне подходящим. Да что там подходящим — я даже не сомневался, что он и есть маньяк-убийца. Он работал электриком в городской бане. Когда-то там было два отделения: мужское и женское, но потом в одном сделали заведение для вип-клиентов, а другое расписали по дням: три — мужские и три — женские. Понедельник — выходной. На электрика часто жаловались посетительницы: по их утверждениям, он постоянно вкручивал лампочки во время их посещений. Будь он молодым и красивым, бабы не жаловались бы, но ему было под сорок и у него имелось родимое пятно на пол-лица. И еще одно обстоятельство: он сильно хромал — одна нога у него была короче другой. А ведь некоторым нашим девочкам, на которых напал маньяк, в том числе и Вале Соболевой, удалось вырваться и убежать… Потом было несколько заявлений от гражданок, уверявших, что их преследовал мужчина с явно недобрыми намерениями, тот сильно хромал, и потому им удалось уйти от преследования. Понятно, что если бы мужчина хотел напасть, то выскочил бы из засады внезапно и никуда бы эти несостоявшиеся жертвы изнасилования не делись. Но меня привлекло другое: подавшие заявления женщины не смогли описать своего преследователя, потому что на его голове была темная маска с прорезями для глаз.

— Балаклава, — подсказал Снегирев.

— Именно. То есть он прятал свое лицо не для того, чтобы остаться неузнанным, а чтобы не напугать… Это я сейчас так думаю. А тогда я решил, что это именно он и был — насильник и убийца. И когда я пришел к такому выводу, то заглянул к нему на работу в мужской помывочный день, чтобы не было ненужных женских воплей. Начал опрос, сказал, что никто его ни в чем не подозревает, но поступил сигнал, который мы должны проверить и отчитаться перед начальством. Он молчал, задышал тяжело… Видно, что испугался. Я задал вопрос, где он находился такого числа в такое-то время. И вдруг этот мужик срывается с места, бросается, хромая, к окну и сигает в него… Второй этаж. Я подбегаю, смотрю, он на земле лежит, но тут же вскакивает и скрывается, хромая уже на обе ноги. На третьи сутки я его все-таки отыскал и допросил. К моему разочарованию, он ни при чем оказался. Признался в том, что преследовал иногда женщин… Короче, надевал балаклаву, расстегивал брюки, доставал свой этот самый и преследовал с единственной целью показать… Потом меня отстранили от дела, да еще на меня подали докладную, что я мешаю следствию… Отец, конечно, замял все и в отпуск отправил. Когда вернулся, узнал, что ты уже в областном следственном изоляторе и помочь тебе нет никакой возможности.

— А я и не ждал помощи, — признался Алексей, — я думал, что все вскоре прояснится. Ведь понятно, что и нож, и платье Насти мне подкинули. Не полиция, а убийца. А раз так, то он меня знает и за что-то мстит. Навесной замок на дверях гаража гвоздем открывался. А в гараже помимо «кавасаки» и черный шлем-модуляр и рыжая байкерская куртка-косуха. И куртку, и шлем я приобрел на центральном рынке Дамаска — Сук аль-Хамидия. Других таких курток и шлемов в нашем городе нет и в ближайших городах, вероятно, тоже. Я мог бы доказать, что в момент нападений был совсем в другом месте, но меня не слушали. Кто-то с самого начала назначил меня основным подозреваемым. А раз другого подозреваемого нет, то надо сажать меня и докладывать о раскрытии резонансных преступлений. Я правильно понимаю?

Василий покачал головой.

— Не все так однозначно. У тебя было стопроцентное алиби. Ты был с Миланой Шаховой. Ты был с ней в каждую ночь нападений на девушек. Или почти в каждую. Я это знаю точно, но доказать не могу. Но ты почему-то не признался в этом на следствии. Я уговорил Шахову явиться на суд и сделать заявление, что она была с тобой. Говорить, что у вас было что-то, не стоило: это следствие не интересовало. Она явилась, как ты знаешь, и заявила, что была с Костей. Тебя она этим похоронила, а Косте обеспечила алиби… А ты тогда отреагировал на это так спокойно, словно и не ждал от нее ничего другого.

— Не надо об этом, — попросил Снегирев.

— А о чем еще говорить? О том, что она этим не только тебя упекла надолго, ведь тебе пожизненный срок корячился, который ты и получил, но потом дело пересмотрели и заменили пожизненный на двадцать пять лет. И все это по злобной воле Шаховой. Ладно, она тебя упекла, хотя и не знаю, что там у вас случилось, чтобы так тебя наказывать! Но она ведь своими показаниями убила Екатерину Степановну — твою маму, которой на выпускном вечере клялась в вечной любви, а потом целовала ее…

— Не надо, — повторил Алексей.

— Сколько раз она приезжала к тебе на свиданку? Ни разу! Она даже заявления не подавала. А Валя Соболева каждый год писала прошение, но ей отказывали, потому что она тебе не родственница и вообще никто… У нее сын от какого-то московского фотографа-тусовщика, который даже не признал ребенка. Валькины родители занимаются воспитанием сына, потому что считают, что их дочка спивается, что неправда. Сейчас они с ребенком на даче, а она даже не съездила к нему ни разу, но не потому, что не любит, а потому, что каждое мгновение ждала, когда ты вернешься. Боялась пропустить самый важный в своей жизни момент…

— Зачем ты мне это рассказываешь? Вынеси аппарат, и я уйду.

— Вынесу, — кивнул майор полиции, — я просто сказать тебе хочу, как мы тобой здесь все гордились. В нашей газете расписали про твой подвиг, как ты сбитого вертолетчика вытаскивал… как вас настигли, и ты бился в окружении… И я думал, смогу ли я так. И потом, когда ты уже сидел, а я тут блаженствовал… Короче, был я дежурным по горотделу, и поступила информация, что в дачном поселке «Мечта» появились подозрительные люди, вооруженные автоматом. Звонивший был сильно нетрезв, но я все равно отправил по адресу дежурную машину. И зачем-то поехал сам. Не знаю зачем: вероятно, проветриться решил. Сутки в душном кабинете тоже не высидишь. Подъехали к дому… то есть метров двадцать не доехали, чтобы преступники, если они есть, не смогли бы через окна засечь наш автомобиль. Один из моих людей взошел на крыльцо, второй начал обходить дом. И тут прямо через дверь автоматная очередь, а за домом захлопали пистолетные выстрелы. Я выскочил из машины, и водитель зачем-то выпрыгнул. Но водитель тут же в кусты помчался, а я из кобуры свой «ПМ» достал и стою как дурак. Тут же на дорогу трое выбегают и к моей машине. Не в кусты же прыгать за сержантом-трусом. Я крикнул, как полагается: «Бросай оружие! Всем лежать!» Тут же по мне очередь ударила. Я за машину лег… Испугался так, что! Короче, понял, что жизнь все — конец мне. А потом вспомнил тебя. И подумал, что недостоин я твоей дружбы. Вскочил и сразу выстрелил, не целясь, в переднего, он упал, потом в других начал. Всю обойму высадил, за машину присел. Достал запасную, перезарядил «ПМ». Успел подумать, что всего восемь выстрелов у меня осталось. И тут очередь по нашему дежурному «жигуленку». Перевернулся на живот и, лежа, из-за колеса дважды выстрелил в автоматчика, который бил по нашей машине с колена, до него и десяти шагов не было. Ему сразу в лоб попал, другого еще до этого ранил в грудь, а третий руки поднял и заорал, что он ни при чем здесь, что он просто водила. Потом выяснилось, что они в Калуге инкассаторов завалили, почти сорок миллионов взяли, а у нас решили отсидеться. Мне внеочередное звание капитана присвоили, благодарность от министра и орден. Предложили перейти в аппарат министерства, понятно, что папа походатайствовал, но я здесь решил остаться. А здесь ничего с той поры не изменилось. Правда, выделили средства на установку камер наружного наблюдения, но их повесили только возле городской администрации, на перекрестке возле Соборной площади, еще где-то, и все. Выделенные на это деньги почему-то кончились. То ли их мало выделили, то ли камеры оказались слишком дорогими.

— Телефончик вынеси! — напомнил Алексей.

Майор вздохнул, махнул рукой, развернулся и направился ко входу. Поднялся по ступеням крыльца, по пути поздоровался за руку с кем-то из сослуживцев, но не стал задерживаться. Снегирев смотрел ему вслед, потом развернулся, прислонился спиной к стволу липы и устремил взгляд к небу, по которому проплывали облака и голуби. Так и стоял, пока не вернулся школьный друг.

Тот отдал аппаратик и зарядное устройство:

— Не забудь подзаряжать, а то в нужный момент останешься без связи. — Потом протянул тонкую пачку купюр. — Здесь пятьдесят тысяч: на первое время должно хватить.

Алексей задумался на несколько мгновений, но деньги взял.

— Я верну.

— Само собой, — согласился майор полиции и спросил: — На кладбище тебя отвезти?

— Я уже там был. Вчера сразу с поезда туда и направился. Принес букет: ромашки, васильки, колокольчики — у вокзала купил у какой-то бабки, которую и не видел никогда. А она мне говорит, что я, мол, хороший человек, только похож на одного душегубца, которого весь город проклинает.

Он протянул руку другу, и тот, пожимая ее, напомнил:

— Звони в любой момент. В аппарате еще телефоны всех наших записаны. Кроме, ты меня уж прости, Миланы Шаховой. Я с ней не вижусь и не общаюсь. И, когда мы отмечали десятилетие выпуска, ее там не было тоже. И никто ее не вспоминал…

— Так уж? — не поверил Алексей.

Колобов подумал и все же сказал правду.

— Вспоминали, но недолго и недобрым словом. Ее не было и Вани Жукова, но он телеграмму прислал… Мы в «Веселой креветке» отмечали. Кто-то из девочек пригласил баяниста из Дома культуры. Он нам весь вечер играл на рояле — здорово так. Тебя вспомнили, и кто-то из девочек попросил его исполнить песню про снегирей… И пред глазами снегири, как гроздь рябины на снегу. Девочки слезу пустили. Так этот Саша хорошо пел. А он взял и добил всех: запел еще одну песню про снегирей. Я слов не помню, правда… И летят снегири, и летят снегири через память мою до рассвета. Как-то так. Знаешь такую песню?

— Нет, — покачал головой Алексей, — и не слышал никогда.

— Ладно, — вздохнул Колобов, — надо бы посидеть, поговорить. Ты звони: мой телефон там есть. Вернее, все мои телефоны: мобильный, домашний и служебный, который в кабинете, и тот, что на столе у дежурного по управлению.

Майор обнял друга.

— Все будет хорошо.

— А я и не сомневаюсь, — ответил Снегирев.

— Ну, раз так, перебирайся ко мне жить: не будешь же ты целый век в бывшем своем гараже ютиться.

— Подумаю.

Василий поспешил к служебному крыльцу. Алексей смотрел ему вслед и, когда бывший одноклассник скрылся в здании, шагнул от липы, вышел на тротуар и негромко — еле слышно — для себя самого пропел:

От переднего края раскаты гремят,

Похоронки доходят до тыла,

Под Вороньей горою погибших солдат

Снегириная стая накрыла[2].

Потом он достал из кармана старый телефончик, пощелкал кнопками, нашел запись «Соболева Валя» и нажал кнопку вызова.

Не было гудков, ничего вообще — тишина. И только потом механический голос равнодушно произнес:

— Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия Сети.

Глава восьмая

Чернова вместе с двоюродной сестрой осматривала новое помещение. Пока это было именно помещение, но Светлана Петровна уже видела в нем просторный зал клуба с живой музыкой, где будут собираться лучшие люди Глинска.

— Столы должны стоять, — говорила она, — и никакой барной сойки. А то некоторые — особенно молоденькие тусовщицы — возьмут чашечку кофе или стакан сока и сидят целый вечер. А за столиком так не посидишь.

— Если будут тематические вечера: например, джазовой музыки, или классической струнной, то можно билеты заранее продавать, — посоветовала Лариса Ивановна.

— А как их распространять? — удивилась Светлана. — Через профкомы предприятий, как в советские времена? Лучше сделаем экран на уличной стене. И там будут анонсы наших предстоящих вечеров, а заодно можно будет размещать наружную рекламу местных предприятий. Да и не только местных. Я, например, знакома с одним бизнесменом — директором представительства автофирмы. Они китайскими машинами торгуют и на рекламу не скупятся. Не откажет, они в рекламу много вбухивают. Да и наш кирпичный завод тоже захочет рекламировать свои изразцы.

— И фабрика женского белья с удовольствием, — напомнила Лариса.

Чернова, услышав это, вздохнула и заметила негромко:

— Колобок сегодня не в духе. Почему-то он не в себе. Но хоть ответил на ряд моих вопросов, и то ладно.

Лариса задумалась, потому что она помнила, что сказал полицейский, но не помнила, чтобы он отвечал на ряд вопросов. Майор полиции уехал из ресторана обиженным, даже возмущенным тем, что его пригласили сюда, дав понять, что никогда больше не появится в этом заведении. Конечно, это проблема двоюродной сестры, но поскольку они теперь партнеры по бизнесу, то надо каждое действие и слово согласовывать и решения принимать совместно. Она хотела сразу сообщить это Свете, но тут в помещение, отогнув запыленную полиэтиленовую перегородку, вошел коротко стриженный молодой человек в темном костюме и в галстуке. Пиджак не скрывал его накачанного торса. Света приветливо улыбнулась ему, а молодой человек произнес без всяких эмоций на лице:

— Светлана Петровна, вас ждет Николай Захарович.

— Ну… Я сейчас не готова, что ли… — растерялась рестораторша, не зная, что сказать.

— Это очень срочно, — спокойно произнес молодой человек и добавил металлическим голосом: — И не терпит отлагательств.

— Я только в порядок себя приведу, — попыталась сопротивляться Чернова.

— Вы в порядке, — успокоил ее молодой человек, — сами дойдете до машины или вам помочь?

— Сама, — прошептала Светлана Петровна и посмотрела на двоюродную сестру таким взглядом, словно прощалась с ней навсегда или хотела попросить ее о помощи.

Но ничего не сказала и прошла под приподнятым полиэтиленовым пологом. Лариса Ивановна прошмыгнула следом, проводила двоюродную сестру до входа, посмотрела, как Света садится в черный «мерседес» с тонированными стеклами, и вернулась к стойке.

Обеденный перерыв в окрестных офисах, судя по всему, заканчивался, потому что народу в зале было немного. Буфетчица Люба смотрела на экран телевизора, на котором мужчина с растрепанными волосами, вращая глазами, пугал зрителей:

— Хождение сквозь стены, оно же фазирование, или призрачность. Способность встречается очень часто и заключается в том, что персонаж, обладающий ею, способен протаскивать молекулы одного объекта через молекулы другого безо всякого между ними взаимодействия. Фазирование — это преобразование материи из фермионного состояния в бозонное.

— Убери эту чушь! — приказала Лариса.

По другому каналу негры играли в футбол, хотя написано было «ЦСКА — Спартак 0:0». Это Люба сама переключила без всякого приказа, и тут же на экране появилась женщина в полицейской форме, с накачанными губами и скулами:

— Этот человек крайне опасен для девушек и женщин всех возрастов: он с легкостью добивается всего, чего хочет. А хочет он всегда одного — денег.

На экране появилось изображение немолодого лысоватого человека восточной внешности. А голос полицейской женщины продолжал звучать:

— Он выдает себя то за армянского олигарха Гамлета Арутюняна, то за футбольного тренера Тенгиза Галаури, то за гражданина Израиля Моисея Фридмана, то за итальянского певца Карамболино Факетти… На самом деле это пятидесятидвухлетний уроженец Молдавии Василиу Кодряну с незаконченным средним образованием и двумя судимостями за квартирные кражи и мошенничество. Около двух десятков женщин считают себя обманутыми этим человеком и общая сумма финансовых претензий к нему — более семидесяти миллионов рублей…

— Ни фига себе! — удивилась буфетчица. — Откуда такие дуры только берутся? Вы бы стали такому доверять свои деньги?!

— Нет, конечно! — возмутилась Лариса Ивановна. — Мужчинам вообще нельзя доверять. Тем более деньги.

На следующем канале шел турецкий сериал: молодая красавица-блондинка обнималась с молодым красавцем-брюнетом, и оба плакали.

— Хоть здесь все как у людей, — обрадовалась буфетчица и посмотрела на новое начальство. — Хотите кофейку с «Бейлисом»?

«Мерседес» с тонированными окнами въехал на территорию резиденции Локтева, медленно покатил по розовой брусчатке мимо аллеи пятиметровых туй. Когда Светлана была здесь в последний раз, туи были совсем небольшими — немногим выше ее роста. У широких ступеней крыльца, ведущих на летнюю террасу, стояло дерево — грецкий орех, — которое было высоким даже в то время, когда этот дом строился. Возле грецкого ореха сын хозяина дома Константин разговаривал по телефону. Светлана Петровна поздоровалась с ним, но молодой человек не ответил и демонстративно отвернулся. А она услышала сказанное им в трубку: «Ну и сколько я ему должен?.. А он ничего не попутал?»

На террасе у большого стола сидел Кондрашов — многолетний помощник Николая Захаровича. Увидев Светлану, он поднялся и произнес негромко:

— Хорошо, что вы приехали. Он уже несколько раз спрашивал вас.

Подошел еще один человек, и вместе с Кондрашовым они сопроводили гостью на второй этаж, проследовали мимо кабинета хозяина и свернули в маленький коридорчик, где были личные апартаменты Локтева. Возле спальни стоял мужчина в белом халате. Увидев подошедших, он молча открыл дверь, Светлана Петровна глубоко вздохнула, словно пыталась запастись воздухом, как перед прыжком в воду, и вошла.

Николай Захарович лежал не на своей широкой ореховой кровати, а на больничной койке, которую можно было поднимать, опускать и менять угол наклона. К нему были присоединены какие-то проводочки, а из носа торчала пластиковая трубочка. Рядом стояли две молодые женщины в белых халатах.

Увидев Светлану, Локтев махнул рукой, и обе женщины поспешили к выходу.

Одна, проходя мимо посетительницы, шепнула:

— Только недолго, а то он очень слаб.

Когда двери закрылись, Светлана подошла к кровати, наклонилась и поцеловала бывшего любовника.

— Привет, родная, — тихо произнес он, — видишь, как оно…

— Все будет хорошо, — ответила она как можно бодрее, — столько врачей вокруг, они что-нибудь сделают.

— Что-нибудь они делают уже почти год… — Николай Захарович вынул из носа пластиковую трубку, мешавшую ему говорить, — когда делают что-нибудь, то и получается кое-как… Дышать через трубочку — то же самое, что любить на ощупь… Но теперь я сам чувствую, что в любой момент все для меня закончится. Мой дед ничем не болел. В девяносто лет он сходил в баню, надел чистое белье, сказал дочери — моей тетке Марфе, — чтобы постелила ему в горнице на сундуке. И лег там, скрестив руки на груди. Утром она встала пораньше и нашла его в той же позе, но уже мертвым. Мой отец Захар Андреевич — его ты не помнишь, наверное, — был в Глинске секретарем горкома, вечером готовился к партхозактиву, который должен был пройти на следующий день. Ровно в полночь он позвонил второму секретарю, чего никогда не делал так поздно, и попросил провести партхозактив без него. «А вы где будете?» — спросил тот. — «А я уже буду с докладом перед Богом стоять…» Лег спать — и все… У меня же так легко уйти не получается… Врачи-сволочи не дают…

Локтев закашлялся, потом перестал и похлопал ладонью по постели рядом с собой.

— Садись, моя хорошая. Какое счастье, что ты пришла.

Света осторожно опустилась, наклонилась и поцеловала его еще раз.

И, не поднимая головы, шепнула:

— А ведь я любила вас, Николай Захарович.

— А сейчас чего, — удивился Локтев, — кончилась твоя любовь, что ли?

— Не кончилась. Как без нее? Вы у меня единственный любимый мужчина за всю жизнь. Был муж, другие, но никогда я так не любила. Да и любила ли их вообще?

— А ты у меня не единственная, — улыбнулся Локтев, — была у меня девушка — наша, глинская. Я как раз в Москву на философский поступать поехал, на отделение научного коммунизма, заскочил к ней проститься. Вот тогда у нас все и произошло с ней. Нам по семнадцать лет, и у нас это было в первый раз… Потом я узнал, что она беременна, но мне сказали, что не от меня, а, мол, загуляла: то с одним встречалась, то с другим… И я постарался ее забыть. Потом меня женили на дочери второго секретаря обкома, который после стал первым, а затем ушел заведовать отделом ЦК… Потом коммунистическая партия — направляющая и определяющая сила — кончилась… Короче, рассказывать можно бесконечно, а времени нет. Переходим к основной повестке дня. В общем, я упомянул тебя в завещании… Только не надо вот руками махать!.. Ты еще не знаешь, какой хомут я тебе на шею надеваю. Я тут зарегистрировал телерадиокомпанию, назвал ее «Собор». На областном канале нам выделяют эфирное время… Какое-то оборудование я купил, какое-то взял в лизинг… Людей сама подберешь… Ты очень талантливая журналистка… Прости, талантливый журналист. У тебя получится, я не сомневаюсь. А свой шалман бросай! Продай или подари кому-нибудь — не твое это… Приступай к делу сразу после моих похорон… Да погоди руками махать! Кондрашов в курсе всех дел: он тебе поможет. Что касается завода, то я распорядился распределить акции между ветеранами предприятия… которые трудились…

Локтев снова закашлялся. Светлана схватила пластиковую трубочку, чтобы он снова мог дышать кислородом, но он отпихнул ее руку и продолжил:

— …Всего таких без малого набралось почти четыреста человек. Тебя я тоже включил, потому что и ты ветеран завода, хотя и трудилась на газетном фронте… Там понемногу акций получается на каждого, но лишние пятьсот-шестьсот тысяч в год никому из вас не помешают. И потом, сейчас такая жизнь, и деньги никогда не бывают лишними, всегда есть тот, кому надо помочь… Так вот, возвращаясь к сказанному выше… Я про ту девушку, которая родила якобы не от меня, беременной была, а я ее бросил. Она все поняла и не напоминала о себе… Я иногда ее видел на улице, когда она куда-то шла… Видел, разумеется, из окна своего служебного автомобиля. Чаще всего она была с мальчиком — своим и моим, выходит, сыном. Причем не надо было анализы ДНК делать: мальчик был на меня очень похож… Я же когда в университете учился… Тогда был очень популярен один певец французский… А все говорили, что копия меня… То есть я — его копия… Короче говоря, мальчик пошел по музыкальной линии… Очень талантливый музыкант…

— Я знаю, о ком вы говорите, — произнесла Светлана и зажмурилась, чтобы не заплакать, и с трудом продолжила: — Об Александре.

— Ну да, — согласился Локтев, — в завещании его нет, но на его имя выписан пакет акций. Ведь человек, которого он считает своим настоящим отцом, тоже работал на заводе. Сначала в цехе обжига, а потом в охрану перешел — он инвалид был. Из Афганистана без ноги вернулся. На мину там наступил, и по колено ему оторвало. И моя любовь за него вышла… О чем это я?.. Ну да, смотрел я на нее из машины, и так сердце билось, словно хотело из груди выскочить, из машины выпрыгнуть и следом за ней бежать. И однажды я не выдержал. Сказал водителю, чтобы остановился. Вышел, подошел к ней и сказал, что жить без нее не могу с того самого момента, как в первый раз ее увидел на пионерской линейке. Она отвернулась, хочет что-то возразить, но не может. А я вижу, что у нее слезы по щекам в два ручья. Я говорю, Светик… Ее ведь, как и тебя, Светланой звали… И я говорю, давай сначала все начнем… Потому что мне так плохо — хоть в петлю… Она ответила, что тоже меня любит, но куда мужа девать, для которого она не просто Света, а Свет в окошке… Но как бы то ни было, встретились мы раз, другой… Просто говорили — ничего больше, даже поцелуев не было. То есть были, конечно, и поцелуи, но такие — дружеские, что ли. А потом ее муж улетел на слет воинов-афганцев. И я привез Светочку за город — как раз сюда, где этот дом тогда строился. Но здесь стояла другая избушка, в которой мы и провели целую ночь… Была осень, утром мы вышли обнявшись, а под подошвами трещала скорлупа грецких орехов, которыми был завален весь тогда еще маленький крестьянский двор. А потом…

Николай Захарович замолчал, закрыл глаза ладонью.

— А потом у вас родилась дочь Кристина Колесникова, — продолжила за него Светлана.

— Кристиночка, — кивнул Локтев, — это я ей имя придумал. Не придумал, а просто попросил назвать: так звали мою бабку — мать отца. Тогда же я решил уйти от жены… Когда она закатила очередной скандал, которые она устраивала по поводу и без него… чаще всего безо всякого повода, я ей сказал, что готов развестись, на том основании, что Костя не мой сын. И у меня есть акт генетической экспертизы, проведенной в Москве в государственной лаборатории. Жена пыталась орать, но я сообщил, что знаю, кто его настоящий отец…

— У вашего сына… то есть у Кости другой отец? — не поверила Светлана Петровна.

Локтев хотел кивнуть, но, видимо, и такое простое движение ему причиняло боль, и потому он поморщился и просто моргнул. Хотя поморщился, возможно, по другой причине.

— Я догадался об этом очень рано. Во-первых, Костя на меня ни капли не похож, в отличие от Саши Колесникова. Потом, у него абсолютно другие интересы: он ненавидел читать и не делал этого никогда, он лишен музыкального слуха, а я, если ты помнишь, неплохо пою и хорошо играю на гитаре. К тому же сразу узнал, от кого моя жена, то есть с кем она… У ее отца, когда тот заведовал отделом в ЦК КПСС, был помощник — молодой проныра. Потом, уже в наши времена, он пробился в Министерство финансов и занимался там раздачей векселей, которые выдавались с определенным дисконтом нужным людям. Потом эти векселя поступали в банки в качестве оплаты кому-то и за что-то, а Минфин уже у банков принимал эти бумажки по номинальной стоимости. Афера была многомиллиардной, потом она вскрылась… Но и с самого начала всем была понятна эта схема разворовывания бюджета… А тут вдруг вскрылась! Правда, до этого момента моя бывшая жена ушла от меня к тому проныре… И тот вдруг из уважаемого человека превращается в безродного афериста. Этого ухаря взяли, но в первую же ночь он умер в одиночной камере. Как показало вскрытие, оторвался тромб. Врачи определили, что он оказался очень больным человеком, несмотря на то, что был мастером спорта по горнолыжному слалому и скоростному спуску… Правда, моя бывшая успела сбежать в Лондон, где умерла двенадцать лет назад…

Открылась дверь, и в комнату заглянул врач.

— Мне очень хорошо, — сказал ему Локтев, — хорошо как никогда. Оставьте нас.

И махнул рукой.

— Только недолго, — сказал врач Светлане Петровне.

Николай Захарович дождался, когда закроется дверь.

— Что-то мы о разной шелупони говорим. Давай о Саше, которого я люблю более всего на свете. Даже больше тебя люблю, моя радость. Лет пять назад я попросил людей купить для него самый лучший на свете саксофон. Люди купили саксофон Джона Колтрейна — был такой выдающийся саксофонист. Инструмент выставили на аукционе в Нью-Йорке — начальная стоимость лота была пятьсот тысяч американских рублей, но никто торговаться не стал. Лот сняли, но потом к организаторам подошел мой агент и сказал, что его клиент готов приобрести товар за триста тысяч, потому что только на этом же аукционе саксофон Чарли Паркера ушел за двести шестьдесят. В общем, торговля была недолгой — владелец инструмента отдал его за триста двадцать пять тысяч… Ты сама-то джаз любишь?

— Как-то не приобщилась я к нему…

— Так и меня не приобщали, но я еще с комсомольской юности на джазе зависаю. Как услышу «Колыбельную» Гершвина, все у меня внутри переворачивается. И так же «Путники в ночи» Синатры на меня действуют… Хотя Синатра — это не джаз… — Локтев закашлялся, потом посмотрел на зашторенное окно, за которым сияло солнце. — К тебе просьба: отвезешь саксофон Саше и скажешь, что это от группы поклонников его таланта из Петербурга. Кроме того, на имя Александра Колесникова я оформил дом — не такой огромный, как этот, но все равно замечательный дом. На берегу озера, рядом с детским лагерем. Я купил там землю и решил возвести коттеджный поселок. Несколько домиков уже готовы…

— Я их видела…

— Так вот один из них Сашин, другой — твоей дочери. То есть нашей дочери… Я не делал экспертизы, чтобы тебя этим не унизить… Потому что достаточно одного твоего слова. Это моя дочь?

Светлана Петровна молчала, потом кивнула и призналась:

— Твоя, Николай Захарович.

И заплакала.

— А я догадывался, — улыбнулся умирающий, — а после услышал, как она в детском хоре солировала, уже не сомневался… Какой чистый голосок у нее, и как она ноты держала: «На Муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной милый…»

Он снова закашлялся. И тут как по команде снова вошел врач: судя по всему, он стоял вплотную к незапертой наглухо двери.

— Прощайтесь! — произнес мужчина в белом халате и сам испугался того, что сказал. — То есть заканчивайте посещение: в другой раз договорите.

— Другого раза может и не быть, — усмехнулся Локтев, — так что выйди сам. И уши не надо у дверной щелочки греть. Нам еще пару-тройку минут пообщаться надо.

— Пять минут, — согласился врач и вышел.

Николай Захарович проследил взглядом, насколько плотно закрылась за врачом дверь, после чего перевел взгляд на Светлану.

— Кондрашов выдаст тебе три банковские карты. Одна на твое имя, другая дочке нашей — Лене. Третья — Александру. Я на его имя валютный счет открыл в день, когда родилась Кристина. Открыл тогда два счета — на него и на нее. Но потом, после того, как Кристины не стало, объединил их… Проценты там набежали хорошие. Кроме того, Кондрашов выдаст тебе кейс с наличкой: распорядись по своему усмотрению. Но вообще я планировал эти деньги передать тому парню, который отсидел почти шесть лет по ложному обвинению… Я уж на Петьку Колобова так наезжал, мол, ты что, разобраться не можешь: парня пакуют без доказательной базы. Но он только руками развел, мол, Москва этим рулит, Следственный комитет, и он ничего сделать не может. Надо парню помочь как-то…

— Его отпустили, признав невиновным.

— Вот это хорошая весть! Жалко, Катя, мама его, не дожила. Но ты уж как-то постарайся для него, сделай что-нибудь. И деньги всучи как-нибудь убедительно, чтобы он принял. Скажи, что если ему деньги не нужны, то пусть раздаст их вдовам и сиротам… У нас ведь солдаты как гибли, так и продолжают погибать…

— А Косте вы что-нибудь оставляете?

— Так я и так ему уже много чего дал. Намного больше, чем он заслуживает… Хотя он не заслуживает ничего — ни копейки. Он бы давно в тюряге сгнил, если бы не я. Я ему хотел оставить кое-что, но передумал. Этот дом, например, хотел оставить. Только зачем ему такой огромный, если там никогда не будет детского смеха. Вот квартира в Москве на него записана. Пусть он там и живет со своей женой и сыном, который, кстати, тоже не от него… Я проверил… Есть у меня такая привычка. Доверяй, но проверяй, как говорил товарищ Сталин…

Николай Захарович тихо рассмеялся и тут же закашлялся. Потом перестал кашлять и договорил:

— У Кости вообще не может быть детей. У него бесплодие, как последствие острого эпидидимита.

— Чего? — не поняла Светлана Петровна.

— Осложнение после хронической гонореи. Он полностью лишен способности к оплодотворению. Когда ему было пятнадцать, их класс поехал на экскурсию в Петербург. Я спонсировал это поездку. Остановились в хорошей гостинице. Поздним вечером Костя спустился в бар и снял там проститутку, которая его и наградила триппером. Он мучился, страдал, но к врачам не побежал, потому что было стыдно признаться, что ему больно писать…

— Печально, — вздохнула Светлана Петровна.

— За все надо платить. Я, может, тоже делал что-то в жизни неправильное. И за это мне скоро придется отвечать перед Богом.

— Вы верите в Бога? То есть ты веришь?

— А что я, хуже других? У меня дед Андрей Пропьич — умнейший человек был, фронтовик. Он в Бога верил. Отец Захар Андреевич — тоже далеко не дурак и тоже фронтовик — верил в Бога, хотя и на партийной работе всю жизнь состоял. И я верю, может, конечно, не так, как надо, но верю. Верю, что Бог — это всеобщая справедливость и правда.

Снова зашел врач, вскинул руку и посмотрел на свое запястье.

— Все! Пять минут прошли. Светлана Петровна, пора идти.

Света поднялась, шагнула к умирающему, наклонилась и поцеловала его. Николай Захарович обнял ее за шею и не отпускал.

— Я тебя с первого взгляда полюбил. Ты вошла в мой кабинет, я стоял у окна, обернулся, и у меня едва ноги не отнялись. Худенькая девочка, тоненькая, глазищи синие…

— Серые, — поправила Светлана.

— Ладно, голубые, — с трудом улыбнулся Локтев, — но тогда в них отразилось небо за окном. И я подумал: вот оно — мое счастье… У меня тогда родилась дочка, и та Света сказала, что нам не надо больше встречаться. Но я и тебя любил, и ее не переставал любить…

Локтев погладил Светлану по голове и шепнул:

— Прощай, моя хорошая.

За окном «мерседеса» проносились деревья и столбы, потом начался город, и мимо уже пролетали дома, магазины и ларьки. Светлана Петровна прижимала платочек к глазам и плакала.

Наконец «мерседес» остановился у ее дома.

— Погуляй немного, — приказал водителю сидящий на переднем сиденье Кондрашов, — я позову.

Потом протянул Светлане маленький кейс и, перед тем как отдать, открыл. Внутри были пачки желто-коричневых купюр.

— Двадцать пачек по двадцать тысяч евро. Всего четыреста тысяч евро, — объяснил Кондрашов. — Это для того парня… Возьмет или нет — не знаю. Но у него сейчас нет ничего: ни квартиры, ни машины, ни работы. Придумайте что-нибудь… — Он посмотрел внимательно на Светлану. — Как вы?

— Я не знала, что он так… не знала, — из последних сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, ответила она, — знала, что болен, но не думала, что это так скоро произойдет.

— Около года назад, когда он еще был почти в норме, врачи сказали, что надежд никаких и все будет развиваться стремительно. Мы с ним вернулись домой. Он попросил меня принести соленых грибочков, маринованных огурчиков, сала — все, что ему было нельзя. Когда я вернулся в его кабинет, он сидел за столом, посреди которого стояла литровая бутылка шведской смородиновой водки. Напоминать ему о режиме питания было бесполезно, врачи уже высказали свой вердикт. Мы выпили по рюмке, потом еще по одной, и он сказал, что счастлив, потому что у него есть талантливый сын и красавица дочка. Кстати, дочка вам не рассказывала, как в Москве за ней начал ухлестывать один столичный хлыщ, от которого она не знала, как отделаться — хотела даже на заочное отделение переводиться.

— Правда? — удивилась Светлана Петровна. — А мне ничего не рассказывала: сегодня же ей позвоню и узнаю.

— Не надо никому звонить: к ней уже никто не пристает. С тем парнем побеседовали опытные переговорщики, и теперь он обходит Лену за километр. — Он посмотрел на свои часы. — Мне пора. Сейчас мой водитель поможет вам донести до квартиры футляр с саксофоном, который в багажнике «мерса». В футляре лежит сертификат происхождения и акт экспертизы аукционного дома, который выставлял этот инструмент на продажу, а еще есть фотография самого музыканта с этим инструментом в руках и с его автографом.

Кондрашов позвал водителя, который достал кожаный футляр и понес его в квартиру Черновой. Сама Света шла следом, прижимая к груди кейс с пачками евро. Они поднимались по лестнице, и ей казалось все происходящее сейчас с ней сном или какой-то иной реальностью, в которой она непонятным образом оказалась.

В дверь пришлось звонить, потому что в квартире была двоюродная сестра, запершая входную дверь изнутри на засов. Водитель попрощался и ушел. Светлана Петровна рассказала сестре, что это за инструмент и для кого он предназначается.

— Александр сейчас в клубе, — засуетилась вдруг Лариса, — поехали туда и вручим подарок. Он обрадуется, пригласит нас к себе, там мы отметим это событие. Потом ты пойдешь домой…

Светлана согласилась, потом вдруг вспомнила про врученный ей портфельчик, который надо охранять, и отказалась. Конечно, Николай Захарович и его помощник привыкли иметь дело с огромными деньжищами, а ей теперь каково! Ведь надо как-то надежно спрятать кейс — вдруг кто-то узнает о его содержимом и о том количестве евро…

Двоюродная сестра подошла и наклонилась, пытаясь заглянуть в лицо.

— Сколько: я тебя спрашиваю? — повторила она.

— Четыреста тысяч, — прошептала Светлана Петровна.

— Ты о чем? — не поняла Лариса. — Я спрашиваю: сколько времени ждать, если я по телефону такси вызову?

— Не знаю, — ответила хранительница портфельчика и соврала зачем-то: — Я на такси никогда не езжу. У нас тут все в шаговой доступности.

— А как я шагом футляр потащу? — удивилась сестра. — Это, конечно, не контрабас, но тоже вес немаленький.

Светлана Петровна взяла из ее руки свой телефончик и вызвала такси. После чего предупредила:

— Машина будет через пятнадцать минут, так что постарайся успеть собраться и выйти…

И тут аппарат зазвонил снова.

Светлана ответила на звонок и услышала в трубке мужской голос:

— Это Кондрашов говорит. У нас все плохо… Николай Захарович только что умер. Если захотите прийти на похороны, то я сообщу, когда они состоятся.

— Я хочу, но не думаю, что Костя будет рад меня видеть…

— Согласен. Тем более что его ждет еще большее разочарование. Костя рассчитывает на многомиллионное наследство, а у Николая Захаровича ничего не осталось. Разве что огромный дом, который еще надо содержать. Всему персоналу, в том числе и мне, Локтев выплатил выходное пособие. Он мне сказал недавно: «Голыми мы приходим в этом мир, голыми и уйдем». Свои похороны он оплатил заранее. Такие вот у нас дела.

— Я поняла, — шепнула в трубку Света, закрыла лицо ладонями, в которых пикала трубка, и заплакала.

— Ты что, — наклонилась над ней Лариса, — что случилось?

— Николай Захарович умер…

Светлана Петровна вытерла слезы, вздохнула и посмотрела в сторону.

— Ну, вот и ушла моя жизнь. Все теперь в прошлом… Даже ресторан теперь мне не нужен.

— В каком смысле? — не поняла двоюродная сестра.

— Теперь он только твой. Тебе придется всем этим заниматься… А у меня теперь будет другая — более ответственная и нужная людям работа.

— Ты успокойся, — погладила ее по плечу ничего не понимающая Лариса, — не все так плохо…

— Я знаю, — согласилась Чернова, — все теперь будет замечательно.

— Ну тогда я побежала. Отвезу Александру инструмент и вернусь.

Глава девятая

На сцене Дома культуры девочки в народных платьицах разучивали танец. Александр аккомпанировал им на баяне и очень тихо напевал:

— «Во поле березка стояла, во поле кудрявая стояла…»

Баянист обернулся, заметил свою новую знакомую и улыбнулся ей. Лариса подошла и остановилась рядом с ним. Наконец Александр перестал играть. На сцене появилась полная женщина, которая объявила:

— На сегодня репетиция окончена. Все свободны. В том числе и аккомпаниатор.

Радостные девочки побежали переодеваться. Саша-баянист поднялся и посмотрел на футляр.

— Настоящая кожа, футляр не новый. Мне кажется, что внутри что-то интересное.

— А вы откройте, — предложила Лариса, улыбаясь, заранее предвкушая его реакцию.

— О-о-о! Какая роскошь! Это ведь французкий «Сельмер Марк» — лучший сопрано-саксофон. Это легенда! Никогда не думал, что увижу нечто подобное. На таком или почти таком играл сам Джон Колтрейн, которого я считаю лучшим саксофонистом всех времен…

Александр посмотрел на Ларису Ивановну и спросил:

— Мне можно будет на нем сыграть?

— Это подарок вам, — улыбнулась Шиманская, — но этот саксофон и в самом деле принадлежал Джону… этому… как вы сказали? Все документы на него там же, в футляре.

Александр вынул из футляра инструмент.

— О-о, — удивился он, — тут и мундштук есть! Но у меня, простите, свой.

Он поднес саксофон к губам и объявил:

— Композиция называется «Блю трейн».

И заиграл. Лариса замерла, пораженная. На сцене снова появились девочки, но теперь на них были не народные платья с вышивкой, а юбочки и джинсики. Услышав джазовую мелодию, они, не сговариваясь, тут же начали танцевать тот же самый танец, который репетировали несколько минут назад.

На сцене появилась все та же полная женщина и начала хлопать в ладоши, но не потому, что решила поаплодировать аккомпаниатору, а затем лишь, чтобы остановить прыгающих от радости девочек.

— Всё, всё! — закричала она. — Это же ни в какие ворота! Под саксофон, под западную музыку танцевать «Березку»! Вы же русские девочки! Возмутительно! Откуда в вас это?! И вы тоже!

Женщина строго посмотрела в сторону аккомпаниатора, разглядывая его спутницу.

Александр закончил играть, посмотрел на новую знакомую и произнес скромно:

— Как-то так.

— А еще сыграйте! — закричала одна из девочек. — Хоть что-нибудь исполните, потому что это лучше, чем на баяне.

— То, что в прошлый раз нам исполняли, — подхватила ее подружка и посмотрела на свою руководительницу. — Ну, Луиза Генриховна, мы в следующий раз еще больше стараться будем, чтобы вы нас не ругали.

— Ну, ругать я вас все равно всегда буду. — Женщина вздохнула и посмотрела на аккомпаниатора. — Ну ладно, исполните что-нибудь, но только не такое вызывающее.

— С удовольствием, — отозвался бывший баянист и объявил для девочек, их руководительницы и своей гостьи:

— Дюк Эллингтон и Хуан Тизол Мартинес, «Караван»!

Снова зазвучала музыка, снова стали прыгать девочки. Ларисе тоже стало весело, да так, что ей и самой захотелось выскочить на сцену и попрыгать.

Александр закончил играть, посмотрел на Ларису удивленными глазами:

— Откуда вы взяли этот чудо-инструмент? Вы же почувствовали, что ноги сами в пляс пускаются. Я теперь верю, что это саксофон Джона Колтрейна. Но как он здесь оказался?

— Долгая история, но это подарок вам от поклонников.

— Зачем вы говорите неправду? Во-первых, у меня нет поклонников, а во-вторых, поклонников настолько богатых, чтобы делать мне подобные подарки.

Лариса улыбнулась широко и приветливо. И потом произнесла, как ей казалось, истину:

— Ни один человек не знает, насколько он богат, пока не узнает, сколько у него друзей.

— Хорошо звучит, но вряд ли это так, — не согласился Саша-баянист. — А мне знакома другая цитата: «Иной и не ведает, как он богат, покуда не узнает, какие богатые люди всё еще обворовывают его». Это Ницше сказал — великий человек. И если бы он не стал великим философом, то стал бы великим музыкантом и композитором. Он с тринадцати лет писал музыку и давал концерты. Но его сочинения критиковали завистники, и он бросил это занятие, чтобы заняться вербальной музыкой, как он называл литературу. — Александр вздохнул и закончил: — Ницше был очень одиноким человеком. А одиночество может поднять человека до вершин творчества или толкнуть его на гнусные преступления. Тяжело жить одному — по себе знаю. Чтобы не было так грустно, я играю на чем-нибудь… На баяне или на кларнете. Если ночь, то я читаю.

— Ницше, — подсказала Лариса.

— Да, я люблю перечитывать Ницше — он очень мудрый. Его мысли давно уже расхватали на цитаты, чтобы блеснуть в обществе своей эрудицией. Он был одинок и беден, но послушайте, как он относился к этому… По-настоящему богат тот, чьи дети бегут обнять его, даже когда его руки пусты… Для меня это звучит как музыка…

Музыкант погладил саксофон, начал убирать его в футляр.

— Но все равно принять такой подарок не могу.

Он поставил футляр рядом с креслом, на которое тут же опустился сам.

— А вы знаете, что у вас есть сестра? — спросила Лариса Ивановна, стараясь произнести эту короткую фразу как можно проникновеннее и ласковее.

Александр зажмурился и ответил, не открывая глаз:

— Сестра у меня была, но теперь ее нет. Разве вы не знаете?

— Я знаю про несчастную Кристину, но у вас есть другая сестра. Зовут ее Лена… Она учится в Петербурге на юриста. Я и сама недавно узнала, кто ее отец. А мать ее вам известна…

Александр наконец открыл глаза.

— То есть вам известно, кто мой отец?

Лариса кивнула.

— На самом деле моим отцом был и останется навсегда Георгий Васильевич Колесников — старший лейтенант, командир роты триста сорок пятого десантного полка. Он меня вырастил и воспитал таким, какой я есть. Это он, хромая на протезе, привел меня в Дом культуры и записал в студию духовых инструментов, а потом купил мне кларнет. Это он привел меня в секцию бокса и сказал, что мужчина должен уметь защитить себя, свою любимую женщину и Родину. Перед смертью он мне сказал, кто мой биологический отец. Хотя он не так выразился. Он сказал, твой отец по крови — другой человек, но он тоже неплохой. Если с ним случится беда, помоги ему. Я тогда спросил и про Кристину, и он сказал, что и Кристина дочь того человека. Мать при этом присутствовала, и она подтвердила… Вы сказали про сестру, и я сразу догадался, о ком вы говорите. Здесь, в детском хоре, солировала девочка — Лена Чернова… Она похожа, конечно, на Кристинку, но не так чтобы очень. Внешнее сходство, конечно, есть… Но голос — один в один — такой же тембр и чистота… Это не только я заметил. Да они одну и ту же песню пели: «Слышу голос из туманного далека…» Теперь все ясно. Понятно теперь, от кого этот подарок, но принять его все равно не могу — он слишком дорогой. Так что верните его Николаю Захаравичу и поблагодарите за то, что он… Не надо благодарить — просто верните без всяких слов…

— Не смогу вернуть: он умер сегодня, а этот подарок — его последняя воля. Он гордился и вами, и Кристиной, и теперь вот еще и Леночкой, радовался вашим успехам. Он раздал все свое имущество: кому деньгами, кому еще чем-то. Работникам завода он раздал принадлежащий ему пакет акций… В том числе часть акций перейдет вам, как наследнику своего отца Георгия Васильевича Колесникова — ветерана завода.

— Я подумаю, — тихо произнес Александр, глядя в пол, потом он поднял взгляд и спросил: — Выходит, та девочка, которая так похожа на Кристину, — ваша племянница Лена Чернова, и вы об этом знали с самого начала.

— Я только сегодня об этом узнала. Повезла вам подарок, а Света моя рыдает без остановки.

— Ладно, — согласился наконец Александр, — будем считать, что это мне подарок на день рождения. Мне завтра сорок шесть лет исполняется.

— Сколько? — удивилась Лариса. — Никогда бы вам не дала: вы так молодо выглядите, а, оказывается, старше меня.

— Конечно, старше. И, судя по тому, как вы выглядите, я старше намного. Я не хотел отмечать… То есть хотел отметить скромно и пригласить вас, но сейчас, когда вы мне рассказали о Николае Захаровиче…

— Я согласна прийти куда скажете, чтобы отметить ваш день рождения или помянуть Локтева, которого я не только не знала, но и не видела никогда. — Лариса понимала, что несет всякую чушь, но не могла остановиться — такое с ней случилось едва ли не впервые: даже когда Денис говорил ей комплименты, она не казалась себе такой наивной дурочкой, как сейчас — готовая бежать за ним куда угодно, — но продолжала говорить: — Давайте завтра у нас в ресторанчике посидим и поговорим о джазовых вечерах, которые мы со Светой собираемся там устраивать.

— Конечно, — тут же согласился Александр, — я всегда думал о том, как приобщать народ к джазу, а тут такой случай…

Они продолжали говорить даже тогда, когда вышли из Дома культуры. Шли по Муромской дорожке, и начинал накрапывать дождь. Музыкант хотел снять с себя пиджак и накрыть им свою спутницу, но не успел: внезапно дождь хлынул на них со всей своей небесной силой. И тогда они побежали, стараясь попасть под крышу пятиэтажного дома, заскочили в какой-то подъезд…

— Как я вымокла! — радостно объявила Лариса Ивановна, прикрывая руками прилипшее к телу просвечивающее шифоновое платье. — Забыла даже, когда в последний раз под дождь попадала. Не под дождь, а под такой ливень ужасный!

И она рассмеялась.

Александр снял с себя пиджак — тот все же не насквозь промок — и накрыл ее плечи.

— Спасибо, — прошептала она.

Подняла глаза и замерла оттого, что его лицо и руки оказались так близко. Саша задержал свои руки на мгновение и убрал, а ей захотелось вдруг, чтобы он обнял ее. Захотелось так сильно, что от этого желания сдавило сердце. И тут она поняла, что не любила никого и никогда. Нет, любила, конечно. Отца и маму. Дочку Юлю. Но мужчину — никогда. То есть не любила так сильно. Когда-то в школе ей нравился мальчик из ее класса. Он был в очках и умный. Потом приглянулся светловолосый мальчик из параллельного, затем, уже восьмом классе, понравился парень из выпускного, одиннадцатого. Выпускник пригласил ее на школьный вечер танцев, потом пошел провожать, лез целоваться и хватал за грудь — вернее пытался, но Лариса отчаянно сопротивлялась, потому что стеснялась не самого процесса хватания, а того, что грудь у нее тогда была маленькая — не то что у некоторых одноклассниц. На втором курсе случился первый опыт — не по любви, конечно, а потому только, что у других уже это было. Утром парень стал извиняться непонятно за что, но она ему сказала, что все было замечательно. И тогда он приветливо улыбнулся и нагло попросил ее сбегать за пивом… Влад был у нее четвертым. И он ей не то что не нравился, просто она его не любила, а замуж вышла потому, что так хотели родители, а он оказался уж очень положительным и диссертация у него была просто замечательная. Так сказал папа, которому она привыкла верить.

Теперь она стояла в чужом подъезде, за неприкрытыми входными дверями, которые трепал ветер, а по асфальту хлестал дождь. Мокрое шифоновое платье прилипло к телу, но Ларисе было уже все равно.

— До Лукашкина переулка, где мой дом, отсюда метров сто, — напомнил Александр.

— Ну тогда побежали, — предложила она.

Потом она сидела в его квартире, завернутая в махровый халат чужого до сегодняшнего дня мужчины. Все, что тревожило совсем недавно, что терзало ее в последние дни, недели, месяцы и, может быть, годы, вдруг улетучилось куда-то, растаяло за окном в испарениях вечернего тумана, растворилось в мерцающих сумерках, за которыми притаилась темнота и манящая надежда на то, что за темнотой не прячется ночное отчаяние одиночества.

Она уже знала, что произойдет очень скоро, знала, что придет утро, не разочаровавшее ее, — она теперь другая, теперь никто и никогда не пошлет ее за пивом. Она даже рассмеялась этой мысли. Рассмеялась невпопад в самый неподходящий момент.

— Действительно поздно, — произнес Александр, — можно, конечно, до утра говорить, но вы устали.

Ей хотелось крикнуть, что она не устала, что она готова еще сидеть — как сидит сейчас, с ногами на кресле, укутанная в чужой халат, но она вздохнула и согласилась:

— Конечно, мы оба устали, а завтра рано вставать.

Она попросила вызвать такси, а сама подумала, что поступает как самая настоящая дура, потому что это может никогда больше не повториться. Не будет девочек, танцующих русские танцы под мелодию Эллингтона, не будет дождя и этого теплого, греющего душу халата, и не будет Саши, который останется в этом вечере навсегда, но уже без нее.

С этой мыслью она вернулась в квартиру к сестре, отказалась от ужина, быстро нырнула в постель. И так же быстро заснула. Ей приснилось, что она едет в каком-то автомобиле, сидит на заднем сиденье и пытается понять, кто же за рулем. Видит только остриженный затылок, в котором заметны седые волосы. И ей становится страшно — так страшно, что хочется закричать. Машина въезжает в лес и останавливается. Человек, который сидел за рулем, выходит, открывает дверь и приказывает ей вылезать, но она боится это делать, вцепилась в сиденье, понимая, что это последние мгновения ее жизни, пытается крикнуть, чтобы позвать на помощь, но голоса нет — только слезы. Человек вытаскивает ее, и она падает на траву и не может пошевелиться… Перед самыми глазами листики брусники и мелкие зеленые ягодки. Совсем рядом блестит вода — это какое-то озеро, шумят верхушки сосен, раскачиваемые ветром. Лариса поднимает голову, чтобы попросить о пощаде. И видит нож возле самого своего горла… Человек уходит, а она плачет, но слез нет, потому что ее уже убили. Потемнело небо, и начался дождь, который идет в другом мире — там, где ее больше нет.

Глава десятая

Алексей несколько раз набирал номер Вали, но она не отвечала. Все тот же противный голос извещал, что абонент недоступен. Идти было некуда — разве что на кладбище, куда он и так собирался. Просто думал побывать там вместе с Соболевой, которая вдруг стала ему близка. Что случилось, то случилось, и он был даже благодарен бывшей однокласснице, что она хотя бы на короткое время отпугнула от него одиночество.

По дороге зашел в подвальчик, где торговали всякой всячиной, и приобрел себе бейсболку с вышитой на ней прыгающей кошкой. Поначалу хотел взять бейсболку с надписью «Армия России», но не решился. Так и шел по родному городу в темных очках и надвинутой на глаза бейсболке. Возле кладбища купил голубые незабудки. Он взял два букета и попросил продавщицу объединить их.

Стоял у могилы, закрыв глаза, сдерживая слезы. А когда открыл, увидел двух направляющихся к нему кладбищенских рабочих. Один из них, верзила двухметрового роста, остановившись, спросил:

— Помощь не нужна? Могилку подровнять надо: ведь не ухаживает за ней никто — уже сколько лет. Поначалу, правда, приходили женщины, а потом и они позабыли. Тут ведь учительница лежит, сын которой… — Верзила вдруг опомнился и посмотрел внимательно на Алексея. — Вы, случаем, не тот самый, кому влепили под завязку?

Снегирев не ответил.

— Откинулся, что ли, или соскочил? С пожизненного не освобождают — значит… И соскочить оттуда тоже нет никакой возможности.

— Оправдали ввиду непричастности к инкриминируемым мне преступлениям, — объяснил Алексей.

— Во как! — удивился мужчина. — А я про такое даже не слыхал. У нас ведь как — виновен или нет, раз взяли, значит, будешь сидеть. Меня-то за дело упекли. Я забухал сильно, работу бросил, бабы нет, а выпить хотелось: вот я и пошел на гоп-стоп. Раз мужика тряханул: лопатник забрал, но там по мелочи было, другой раз, третий… И каждый раз по мелочовке: на пузырь едва наскребал. Но я только к мужикам подходил, на женщин ни-ни… Чего их пугать — они и так нервные. А на третий раз кабан из «мерса» вылезает с кейсом кожаным. Я подошел и вежливо попросил, чтобы он поделился добычей, как положено. А тот пистолет-травмат выхватил и мне в грудь бах-бах-бах… Не убил, конечно, но все равно больно. Ну, я и вломил ему промеж глаз. Мужик, правда, здоровый оказался — короче, выжил. Домой прихожу, открываю и понимаю, что влетел я по полной: портфельчик до отказа пачками пятитысячными набит. Хотел к ментовке подбросить, а потом передумал: все равно менты себе заберут, а за что им такое счастье. Пошел в лабаз набрал бухла и закуски. Выпил, еще раз сходил туда же… На третий раз меня взяли. Короче, как оказалось, наехал я на сотрудника мэрии чертовой. Он вроде как продавал свой загородный дом и деньги эти получил в качестве аванса… Бред, конечно, кто же такие бабки вперед дает, когда сделка не оформлена. Но мне влепили десятку и отправили в Мордовию. А там на зоне как раз разборки намечались между нашими ворами и кавказскими… Тебе интересно?

— Не особо. Но ты можешь рассказывать. У меня и самого таких историй куча.

— Тогда не буду. Скажу только, что решили бунт на зоне устроить, когда ясно стало, на чьей стороне администрация. После бучи раскидали всех по другим зонам. И вот уже в Кировской области, в поселке Лесное попал я в рай… То есть не в рай, разумеется, а на обычную зону, где мне зам по режиму предложил стать садовником, потому что у меня в документах обозначено обучение в техникуме садово-паркового хозяйства. Я тебе скажу, я там такие цветники разбивал, телевидение снимать приезжало. В общем, это я к чему говорю: давай я могилку твоей мамы обустрою. Денег за это не возьму — ты не кипешись по этому поводу. Мне такая работа в радость, да и за народ подлый хочу ответить. А то как повесили на тебя мокрушные дела, и теперь почти каждый, проходя мимо, свернуть сюда старался, чтобы плюнуть… Ты уж извини за правду.

— Я в курсе, — ответил Алексей.

— Раз в курсе, то соглашайся. Ни бабла мне не надо, ни бухла, потому что не пью я вовсе. Теперь у меня жена есть. Тоже сиделица еще та — у ней две ходки, но она по карманному делу специалистка. Знатная щипачка была. Но у нее все в прошлом, и у меня. Детей вот хотим завести, но что-то не получается пока. Соня мне говорит, что есть специальные препараты, что ли… Или врачи такие… Раз — и все, сразу беременная она будет… Только все это денег стоит. Вот мы и вкалываем оба. А если не получится, то детей из детского дома возьмем… То, что оба сидели, — ну что ж? Правильной жизнью докажем, что все в прошлом. У тебя самого дети есть?

— Не успел.

— Так давай займись этим нужным стране делом! Находи себе девушку и работай, старайся, чтобы семья процветала. Дети ведь — самое главное, что есть в нашей жизни. Дети да мама… Ты маму помянул?

— Вчера, в гараже одном.

Верзила усмехнулся:

— В гараже! Тоже мне. Что ты как шантрапа — ты же не гопота уличная. Не обижайся только. Здесь, на могилке, прими сто грамм и ей в земельку плесни. Поговори с ней. Она же все слышит и все видит, переживает там за тебя. А ты в гараже каком-то… — Кладбищенский служащий повернулся к своему коллеге, который продолжал топтаться на дорожке: — Колян, у тебя за пазухой фунфырь заныкан… Не тряси головой, я знаю. В левой ширме[3] у сердца посмотри, а в правой стакашок в газетку завернут. Тащи их обоих сюда.

— Тоже сиделец? — поинтересовался Снегирев.

— Нет. Студент бывший, но чуть было по наркоте не присел. Но его мама знакома была с Колобовым Петром Васильевичем, слышал небось про такого полковника, вот и отмазали парня. Но он все равно два месяца в следственном изоляторе парился — так что наблатыкался[4].

— Колобов уже генерал, — просветил собеседника Алексей.

— Да это всем известно. Но заместо себя он сына своего оставил. Вроде ничего парнишка — честный мент: лишнего никому не пришьет.

Подошел бывший студент. Протянул бутылку и стакан.

— У меня еще бутерброды есть… — вспомнил он и предложил: — Будете?

Алексей покачал головой. А верзила, посмотрев по сторонам, произнес, прощаясь.

— Ну, мы пошли. — И добавил: — Бутылку здесь не оставляй, с собой унеси. Пусть все тут чисто будет.

— Как в Западной Европе, — хихикнул Колян.

— Много ты знаешь, — осадил его старший товарищ. — Запад — это то место, где все западает. А у нас восход — где все восходит: цветы, любовь, дружба, а главное, солнце: весь свет от нас идет к ним, а не наоборот. Ведь так?

Верзила посмотрел на Снегирева.

— Абсолютно точно, — подтвердил Алексей и тут же спросил сам:

— Кладбище по-прежнему за Костей Локтевым?

— Нет, конечно. Ведь Костя, если честно, никто на ровном месте. Костя — это мелкая сошка. Уже давно он здесь совсем не рулит. Сначала подскочили московские кладбище отбирать. Была стрельба. Кого-то даже завалили, но потом этот вопрос уладили. Теперь здесь унитарное предприятие, а кто им управляет, меня не интересует. Говорят, что кто-то из мэрии, а еще Колобов, который теперь уже генерал полиции, и Николай Захарович Локтев — куда ж без него. Но такой базар между людьми идет, а как на самом деле было, я не знаю и знать не хочу. А на могиле твоей мамы я розовое дерево посажу: это тоже роза, только не куст, а многолетнее дерево — никто из здешних не знает про такое, но оно есть — именно дерево, на котором растут розы, а не рододендрон какой-то, который все знают. Хочешь такое? Мне от тебя не надо ничего. Спасибо скажешь, и я рад буду. Могилку благоустрою и дерево, которое розами цветет, тоже посажу. Ты согласен?

Алексей кивнул и махнул рукой, прощаясь. Оставшись один, он наполнил водкой половину стакана, подержал в руке, а потом вылил в землю. После этого наполнил еще половину, выдохнул и выпил залпом. Занюхал рукавом и резко выдохнул. Постоял несколько минут, перекрестился.

— Прости, — прошептал еле слышно и пошел прочь.

Вышел за ворота и тут же мимо проехал белый внедорожник, проскочил, затормозил и развернулся задним ходом. Водительская дверь открылась, из машины выглянула прекрасная Милана Шахова. Она улыбнулась радостно и махнула рукой:

— Садись ко мне!

Алексей подошел к машине, но не стал ее обходить, остановился перед капотом.

— Хорошо выглядишь, — произнес он вместо приветствия.

— Стараюсь, — ответила она и снова улыбнулась.

Милана заглушила двигатель и вышла. Обхватила его шею двумя руками и поцеловала. Снегирев немного отстранился и посмотрел по сторонам.

— Увидит кто и мужу донесет.

— Муж объелся груш, — снова улыбнулась она.

Она бесконечно прекрасно улыбалась, настроение у нее было радостное. Продолжая обнимать Алексея, хотела поцеловать его еще раз, но он снял ее руки со своей шеи.

— Ты вроде как подросла.

Шахова рассмеялась.

— Ты все такой же остроумный. Просто у меня каблуки пятнадцать сантиметров. А вообще я действительно изменилась. У меня теперь классические девяносто-шестьдесят-девяносто. А когда для календаря снималась, было восемьдесят восемь на пятьдесят девять и попа девяносто два — ужас! Но теперь я держу форму. А ты как?

— Я давно не измерял себе ничего, — ответил Снегирев.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась бывшая одноклассница. — Леша, почему я тебя любила, да и сейчас люблю — это за то, что ты за словом в карман не лезешь.

— Тебя прежде не интересовало содержимое моих карманов.

— Прежде все были иными, — ответила Милана, уже не улыбаясь, и спросила: — Ты где остановился?

Снегирев пожал плечами.

— Давай я тебе в «Иване Четвертом» номер люкс сниму. Там в номере две комнаты. В спальне большая кровать и ванна-джакузи.

— Бывала там?

— Естественно, — ответила Милана и вздохнула: — Только что мы с тобой как неродные.

— Так у тебя теперь другие родственники.

Шахова отвернулась и взглянула на кладбищенские ворота. После чего снова посмотрела на Снегирева.

— Папа умер три года назад. Поехал на работу, мама села в машину, чтобы он ее подбросил до фабрики. Смотрит, что он присел возле водительской двери. Ну, мало ли, колесо проверяет. А он сидит и сидит. Она звала, звала его. Выскочила, а он уже мертвый: тромб оторвался. Не кричал, не стонал, никого не звал, не жаловался на боль… Просто раз — и умер. С того момента мама со мной видеться не хочет и не разговаривает. Даже когда я ей внука привожу, она со мной молча. Но надолго ей Лешку не доверяю. Локоть все время скандалит: зачем я его в эту нищету отправляю. Мама даже деньги у меня брать отказывается. Подарила внуку свитер с оленями. Сама связала: очень классный получился — в магазине такого не купишь. Главное, что сыну свитер очень понравился. А Локоть взял его и выбросил. «На фига нам этот секонд-хенд» — говорит. А куда выбросил, не сказал. Я все в доме перерыла, но впустую. На помойку отвез, сволочь.

— Сама себе мужа выбирала, — напомнил Алексей.

— Сама? — вскинула ресницы Милана. — А ты знаешь, сколько угроз я выслушала? Он и родителей моих уроет, и тебя тоже, маму твою обещал… Запугал.

— А чего ты мне не сказала? Один раз он у меня прощения просил, кровью захлебывался. Обещал к тебе вообще не подходить. А когда я в училище уехал, ты даже не написала мне, что так, мол, и так… Я про вашу свадьбу узнал от Васи Колобка.

— Я хочу развестись с самого первого дня, как замужем за ним оказалась, — тихо призналась бывшая Шахова, — но не знаю, как это сделать. Знаю, конечно, как, но боюсь. Ведь он, когда ему кто-то противоречит, совсем звереет. Он даже Николая Захаровича послал как-то. Но тот подошел и ка-ак врезал ему кулаком. Костя на пол полетел и потом минуту встать не мог. А Николай Захарович подошел, наклонился и сказал ему: «Ты, сучонок, живешь, пока я тебе это разрешаю. Вякнешь хоть слово — язык отрежу. Сделаешь подлость, живым закопаю». Костик тут же начал просить прощения.

— Это он умеет. Поймают его на какой-то гадости, и он тут же прощения начинает просить, чтобы шкуру свою спасти. Отца родного чего бояться?

— Ты думаешь? — покачала головой Милана. — Так ведь Николай Захарович еще тот человек. Не знаю, как и сказать. Но помнишь… В общем, знаешь ведь, что на том месте, где нашли убитую девушку Кристину Колесникову, потом повесили насильника. Все в городе думают, что это брат ее отомстил. Многие после этого стали с Сашей-баянистом на улице здороваться и кланяться ему при встрече. Но это не он… Это Николай Захарович сделал.

— Ты точно знаешь?

Бывшая Шахова кивнула.

— Я поднялась на второй этаж, хотела с ним поговорить. Дверь в кабинет его была открыта, свекор разговаривал по телефону. Знал, что его никто слышать не может, но все равно говорил негромко. Но я все слышала. Он сказал: «Где повесили? На том же месте, где он девочку убил?.. Спасибо, ребята. За хорошую весть…» Я скорее вниз. И только на следующий день узнала, что нашли повешенным убийцу.

— Может, Локтеву просто сообщили, что нашли убитого маньяка, — предположил Алексей, — к тому же у нас тот маньяк никого не убил.

— Кристину, может, и не убивал, но женщин в других городах убивал. Он сам в суде это признавал. Почему его только выпустили?.. Лешик, поехали куда-нибудь… Не хочешь в гостиницу, давай ко мне на родительскую дачу. Мать сейчас все равно в городе, а если даже и там, она очень обрадуется. Когда тебя посадили, она неделю рыдала. Бегала к твоей маме, и они вместе плакали… Ну, поехали к моим родителям на дачу. Там, правда, ничего не обустроено, но нам ведь и в твоем гараже было хорошо. Ты ведь помнишь?

— Нет. Я все забыл.

Алексей сбросил со своей шеи руки любимой когда-то девушки.

— Не будем больше ворошить старое. Что было, прошло, и ничего уже нельзя изменить… Давай как-нибудь дальше без воспоминаний…

— Я как-нибудь не хочу. Я хочу, чтобы ты любым способом избавил меня от мужа.

— А вот это без меня: ты сама приняла решение выйти за него, сама и думай, как от него избавиться…

Она снова попыталась обнять бывшего одноклассника, но он остановил ее и отступил на шаг.

— Леша, любимый, ведь мы не чужие друг другу. У нас ведь общий сын.

— Врать-то не надо! Ты мне в училище об этом написала, но я считать хорошо умею. Беременности не длятся одиннадцать месяцев.

— Леша! Я тебя прошу о помощи. Помоги!

Снегирев шагнул в сторону.

— Лешенька! — позвала в спину Милана. — Может, тебе деньги нужны? Я дам сколько скажешь.

— Не нужны. У меня денег больше, чем могу истратить, — ответил он, не оборачиваясь.

— А может…

— И подвозить меня тоже не надо. Пешком дойду.

Белый внедорожник быстро проскочил мимо — Милана даже не притормозила, чтобы рукой помахать. Снегирев шел к центру города, до которого оставалось еще шлепать пару километров, поглядывал по сторонам, наблюдая перемены, произошедшие за годы его отсутствия, но ничего особенно не изменилось. Небольшие деревянные домики с удобствами во дворах, потом пошли такие же небольшие, но уже каменные дома, потом бетонные пятиэтажки. Все пространство вокруг было знакомо, и все оно было равнодушно к нему — одинокому и никому не нужному.

Прилетел звонок от Колобка.

— Короче, так, — по-деловому начал Вася, — прямо сейчас дуй к нам домой. Лизу я предупредил. Она сегодня выходная после дежурства, очень обрадовалась и обещала что-нибудь приготовить. Лиза — это моя жена. Когда мне предплечье прострелили… Помнишь, я рассказывал, как в садоводческом поселке «Мечта» нарвался на троих… Не прострелили, а так, касательное ранение. Так она в больнице нашей на практике была и как раз меня, то есть руку мою, перевязывала. Так мы и познакомились. Я ходил к ней на перевязку, а потом с цветами явился, в кино пригласил, в кафе… Ну ты ведь знаешь, как это…

Снегирев этого не знал: он никому не дарил цветы, разве что матери, да и то на могилу. Он шел, не зная, куда идет и с какой целью, а школьный друг продолжал весело говорить:

— Лиза накроет праздничный стол, мы сядем, позовем друзей. Хочешь, я весь класс приглашу? Места, правда, всем не хватит, но в тесноте, как говорится, да не в обиде. К тому же все вряд ли придут… Кто уехал, у кого дела, а кого-то…

— Потом, — перебил друга Лешка и прервал звонок.

Снова набрал номер Соболевой, и снова Валя была вне зоны.

Дождался зеленого сигнала светофора и начал переходить улицу. И тут же раздался громкий скрип тормозов, и в Алексея едва не врезался большой черный внедорожник. Машина остановилась прямо у его ног. Не остановилась даже, а продолжала медленно двигаться на Алексея, так что ему приходилось быстро отступать. Потом он прыгнул на капот, перевернулся через правый бок и встал возле кабины водителя. Стекло было опущено. За рулем сидел Костя Локтев в белом пиджаке и в белой широкополой шляпе. А справа от него сидел мужчина лет пятидесяти со шрамом на щеке.

— Объявился! — усмехнулся Локтев и поморщился. — Ну-ну. На свою погибель ты притащился сюда, Снегирь. Так что даю тебе пару часиков, а потом объявляю охоту. Тот, кто тебя кончит, получит от меня хорошую награду. Ты меня хорошо понял, жлоб? Это мой город, и мне решать, кому здесь ходить по улицам и в чужих гаражах с девками перепихоны устраивать.

— Выходи, — спокойно ответил Алексей, — выходи, если такой смелый: выясним, чей это город. Только я тебя теперь жалеть не буду, если ты как в прошлый раз о пощаде будешь умолять…

Костя сделал вид, что собирается выйти, толкнул от себя дверь, но мужчина со шрамом придержал его. Положил руку на плечо и посоветовал негромко:

— Не здесь и не сейчас.

Внедорожник резко газанул с проворотом колес и сорвался с места.

Снегирев посмотрел ему вслед, потом остался стоять, словно не зная, куда направляться дальше. Мимо проходила пожилая женщина, которая посмотрела на парня и замерла, пораженная.

— Добрый день, — поздоровался с ней Алексей.

Женщина вздрогнула, отскочила в сторону, потом обогнула его по большой дуге и бросилась прочь.

А Снегирев опустил козырек бейсболки пониже и пошел в другую сторону. Так он дошел до Соборной площади, свернул в переулок к стеклянным дверям, над которыми висела вывеска «Кафе „Не горюй!“». Зашел внутрь, миновал вестибюль вдоль стойки пустого гардероба и вошел в зал.

Народу внутри было немного. Мимо пролетел официант с подносом, на котором он проносил обеденные блюда.

— А где Валя Соболева? — обратился к нему Снегирев.

— Садитесь за столик, — ответил официант, — вас обслужат.

За барной стойкой стояла молодая девушка.

— А Валя где? — поинтересовался Снегирев.

— Дома, наверное, — она сегодня выходная.

— Я понял, но она не отвечает на мои звонки.

— Не отвечает, значит, не хочет отвечать, — объяснила мудрая буфетчица и посмотрела за спину Алексею с некоторым напряжением во взгляде.

Он обернулся и увидел двух крепких парней, подходящих к стойке.

— Что вы хотите? — обратилась к парням буфетчица, уже догадываясь, кто эти люди. — Если хотите пообедать, то присаживайтесь.

— Да нас и дома неплохо кормят, — ответил один, даже не повернув головы в сторону девушки.

— Да мы тут на секундочку заскочили, — начал объяснять другой, — надо с одним непонятливым товарищем разъяснительную беседу провести, а то он совсем уже берега попутал. — Он посмотрел на Снегирева. — Ну че, выйдем для базара?

— Ребята, — тихо попросила буфетчица, — а можно где-нибудь в другом месте? В «Уюте» или в «Креветке»?

— Да мы недолго, — попытался изобразить улыбку парень, — а ты пока нам бутылочку «Хеннесси» приготовь в качестве бонуса, и мы тогда здесь больше светить не будем…

— Сегодня, — уточнил второй, и они засмеялись.

Алексей вышел в переулок, и тут же из припаркованного черного внедорожника вылез еще один парень, высокий и накачанный. Снегирев свернул во внутренний маленький дворик, где стояли мусорные контейнеры и баки для отходов. Развернулся и стал ожидать, когда к нему подойдут.

Первым решился здоровяк, который вышел из внедорожника, а двое других остановились и заранее стали ржать, предвкушая то, что должны увидеть.

Качок подошел почти вплотную. Он был действительно огромный: около двух метров ростом и весом не менее ста сорока килограммов.

— Ну, ты че? — спросил он. — Не понял, когда с тобой русским языком говорили? Тебе сказали — валить из города. Надо было сразу, но теперь уж…

Он размахнулся и ударил, но попал по воздуху, потому что Снегирев успел отступить на шаг. Потом ударил другой рукой, и снова не попал, что его очень удивило.

— Ты че, урод, не понял, когда с тобой…

— Я не урод, — ответил Алексей, — а вот ты инвалид.

— Че ты сказал?!

Качок бросился вперед, и Снегирев ударил носком армейского ботинка в его голень.

— А-а! — вскрикнул парень, присел, потом повалился на бок и, уже лежа, крикнул: — Мочите этого гада: он мне косточку сломал!

— Большую берцовую кость, если точно, — поправил его Алексей, — пару месяцев попрыгаешь на костылях в гипсе, хотя с твоим весом точно три месяца.

Он посмотрел на парней.

— Ну, кто первым… Хотите, сразу вдвоем… Давайте.

Он пошел навстречу обоим и, подойдя, не делая паузы, без замаха резко выбросил руку, ударив одного из парней. Тот пошатнулся, но не упал. Из носа его пошла кровь…

— Ты чего? Мы же просто поговорить, а ты сразу бить, — заскулил он и посмотрел на своего приятеля, который достал из кармана нож. — Он мне нос сломал.

Третий парень начал размахивать ножом перед собой.

— Положи ножик на землю, — попросил его Снегирев, — и тогда я тебя бить не буду: слово даю.

Парень наклонился и положил нож на грязный асфальт.

— А теперь беги! — приказал ему Алексей.

И тот помчался. Снегирев наклонился, поднял нож, подошел к мусорному баку, открыл его и бросил туда нож.

— О-о, — стонал парень со сломанной ногой.

Алексей подошел и присел рядом на корточки.

— Что вы сразу в драку лезете? Вам сказали со мной поговорить? Или Локоть сказал, что меня надо сразу мочить?

— Сразу мочить.

— Мне «скорую» тебе вызвать или ты сам это сделаешь?

— Мы сами, — поспешил ответить парень со сломанным носом.

На служебное крыльцо, к которому обычно подвозили продукты, вышел молоденький официант. Он достал пачку сигарет и вдруг увидел лежащего на земле крупного мужчину и второго, который, закинув голову назад, захлебывался кровью.

— Ой, — удивился паренек, — а что это они?

— Курили много, — объяснил Снегирев, — вот здоровье и не выдержало. И потом, ты ведь и сам знаешь качество сигарет, которые продаются в наших магазинах. Лучше сразу стакан яду принять, чем медленно умирать в таких вот мучениях.

Глава одиннадцатая

Василий спустился по лестнице, прошел мимо стеклянной стены, за которой был кабинет дежурного по управлению, потом все-таки повернулся и наклонился к окошку.

— Я сегодня пораньше домой. Надо с другом пообщаться. Лишний раз звонить мне не надо — только если что-то архисрочное.

Он хотел уже отойти, но на столе дежурного громко зазвонил телефон. Дежурный снял трубку.

— Так… так… так… так… Чей труп?.. Сейчас высылаю дежурную бригаду.

Колобов, уже шагнувший в сторону выхода, вернулся назад и снова наклонился к окошку дежурного.

— Что случилось на этот раз?

— Так это… Вот сообщили, что еще труп нашли… То есть обнаружили.

— Чей труп и где обнаружили?

— Женский труп возле озера. Вроде около того места, где убили когда-то девушку, а потом повесили маньяка…

— Высылай бригаду срочно! И людей в оцепление отправь.

— В областной УВД сообщать?

— Разумеется, а то они потом нас съедят… Только давай так… Приедет бригада на место, ребята отзвонятся, мы узнаем подробности, тогда и сообщим. Ты позвонишь оперативному дежурному, а я отцу сам сообщу. Кто обнаружил труп?

— Вы не поверите, но это наш пенсионер — бывший участковый микрорайона Кирпичники — майор Баранов. Он сказал, что место преступления сейчас огородит и не будет никого пускать… А девушка, по его словам, будто бы из того самого злосчастного календаря. Хотя все, чуть что, этот злосчастный календарь вспоминают… Что-то вы в лице даже изменились, товарищ майор. Что-то случилось?

Колобов снял фуражку и пригладил ладонью волосы.

— Это значит, что влипли мы с тобой, Витя. Сейчас сюда навалит такая толпа! Прокуратура, Следственный комитет, телевидение — век бы его не видеть… просто любопытные побегут смотреть… Погоди… Погоди… А Баранов не сказал, что за девушка?.. Он ее не мог опознать сам — мол, какой месяц это был?

— Ничего больше не сказал.

— Ну, все — я сам еду туда на своей машине, а ты срочно — дежурную бригаду, экспертов и ребят в оцепление.

Предчувствие у майора Колобова было. И предчувствие нехорошее. Он спешил к месту преступления и повторял про себя: «Только бы не Валя! Только бы это была не Соболева!»

«Солярис» съехал с трассы, и почти сразу пропало солнце, набежали тучи, небо потемнело. Бывшего участкового он увидел только тогда, когда Баранов выскочил на его пути и замахал руками. Узнав начальство, он вздохнул:

— Василий Петрович, опять началось, похоже. Сейчас опять весь город на нас бочку покатит, что это мы допустили. А если узнают, что Снегирева выпустили…

— А сам-то откуда об этом знаешь?

— Так мне жена об этом сказала, она его в магазине на рынке видела: он там кепку покупал.

— Где девушка?

— Там лежит, около воды. Она точно была в календаре: тот долго у меня в гараже висел. Жена тогда всю плешь проела, мол, когда выбросишь эту порнографию. Теперь не висит, видимо, сама она и выбросила.

Девушка лежала на животе, но Колобок по густым ее волосам сразу понял, что это Соболева. На Вале не было ни одежды, ни белья. Белье ее висело рядом на сучках сосны, босоножки валялись в стороне, а платья не было вовсе.

— Ей горло перерезали, — шепнул Баранов, — жалко-то как: такая красивая и молодая! Умерла, видать, не сразу, мучилась еще…

— Перестань! — едва не крикнул Василий. — Иди транспорт встречай, сейчас наши понаедут в большом количестве.

Колобов подошел к телу одноклассницы, присел на корточки и закрыл лицо руками. Но потом скинул ладони, посмотрел на застывшее пятно крови, которая растеклась, ушла в моховую подстилку, окрасив красным кустики брусники.

— Валька, что ж ты? — прошептал он и замолчал, поняв, что обращается к мертвому телу.

Вспомнил вдруг, как он в шестом классе подбирал ей подарок на Восьмое марта. Соболева тогда ему очень нравилась, и она знала об этом. И накануне его дразнила: «Колобок, а что ты подаришь мне на этот раз?» Он проконсультировался у мамы, что можно подарить девочке. Мама сказала, если эта девочка Валя Соболева, то подари ей хороший фен, потому что у Валечки пышные волосы. Мама знала все. Она дала ему пять тысяч рублей. Этих денег хватило на фен с тремя насадками и светодиодной подсветкой. И на коробку конфет «Рафаэлло». Соболева обрадовалась, при всем классе обняла его тогда, сказала: «Колобок, колобок, я тебя съем». И все смеялись.

А теперь она лежит в лесу голая и с перерезанным горлом.

Показался полицейский микроавтобус, за которым следовал дежурный «уазик», и замыкал кортеж «дастер» с экспертами. Полицейские начали выходить. Баранов что-то рассказывал им и размахивал руками. Колобов подошел и обратился к старшему группы:

— Личность убитой установлена. Это Соболева Валентина Станиславовна, возраст — тридцать один год, проживает на Кирпичной, номер дома… не помню… Но вы пробейте по базе.

— Лихо вы, — удивился старший группы, — вот так бы убийцу найти. Может, вы подскажете приметы.

— Местный. Возраст — за сорок лет. Или чуть меньше… Первое убийство в нашем городе совершил почти пятнадцать лет назад. Рост средний. Жертву привез на легковом автомобиле. Скорее всего, это среднеразмерный кроссовер или внедорожник. Там остались следы протекторов.

— Лихо, — оценил его ответ эксперт Масленников, — теперь мы его быстро найдем.

Он хотел еще что-то добавить. Но, посмотрев на Колобова, промолчал. Василий подошел к бывшему участковому и спросил:

— Сам-то что думаешь, дед?

— Чего тут думать, — ответил старик тихо, — мысль одна: найти этого гада и желательно сразу на кусочки порвать.

Потемнело еще больше, и неожиданно с грохотом хлынул ливень. Подбежал эксперт и крикнул, чтобы перекричать шум дождя:

— Все! Никаких отпечатков не будет. Не успели! Если и были следы, то их сейчас все дождем смоет, если уже не смыло.

Василий подхватил под руку бывшего участкового и потащил старика к своей машине. И когда они забрались в салон, спросил:

— А ты сам на чем сюда добрался, Евгений Степаныч?

— Так меня сын довез, — ответил пенсионер, — у нас одна машина на двоих. Потом он меня должен забрать. Я ж сюда на рыбалку, на вечернюю зорьку приехал. Вон мои удочки стоят…

Колобов выскочил из машины, схватил складные удочки бывшего участкового и вернулся в салон вымокшим.

— Ну что, поедем домой? — обратился он к Баранову. — Рыбалка отменяется.

Колобов завел двигатель и включил дворники.

— Ну что же: не будет сегодня рыбалки.

Пляшите на радостях, окунь с плотвой.

Червей выпускаю на землю из банки.

Опять повезло вам — ползите домой![5] —

продекламировал бывший участковый.

— И что это было? — спросил его Колобов.

— Это были стихи. Когда-то я срочную служил во флоте. И это мой товарищ по экипажу сочинял. Он даже их не записывал — читал мне, а я сразу запоминал. Вот такая у меня память была!

Вернувшись в свой кабинет, Василий снял с себя промокший китель и повесил его на спинку стула. И почти сразу в кармане кителя запиликал мобильный телефон.

Звонила жена.

— Я все готовлю, но стоит ли? Такой ливень. Вряд ли кто придет.

— Согласен, — ответил Колобов, — а если все-таки кто-то захочет, то позвонит. А ты все отменяй. Тем более что праздновать особо нечего. Да и что-то подсказывает мне, что и Алексей не появится.

Снегирев, конечно, не пришел. И вообще никто не пришел. Встречу выпускников пришлось отменить. Хотя и назначить ее толком не успели.

Вася думал о друге, надеялся, что он тоже каким-то образом узнал об убийстве Соболевой и сможет затаиться на время, пока идет разбирательство. Если бы следствием руководил сам Василий, то он бы быстро установил, что Алексей ни при чем. Но сейчас налетят специалисты из области, из Москвы, наверняка примчится отец… А это значит, что будет много шума, и задерживать будут всех подряд. Но главное — начнется охота на Лешку.

Снегирев говорил, что ночевал в своем бывшем гараже с разрешения соседа, который этим гаражом теперь владеет. Леонид Тарасович — вполне рассудительный человек и хоть в запальчивости во время судебного заседания обвинял Алексея во всех смертных грехах, но потом, во время нового расследования, проведенного по распоряжению генеральной прокуратуры, был вполне адекватным и даже сказал, что знал Снегирева как положительного молодого человека — приветливого и отзывчивого…

Но есть факты, Лешка провел эту ночь с Валей Соболевой, которая принесла ему в гараж еду. И теперь, если сохранились пищевые контейнеры, какие-то бутылки и пакеты, на них будут ее и его отпечатки… Плохо, хотя само по себе ни о чем не говорит, однако это посчитают уликой, после чего следствие пойдет с обвинительным уклоном: поставят задачу — доказать причастность Алексея Снегирева к убийству его бывшей одноклассницы.

Подошел эксперт Масленников и доложил, что время убийства Соболевой с семи до девяти утра. Значит, Лешке надо найти свидетелей, которые видели его в это время в месте, далеком от берега озера. И это его единственный шанс, но он же не сможет сам искать свидетелей. Значит, надо попросить весь личный состав заняться этим, потому что Снегирев — не убийца!

Глава двенадцатая

Отец в кабинет не вошел, а ворвался. Положил на стол сумочку-борсетку и опустился в кресло.

— Ну что, доигрались! — еле сдерживаясь, выдавил он. — Отпустили убийцу! А я ведь говорил! Предупреждал… А ведь сколько копий было сломано! Как нас всех трясли прокурорские… Как якобы профессионально сработал Следственный комитет. А как кто-то давил на судей! Я-то все это помню. Освободили теперь твоего дружка. И вот результат! Ты ведь в курсе, где твоя одноклассница, которой ты делал дорогие подарки за наш с мамой счет, провела последнюю ночь? В гараже, который когда-то принадлежал твоему дружку. А потом этот гараж отошел Леониду Тарасовичу — отцу пострадавшей, как теперь выясняется, непонятно от кого, девочки. Я лично заехал сейчас к Пащенко и поговорил. Мы с ним хорошо знакомы, и он человек глубоко порядочный. Он даже сейчас не утверждает, что в ночь в гараж приходила именно Валечка Соболева… И когда она ушла, он тоже не знает. Он сообщил только, что у твоего дружка ночью была какая-то девушка… То есть она пришла туда еще вечером, а оставалась ли на ночь: этого он утверждать не может. Но свет внутри горел.

— Тот факт, что ночью в бывшем гараже Снегиревых горел свет, еще ни о чем не говорит.

Генерал выдохнул и посмотрел на сына внимательно.

— А теперь слушай меня… Мы с Леней Пащенко посетили этот самый гараж… Помимо многочисленных свидетельств пребывания там будущей жертвы, обнаружили ее платье со следами крови, которое было на Соболевой в момент убийства. Синее платье в белый горошек, если тебя интересуют такие подробности. Еще там обнаружился женский широкий кожаный пояс, и тоже со следами крови. Обе улики отправлены на экспертизу, которая докажет, что эти вещи принадлежали твоей однокласснице. И это приговор твоему дружку! Это плевок во всех прокурорских и судейских, которые вдруг встали на его защиту! Отпустили, а теперь получайте по полной!

— То есть ты хочешь сказать, что Лешка убил Соболеву на озере, а потом притащил ее вещи в гараж, чтобы его с ними накрыли. Зачем это ему?

— Да кто этих психов понять может! Возможно, он фетишист.

Генерал поднялся и начал взволнованно ходить по кабинету. Потом похлопал себя по карманам и сам удивился своей рассеянности.

— Вот ведь — курить бросил уже полгода как, а по привычке пачку ищу. Что-то я действительно все близко к сердцу принимаю. Согласен, Снегирев когда-то был отличным парнем, твоим другом…

— Почему когда-то и почему был? Он и остался моим лучшим другом.

— Не перебивай! Он воевал в Сирии, бывал во всяких переделках. Был ранен, вот нервная система и не выдержала… И психика тоже не выдержала. Это не я утверждаю: мне на это указали специалисты.

Петр Васильевич подошел к окну.

— Дождь, кажется, заканчивается, — произнес он, вероятно, для того, чтобы сын смог понять, что он не желает больше обсуждать неприятную для него тему, — Но столько воды пролилось, такие лужи кругом…

— Что у тебя в борсетке? — спросил Василий.

— А почему вдруг тебя это интересует? — удивился отец. — Я вожу в ней все, что может пригодиться на случай внезапной служебной командировки: зубная паста, зубная щетка, бритвенный прибор, прочая ерунда… Ты что, специально мне этот вопрос задал, чтобы с мысли сбить?

— Мама звонила, — объяснил Василий, — волнуется за твое здоровье: у тебя вдруг стали образовываться внезапные служебные командировки. Но меня другое удивило: ты отправляешься в командировки всегда с начальником пресс-службы областного управления — с подполковником Анжелиной Робертовной Чуйкиной.

— Что за ерунда? Во-первых, не всегда мы попадаем вместе в одну разнарядку. Ну, бывает, что и совпадает… А во-вторых… Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Упаси боже подозревать в чем-то родного отца, тем более генерал-майора полиции. Просто к этой даме стали вдруг обращаться некоторые несознательные граждане, которым она обещает решить вопрос с твоим содействием по разным вопросам.

— Что за ерунда?

— Конечно, ерунда. И это не более чем совпадение. Но я о другом. Сегодня в конце дня нашли труп, еще не проведены все необходимые доследственные мероприятия, а ты уже знаешь точно имя преступника, потому что без соблюдения всех формальностей, без понятых осмотрел незапертый гараж. И сразу показал на Снегирева как на возможного убийцу… Ты уверенно заявляешь, что это он убил Валю. А я помню, как ты тогда на стадионе громче всех кричал: «Леха! Леха!»

— Да, я болею за городскую команду, я — патриот нашего древнего города, — не смутился Петр Васильевич. — И когда наша команда взяла кубок области, радовался со всеми жителями. Еще бы: любительский коллектив обыграл команду, которая в тот момент уже практически обеспечила себе выход в первую лигу… А твой одноклассник забил к тому же решающий гол. Но теперь он — первый подозреваемый в жестоком убийстве женщины.

— Я его не подозреваю. Во-первых, Валю привезли на берег озера на машине — ориентировочно на кроссовере… Хотя это не факт. Следы от протекторов не сохранились — их размыло дождем. Но ведь у Алексея нет вообще никакого автомобиля. Во-вторых, я дал ему свой старый мобильный аппарат, чтобы он был все время на связи.

— Пробил свой аппарат по билингу?..

— Я дал ему телефон уже после предполагаемого убийства. Но если он пришел ко мне после того, как перерезал горло девушке, с которой провел ночь и которая его любит уже многие годы, то он был чрезвычайно спокоен. По билингу я его, разумеется, пробил. А еще я знаю, что он был на кладбище, заходил в ресторанчик на Соборной площади, где работает Соболева, и спрашивал ее. Если он ее убил, то зачем ему узнавать, где она и когда будет.

— Он обеспечивал себе алиби.

— Не похоже на то. Но теперь его нет нигде.

— То есть как нет? А где же твой одноклассник?

— Не знаю. Но мой аппарат сейчас, если верить спецам, которые отследили билинг, находится в том самом гараже. И если вы с Пащенко его там не видели, то, значит, Снегирев положил туда мой телефончик уже после вашего визита. Скорее всего, он видел вас, когда вы осматривали гараж внутри. Вполне возможно, может быть, даже наверняка он знает об убийстве Вали. И скорее всего, начнет действовать.

— В каком смысле? — не понял генерал. — Он попытается скрыться?

— Он захочет сам отыскать убийцу: найти, чтобы покарать. Получится у него или нет — я не знаю. Оперативным следственно-разыскным мероприятиям его не обучали, но он — командир разведроты, так что умеет кое-что. Кроме того, у него уже есть подозреваемый…

— Ты имеешь в виду Костю Локтева?.. Да-а, — вдруг вспомнил генерал-майор. — Перед тем как выехать сюда, я получил сообщение, что сегодня умер Николай Захарович. Надо же, такое событие, можно сказать, а у меня из головы выскочило!

— Печально, — сказал Вася Колобок. — Но кто тебе сообщил об этом? В городе у нас никто не знает, я не в курсе… Это хоть достоверная информация?

— Мне о смерти Николая Захаровича сообщил один мой… как бы сказать…

— Осведомитель, — подсказал ему Василий, — я даже знаю кто… На тебя ведь все нотариусы Глинска работали. И, судя по всему, продолжают стучать, сообщают по старой памяти: кто, кому, что и сколько…

— Знаешь, и хорошо. Это испытанные методы работы еще советской милиции, которые не давали сбоев. Желательно, чтобы и ты организовал собственную сеть осведомителей, если стремишься поднять раскрываемость. Но сейчас не об этом. Этот человек сообщил, что Николай Захарович практически ничего не оставил сыну, а Костя Локоть — пацан безбашенный, как тебе известно. Да и глупый невероятно — не в отца, которого мне жаль.

— Мне плевать на него. Для меня важно, чтобы со Снегирева сняли все обвинения. Он ведь не убивал всех этих девушек.

— А никто и не уверяет, что он их всех. Убийц было несколько. И происходили все эти преступления в разные годы. Но на сегодняшний момент ни одной девушки из календаря нет в живых. То есть осталась одна — это Милана Шахова. Первой была дочка этого инвалида-афганца, последней — твоя Соболева… В какой-то момент девушки поняли, что на них идет охота, и рванули из города. Уехали все… Кого-то потом нашли в других городах. Кого-то не нашли вовсе. Родственникам даже запретили рассказывать кому-либо, как погибла их дочь, а говорить, мол, в ДТП… А еще Николай Захарович всем деньги раздавал за молчание. Но приказ молчать был отдан не полицией или Следственным комитетом, а на политическом уровне. Ты же знаешь, почему в тот календарь попали именно эти девушки?

— Они победили на конкурсе школьных красавиц. Двенадцать девочек вышли в финал, и было решено признать победившими всех, не отмечая какую-то одну.

— И потом их одну за одной. А в стране и без того уже распоясались маньяки. В Сочи убили первую красавицу, в Москве объявился «Убийца с шахматной доской», но он, если ты помнишь, не резал, а действовал молотком. А в Сибири! Там «Ангарский маньяк» орудовал. На нем почти сотня изнасилованных и убитых женщин, да еще один милиционер. А в Глинске не случайные девчонки или ночные бабочки, как еще в одном городе, — у нас самых красивых убивали.

— А ты не думал, что убили всех, кроме Миланы Шаховой, которая теперь Милана Локтева, убили всех ее соперниц.

— Была еще художница по росписи с кирпичного завода, — напомнил генерал-майор Колобов.

— Ее, скорее всего, убили по ошибке. Потому что она хотела Лешке понравиться и сделала себе такую же прическу, как у Миланы. К тому же она внешне напоминала ее — издали так и вовсе один в один. Я еще тогда пытался обратить на это внимание, но кто меня слушал — ни ты, ни все остальные. Ты мне сам тогда посоветовал не крутиться под ногами. Вспомни, что я говорил тебе тогда!

— Ты намекаешь на то, что всех убивал Костя Локтев?

— Я этого не говорил.

— Намекнул, но я понял. В городе действительно трепали языками на эту тему. Костю проверяли, но у него алиби почти по каждому эпизоду. Алиби ему обеспечивала Шахова — ты это помнишь?

— Помню, — кивнул Вася Колобок, — но она врала и на следствии, и на суде: весь вечер того дня, когда маньяк напал на соседку Снегирева, Шахова провела в квартире Лешки. Это я знаю точно. Мы собрались там небольшой компанией. Екатерина Степановна была в отъезде…

— Я помню все, и гражданка Снегирева Екатерина Степановна показала, что была с сыном дома. А следствие установило, что она все те выходные была у подруги на даче. То есть дала заведомо ложные показания, за что могла бы понести ответственность согласно статье триста седьмой, часть вторая — до пяти лет лишения свободы. Но ее пожалели…

Генерал наконец отошел от окна и посмотрел на свою борсетку, словно собираясь взять ее и удалиться. Потом перевел взгляд на сына:

— Но если, как ты считаешь, это Костя Локоть убивал соперниц своей жены, то можно надеяться, что убийства закончились. Соперниц не осталось.

— Не знаю, — покачал головой Василий, — если девушку с кирпичного убили только из-за сходства с Миланой, то ничего еще не закончилось. И вообще, если убийца поймет, что все ему сходит с рук…

— Вот ты как мама твоя, — усмехнулся генерал-майор, — она даже в момент радости всегда найдет повод, чтобы подколоть.

— Зато пресс-секретари не подкалывают.

— Точно весь в мать! — не выдержал Петр Васильевич.

Он посмотрел на часы, потом шагнул к столу и взял борсетку.

— Надо возвращаться. Я здесь по собственной инициативе. Завтра в областном главке общий сбор руководителей всех подразделений как раз по этому вопросу. Я выступаю с докладом, опишу общую криминальную обстановку в Глинске, обстоятельства сегодняшнего убийства и укажу… То есть мы примем общее решение…

Генерал подошел к сыну и обнял его.

— Смотри тут не геройствуй особо! Действуй только в рамках должностных инструкций и в пределах федерального закона. Постарайся обойтись без перестрелок — ты ведь у нас с мамой единственный. И с Лизой давайте уж постарайтесь: подарите нам внуков. Можно и внучек тоже.

Заместитель начальника областного управления взялся за ручку двери, чтобы выйти в коридор, и вспомнил:

— Ты сказал, что на месте сегодняшнего преступления был автомобиль.

— Я сам видел следы: похоже, что это среднеразмерный кроссовер, но не уверен.

— И что с того? Начнешь проверять все легковушки города?

— А что еще остается делать? Надо точно знать, где какой автомобиль находился в момент совершения преступления. В городе почти семь тысяч легковых автомобилей…

— Сколько? — не поверил генерал. — А всё говорят, что плохо живем. Действительно, как в сатирическом куплете: «С каждым годом у народа выше уровень дохода. Деньги есть, доходы есть, только нечего поесть». Семь тысяч машин! А в мое время и пяти тысяч не было.

— Это вместе с теми, что оформлены на предприятия. Я уже сказал участковым, чтобы проверили все служебные гаражи, официальные стоянки. На некоторых площадках есть камеры. А на которых нет, есть журналы постановки автомобилей на площадку и время их выезда…

— Были бы камеры дорожного наблюдения — как бы это помогло снизить преступность! А так приходится по старинке: иди туда, не знаю куда, принеси то да сё. Все машины таким образом не проверишь.

— А все и не надо. Валя не села бы в машину к кому попало, только к знакомому. И потом, зачем ей садиться в машину? Ей от дома Снегирева… то есть от гаража Пащенко до своего дома — пять минут пешком. На работу ей не надо было в такую рань…

— Погоди, погоди, — насторожился Колобов-старший, — значит, это все-таки Костя Локоть? А какой у него автомобиль?

— У него их два: черный «лендкрузер» и красный спортивный «мерседес АМГ»… Кроме этих машин в гараже отца стоят машины, принадлежащие предприятиям Николая Захаровича. Выяснить, где были все эти автомобили, труда не составит. Но есть еще белый «лендровер эвок», зарегистрированный на Милану Шахову.

— Ёксель-моксель! — поразился генерал-майор. — Ну хоть не уезжай отсюда! Остался бы, сам бы довел дело до конца, но завтра с утра уже назначено оперативное совещание с личным составом, которое я провожу и которое уже не отменить… Надо ехать… Напоследок, сынок, открою тебе важную тайну. Даже мама не знает этого: через месяц меня назначают начальником областного управления — коллегия министерства уже утвердила мою кандидатуру.

— А Михеева куда? На повышение? Он же еще нестарый.

— А Женьку Михеева на списание. На пенсию отправляют: пятьдесят девять лет — немного, конечно, но у него же язва и еще чего-то. Со следующей недели он ложится в наш ведомственный госпиталь, как полагается перед увольнением, ну а потом по состоянию здоровья. А вообще — пить надо меньше… А он это любил и говорил, что нашему делу помогает. Он же в управлении кадров министерства был своим человеком… Бани им организовывал со всеми прелестями… Хотя, может, Михеева поставят на должность директора филиала Университета МВД, который собираются открыть в Глинске: решение уже принято — министр подписал. У нас же тут была воинская часть со всей инфраструктурой… Казарма, учебный корпус, спортивный корпус и свой стадиончик, два жилых дома для преподавателей и их семей. Должность неплохая, я и сам от такой не отказался бы, выходя на пенсию… Но у меня иная дорога: так что будем надеяться, что новая моя должность — это для меня только очередная ступенька… Мне ж только пятьдесят пять исполняется в день взятия Бастилии, если ты помнишь. Короче, через месяц я — главный мент в области. Естественно, что и ты под мое крыло перейдешь, а потом и в Москву следом за мной.

— Мне вообще-то здесь нравится, — вздохнул Вася Колобок.

— Здесь?! — не поверил генерал-майор и повторил: — Здесь? В этой тмутаракани? Здесь же ничего нет. Никаких развлечений в смысле культурного досуга… Пойти просвещенному человеку некуда, вот потому-то маньяки и режут тут наших девок. Ладно, Васек, не хочешь сам уходить, значит, по приказу тебя переведем. Для старта станешь начальником отдела областного управления — к тридцати семи, а то и раньше, получишь полковника. А это тебе не хухры-мухры! Но в Москву я тебя пораньше вытащу. Так что вы с Лизой будете моих внуков в Большой театр водить на «Щелкунчика». От тебя все зависит: смотри не прощелкай! Перед тобой такая дорога: у тебя есть орден, а это вам не хвост собачий, а еще есть папа, который всегда поможет.

Генерал-майор полиции обнял сына, похлопал его по спине и удалился. Вася сидел, глядя на дверь, думая, оставаться ему в кабинете или идти домой, где его ждет любимая жена. Сегодня уже ничего важного не будет, все, что могло случиться, уже произошло, и теперь весь горотдел озадачен поисками убийцы.

Майор поднялся, и тут напомнил о себе мобильный.

Номер вызывающего его абонента не был знаком Колобову. Он подумал немного и ответил.

— Петр Васильевич, это я, — прозвучал в трубке хрипловатый голос, — то есть тьфу! Отставить. Я все по-старому обращаюсь — Петр Васильевич, а его ведь у нас уже нет. Короче, Василий Петрович, это бывший участковый Баранов докладывает. Я понимаю, что нарушаю субординацию, но я позвонил дежурному. А он и слушать меня не хочет.

— А что случилось, Евгений Степанович?

— Да ничего не случилось. Но, возможно, что скоро и случится. Вы же мне дали свою визитку, вот я и звоню, чтобы сообщить… Короче, дело в том, что я, после того как дождь закончился, поспешил к рынку, чтобы купить кое-что, что мне жена заказала. Ну, на нашем рынке сами понимаете, какие цены, и ведь никто не хочет сделать мне скидку как в былые времена. Никто теперь полицию не уважает, вот когда была милиция… Короче, выхожу с рынка, а там черный джип стоит и мужик в нем, я мимо проходил и глянул. А там — мама моя родная, а это Толя Железняк. Я его по шраму на щеке узнал. Помните такого?

— Конечно, самопровозглашенный авторитет, который решил стать смотрящим за нашим городом. Только когда это было!

— Давно было — не спорю, лет десять прошло, а то и больше. Правда, не знаю, насколько он самопровозглашенный, но за ним явно кто-то стоял, хотя, видимо, не из очень крутых воров, потому-то погнали Железняка этого из нашего славного города поганой метлой, как говорится. Но я к чему все это. Просто кажется подозрительным, что он здесь снова объявился, хотя у нас тут делать уже нечего.

— Между нами, Евгений Степанович, сегодня умер Локтев Николай Захарович. Только что сам получил информацию об этом и вам первым сообщаю, но только вы пока никому…

— Так вот оно в чем дело! — поразился бывший участковый. — Как говорится, не успело еще тело остыть, а вороны уже слетаются. Но Толя Железняк сидел в машине Кости, значит, Костя его сюда и доставил. Вот такие у нас финтифлюшки получаются! А вы что собираетесь предпринять по поводу того, что я вам сообщил?

— Соберем оперативное совещание и всем коллективом примем решение.

— И это правильно. Я могу представить свои соображения: ведь у меня большой опыт борьбы с преступностью. Доложу я вам, что на вверенном мне участке уровень преступности был в среднем ниже, чем в целом по городу и по области. Потому что я много внимания уделял профилактике… А сейчас как ни посмотри… Я порой даже диву даюсь…

— Простите, Евгений Степанович, но меня вызывают к начальству немедленно.

— Это хорошо. Вы только не забудьте доложить начальству, что бывший участковый Баранов встретил в городе уголовного авторитета Толю Железняка. Мер по задержанию Баранов не принял, потому что не было команды и в ориентировках Железняк не значится. Всего хорошего, и привет Петру Васильевичу!

То, что в городе появился Железняк, насторожило майора полиции. Понятно, что не уважающий закон уголовный авторитет примчался делить чужую собственность. И ведь какой-то интерес он к Глинску имеет давно. После той перестрелки, в которой Вася Колобок получил легкое касательное ранение, двое уцелевших бандитов всю вину валили на своего подельника, которого застрелил тогда еще старший лейтенант Колобов. Но когда одному из задержанных сказали, что паровозом все равно пойдет он, признался, что они работают на Толю Железняка, который им дает наводку, и он же берет не только свою долю, но и немалую часть на воровской общак. Но тут же задержанный предупредил, что на суде он от своих показаний откажется. Только вот до суда он не дожил. Повесился в камере областного следственного изолятора в тот момент, когда не работали камеры из-за кратковременного отключения электричества.

Василий отправился домой, завернул к дежурному и отчитал его за то, что тот не захотел разговаривать с бывшим участковым; напомнил ему, что неравнодушные граждане порой дают такие сведения, которые не добыть оперативным сотрудникам.

— И что теперь? — спросил дежурный капитан.

— Позвонить Баранову и принести извинения, сказать, что в момент его звонка ты инструктировал дежурную группу. После твоего разговора с Барановым необходимо всем постам и всем экипажам разослать ориентировку на Железняка. Его главная примета — шрам на левой щеке, след от ножа. Хотя нет… Сначала отправляешь ориентировку, а потом уж звонишь майору Баранову и приносишь свои извинения.

Глава тринадцатая

Лиза встретила его с уложенными волосами и празднично одетая. Сразу объяснила, что ждала его друзей, много чего наготовила и не знает сейчас, что со всем этим делать.

— Я все съем, — пообещал Вася Колобок и объяснил, что сегодня он отказался от обеда в ресторане, потом в уличном кафе купил чашку кофе и хот-дог, но подбежала уличная собачка и так заглядывала в глаза, что пришлось сосиску отдать ей.

— Какой ты добрый, — улыбнулась жена.

— Может быть, свою собаку заведем? — спросил он ее.

— Я как раз на эту тему хотела с тобой поговорить, — тихо сказала Лиза, глядя ему в глаза, — дело в том, что никого заводить пока не надо. То есть заведем когда-нибудь обязательно, только… не знаю, как сказать. Вася, у нас будет ребенок.

— Правда, что ли? — удивился Колобов и тут же опомнился: — Вот так радость!.. — Он прижал к себе Лизу и продолжил радоваться: — Ведь это… Короче, это же целый ёксель-моксель, как говорит мой папа!.. Короче, сейчас садимся за стол и начинаем праздновать. То есть праздновать буду я, а ты будешь просто радоваться. А кто у нас будет, мальчик или девочка?

— Вася, я этого не знаю, и никто этого не знает: это только после двадцатой недели, а то и еще позже выяснится. А у меня только девять недель прошло, и я сделала первое УЗИ.

— Девять недель! — не мог успокоиться Колобов. — И ты столько времени молчала! Ну не хотела говорить — понятно, чтобы не сглазить. Ну намекнула бы хоть разок! А то молчишь, как партизанка на допросе…

— Так я и сама не была уверена. Но маме рассказала. Она ведь врач…

Василий сел за стол. Потом поднялся и сказал:

— Нет уж. Ты уж садись, а я буду за тобой ухаживать и подавать на стол. Что там у нас вкусненького имеется?

Он выставлял на стол блюда с салатами, солеными белыми груздями, с копченой рыбой, а Лиза смотрела, как ее любимый Вася суетится, и смеялась. Потом он сел за стол, выдохнул, как после тяжелого труда, и произнес:

— Сегодня можно.

После чего взял стоящую на столе бутылку коньяка и объяснил жене:

— Это мне еще в прошлом году на день полиции преподнесли. Совсем забыл про него, потому что повода не было. А теперь есть.

Он наполнил пузатый маленький бокальчик и произнес торжественно:

— За тебя, любимая!

И выпил залпом.

Начал закусывать, потом остановился:

— Если родится мальчик, отдадим его в спортивную школу олимпийского резерва.

— Так у нас в Глинске нет такой спортивной школы.

— А мы к тому времени будем жить в другом городе. Кроме того, мальчик будет Колобовым, а не Галинским, как ты. Кстати, почему ты оставила свою фамилию, а не взяла мою? Между прочим, Колобовы — дворянский род. У нас даже в Петербурге до революции был свой дом на улице Ленина… То есть тогда улица называлась иначе… Но отец был там и сказал, что очень красивый дом — с башней, с колоннами, с кариатидами разными…

— Так я тоже не Галинская, — тихо ответила Лиза, — это сто лет назад прапрадедушка изменил фамилию, вставив одну букву. А так я Глинская.

— Так ты хочешь сказать, что ты родственница Мамая и самого Ивана Грозного?

— Мамая — да, но не Ивана Четвертого. Потому что у Мамая был сын Мансур, у Мансура — был сын Олекса, который принял христианство и стал Алексеем, потом был Василий, а уж дочь его вышла замуж за царя… Но наш род от Алексея, но не через Василия, а от брата его Ивана.

— Надо же! — поразился Колобов. — С кем приходится жить! Одна жена — да и та ордынка! Золотая Орда, ёксель-моксель! Алтын Урус![6]

В коридоре зазвонил мобильный, оставленный в кармане кителя. Лиза вскочила было, но Василий остановил:

— Нас ни для кого нет.

Мобильный перестал звонить, и тут же начал трезвонить городской.

Колобов поднялся и подошел к аппарату.

— Что еще такого архисрочного?

— Товарищ майор, — прозвучал голос дежурного, — у нас тут еще…

— Что еще?

— У нас тут еще два трупа нарисовались.

— Ты можешь по-человечески доложить? — не выдержал Колобов. — У меня тут семейное торжество, можно сказать, а ты со своими трупами… Что произошло?

— Что произошло, точно сказать не могу. Но позвонил некий гражданин и сообщил, что у него в гараже сидят два трупа на диване.

— Ты себя слышишь, капитан? По-человечески доложи: кто позвонил, кто сидит…

— Позвонил некий Пащенко Леонид Тарасович. Он сказал, что вернулся домой, сел ужинать на кухне и увидел в окно, что дверь в гараже приоткрыта и там горит свет… Гараж находится во дворе, а в гараже должен был находиться его знакомый. Этот гражданин решил спуститься и позвать этого знакомого к столу, чтобы накормить и угостить…

Вася Колобок почувствовал, как холодеет все внутри, как слабеют и деревенеют ноги. Он уперся ладонью в стену, уже догадавшись, что сейчас сообщит дежурный по городу. Значит, Лешка все-таки встретился с Миланой, привел ее в гараж, и тут их застукал Костя Локоть со своими людьми…

— Причина смерти? — спросил Колобов очень тихо.

— Причина смерти — выстрелы в сердце. Одного убили выстрелом с близкого расстояния почти в упор, а второго с некоторого расстояния.

— Кого второго? — не понял Василий.

— А я разве не сказал? — удивился дежурный. — Так вот этот мужик, что звонил… как же его…

— Пащенко, я его знаю, — поторопил капитана Колобов, — дальше давай!

— Так вот он сказал, что вошел в гараж, а там у него не машина стоит, а диван. Так вот на том диване — два трупа. Один, стало быть, Константин Николаевич Локтев — известный всему городу, а второй — как раз Анатолий Григорьевич Железняков, о котором вы предупреждали. Ведь это надо, как вы точно все предугадали… Я только-только ориентировку разослал, а тут сразу этот звонок от вашего знакомого…

— Я выезжаю на место, — не дал ему договорить майор.

Он вернулся к столу, не зная, как сказать Лизе, что должен уехать в такой важный для них обоих день.

— Что случилось? — спросила жена. — Тебе так необходимо уехать?

Он кивнул и объяснил:

— Костю Локтева грохнули… то есть убили. А еще сегодня днем умер его отец.

— Николая Захаровича жалко. Моя сокурсница последние полгода работала при нем сиделкой-медсестрой. Говорила, что он спокойный порядочный человек и платил очень хорошо. А про Костю такого никто не скажет. А вообще… — Лиза перекрестилась, — это ему за девочек, которых он убивал. Ведь никто не сомневается, что это он делал…

— Сегодня убили еще одну: Валю Соболеву — мою одноклассницу, которая когда-то в шестом классе мне нравилась. Она была очень доброй. И хотела меня съесть.

Он закрыл глаза руками. Лиза обняла его и прижалась к нему всем телом.

— Ты только не волнуйся, Колобок, любимый.

— А я и не волнуюсь, — ответил Вася, — я только хочу, чтобы это все поскорее закончилось.

Он вернулся в комнату, сел за стол, посмотрел на соленые грузди. Потом посмотрел на Лизу и спросил:

— На солененькое тебя не тянет?

— Нет, — ответила жена и улыбнулась.

— А меня тянет чего-то, — признался Колобов.

Он подцепил вилкой белый груздь и отправил его в рот. Прожевал и вздохнул.

— Ты не представляешь, как не хочется от тебя уходить!

— Так оставайся.

— Надо, — твердо произнес Василий, — надо Лешке Снегиреву помогать.

— Ты только не волнуйся, — повторила Лиза.

— Да я особо-то и не волнуюсь, — успокоил жену майор полиции и встал из-за стола. — Я полетел, постараюсь вернуться в кратчайшие сроки.

Глава четырнадцатая

На самом деле он волновался, и волновался очень сильно, потому что почти не сомневался в том, что Локтева и Железняка застрелил Лешка. Непонятно только, где Снегирев достал пистолет, но стрелять метко он умеет наверняка. Василий подъехал к гаражу, возле которого уже собралась толпа. Была натянута оградительная желтая лента, стояло оцепление, но народ напирал, потому что каждому хотелось увидеть, что там происходит. Пространство гаража помимо света внутренней лампы освещалось фарами дежурного автомобиля, что хоть немного ослепляло, но помогало работать экспертам. А люди продолжали собираться, некоторые из них подходили в домашних халатах и в тапочках.

Василий пробился через толпу, вошел в гараж. К нему подскочил эксперт Масленников и показал головой на знакомый Колобову диван, на котором Василий часто сиживал еще в те годы, когда они учились с Лешкой в школе. Теперь на этом диване были усажены трупы убитых мужчин, откинутые к спинке так, чтобы они не завалились вбок.

— Личности установлены. Это…

— Я знаю, — кивнул майор Колобов, — можете сказать, как это произошло?

— Их убили не здесь, — начал объяснять Масленников. — Трупы привезли на автомобиле. Автомобиль — внедорожная «тойота лендкрузер» — задним ходом въехал в открытый гараж. Трупы вытащили и усадили на диван. Тот, кто их привез сюда, поставил перед ними столик с бутылками: водка недопитая и ликер «Бейлис» тоже недопит. Еще есть пластиковая бутылка из-под кваса. На всех трех бутылках имеются четкие отпечатки: сегодня же мы будем точно знать, кому они принадлежат.

— Я и сейчас могу сказать кому, — тихо сказал Василий, — отпечатки Алексею Снегиреву и убитой сегодня утром Валентине Соболевой. Если бы Снегирев имел хоть какое-нибудь отношение ко всем этим убийствам, он бы не стал сохранять бутылки со своими опечатками, ведь это косвенные улики. Желательно знать, на какой машине их привезли. «Лендкрузер» — это понятно, но в городе несколько таких автомобилей, а в области, вероятно, сотни. Кто хоть видел этот «лендкрузер»?

— Так я и видел, — объяснил эксперт. — Их привезли на черном «крузере», а потом машину отогнали и бросили: теперь она находится в соседнем дворе. Вернее, не во дворе и не совсем в соседнем. Просто там за соседним двором имеется…

— Небольшая рощица, я знаю, — продолжил Василий, — я сейчас туда сгоняю. А здесь еще что-нибудь нашли более существенное, помимо бутылок?

— Телефонный аппарат «Нокия», но он совсем старый. Постараемся определить владельца…

— Это мой, — сказал Колобов, — я его дал Снегиреву попользоваться. А непосредственно при убитых что было обнаружено?

— При Локтеве найден травматический пистолет «ТК» и разрешение на него.

— С деревянными накладками на рукоятке? — спросил майор.

Эксперт кивнул.

— Тогда это самый мощный травмат, что есть на нашем рынке. Убить из него можно запросто, если стрелять в верхнюю часть головы или в сердце с близкого расстояния.

Масленников снова кивнул и добавил:

— Еще при Локтеве была сумма наличных: три тысячи евро и рублями почти двести тысяч. И банковские карты.

— Кого убили первым, можно установить?

— Уже выяснили. Первым застрелили Локтева. Потом Железняка.

— Мобильные телефоны Локтева и Железнякова отдайте мне: я изучу их подробно.

— При Железнякове не было телефона. А такого в наше время не бывает. Возможно, аппарат забрал киллер. Убийца был явный профессионал — попал точно в сердце одному и в сердце другому, сразу был уверен в результате: он даже не стал делать контрольных выстрелов. И это очень хладнокровный персонаж. Он ведь убил не здесь, в гараже, а в другом месте, потом привез оба трупа сюда — непонятно с какой целью, усадил их, отогнал машину, пересел на другую, и все — след простыл.

— На какую машину он пересел?

Эксперт пожал плечами:

— Следов там пока не обнаружено. Судя по всему, придется искать свидетелей. Но это уже не моя забота — пусть опера все что надо копают. Но скажу еще раз: убийца — не просто профессионал, он — чрезвычайно хладнокровный, очень спокойный человек — вероятно, множество раз убивал людей, и это не вызывает у него никаких эмоций. Для нормального человека курицу убить — невыполнимое поручение, как для меня, например, а этот… Что-то мне подсказывает, что он уже далеко и мы никогда не узнаем, кто это, и не поймаем его. Тем более мы не знаем, кого надо искать. Он ведь — не местный. Тех мы всех знаем: в нашем городе профессиональных киллеров отродясь не было. Да стоит ли ловить, ведь он убил преступника — вора в законе, а еще наглого пацана, который терроризирует столько времени… Простите, товарищ майор, терроризировал в недавнем прошлом весь город, и очень многие связывают его имя с убийствами невинных девушек…

Разговаривая, они вышли из гаража, эксперт достал из кармана пачку сигарет и закурил. И вдруг Василий отчетливо почувствовал на себе взгляд. И понял: Лешка здесь, он наблюдает за всем, что сейчас происходит. Колобов, смотря вниз себе под ноги, поднял руку и помахал ею, давая понять, что знает, что Снегирев его видит.

— Что это вы? — удивился эксперт.

— Рука затекла.

— Сосуды, может быть, — определил Масленников, — к врачу сходите. С этим затягивать не нужно.

Колобов взял эксперта под локоть и повел к своему автомобилю.

— Поедем вместе осматривать «лендкрузер», — объяснил он.

Внедорожник стоял в тени тополей, прикрытый с дороги густыми кустами барбариса. В лобовом стекле зияли два отверстия.

— Убийца подошел к машине со стороны капота и выстрелил дважды, — объяснил эксперт, — первый выстрел был сделан, когда киллер приближался и до машины оставалось шагов пять. А потом, уже стоя перед капотом, он произвел еще один выстрел. Не утверждаю, что именно так все и было, но с большой долей вероятности предполагаю.

— А Железняк не стал пригибаться и прятаться под бардачок. Он, получается, спокойно смотрел, как к нему подходит убийца, — удивился майор полиции.

— Возможно, он думал, что его никто не убьет, потому что он крутой.

— Скорее всего, он знал убийцу, — сказал Колобов, — и не ждал от него такой подлости, как выстрел в сердце.

Он открыл дверь «лендкрузера» и начал осматривать салон. Первая пуля пробила тело Кости Локтева насквозь и застряла в кожаной спинке водительского кресла.

— Вторая осталась в теле Железняка, — объяснил эксперт.

— Как так? — удивился Василий. — Ведь выстрел был сделан с более близкого расстояния.

— Подозреваю, что она пробила еще мобильный телефон, который лежал во внутреннем кармане жертвы. И простреленный аппарат убийца забрал с собой. Значит, вы, Василий Петрович, правы. Этот авторитет был знаком со своим убийцей. И тот, судя по всему, работал с ним напрямую и без посредников. Убил и, как говорится, концы в воду. А в аппарате были его контакты.

Василий кивнул и снова обернулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. Вернулся к своей машине и позвал Масленникова:

— Поехали обратно к гаражу.

— Я здесь еще пяток минут побуду. Попытаюсь еще раз найти гильзы. Хотя, если это профессионал, их он забрал с собой.

— Но и пистолет он не выбросил, что странно, — сказал Василий. — А может, хочет еще раз воспользоваться им.

Он сел в машину, достал телефон и набрал номер отца.

— Я уже дома, добрался нормально. Только что в квартиру вошел, — доложил генерал-майор и спросил: — А ты как?

— В семье все очень даже здорово. Даже лучше, чем вы с мамой можете представить, а по работе сплошная рутина. Про Валечку Соболеву ты знаешь. А еще пару часов назад, когда мы с тобой сидели в моем кабинете, застрелили Анатолия Григорьевича Железнякова за компанию с Костей Локтевым. Усадили оба трупа в гараж, который ты сегодня посещал.

— Вот это да! — поразился генерал-майор. — Это вам, граждане судьи, не какой-нибудь ёксель-моксель! У тебя, сынок, есть предположение, кто это мог сделать?

— Предположение есть у экспертов. По уверению майора Масленникова, убийца — высочайшего уровня профессионал, которого лично знал Толя Железняк, потому что подпустил киллера на близкое расстояние…

— Вот это поворот! — задохнулся то ли от восторга, то ли от ужаса генерал-майор полиции. — Тут и так к нам гости собирались, а теперь боюсь, что это будет делегация самого высокого уровня. Я, конечно, приму их всех как надо, но и ты не оплошай. Раскрывай скорее эту мутотень, ёксель-моксель!! Да, ты что-то сказал про семейные ценности или что-то вроде?

— Позвони Лизиной маме — она в курсе.

— Неужели?! — закричал генерал-майор.

Но Вася уже прервал разговор. Вышел из машины, отошел в сторону. Покрутил головой, но никого не увидел. Посмотрел на звездное небо. Потом развел руки в стороны и, не отрывая взгляда от Большой медведицы, крикнул:

— Ну ты уж поосторожнее там!

Из «лендкрузера» высунулся эксперт и спросил:

— Товарищ майор, это вы мне?

— Нет, — весело ответил Колобов, — это я космонавту, который на МКС сейчас кофе пьет. А ты, если закончил, залезай в мою машину.

Настроение было лучше некуда. Когда поехали, Василий от избытка чувств начал напевать песню, которую слышал в детстве:

Был хорошим парнем Ванька Гребешков,

Только в уголовку сдал своих дружков,

Сдал всю банду нашу и еще Наташу,

Что всегда ходила, ходила без штанов.

И тут подключился эксперт Масленников, и продолжили уже вдвоем:

Старый вор на зоне дело подсказал

И маляву с кичи на волю он послал:

Затопите баньку, пригласите Ваньку

Утопите в шайке, я сказал!

Но достать Ивана очень нелегко:

Он в прокуратуре очень высоко.

Но плевать Наташе на его лампасы —

Больше не плясать ему танго.

Как-то по столице гнал во весь опор

Девушку заметил, затеял разговор:

— Есть хороша банька, посидим там, паинька,

Я же генеральный прокурор…

— Что-то вы сегодня радостный, — заметил эксперт, — есть с чего?

— Более чем, — ответил Колобов и продолжил:

Юбка из шифона, бусы-жемчуга

На пол полетели: под ними ни фига.

Увидал родное: грудь и все такое,

Рухнул прокурор к ее ногам…

— Да-а, — покачал головой и улыбнулся неизвестно чему обрадовавшийся эксперт, — мы эту замечательную песню в школьные годы постоянно пели. Такая вот была воровская романтика. Вся жизнь нам казалась игрой в казаки-разбойники: кто-то убегает, кто-то догоняет. У нас больше половины класса хотели пойти в какую-нибудь банду. Я говорил, что тоже хочу, потому что скрывал, что собираюсь в менты. Только один пацан сказал, что хочет стать банкиром.

— Стал? — поинтересовался Колобов.

— Нет. Он сидит сейчас. Его в Москве взяли за подготовку нападения на инкассаторов… Второй раз уже сидит. В первый раз готовился и не успел напасть, второй — тоже. И каждый раз жены сдавали.

— Долго, видать, готовился, — заметил Василий, — вот им и надоело ждать, когда наконец наступит счастливая богатая жизнь.

— А вообще в этом сегодняшнем деле много чего загадочного, — вернулся к основной теме эксперт Масленников. — Мы в этом гараже уже который раз роем, и все время здесь что-то находим. Вам не кажется, что нам это «что-то кто»-то подбрасывает?

— Именно что-то кто-то, — согласился Колобов, — я уже об этом и раньше думал, а теперь размышляю постоянно. А раз нам подбрасывают, значит, это не улики, а приманка, чтобы направить нас по ложному следу. А раз так, то противостоит нам противник наглый и очень опытный.

— Во-во, — согласился эксперт, — как я и говорил — залетный киллер высшей квалификации. Откуда ж у нас такие!

Глава пятнадцатая

Лариса проснулась, но открывать глаза не хотелось. Она видела свет — вернее, она чувствовала его ласковое и доброе прикосновение, которое успокаивало и наполняло душу счастьем, давно, как казалось еще вчера, ушедшим и забытым. Она снова ощущала себя радостной и ожидающей каких-то перемен, от которых изменится не только она, но и весь мир. Возвращаться из этого счастья не хотелось, и все же она открыла глаза, села в постели и потянулась. Потом поднялась, выглянула в сверкающее окно, увидела лужи после вчерашнего дождя: в них отражалось голубое безоблачное небо. Вовсю орали довольные погодой воробьи.

Она отошла от окна и посмотрела на свое отражение в зеркале платяного шкафа. Поворачивалась то одним боком, то другим, чтобы разглядеть себя получше, и осталась в целом довольна. Для сорока шести лет — просто фантастика. Хотя какие сорок шесть! Сорок шесть ей будет только через месяц, а сегодня день рождения Александра. Вспомнив о новом знакомом, она посмотрела на свою улыбку в зеркало и тоже осталась довольна. Накинула на себя привезенный с собой шелковый итальянский халатик с кружевными рукавами и вышла на кухню. На плите стоял приготовленный двоюродной сестрой завтрак, а на столе лежала записка. Лариса взяла листок в руки.

У нас горе — вчера убили Валю.

Лариса прочитала и не поняла сначала, какую Валю убили. И вдруг у нее сдавило горло и перехватило дыхание. Совсем недавно — еще только позавчера они с этой милой молодой женщиной пили кофе с ликером и увлеченно беседовали. А теперь ее нет. За что ее убили?.. Но ведь она тоже была участницей той фотосессии, в результате которой потом появился популярный календарь. А позавчера они не только пили кофе, но и разговаривали о тех страшных преступлениях. И Валя сказала, что догадывается, кто убийца. Она даже намекнула на то, что девочек убивал человек, про которого никто не подумает вовсе. Но если все думали про Костю Локтева, потом, после суда, все поверили в то, что убийца Снегирев, то кого имела в виду Валя?

Ресторанчик открылся, но народу в нем не было. За стойкой сидела, согнувшись, словно пряталась от кого-то, буфетчица Люба. Увидев появившуюся в зале новую хозяйку, она чуть-чуть приподнялась и махнула ладошкой, давая понять, что присутствует на своем рабочем месте.

— Закрываемся, — приказала ей Лариса Ивановна, — все равно посетителей нет. Да и потом — Валю убили, а мы тут трудиться будем как ни в чем не бывало?

Буфетчица отправилась закрывать входную дверь, а Лариса пошла к кабинету, в котором рассчитывала увидеть двоюродную сестру. Но Светлана Петровна была там не одна. В кресле сидел Вася Колобок, который, увидев входящую Ларису, поднялся.

— Прошу меня извинить за вчерашний мой демарш, — сказал он, — но сами понимаете, что такая работа… Нервы на пределе, а тут еще с Валей такое. Мы же с ней с первого класса дружили. Она мне даже нравилась.

— Валя нам об этом рассказывала, — вздохнула хозяйка ресторанчика, — сказала, что вы ей в школе фен подарили, она его с собой в Москву увезла и там потом оставила, забыла взять с собой.

— А она вам не говорила что-нибудь: может, ей кто-то угрожал или приставал. Может, она каким-то образом узнала имя убийцы девушек.

— Нет, — покачала головой Светлана Петровна, — мы бы сразу с вами связались…

И вдруг Лариса вспомнила.

— Погодите! В тот день, когда мы с ней познакомились, за стойкой пили кофе с «Бейлисом», она вдруг заявила, что теперь только догадалась, кто убивал девушек.

— Она назвала имя?

— Не успела, потому что как раз вернулась Света. Но Валя сказала, что про того человека никогда никто не подумает, потому что он и с Колобовым дружит, и у него связи.

— Со мной? — удивился майор полиции.

— С вашим папой. Она еще сказала, что этот человек звал ее на фильмы… А еще он всегда прилизанный и в костюме.

— Я знаю кто! — взвизгнула в коридоре буфетчица Люба. — Он и ко мне подкатывал! Говорит, почему вас в Доме культуры не видно и вообще давайте сходим куда-нибудь…

— Погодите, погодите, — не мог поверить майор полиции, — вы про Ветрова говорите?

Лариса пожала плечами, а буфетчица начала кивать.

— Надо же, — запричитала она, — а я чуть не согласилась… Потом вспомнила, что у меня это… А сейчас бы лежала на берегу озера, как Валя.

— Я действительно на него никогда бы не подумала, — призналась Светлана Петровна, — хотя, еще когда он директором клуба был назначен, на него жалобы поступали, что он пристает с намеками к девушкам… Потом он женился на враче… Но жена от него ушла уже лет десять как. Нет, пожалуй, побольше времени прошло. Как раз когда… в то самое время… перед тем как убили Глашу Щукину… Или сразу после.

— А кто он? — не могла понять Лариса. — Мне скажите, чтобы я в случае чего знала, от кого бежать надо.

— Да это директор нашего клуба, — начала объяснять двоюродная сестра, — Виталий Геннадьевич Ветров. Он племянник главы администрации города.

— Не его племянник, а брат жены Шашнева, — уточнил майор полиции, — и с моим отцом у него дружбы не было. Встречались иногда, но по делу. Ветров всегда устраивал большой концерт ко Дню полиции. Наши местные коллективы выступали, еще из областной филармонии приезжали.

— Однажды он даже пригласил популярную московскую женскую группу «Снежинки», — вспомнила Светлана Петровна. — Но они у нас с треском провалились. Во-первых, у них все время отключалась фонограмма, потом одна их солистка материлась на сцене и назвала полицейских козлами… И это в праздничный день! Ее после концерта задержали и долго заставляли извиняться в отделе полиции.

— Все не так было, — вступился за честь мундира Колобов, — да, ее и в самом деле задержали. Составили акт, получили извинения. Выписали штраф, продюсер оплатил все… И их отпустили.

— Ага, — усмехнулась Светлана Петровна, — так сразу и отпустили. Сначала заставили выпить водки — День полиции, как-никак, а потом петь со всеми вместе «Наша служба и опасна и трудна…».

— И чем все закончилось? — поинтересовалась Лариса.

— Да ничем, — ответила двоюродная сестра, — солистка эта бегала голой по гостинице, не могла отыскать свой номер. Но в гостинице она была как раз с Ветровым. Потому что это он привез из отдела полиции ее и продюсера, вернее тело продюсера.

— А с ним-то что случилось?

— Ничего особенного: перебрал малость. Как он еще жив остался после пьянки с нашими-то славными полицейскими?

— Как-то вы все в сторону уводите, — не выдержал майор Колобов и обернулся к Ларисе: — Что вам еще говорила Соболева?

— Да ничего больше. Не успела.

Колобов достал из кармана телефон и набрал номер, который оказался занятым. И снова вернулся к разговору с женщинами.

— Я ведь чуть-чуть в эту машину не залезла, — снова начала буфетчица… — У него такая машина… Не знаю даже…

— Погодите, — остановил свидетельницу Колобов, — не надо спешить: сейчас я выясню, какой у него автомобиль.

— Не надо выяснять! — едва не закричала буфетчица. — У него белый внедорожник. Я же сказала, что он ко мне подкатывал. Так вот он как раз на этом внедорожнике и подкатил.

— Большой у него? — поинтересовался майор полиции.

— Что большой? — растерялась буфетчица Люба.

— Внедорожник.

— Да я не успела понять. Ветров дверь открыл, а там заднее сиденье уже разложено. Я сразу все поняла и отпрыгнула… Как же мне неожиданно повезло — вдруг подумать и сообразить… У меня обычно это редко получается…

Колобов поднялся из кресла.

— Ну что же, надо встречаться с гражданином Ветровым.

— Если вы в Дом культуры, то прихватите меня, — попросила Лариса Ивановна и объяснила всем: — Сегодня день рождения у Саши-баяниста: хочу поздравить, а то потом вдруг времени не будет.

Сестра кивнула понимающе, а буфетчица сделала удивленные глаза, как будто Лариса покушается на что-то принадлежащее только ей: похоже было, что Александр в этом городе нравился всем.

По мраморным ступеням лестницы спускался невысокий интеллигентный человек в хорошем сером костюме. Поравнялся с Ларисой, уже было прошел мимо, но обернулся. Как будто вспомнил что-то и удивленно вскинул брови:

— Лариса Ивановна?

Она посмотрела на него, и лицо мужчины показалось ей знакомым, но не настолько, чтобы сразу вспомнить, кто это. Но они встречались когда-то — это точно. И не в этом городе, разумеется.

— Простите, — она покачала головой, — но я вас не знаю.

Лариса хотела проскочить. Но мужчина удивился ее забывчивости.

— Конечно, уже больше пятнадцати лет прошло. И виделись мы с вами всего пару раз, но зато танцевали раза три.

— Танцевали?

Она остановилась, потому что такого партнера по танцам не помнила вовсе.

— Меня зовут Леонид Тарасович, но тогда я был для всех, и для вас в том числе, просто Леня. Ваш муж по заказу руководства нашего административного округа провел экспертизу девелоперских проектов, которые мне принесли на согласование. А потом мы пригласили его с супругой, то есть с вами, на наш новогодний корпоратив…

— Простите, а что вы сейчас от меня хотите?

— Ничего, просто увидел вас здесь, удивился, не поверил своим глазам и подумал, что эта столичная светская дама делает в нашем захолустье. А тогда вы были в пурпурном платье и звучала песня «Леди ин ред». Не помните разве?

— Возможно, — сказала Лариса и увидела спускающегося по лестнице Александра.

Помахала ему рукой, но он уже и так ее видел, улыбаясь светло и радостно.

Леонид Тарасович проследил за направлением ее взгляда и с шутливым разочарованием в голосе протянул:

— Ну-у, да-а, теперь ясно, что у меня нет никаких шансов на вашу благосклонность.

Он отошел, а Саша, подойдя, наклонился и поцеловал руку даме. Лариса смутилась от такой учтивости, а потом объяснила, что заехала просто поздравить, а цветы и подарки будут позже, когда они станут отмечать это событие.

— Только у нас неприятность, — вздохнула она и тут же опомнилась: — Не так выразилась — у нас трагедия: убили буфетчицу Валю. Вчера, как говорят, перед самым дождем, под который мы с вами попали, нашли ее тело на берегу озера… Я не знаю, где это…

— Я знаю, — ответил внезапно помрачневший Александр, — давайте закроем тему, потому что для меня она слишком болезненна. Поговорим о чем-нибудь другом.

Они вышли из Дома культуры, мимо на белом кроссовере проехал Леонид Тарасович, который притормозил и, улыбаясь, помахал им обоим.

— Вы знакомы с Пащенко? — удивился «баянист».

— Нет, но он подошел и сказал, что мы когда-то были на одном корпоративе. Добавил, что я была в пурпурном платье. Такое платье у меня действительно было… И сейчас мне кажется, что и его припоминаю — смутно, правда. Давно это было…

— Он к нам из Москвы перебрался. Говорили, что он был чуть ли не заместителем префекта… Молодой, казалось бы, есть все возможности для служебного роста, но почему-то пренебрег карьерой и махнул к нам. Он — знакомый или дальний родственник жены Шашнева, который у нас многолетний глава, и тот его пригласил… Но не стану это утверждать, потому что незнаком близко ни с тем, ни с другим. А еще говорили, будто он познакомился с нашей красоткой и махнул за ней.

— А кто у него жена?

— Начальник отдела кадров кирпичного завода. Замужем до Пащенко никогда не была, но дочка у нее имеется. Сейчас уже взрослая — ей за двадцать, кажется. Леонид Тарасович к ней как к родной… На нее ведь тоже было нападение. Ножом по шее резанули, но девочка выжила.

— Я, кажется, слышала про нее. Печально все… А вы куда-то собрались идти?

— Я спустился, потому что в окно увидел, как вы подъехали. Вас Вася Колобок привез. У вас с какие-то дела с нашим шерифом?

— Никаких. Просто он ехал к вашему директору, а я попросила меня подбросить… Колобок, очевидно, хочет узнать, где находился ваш директор во время преступлений, потому что есть информация, что он пристает к девушкам и предлагает им покататься с ним на машине. А Валю отвезли на озере как раз на машине.

— То, что Ветров — бабник, ни для кого не секрет. Ему через год полтинник исполняется, а многие мужчины считают, что в пятьдесят жизнь заканчивается: не будет ни любви, ни романтических отношений, ни растревоженного сердца и вообще ничего. Вот они и пытаются как бы наверстать упущенное за оставшийся срок. А от Виталия Геннадьевича несколько лет назад ушла жена. Причем со скандалом: написала на него заявление в полицию, мол, он собирается ее убить, бегает за ней по квартире с ножом, требуя интимной близости, вот ей и приходится, против собственной воли, простите за подробности, удовлетворять его самые низменные наклонности, что является фактическим изнасилованием. Еще раз простите, но я не раскрываю никаких тайн следствия. Она рассказывала об этом не только полицейским, но и всем подряд. Она подала на развод, а в ожидании этого знаменательного события отправилась на курорты… Была тогда не старой — лет тридцати пяти, и к тому же блондинкой, а потому познакомилась там с местным армянином, который в доказательство своих искренних чувств пообещал разобраться с ее негодяем-мужем. Армянин приехал вместе с ней, она отвела его к нашему замечательному Дому культуры и указала на подонка-мужа. Армянин с криком: «Ты что, нехорошая сволочь, делаешь!» — напал на Ветрова. Завязалась потасовка. На помощь директору подоспели наш дворник Джафар и ваш покорный слуга. Мы скрутили армянина, а пока делали это, гражданка Ветрова била сумочкой меня и Джафара. Связанный армянин просил развязать его на пять минут, чтобы он мог немножко убить этого нехорошего человека. Приехала вызванная вахтершей полиция, возбудили уголовное дело по статьям за злостное хулиганство, за нанесение телесных повреждений, за угрозу убийством, за издевательства над русским языком и еще за что-то. За армянина пришел просить руководитель местной не очень значительной армянской диаспоры гражданин Саркисян, и сочинского товарища отпустили под подписку. Потом гражданка Ветрова заключила договор с директором нашего Дома культуры о том, что она отказывается от своей части совместно нажитого имущества — от доли в квартире и в автомобиле «форд эксплорер», и дело было закрыто. Армянская диаспора в ресторане «Веселая креветка» гордо праздновала свою победу. И я там был, как говорится, мед-пиво пил, исполнял армянские песни, само собой…

— Вы так дружны… То есть ты дружишь с армянской диаспорой?

— Особо не дружу, но меня пригласили туда, чтобы я исполнял народные армянские мелодии. Дело в том, что у меня, помимо саксофона… то есть уже двух саксофонов, одного кларнета и неплохой трубы «Рой Бенсон» есть еще и дудук, на котором я играю, по общему мнению местной диаспоры, «проста восхитителна!». А когда я выдал им народную песню «Манушак», то есть «фиалка», все стали рыдать…

— Вспомнила! — произнесла Лариса Ивановна. — Вспомнила тот корпоратив и этого Леню. Но тогда его все называли Ленчиком. Я еще ослышалась и спросила его во время танца: «А почему вас все называют Летчиком?» Он засмеялся… А вообще он был в дорогом костюме и в красном шелковом галстуке. Он даже сказал, что надел этот галстук специально, потому что купил его к началу двухтысячного, когда начинался год красного дракона… Боже, как давно это было. Я тогда замужем была всего-то пару лет.

— В двухтысячном? — удивился Александр.

— Это ровно двадцать лет назад, если вы имеете в виду тот корпоратив. И цвет тогда был не красный, а синий: все дамы пришли в синих платьях — как дуры, если честно, поэтому я и выделялась в своем пурпурном, купленном в Париже.

— Наверное, не только этим выделялись, — подсказал Александр.

— Хватит об этом! — тряхнула головой Лариса.

И отвернулась, чтобы спрятать улыбку: тонкий комплимент ей понравился.

А потом спросила:

— Куда пойдем?

Саша пожал плечами:

— Да я и не думал сегодня куда-то идти. А вас… вообще-то вас нужно на руках носить или возить на прекрасном белом автомобиле. А лучше на красном — спортивном!

— А какая у вас машина?

— У меня старенькая «нива», — ответил музыкант, — но зато белого цвета. Но бегает она резво. Я бы на ней покатал вас, но она сейчас в ремонте, то есть на профилактике.

Глава шестнадцатая

— Какие меры уже приняты? — вылетал из трубки голос генерала Колобова. — Начальник вашего управления в отпуске, значит, ты отвечаешь за все. И никаких поблажек тебе не будет: с собственного сына у меня самый большой спрос, ты это знаешь. К вам сегодня прибудет специально созданная оперативно-следственная группа, но ты должен представить им хоть какие-то результаты. Что известно сейчас по убийству Соболевой?

— Утром вчерашнего дня, когда произошло убийство возле озера, видели автомобиль, как я и предполагал с самого начала, кроссовер. Свидетель марку автомобиля распознать не смог, но предположил, что это внедорожник или городской кроссовер, потому что, как он считает, легковушка там не пройдет — увязнет. Но я же подъехал туда на «солярисе». Единственное, что назвал свидетель, — это цвет автомобиля, белый. Сейчас отрабатываем в этом направлении. Белых кроссоверов и внедорожников среднего размера в городе около сотни… Часть уже проверена… К концу дня…

— В конце дня этим уже будут заниматься другие люди, а ты останешься на подхвате. Понял меня?

— Прекрасно понял, товарищ генерал-майор полиции.

Василий сообразил: отец, хотя и разговаривает из автомобиля, направляясь к нему, о чем предупредил в самом начале разговора, но говорит в присутствии кого-то, на что недвусмысленно намекнул. Поэтому Вася и ответил, что он понял.

— Что по убийству Кости и Железняка?

— Извлеченные пули имеют калибр девять на восемнадцать: ориентировочно стреляли из пистолета Макарова, который по нашей базе не проходит. Звук выстрелов никто не слышал, следовательно, пистолет был с глушителем. Гильзы не найдены, что свидетельствует о том, что убийца является профессиональным киллером и это преступление было заранее спланировано, и, возможно, оно заказное. Свидетелей нет, посторонних автомобилей в этом микрорайоне никто не видел. Хотя житель соседнего дома утверждает, что был легковой автомобиль белого цвета. Отследить передвижение этого автомобиля нет возможности, так как…

— Я знаю, знаю, — перебил его отец, — мне уже звонил Шашнев, они готовят письмо о дополнительном финансировании городского бюджета для установки уличных камер… Просит меня поддержать, но я заранее знаю, что будет отказ. Шашневу посоветуют воспользоваться средствами из резервного фонда, который он обычно транжирит на проведение Дня города… Ты сейчас где?

— В своем кабинете. Провожу совещание ввиду отсутствия по причине отпуска начальника РУВД полковника Красницкого… Ставлю задачу…

— Все! Не буду мешать. Через час-полтора я у тебя. Встречать не надо.

Василий закончил разговор и обвел взглядом пустой кабинет. Совещание не с кем было проводить: все занимались расследованием произошедших накануне преступлений. Но все равно Василий вздохнул и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Товарищи офицеры, все свободны!

Товарищи офицеры работали с раннего утра, а некоторые не смыкали глаз и ночью. Зато теперь перед Василием лежали листы со списком номеров всех белых внедорожников и кроссоверов, зарегистрированных в районе. Машин было более сотни, но теперь, после изучения списка майором Колобовым, в числе подозреваемых осталось около двадцати владельцев такого транспорта: местонахождение остальных на момент убийства Вали было установлено подтвержденными показаниями автовладельцев, участковыми инспекторами, совершающими утренние рейды по своим участкам, и записями с камер на охраняемых стоянках и во дворах. Из этих двух десятков оставшихся на подозрении машин он выделил четыре.

«Форд эксплорер», принадлежащий директору Дома культуры Виталию Геннадьевичу Ветрову.

«Форд куга», на котором ездит заместитель главы районной администрации Леонид Тарасович Пащенко.

Тюнинговая «нива», ранее принадлежавшая Гамлету Ованесовичу Саркисяну, а теперь зарегистрированная на Александра Георгиевича Колесникова — баяниста-аккомпаниатора Дома культуры.

Белый «опель антара», оформленный на жену Павла Сергеевича Котомкина, отсидевшего пять лет за разбойные нападения, вышедшего по УДО и вскоре загремевшего на шесть лет за развратные действия в отношении несовершеннолетней. У Котомкина имелось знатное погоняло — Буфет, он был высок ростом и более всего на свете боялся оказаться снова на киче. В списке подозреваемых человека с такой биографией надо ставить на первое место, тем более что в те годы, когда Буфет отдыхал на зонах, девушек в Глинске не убивали. Однако проверить его автомобиль необходимо в первую очередь.

Колобов подумал немного и внес в список пятый автомобиль.

«Лендровер эвок» — владелец Локтева Милана Николаевна.

Потом снял трубку и набрал номер:

— Это снова я. Виталий Геннадьевич, забыл вас спросить сегодня, а где вы были вчера вечером и ночью?

— Как где? — ответил директор клуба. — Дома, конечно. Как пришел вчера с работы, так сразу лег спать: устаю безмерно в последнее время.

— Хорошо, — согласился Колобов, — не желаете говорить правду, задам другой вопрос: куда ездил без вас автомобиль «форд эксплорер», зарегистрированный на ваше имя?

— Как куда? — удивился Ветров. — Мой автомобиль стоял под окном.

— Под окном у кого? Возле вашего дома на Красноармейской его не было.

— Так, может… это… Я даже не знаю… А почему вы спрашиваете?

Василий покашлял в трубку, а потом произнес:

— На такой вопрос ни один порядочный следователь отвечать не должен. Но я отвечу. Скажу только вам… Дело в том, что ваш «эксплорер» засветился возле места, где было совершено злодейское убийство. Вы уже знаете, кого убили, а мне доподлинно известно, и свидетели это подтверждают, что вы неоднократно подъезжали к жертве с разными непристойными предложениями, а зная ваше прошлое — то, что вам нравится гоняться за женщинами с ножом, — я могу представить, как оно было в тот роковой для жертвы момент…

— Не надо ничего представлять! — закричал директор Дома культуры. — Я действительно подъезжал к этой девушке один раз… ну, может, два… Но в день убийства я не мог с ней видеться, потому что в то время находился за городом, на даче у одного знакомого. Я там ночевал, а утром, то есть не совсем утром, мы поехали с ней… то есть с ним на работу.

— Назовите ее имя и фамилию.

— Почему вдруг сразу ее? То есть я могу назвать — мне не трудно, тем более компетентным органам, но поймите, задета будет честь женщины: я не хочу, чтобы кто-то знал, что я к этому причастен.

— И чем же вы задели ее честь?

— Ну то есть… Не то чтобы задел… Просто вы меня неправильно поняли, Василий Петрович… Эта дама замужем. Муж у нее в длительных командировках: он работает траловым мастером на сейнере, ловит селедку и треску. Вот мы и встречаемся для здоровья, так сказать…

— Для здоровья люди зарядкой по утрам занимаются. Или бегом. Как имя вашей любительницы здорового образа жизни?.. Не скажете, сейчас за вами приедет дежурная машина; будете отвечать на вопросы под запись и на камеру…

— Хорошо, хорошо. Я скажу… Это… Только не смейтесь, я вас прошу…

— Не буду, у меня работа такая, что мне всегда не до смеха.

— В общем… Это Луиза Генриховна…

— Кто? — не мог вспомнить Колобов. — Это которая у вас в Доме культуры ведет детский танцевальный кружок? Толстая такая?

— Во-первых, не кружок, а студию танца. Во-вторых, почему сразу толстая? Ну да — полновата немного, так сказать, женщина в теле — признаю. Но мне надоели тощие селедки. Вот мы и встречаемся с ней изредка. Надеюсь, что этих моих слов не будет в протоколе.

— Того, что она — полная немного, или того, что вам надоели селедки?

— Ну что вы издеваетесь, Василий Петрович! Я не хочу, чтобы кто-то, кроме вас, знал, что мы это самое… Я бы и вам не сказал, но вы же все равно узнали бы…

— Я никому ничего не скажу, — пообещал майор Колобов, — я — могила! А вы, случайно, не знаете мобильный номер вашего баяниста Колесникова?

— Конечно, он у меня записан. Сейчас продиктую.

Колобов не стал записывать, а сразу набрал номер. А вот аккомпаниатор ответил не сразу. И наконец отозвался:

— Добрый день, кто меня беспокоит?

— Майор полиции Колобов. Я ненадолго отвлеку вас. Дело в том, что в городе часто встречаю странный автомобиль. Вроде «нива», а с другой стороны… Хотя со всех сторон, если обойти, не «нива» вовсе: салон кожаный, какие-то пороги, крылья фантастические, бамперы в цвет кузова, фары другие и решетка, крутые диски и колеса девятнадцатидюймовые… Не помню, а панорамный люк на крыше там есть?

— Ну что вы — откуда? Там мосты подняли специалисты и поставили семнадцатидюймовые легкосплавные диски от «вольво»… Еще электрические стеклоподъемники установлены и шестиступенчатая автоматическая коробка. Но этим не я занимался. Это Гамлет Ованесович Саркисян для себя делал… Покатался немного, а потом мне передал.

— Подарил?

— Зачем подарил? Деньги взял, но не так чтобы очень большие. Но я все равно целый год с ним рассчитывался. Он мне еще пообещал пожизненную гарантию, если, конечно, я не разобью ее по пьяному делу.

— А где ваша машина сейчас?

— У Саркисяна, то есть на его станции техобслуживания. У машины что-то с движком случилось — подстукивает на высоких оборотах, вот он и отрабатывает данное слово. Двигатель там стоит от «тойоты»… Вот уже четвертый день с ним разбираются.

— То есть позавчера вы на своей машине никуда не выезжали?

— А как я выеду, если там двигатель снят, как мне сказали.

— А мне казалось, что позавчера утром я встретил на выезде из города вашу замечательную машину.

— Тогда я не знаю, какой автомобиль вы видели. Не выезжал я никуда. Около месяца уже, как что-то застучало. Но мне на станции сказали, что еще неделю будут с моей тачкой разбираться.

— Ваша машина стоит на СТО, которая в промзоне возле кирпичного завода? Сколько от вашего дома пешком до нее — минут двадцать?

— Это с какой скоростью вы ходите? У меня быстрее получаса не получается, поэтому я стараюсь лишний раз туда не ходить.

К рецидивисту Котомкину, более известному в определенных кругах под погонялом Буфет, майор направил участкового. А бывшей однокласснице решил позвонить сам.

Милана ответила мгновенно и даже не стала дожидаться расспросов.

— Я все знаю, Колобок, — сразу начала она, — ужас какой! Вальку-то за что убили? Уж все забылось давно, если это за календарь, конечно! А за что еще может быть? Ты же по поводу Соболевой звонишь?

— Нет, меня смерть твоего мужа больше интересует.

Бывшая одноклассница не отвечала, а потом, уже совсем иным тоном, произнесла:

— Так к этому все и шло. Он ведь совсем без башки был. Я за него замуж пошла потому только, что он угрожал расправой мне и моим родителям. Я хотела с твоим папой Петром Васильевичем переговорить, но потом подумала, что Локоть все равно отомстит… Он же на кокаине тогда плотно сидел… А тут вот его убили, а еще умер Николай Захарович — все один к одному. И что теперь — получается, что я вдова?.. Ужас, какое страшное слово, но жить с Локтем было еще страшнее.

— Но вроде у тебя неплохая финансовая компенсация будет за двенадцать лет ненавистного брака.

— Разве что, — тихо ответила Милана, — но мне по большому счету на все это наплевать, мне хочется нормальную семью… Не надо спрашивать… не говори больше… Я сейчас заплачу…

До Колобова наконец дошло.

— Милана, ты что, выпила?

— Немножко. Я хотела таблеток наглотаться, чтобы успокоиться, а Кондрашов, если знаешь такого…

— Бывший подполковник ФСБ, — ответил Василий, — знаю, конечно.

— Он забрал у меня таблетки и принес бутылку виски. Мы с ним начали вместе, а потом он ушел, и я сейчас допиваю то, что осталось. За Николая Захаровича, за Валю, даже за Костю-придурка рюмочку махнула… А что, можно и за него, я не злопамятная…

— В городе говорили, что это он девушек убивал?

— Нет. Он злобная сволочь, конечно… То есть был злобной сволочью, но он трус такой, что… Тут к нему уголовник приехал, и Костя перед ним на цырлах, как говорится… Почему я такое говорю… Что за цырлы?..

— «Цырлы» на фене — это пальцы ног. Еще — колени. А вообще ходить на цырлах — подчиняться вору в законе.

— Вот он и подчинялся… Прямо как официант: чего изволите? Так противно смотреть на это было. А этот мужик со шрамом меня глазами раздевал, разве что язык не высунул. Его ведь тоже застрелили?

— Его тоже, — ответил Василий и спросил: — На своем «эвоке» позавчера утром никуда не выезжала?

— Я не помню. Выезжала, конечно. Я с Лешей Снегиревым встречалась. Но он не захотел со мной даже говорить… Я его возле кладбища подловила, но он не пожелал со мной общаться… И правильно сделал, потому что я его предала…

— Ты на кладбище ездила, а за город выезжала?

— Не помню. Нет, наверное, мне там нечего делать.

— Кто-нибудь мог взять твою машину?

— Мог. Второй комплект ключей хранится у охраны. Но зачем им это? У них свои машины есть. И потом, у нас охраной руководит Кондрашов: без него они и шага не сделают.

Говорить больше было не о чем, к тому же у Миланы, которая, очевидно, и во время разговора прикладывалась к рюмочке, все больше и больше заплетался язык.

Колобов вышел на крыльцо, чтобы встретить отца. Разогнал курящих там подчиненных, отправил их навести порядок в своих кабинетах, вынести мусор и проветрить помещения. Позвонил участковый и доложил, что посетил квартиру, в которой проживает рецидивист Котомкин. Лично с ним участковый не встречался, потому что Буфет, по утверждению его жены, на работе — шабашит на строительстве загородных домов. Их «опель антара» находится в гараже: жена не позволяет Буфету садиться за руль. Она показала ключи от машины, которые прячет от мужа. Кстати, его жена — это та самая несовершеннолетняя, за развратные действия в отношении которой Котомкин получил свой второй срок. Тогда на суде девушка утверждала, что все у них было по любви, но судья не счел любовь смягчающим обстоятельством и влепил Буфету шесть лет. Теперь жена говорит, что у них все хорошо, Паша не пьет почти совсем, и у них двое детей. Участковый на всякий случай не поленился проверить наличие в гараже автомобиля. Белый «опель антара» находится там. Машиной, судя по всему, не пользовались несколько месяцев, потому что на колесах еще зимний комплект шин.

Василий выслушал и разочарованно выдохнул: похоже было, что и здесь пролет. И тут к крыльцу управления подъехал служебный «БМВ» генерал-майора Колобова, за которым спешили два «соляриса» сопровождения.

Василий поправил фуражку, открыл дверь и, не заходя внутрь управления, громко крикнул:

— Всем приготовиться встречать генералов!

Глава семнадцатая

Лариса, отойдя на пару шагов, наблюдала, как Александр разговаривает по телефону. Смотрела на него и не могла сдержать улыбку. Все изменилось вдруг — даже погода: нет небесной хмари и того страшного ливня, который бушевал совсем недавно; теперь в небе солнце, и оно не просто светит, но и пригревает, и так, что становится тепло и на душе. Да и воздух изменился теперь: он пахнет какими-то цветами, которых не видно, но запах их висит в воздухе, а еще к этому аромату примешиваются нотки отцветающей сирени. Почему вдруг так? Почему в одно мгновение изменился мир? Оттого ли только, что появился в ее жизни Александр, или, может, это она сама изменилась?

Саша закончил разговаривать, подошел к ней и объяснил:

— Это из полиции звонили, интересовались как раз моей машиной.

— Которая в ремонте?

— Которая в ремонте, — подтвердил Саша. — У меня одна машина — других нет.

Лариса начала улыбаться и вдруг испугалась, подумав, какой же дурочкой она ему покажется — без всякой причины скалит зубы. Хотелось о чем-нибудь поговорить, но она не знала о чем, подумала внезапно: вот угораздило влюбиться на старости лет.

— Я не думал, что такое возможно, — вдруг произнес Саша, — в мои-то годы так радоваться всему, что происходит вокруг: дождь закончился — уже счастье, начался снова — тоже хорошо, с урожаем будем.

— Да, — подтвердила Лариса Ивановна и снова испугалась своей глупости, но тут же нашлась что сказать: — Я только что разговаривала с местным, которого знала еще в Москве… То есть я его не очень хорошо знала: мы были вместе на каком-то корпоративе, и он пригласил меня на танец… Но всего один раз.

— Ты уже как-то вспоминала его. Несчастный! Уж я бы не отпускал тебя от себя. А музыка хорошая была?

— Да я и не помню, но, очевидно, неплохая. Кажется, играли «Леди ин ред».

— Я это тоже исполняю. Когда учился в джазовом училище, мы подрабатывали на танцах. У нас был квинтет: рояль, ударные, контрабас, гитара и саксофон. Нам часто заказывали эту популярную тогда мелодию. Я выдавал неплохую импровизацию, танцующие останавливались и аплодировали. И я был счастлив — мне казалось, что это уже признание, от которого один шаг до мировой славы. Ребята так и продолжают до сих пор выступать, но уже с другим саксофонистом… Разъезжают по разным джазовым фестивалям… Так о чем вы беседовали с Пащенко?

— Ни о чем: он сказал, что помнит меня и что у него с моим мужем были какие-то дела…

— Он вообще деловой. Я знаю, что Шашнев — это наш глава — уже много-много лет как вытащил его из Москвы и говорил, что у этого парня есть хватка и очень-очень большие связи. Он же ему и невесту подыскал. Она работает на кирпичном заводе. Замужем ни разу не была, но у нее есть дочка… И об этом мы тоже, кажется, говорили… И вообще, такое ощущение, что мы прежде уже встречались в других своих жизнях и говорили обо всем, что у нас было и что будет…

— И у меня такое же чувство, — призналась Лариса, — и я не знаю, как выразить словами… Потому что мне грустно сегодня.

— Мне тоже, — признался Александр и предложил: — Давай все-таки сходим куда-нибудь. Праздновать ничего не будем: просто поговорим, отвлечемся и забудем грусть…

Он произнес это и отвернулся, для того, вероятно, чтобы Лариса не поняла, что у него сегодня отнюдь не грустное настроение. И она предложила, понимая, что он не откажется:

— Пойдем тогда в наш ресторанчик. У него и название подходящее — «Не горюй!».

Отправились туда пешком. Лариса шла, забыв про свои каблуки-шпильки, про то, как теперь устают ноги после долгих прогулок, она шагала и ничего не замечала. Люди, которые встречались им по пути, здоровались с Александром и разглядывали его спутницу с нескрываемым интересом. Лариса тоже отвечала на приветствия незнакомых ей людей, а потом спросила Сашу, почему он так популярен в Глинске.

— Потому что меня часто приглашают выступать на семейных торжествах: на свадьбах, на юбилеях. Я ведь играю и на рояле, и на саксофоне, и на гитаре, и на балалайке, если надо. Недавно выдал на балалайке все тот же «Караван» — успех был оглушительный. Один из зрителей даже подпевать начал «Светит месяц, светит ясный…». Но его быстро успокоили…

Дверь была заперта, но подбежал официант Федор и впустил их.

В зале всем коллективом поминали Валю. Расселись вокруг одного столика, а потому, когда освободили места для Ларисы и Саши, им пришлось сидеть вплотную друг к другу. Настроение у всего коллектива было очень печальное, вспоминали убитую буфетчицу: какая она была добрая и отзывчивая. Лариса слушала, выпивала вместе со всеми, но думала об одном: как намекнуть Александру, что она готова прийти вечером к нему домой. Не то чтобы напроситься и прийти, а проводить его до Лукашкина переулка, а потом придумать что-нибудь, чтобы оказаться в его квартирке. Они сидели совсем близко, так что ноги их соприкасались и она чувствовала его тепло, и это казалось сейчас самым главным. Лариса иногда оборачивалась и встречалась взглядом с Александром, и он не отводил своих глаз, она терялась в них, и это было так муторно сладко, что начинало ныть сердце…

Неожиданно позвонила дочь. Лариса Ивановна вскочила и отошла в сторону, чтобы ответить.

— Ты как? — спросила Юля.

— Блаженствую тут, — ответила Лариса.

— А я у папы: мы тут дедушку вспоминаем. Ему ведь сегодня исполнилось бы ровно восемьдесят. Ты разве не помнишь?

— Помню, конечно, — ответила Лариса Ивановна, которая на самом деле забыла обо всем на свете. И от этой забывчивости стало немного стыдно.

И тут в трубке прозвучал голос бывшего мужа.

— Я вдруг вспомнил, как впервые оказался в вашем доме. Мы с Иваном Васильевичем зашли в квартиру, а ты как раз выходила из гостиной. Был яркий майский день, солнце светило тебе в спину. Я даже не разглядел твоего лица — так растерялся, потому что на фоне солнца ты казалась такой худенькой, что у меня защемило сердце и мне сразу захотелось на тебе жениться.

— Вот так сразу? — удивилась Лариса. — Почему ты мне никогда прежде об этом не говорил?

И вдруг все стало на свои места: если бы он об этом рассказал, если бы потом вспоминал момент их первой встречи, то, может быть, и не было бы никогда никакого Дениса — никакой случайной измены, и семейные деньги, скапливаемые на загородный дом, лежали бы в банке.

— Я не помню солнце, — тихо произнесла Лариса.

— А второй раз я испытал это чувство года через три, когда нас пригласили на празднование Нового года: ты танцевала со всеми, кроме меня. Особенно усердствовал начальник отдела инвестиций префектуры округа: такой живчик с дорогими часами на руках. А на столах стояли синие вазы в виде петухов, потому что тогда наступал китайский год Синего деревянного петуха. Все женщины были в синем, а ты в красном, и потому все мужики смотрели только на тебя…

— Я жалею, что так все случилось, — ответила Лариса, хотя именно сегодня она не жалела ни о чем, — я бы так хотела быть сейчас с вами и вместе сходить на могилу отца.

— Мы там были сегодня, — ответил голос дочери. — Принесли цветы и посидели там. Сейчас сидим у папы, поставили на стол портрет дедушки в рамке… Сидим вдвоем… если тебя это интересует. Ты там как?

— Скучаю по тебе. Скучаю по тому, что у нас было. По молодости своей скучаю, по радости, по…

Она не договорила, потому что по лицу ее потекли слезы.

— Пока… — шепнула она в трубку.

Закрыла глаза, а потому не увидела, как к ней подошел Александр и обнял за плечо.

Она повернулась к нему и обхватила его шею двумя руками. И шепнула быстро, боясь захлебнуться слезами.

— Поехали к тебе!

Потом отпустила Сашу, сама направилась к столу, чтобы забрать сумочку и попрощаться.

… — Сейчас меня все винят, — рассказывала Светлана, — за то, что я этот календарь выпустила. Признаю, что дурой была: хотела денег заработать… Но не так же. А потом я не сама это придумала: это мне один знакомый подсказал. Говорит, столько красивых девочек в Глинске: сделай с ними календарь на будущий год. А чтобы календарь быстро раскупался, пусть девочки сфотографируются в белье. У нас ведь фабрика «Белиссимо» открывается: и для них реклама, еще и с фабрики деньжат срубишь. Вот я и клюнула, как дура, на заманчивую наживку. А теперь выходит, что крайняя именно я… — Она посмотрела на двоюродную сестру. — А вы куда собрались? Мы ведь толком еще…

— У Саши сегодня день рождения, а у вас грустно, — ответила Лариса, — так что мы пошли.

Они вышли на площадь. И сразу Лариса Ивановна вспомнила о своих шпильках. Захромала, ухватила своего спутника за локоть и объяснила, что устала. Тогда Александр довел ее до скамьи, с которой открывался прекрасный вид на белый собор шестнадцатого века, усадил и подскочил к обочине с поднятой рукой. Очень скоро рядом с ним остановилась машина такси. По дороге заскочили в магазин, где купили вина и закусок.

Когда зашли в квартиру, Лариса обняла своего замечательного спутника и произнесла решительно:

— Сегодня я хочу остаться у тебя.

— Да я весь день думаю, как тебе это предложить, — ответил Саша.

Обнял ее, наклонился, захлопнул ногой приоткрытую дверь и поцеловал — да так, что у Ларисы подкосились и без того усталые от ходьбы на шпильках ноги.

Глава восемнадцатая

Майор полиции вышел из автомобиля и увидел, как разбегаются в разные стороны работники станции технического обслуживания.

— Начальник! — крикнул в пустое пространство Василий. — Кто должен меня встречать? Почему не вижу?

Он подошел к одному из боксов и заглянул внутрь. В боксе было пусто, ремонтируемый автомобиль стоял на подъемнике. Но людей не было.

— Начальник! — снова крикнул Колобов. — Долго будем в прятки играть? Мне что, маски-шоу вызвать?

Открылась боковая дверь, и в бокс вышел невысокий мужчина восточной наружности. Он был в темном костюме и белой рубашке с воротником-стойкой.

— Вам кого? — спросил он, оглядываясь, как будто ждал момента, когда можно будет сорваться с места и убежать.

— Мне нужен директор.

— Директор — я, но я все равно ничего не знаю. Только если чуть-чуть… Мое дело машину поставить, ремонт делать, получить деньги, и до свидания… А так все главный директор решает.

— Саркисян?

— Нет. Его брат — главный директор, но он тоже Саркисян. Только он — Ашот.

— Вызывай его сюда, если не приедет, скажи, что будет большая проверка и серьезные неприятности. Говоря совсем уж по-русски, большой кирдык будет.

— Так вы проверяйте, я все покажу.

— Белая «нива» где? В боксе?

— Нет, «нива» белая во дворе стоит.

— Когда сделаете?

— Так сразу и сделали. Там поршень туда-сюда… менять надо было — погнулся чуть-чуть. Сразу сделали. Но Ашот сказал, что пусть еще машина постоит, чтобы хозяин думал, что большой ремонт был, что мы двигатель разбирали-собирали туда-сюда.

— Кто на ней выезжал вчера или позавчера?

— Да никто не ездил. Только наш хозяин.

— Ашот?

— Нет, Ашот — это директор.

— Гамлет Ованесович ездил?

— Нет, совсем другой хозяин уезжал-приезжал.

— У вас новый хозяин?

— Нет, хозяин старый — Саркисян. А это другой, который ему деньги дает.

— У него есть инвестор? — удивился Колобов. — Я не слышал про него.

— Да и я не слышал, какой-то человек важный. Очень важный даже. В лицо его немножко знаем, а так нет… Я два раза его всего и видел. Он пришел, я посмотрел на него и ушел… Ему Саркисян все показал, а я только под ногами мешался… И вчера-позавчера он приходил, когда меня не было. Взял машину, часок-другой покатался и обратно привез.

— Как зовут его и как он выглядит, ты не знаешь?

Мужчина покачал головой:

— Как зовут я забыл, а как выглядит — немножко знаю. Высокий такой… Но пониже тебя.

— Так у меня метр семьдесят девять, а он еще ниже?

— Ну да, наверное, метр семьдесят один. Но у него часы золотые на руке.

— Ты думаешь, что золотые, или точно знаешь?

— Точно золотые, потому что у моего дяди в Афганистане такие же были.

— Так ты афганец?

— Из Афганистана, но я — не пуштун, я — таджик, но мой язык — дари. Я с двенадцати лет работал у дяди: у него был большой магазин, заправка, и авторемонт тоже был… Потом дядю талибы убили, но я уже в Россию уехал. Меня дядя русскому языку учил, потому что он был студентом в Советском Союзе. У нас еще пленный русский был на станции ремонта — он тоже меня учил, он принял ислам, и тогда ему нашли жену… Мою сестру ему дали, потому что этот пленный — хороший человек. Его теперь Абдала зовут. Хорошее имя.

— Я знаю, — кивнул Колобов, — это значит человек Аллаха.

Они подошли к «ниве», афганец открыл дверь и показал салон. Внутри было чисто.

— Хозяин сказал, что надо помыть и химчистку сделать. Вот мы и сделали. Видите, как блестит.

— Вижу, — вздохнул Колобов, — и никаких отпечатков.

Он достал из кармана мобильный и набрал номер Саркисяна. Аппарат был выключен или находился вне зоны действия Сети.

— Какой у Ашота номер телефона? — спросил Василий афганца.

— Ашот и Гамлет Ованесович в Турции, — объяснил мужчина, — только через десять дней уже будут.

Делать здесь было больше нечего. Колобов связался с дежурным по управлению и попросил узнать имя нового партнера Саркисяна в авторемонтном бизнесе.

Приближался вечер, очень хотелось домой, к Лизе, но потом Василий вспомнил, что и она на работе, и успокоился немного. Он возвращался в свой служебный кабинет и улыбался оттого, что скоро у них с женой будет ребенок.

Дежурный сообщил, что по документам у Саркисяна в авторемонтном бизнесе нет партнеров.

Он сидел в кабинете и думал о Лизе. Потом почему-то вспомнился афганец и то, что тот сказал про золотые часы и про большого человека. В Глинске не так много важных людей, а тех, у кого есть золотые часы, и того меньше. Василий смог вспомнить только Шашнева — главу администрации города. Шашнев был очень важным человеком — именно так и сказал афганец. К тому же он был заядлым автомобилистом и мог, конечно, узнав про тюнинговую «ниву» с двигателем от «тойоты», захотеть покататься на ней. Но не может же глава администрации быть маньяком-убийцей. Чушь! К тому же еще не доказано, что тогда на берегу озера была «нива», принадлежащая аккомпаниатору из Дома культуры, а не другой автомобиль. Вообще-то золотые часы с дарственной гравировкой имеются и у отца, генерал-майора полиции Петра Васильевича Колобова. Но у него часы отечественные, а тот афганец сказал, что у его богатого дяди были такие же. Конечно, афганский дядя мог носить часы российского производства, а с другой стороны, генерал-майор уверяет, что его часы «Балтика» — точная копия каких-то швейцарских.

Позвонила Лиза и сообщила, что она уже дома, поинтересовалась, когда разогревать ужин. Василий подумал немного и спросил:

— Как ты думаешь, у кого в нашем городе есть золотые часы?

— Точно знаю, что у Зубаткина — нашего главврача — есть. Даже знаю, что они называются «Ника», и его жену зовут так же — Ника Андреевна. Зубаткину весь коллектив на эти часы деньги собирал, чтобы подарить на шестидесятилетие. Это я знаю точно, но ты спросил, как я думаю. Думаю, что у Шашнева есть, у Николая Захаровича, я думаю, были, у Кости Локтева наверняка, потому что он ходил весь в золотых цепях и браслетах… Еще думаю, что у Миланы, его жены, есть, потому что недавно видела, как она из белой иномарки выходит с умопомрачительной сумочкой, которая стоит наверняка больше золотых часов… Еще есть у твоего отца, но ты и сам это знаешь.

— Ладно, — ответил майор, — через часок надеюсь вырваться. Но я еще позвоню.

Он сидел, смотрел в окно, думал и сопоставлял. Зацепок становилось все больше: а это значит, что круг подозреваемых должен сокращаться. Только не было никакого круга, а были три трупа — два преступления, никак не связанные друг с другом. А может, и связанные? Ведь не может быть такого, чтобы в тихом городке, где убийства в последнее время случаются раз в год и то на бытовой почве, происходят вдруг сразу два — одно за другим.

За окном над крышами блестели отполированные солнцем купола собора. В небе парили голуби, а на земле спешили к своим семьям счастливые люди. А не очень счастливые не спеша плелись пить пиво.

Позвонил отец.

— Как продвигается расследование? — первым делом поинтересовался он.

— Преступление будет раскрыто, — пообещал Василий и добавил: — Очень скоро.

— Что, уже есть подозреваемые? — обрадовался генерал-майор полиции.

— Пока нет, — признался Вася Колобок, — но очень скоро будут.

— М-да, — оценил его ответ отец, — мне бы твою уверенность. Я бы вернулся сейчас в свой старый кабинет и навел бы порядок в своем прежнем хозяйстве. Распустились! Приехал бы, но я сейчас с Шашневым и с генерал-майором юстиции Колотовкиным обедаю, то есть уже ужинаю. Мы в ресторане гостиницы «Иван Четвертый». Закончим и, скорее всего… Хотя нет… Мы с Колотовкиным обратно махнем…

— У Шашнева на руке золотые часы?

— А почему тебя это интересует? Предположим, у него есть золотой «Ролекс», но это ему подарили, и уже достаточно давно. Кто-то из его друзей, у которых имеются возможности делать такие подарки. У нас таких друзей нет — и слава богу.

— Наши друзья — честные люди, — шепнул в трубку Василий, — ты мне это часто говорил, я помню.

— Ну вот и хорошо, что ты это помнишь, — также шепотом ответил генерал-майор и добавил совсем другим тоном, обращаясь уже не к сыну: — Ну что, товарищи, давайте теперь выпьем за то, чтобы мир и покой наших граждан…

И тут начались гудки.

— Мир и покой — это одно и то же, — произнес Вася Колобок, поднимаясь из своего кресла.

Рабочий день для него закончился: теперь можно ехать домой. Он хотел позвонить Лизе и узнать, что нужно купить по дороге, потом понял, что ничего не нужно, так как в доме холодильник забит едой. На всякий случай он набрал номер своего старого мобильного, и опять Снегирев не ответил ему. Да и как он мог ответить, если аппарат лежал в камере вещдоков. Колобов усмехнулся, поняв свою оплошность, и тогда набрал номер жены. И когда услышал ее голос, произнес:

— Я тебя люблю.

Глава девятнадцатая

Лариса проснулась оттого, что запиликал мобильный. Открыла глаза и вдруг поняла, что это подает сигнал ее аппарат. Осторожно сняла с груди руку Александра и приподнялась, пытаясь вспомнить, где ее телефон. Пиликанье доносилось откуда-то снизу. Она опустила руку и нащупала аппаратик на полу. Посмотрела на экранчик и увидела, что уже без четверти полночь и ее вызывает бывший муж. Пришлось отвечать.

— Что еще? — прошептала она хриплым спросонья голосом.

— Прости, если разбудил. — Муж все-таки догадался, что звонит поздно. — Но в прежние годы ты так рано не ложилась… И вообще, почему ты шепотом? Не одна, что ли?

— Светка здесь, — соврала Лариса.

Она хотела подняться, но поняла, что одежды на ней никакой. Протянула руку и взяла свое платье, которое лежало там же, где недавно был и ее телефончик, просунула в платье голову, потом руки, а бывший муж продолжал говорить:

— Я вдруг вспомнил тот новогодний корпоратив, в год деревянного синего петуха… Все тогда радовались, и я в том числе, потому что заработал первые хорошие деньги. На машину бы не хватило, но все-таки…

— Ты к чему сейчас это вспоминаешь, — шепнула Лариса, — ночь уже!

Она поднялась и пошлепала босыми ногами в сторону кухни, где стоял неубранный стол с недопитой бутылкой шампанского, виноградом и нарезанным кубиками сыром камамбер.

— Я не это вспомнил, а того деятеля из администрации префекта, который за тобой ухлестывал. Год Петуха оказался не его: Ленчика выперли из префектуры с треском, хотя до этого все восхищались его пробивной мощью. Но потом выяснилось, что он набрал в свой отдел молодых сотрудниц, которые, естественно, ничего в его деле не понимали… Короче, одна вдруг заявила, что он требует от нее участия в фотосессии в своем кабинете… И не только там. Девушка один раз поучаствовала, а потом испугалась, что он эти снимки кому-нибудь покажет. А следом за ней и другие сотрудницы написали такие же заявления. Он дарил девушкам дорогое белье и требовал, чтобы они надевали его и позировали ему…

— То есть одна девушка показала на него, а другие подтвердили, — поразилась Лариса.

— Именно так! — подтвердил радостный бывший муж. — А тогда очень модно было орать на каждом углу о харассменте…

— Что? — не поняла Лариса.

— Харассмент — это поведение, нарушающее границы другого человека и вызывающее у него чувство унижения, страха или стресса, — объяснил Влад.

— Я знаю, что это, — ответила Лариса, — его за это посадили?

— Нет, но его с треском уволили. Причем с таким треском, что он не мог себе найти работу в Москве: все об этом знали. Этот перспективный парень вмиг стал изгоем…

На кухне появился счастливый Александр в джинсах и наброшенной на голый торс полосатой простыне.

Лариса посмотрела на него, улыбнулась и беззвучно чмокнула пространство между ними.

— …Погоди, — прервал свой рассказ Влад, — ты все-таки с кем-то.

— Да господи ты боже мой, — притворно возмутилась Лариса, — это ты там со своей аспиранткой, а я как была одна…

— Нет никакой аспирантки… — ответил бывший муж веселым голосом. — Аспирантура у нее закончилась, теперь я ей не нужен, да и она мне не нужна. Мы с ней хоть и подали заявление на регистрацию, но она сама его позавчера забрала. Но это так — ерунда всякая. Прости, что так поздно позвонил, но я тут подумал… То есть я просто искал повод позвонить, чтобы сказать тебе, что, может быть…

— Спать ложись, — предложила она бывшему мужу, — все разговоры завтра, а сейчас я хочу отдохнуть…

И она нажала кнопку, заканчивая разговор.

— Ты хочешь спать? — спросил Александр.

— Нет, конечно. Это просто дал знать о себе бывший муж, чтобы разбудить и напомнить, что нам с тобой пора пить шампанское и закусывать моим любимым французским сыром.

Утром сияло солнце, можно было, конечно, поваляться в постели. Но Александру позвонили со станции ремонта и сообщили, что его автомобиль готов. Лариса как раз вышла из душа и, увидев, как он собирается, тут же сказала:

— Подожди меня, я мигом.

Мигом она не умела никогда и ничего. Но теперь спешила, чтобы не остаться одной даже на полчаса… Одной, без Саши, который очень быстро стал для нее самым дорогим и близким человеком на свете. Конечно, есть еще и дочь. Но Юля — девочка взрослая, и она поймет маму… А когда услышит, как Александр играет на саксофоне Джона Колтрейна!

На сей раз Лариса выбрала красное платье из тонкого шелка и красные босоножки, взглянула на себя в зеркало дверцы платяного шкафа и осталась довольна. Вышла в коридор и произнесла негромко:

— Я готова.

Саша посмотрел на нее и восхитился.

— Красный — мой любимый цвет! Наша стихия — огонь!

Шли по мостовой, обняв друг друга за талии, как это делают совсем уж презирающие условность подростки, и беседовали. Александр предупредил, что идти придется долго — возможно, целый час.

— Да хоть целую жизнь, — ответила она, — главное, чтобы ты был рядом.

Перешли дорогу в неположенном месте, и Лариса увидела, как в десятке метров от них остановился красный спортивный автомобиль — с очень низкой посадкой и открытым кузовом.

— «Шевроле корвет», — узнал Александр, — несбыточная мечта моего наивного детства. А этот так вообще восьмого поколения — шестилитровый двигатель и за четыре секунды сотню набирает. Умереть можно, какая красота!

Лариса не успела ничего сказать, потому что из машины-мечты вышел стройный парень во всем обтягивающем белом, в белых туфлях-дерби из крокодиловой кожи, в белой шляпе в стиле Индианы Джонса и в солнечных очках «авиатор». Но сколько бы очков он ни напялил на себя, она узнала его сразу. Это был Денис.

Она остановилась и сдавила руку своего спутника.

— Что такое? — удивился Саша, через рукав пиджака почувствовав ее ногти.

— Видишь парня, — шепнула она, — это самый подлый человек на свете: его разыскивает полиция страны. Самый-самый подлый! Он обманул множество дурочек. Я тоже дала ему десять миллионов рублей, за что меня бросил муж. И слава богу, что бросил — правильно сделал. Но этого гада отпускать нельзя.

Она хотела броситься и вцепиться в Дениса и орать, орать, орать… Орать как можно громче. Но Александр остановил ее.

— Стой здесь!

А сам направился к Денису. Подошел, поздоровался и сказал:

— Хорошая тачка! Шестилитровый движок?

— Разумеется, — улыбнулся Денис.

И тут ему прилетело. Александр ударил его в подбородок, ударил по-боксерски от плеча, вложив в удар разворот корпуса. Денис повалился на спину, не сгибая ног и не успев выставить руку. Упал во всем своем свежем белом на недавно подстриженную узбеками траву. Очки «авиатор» улетели далеко в сторону.

Саша подошел к машине и открыл пассажирскую дверь. Открыл, посмотрел на Ларису и улыбнулся ей:

— Не хотите ли прокатиться, мисс?

Он сел на водительское кресло, смарт-ключ был в замке, и Саша только прикоснулся к нему, как двигатель заработал.

Лариса подбежала к машине, пролетев мимо поверженного тела. Потом, поняв свою оплошность, вернулась на шаг и пнула неподвижного Дениса ногой. Носком красной туфельки в его противный бок!

— Так тебе, гад!

Потом прыгнула на сиденье и скомандовала:

— Поехали!

Сидеть было неудобно, потому что она опустилась на лежащую на сиденье борсетку. Лариса вытащила ее из-под себя и раскрыла. Достала из борсетки мобильный телефон, паспорт, раскрыла его.

— …На имя Хазарова Владислава Алексеевича, — сказала она, — какой-то Хазаров, но фотография Дениса… Вот документы на машину… Тоже оформлена на Хазарова… банковские карты — четыре штуки… Тут еще деньги!.. Саша, тут много денег. Пятитысячные рублевые, потом, евро по пятьсот. По двести, и еще доллары…

— Десять миллионов наберется?

— Да тут побольше даже.

— Будем считать, что он с тобой рассчитался с процентами…

— Он и говорил, что с процентами вернет.

— Ну, видишь, какой он честный оказался! А машина… Будем считать, что это бонус за твою доверчивость.

— Ну да, — согласилась Лариса, которая еще не совсем пришла в себя после того, что произошло, — а куда мы едем?

— Едем в полицию. Ведь он остался без документов и без денег: куда же ему теперь идти…

— Но он в ведь розыске.

— Будем считать, что наш Вася Колобок его сразу задержит, хоть он теперь и Владислав.

— Имя-то какое себе противное выдумал! — возмутилась Лариса и покашляла немного в сторону, вспомнив, что ее бывший муж тоже Владислав.

«Корвет» полетел к крыльцу управления внутренних дел, и тут же к нему стали слетаться полицейские.

Один подошел и протянул Александру руку для приветствия.

— Ну, ты даешь, Сашок! Откуда такая тачка? Это же целый «корвет», кабриолет!

— Вот владелица, — Александр показал на Ларису, — дала, как говорится, порулить немного.

Она написала заявление, указав, что случайно узнала, что в Глинске сейчас находится преступник, находящийся во всероссийском розыске, а потому приехала сюда, чтобы помочь полиции опознать его и задержать. Сама же она является пострадавшей от его мошеннических действий, о чем написала заявление в следственное управление столичной полиции. Дежурный следователь по компьютеру очень быстро проверил это, а потом развернул к ней монитор, чтобы она взглянула на фотографию.

— Этот?

— Он и есть, — признала Лариса Ивановна, — у меня десять миллионов выманил.

— Тут к нему претензий еще на семьдесят. Так что вы не одна такая. И почему он обманывает только женщин — можете сказать?

Лариса Ивановна удивилась такому глупому вопросу, но ответила честно:

— Потому что женщины — наивные и добрые создания. Женщины всегда готовы отдать последнее, чтобы помочь другим людям, которые нуждаются в нашей доброте и заботе. Вы разве этого не знали?

Дежурный следователь посмотрел на нее внимательно, потом отвернулся, взглянул зачем-то на потолок и снова посмотрел на Ларису:

— Я слышал про таких, конечно, но, если честно, не встречал никогда, к сожалению, зато я знаю одного честного полицейского, который после развода потерял практически все… Ей, понимаете ли, однокомнатную квартиру, а ему автомобиль, который еще ремонтировать надо постоянно.

— Как я вас понимаю, — сочувственно вздохнула Лариса Ивановна, — только мне сейчас что делать?

— Ну все, можете быть свободной, — махнул рукой дежурный следователь.

— То есть я могу ехать? — удивилась она. — На своей красной машине?

— Конечно, и как можно быстрее, а то ваш «корвет» мозолит глаза перед самым входом, отвлекая личный состав от выполнения своих служебных обязанностей и от несения патрульно-постовой службы. Им на патрулирование города ехать надо, а они вашу тачку рассматривают.

Лариса подбежала к автомобилю, где ее ждал Александр. Она еще не знала, радоваться ей или не верить тому, что у нее появилась такая роскошная машина. Потом вспомнила, что «корвет» все равно оформлен не на нее, а значит, автомобиль в любом случае чужой.

Она подошла к водительской двери и сообщила Александру, что ей сказали, что можно ехать. Но ведь машина-то не ее.

— У нас в городе можно кататься, а вот до Москвы мы действительно не доедем.

Лариса Ивановна хотела уже сесть в автомобиль, но на крыльце управления появился дежурный офицер, который начал махать руками, чтобы обратить на себя внимание, а потом крикнул:

— Гражданка Шиманская, вас зовет к себе исполняющий обязанности начальника ГУВД!

Исполняющим обязанности оказался уже знакомый Ларисе майор Колобов, и потому она не стала ожидать от него ничего хорошего. Тем более что выглядел он еще более суровым, чем при их первой встрече в ресторанчике «Не горюй!».

Он кивнул ей, не предложив присесть, намекая на то, что разговор будет коротким, и сразу спросил:

— Вы в Москве написали заявление на возврат украденных у вас средств?

— Разумеется, — ответила Лариса, — я уже говорила об этом вашему следователю.

— Тогда мы этот автомобиль задержим. Проверим его на угон… И если все чисто, вы сможете его получить обратно в качестве возмещения ваших финансовых затрат. Машина, конечно, стоит дороже. Но вы ведь не возражаете против такой компенсации?

— Подумаю, — ответила Лариса, посмотрела на чистое небо за окном и кивнула: — Я не возражаю.

Вошел Александр, остановился рядом с ней, наклонился и шепнул:

— Машину приказали загнать во двор. Чую, что не отдадут.

— Да и бог с ней…

Раздался сигнал селектора, и голос дежурного произнес:

— Товарищ майор, тут пришел гражданин, уверяющий, что на него напали грабители, отобрали борсетку со всеми документами, деньгами и банковскими картами и мобильным телефоном… А кроме того, угнали принадлежащий ему автомобиль «шевроле корвет» стоимостью двадцать миллионов рублей. Вероятно, он имеет в виду ту машину, которая теперь стоит у нас во дворе.

— Не говорит, сколько пропало наличных и сколько на его банковских картах?

— Уверяет, что только наличными в его сумочке было больше десяти миллионов рублями и около двухсот тысяч евро.

— Пусть не врет, — не поверил Колобов, — ни в одну борсетку столько не влезет.

— А еще он просит дать ему телефон, чтобы позвонить в банки и заблокировать банковские карты.

— Для начала задержи его на пару суток для выяснения личности согласно статье девяносто первой… Пока не сообщай ему, что нам известно, кто он и то, что он в розыске. Пусть возмущается сколько влезет. Накорми его…

— Он не сможет ни есть, ни возмущаться, — то ли вспомнил, то ли объяснил дежурный офицер, — он и говорит-то через силу: у него что-то с челюстью… Мычит что-то, но мы понимаем — и не таких видели… Уверяет, что был зверски избит напавшими на него грабителями, среди которых была одна женщина в красном…

— Отвези его в травмпункт, и пусть там снимок сделают. Я думаю, не сбежит… — Колобов посмотрел на Александра: — Какая тачка! Нравится?

— Не передать!

— Если честно, то вы можете составить заявление на передачу ее вам в качестве компенсации прямо сейчас, но не думаю, что ее отдадут без решения суда. Хотя кто знает. Если в нашем городе заявление напишете, то всякое может случиться. Вас, Александр Георгиевич, тут уважают и любят. А председатель районного суда особенно. Особенно после того, как вы подготовили его сына для поступления в консерваторию. На чем он там играет?

— Он учится по классу тромбона и тубы.

— Во какие у нас в Глинске ребята! Им сразу тромбон подавай или уж как минимум тубу. А что касается «корвета»… Если подумать и разобраться, то зачем вам такой автомобиль? Там ведь один транспортный налог не менее ста тысяч рубликов. И обслуживание дорогое. А у вас ведь есть замечательная «нива», которая ждет вас прямо сейчас на СТО у Саркисяна. Там все готово, и даже химчистка салона проведена. Если хотите, я вас туда доброшу… Только один вопрос, не знаете, кто инвестор у Саркисяна? Работник СТО говорит: какой-то важный человек в доле у него. Мы проверили по своим документам: у этого авторемонта только один владелец.

— Не знаю, — ответил Саша, — но думаю, что инвесторов никаких у Саркисяна нет. Потому что ни один здравомыслящий человек не доверит деньги Гамлету Ованесовичу. Я играл на дудуке в «Веселой креветке», а он разбрасывал купюры под ноги танцующим девушкам. Брат Ашот ползал и собирал, и жена Гамлета ему помогала, складывая купюры в сумочку и за пазуху…

Василий решил лично проводить посетителей, но, перед тем как выйти из кабинета, спросил:

— И сколько все же было в борсетке?

— Ровно десять миллионов рублей, — ответила Лариса, — ровно столько, сколько он украл у меня. А еще там был корпоратив для всего РУВД на День полиции в ресторане «Не горюй!».

— Теперь спрошу вас еще раз для протокола, который все-таки придется составить при следующей встрече: в найденной вами борсетке кроме фальшивых документов на дорогой автомобиль и фальшивого российского паспорта больше ничего не было? — спросил Колобов и покачал головой, словно подсказывая ответ.

— Еще там были банковские карты, — ответил за подругу Александр и, увидев лицо заместителя начальника городского управления, добавил: — Фальшивые, само собой.

— Да, — подтвердила Лариса Ивановна, — я сразу увидела, что они фальшивые, и потому не стала сдавать. Вот они! — Она достала из своей сумочки четыре банковские карты и положила на стол. — А я уж собиралась их в мусорку выбросить.

— Мы сами это сделаем, — пообещал Колобов.

Когда московская гостья с клубным аккомпаниатором вышли, майор полиции тут же связался с дежурным по управлению по селектору.

— Собираешься отправить задержанного в травму?

— Давно бы отправил, но он ноет постоянно. Скулит и требует успокоительные таблетки для снятия чувства тревоги и страха. А где я ему такие таблетки найду?

— Пришли ко мне помощника: я передам ему литровую бутылку двенадцатилетнего виски «Джемисон». Я думаю, что наш задержанный не откажется выпить стаканчик для снятия напряжения, чувства тревоги и страха. Только в травмпункте врач должен обязательно отметить, что пациент на момент осмотра находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

— Понял, — обрадовался дежурный, — сейчас я сам к вам заскочу… Так, может, в него не один стаканчик, а два влить.

— Вливай! — согласился Колобов. — Лечи его! Главное, чтобы пациент не умер.

— Самое главное забыл, — вдруг вспомнил дежурный, — этот скулежник сообщил данные своего паспорта. Мы проверили: паспорт на имя Хазарова — настоящий, следовательно, и банковские карты настоящие и… «корвет», выходит, его! И его разыскивают совсем под другими фамилиями, а попался-то он у нас. И чего теперь будет?

— Будет тебе, Витек, премия, — пообещал Колобов.

Лариса с Александром спустились с крыльца.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, — шепнула Лариса. — Деньги я еще не пересчитывала, но, если все было по-честному, давай разделим их пополам…

— А зачем мне деньги? — удивился музыкант. — Я не бедный. Я, если потребуется, своим трудом заработаю. Оставь их себе…

— Я так не могу, — попыталась отговорить Лариса Ивановна, — я стольким тебе обязана… Ну давай на три части разделим: тебе, мне, и я дочке отправлю.

Рядом остановился патрульный автомобиль. Стекло водительской двери опустилось, и сержант-водитель крикнул:

— Ну что, забрали ваш кабриолет! Если хотите, я вас довезу куда надо.

— До промзоны подбросишь? — поинтересовался Александр.

— Куда скажете.

Когда тронулись с места, сержант обернулся и задал вопрос, ответ на который и сам знал прекрасно:

— Так вы из Москвы? — И продолжил, не делая никакой паузы: — Бывал я в вашей Москве! То, что камеры на каждом углу, — это хорошо, конечно, но вот пробки — это совсем уж… И цены! Конечно… Хотел я взять шаурму, но передумал. Сказал сам себе: «Стоп, Сидоркин! Тебе еще жить да жить». Это фамилия у меня такая — Сидоркин. Фамилия непростая, между прочим. У нас ведь, в смысле в России, была династия Романовых, а могла бы править династия Сидоркиных, потому что когда выбирали первого царя — Михаила, стало быть, то среди его конкурентов был один из Копорья, которого поддерживали Псков и Новгород, и некоторые московские бояре. Звали того претендента Сидорка, а в историю он вошел как Копорский вор. Но он взял самоотвод, потому что вскрылись его некоторые неблаговидные дела во Пскове, где он брал заранее взятки как будущий царь.

— Откуда вы все это знаете? — удивилась Лариса Ивановна.

— Так из школы. У нас была очень хорошая учительница истории, Снегирева Екатерина Степановна — царствие ей небесное. Так я про Москву не закончил… Тогда ведь Иван Грозный хотел столицу в Новгород перенести, но кто-то поджег город, и он почти весь выгорел. Какая уж тут столица… Царь, конечно, много думал о столице в Глинске, но тут хоть и замечательно, но рядом тогда были Литва, Польша — враги, одним словом.

— Про столицу в Глинске вы сами придумали или Екатерина Степановна рассказывала? — поинтересовался музыкант.

— Почему придумал? Так, в свободное время рассуждал логически. Мама Ивана Грозного, можно сказать, местная, отец, правда, — москвич… Вот Иван Грозный и сделал свой неправильный выбор… А так была бы у нас тут телевышка — самая большая в Европе, и ВДНХ, и гоняли бы мы с вами по Кольцевой!

— А у вас мама из Новгорода? — поинтересовалась Лариса.

— А как вы догадались? — удивился сержант Сидоркин. — Мать из Глинска, но отец из Новгорода. Он тут служил неподалеку в части ПВО, которой уже нет, потом женился и остался. Здесь на нашем кирпичном заводе работал. Бригадиром арматурщиков в цехе железобетонных изделий. Меня туда хотел пристроить. Но я сразу после службы в полицию пошел… Очень хотел свою машину иметь. А тут почти своя — даже еще лучше, можно гонять сколько душе угодно, и никто штраф не выпишет, потому что я тоже в погонах. Когда наш всеми уважаемый и любимый Вася Колобок с бандитами боестолкновение имел, то мой экипаж первым по сигналу прибыл… Там, правда, и без нас все решено было, хотя как сказать… Василия Петровича ведь тоже зацепило… Он сидит, пытается себя перевязать. Но ребята пошли бандюганов крутить, а я старшего лейтенанта в больницу нашу повез. И там такая девушка его забинтовала, что он, как честный человек, был просто обязан на ней жениться!..

— Мы приехали, — остановил его красноречие Александр, — вот станция Саркисяна.

— Сейчас мы и тут шороху наведем! — обрадовался сержант Сидоркин. — Сейчас будет им и музыка, и дискотека!

Он включил сирену и мигалку. Вдавил в пол акселератор и на скорости влетел на территорию, резко затормозил и, дрифтуя, развернулся на месте.

— Вот так! — объяснил он. — Выходи строиться, как говорится!

— Последний вопрос, — не могла успокоиться Лариса Ивановна, — вы, наверное, потомок того самого Сидорки.

— Это вряд ли, — вздохнул сержант, — лично я так не считаю, потому что генетика у нас разная: тот Сидорка взятки брал, а мой папа — нет.

И он засмеялся, довольный своей шуткой.

Лариса Ивановна засмеялась тоже, и тоже от всей души, потому что мир стал теперь совсем другой: он изменился, и она тоже. Стала такой, какой, вероятно, не была никогда: веселой и счастливой.

Глава двадцатая

Ванечка Жуков не звонил давно. Целую вечность. Несколько месяцев — уж точно, а то и больше года. Когда Василий набирал его номер, отвечал равнодушный механический голос: «Оставьте сообщение — вам обязательно перезвонят». Но никто, естественно, не перезванивал. А теперь вдруг объявился сам: позвонил и сразу к делу. Правда, школьный друг Вася Колобок его мало интересовал, потому что посыпались вопросы о том, как дела у Лешки Снегирева. Понятно, что с Лехой он очень долго не мог связаться, а теперь вот решил быть в курсе всего, с ним связанного.

— Да я и сам не знаю не только как у него дела, но и где он сейчас находится, — начал объяснять Колобов. — Дал ему пятьдесят тысяч на первое время, чтобы он хоть как-то… Дал ему свой телефон для связи, но он его выбросил. А где Леха теперь — ума не приложу. Ведь у него ни квартиры, ни своего гаража, который всем нам был как родной… Но в гараже он все-таки одну ночь переночевал… Не один, а с Валечкой Соболевой… Не хочу тебя расстраивать, но…

Майор полиции замолчал, однако школьный друг продолжил разговор:

— Я знаю, что с Валей случилось. Печально… Сейчас добиваю здесь все срочные дела и выеду к вам со своими спецами, которые помогут во всем разобраться. А за Леху особо не беспокойся: он не сломается, только никаких операций по его захвату не надо устраивать, а то с твоими людьми всякое может случиться. Деньги ему дал — хорошо, но он и без них выживет. А вообще — с финансами у него все очень и очень даже неплохо. Он богаче и меня, и тебя, и всего нашего Глинска. Хотя и сам не знает, насколько он богат. Я не говорил тебе раньше, что когда его отец погиб, то наша компания, то есть мой отец выделил Снегирю и его маме два пакета акций на десять тысяч долларов каждый. За это время — а прошло уже без малого тридцать лет — в результате всех капитализаций цена акций этих двух пакетов, которые принадлежат одному Алексею, увеличилась многократно. Но и эти доходы для него ничего не значат. И не только потому, что он к деньгам относится как к чему-то лишнему. Я к нему на свидания приезжал, говорил, что скоро его вытащим, он кивал. Я говорил про его капиталы, но он и слушать не хотел. Быстро вытащить его не получилось. Но я не про это. Его отец дружил с моим: он занимался геологоразведкой, открыл свое предприятие по этому профилю и очень долго уговаривал моего отца взять в аренду большую, не интересную никому территорию, уверяя, что это самый газоносный район Западной Сибири. Мой отец не верил, но деньги на разведку компании Снегирева все-таки выделил… Да там у Снегирева компания была всего пара-тройка человек, включая бухгалтера. Короче говоря, предположение подтвердилось, только вот отец Алексея погиб, когда вертолет рухнул в тайге. Ну ты помнишь, что было с Екатериной Степановной и Лешкой, когда мы узнали об этом… — Жуков замолчал, было слышно в трубке, как он вздыхает. — Ладно, скажу, только Алексей просил этого не делать. Короче, дело в том, что по договору между нашей корпорацией и фирмой его отца, которая теперь полностью принадлежит нашему другу, и по практике разведки недр десять процентов добытых ископаемых принадлежат компании, которая открыла место залегания нефти, газа или еще какого-то иного ископаемого сырья. Ты ведь наверняка слышал про Снегиревское месторождение. Туда уже и газовая труба подведена для перекачки, вся инфраструктура готова и поселок стоит — столица региона. Очень современный поселок, а с прошлого года у него уже статус города, там семнадцать тысяч только постоянных жителей, не считая вахтовиков и прикомандированных. Город Снегири — может, слышал?

— Слышал, конечно, — признался Колобов, — но я даже представить себе не мог…

— Значит, ты понимаешь, как наш Алексей дорог не только тебе и мне, но и многим-многим людям, которые помнят его отца. В Снегирях его отцу даже памятник установлен.

— Да-да, — вздохнул Вася Колобок, — а мы тут ни ухом ни рылом. Да и Лешка ничего не рассказывал мне.

— А он к этому как-то уж слишком легко относится. А всех этих олигархов на дух не переносит. Его на выходе из колонии мои люди встретили и предложили на самолете, куда надо, доставить. Он сказал, что прекрасно на поезде доберется, и попросился довезти только до железнодорожного вокзала. Конечно, мои люди договорились с транспортной милицией, чтобы там проследили за тем, чтобы без эксцессов в поезде все было. Так полицейский паровозный наряд стоял в его вагоне двое суток без сна: за всеми следили и порядок наводили, если кто-то вдруг шумно себя вести начинал. Да и моих еще пара-тройка людей с Лехой ехали в соседнем купе. Я и в Глинск их послал, но они его вчера потеряли… Поэтому я и звоню.

— А почему твои люди со мной не связались? — удивился Колобов. — Общими усилиями мы бы его не проморгали.

— Мы его проморгали, а он нас нет. Леха где-то рядом, — успокоил друга Жуков, — и наблюдает и за тобой, а может, и за тем, кого считает убийцей.

— У него есть подозреваемый? — не поверил Колобов. — Не успел приехать и сразу…

— Он этим делом занимается много лет — начал еще до того, как его подставили. А Лешка знал, что было именно так. Я предположил, что это для того, чтобы забрать их с мамой деньги, но он уверен, что причина другая. Он только об этом и размышляет. Времени все это обдумать у него было более чем достаточно. Но он молчит, даже мне не говорит, до чего додумался: мне сообщил только, что во всех этих преступлениях есть и заказчик, и исполнитель, готовый совершить для заказчика любое преступление… Он и сам получает удовольствие от того, что делает.

— Он знает этих людей?

— Знает, но не говорит. И не скажет до тех пор, пока не будет уверен на все сто. Так он мне сказал…

Жуков замолчал. Пауза затянулась, и тогда Василий осторожно поинтересовался:

— Ванечка, ты здесь?

Но друг не ответил. Тут же начались гудки. А потом и они смолкли и механический голос произнес:

— Вы набрали несуществующий номер.

А Колобов и не набирал ничего: это школьный друг сам позвонил ему после года пребывания в небытии.

Колобок смотрел в окно на двор управления, где стоял красный «шевроле корвет» с опущенным верхом. К машине, поигрывая полосатым жезлом, подошел сержант Сидоркин и попытался заглянуть внутрь, но сквозь тонированное стекло разглядеть что-либо было невозможно. Сержант прижал нос к стеклу и даже ладони приложил к щеке, закрываясь от солнечного света.

Майор распахнул окно и крикнул:

— Сидоркин! Почему не на патрулировании?

— Так напарник обедать побежал, а я на работе никогда не ем, чтобы не растрясло и не прихватило в самый, как говорится, неподходящий момент.

— А что ты там высматриваешь?

— Хочу увидеть красивую жизнь, хотя бы одним глазком. Посмотреть хотя бы на приборную панель. Но не видно ни зги… Солнце отсвечивает.

— Иди в свою машину! Кстати, откуда у тебя жезл гаишный?

— Да это я так, для солидности… Мне его подарили давно — еще на тридцатилетие. Вот я и думаю, зачем ему дома на шифоньере без дела валяться, авось пригодится. И потом, весело это, потому что другие как дураки на службе, а я…

Тут до Сидоркина дошло, что его слышит не только начальник в своем кабинете, но и другие сотрудники, потому что окна по причине теплого дня были распахнуты почти во всех помещениях.

И тогда он крикнул, ни к кому ни обращаясь:

— Ну, вы уж извините, ежели что не так!

Снова зазвонил телефон. И опять номер был незнакомым.

— Ваня, — что-то нас прервали… — начал было Колобов и тут же услышал голос лучшего друга:

— Это я. Выходи: я возле липки сижу.

Майор полиции спустился с крыльца, посмотрел в сторону старой липы, но рядом с ней никого не было. Проскочил проезжую часть, где останавливались обычно патрульные и дежурные машины, зашел на газон и только после этого увидел Снегирева, который вышел из-за кустов. Колобов подошел и обнял друга. И сказал:

— Только что с Ванечкой говорил. Он за тебя волнуется. Да и я тоже. Ты что пропал?

— Не пропаду.

— С чьего номера звонил?

— Федя-официант из ресторанчика, где Валя работала, подвез меня сюда и дал позвонить со своего телефона. Федор — это сын нашего футбольного тренера Кузьмина, с которым мы кубок области взяли.

— У него останавливался?

Алексей покачал головой.

— Нет. Но это не важно, где я ночевал: главное, что хороших и добрых людей много.

— Ваня сказал, что ты здесь подозреваешь кого-то, будто бы есть и заказчик, и исполнитель. Хотелось бы знать, кто они.

— Скоро узнаешь, хотя и ты догадываешься, только скрываешь, потому что тебе нужны доказательства.

— Я никого не подозреваю. А ты мне скажи, кто хоть убийца…

Снегирев покачал головой, но потом произнес:

— А ты не задавался вопросом, почему он сначала нападал, чтобы избить, изнасиловать — просто унизить, чтобы на девочку пальцем показывали. А потом резать начал: то ли сам в раж вошел, а может, заказчик попросил.

— Так кто этот заказчик?

— А ты сам подумай: кому мешали красивые и добрые молоденькие девчонки, которым и в самом деле светила хорошая карьера в модельном бизнесе — черт бы его побрал. Но ты вспомни их всех… Кому-то они встали поперек горла! Кто-то вдруг захотел от них избавиться!

— Ты хочешь сказать, что у них был конкурент… То есть конкурентка?

— А ты сам разве об этом никогда не думал? Все искали маньяка, а искать надо было злобную коварную стерву.

— Погоди! — прошептал майор полиции. — Ты хочешь сказать, что Милана Шахова, то есть та, которая единственная на сей момент осталась живой, как-то к этому причастна? Но ведь ты ее и сам любил когда-то… Ты же мечтал на ней жениться!

— В школе думал об этом, когда совсем ничего не понимал ни в жизни, ни в женщинах. Еще как думал, хотел ее, потому что она среди всех была самой яркой. На нее, на школьницу, оборачивались на улице мужики, и она знала это. Но она выбрала меня — так Милана уверяла… И я верил. Но потом понял, что, может, она и притягивает меня своей сексапильностью, но жениться на ней я не хочу.

— Но ты же даже с Костей Локтевым дрался, вступился за ее честь.

— Дрался, — согласился Снегирев, — но уже тогда знал, что не хочу на ней жениться… В школе я ее любил, а потом не знаю. Обидно было очень… Костя думал, что я у Миланы был первым. Но я-то знаю, что это не так. Значит, кто-то был до меня и до Кости. Она, конечно, умела разозлить любого, вывести из себя… Но я все прощал ей и забывал или старался засунуть это воспоминание в память куда-нибудь поглубже, чтобы не всплывало. Но помню, как однажды, еще в школе, пошел к ней, остановился перед дверью их квартиры, хотел уже нажать на звонок, как вдруг услышал голос ее отца… Ты ведь помнишь дядю Колю? Так он никогда не повышал голос, а тут он просто орал. Он кричал: «Откуда часы?» И Милана очень тихо ответила, что она их купила. «Не ври! — кричал ее отец. — Это золото: и часы, и браслет — все золотое, и фирма швейцарская, эти частики стоят как наша квартира!» Она молчит. «Откуда?» — кричит дядя Коля. «Я нашла, — отвечала Милана. — Я просто не думала, что они дорогие». — «А упаковка тогда откуда?.. У тебя коробка с сертификатом — это тоже на улице валялось?» — «Да пошел ты со своими подозрениями!» — крикнула Милана, и тут я услышал звук пощечины, да такой оглушительной… — Распахнулась дверь, вылетела Милана и бросилась мне на шею, рыдает… Тут выходит ее отец, смотрит на нас, а потом говорит мне: «Забирай эту шлюху!» Мы с ней ушли. Пошли ко мне в гараж, по дороге я купил вина сухого. Она была у меня до утра. Потом я ее проводил, и возле дома ее уже ждала мама. Клянусь, у меня тогда с ней ничего не было. Мы целовались, и только. Те часы она больше не носила. Очевидно, она их продала, потому что очень скоро у нее стали появляться модные туфельки, платья и прочее. Родители ее, сам знаешь, были людьми небогатыми. После праздника последнего звонка она сбежала, и я думал, что она была с Костей Локтевым, потому что видел, как он поджидал ее в отцовском «мерседесе». Но он потом признался, что считает, что она свалила от меня к нему…

— То есть она была не с тобой и не с ним? — удивился Вася Колобок.

Алексей кивнул. И сказал:

— Но я понял это слишком поздно. А тот, кто был с ней, просто обезумел от любви — вернее, от своей страсти. Сначала она участвовала в конкурсе школьных красавиц, но там решили не присуждать первое место. Милана надеялась, что ее оценят по достоинству и она станет коронованной первой мисс нашего города… Тогда мне казалось, что она и в самом деле красивее всех.

— Она действительно была лучше прочих, — согласился Колобов, — но это…

— Красивее — не значит лучше, — не дал ему договорить Алексей. — Мила всегда смотрела на всех чуточку свысока, но, во-первых, она была выше среднего роста, и потом… не знаю, как объяснить, она была надменной. Но меня тогда привлекла именно эта ее маска высокомерия, которое я принимал за гордость… С конкурсом не получилось, потом появился календарь, и все начали обсуждать, кто из девочек самая красивая. И вдруг Милана узнает, что народу нравится не только она, но и другие… А тогда люди восхитились Кристиной Колесниковой: потому что она была сама невинность, которую попросили снять платье и сфотографировали против ее воли.

— Ее убили первой, — вспомнил Колобов.

— Затем местный олигарх Саркисян увлекся Ирочкой Сидоровой. Напали и на нее… И пошло, и поехало. Девушки поняли, что к чему, и рванули из города. Те, кто этого не сделал, поплатились. Хотя некоторые не спаслись, даже уехав отсюда. Я думал, как убийца их находил. И вот только недавно сообразил: они все созванивались между собой и рассказывали, где и как устроились. Звонили они и Милане… Только она — а не кто-то из посторонних — могла знать, где находится та или иная девушка. Ведь они после своего первого успеха, после какой-никакой известности все решили пойти в модельный бизнес, тем более что наш глинский календарь разошелся по всей стране.

Алексей поднялся.

— Я понял, — дошло наконец до Колобова, — ты думаешь, что их всех заказывала Шахова. Но этого не может быть. Не думаю, что она требовала смерти своих соперниц.

— Я тоже в это не верю, — признался Снегирев, — может, она просила сделать с ними что-то иное, но тот, кто служил ей, понимал это по-своему. Но я еще не закончил, вот когда буду уверен…

— И что ты сделаешь? — спросил Колобов.

Друг не ответил. И тогда Вася решил признаться.

— Я видел Милану с кем-то, когда мы в школе учились. Но просто не хотел верить, уверял себя, что обознался. Мы с отцом возвращались с рыбалки, заехали заправить наш автомобиль… Заправку на Смоленской трассе на выезде из города помнишь? Там еще мотель на двенадцать номеров. Я сидел в машине и увидел, как к этому мотелю подкатил черный «мерседес», из него почти сразу вышла Милана. Вышел и водитель, но он был с другой стороны автомобиля, я видел только голову и плечи. Но я его и не разглядывал. Я смотрел на нее. Расстояние до них было метров пятьдесят-шестьдесят. Уже были сумерки, но я узнал… Но ты и сам понимаешь, что Милану трудно с кем-то спутать. У нее походка неповторимая… Я не хотел верить своим глазам, потому что… потому что…

— Потому что она и тебе нравилась, — подсказал Снегирев.

— Так и было, — признался Вася Колобок, — она мне не то что нравилась. Я был влюблен в нее по уши… Любил даже тогда, когда узнал, что у вас что-то было… И потом любил, когда понял, что у нее кто-то есть, кроме тебя, Леша. Но ты извини… Я долго ее любил — до тех пор, пока не познакомился с Лизой. И сразу понял, то не любовь была, а морок какой-то. Ведь…

— Это все лирика, — остановил его Алексей, — и это в прошлом. Чей был «мерседес»?

— Вернулся отец, сел за руль, запустил двигатель, увидел тот «мерс» и сказал: «И Шашнев здесь!»

— Это машина городской администрации, на которой возили Шашнева?

Колобов кивнул:

— Она самая. У Шашнева был, разумеется, водитель. Но он любил сам за руль садиться. Шашнев — очень хитрый человек. Как и многие чиновники, он на руку не чист: не ворует из бюджета, по крайней мере, не попадался, а вот взятки берет.

— На этом он тоже не попадался, — вспомнил Снегирев.

— Нет, но информация имеется. Берет деньгами, дорогими часами, даже загородным домом, за который он якобы до сих пор выплачивает ипотечный кредит.

— И что Милана тогда?

— Ничего. Она вошла в мотель — ведь там вход в номера прямо с автостоянки. А мужчина, предположительно Шашнев, остался возле машины… Мы с отцом уехали, а что было потом, мне неизвестно.

— Может, ничего и не было, — предположил Алексей. — Может, это и не Милана была — ты мог обознаться, расстояние большое, сумерки… Глава города подъехал к мотелю, чтобы встретиться с Саркисяном, которому тогда принадлежал мотель… Или с адвокатом Вальдсоном, который, как говорят некоторые, является посредником при передаче взяток нашему мэру. Но это уже не важно.

— Согласен, — произнес майор полиции, — но сейчас ты что собираешься делать?

Лучший друг посмотрел на него и улыбнулся, словно речь зашла о каком-то предстоящем радостном событии.

— Посмотрю.

После чего развернулся и вошел в густые кусты, чтобы исчезнуть.

Глава двадцать первая

Служебный «солярис» остановился у высоких ворот с кованой решеткой. Прошла минута, другая, но створки ворот не раздвигались. Колобов нажал на клаксон — раз, другой… Открылась калитка, и к машине подошел охранник в черной униформе.

— Открывай! — приказал ему Василий.

— А с какой стати я должен? — усмехнулся парень. — Здесь частная территория. А частная территория, как и частная жизнь, охраняется законом. Вот если у вас есть ордер, то предъявите его, мы свяжемся с начальством, и тогда…

Из будки высунулся второй охранник и махнул рукой.

— Открывай: Кондрашов сегодня позвонил и распорядился, чтобы не препятствовали.

— А по какому вопросу? — продолжал приставать тот, кто подошел к машине.

— Вообще-то это не твое дело, потому что я без ордера сегодня, а значит, это частный визит. Милана в доме?

— Нет. За домом есть беседка… Она сейчас там.

— Камеры там есть?

Охранник посмотрел на небо, а потом кивнул:

— Камеры есть везде. Так что можете ничего не бояться.

— Мне-то чего… Это вы, ребята, поосторожнее — мало ли что. Но мой разговор с вашей теперешней хозяйкой поставьте все-таки на запись. Вам это потом зачтется. И хозяйкой вашей она, как не была, так и не будет никогда.

Парень кивнул и произнес негромко:

— Не хотелось бы.

Конечно, это была не беседка, а роскошный павильон: с полом с мраморными черными и белыми плитками, уложенными в виде шахматного поля, с камином, дубовой барной стойкой и кожаными креслами, стоящими вокруг низких круглых столиков. В одном из кресел, положив длинные ноги на столик, расположилась Милана Локтева.

— Привет, Колобок, — поприветствовала она майора полиции, — ты ко мне по делу или пришел выразить свои соболезнования? Прости, что я тебя в доме не принимаю, а ты, наверное, хотел там побывать, посмотреть, на какую жизнь я променяла ваше все общество.

— Да я был в этом доме однажды с отцом, — признался Василий, — ты с Костей жила тогда в Москве. Отца переводили в областной центр на повышение, и он решил нанести визит вежливости Николаю Захаровичу. А заодно представить меня лично настоящему хозяину города. Разговаривали долго. Мне понравился и разговор, и сам Николай Захарович. И дом, разумеется, тоже. Большой такой, и мебель дорогая… Я тогда подумал, как повезло Милане… Но с другой стороны, ты ведь сама всего этого добилась: хотела и получила…

— Ты же знаешь, что это не так. Я любила Снегирева и сейчас, наверное, продолжаю любить… А жить с нелюбимым придурком, да еще с таким отморозком — это, по-твоему, счастливая жизнь?

— Каждый по-своему понимает счастье. У меня есть Лиза, и я очень счастлив. Надеюсь, и я ее никогда не разочарую. Кстати, моя Лиза сказала, что видела тебя с какой-то умопомрачительной сумочкой. Так и сказала, что видела Милану с такой, стало быть, сумочкой… Нет, она сказала по-другому. У Миланы умопомрачительная сумочка, а у меня совершенно непревзойденный Вася Колобок.

Милана усмехнулась.

— Врешь, как всегда. Но сумочка и в самом деле — лучшая. Это не какой-нибудь «Луи Виттон» или «Прада», это «Хильда Палладино». А самое для тебя невероятное — то, что это ведь не Костя мне подарил такую роскошь. Костя вообще жмот… То есть был жмотом. Эта шикарная сумочка — подарок человека, который меня действительно любит и восторгается мной… Любит и восторгается безответно, как ты понимаешь.

— Это твои дела, но я пришел сюда со своим интересом.

— Я поняла, ты пришел сюда со своим ментовским интересом и станешь сейчас меня допрашивать.

— Допрашивать не буду, но поговорить с тобой хочется. В школе мне нравилась Валя Соболева. Ты в один прекрасный момент это поняла и сделала так, что я все внимание переключил на тебя. Тебе это удалось без всяких усилий. Но потом я понял, что ты нравишься моему лучшему другу Снегиреву, и отошел в сторону… Как в старой песне — третий должен уйти. Но это присказка…

Милана опустила ноги, поднялась и направилась к стойке.

— Ты продолжай, — сказала она.

— Я подожду, — ответил майор полиции, — я не привык разговаривать со спиной.

— Ты привык в глаза смотреть, — рассмеялась бывшая одноклассница, — а вот Локоть мог разговаривать хоть из другой комнаты, даже сидя на унитазе: ему все равно было, слышат его или нет… Хватит о нем. Ты что будешь: виски, коньяк, водку?

— Я не пью вовсе. Разве что по большим праздникам или по каким-то важным случаям…

— Давай я тебе «Маргариту» сделаю. Это коктейль такой. Попробуешь, ничего другого никогда не захочешь. Это текила, апельсиновый ликер, лайм…

— Я вообще ничего никогда.

— Какой ты правильный, Васенька! — снова рассмеялась Милана. — Даже противно. А тебе известно, что тебя в городе все зовут Колобком, а папа твой был Коломбо…

— Знаю, — ответил майор полиции.

Вернулась одноклассница с коктейльным стаканом в руке, опустилась на свое кресло и снова положила ноги на стол.

— Полагается подержать коктейль немного в холодильнике, но я уж так… Так на чем мы остановились?

— А мы и не начинали. Ты сказала, что Кондрашов принес тебе бутылку виски и вместе с тобой начал выпивать. Но ты прокололась: он ничего тебе не приносил и ничего с тобой не пил по той одной причине, что его в городе нет. Но на всякий случай я все-таки проверил, позвонил ему, и он подтвердил, сказал, что уехал еще до убийства Кости: иначе бы Толя Железняк в этот дом не зашел бы… А еще он сказал, что давно поставил твой телефон на прослушку…

— Глупость какая! И вообще это противозаконно.

— Можешь написать заявление в полицию. Я приму его у тебя. Статья сто тридцать седьмая: нарушение неприкосновенности частной жизни. Если в ходе судебного заседания вина Кондрашова будет доказана, то выпишут ему штраф двести тысяч. Только ведь он заявит, что ты вела по телефону переговоры с криминальным авторитетом, в которых обсуждался раздел наследства Николая Захаровича Локтева, и криминальный авторитет обещал уладить этот вопрос с твоим мужем.

— Ничего такого я ему не говорила.

— Но ведь звонила.

— С моего номера мог позвонить кто угодно. Я часто оставляю аппарат где попало: когда в солярий хожу, в сауну или в примерочную в магазине.

— Выходит, кто-то очень хитрый с твоего номера звонил Железняку, обсуждал наследственные дела: а потом так совпало, что убрали и Костю, и Железняка. Ты же сама понимаешь, что получить распечатку разговора несложно, когда речь идет о криминальном авторитете.

— Я не собиралась убирать Костю физически. Я просто попросила Анатолия Григорьевича сделать так, чтобы Костя не влезал в мои дела… Давай закончим об этом и поговорим о чем-нибудь приятном. Ты знаешь, мне часто пишут на мою страничку и говорят, что я похожа на Линду Евангелисту.

— Я даже не знаю, кто это.

— Это популярная в прошлом канадская супермодель. Но ты ведь по моделям не специалист, а вот если бы она была карманницей, фармазонщицей или воровкой на доверии, тогда бы ты ее знал хорошо.

— Давай все-таки о деле…

— У меня ноги почти такой же длины, как у нее — сто три сантиметра, а рост у меня на два сантиметра ниже — я метр семьдесят три…

— Это понятно.

— Что тебе понятно?

— Мне понятно, что Николай Захарович знал все ваши замыслы, да и наследства, на которое ты рассчитываешь, никакого нет. Твой свекор не хотел оставлять ничего человеку, который не является его сыном, и уж тем более внуку, который не является сыном Кости.

— Ты что несешь, Колобок? У тебя что, крыша поехала? Костя разве…

— Именно — он сын жены Локтева, которого она нагуляла со своим столичным любовником. О чем Николаю Захаровичу было прекрасно известно. И мой отец об этом знал. А твой сын и не от Кости даже, и не от Леши Снегирева, в чем ты пыталась его убедить, и он не был зачат в результате изнасилования, как думали некоторые девочки, которых уже нет. Все у тебя случилось по любви… Хотя, может, ты и не любила, но твой приятель просто сходил по тебе с ума, да и сейчас сходит. А когда-то давно он даже часики тебе золотые подарил — школьнице, ты представляешь, как мужик с катушек слетел. С его стороны была любовь или пламенная страсть, но ты не способна ни на то, ни на другое…

— Все! Мне все это надоело!.. Какие-то любовники! Часики! Катушки! Изнасилования! Ты просто рехнулся, Вася! Я пошла… То есть это ты уходи! Потому что это мой дом.

— Не твой: не был никогда твоим и не будет. Перед смертью Николай Захарович его продал. Дал доверенность на продажу единственному человеку, которому доверял. А покупатель — очень богатый человек, чрезвычайно богатый. Даже больше чем чрезвычайно богатый. Для него заплатить за дом триста миллионов рублей — то же самое, что тебе пачку сигарет купить. Только и эти триста миллионов Локтев не оставил себе, а просил передать детскому дому, который сюда въедет после того, как ты очистишь помещение…

— Бред какой-то! Какой-то чрезвычайно богатый человек, который сироткам помогает. Кто такой? Я таких не знаю в нашем городе…

— Вообще-то ты с ним знакома, это Леша Снегирев…

— Бред какой-то! — хотела рассмеяться Милана, но посмотрела на своего бывшего одноклассника и прошептала: — Ты что несешь, Колобок чертов? Не ври мне!

— Ничего я не несу! Я вообще-то всегда говорю правду, и тебе это хорошо известно. И это не бред: Лешкино богатство — это наследство его отца, о котором он не говорил нам, и Екатерина Степановна молчала… Правда, и они не знали тогда истинного размера своего состояния. Ты там за часики какие-то продалась… А Снегирев может часовые заводы пачками скупать со всем оборудованием и складами готовой продукции. Что ты вдруг вскочила?

— Мне надо позвонить!

— Ты хочешь отменить заказ? Но твой любовник не станет тебя слушать: у него к Лешке свои претензии, он ненавидит его уже много лет, с того самого момента, как понял, что ты не только с ним, но и со Снегиревым спишь…

Милана схватила лежащую на столе сумочку, вытащила из нее телефон… Начала нажимать кнопки. Поднесла аппарат к уху.

— Что за черт? — простонала она.

— Черти тут ни при чем. Мобильный оператор по требованию прокуратуры заблокировал твой номер. Так что не суетись. Подождем. Поговорим о самом важном. Какой длины, ты говоришь, у тебя ноги?

Майор поднялся из кресла, обошел барную стойку и заглянул внутрь.

— Ого! — удивился он. — Сколько тут всего разного: виски, коньяки, текилы… Но это только кажется, что много: скоро все закончится. Только что был день, солнышко светило, а сейчас гляди: уже вечер. А потом и ночь навалится.

Он посмотрел на бывшую одноклассницу.

— Подумай о будущем, а мне ехать надо.

Глава двадцать вторая

В старом бетонном гараже горел свет, но он едва пробивался наружу сквозь узкую щель снизу: дверь была плотно притворена, но не заперта на внутренний засов. Человек в темной куртке с накинутым на голову капюшоном, осторожно ступая, подошел к гаражу и оглянулся, после чего открыл дверь беззвучно, тихо вошел внутрь и остановился. Гараж пустовал, автомобиля в нем не было, и только у задней стены стояла нехитрая мебель: потертый велюровый диван, низкий столик с бутылкой водки и кресло, обращенное спинкой ко входу. В кресле сидел мужчина, закинув голову назад — очевидно, он спал. Вошедший достал из-за пазухи пистолет с глушителем, вскинул руку, сделал два шага по направлению к креслу. Прозвучали два негромких хлопка, а потом киллер выстрелил еще раз и остановился, не понимая, что произошло. Голова человека, сидевшего в кресле, разлетелась на кусочки…

— Оружие на землю! — прозвучала команда за спиной человека с капюшоном на голове. — И не вздумай дергаться. Все равно живым возьмем — только отстрелим что-нибудь.

Киллер нагнулся и положил пистолет на землю.

— Два шага вперед! — приказали ему.

— Я только что нашел этот пистолет в кустах, хотел отнести домой, чтобы завтра сдать, а тут смотрю — свет горит, думал, грабители…

К нему подошли, завернули за спину руки и надели наручники.

— Здесь поговорим или в отделе начнем беседу? — обратился к нему майор полиции Колобов.

Он опустил капюшон, открывая лицо задержанного.

— Василий Петрович, но ты же меня знаешь почти двадцать лет, — примирительно произнес тот. — То есть вы меня знаете… Я с вашим папой и на рыбалку, и в комиссиях с ним разных… Я объясняю: вошел, вижу кто-то сидит… совершенно машинально поднял руку и выстрелил, — объяснил Пащенко.

— Это сидел манекен с парафиновой головой. Теперь головы нет, а три пули остались, скорее всего, в спинке дивана…

— Ну и что теперь, я ведь никого не убил, тем более в своем гараже. А пистолет нашел, говорю же вам… Нашел только что и до этого никогда им не пользовался…

Сосед Снегирева смотрел на то, как эксперт Масленников достает пули из спинки дивана и кладет их в полиэтиленовый пакетик.

— Плотность парафина не такая, как, скажем, у тефлона, — объяснил эксперт, но все же больше, чем у сухого дуба или сосны. Но скорость пуль погашена, и никаких на них внешних повреждений.

— Успокоили вы меня, — покачал головой Пащенко, выдохнул, а потом произнес: — А вдруг убил бы кого случайно! Потом бы остаток жизни мучился.

— Ваша жизнь по решению суда могла бы закончиться скоро, но у нас ведь мораторий на смертную казнь.

— Что ты такое говоришь, Вася? Какая смертная казнь? И при чем тут я?

— Начнем с того, что сегодня во второй половине дня на номер, который оформлен на бывшего вашего подчиненного — уже ушедшего в мир иной, поступил звонок от Миланы Локтевой, которая во время короткой беседы попросила избавиться от Алексея Снегирева как можно быстрее. Но это вы могли сделать и без ее просьбы.

— Чушь!

— Из пистолета, отобранного у вас только что, были убиты Константин Локтев и известный вам криминальный авторитет Толя Железняк. Экспертиза еще не проводилась, но уверен, что она подтвердит мои слова. Не так ли, майор Масленников?

— Пока рано говорить, но что-то мне подсказывает, что вы правы.

— Тоже ерунда: не знаю я никакого Железняка, — изобразил недоумение Леонид Тарасович, — а про пистолет я уже говорил…

— И самое главное… Дело в том, что у нас имелись образцы биологического материала преступника, который убивал девушек в нашем городе, да и не только в нашем. В свое время вы спрашивали моего отца и про возможность экспертизы по биоматериалу, и он вам ответил, что образцов нет… Но они были, просто Петр Васильевич не имел права распространяться об этом. Об этом, естественно, не знали средства массовой информации и даже полицейские чины, непричастные к ходу расследования. Образцы были получены сразу после первого вашего преступления. Кристина Колесникова сопротивлялась и под ногтями у нее остались следы вашего эпителия. Потом на теле другой жертвы были найдены следы того же самого генетического материала, после чего следователи поняли, что имеют дело с серийным маньяком…

— Я что-то не понял вас, Василий Петрович, — удивился Леонид Тарасович, — я же помню вас еще мальчиком, который очень часто приходил в гости к моим соседям по площадке Снегиревым, к Леше, которого я тоже любил как родного. Потом Алексея осудили, но потом, слава богу, разобрались. А теперь именно вы хотите на меня повесить все эти убийства? Не можете раскрыть, так решили сфабриковать!

— Прекратите кривляться, гражданин Пащенко, — начал было Колобов.

Но Леонида Тарасовича было уже не остановить:

— Теперь вы утверждаете, что я сам нападал на этих несчастных девушек, даже на собственную падчерицу, которая мне дороже, чем родная дочь. У вас есть хоть что-нибудь святое?! Утверждать подобное. А-а-а! Я понимаю теперь: это вы подбросили пистолет в кусты, потом посадили манекен в моем гараже, включили свет, чтобы привлечь мое внимание… Я не собирался туда заходить… Я хотел сразу в полицию отнести пистолет… У меня, к вашему сведению, падчерица пропала сегодня. Жена бегала в наш… то есть в ваш ГУВД, но у нее там даже заявление не приняли! А кому там принимать, если все сотрудники готовились поймать — стрраш-шного злодея — меня! Какое коварство!.. Сейчас еще допрашиваете без присутствия адвоката, не снимая с меня наручников. Вместо того чтобы искать пропавшую девочку. Произвол! От вас, Василий Петрович, я такого не ожидал… Знал бы ваш отец…

— Он знает. Это Петр Васильевич посоветовал вас прессануть как полагается… Но у меня и так на вас столько всего…

— Позвоните главе администрации Шашневу! — потребовал Пащенко. — И наручники снимите!

— Наручники и в самом деле снимите, — попросил Колобов своих помощников, и, когда его собеседник потер освобожденные от наручников руки, продолжил: — От озера во время убийства Вали Соболевой отъезжал белый внедорожник, который свидетели не смогли описать. Но сегодня они опознали в том автомобиле белую тюнинговую «ниву», принадлежащую аккомпаниатору из Дома культуры. Ранним утром машину брали вы: работники автосервиса вас описали и на очной ставке обязательно опознают. Гамлет Ованесович, знакомство с которым вы отрицать не будете, сообщил, что вы его инвестор и на его станции бывали неоднократно.

Колобов лукавил, потому что никто ничего не подтверждал: с Саркисяном связаться так и не удалось. Да и отцу он ничего не сообщал, и тот ничего ему не советовал. Очевидно, Пащенко понял это и усмехнулся. После чего устало произнес:

— Не знаю никакой «нивы» и никакого автосервиса. Никаких работников я и в глаза не видел, как и они меня не могли видеть. И отвечать на ваши противозаконные и провокационные вопросы без адвоката не буду.

— Но вы должны понимать…

Леонид Тарасович не дал ему договорить:

— Саркисяна немного знаю, денег ему не давал, потому что живу на одну зарплату и делать вложения в чужие бизнесы у меня финансовых возможностей нет. Позвоните члену коллегии адвокатов хорошо известному вам Аркадию Борисовичу Вальдсону: я заключу договор с его конторой, и он положит ордер в мое дело. Хотя, насколько я понимаю, обвинение мне еще не предъявлено. Следовательно, вы даже не можете меня задержать. Насколько я понял, вы пытаетесь повесить на меня не раскрытые вами убийства, не имея для этого никаких оснований. Улик против меня нет и быть не может.

— Преступник, который совершил два убийства шесть лет назад и напал на вашу падчерицу, передвигался по городу на красном мотоцикле «кавасаки», который стоял в гараже Снегирева, там же была рыжая кожаная куртка и мотоциклетный шлем, закрывающий лицо. Вы могли…

— Всё! — не выдержал Леонид Тарасович. — Это всё ваши предположения. Требую отпустить меня, и вообще я просил вас позвонить адвокату Вальдсону. И папе своему позвоните: не думаю, что его обрадует ваше самоуправство.

Пащенко был прав, он даже не сомневался в том, что Вася не только ничего не сообщил отцу, но и не собирался этого делать в ближайшее время, потому что он знал: генерал-майор полиции Колобов будет против задержания Пащенко. А когда узнает, что нет никаких уличающих задержанного данных, и вовсе выйдет из себя. Про образцы генетического материала Василий тоже выдумал, потому что тогда дело вела московская бригада, образцы, которые действительно были, хранились в столице. Но после того, как осудили Снегирева, эти вещдоки был уничтожены. Василий даже не сомневался, по какой причине это сделали: они не свидетельствовали против Лешки, а как раз наоборот, подтверждали его невиновность. Но ведь против Пащенко у майора полиции сейчас пока тоже нет ничего, кроме интуиции и догадок.

Он позвонил адвокату Вальдсону и все-таки сообщил о произошедшем отцу. Генерал тихо выругался в трубку и сказал, что выезжает немедленно.

В запасе у Василия было час-полтора, и он решил использовать это время с пользой для дела.

Он нажал кнопку звонка, и едва убрал руку, как дверь отворилась. На пороге квартиры стояла испуганная, готовая разрыдаться женщина.

— Нашли Настеньку? — прошептала она.

— Ищем, — ответил Колобов, — можно зайти? Я к вам, Татьяна Михайловна, совсем по другому вопросу. Сразу сообщу, что ваш муж у нас, дает нам необходимые показания. Мы его задержали по недоразумению, но скоро отпустим. А дочка ваша еще раньше вернется — я даже в этом нисколько не сомневаюсь.

Жена Пащенко вздохнула и начала объяснять:

— Я в окно видела, как возле нашего гаража толпа стояла… Испугалась, думала, что дочка моя там… То есть там ее нашли… А потом все разошлись, и мне никто ничего не сообщил.

— Придет. А пока мне скажите: у вас были когда-нибудь золотые часы. Женские часы с золотым браслетом. Импортные.

— Да-да, — закивала головой женщина, — были у меня такие часы. Леня подарил на свадьбу. Но я их потеряла…

— Опишите их.

— Фирма «Картье», золотой корпус, и браслет, как вы и сказали, золотой. Вокруг циферблата брильянты, сапфировое стекло. Механизм кварцевый… Размер двадцать восьмой. Модель называется «Золотая пантера».

— Я в этом абсолютно ничего не понимаю. Там с правой стороны, если носить на левой руке, есть колесико для того, чтобы подводить стрелки, а с левой — что-то вроде бриллиантовой бабочки?

— Да-а, — удивилась Татьяна Михайловна, — именно бабочка. Вы что — их нашли?

— Возможно. А при каких обстоятельствах они пропали?

— Мне даже говорить неудобно… Я точно не знаю. Но это давно было… Нас Шашнев как-то весной, когда уже трава была и листья распускались… кажется на Первое мая, пригласил в свой загородный дом. Я надела эти часы. Приехали туда, делали шашлыки. Потом жена Шашнева — Элина пригласила меня посидеть в баньке. Часы я там сняла. Через день, когда вернулись домой, их на моей руке не было… Забыла просто в бане. Хотела звонить Шашневым, но муж отговорил, сказал, что найдут и сами позвонят. Но Шашневы не звонили: ни он, ни она. Но не могли же они украсть или присвоить! Выходит, я сама где-то потеряла. Так расстроилась, да и Леня переживал сильно.

— А упаковка сохранилась, сертификат, кассовый чек?

Татьяна Михайловна пожала плечами.

— Все это было, но давно не видела — ведь уже лет пятнадцать прошло. А зачем хранить, если часов нет. К чему такое воспоминание о былой роскоши. Может, сама упаковку выбросила машинально, или Леня это сделал.

— Оружие у вас в доме какое-нибудь есть?

— Да откуда? Мы не охотники. Это мой отец на охоту ходил, но, когда он умер, мы его ружье сдали, потому что нужно было разрешение на хранение иметь… А-а-а… вспомнила. Есть оружие… Пистолет спортивный. Муж, когда студентом был, стрельбой занимался. У него даже значок есть, что он мастер спорта. То есть кандидат в мастера…

— Можно посмотреть? — попросил Колобов.

— Значок?

— Пистолет.

Пащенко вышла из комнаты, через минуту вернулась и протянула майору пневматический пистолет.

— Хорошая штука, — оценил тот, — пневматический мультикомпрессионный с подкачкой. Не знаю, выступают ли с такими на соревнованиях… Сейчас точно нет… А при вас он стрелял когда-нибудь?

— Стрелял пару раз, когда ездили к Шашневу. Они оба стреляли. Но Шашнев вообще никуда не попал, а Леня в самом центре мишени большую дыру сделал. Шашнев еще пошутил, мол, ты настоящий киллер.

— Ну да, — согласился Колобов, — я так не умею, хотя попадал иногда.

Он вернул Татьяне Михайловне пистолет, а та вздохнула:

— Я приходила сегодня к вам в управление, чтобы написать заявление на пропажу дочери. А у меня отказались принимать. Сказал дежурный, что только после трех суток. А то, что ее телефон отключен, так это, возможно, зарядка кончилась. Еще он сказал, что загулять могла девочка. Предложил искать ее в «Веселой креветке». Это просто оскорбление. Ведь вы Настеньку знаете, Василий Петрович… какая там «Креветка» чертова! Девочка из дома боится выйти лишний раз. Институт-то выбрала лишь потому, что можно учиться дистанционно…

— На кого учится?

— Информационные технологии и компьютерный дизайн. Еще один год учиться осталось. Она уже даже что-то делает и деньги зарабатывает, теперь за учебу сама платит. Я ей предложила как-то пойти в магазин и купить на лето что-нибудь новенькое, но она отказалась, сказала, что сама и что у нее есть свои деньги.

— Так вот, — обрадованно подсказал Колобов, — все-таки Настя сама собиралась по магазинам ходить. Давно она ушла?

— Не знаю точно. Я вернулась около шести вечера, а ее нет. И не приходила.

— Придет, — успокоил женщину майор полиции, — и мужа вашего мы отпустим: проверим некоторые вещи и сразу сюда отправим.

В кармане зазвонил мобильный телефон. Вызывал отец и, когда Василий ответил, сказал только:

— Через полчаса я у тебя! Встречай!

И тут же сбросил вызов.

Глава двадцать третья

Отец ворвался в кабинет, едва сдерживая ярость. Прикрыл за собой дверь. Подошел к столу, бросил на стол борсетку. И самым гневным шепотом, на который только был способен, хрипло выдавил:

— Ты даже не представляешь, как ты влип, дурачок!.. — Он закашлялся и тут же продолжил негромко, но уже нормальным голосом: — На этой неделе губернатор области все-таки решил отпустить Шашнева на пенсию, а вместо него будет назначен как раз Леня Пащенко. Шашнев его рекомендовал, а Леня и так личность в областной администрации известная. Представляешь, как ты мог навредить себе! Губернатор подписывает распоряжение, а ты его выдвиженца в СИЗО отправляешь без всяких веских на то доказательств. Поперли бы тебя из органов, несмотря на заслуги твои и на орден… Короче, выпускай Пащенко.

— Я устные приказы начальства, даже очень высокого, не исполняю. А потому прошу: приказ об освобождении задержанного по подозрению в убийстве двух и более лиц гражданина Пащенко отдать мне в письменном виде. Желательно под соответствующим порядковым номером. Можно, конечно, оформить служебной запиской в простой письменной форме…

— Что-о! — прошептал отец и закричал: — Ты кто такой, чтобы мне указывать, как я должен действовать?! Ну погоди у меня! А мы еще представление на него послали. Обнаглел вконец! Ну хорошо.

Генерал подошел к рабочему столу Василия, отодвинул верхний ящик, тут же захлопнул его и выдвинул второй. Достал оттуда лист бумаги. Взял со стола ручку и, не собираясь присаживаться, согнувшись над столом, размашисто написал:

Задержание гражданина Пащенко Леонида Тарасовича считаю незаконным, произведенным с нарушением процедурных норм и установленного должностными инструкциями порядка. Требую немедленного освобождения из-под стражи честного гражданина Пащенкнко Л. Т.

Заместитель начальника ОУВД генерал-майор полиции Колобов П. В.

Он подвинул лист так, чтобы он оказался перед Василием и тот смог ознакомиться с текстом.

— Вам все понятно, товарищ майор?

— Ну, теперь совсем другое дело, — ответил Вася Колобок.

— Так вот, — продолжил отец, — давай разберемся, почему я так жестко с тобой говорил. Я узнал про задержание Леонида Тарасовича… не от тебя, а от третьих лиц, лечу сюда — скорость под двести, а там еще дорога такая — надо быть особо внимательным, чтобы не вылететь с трассы… А ты мне эсэмэски шлешь, как будто я — школьница какая. Решил мне, видите ли, отчет предоставить. Я, как подъехал сюда, решил, не выходя из машины, ознакомиться с твоим творчеством — уши вянут. То есть не уши… Но ты понял. Глаза бы мои это не видели! Ты написал, что на озере в момент убийства заметили белую машину… Ну и что? Кто-то видел, что Леонид Тарасович был за рулем? Нет! Найди свидетеля, а потом обвиняй. Но все равно это не доказательство, вдруг кто-то обознался, ведь машина, принадлежащая Леониду Тарасовичу, стояла возле здания городской мэрии, и камеры это подтвердят. Узбеки на СТО скажут, что Пащенко брал у них чужую машину… А потом они его не опознают на очной ставке, потому что мы для узбеков — все на одно лицо. Его взяли с пистолетом в руках… Так он его нашел в кустах… Понес домой, увидел свет в гараже, зашел, а там человек — мало ли, убийца и грабитель: вот он и выстрелил в него с перепугу… Хорошо, что это твой манекен… То есть не твой, а изготовленный твоим экспертом чокнутым. Масленников увидел по ящику, как в Петербурге взяли киллера на живца, подставив ему манекен…[7] Ну это же анекдот просто! А потом, откуда в Глинске киллеры? А еще ты пишешь, что доподлинно известно, что это Пащенко когда-то посоветовал Черновой издать эротический календарь со школьницами. А ты знаешь, сколько людей тогда требовали возбудить против нее уголовное дело за распространение порнографии и совращение несовершеннолетних? Но ее Николай Захарович тогда прикрыл своим авторитетом. Ты же знаешь, что она была его любовницей… А потом, что ты пишешь! Сам подумай — какое страшное преступление Леонид Тарасович совершил! Пащенко заставлял свою жену ходить в одном белье по квартире!

— Мне, еще когда я был старлеем, — принялся объяснять Василий, — и начал расследование, редактор городской газеты Чернова рассказала об этом, а с ней этой информацией поделилась Татьяна Михайловна — жена Пащенко. Еще идею календаря Черновой подал именно Пащенко — совсем недавно Светлана Петровна напомнила мне об этом. А я знал, да забыл почему-то. Я тогда еще запросил из Москвы все, что касалось Леонида Тарасовича. Понятно, что никто бы мне ничего не дал, но у меня сокурсник как раз в архив после распределения попал: на цифровые носители все бумаги переносит. Он-то и помог. Так я узнал, что, когда Пащенко трудился в префектуре на высокой должности, на него жаловались подчиненные ему девушки, которых он заставлял позировать ему в своем кабинете в одном белье. А какая-то из них уверяла, что Леонид Тарасович угрожал ей ножом… А еще есть агентурные сведения, что он общался с Железняком, на которого тогда работала бригада киллеров Саши Аксайского…

— Все! — прервал его генерал-майор. — Давай отделять все-таки мух от котлет. Перед Леней Пащенко ты извинишься. Это даже не обсуждается! И тему с ним мы закроем, то есть уже закрыли: он никакой не преступник. Возможно, мужик со своими тараканами, но это их внутрисемейное дело — кто по квартире в чем ходит. А ты начинаешь повторять, что одна баба сказала другой, и к делу хочешь это пришить… Мы сейчас о другом. Убита молодая красивая женщина — твоя одноклассница, между прочим. На подозрении опять твой друг. И ты опять хочешь его выгородить. Мой совет: не лезь в это дело! Тебе расти по службе надо… Кстати, вчера отправили представление на присвоение тебе очередного специального звания — подполковник полиции. В конце лета заберу тебя к себе, станешь заместителем начальника следственного управления… В ноябре после Дня полиции замначальника областного следственного управления полковник Хрунов уходит на пенсию, потому что сколько уже можно штаны протирать, а ты на его место. Дошло до тебя? В неполных тридцать два года на полковничьей должности оказаться! Другие об этом даже мечтать не могут. А тебе на блюдечке все достается…

— Ладно, — не выдержал Василий, — я тебя понял. Но мы тут разберемся, что к чему.

— Без вас уже разобрались. Твое дело дружка своего взять и сдать с рук на руки, чтоб послужной список себе не портить. — Петр Васильевич посмотрел на часы. — А мне возвращаться надо. К двум ночи, возможно, попаду домой, а уж выспаться точно не успею… Кстати, ты интересовался недавно, откуда у Шашнева золотые часы «Ролекс». Я вспомнил… Это ему как раз Пащенко подарил на пятидесятилетие, сказал, что ему они не нужны… Шашнев брать их не хотел, мол, это похоже на взятку… Но как-то они решили этот вопрос. Ты же понимаешь. Так вот мы с Шашневым — большие приятели, я в его доме бывал не раз, в бане вместе сидели. А тебе теперь с Пащенко дружить как-то надо: он ведь теперь полновластным хозяином города будет… В общем, давай-ка на днях, а лучше прямо завтра, заскочи к нему и принеси свои извинения.

— Принесу, — пообещал Василий.

Генерал-майор открыл дверь, но не вышел в коридор, а произнес громко:

— И передай эксперту своему Масленникову, чтобы он подобных провокаций с манекенами не устраивал! А то я его лично пинком под зад! Пойдет у меня арматурщиком на кирпичный завод. И то, если возьмут!

Потом посмотрел на сына:

— Ну, что, командуй, чтобы Леонида Тарасовича поскорее того самого…

Василий тут же по селектору связался с дежурным по отделу и приказал отпустить задержанного. Поднялся, надел фуражку и посмотрел на отца:

— Пойдем, товарищ генерал-майор. Посмотрите, как я извиняться буду.

Адвокат забрал подозреваемого, и, проходя мимо отца и сына, поздоровался с генералом за руку, а на его сына даже не взглянул, словно его здесь не было вовсе. Пащенко шел рядом с ним спокойный, не злой и не радостный — может быть, даже несмотря на черную куртку с капюшоном, по-деловому выглядел, как будто собирался выступать на трибуне. И все-таки, уже оказавшись в коридоре, в конце которого маячила дверь выхода на свободу, Леонид Тарасович обернулся, посмотрел на Василия и усмехнулся весело. И удалился, ничего не сказав и не попрощавшись.

Василий проводил отца до служебного «БМВ». Генерал сел за руль и включил проблесковые маячки. Потом опустил стекло и сказал:

— Старайся тут! Я подполковником стал в тридцать пять лет. Все тогда удивлялись. Но ты все равно молодец! И Лиза твоя молодец.

Он рванул с места. Вася смотрел ему вслед, а когда «БМВ» скрылся из глаз за поворотом улицы, достал мобильный и набрал номер.

— Татьяна Михайловна. Это опять Василий Колобов. Вернулась Настя? И не звонила? У нас ее приметы уже передали патрульным машинам, если они ее встретят, то обязательно домой доставят… Не надо волноваться: ничего с ней не случится… Еще кое-что, и это уже просьба. Сейчас домой вернется Леонид Тарасович: не рассказывайте ему, что я заходил к вам с вопросами.

Глава двадцать четвертая

Солнечным и теплым июньским утром — в час, когда совы еще спят, а жаворонки уже давно разлетелись по своим рабочим местам, в одном провинциальном, но отнюдь не затрапезном городке, у входа в ресторан «Не горюй!» остановился сверкающий полировкой красный «шевроле корвет» с открытым верхом. Сидящая за рулем молодая женщина в темных очках и в красном платье посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида, поправила прическу и вышла из автомобиля. Затем еще раз глянула на свое отражение — на сей раз в тонированном стекле водительской двери. Пальчиками потрогала прическу, улыбнулась своему отражению и шепнула:

— Хороша!

Повернулась, чтобы подойти ко входу, и увидела у стеклянных дверей импозантного мужчину лет пятидесяти с немного растрепанными волосами, но зато в белом пиджаке-блейзере и с алым немного приспущенным галстуком. Мужчина смотрел на даму восторженными глазами и, когда та подошла, обратился к ней:

— Mi scusi, signore. Ma sei così bella che non posso fare a meno di esprimere la mia ammirazione per te. Permettetemi di dire che non c'è nessuno più bello di voi al mondo…[8]

Он замолчал, а женщина помахала ладошкой кому-то, кто видел ее из ресторана. После чего повернулась к мужчине и улыбнулась ему:

— Ну, что же вы замолчали, бамбино? Продолжайте: мне нравятся комплименты на итальянском.

Молоденький официант открыл дверь, запуская внутрь женщину в красном, а та повернулась к итальянцу и махнула ему рукой:

— Ну, что встали? Заходите! Как у вас там говорят: «Престо, престо!»[9]

— О-о! — удивился иностранец. — La signora conosce l'italiano![10] Брависсимо!

Он пропустил даму, а потом вошел и сам, кивнув официанту:

— Бон джорно!

Они вошли в зал. Лариса Ивановна подошла к стойке и сказала негромко буфетчице Любе:

— Нам два кофе.

— А кто это? — шепнула, почти не разжимая губ, буфетчица.

— А его сама спроси.

— Вам кофе? — обратилась Люба к мужчине.

— Си, си.

— А как к вам обращаться, синьор? — продолжила девушка. — Вот тыз ю нейм?

— Май нейм… но… Меня зовут Карамболино Факетти. Я из Италии… Sono un cantante italiano[11].

— Он певец, — догадалась Лариса Ивановна, — так что видишь, кто это! Не хухры-мухры!

— Я, кажется, слышала про такого, — удивилась Люба, — надо же, такая знаменитость — и у нас в Глинске… Мне даже кажется, что я его уже где-то видела. И совсем недавно.

— По телевизору ты его совсем недавно видела… Но ты не волнуйся: он нам еще и не такое покажет. Пока сделай ему кофе, а я на минуточку выйду.

— Синьор Кораблино, — обратилась к гостю Люба, — вам капучино или эспрессо?

— Капучино. Если можно, — ответил итальянец, — то есть… Эскузи, синьорина…

— Надо же какое у вас имя красивое, — продолжала буфетчица, включая кофемашину.

Лариса Ивановна вышла в коридор и пошла к кабинету директора, напевая:

Карамболина, Карамболетта!

Ты пылкой юности мечта…[12]

Она остановилась и прислонилась спиной к стене, давясь от смеха.

Из кабинета выглянула ее двоюродная сестра.

— Ты что такая веселая? — удивилась Светлана.

— Сейчас объясню.

Она достала из сумочки мобильный и набрала номер.

— Товарищ майор, я вас не отвлекаю? Дело в том, что в ресторане «Не горюй!» сейчас сидит еще один всемирно известный брачный аферист, находящийся во всероссийском розыске. Это уроженец Молдавии, выдающий себя за итальянского певца.

— Правда, что ли? — не поверил Колобов. — Мы тут ржали всем управлением, когда на него ориентировка пришла — кто ж на такого клюет.

— Пришлите наряд: пусть он у вас в камере что-то исполняет. Хотя вы можете и сейчас послушать… — Она направилась к залу, вышла к стойке и протянула телефон в сторону итальянца. А тот, закатив глаза, выводил а капелла неплохим, хотя немного дрожащим тенором.

Dicitencello a 'sta cumpagna vosta

ch'aggio perduto 'o suonno e 'a fantasia…

ch'a penzo sempe, ch'è tutt'a vita mia…

I' nce 'o vvulesse dicere, ma nun ce 'o ssaccio dí…[13]

Светлана поднесла трубку к губам и шепнула:

— Слышите?

— Слышу и восхищаюсь мастерством молдавского бельканто, — ответил майор Колобов, — но я уже пробил этого Челентану: зовут его Василиу Кодряну. И за ним много чего числится… Так что высылаю за ним дежурную машину. Спасибо за бдительность. Только вы тоже не забудьте «корвет» вернуть. Вы же на часок ее взяли…

— Через часок и пригоню: заеду за Сашей и посажу его за руль. Он же с детства о такой машине мечтал. Покатаемся и вернемся к вам.

— Вот тут мне товарищи подсказывают, — сказал майор Колобов, — что недавно была передача по телевизору про мать Ивана Грозного. Якобы она была такой красоты, что великий князь Василий даже бороду сбрил, чтобы моложе выглядеть и ей понравиться, и первую жену в монастырь отправил… Якобы в наших краях до сих пор обитают самые красивые девушки… Теперь вот все эти аферисты и бросились к нам… А тут…

— А тут не только самые красивые, но и весьма неглупые, — подсказала Лариса.

— Согласен. Не повезло аферистам.

Она вернулась в зал и увидела раскрасневшегося от возбуждения «итальянца», который бросился к ней с объятиями и с восторженным криком:

«Аndato in paradiso!»[14]

— Скоро тебе такой парадиз придет! — улыбнулась Лариса Ивановна, уворачиваясь от его рук, и посмотрела на буфетчицу Любу. — Сейчас ангелы прилетят и заберут этого Карамболя. И мы с тобой поедем кататься на кабриолете!

Светлана Петровна выглянула в зал и удивилась:

— А кто этого алкаша запустил сюда? Кто ему дверь открыл?

— Сейчас за ним приедут и увезут, — успокоила ее двоюродная сестра.

Они прошли в директорский кабинет, и радостная Светлана спросила:

— У тебя с нашим Сашей-баянистом серьезно?

— Во-первых, он не баянист! — возмутилась Лариса Ивановна. — Он великолепный джазовый музыкант. А во-вторых, то есть даже во-первых, у меня очень даже серьезно к нему… Я и не думала, что такое может со мной случиться… Ты даже не представляешь, как это!

Она обняла сестру, о которой еще пару недель и не вспоминала вовсе, и прижала ее к себе.

— Я такая счастливая!

— Как я тебе завидую, — ответила Светлана Петровна. — А я уже который год ложусь в постель одна, утром просыпаюсь — и никого нет рядом. Неужели так теперь будет всю жизнь? — Она вздохнула и заплакала. — Я не знаю теперь, как жить!!

Но вдруг перестала плакать и прислушалась к тому, что происходило в зале ресторана.

А оттуда доносились возмущенные крики:

— Voglio ricordarti che sono italiano, il che significa che il viso non è toccata… Убери свои руки, бастард чертов! Ты что, по-русски не понимаешь? Куда вы меня тащите… Синьора! Где вы? Помогите! У меня паспорт гражданина Евросоюза! Вы не имеете права![15]

— Весело мы живем тут, — усмехнулась Светлана, — сегодня приехала с утра пораньше, только зашла, как в дверь ломится пожилой мужик — седой и здоровенный. А я одна: еще нет ни Любы, ни официантов, ни рабочих, которые мне новый зал обустраивают… Решила тревожную кнопку нажать, чтобы полицию вызвать. Потом присмотрелась и узнала: это дедушка Иришки Сидоровой — той самой «Прекрасной креолки», которая у нас в календаре была «Мисс Август».

— Помню, ты рассказывала, — кивнула Лариса Ивановна. — На которую напали и горло ей перерезали.

— Так вот, явился ее дедушка — бывший участковый, которого турнули из органов почти тридцать лет назад, когда он эфиопа — отца Иришкиного — избил и дружков его… Я его впустила. Он сел за стол и спрашивает: «Нальешь мне стаканчик? А то еще только начало десятого — в магазинах не продают, а мне надо». Я ему бутылку «Столичной» принесла, колбаски нарезала, огурцов, бутерброды сделала… А он стакан себе налил и махнул, не закусывая. Потом посмотрел на меня и говорит мне: «Как же я тебя, дуру, ненавидел! Ты же нам, всей нашей семье, жизни поломала. Дочь за рубеж свалила на проживание — бог с ней, а внучка-то зачем страдала. Напал на нее этот маньяк. Горло ей перерезал, она говорить не могла больше, а потом и жить не захотела. Сначала уехала из города, чтобы на нее пальцами не показывали, да и в Москве у нее не сложилось… Вот она и покончила с собой. Я тогда уже хотел тебя убить, гадину. Но потом меня жена отговорила — царствие ей небесное. Попросила тебя не убивать, а вместо этого найти настоящего убийцу… А как я его найду, когда вся наша доблестная полиция не может отыскать эту сволочь?» Налил он себе еще стаканчик, выпил… Лицо покраснело, но так особенно пьяным не выглядел… Он же здоровый, хоть и лет ему семьдесят, если не больше. Короче, выпил почти всю бутылку, рукой махнул и сказал, что обещание, данное жене, он выполнил и меня простил. Поднялся и пошел, в дверях остановился и махнул мне рукой: «Живи как сможешь, Света Чернова!» И вышел. Я к дверям, вижу, что сел он в свою ржавую «ниву» и поехал. Это после выпитых четырехсот граммов водки…

— Погоди. Он сказал, что выполнил обещание, данное жене?

— Так и сказал. А что это означает, понять не могу. Еще старый участковый сказал, перед тем как на улицу выйти: «Если дело было открыто, то его закрывать полагается».

В кабинет заглянул Александр, посмотрел на Ларису, подошел и поцеловал ее. После чего поздоровался со Светланой и улыбнулся:

— Ну, что, красотки, поехали кататься!

И вспомнил:

— Шел к вам и уже на подходе мимо проехала полицейская машина, откуда вылетела замечательная песня. Какой-то полицейский весьма неплохо пел: «Аванти пополо а ля рискоссо. Бандьеро Россо! Бандьеро россо! Бандьеро россо!»

— Это не полицейский, — рассмеялась Лариса, — это еще один брачный аферист, выдававший себя за Челентано. А что он исполнял?

— Он пел песню итальянских коммунистов. Вперед, народ, к восстанию! Красное знамя! Красное знамя!

Глава двадцать пятая

Майор полиции Колобов зашел в здание городского управления внутренних дел, отмахнулся от вышедшего ему навстречу дежурного.

— Не до тебя сейчас!

Но тот продолжал перекрывать путь.

— Там вас Сидоров дожидается.

— Какой Сидоров?

— Был у нас такой участковый… Хотя вы, наверное, не помните… давно это было. И я не помню. Почти час назад пришел, вас требует, от него за версту водкой прет. Мы гоним его — он ни в какую не уходит, говорит, что будет вас дожидаться.

— Где он сейчас?

— Напротив входа, возле старой липы. На нас смотрит.

— Его Иваном Ивановичем зовут? Не помнишь?

Дежурный пожал плечами:

— Откуда ж мне знать? Он ведь когда тут участковым был — целый век прошел! Могу поднять списки личного состава…

— Не напрягайся, я и сам помню: отец с ним начинал и очень тепло вспоминает старика.

Василий вышел из здания, спустился по ступеням, увидел расположившегося на траве под густой кроной крупного пожилого мужчину, который, заметив идущего к нему Колобова, начал подниматься, держась за ствол старой липы.

Майор подошел и протянул ему руку. Старик пожал ее и сказал, постучав ладонью по стволу дерева.

— Вот ведь какая вымахала! А когда я впервые пришел сюда устраиваться — двадцать два года мне было, — эта липа совсем махонькая была, метра три, может быть. Отправили меня на обучение, стал я опером. А потом уж перевели меня в участковые. Ваш отец на моем участке на практике был, и я его обучал. Теперь он генерал, забыл, наверное, кто я такой…

— Он помнит, — вздохнул Вася Колобок и спросил: — Что же вы, Иван Иванович, на старости лет удумали?

Старик вздохнул.

— Значит, догадались. Ну вот я и пришел лично вам сдаваться из уважения к вашему папе — он ведь хорошим пареньком был когда-то. Собаку-бродяжку при нас машина сбила. Собака умирала, а он сидел рядом, гладил ее и плакал. Обычная дворняжка, а он ее жалел. И она плакала, зная, что умирает, руки ему лизала, бедняга. Он потом ее похоронил и даже цветов нарвал и на холмик положил.

Бывший участковый вздохнул и отвернулся.

— Что мне теперь с вами делать, Иван Иванович? — тихо спросил Колобов.

— Догадались все-таки, кто это сделал, — повторил он и вздохнул глубоко.

— А чего тут гадать? Поступило сообщение, что обнаружен труп со следами насильственных действий. А теперь вы меня дожидаетесь, приняв для храбрости.

— Так я и не отпираюсь. Что надо по инструкции, то и делайте со мной. Я ж не к вам, а в свой некогда родной дом с повинной пришел. И готов рассказать, как все оно было. Мне вчера дружок мой — тоже бывший участковый — майор Баранов позвонил и сообщил, что взяли того серийного убийцу. Как мы с ним и предполагали — он из нашей мэрии… Но кто он мы тогда не знали, конечно. Про Пащенко меньше всего думали, если честно, потому что представить даже не могли, что он на свою падчерицу нападет. И вот, как Баранов мне позвонил, я сразу сюда и рванул. Тут мы во тьме ночной под липой старой и прятались оба. Потом подъехал ваш папа — мой бывший практикант… Как и положено генералу — на служебном «БМВ» подкатил. Вышел — важный такой, потому что он давно уже не Петька, а Петр Васильевич… Через какое-то время Женька Баранов сбегал к дежурному разузнать, как там и что… Смотрю: несется обратно, глаза навыкате, задыхается. «Отпускают, — говорит, — душегуба». Затем выходит и сам душегуб с адвокатом продажным Вальдсоном, залезли они в адвокатский «мерседес» и поехали. Я за ними на своей ржавой таратайке. Они поехали по Еленовской, а там, не доезжая горкомовского дома, в котором этот гад обитает… то есть обитал… дорогу перекопали, трубу заменяют. Они встали, а я дворами прямо ко входу в подъезд, где этот негодяй жил. И стал ждать. Минут через пять-десять смотрю — идет. Прошел мимо, голову повернул, мол, чья такая убогая лайба в нашем приличном дворе. И пошел, мне спину подставив. Я выскочил и влепил ему кулаком сбоку со всего размаха в ухо. Он и полетел в отключке. Я вынул из его брюк ремень, скрутил ему руки за спиной. А когда он очнулся и замычал, забил в его рот его же носовой платок… — Сидоров замолчал, посмотрел на здание РУВД, снова похлопал ладонью по стволу липы, выдохнул и продолжил: — Я не знал, что буду делать с ним, но повез его туда, где он напал на мою внучку-красавицу, единственную и любимую… Хотел просто поговорить, а потом сдать вам. А потом понял: сколько раз я его сдам, столько раз вы его и отпустите. Положил его на травку, стал с ним беседовать, а он не боялся, смеялся даже: что ты со мной сделаешь, старик! Не вытерпел я, понял, что если не я, то никто с ним ничего не сделает. Снегирева Лешу посадили, потом еще какого-нибудь парня хорошего упекут, а эта мразь будет жизни радоваться. В общем, взял я его и на том самом ремне и подвесил… Одного тогда у нас уже так же наказали.

— Тоже вы с Барановым? Или вы один тогда?

— Того не я. Того по приказу Николая Захаровича Локтева. Только это он для всех Николай Захарович, а я его с детства нашего знаю, потому что мы с ним борьбой вместе занимались, потом по танцам вместе бегали… Это он для всех остальных Николай Захарович, а для меня он навсегда друг мой Колька, упокой бог его душу. Он и приказал того повесить, я так думаю. А может, он и не приказывал; скорее всего, Кондрашов убийцу по собственной инициативе — ведь казнили того гада в том самом месте, где убили Глашу Щукину. А Глашенька была Кондрашову родной племянницей — дочкой его сестры… Да мы все здесь, в Глинске, родственники — чужих у нас тут нет. А этого, которого я повесил, не я, так кто-нибудь другой бы кончил. Так что бери меня, Вася, сажай — все признаю, могу и того, которого Кондрашов наказал, тоже на себя взять. Мне-то все равно где умирать: дома на диване или на тюремной шконке — никакой разницы. Потому что у меня нет больше радости от света белого, с тех пор как Иришки не стало — нашей Прекрасной «креолки». А потом и жена моя к ней ушла. А в них был весь смысл моей жизни. Нет моих девочек любимых, и смысла нет на земле задерживаться…

— Не спрашивал у Пащенко, как он уговорил Валю Соболеву сесть к нему в машину?

— Спросил. Только это и спросил, потому что другое меня не интересовало. Я пообещал, что если скажет правду, то я его отпущу: даже честное ментовское слово дал. И он поверил, дурак. Сообщил, что поджидал, когда она из гаража выйдет. Подкатил он к ней и попросил о помощи. Соврал, что дочка сбежала, дома не ночевала, сидит сейчас в лесу возле озера, он ее зовет, а она от него убегает. Кто-то ее, видать, напугал… Попросил Валю, ведь она его Настю знает, уговорить ее вернуться домой. А Валя — добрая душа — согласилась ему помочь, на свою беду… Но он ее обманул. Вот что он мне рассказал, надеясь выжить… Но я его тоже на фу-фу взял — я с такими гадами ни о чем не договариваюсь…

— Его падчерица и в самом деле дома не ночевала, — подтвердил Колобов. — Мать звонила дежурному, я к ней заходил… А потом еще звонил. Утром она снова в управление прибежала. Мы экипажам патрульных машин еще вечером сообщили приметы Насти, но у нас ведь тут вроде как захват маньяка произошел… Не до девочки было. Теперь Татьяна Михайловна совсем с ума сойдет: и дочки нет, и муж повесился…

— Как повесился? — не понял Сидоров. — Ведь я сознался.

— Никто ни в чем не сознавался. И никто не слышал никакого признания. К тому же любая доследственная проверка выяснит, что это именно суицид. Свидетель — адвокат Вальдсон — скажет, что довез клиента до самого дома… А тот вдруг понял, что от ответственности ему все равно не уйти, и решил свести счеты с жизнью. Побежал к овражку и там на собственном ремне удавился. Свидетели видели, как он бежал к оврагу, как он бил себя в грудь и кричал: «Зачем мне жить!» А потом и эксперты наши подтвердят, что он сам, а не кто-то его…

— Выгораживаете меня, грешного?

— А за что вас сажать, Иван Иванович? За благое дело? Это уж потом богу решать, кто вы и куда вас определять. А суд земной, сами знаете, не всегда справедлив. Вспомните Лешу Снегирева. А потом, какие к вам претензии у следствия? Ведь есть, как я сказал, свидетели…

— Какие свидетели? — удивился Сидоров.

— Бывший участковый Баранов, например, который решил погулять перед сном. Потом один полицейский, который после развода без квартиры остался… Он приходил недавно ко мне, просил помочь в получении хотя бы служебного жилья… Найдутся и другие, вы же сами знаете, как у нас это делается, тем более когда узнают, кто удавился на осине. Многие скажут, что лично видели, как он из своего ремня петлю сделал и на дерево полез.

— А я-то как? Мне-то что теперь делать?

— А вы готовьтесь, Иван Иванович. Я буду рекомендовать вас к преподаванию в школе милиции, которая откроется в нашем городе в будущем году.

— Да я же ничего не знаю! Какой из меня учитель!

— Это вы-то не знаете? Вы — практик, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Будете вести спецкурс по проведению профилактической работы среди населения. Я считаю, что этот предмет намного важнее, чем всякие «обществознания» и «правоприменения», которыми нас пичкали. Так что рано вас списывать в архив…

— Как же так, — растерялся бывший участковый, — вспомнили вдруг обо мне. Раз так, то я всегда готов… Профилактическая работа — мой конек… Я каждого на своем участке не только в лицо знал, но и чем он дышит и какие у него проблемы…

— Так вы согласны стать преподавателем в школе милиции?

— Конечно, только кто возьмет старика?

— Если начальник областного управления попросит, то отказа не будет.

Сидоров пожал протянутую ему руку.

— Мне что, домой можно идти? — поинтересовался он. — Отпускаете?

— Конечно. Сейчас вас до дома доставят.

Майор махнул рукой сержанту Сидоркину.

— Доставь уважаемого Ивана Ивановича до самого дома, но только аккуратно. И главное: не надо рассказывать ему про своего родственника разбойника Кудеяра.

— Что вы все ко мне со своим Кудеяром! Я же — Сидоркин. А Кудеяр — это внебрачный сын Ивана Грозного…

Бывший участковый еще раз пожал руку Колобову, после чего посмотрел на сержанта, распахнувшего перед ним дверь машины.

— Ты — Сидоркин, а я — Сидоров. И нечего гордиться своим родством с Кудеяром. Предатель твой Кудеяр Тишенков: он открыл Дивлет Гирею тайные пути подхода к Москве и секретный брод на Оке. И стотысячное войско крымских татар, которое послал турецкий султан Сулейман Великолепный, подошло к Москве… Семь тысяч русских бились с этим войском трое суток и победили. Великая битва была! Всех врагов положили. Никто из супостатов домой не вернулся: все в нашей земле остались![16]

Иван Иванович прикрыл дверь, и дежурная машина осторожно повезла старика домой.

— О как! — восхитился Колобов.

Он поспешил к крыльцу управления, удивляясь своим землякам, которые знают историю своей страны и собственного рода.

Василий уже взошел на ступеньки, бросил взгляд в сторону старой липы и застыл. Потом повернулся и направился туда, где поджидал его лучший друг, держа за руку тоненькую девушку — почти девочку.

Подошел, кивнул Алексею и посмотрел на его спутницу.

— Настя, тебя же мама ищет со вчерашнего дня. Извелась вся.

— Мы ей уже позвонили, — успокоил его Снегирев и показал на свою спутницу, — она чего убежала. Просто увидела в окно, как Соболева садится в машину к ее отчиму, про которого она знала все: и как он убивал, и на нее это он же напал. И ведь знал, что она его помнит. Запугал, гад, девочку, сказал, что если она кому-нибудь хоть намекнет, то ей все равно никто не поверит, а он и ее, и маму ее — Татьяну Михайловну — убьет и на мелкие кусочки обеих разрежет.

— Но теперь-то бояться нечего, — напомнил Василий.

— Так она и так не боится. Настя записала свои показания и с собой принесла, чтобы тебе передать.

— Эти показания — просто слова, а улик-то все равно нет.

— Улики есть, — сказала девушка, — он ведь с каждого убийства брал себе что-то на память. Он хранил у себя цепочки, одиннадцать кулончиков со знаками зодиака — те, что он с убитых девушек снимал.

— Так получается, что это он всех, кроме Миланы, — не поверил Колобов, — мы-то считали… то есть следствие считало, что некоторые девушки сами…

— Я слышала, как он по телефону с ней разговаривал, — вспомнила Настя. — Я, правда, не уверена, что именно с ней, но ведь больше не с кем. Он ее называл Моя госпожа. А еще я видела в школе Милану, у которой на руке были мамины часики.

В кармане очнулся мобильный. Василию звонил отец. Майор полиции не стал отходить в сторону и ответил на звонок.

— Все, только что закончилось совещание, — бодро начал Петр Васильевич. — Оперативная группа создана: сегодня же мы все выезжаем. Я буду обязательно, как и начальник областного следственного комитета генерал-майор юстиции Колотовкин… Сегодня же в Глинск подскочат московские спецы… Мы там у тебя во всем разберемся…

— Не надо никому и никуда ехать, — попросил Василий — мы тут уже сами разобрались. Преступник выявлен, но под тяжестью улик и неизбежности наказания он решил свести счеты с жизнью.

— В каком смысле? — не понял генерал Колобов. — Ты по-русски можешь изъясняться — так, чтобы всем, в том числе и мне, было понятно. Что значит свел счеты?

— Серийный убийца повесился сразу после того, как его выпустили.

— Как повесился? Почему?

— Совесть его заела. Но скорее всего, страх перед наказанием… Есть свидетели, которые уверяют, что видели, как он спешил к известному тебе овражку, где и совершил суицид… К тому же есть неопровержимые улики его злодеяний.

— А зачем тогда его выпустили? — возмутился генерал-майор и вдруг вспомнил, кто дал приказ освободить задержанного. — Ладно, — сказал он, — подготовь доклад, но такой, чтобы ни одна эта самая… как говорится… не могла придраться. Но ты тоже не тяни. Быстро подготовь и сразу же отправь, чтобы руководство знало, как мы тут оперативно все вопросы решаем.

— Тебе Иван Иванович Сидоров большой привет передает, — сказал Василий.

— Да-а, — вздохнул Петр Васильевич, — давно хочу подъехать к нему, обнять… Да чего там обнять? Посидеть за столом, как полагается… Такими кадрами разбрасываться нельзя. Он меня многому научил…

— Так направь его преподавателем в школу милиции: пусть и других учит.

— Точно, — обрадовался генерал-майор, — давно уже сам об этом думал.

Вася Колобок попрощался с отцом и повернулся к другу.

— Ну что, может быть, двинем ко мне?

Снегирев пожал плечами, посмотрел на девушку, а та подхватила его под руку.

— Мне можно с вами, а то надоело дома целыми днями сидеть?

Примечания

1

Статья 228.1. Незаконные производство, сбыт или пересылка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов.

2

Слова Михаила Дудина, музыка Юрия Антонова.

3

Ширма (уголов. жаргон) — карман. Ширмач — карманник.

4

Блатыкать — понимать уголовный жаргон.

5

Игорь Рыбинский.

6

Ханы называли контролируемую ими территорию Руси тюркскими словами Алтын Урус — Золотая Русь; понятие «Золотая Орда» появилось позднее — оно введено в оборот монахом Иваном Глазатым в конце века в его сочинении «Казанская история».

7

Екатерина Островская. «Все, что вы хотели знать о смерти».

8

Простите, синьора. Но вы так прекрасны, что я не могу не выразить вам своего восхищения. Позвольте сказать, что никого прекраснее вас в мире нет (итальянск.).

9

Скорее, скорее (искаж.).

10

Синьора знает итальянский!

11

Я — итальянский певец.

12

Имре Кальман. Оперетта «Фиалка Монмартра». Ария Нинон.

13

Скажите, девушки, подружке вашей, что я ночей не сплю, о ней мечтаю… и т. д.

14

Я попал в рай (ит.).

15

Хочу напомнить, что я итальянец, а значит, лицо неприкосновенное (ит.).

16

Битва при Молодях в 1572 г.

Content

Екатерина Островская
Не убивай меня больше
Роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Примечания