Фёдор Годунов. Интервенция

Пролог

— Для меня честь принимать вас в Быхове, святые отцы, — Ян Кароль Ходкевич, получив благословение, отступил с дороги, гостеприимно махнув рукой в сторону двухъярусной арочной галереи со входом во дворец. — Не желаете ли отдохнуть с дороги? Мой замок ещё не достроен, но для таких гостей место в нём всегда найдётся. От Варшавы сюда путь не близкий.

— Господь повелел стойко сносить все невзгоды бренной жизни, — скорчил постную физиономию отец Барч, перебирая чётки. — Нам ли, его смиренным слугам роптать, отправляясь в дальний путь во имя дела его?

— Отдых подождёт, — твёрдо посмотрел прямо в глаза хозяину Лаврентий Гембицкий. — Прежде всего, нам бы хотелось поговорить с тобой наедине, пан гетман.

Ходкевич кивнул, вновь приглашая путников войти в дворец. В том, что разговор предстоит очень важный, великий литовский гетман ни на секунду не сомневался. Слишком серьёзной фигурой в политической жизни Речи Посполитой являлся этот невзрачный священник в простенькой, не по статусу, чёрной сутане, торчащей из-под обитого мехом плаща. Просто, чтобы повидаться с гетманом, хелминский епископ, пару месяцев назад возведённый королём в должность великого коронного канцлера, в Быхов не поедет. Тем более в компании с таким спутником как отец Барч. Оба священнослужителя в последние годы активно соперничали между собой за влияние на Сигизмунда и друг друга, мягко говоря, недолюбливали.

— Анджей, — оглянулся он на замершего чуть в стороне дворецкого. — Пусть принесут в башню немного вина. Святым отцам не помешает согреться с дороги.

Свой кабинет и библиотеку гетман обустроил в южной, примыкающей к дворцу башне. Здесь в стороне от царившей во дворце суеты, Ходкевич планировал свои военные компании, отсюда вёл переписку с королём и магнатами, заключал договоры и союзы. Здесь же великий полководец любил отдыхать, подолгу стоя у окна и всматриваясь в окрестности и текущий внизу Днепр.

— Когда же придёт благословленное тепло? — отец Барч по привычке сразу расположился у камина, положив на колени принесённую слугой шкуру. — Стар я уже стал для таких путешествий. Зябну и кости ломит.

— Вольно же было тебе со мной ехать, брат Барч, — язвытельно заметил отец Лаврентий, сверля духовника короля жёстким взглядом из-под густых бровей. — Я мог бы и один всё обсудить с ясновельможным паном.

Ходкевич хмыкнул про себя, собственноручно разливая принесённое вино по кубкам. Так иезуиты и оставили без должного контроля предстоящие переговоры между королём и обиженным на него гетманом.

— А что тут обсуждать, пан канцлер? Вы же о моём участии в походе на Московию приехали договариваться? Так это без меня. У короля Жолкевский есть. Вот пусть он войском и командует. А мне вон замок достроить нужно!

— Пан Станислав возглавит королевское войско, что нанесёт удар по Смоленску, — сделал глоток из кубка Гембицкий. — Но сейм выделил средства и на набор второй армии. Здесь, в Литве. Все хотят наказать московитов за их коварство.

— Знаю, — небрежно отмахнулся Ходкевич. — О том, что Годунов нас со шведами стравил, сейчас по всем кабакам говорят. Только это не повод заключать перемирие с почти поверженным врагом. Ещё немного, и мы бы сбросили шведов в море, присоединив Эстляндию к Литовскому княжеству! Да и Рига бы потеряла статус вольного города. Так нет же! Вы договариваетесь со шведским королём у меня за спиной и возвращаете ему всё, что я с таким трудом завоевал! Московия могла подождать.

— Московия не может ждать, сын мой, — покачал головой отец Барч. — Мы должны напасть на неё именно сейчас, пока шляхта единодушна в своём негодовании на коварство восточных варваров. Упустим время, это негодование уляжется и момент будет упущен.

— Он уже упущен, — покачал головой гетман. — В поход на московитов нужно было идти в прошлом году, до захвата Годуновым Москвы и разгрома Ружинского.

— Ты просто не знаешь всех обстоятельств, пан Ян, — хмыкнул иезуит. — Положение Годунова ещё никогда не было столь отчаянным.

— Царю придётся отбивать сразу три удара с Юга, — продолжил вместо отца Барча хелминский епископ. — Из Крыма, в ответ на призыв Шуйских, собирается в большой поход царевич Джанибек.

— Шуйских? — удивился гетман. — Разве из них кто-то ещё жив?

— Один из братьев жив, но его отправили в Сибирь. Но дело не в нём. Жена Василия Шуйского беременна и к лету должна родить царевича.

— Дела, — протянул хозяин. — И её до сих пор не удавили?

— Царь Фёдор проявляет небывалое мягкосердечие, — в голосе отец Барча проскользнули укоризненные нотки. Чувствовалось, что иезуита такое поведение удивляет и даже слегка расстраивает. — Тем хуже для него. Мне доложили, что среди бояр в пользу младенца зреет заговор.

— Но это ещё не всё, — продолжил канцлер. — Одновременно в поход на Москву отправится самозванец. Его величество пообещал поддержать его притязания на московский трон.

Отец Барч презрительно фыркнул, давая оценку этому обещанию. Поддерживать самозванца в Польше никто уже давно не собирался.

— И ещё король послал универсал к запорожским казакам, — продолжил между тем Гембицкий, — призвав их в поход на Московию. Таким образом Годунову придётся отражать сразу три удара с Юга. И как только он выдвинется с войском им навстречу, выступим мы.

— Сколько я смогу набрать воинов в войско? — склонился как кобра перед броском Ходкевич.

— Вот здесь королевский универсал на набор двадцати пяти тысяч наёмников, — протянул гетману свиток канцлер. — Деньги, выделенные для этого сеймом, уже в пути. И ещё тридцать тысяч наберёт в Польше гетман Жолкевский. Никогда, со времён Стефана Батория, наша армия не была так сильна.

— К тому же, мы выступим для московитов не как захватчики, — раздвинул губы в ехидной улыбке отец Барч, — а как войско, желающее посадить на престол законного царя.

— Сигизмунд всё же решил поддержать самозванца? — удивился гетман.

— Вот ещё! — фыркнул иезуит. — Ты же слышал, пан Ян, о том, что ещё до разгрома под Клушино, из армии самозванца сбежало в Псков несколько бояр во главе с патриархом?

— Не очень то им это помогло, — фыркнул Ходкевич. — Я так же слышал, что при приближении армии Годунова к городу, там вспыхнул бунт и они вместе с Лисовским оттуда едва ноги унесли.

— Годунов их едва не поймал, заранее послав Подопригору перерезать дороги на Литву, — подтвердил Гембицкий. — Но Лисовский по дорогам не ходит. Но ещё раньше, — продолжил епископ, — сразу после появления в Пскове, бояре смогли, опираясь на отряд Лисовского, заставить псковичей призвать на царство королевича Владислава.

— А разве призвание на царство одним городом законно? — усомнился гетман.

— После того, как мы поставим московитов на колени, они и Владислава своим царём признают, и в лоно католической церкви сами попросятся, — в голосе отца Барча зазвенел металл. — Законы устанавливают победители.

— Хорошо сказано, — улыбнулся Ходкевич. Мысленно он уже видел, как во главе войска въезжает в московский Кремль. — За это нужно выпить.

— Мы поставим этих варваров на уготовленное им Господом место!

* * *

Душно. Как же душно в этом тесном, неудобном возке. В небольшом, плотно обитым толстой материей ящике с узкими, едва пропускающими свет оконцами, даже в лютый мороз было тепло, а сейчас, когда ранняя оттепель скрипела мокрым снегом под толстыми полозьями, было по настоящему жарко.

Ничего. Лиза и не такое готова была вытерпеть, лишь бы он и дальше себе скользил до самого Тихвина. Там её Янис встретит. Там подручным Филарета до неё трудней добраться будет. Нет у них там такой власти как в Ростове. Вот только до Тихвина ещё доехать нужно. Далече. Они сегодня, если Господь смилостивится, только в Углич въедут.

Княгиня, закрыв глаза, зашептала молитву, пытаясь хоть немного заглушить липкий страх. Господи, да ей даже в Тушино в окружении пьяной, разнузданной шляхты так страшно не было! Там всё же можно было на рыцарских чувствах очередного воздыхателя сыграть и натравить на тех, кто о рыцарстве в пьяном угаре забыл. Или угостить слишком настойчивого поклонника кубком вина, отправив дожидаться рассвета на полу возле кровати. С людьми митрополита в такие игры не сыграешь.

Забыв о молитве, Лизка зло выругалась. Здесь, на зимней дороге, узкой змейкой петляющей посреди леса, решение промолчать, не казалось ей таким бесспорным, как в тот день в Кремле. Это Янис, незнакомый с политическими раскладами на Руси, ни на мгновение не усомнился в словах Годунова. Но ей то сразу стало понятно; куда её отвезут! Смолчала, не решившись идти наперекор царю. Поверила обещанию защиты и полному прощению прежней вины.

И где она — эта защита⁈ Этот десяток городовых казаков, что сопровождает её возок? Да они даже против разбойной ватажки выстоять не смогут. Отряд, что может в любой момент на них напасть, ватажке не чета. Наверняка романовские холопы успели хорошо к нападению подготовиться. Время на то у них было. Не зря с её отправкой их монастыря почти четыре месяца тянули.

Тягучему скрипу падающего дерева, княгиня ничуть не удивилась, как-то даже сразу успокоившись. С самого Ростова ждала. Теперь хотя бы всё закончится. Грозный рёв полусотни глоток подтвердил её догадку; началось.

Со стороны леса грохнул нестройный залп из нескольких пищалей, засвистели стрелы, с гулким стуком впиваясь в стенку возка. Незадачливый пристав что-то хрипло проорал, пытаясь организовать хоть какую-то оборону.

Всё ещё живой? Разве после ливня из пуль и стрел, выпущенных почти в упор, хоть кто-то мог выжить? Хотя какая разница? Если кто и выжил, то сейчас добьют. А потом и её очередь настанет.

Елизавета покачала головой, в отчаянии сжав кулаки. Даже ножа не дали, как не просила. С собой покончить и то нечем! А ведь лёгкой смерти ей ждать не приходится. Наверняка Филарет особые указания на то своим подручникам дал.

И всё же сразу перебить охрану напавшие не сумели. Возле возка завязался бой. Зазвенели сабли с противным скрежетом скользя по железу, вновь засвистели стрелы под матюки и стоны раненых. Кто-то дёрнул было дверцу возка и тут же болезненно вскрикнул, очевидно, сразу потеряв интерес к его содержимому. И следом слитный рёв ещё доброй сотни воинов, с азартом врубившихся в схватку.

Неужели подмога⁈

Княгиня, сама того не замечая, прокусила губу до крови, пытаясь понять, что же творится снаружи. Бой явно затихает, распадаясь на отдельные схватки, в которых добивали потерпевших поражение воинов. Вот только кто победил: враги или друзья? Не в силах больше выносить муки неведения, княгиня, с силой распахнув дверцу возка, вылезла наружу, тут же провалившись в рыхлый снег. Оглянувшись, потянулась к лежащему рядом воину с торчащей из шеи стрелой, вырвала из скрюченных пальцев саблю.

Впрочем, сражаться уже было не с кем. Бой почти закончился. Лишь справа, с треском ломая жидкий кустарник, кого-то добивали всадники, с азартом махая саблями да напротив неё с десяток воинов окружили затравлено озирающегося воина в добротном доспехе, всё плотнее сжимая кольцо.

— Живьём вора берите, живьём! — зло выплёвывал слова их командир. — Государь с ним лично побеседовать хочет!

Взятый в кольцо воин лишь скалился, озираясь во все стороны затравленным волком. И встретился взглядом с княгиней. Миг, и воин, сунувшись рукой к сапогу, резко взмахнул в сторону княгини.

Лизка охнула от резкой боли, выронив саблю, и, зажав рукой ставший влажным бок, медленно сползла в снег.

Глава 1

7 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот такие дела, — протянул я, до боли в пальцах сжав подлокотники кресла.

Ближники ответили молчанием, не сводя хмурых взглядов с Афанасия Власова, привезшего из Речи Посполитой худые вести. Вон, тот же Василий Грязной даже глаз прищурил, словно выискивая место, в которое, не справившемуся с заданием дьяку, ловчее ножом пырнуть! Не менее выразителен и Давыд Жеребцов. Но новоиспечённому боярину, только волю дай, и нож не понадобится. Он и так, совсем не напрягаясь, своими лапищами старику шею свернёт. Иван Годунов с Михаилом Скопином-Шуйским собственноручно прибить Афанасия, может и не мечтали, но с общей тенденцией, ведущей к суровому наказанию, в принципе, были согласны. И лишь дьяк Иван Семёнов тихонечко скрипел пером в уголке, ничем не выдавая своего отношения к происходящему. Но он непосредственно в совещании и не участвует, выполняя здесь обязанности моего секретаря.

Вот, собственно говоря, и весь мой Ближний совет, который я, начиная с января, начал регулярно собирать. Здесь только Колтовского, оставленного мной первым воеводой в Пскове да Подопригоры, отправленного с тайным заданием под Ростов, не хватает. Ну, и ещё Пожарского с Мининым в него собираюсь ввести. Просто первый до сих пор в Коломне сидит, пристально в сторону Ляпунова поглядывая (рязанский воевода хоть мою власть и признал, но при этом даже на коронацию, проведённую в феврале, так и не явился, отговариваясь подготовкой рязанских полков к отражению нашествия крымских татар), а второй мне на Волге нужен.

— Садись Афанасий Иванович, — кивнул я Власьеву на лавку, давая понять, назвав дьяка по отчеству, что опалы, на вернувшегося из Польши посла, не держу. — В том, что ляхов от войны с нами отговорить не смог, в том твоей вины нет. Эта задача заведомо непосильной была. Зато сведения, что ты о готовящемся вторжении собрать сумел, очень важны. А потому принимай под руку Посольский приказ. Там тебе всё ведомо. Там ты на своём месте будешь.

— Благодарствую, государь, — поклонился мне дьяк. — Живота своего, служа тебе, не пожалею.

Ну, вот и ещё один человек в Ближний совет вошёл. Будет у меня за внешнюю политику отвечать. А то, пока, в нём в сторону армии явный перекос наметился. Хотя, учитывая привезённые им вести, этот перекос на данный момент вполне закономерен.

— Как ворогов встречать будем? — спросил я, переведя взгляд с одного советника на другого. — Сила к нам идёт не малая. Если все вороги разом навалятся, можем и не сдюжить.

— А не могли тебя ляхи обмануть, Афанасий? — пригладил бороду рукой Иван Годунов. — Уж больно большое войско Сигизмунд собирает; две армии по тридцать и двадцать пять тысяч. Даже у Батория под Псковом поменьше было.

— Да говорю же, что в Польше, что в Литве вся шляхта зубами скрежещет да за сабли хватается! По всей Речи Посполитой сказки рассказывают, — дьяк зло покосился в сторону дворецкого, — как коварные московиты специально их со шведами лбами столкнули. Королю даже сейм собирать не пришлось; сами собрались и внеочередной сбор на войну по всей стране объявили. И это лишь то войско, на набор которого Сигизмунду дополнительно деньги выделены. Про кварцяное войско (две регулярные армии Речи Посполитой в Польше и Литве), армии магнатов и шляхту, что присоединится к походу по собственной воле, забывать не след.

— Яким тот поход по моему повелению свершил, — со вздохом признался я. — И благодаря ему, сейчас хоть шведов к нам в гости не нужно ждать. Вот только того, что шляхта так дружно вокруг Сигизмунда объединится, не ожидал. Они же своего короля терпеть не могут!

— Плохо, что среди бояр единства нет, — скривился Иван Годунов. — Вроде и притихли покуда, а шепчутся между собой. Крамолу против тебя, царь-батюшка замышляют. А тут ещё Филарет, перед тем как из Пскова сбежать, ещё ненародившегося младенца благословил и прилюдно его право на царство признал. Теперь Москву без пригляда не оставишь.

— Умерла бы Мария Шуйская и последыш бы не уродился, — буркнул в сторону Грязной.

— Хватит! — рявкнул я, теряя терпение.

За последние три месяца кто только ко мне с таким предложением не подходил. Причём не только свои. И среди враждебного мне боярства доброхотов хватало. Разве что Скопин-Шуйский, чувствуя нависшую опасность над бывшей царицей, за свою дальнюю родственницу попросил. Вот только не готов я, согласие на убийство ни в чём не повинной беременной женщины дать. Даже ставя под угрозу свою собственную жизнь, не готов. Не успел ещё оскотиниться до такой степени! Тем более, что, скорее всего, Мария Шуйская родит девочку, которая умрёт в младенчестве.

— Мне такой грех до конца жизни не отмолить! Михаил, — повернулся я к Скопину-Шуйскому. — Поедешь в Богородице-Рождественский монастырь и заберёшь бывшую царицу к себе. Пусть до родов в твоём доме живёт.

— Как прикажешь, государь, — повеселев, кивнул тот.

Ну, вот. Хоть какие-то дивиденты от моей слабохарактерности есть. После насильственной гибели жены Василия Шуйского, в моих отношениях с князем наверняка пробежала бы трещина. Теперь же я наоборот ещё больше привязываю талантливого полководца к себе. Ну, и заодно, посмотрю, как он себя в этой ситуации поведёт. Будет молодому князю последняя проверка.

— Тогда тебе, Фёдор Борисович, самому женится нужно, — вновь буркнул в сторону Грязной. — Власть за своим родом закрепить.

Ближники одобрительно загудели, тряся бородами. Даже Семёнов, убрав перо от бумаги, кивнул одобрительно.

Я затравленно заозирался по сторонам. Сговорились, ироды! А Грязного на первый план этаким тараном выпустили. Чтобы, значит, общее пожелание высказал.

— У шведского короля дочь на выданье, — тут же влез с предложением Власьев. — И приданное за ней богатое дают, и союз с Карлом против Сигизмунда заключить можно будет.

— Толку в том союзе! — начал горячится Жеребцов. — Свеям сейчас бы от датчан как-то отбиться! А супротив ляхов они теперь долго не пойдут. Крепко ими биты!

— Да какие свеи! — поднялся с лавки Иван Годунов. — У государя в Грузии невеста ещё его батюшкой сосватана. Вот к ним послов и пошлём.

— А ну, тихо! — вновь рявкнул я, прерывая начавшийся было спор. — Я вас сюда для чего созвал, бояре? На нас сразу пять армий в поход выступить собираются, а вы тут о том, на ком мне женится, спорить удумали! Нашли время!

— Самое время и есть, — не согласился со мной Грязной. Бывший опричник поднял глаза, впервые решившись в открытую мне перечить. — Нельзя тебе без наследника, Фёдор Борисович. Случится что, не дай того Господи, — истово перекрестился старик, — и всё дело наше прахом пойдёт. О правах на престол Васькиного последыша сразу вспомнят. Да и сама Мария, — покосился боярин в сторону Скопина-Шуйского, — постриг ещё не приняла. Все твои недруги вокруг неё сразу объединятся!

Возразить на это было нечего. Прав, Грязной. На мне тут всё завязано. И, в случае чего, сразу всё как карточный домик рассыпется. И большинству моих сподвижников потом несдобровать. Другое дело, если наследник будет. Тогда, опираясь на мою армию, тот же Грязной любую попытку переворота на корню задушит. Ну, почти любую.

Я бросил озабоченный взгляд в сторону Скопина-Шуйского.

Может зря я бывшую царицу под опеку к князю отправил? Если всё же родится мальчик, соблазн стать при нём на долгие годы регентом очень велик. А популярность Скопина-Шуйского после каждого победоносного сражения будет только расти. Так зачем в искушение вводить? Как бы мне эта проверка боком не вышла!

Да и самому пора завязывать с редкими походами по вдовушкам. Организм своё всё настойчивее требует. Только если уж жениться, то по собственному выбору. А то привезут из-за моря кракозябру какую-нибудь и в сторону уже не вильнёшь. Политика, чтоб её!

— Хорошо, — хлопнул я рукой по подлокотнику. — Раз для дела нужно, будь по вашему. Но ни к Катарине шведской, ни к какой-либо другой западной принцессе я свататься не буду. Сами же меня торопите, а там переговоры о принятии принцессой православия, на годы растянуться могут. Грузинская невеста пусть тоже лесом идёт.

— Каким лесом, государь? — выпучил глаза дворецкий.

— Кавказским! — отрезал я. — Я, видите ли, ничего не забыл и помню, как в Картли Ивана Чемоданова встретили. Васятка рассказал.

— То, правильно, царь-батюшка, — сразу оживился Власьев. — С картлинский царём породниться; с Персией всерьёз поссоримся! А мы только с ней торговлю вновь наладить собрались.

— Верно, — кивнул я дьяку. Если всё по плану идёт, то уже в этом году первые корабли на Каспий спустить должны. Уже и экипажи из поморов набраны. — Поэтому, если и жениться, то здесь себе невесту выбрать, как на Руси со времён великого князя Василия III заведено. Иван Иванович, — кивнул я Годунову. — Объяви смотр невест. Пусть к осени в Москву съезжаются. Если удастся ворогов одолеть, выберу себе суженую, а нет, так хуже не будет.

— Сделаю, государь, — встав, поклонился мне дворецкий.

— Вот, — окинул я взглядом своих ближников. — А теперь давайте думать, как ворогов, что к нам с войском идут, встречать будем.

— А что тут думать, государь? — азартно прищурился Жеребцов. — Главная опасность к нам с Запада идёт. Вот против польского короля нужно всей силой и выступить. Сначала одно войско разбить, затем к другому развернуться.

— А если они успеют соединиться? — поинтересовался Грязной. — Тогда как? Против такой силищи мы можем и не сдюжить.

— Если быстро всё сделаем, не успеют, — хищно оскалился Жеребцов.

— Тут хуже может быть, — оживился Скопин-Шуйский. Разговоры о моей женитьбе, князя явно не заинтересовали. То ли дело, планы военной компании обсудить. — Как бы они наше войско с двух сторон не зажали.

«Эти могут зажать», — мысленно согласился я с князем. — «Что Жолкевский, что Ходкевич полководцы талантливые. Тут вся надежда на Сигизмунда остаётся. Умеет человек любое хорошее начинание испохабить. Два трона для себя и сына в Швеции и Русском царстве просрал, основы для будущего развала Речи Посполитой заложил и даже победу над рокошем Зебжидовского себе во вред повернуть смог. Чем-то он мне недавно казнённого князя Дмитрия Шуйского напоминает. Своими талантами, наверное».

— Это как?

— Встанет тот же Жолкевский в удобном месте напротив нашего войска и будет ждать. Сами пойдём в атаку, под удар гусарии попадём, начнём отступать, он следом двинется. А там уже к нему на подмогу Ходкевич спешит да всё с другой стороны к нашему войску выйти норовит. И тоже сразу в бой не лезет. Так и будут наши силы понемногу раздёргивать, покуда мы сами в атаку не кинемся.

— Как собаки медведя, — хмыкнул в усы Грязной.

— Только тут каждая собака по силе медведю не уступит, — с горечью заметил я.

— Не нужно забывать о трёх армиях, что с Юга нам придут, — решил напомнить Скопин-Шуйский. — Ляпунову с Пожарским против такой силы не выстоять. Придётся в осаду садиться. И если татары и Вор к Москве пойдут, то Сагайдачный может на соединение с Сигизмундом отправиться.

— Вот тебе и третья собака, — констатировал Грязной.

— Запорожцы, возможно, не придут.

— Как это, государь? — не понял меня Жеребцов.

— Порохня, — напомнил я ближникам о покинувшем нас атамане. — Я его на Сечь с богатой казной отправил. Он обещал попытаться Бородавку обратно в кошевые вернуть и сечевиков на поход в Крым уговорить. Там, после ухода в набег орды Джанибека, воинов мало останется. До самого Бахчи-Сарая дойти можно.

— Так тогда и царевич, как только о запорожцах услышит, обратно в Крым развернётся, — радостно оскалился Иван Годунов. — Когда свой дом в огне, о чужом добре не думаешь.

Мои ближники приободрились, заметно повеселев. В чернильной тьме охватившей их безнадёги появился первый просвет.

— С Джанибеком придётся сразиться, — немного остудил я их радость. — Пока до царевича весть из Крыма дойдёт, он много бед наделать успеет. Да и у Порохни может ничего не получится. Значит, так, — отрубил я, приняв решение. — Ты, князь, возьмёшь под свою руку всю поместную конницу, стрельцов, рязанцев и пойдёшь навстречу Орде. Верю, сможешь супостатов разгромить. Пусть потом их Ляпунов по всей степи гонит, а ты ко мне на соединение иди.

— Как прикажешь, государь, — поклонился Скопин-Шуйский.

— Ляпунову передай, пусть в плен никого не берёт. Все, до кого дотянется, в землю лечь должны. Чтобы помнили, стервятники, что на Руси им больше не рады. А мы с Жеребцовым и князем Пожарским на вора пойдём. Ты Давыд со своими стрельцами и ополчением, что на мой зов отозвалось, Тулу в осаду возьмёшь. Войска там немного будет, Вор всё что можно к Калуге стянет. Город не штурмуй, а всем, кто сдастся, прощение моим именем обещай.

— Сделаю, государь.

— А мы с князем Пожарским на Калугу пойдём, Вора имать. Ну, и запорожцев, если у Порохни ничего не получится, встретим. Туда к нам на соединение и идите. Василий Григорьевич, — оглянулся я на Грязного. — На тебе Москва. И за Шуйской во все глаза приглядывай. А то могут ребёнка и подменить. Только в этот раз мальчишку вместо девочки подложат. А ты, Иван Иванович, за боярами присматривай да Грязному во всём помогай.

— В моём доме не подменят, — насупился князь Михаил. — Матушке с женой строго-настрого за тем следить накажу. Но, коли мальчик родится, не обессудь, государь, скрывать не стану. Уж лучше тогда в монастыре её оставь.

— Родится мальчик, так тому и быть, — жёстко припечатал я, глядя князю в глаза. — Тебе на воспитание и отдам. Но если девочка, сам в том на Лобном месте перед народом поклянёшься. Уговор, князь?

— Уговор, — сглотнул тот, не отводя в сторону глаза.

Ну, вот и хорошо. Раз придушить Шуйскую у меня рука не поднимается, то лучшего видока, чем Скопин-Шуйский не найти. Ему москвичи поверят.

— А с ляхами как быть? — вспомнил о главной цели нашего совещания Жеребцов. — Они же всей силой на Москву навалятся, если мы с войском на Юг уйдём. На то у короля и расчёт. А могут и в спину нам ударить.

— Не должны, — усмехнулся я. — Я Шеину и Колтовскому велел к Сигизмунду гонцов послать. Дескать ждут его в с хлебом-солью. Вот пусть король лбом в стены Смоленска и Пскова и упрётся. Ему эти твердыни и за год не взять.

— А если не будет король те города осаждать?

— Будет, — криво улыбнулся я. — Сигизмунд он такой… Настойчивый. А тут ещё обидется, что воеводы его обманули. Его потом даже Жолкевский с Ходкевичем с места не свернут. Всё. С Богом, бояре. Готовьтесь к походу. Скоро выступаем. А ты, Афанасий Иванович задержись, — остановил я, начавшего подниматься вслед за другими Власьева. — Обсудим, что тебе, встав во главе приказа, сделать нужно будет.

— Готовь большое посольство, дьяк, — заявил я, едва закрылась дверь за моими ближниками.

— Далече, государь?

— Да по всей Европе поколесить придётся, — усмехнулся я и начал перечислять: — Швеция, Дания, Англия, Франция, затем итальянские Милан, флоренция и Венеция, и дальше, через имперские земли уже обратно вернутся.

— Эва как! — протянул глава посольского приказа. — Путь не близкий!

— Не близкий, — согласился я. — Задумал я, Афанасий Иванович, в этих странах постоянные посольства открыть. Чтобы жили людишки посольские там круглый год да в порядки местные вникали.

— То дело непростое, — поджал губы дьяк.

— Непростое, — согласился я с ним. — И дюже затратное. Нужно будет домину в каждом городе для жилья выкупить, деньгой для достойного проживания каждого посла с его людишками наделить. Они ведь мою особу перед местными правителями будут представлять. Но и польза с того будет немалая. Каждый посол со временем моими глазами в заморской стране станет. Обычаи чужестранные узнает, знакомствами обрастёт, обо всём, что в этой стране полезного для нас имеется, разузнает.

— Деньги одно, государь, — вздохнул Власьев. — Тут ещё вопрос, где столько людишек грамотных найти.

— На первый раз соберём, — жёстко заявил я. — А в дальнейшем обучать людишек будем. Первый посол сроком на три года на чужбину уедет. А через год к нему товарища пошлём, что два года при после всему учиться будет, а потом сам во главе посольства встанет. И так каждый год. А бывший посол, вернувшись со своими людишками, всё о нравах и обычаях той страны, где он службу нёс, уже здесь в посольской школе ученикам расскажет и обучит.

— Мудрено, — было видно, что Власьев моего энтузиазма не разделяет, но спорить не решается. — А кто в той школе будет обучаться?

— Недоросли дьяков и подъячих, — пожал я плечами. — Хочешь в посольском приказе служить, будь добр школу окончить и хотя бы один иностранный язык выучить. Но и из других сословий туда тоже принимать будут. Я тут недавно с патриархом долгую беседу имел, — вздохнул я, вспоминая тяжёлый разговор. — Теперь при каждом монастыре школы для крестьянских и посадский детей откроются. Грамоте и счёту всех желающих будут бесплатно обучать. Ну, и слову Божьему, куда же без него? Ну а тех, кто посметливей и к наукам тягу имеет, уже сюда в Москву будут отсылать. Я здесь университет и несколько школ при нём в следующим году открыть собираюсь.

— И патриарх разрешил⁈ — не смог сдержать удивления дьяк.

— С великой неохотой, — усмехнулся я. — Но университету в Москве быть! Так вот. У большого посольства ещё одна задача будет; учёных людишек для университета сюда переманить. Список кто мне нужен и где их искать, вон у Ивана, — кивнул я в сторону секретаря, — возьмёшь.

* * *

На следующий день прискакал Подопригора; озябший, уставший, злой.

— Что не так? — сразу насторожился я. — Что, не соблазнились на приманку воры?

— Соблазнились, — было видно, что Яким с трудом сдерживается, чтобы не выматериться. — Княгиню Зубатую ранили.

Я мысленно скривился, вспоминая всех чертей и святых угодников вместе взятых. Перед глазами сразу встал образ Яниса, укоризненно смотревшего мне в глаза.

Мда. Похоже, заигрался я в эти придворные игры. Людей за ними перестал замечать.

В Ростовский Богородице-Рождественский монастырь я отправил бывшую ЛжеМарину вовсе не для того, чтобы от людских глаз спрятать и позже тайно вместе с Янисом в Голландию переправить. Для этого вполне можно было и одноимённым женским монастырём в Москве обойтись. Тут бы и сама княгиня у меня под рукой была, и Янис меньше психовал. Особенно если учесть, что обещанный месяц на четыре растянулся. Но мне захотелось, в сложившейся ситуации, для себя дополнительные дивиденты получить. Вот и решил, перед отправкой за море, Елизавету в качестве наживки использовать.

Ростов был городом Романовых. Там у них имелись вотчины, оттуда плёл свои интриги Филарет, там повсюду были его люди. Не удивлюсь, если и Лизке из монастыря сбежать немножко помогли, собираясь задействовать в задуманной ростовским митрополитом интриге. И большинство этих людей остались в городе, прикрывая бегство опального иерарха. В тот раз я спустил ситуацию на тормозах, не став проводить розыск. Теперь пришло время выявить романовских доброхотов и провести чистку.

Вот я и подбросил им приманку в виде бывшей ЛжеМаринки, своим признанием сломавшей митрополиту всю игру. Ну, не мог Филарет своей марионетке такой измены простить! Никак не мог! Ясно же, что обязательно наказать захочет. Вот только как? Игуменья получила от меня строгий наказ, не оставляющий ни тени сомнения, что если с Елизаветой в монастыре хоть что-то случится, ни ей, ни всей обители несдобровать. И в то же время ей тонко намекнули, что пленница здесь ненадолго и её через пару-тройку месяцев увезут на пострижение в Тихвин.

И всё. Приманка готова. Оставалось только дождаться нападения на пристава со стрельцами, когда они с узницей из Ростова уедут. И, в этот момент, встретить псевдоразбойником со всем радушием, на которое только был способен Подопригора.

Встретили. И что я теперь Янису скажу?

— Сильно?

— Ножом бок зацепило, — поморщился воевода. — И зачем только из возка вылезла! Мы уже и порубили почти всех, старшого окружили да вязать собрались, а тут она. Так этот вор изловчился да засапожник бросил.

— Выживет?

— Не знаю. Крови много вытекло. Мы её перевязали и в Богоявленский монастырь отвезли, благо Углич совсем рядом был. Может монахини и выходят.

Я тяжело вздохнул, прикрыв рукой глаза. Яким затоптался рядом, виновато сопя.

— Вора хоть связали?

— Тут он. С собой привёз.

— Грязному отдай. Тот обо всём дознается. И это, — вновь вздохнул я. — Гонца в Тихвин к Литвинову пошли. В обитель я отпишу, чтобы к болящей его пропустили. Иди.

Хлопнула дверь и я, наконец, смог выматериться, зло ругаясь на себя.

Глава 2

12 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, вот и свиделись, Иван Исаевич.

— Свиделись, государь.

За те два с половиной года, как я увёл свой полк из-под Коломенского, большой воевода сильно изменился. Широкий лоб избороздила сеть глубоких морщин, в бороде и волосах появились желтовато-белые нитки седины, левую половину лица изуродовал застарелый, плохо зарубцевавшийся шрам. Но главное, изменились глаза. Не было больше в них того задора и непоколебимой веры, что так привлекала к вождю людей. Погас в них огонь, потускнел, осыпавшись пеплом вслед за утраченной мечтой.

Не передержал ли я его в тюрьме? Хотя, конечно, и условия содержания государева вора, после моего возвращения в Москву, были совсем другие, и Тараско периодически к сидельцу заглядывал, прямым текстом намекая о грядущих переменах в судьбе. И всё равно, не чувствуется в Болотникове той энергии, что позволила бывшему галерному рабу основательно встряхнуть Русское царство, бесцеремонно пнув сапогом в ворота столицы.

— За такую встречу и выпить не грех! — Тараско поставил на столешницу большую, пузатую бутыль, выставил рядом три серебряные чарки.

— Отчего же и не выпить, — сел я на внесённый в темницу столец. — Заморское вино, — небрежно постучал я ногтем по бутыли. — Их самой Тосканы купцы привезли. Не пробовал такое, когда в Венеции жил?

— Не по моей деньге товар, — хмыкнул Болотников, наблюдая за разливающим жидкость по чаркам Тараской. — То вино господское. Но, когда на Москву походом шёл, выпивать доводилось.

Ещё бы ему не доводилось! Не мало усадеб по дороге к столице пограбили. Хотя, конечно, самые богатые боярские вотчины находятся отнюдь не на Юге русского государства.

— Помянем наших товарищей по веслу, — поднял я чарку, — что в Туретчине сгинули, из неволи так и не выбравшись.

Выпили, помолчали немного, вспоминая былое. Болотников ждал, прекрасно понимая, что я сюда не вина с ним распивать пришёл. Что дело у меня к нему есть. Я тоже не спешил, раздумывая, как лучше начать разговор.

— Твоё заключение подошло к концу, Иван Исаевич.

— И куда я теперь? На плаху али как?

— А то от того, как ты на мой вопрос ответишь, зависеть будет, — вздохнул я, крутя в руке чарку. — Ты всё ещё веришь в царя Дмитрия?

Тяжёлое безмолвие стало практически материальным, навалившись на плечи. Тараско застыл, боясь даже вздохнуть, переводя встревоженный взгляд с меня на Болотникова. Тот сразу помрачнел, буравя тяжёлым взглядом столешнику, стиснул, побелевшие на костяшках кулаки, положив руки на стол.

Вот сейчас всё и решится. Заявит бывший большой воевода о своей верности самозванцу и наш дороги навсегда разойдутся. Нет, казнить я его не буду. Хотя, по уму и нужно, конечно, вот только рука не поднимется. Слишком много меня с этим человеком связывает, чтобы вот так хладнокровно его в руки ката отдать. На реку Иркут вместе с Иваном Романовым отправится; острог там ставить, земли окрестные под мою руку приводить. Вот только кто тогда вместо него на Южный Урал поедет? Нет у меня на примете больше надёжных людей, кто грядущие там тяготы смогут превозмочь.

— Я так скажу, государь, — поднял он на меня глаза. — Ты уж не гневись, но на троне московском истинный царевич сидел. За то я и на дыбе твёрдо стоять буду. Хочешь казнить? Твоя воля, казни. Вот только Дмитрий Иванович в то утро изменниками-Шуйскими был убит. Не смог он спасись. Обманули меня. И тот иудейский отрыжка, что под Москвой стоял, не царь вовсе, а вор поганый.

— И как давно ты это понял?

— Ещё там, в Коломенском, сомнения появляться начали. Потому и отпустил вас с Порохнёй, — признался Болотников. — Вот только тем сомнениям я волю не давал. Иначе, зачем все эти тяготы, кровь, лишения? А уже потом, когда в осаде в Туле сидел, стали появляться людишки, что истинного государя в лицо прежде видели и с пришедшим в Стародуб самозванцем сравнить смогли. Вот тогда я веру и утратил да только поздно было.

— Мне служить будешь?

— Буду. Вот только разве можно меня помиловать, государь? Я же за самозванца воровал. Его именем войско к Москве привёл. Выходит и сам главный вор.

— Может и воровал да только против Васьки Шуйского. А он такой же вор был, — усмехнулся я. — А я, пока вы промеж себя ратились, силы набрать сумел. Вот и выходит, что мне ты, сам того не желая, помог. Но полностью я тебя помиловать не могу. Слишком много крови пролилось. Поэтому моё решение будет таким. Поедешь ты, Иван Исаевич, на Камень воеводою; руду искать, заводы возводить. Поедешь уже завтра, покуда я из Москвы самозванца добивать не ушёл. Людишек для сего похода, я полгода собирал; рудознатцы есть, железных дел мастеровые, даже одного аглицкого мастера с тобой поехать уговорил. Знал бы ты, сколько мне это стоило, — покачал я головой, страдальчески сморщившись. — Где руду искать, я тебе примерно скажу. Обживёшься, место для заводов подготовишь, ещё охочих людишек наберёшь. А вскоре купец аглицкий с нужным для возведения заводов товаром приплывёт. Так я вслед за тобой ещё обоз отправлю.

— Заводы ставить — дело не простое, — нахмурился Болотников. — Людишек много нужно будет.

— По всему пути к Камню людей набирай. Но только доброй волей, — добавил я в голос стали. — Оклад хороший положишь, найдутся охотники. Денег дам, — я вновь скривился и неожиданно для самого себя пожаловался: — Разорюсь я с этими прожектами. Серебро, золото, меха; всё как вода сквозь пальцы уходит. И подержать в руках не успеваю. А тут ещё эта война проклятая. Наливай, Тараско, что рот раззявил? Думаешь, у царя жизнь — пряники медовые? Мне, может, тоже молок… Ладно, выпьем, чего уж теперь.

Выпили, допив остатки из показавшей дно бутылки. Тараско со вздохом отодвинул от себя чарку, бросил в мою сторону укоризненный взгляд, намекая на то, что можно было бы и побольше принести. Я намёк демонстративно проигнорировал. Не пьянствовать сюда пришли, а о деле поговорить.

— Завтра ещё до свету тебя выпустят. С десятком конных стрельцов до Нижнего Новгорода доскачешь. Там Кузьму Минина найдёшь. Он и обоз со всем необходимым подготовил, и казну тебе выдаст. Доберёшься до Камня, в первую очередь острог поставь. Места там неспокойные. То башкиры набегут, то казахи. А скоро ещё калмыки объявятся. Народ кочевой, непредсказуемый. Сегодня в дружбе клянутся да под царскую руку просятся, а завтра на тебя же в набег идут. Я к ним послов отправил, на земли к востоку от Каспия их зову.

— А зачем ты их зовёшь, государь, если они непредсказуемы? — удивился Тараско.

— Так они всё равно сами туда придут, — отмахнулся я. — Зато ногаев под корень вырежут. А там, может, и на крымских татар натравить удастся. А мы, если что, подсобим. С этими стервятниками нужно решать вопрос раз и навсегда. Сколько горя они принесли, сколько плодородной земли из-за них пустует. В общем, с калмыками, Иван Исаевич, не ссорься, но будь настороже. Если что, к Строгановым за помощью обратись. Я им уже послание о том отослал.

— Выходит, знал, государь, что я не откажусь? — грустно улыбнулся Болотников.

— Не знал, — вернул я ему улыбку. — Просто, если бы не ты, то кто-то другой туда поехал. Но лучше ты. Слишком трудное дело, чтобы абы кому его доверить. Ты уж постарайся, Иван Исаевич, — поднялся я из-за стола. — Поднимешь заводы; тут тебе и помилование, и честь великая будет.

* * *

Договорившись с Болотниковым, решил заглянуть к сестре. Послезавтра в поход, который, учитывая количество врагов, ещё неизвестно чем закончится. Может так случится, что уже и не вернусь. И это будет катастрофой не только для страны, которая всё же скатится в пропасть кровавой Смуты, но и для конкретно для царевны. В то, как с ней поступит победитель, возможны варианты, но хорошего ждать не приходится.

Покои царевны, находились в другом крыле дворца. Быстро миновав несколько переходов, вхожу в просторную светлицу. Ксения, отбросив вышивку, несмело улыбается, несколько боярышень, встав с лавки, дружно кланяются, стреляя в мою сторону глазами. Сколько знакомых лиц. Тут и Мария Подопригора, и Анастасия Малая, и ещё одна Мария, как-то, между делом, вытащившая меня из трясины. Её отца за сей подвиг я возвёл в царёвы чашники, заодно пожаловав небольшой деревенькой под Костромой, а саму девушку пристроил в свиту к сестре.

Собственно говоря, я специально окружил царевну сверстницами. События четырёхлетней давности не прошли для Ксении бесследно. Убийство практически на её глазах матушки, неудачная попытка спастись бегством с последующим заключением в монастырь, известие о моей гибели и затем, жизнь в постоянном ожидании пострига или выдачи на потеху самозванцу. Всё это наложило на сестру свой отпечаток, превратив жизнерадостную девушку в тихую, молчаливую затворницу с глазами затравленного зверька. Но постоянное присутствие подруг, их беззаботность, энергия и задор, постепенно делали своё дело, пусть медленно, но верно возвращая мне прежнюю Ксению.

И всё же иногда сквозь играющую на губах улыбку, проскальзывал казалось бы уже забытый страх, прятался в глубине карих глаз затаённый испуг. Вот и сегодня сестра явно была сильно взвинчена, тщетно пытаясь скрыть свою тревогу подобием улыбки.

Ладно, сейчас разберёмся, что её тревожит. Повинуясь моему кивку, девушки оставляют меня наедине с сестрой. Царевна, больше не сдерживаясь, неожиданно бросается ко мне на шею и рыдает.

— Ты чего, Ксюша? — откровенно растерялся я, прижимая к себе сестру. — Может обидел кто?

— Ты опять в поход уходишь. Мне страшно, Федя. Страшно, что не вернёшься. Люди сказывают, что враги со всех сторон на нас с войском идут. Много их.

— Кто сказывает? — вот же сплетники! Узнаю кто, язык вырву. — Опять кто-то из твоих подружек страстей понавыдумывала?

— И ничего не напридумывала, — шмыгнула носом Ксения. — О том, что татары большой ордой в набег на нас собираются, по всему Кремлю слухи ходят!

— Собираются, — не стал отрицать я. — Только не такая уж эта орда и большая. После того, как хан Казы Герай, разгромленный батюшкой, обратно в Крым только треть войска привёл, о стотысячных армиях теперь и речи нет. Хорошо, если крымчаки хотя бы половину от прежней силы наберут. А я им навстречу князя Скопина-Шуйского пошлю. Он, не смотря на молодость, воевода опытный. Спуска супостатам не даст.

— А ты разве не с ним будешь?

— Нет, — решил успокоить я девушку. — Я с другим войском на Калугу пойду. Пришло время от воров все русские земли освободить. Но эта война не страшная. После Клушинского разгрома сил у самозванца нет. Не удивлюсь, если он без боя сбежит. А нет, так и того лучше. Схватим вора, посадим на кол и заживём себе спокойно.

— Правда? — отстранившись, Ксения заглянула мне в глаза.

— Правда, — улыбнулся я, сделав честные глаза. — Иначе зачем бы мне осенью невест на смотр в Москву зазывать? Не на похоронах же оплакивать? Вот разгромим татар и ногаев, перевешаем всех воров, что на Юге озоруют, и сразу две свадьбы сыграем.

— Почему две? — опешила от неожиданности Ксения.

— Так тебя замуж давно пора выдавать, — хмыкнул я. — Больше ждать нельзя. Заневестилась уже давно.

— Что жениха уже нашёл? — щёки царевны запылали алым румянцем. — А из какой он страны?

Я, отстранившись от сестры, не спеша подошёл к лавке, сел, беря себе паузу на раздумье.

Из какой, из какой. Из нашей! Где я тебе заморского принца, готового переехать жить в Московию и принять православие, возьму? Тем более в кратчайшие сроки? А отправлять Ксению к католикам или протестантам, не вариант. Патриарх Иаков на дыбы встанет. А мне сейчас с таким союзником ссорится не с руки. Мне его поддержка с намечаемыми реформами очень нужна.

— Не нашёл. И искать его где-то за морем, не собираюсь. Вот вернусь из похода и подберём тебе будущего мужа из бояр или дворян, кто больше по нраву придётся. Вот и будете рядом под моим приглядом жить.

— А разве так можно, Федя? — засомневалась Ксения. — А как же урон чести царской? По обычаю нельзя царскую дочь за служилого холопа отдавать.

— Да откуда он, этот обычай взялся⁈ — начал горячится я. — Ни у Фёдора Ивановича, ни у Ивана Васильевича, ни даже у Василия Ивановича дочерей на выданье не было! А значит, и прецедента нет. Не было раньше запрета ни для одной из дочерей московского государя на брак со служилым князем или боярином, — пояснил я сестре значение вырвавшегося слова «прецедент». — Потому как за последние сто лет ни одной царевны не было! А вот ещё раньше, у Ивана III несколько дочерей было. И одну из них, Феодосию, он за князя Василия Холмского замуж выдал. Служилого князя, не удельного! И никакого урона своей чести в том не усмотрел, хоть Феодосия по матери, Софье Палеолог, ещё и потомком византийских императоров была! Вот так всем ревнителям старины и царской чести и скажем, — резюмировал я. — Тем более, что ты в боярской, а не царской семье родилась. То тоже помнить нужно.

Немного успокоив и обнадёжив сестру, спешу в грановитую палату к созванным в Думу боярам, но попадаю в «засаду» к поджидающим меня в сенях боярышням.

— Царь-батюшка, а правду сказывают, что ты осенью невесту себе будешь выбирать? — краснея, интересуется, вытолкнутая подругами вперёд, Анастасия. Ну, а кого бы они ещё в атаку бросили? Им с такими вопросами к государю лезть невместно, а Настя всё же сестра, хоть и названная. — И любая девица из дворян на тот смотр сможет прийти?

— А тебе что за дело? — решил я немногого потроллить девушку. — Ты же замужем давно. Или Тараско уже не люб?

— Да то не мне! — мгновенно покраснела девушка. — То другим…

— А другим передай, — перебил я её, — что слишком разборчивыми стали. До меня слух дошёл; уже двоим в сватовстве отказано. Моим обещанием жениха найти отнекиваются да заступничеством царевны пользуются. Ну, погодите у меня. Вот вернусь, всех замуж немедленно выдать прикажу. Будете у меня знать.

Напугав таким образом хихикающих девушек, всё же добираюсь до Грановитой палаты, где у входа меня уже ждёт Василий Грязной.

— Всё готово?

— Всё, государь. Мои людишки по первому зову войдут. А в Кремль Ефим со своей тысячей въехал.

— Не много ли чести для одного боярина? — фыркнул я.

— А вдруг у него заступники объявятся? — поддержал моего ближника Никифор. — Глядеть в оба! — рявкнул он столпившимся за спиной рындам. — Дело государево!

Вхожу в зал, киваю, в ответ на поклоны бородачей, всматриваюсь в лица рассевшихся по лавкам бояр. Есть ли среди них сторонники бывшего воровского патриарха? Наверняка. Осмелятся ли они вступится за его соглядатая в Думе? А вот сейчас и проверим!

— Я собрал вас, бояре, чтобы поделится теми слухами, что гуляют по Москве. В то время, когда я собираюсь в поход, чтобы оборонить государство от басурман, воров и латинян, у меня за спиной некоторые из бояр строят козни и плетут заговор.

— То навёт! Мы все здесь к тебе, государь, радеем. Нет среди нас изменников.

Мстиславский, кто же ещё? После рождения дочери и смерти девочки, князь явно на меня озлобился, вновь встав во главе негласной оппозиции. Правда, вперёд по своему обыкновению, князь не лезет, подставляя под удар кого-нибудь из менее осторожных сторонников.

— На Москве по закоулкам шепчут, что если де Мария Шуйская родит мальчика, то значит сам Господь так восхотел, — веско заявил Грязной. — А ещё благословение Филарета вспоминают.

— Государь, — вскочил со скамьи Скопин-Шуйский. — Богом клянусь, в том моей вины нет!

— Сядь, князь, — отмахнулся я. — Я на тебя и не думал даже. Ведаю, что Марию в твоём доме под строгим присмотром держат, а на подворье холопы никого ни днём, ни ночью не пускают.

— Даже если на Москве и шепчутся о том, — влез в разговор мой несостоявшийся сват на грузинской принцессе, думный дворянин Михаил Татищев, — то отчего ты на бояр думаешь, царь-батюшка? У Филарета и без того в городе свои людишки есть.

— Есть, — согласился я. — И не только в Москве. Недавно его сторонники напали на стрелецкий отряд с приставом, что княгиню Лизку Зубатую из Ростова в Тихвинский Успенский монастырь перевозил.

— Убили? По заслугам и смерть, воровке! То Филарет отомстил! А зачем её в Тихвин повезли? — загалдели со всех сторон бояре.

— А затем, чтобы людишек, что на неё нападут, схватить, — усмехнулся я.

— Схватили?

— Их начального человека поймать смогли, — ответил я князю Борису Лыков-Оболенскому. — Да ты его знаешь, Борис Михайлович. То Васятка, сынок свояка твоего, Ивашки Сицкого! Тот самый Васятка, что в Ярославле стрелу в меня метнул да верного слугу моего, Семёна Лутохина убил.

В зале воцарилась тишина. В моих словах было столько яда, что даже распоследнему идиоту стало бы понятно, что сказаны они были неспроста. Бояре, все как один, развернулись в сторону Лыкова, впились в князя глазами, отслеживая реакцию. Тот сильно побледнел, стиснув рукой посох, но голову не опустил, с вызовом смотря мне в глаза.

— Я к чему речь веду, князь. Сицкий на дыбе всех воров, что руку Романовых держат, выдал. А в Москве на тебя, как главного подручника Филаретова, показал.

— Я не подручник. Лыковы у Романовых под рукой никогда не ходили!

— Ах ты, изменник! — взревев медведем, вскочил со своего места Жеребцов. — На государя умышлять удумал! Удавлю, Иуду!

— А ну, стоять! — вот вроде Грязной и голоса почти не повысил, а даже у меня мурашки по спине пробежали. — Охолони, Давыд. Зашибёшь, князя ненароком, а тут дело государево. Тут без розыску никак нельзя!

Вбежавшие в палату холопы набросились на опального боярина, поволокли из дворца. За спиной засопел Никифор, но никто из думцев даже не дёрнулся вслед.

Вот и хорошо. Вот и правильно. Значит, на время мои недруги присмиреют, устрашённые расправой с Лыковым. А там уже и я из похода вернусь. Там уж ес корнем измену начать выкорчёвывать можно будет.

Глава 3

19 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, с Богом, Давыд Михайлович, — приобнял я Жеребцова. — Надеюсь на тебя. Ворогам спуску не давай да город к обороне готовь.

— Думаешь, не одолеет Скопин-Шуйский татар? — скосил губы в усмешке новоиспечённый тульский воевода.

— Одолеет, — решительно отмёл я его сомнения. — С князем пятнадцать тысяч поместной конницы ушло. И семь тысяч стрельцов. А там ещё Ляпунов со своими рязанцами на соединение подойти должен. Сила! Но если орда по своему обычаю на загоны разделится, какая-то часть татар может и сюда просочиться.

— Не должны, — покачал головой Дмитрий Пожарский. Князь, неожиданно назначенный главой второго царского войска, взлетел на немыслимую для себя высоту. И, тем не менее, он решительно взял бразды правления войском в свои руки, не стесняясь оспаривать мнение царя. — Джанибек прекрасно понимает, что ты, государь, ему войско навстречу вышлешь, а потому до решающего сражения свои отряды в кулаке держать будет.

— Хорошо, коли так. Лишь бы Прокопий опять воду мутить не начал, — задумчиво покосился в сторону городских ворот Жеребцов. Его полуторатысячный отряд, пришедший вместе с ним год назад ко мне на подмогу, уже скрылся за стенами города. — Тот ещё смутьян!

— Я повелел князю Михаилу, сразу Ляпунова под стражу брать, если тот баловаться начнёт.

— Не начнёт, государь. — снова не согласился со мной Пожарский. — Я Прокопия Петровича хорошо знаю. Он татар с ногаями люто ненавидит.

— Даже сильнее, чем меня? — изогнул я бровь, оглянувшись на князя.

Рядом заржал Тараско, потешаясь над впавшим на мгновение в ступор воеводой.

— Про то не ведаю ничего, царь-батюшка.

Ишь ты, дипломат какой выискался. Не ведает он! Зато я ведаю. Другой вопрос, что деваться рязанскому воеводе некуда. Нет сейчас больше претендентов на престол, кроме ещё не родившегося ребёнка Марии Шуйской и королевича Владислава, кандидатуру которого выдвинули беглые бояре во главе с патриархом. Ну, не к Вору же Ляпунову на поклон идти? Тем более сейчас накануне большого татарского набега. Поневоле, хотя бы на время, под мою руку пойдёшь. Ну, а потом, если от поляков с татарами отбиться получится, я Прокопия, к примеру, воеводой в Галиче посажу. Он поддержкой рязанцев силён. Убери эту поддержку и всё; обычный дворянин, которого затем, при желании, в бараний рог согнуть можно будет.

И не только его. У каждого из моих врагов своя «ахиллесова пята» есть. Нужно только знать, где её искать. Так, к примеру, сына Филарета, Михаила Романова, за вину отца лишённого всех вотчин и родового боярства, я взял к себе в Кремль, присоединив к дворцовой челяди. А чтобы не обидел кто невзначай, Грязного за мальчишкой попросил присмотреть. Я думаю, бывший патриарх данный намёк поймёт. Дураком он точно не был.

Мимо нас, чмокая сочащимся грязью снегом, потянулся к городу обоз. Взгляд зацепился за сгорбленную фигуру в иноземной одежде.

— За иноземцем ещё присмотри, — кивнул я Жеребцову в сторону Жана Лоне. — И помоги, чем сможешь.

Бретонец был мрачнее тучи. Умаялся, наверное, по этакой грязюки до Тулы добираться! А тут его впереди много работы ожидало, потому как, если будущий казённый оружейный завод к осени первую продукцию не выпустит, я этого точно не пойму. Мне его поштучные мушкеты погоды не сделают. Мне их как минимум с десяток тысяч уже вчера надо!

И, не нужно мне говорить, что глупо начинать строительство, когда угроза появления под городом вражеских отрядов полностью не снята. Я и сам это прекрасно понимаю. Просто времени у меня совсем нет. Пройдёт всего с десяток лет и такие мушкеты в других странах появляться начнут. Вот мне и нужно хотя бы на несколько лет раньше свою армию таким оружием вооружить. Тогда и за Прибалтику можно будет пободаться.

Поэтому пусть строят. Я ещё и севернее Тулы, на берегу реки Скниги одному из двух англицких мастеров строительство железопередельного завода поручил. На сорок лет раньше, чем в прошлой истории.

А враги…

Я слишком верю в гений Скопина-Шуйсккого, чтобы появления татарской орды под Тулой опасаться. А с мелкими отрядами и сам Жеребцов прекрасно справится. И Вора теперь, после того как атаман Просовецкий без оглядки из города драпанул, здесь тоже ждать не приходится. Ему бы сейчас в Калуге удержаться. Где уж тут о наступательных действиях думать?

А о запорожском войске пока ничего не слышно. Очень надеюсь, что у Порохни всё получится. Тогда и мне на одну головную боль меньше, и крымскому хану от нас пламенный привет. Пусть на своей собственной шкуре, собака сутулая, испытает, каково это, когда на твою землю с набегом приходят?

Ладно, ехать пора. Сейчас только полдень, даже не спеша изрядный кусок дороги в сторону Калуги проеду. Ночевать в Туле я не собирался. Всё же этот город был второй после Калуги воровской столицей. Здесь начиная с ЛжеДмитрия I всегда самозванцев охотно принимали. И сейчас, даже после дискредитации второго Димки, наверняка у него там сторонников хватает. Пальнёт из-за угла какой-нибудь фанатик и ещё попадёт, не приведи Господь. И зачем мне это шапито, если спокойно мимо города можно проехать?

Единственный минус, эта дорога проклятая! Ведь зарекался же по раскисшим хлябям в поход ходить. Ещё в прошлом году зарекался! А тут ещё и весна, как на грех, пораньше пришла да солнышком припекает. Вот только времени нет совсем! Хочется ещё до появления орды Вора в Калуге успеть запереть и саму орду как можно ближе к окраинам своего государства встретить. Не хочу я, чтобы новые сотни молодых юношей и девушек на Юг по степи с арканом на шеи побрели.

А с дорогами нужно что-то делать. Тут ведь дело даже не в моём удобстве. Дороги — артерии экономики. Если переживу нашествие своих недругов, обязательно начну их строительство по римскому образцу. Там ведь ничего сложного нет. Трудоёмко, долго, недёшево, да. Но зато построенные римлянами дороги уже тысячу лет служат! Мне бы для начала такими дорогами с Москвой оба Новгорода, Смоленск и Тулу соединить, почтовые станции с постоялыми дворами на расстоянии дневного перехода поставить, сменными лошадьми для курьеров озаботится.

Мечты, мечты! Мне уже впору, по примеру Василия Шуйского, царские драгоценности распродавать скоро придётся. Обнищал совсем.

К вечеру солнце скрылось, нырнув в плотную завесу из облаков. С неба посыпал мокрый снег, размазываясь влагой по лицу, начал подниматься ветер.

— Погода портится, государь, — подъехал ко мне Ефим. — Но ты не сомневайся, царь-батюшка, деревенька, что Дмитрий Михайлович для нас на постой определил, уже недалече.

— Хорошо, коли так. Надоела эта слякоть!

— Нужно было в Москве оставаться, — не замедлил с упрёком Тараско. — С Вором мы, Фёдор Иванович, и без тебя бы управились. А ты бы за столицей лучше последил.

— Это зачем же? — тряхнул я головой, стряхивая с шапки снег.

— Ну, как же? — удивился мой друг. — За кем Москва, тот и правит.

— Правит тот, за кем войско, — не согласился я. — Помогла мне та Москва, когда войско под руку Отрепьева переметнулось? А был бы я сам с войском, может и сумел бы измену пресечь. Вон Васька Шуйский, — продолжил я, шмыгая носом, — когда сам войско возглавил, смог Болотникова одолеть, а стоило на других воевод положится, и где он теперь, тот Васька? В аду кости греет. Вот и я, лучше уж здесь с войском побуду. Даже если москвичи мне изменят, с войском всегда есть надежда столицу обратно вернуть. Изменят служивые и всё. Можно опять на чужбину без оглядки бежать. Только в этот раз навсегда.

— Да как же то может быть, государь! Батюшка измены не допустит!

Я оглянулся назад, смерил насмешливым взглядом одного из рынд.

Ну, надо же, заговорил! А то с самой Москвы, кроме «будь здрав, государь» от Бориса Грязнова ничего и слышно не было. Только держится сзади как приклеенный и в спину дышит. И что характерно, даже Никифор между нами не лезет. Видимо, перед отъездом из Москвы, успел со всесильным Слугой государевым пообщаться. Василий Грязной, при желании, умеет очень убедительным быть.

В принципе, против дополнительного охранника я и сам был не против. Понятно же, что случись что, внук бывшего опричника, не раздумывая, за меня жизнь отдаст. Но само постоянное присутствие хмурого, немногословного жильца немного раздражало.

— Государь, — не дал мне ответить Никифор, с тревогой всматриваясь в снежную завесу. — Вроде дозор возвращается.

— Где?

—.Да вон, прямо через поле ломятся!

К нам подъехал десяток всадников из отряда Подопригры, расступились, пропуская вперёд смертельно уставшего, с торчащим из плеча обломком стрелы молодого воина в видавшим виды тегиляе.

— Так это же Петрушка Колупаев, государь, — во второй раз за этот день соизволил открыть рот Грязной. — Сын боярский из Одоева, — пояснил он мне.

— Государь⁈ — неверяще уставился на меня дворянин. Впрочем, за Грязным привычки шутить явно не водилось, поэтому Колупаев, быстро сориентировавшись, буквально сполз с коня, ухнув коленями в белую жижу. — Спаси, государь! От всех жителей Одоева тебе челом бью!

— Это от кого же я их спасти должен? — невесело усмехнулся я. — От их собственной измены? Да и ты, выходит, руку вора держал.

— Колупаевы тебе завсегда верны были, царь-батюшка, — не вставая с колен, поднял голову воин. — Моего батюшку за это Вор, что царевичем Петром себя величал, велел смерти предать!

— Это правда? — оглянулся я на Грязнова. Раз он здесь самый признанный эксперт по одоевскому дворянству, пусть и докладывает.

— Правда, государь, — подтвердил тот. — Сына боярского Никитку Колупаева самозванный царевич три года назад повелел со стены одоевской крепости сбросить.

— Ну, поднимайся, Пётр Никитич, коли так, — усмехнулся я. Двое рынд, соскочив с коней, помогли подняться раненому. — Что там с Одоевым такого случилось, раз ты со стрелой в плече по окрестностям Тулы скитаешься?

— Ногаи, царь-батюшка. Пять сотен к городу подошло. А у нас добрых воев и сотни не наберётся. Кто к Калуге ушёл, кто на Дон подался. Не выдержать нам доброй осады.

— Пять сотен, — протянул у меня за спиной Никифор. — Видать какой-то бей решил впереди орды со своим отрядом проскочить да вволю пограбить.

— Ну, и пусть грабит! — зло поджал губы Тараско. — Раз жители Вору поклонились, пусть Вор их и защищает. Иным впредь урок будет!

Я тяжело вздохнул, наблюдая как гаснет надежда в глазах гонца. В чём-то, конечно, Тараско прав. Именно на Юге русского государства горячо поддерживали всякого рода самозванцев и воров. Именно они стали той базой, в которой черпали силу эти проходимцы. Но это были мои земли, мои города, мой народ. И ещё у меня были личные счёты с ногаями.

— Найдите мне Подопригору. Хватит ему без дела по лесам шастать!

* * *

— Просыпайся, Богдан. Ну, и горазд же ты спать! И не добудишься никак!

— Чего тебе, Ослоп.

— Да Сагайдачный Раду сзывает, — высокий тощий как жердина Остап, за свою худобу и рост получивший от сечевиков меткую кличку «Ослоп», продолжил тормошить товарища. — Хлопцы сказывают, что королевский универсал с призывом на московитов в поход идти, на Сечь привезли. Поднимайся скорее, в шинок сначала забежим. Там Порохня всех товарищам по чарке горилки наливает. Выпьем да пойдём послушаем, что кошевой лыцарству сказать хочет.

При упоминании о горилке Богдан оживился. Пожилой сечевик, кряхтя, поднялся с ложа, нашёл мутным взглядом кадку, припал к ковшу, всасывая в себя тепловатую влагу.

Порохню Богдан уважал. Да и кто на Сечи не слышал об удачливом атамане, отголоски подвигов которого и сюда уже давно долетели? Подняться до царского воеводы, одержать несколько славных побед, встать рядом с правителем огромной страны. И это после неудачного похода в Крым и попадания за рабское весло на галере?

Среди лыцарства очень ценилась удача. Большинство отправлялось на Сечь, втайне мечтая о славе и богатстве. Порохня стал этаким символом, доказывающим, что их мечты реальны. А его отказ, во имя лыцарства, от боярского чина, места рядом с царём и богатого поместья, подняли престиж, вернувшегося на Сечь атамана, на недосягаемую высоту.

Но, кроме всего прочего, Порохня оказался ещё и небывало щедр, угощая, уже который день сечевиков на свой счёт. Вот и Богдан вчера после этакого угощения еле по кровати дополз.

— Ну, пошли, раз на Раду кличат, — решительно тряхнул головой Богдан. — Послушаем, что нам Старши́на скажет.

Запорожская Сечь бурлила. Полупьяные сечевики свирепо кричали, потрясая саблями, грозили друг другу кулаками, палили из пистолей. Богдан бесцеремонно вклинился в бурлящую толпу, выдвинулся в первый ряд.

— О чём ты говоришь, кошевой⁈ — проревел в этот момент Яким Бородавка. — Зачем нам нужен этот поход на Московию? Реестр? Там мы запорожцы низовые. Нам до увеличения реестра дела нет!

— Нам нет, так братья наши в него попадут, — возразил ему Сагайдачный. — Но тут не только о реестре речь идёт. Король большой поход на Московию затеял, а сейм ему на найм войска деньги выделил. Сила великая! И против такой силы московитам нипочём не выстоять! А значит, все, кто примет участие в этом походе, такую добычу взять смогут, что даже с той, что мы в Варне взяли, не сравнится. Мы заберём все богатства московитов, сожжём их дома, возьмём их жён и дочерей. И нет той силы, что сможет нас остановить!

— Правильно батьку, веди нас на московитов!

— Засиделись без дела! Давно в поход пора!

— Иди прочь, Бородавка! Уходи, пёсий сын, пока саблями не посекли!

Присоединился к крикам и Богдан. Пожилому сечевику в последние годы не везло. В знаменитый поход на Варну он не попал, а добыча, взятая в прошлом году в Перекопе, оказалась скудна и быстро закончилась, осев в загребущих лапах шинкаря. Поэтому идея поправить своё благосостояние, хорошенько пощипав северных соседей, нашла в его душе горячий отклик.

— Правильно, товарищи! — одобрительно потряс булавой кошевой атаман. — Значит так и порешим; походу на Московию быть!

— Ты погоди решать, Петро. Дай и другим своё слово лыцарству сказать.

А вот и Порохня. Богдан завистливо вздохнул, рассматривая богатый наряд запорожца. Сафьяновые сапоги, парчовый кафтан подпоясанный широким поясом с золотыми нитками, соболья шапка. Из-за пояса торчала сабля в богатых ножнах и два дорогущих колесцовых пистоля. На Сечи ходили слухи, что те пистоли своему воеводе сам царь на прощание подарил.

— Ну, ты то Порохня — известный сторонник царя московитов. Столько лет ему служил, аки верный пёс! Тебя и слушать теперь незачем!

Но если и хотели сторонники Сагайдачного заткнуть рот Порохне, у них ничего не получилось. Слишком популярен был бывший куренной атаман на Сечи, слишком многих успел перетянуть на свою сторону, угощая в шинке или помогая деньгой.

— А ты почто, Барабаш, сечевику слово сказать не даёшь?

— Каждый на Раде слово сказать может. На том наше лыцарство и стоит!

— Говори, Данила!

— Пусть говорит. Порохня — казак добрый, — поддержал эти выкрики и Богдан. Успев перед началом Рады пропустить за счёт щедрого казака чарку горилки, он в своих словах нисколько не сомневался. — Говори, если есть что сказать!

— Был бы я псом, Барабаш, здесь бы перед тобой не стоял, — жёстко ответил войсковому писарю Порохня. — Однако я здесь, а не в боярских хоромах мёд пью. А всё потому, что я казак! Мне вольный ветер, сабля да верные товарищи рядом любого злата и почестей дороже! И нет надо мной ни русского царя, ни польского короля, ни турецкого султана. А вы с Сагайдачным нас как раз на службу к польским панам зовёте. Неужели вы забыли, товарищи, как оно раньше не раз уже бывало⁈ — повысив голос, оглядел он примолкших сечевиков. — Покуда есть у панов нужда в силе казачьей, они и реестр увеличить готовы, и наши вольности признать пообещают, а кончится война и вновь не казаки мы для них, а быдло бессловесное! Или не так я говорю, товарищи?

— Так!

— Правду, Порохня, говорит!

— Хуже, чем к собакам к нам шляхта относится!

— Так зачем же нам за эту шляхту свои головы класть? — продолжил Порохня. — Тут кошевой нам лёгкую победу и богатую добычу обещал. Так вот, товарищи. Я сам воеводой у царя Фёдора несколько лет был. Мне ли силу его полков не знать? Не будет для нас там лёгкой победы. Многие из того похода не вернутся.

— А хоть бы и так, — перебил Данилу Сагайдачный. — Кто на Сечь пришёл, тот завсегда к смерти готов. Здесь трусам не место, а смерти боятся, в походы не ходить. Или ты предлагаешь, Порохня, нам сиднем на Сечи сидеть, да носа за пределы острова высунуть страшится? Так тебе тогда лучше жинкой обзавестись да возле её юбки сидеть!

Рада взорвалась смехом, дружно веселясь над удачной шуткой кошевого. В сторону Порохни полетели обидные выкрики, насмешки, советы, в каком месте лучше поискать жинку.

— Да нет, атаман. Сидеть в Сечи я не предлагаю. — спокойно заявил Порохня, переждав смех. — Только зачем же нам свои головы в Московии класть, если в другом месте можно не менее богатую добычу взять да почти без потерь на Сечь вернутся?

— Это ты о чём? — выкрикнули из толпы.

— А разве никто из вас, товарищи, не слышал, что кроме поляков ещё и крымчаки большой силой на московитов идти собрались. Джанибек чуть ли не всех, кто на коне может держаться, с собой в тот набег забирает.

— Ну, слышали. И что?

— А то, что как только они уйдут, Крым без защиты останется? Если мы неожиданно там высадимся, кто нас встретит? Старики да сопляки. Если зевать не будем, до самого Бахчи-Сарая быстро дойти можно. К хану в гости заглянуть да горилкой его напоить.

— Так он же не пьёт! — выкрикнул Богдан. — Ему вера не велит!

— А кто его, собачьего сына, спрашивать будет?

Богдан весело рассмеялся, оценив шутку. Идея нападения на оставшийся без защиты Крым, ему понравилась гораздо больше, чем набег на земли воинственных московитов.

Глава 4

24 марта 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Всё, государь, заканчиваются гранаты с зельем огненным. Вот эти последние остались!

Я не ответил Мизинцу, не сводя взгляда с Калуги. Город горел. Слитный гул мечущихся по городу людей, гулкий, тягучий звон колокола с колокольни Лаврентиева монастыря, плотные, густые столбы дыма, тянущиеся к затянутому облаками небу.

Удастся ли горожанам, потушить пылающие здания? Не знаю. Пожар был настоящим бедствием для деревянных, древнерусских городов, зачастую выжигая их дотла. В той же Калуге в самом недалёком будущем (в 1626 году) выгорит весь кремль. Оттого и поджигателей на Руси всегда били смертный боем, без всякой жалости.

В этот раз, в роли поджигателя выступил я…

А что, собственно говоря, мне было делать? И так под городом уже четыре дня простояли, на городские стены любуясь. А они тут, что у города, что у Кремля, пусть и деревянные, но построены на совесть: толстые, высокие, мощные. Этакие сооружения и из пушек не сразу прошибёшь. Вон, воеводы Василия Шуйского четыре месяца под городом простояли, а с севшим в осаду Болотниковым ничего поделать так и не смогли. Недаром Калуга входила в последнюю линию обороны южных границ Русского государства.

У меня столько времени нет. На меня со всех сторон враги надвигаются. И каждый день под стенами города непоправимой бедой обернуться может. Вот я ещё в Москве и решил, что если не удастся уговорить защитников города сдаться «по-доброму», то можно будет заставить их это сделать под угрозой сожжения Калуги. Вот только чем пригрозить? Опять стены города деревянным подмётом обложить? Так Болотников ещё в прошлый раз показал, как с этим бороться, взорвав подмёт вместе с несостоявшимися поджигателями.

— Тогда прибереги, покуда, стольник, — Мизинца я ещё до отъезда из Москвы в чин стольника возвёл. О порученном ему деле, бывший смоленский пушкарь, всей душой радеет, так что по заслугам и награда. Заслужил. — Дмитрий Михайлович, — оглянувшись, я взглядом нашёл среди бояр Пожарского. — Пошли опять к воротам бирюча. Пусть попеняем калужским людишкам за их воровство и непослушание и передаст, что, государь, мол, в милости своей сегодня город ядрами больше жечь не будет, но если они до завтрашнего рассвета не одумаются и с повинной ворота не откроют, то завтра всю Калугу дотла сожжём.

— Так нечем более жечь, царь-батюшка! — горестно скривился Мизинец. — Говорю же, почти все ядра в город закинули!

Я мазнул глазами по четырём заботливо выложенным в ряд снарядам, подошёл к пушке, провёл рукой по горячему стволу, морщась от залпов соседних орудий. Все наличные пушки пушкарский голова сосредоточил здесь, в одном месте, поставив пушкарям лишь одну задачу, обезопасить это конкретное орудие от ответного огня противника. Вот только полного успеха достигнуть всё равно не получилось. Слишком малоэффективной оказались новые снаряды, слишком часто улетали вхолостую, не нанеся городу особого вреда. Хотя, мне ли жаловаться? У меня и этого могло не быть.

О зажигательных снарядах я подумал ещё во время своего первого приезда в Устюжну. Подумал и благополучно забыл, сознавая нереальность воплощения данной затеи.

Не было у меня для этого необходимых знаний! Если форму самого снаряда я ещё мог скопировать с изобретённого в 1672 году в Ирландии «каркаса» — двух полусфер, стянутых железными, обёрнутыми материей обручами, то о составе самой смеси, имел лишь приблизительное представление: сера, селитра, смола, сурьма и скипидар. Вроде ещё и горячий жир потом туда доливали. Так ли это и в каких пропорциях всё это делалось, оставалось лишь гадать.

Вот только зачем гадать, если у тебя под рукой есть приговорённый к смертной казни алхимик? Решив, что хуже точно не будет, я отложил казнь на год и сделал Густаву предложение, от которого тот не мог отказаться, отдав будущего пиротехника под строгий надзор в Моденский Николаевский монастырь, что находился в тридцати шести верстах от Устюжны.

Густав справился за четыре месяца, прислав весточку с приставом. Пришлось срочно командировать туда Мизинца, с наказом провести испытания и, в случае успеха, поставить на уши всю Устюжну с окрестностями, но выковать как можно больше зажигательных ядер и к началу марта доставить всю продукцию в Москву. Вот только много выковать всё равно не успели.

Мда. Вот такая вот несуразица. С одной стороны мысленно себя за поджоги в русском городе корю, с другой в том, что нормально поджечь не получилось, огорчаюсь.

— Так им о том откуда знать, а, Гаврила? — хищно оскалился я. — Может я целый обоз этаких гранат с собой привёз да завтра ими весь город забросаю? Князь, — вновь окликнул я Пожарского. — Проследи, чтобы до утра лагерь никто покинуть не смог. Не дай Бог, весточка о нашей скудости до врагов дойдёт. Никто, слышишь? Даже если я сам выехать задумаю. А будет кто упорствовать, — оглянулся я на бояр, — имать, вязать да ко мне на правёж тащить. Понял ли?

— Сделаю, государь.

Этот сделает. Вон как недобро в сторону высокородных зыркнул. Даже имея за спиной мою поддержку, натерпеться успел.

В этот поход я прихватил с собой с десяток бояр, во главе с Фёдором Шереметьевым, с чьим войском посланные мною к Астрахани Годуновы два года назад едва на Волге разошлись и Дмитрием Трубецким, теперь уже несостоявшимся вождём первого ополчения. Князь, успев вовремя вернутся из Тушино в Москву, тем самым не попал под мой указ о лишении чинов и вотчин. Вся эта камарилья (реальной власти в войске я им не дал, устроив из думцев что-то навроде военного совета) с самого появления под Калугой постоянно таскалась вслед за мной, донимая советами, склоками и навётами друг на друга. Ну, и заодно, вставляя по возможности палки в колёса этому выскочке-Пожарскому.

Ладно, пусть пока тешатся. Зато я Василию Григорьевичу задачу по сохранению контроля над Москвой облегчил, существенно ослабив боярскую оппозицию. Пусть уж лучше здесь, у меня под присмотром нудят, чем заговоры в столице устраивают.

— А ты, Гаврила, ближе к вечеру ещё две гранаты в город метни. Мол, пушкари без указу забаловали и покуражиться решили. Пусть Заруцкий с самозванцем думают, что у нас этаких гранат ещё много, раз на этакое баловство не жалко. Пошли в шатёр, бояре, — махнул я рукой своей свите. — Будем думать, что делать, если воры завтра не сдадутся.

Думали до самого вечера, споря до хрипоты и размахивания кулаками. Кто-то; Дмитрий Трубецкой и Михаил Татищев настаивали на штурме города, другие; Фёдор Шереметев, говорили об осаде Калуги, третьи; Дмитрий Черкасский и Фёдор Татев предлагали оставить под городом часть войска и идти на соединение с князем Скопином-Шуйским. Я же лишь кивал с задумчивым видом, не спеша принимать чью либо сторону.

Я ждал ночи. Именно под её тёмным покровом и должна была решиться судьба города, а вместе с ним, возможно, и судьба всей затеянной мною военной компании. Ожидал, рассчитывая на один из трёх вариантов возможного развития событий: вылазку, попытка прорыва, появления готовых сдать город изменников.

К вылазке мы были готовы. Между городом и зловредной пушкой, едва не спалившей город, были выставлены засеки. Туда же, с наступлением темноты скрытно подтянутся бойцы из отрядов Кердыбы. В засаде будет стоять тысяча Ефима. В общем, собственной кровью умоются защитники, если вздумают в этом направлении сунуться.

Вырваться из города тоже будет непросто. Те же засеки и чеснок напротив наиболее вероятных направлений прорыва, полки Кривоноса с заряженными мушкетами, пушки с приготовленной для боя картечью. И находящиеся в резерве кирасиры Тараско, готовые прийти на помощь на ставшим проблемным участке.

Эх! Если бы ещё Подопригора куда-то не запропал! Его отряд для этой цели больше подходит.

Для трёхтысячного отряда лёгкой конницы, направленного мной для снятия осады с Одоева, пять сотен ногаев стать проблемой были не должны. На стороне Якима было шестикратное численное превосходство, значительно более лучшая экипировка и вооружение, внезапность появления. На месте ногайского мурзы, на свой страх и риск сунувшегося в рискованный набег, я бы вообще постарался удрать, не принимая боя.

Плёвое, в общем дело. Но, между тем, по моим расчётам воевода должен был вернуться из-под Одоева ещё вчера. И до сих пор не объявился, заставляя всё сильнее беспокоиться.

Ну да, ладно. Об этом я буду думать уже завтра, когда здесь хоть что-то прояснится.

Лично я надеялся на третье развитие событий; появление изменника. ЛжеДмитрий II и Заруцкий ко мне на поклон, конечно, не придут. Понимают, что им в любом случае кроме плахи ничего не светит. Но вот военачальники рангом поменьше, после сегодняшней демонстрации новых зажигательных ядер, наверняка призадумались. Если допустить, что у меня их осталось ещё много, то при всей их убогости и малоэффективности, город обречён. Не научились ещё в это время, как с этакой напастью бороться. Горожане и сегодня возникшие пожары с большим трудом погасили. А значит, для некоторых самых ушлых и продуманных, настало время собственную шкуру спасать. Вот я и осмотрю, кто ко мне этой ночью на огонёк заглянет.

Ночной гость себя ждать не заставил, заявившись сразу после полуночи.

— Привели, государь, — выглянув на зов, вернулся в шатёр Никифор. — Своё имя не называет, таится.

— Пусть, введут, — зевнул я, сделав глоток горячего сбитня. О том, чтобы гостя тщательно обыскали, изъяв всё оружие, можно было не беспокоится. Никифор своё дело знал. — Посмотрим, что за птицу нам с Калуги ненароком занесло.

— Государь, — русоволосый мужчина лет тридцати одетый в богатую польскую одежду, едва переступив порог, тут же рухнул на колени. — Свою повинную голову на твой суд принёс. Вина за мной немалая. Если казнить повелишь — на то твоя воля, а коли помилуешь, живота не пожалею, чтобы лиходейство своё сполна искупить!

Ишь, шустрый какой. Сразу на свою помощь в овладении городом в случае прощения намекает. И в то же время отчаянный игрок. Вместо того чтобы гонца вперёд послать, сам ко мне прийти решился, свою голову на кон поставив.

— Ты кто таков будешь?

— Андрюшка то Просовецкий, государь, — выступил у меня из-за спины Борис Грязной. — Встречал, когда мы с дедом в Тушино за царицей-воровкой ездили, — добавил он, заметив мой вопросительный взгляд.

— Просовецкий, говоришь, — я едва не пошутил, с трудом удержавшись от фразы: «Хорошо, что не Прокитайский». — А ну, встань. Хочу посмотреть, каков ты из себя будешь, добрый молодец.

Вот ты, значит, какой, один из воевод тушинского вора, на пару с Лисовским проливший море безвинной крови. Правда, в этой истории, так порезвиться тебе уже не удалось, но в моих глазах вины с тебя это обстоятельство не снимает. И тут тебе не Романовы, при которых, вовремя переметнувшись, ты чин московского дворянина получишь и ещё три с половиной десятка лет проживёшь.

— И как же ты собираешься вину за своё воровство искупить, Андрюша?

— Мои люди на воротах стоят. Прикажи, сразу откроем да ратников твоих в город впустим. А затем, где повелишь, там и биться за тебя, царь-батюшка, буду.

— И против дружка своего, Ивашки Заруцкого пойдёшь?

— Не был я никогда у Заруцкого в дружках, государь, — твёрдо взглянул мне в глаза Просовецкий. — А теперь и вовсе за вора и изменника его считаю. Он сегодня незадолго перед рассветом через южные ворота вырваться из города собирается, — решил выкинуть ещё один козырь в свою пользу атаман. — Меня с собой звал.

Через южные ворота, значит. Ну, это как раз понятно. На Дон атаман хочет уйти. Там и укрыться можно, и новое войско попробовать набрать. Вот только мы с Пожарским и так именно в этом направлении возможную попытку прорыва ожидали. А теперь я в ту сторону и Тараску отправлю. Пусть его кирасиры воров со всем радушием встретят.

— И зачем ты мне тогда нужен, Андрюшка? — ласково вопросил я атамана. — Не важно, прорвутся Заруцкий с Вором из Калуги или у её стен полягут, оставшиеся в городе мне потом так и так ворота откроют.

— Может откроют, государь, а может и нет, — криво улыбнулся Просовецкий. — Заруцкий один уходить хочет, без самозванца. Тот даже не ведает о том, а потому в городе останется.

Вот, значит, как. Совсем плохи дела у второго Димки, раз его военачальники во все стороны как крысы разбегаться начали. Даже странно, что раньше не разбежались и в осаду сесть осмелились. Но так оно, пожалуй, даже лучше. Одним ударом всех этих тварей прихлопну. Не придётся потом за каждым по окраинам русской земли бегать. И ворота в город мне скорее всего горожане сами утром откроют. Судя по всему, желающих идти на смерть за «царя Дмитрия», практически не осталось.

Ладно. Нужно заканчивать этот балаган. А то вон атаман уже заметно нервничать начал. Слишком молчание затянулось.

— Останется Вор в городе или тоже сбежать попробует, уже не важно. Дальше плахи ему не убежать. И тебе, Андрюшка вместе с ним за воровство ответить придётся, — на Просовецкого тут же навалились рынды, но атаман даже не попробовал сопротивляться, безвольно опустив руки. По всему видать, не на такой итог после нашей беседы рассчитывал. Не ожидал, что я от предложенной сделки откажусь. — Ну, вот и всё, — резюмировал я, дождавшись, пока атамана выволокут из шатра. — Осталось к встрече с Заруцким приготовиться. Никифор, зови сюда воевод.

Рассвет я встретил сидя на коне в окружении воевод. Рослый бирюч выкрикнул ещё раз моё требование открыть ворота, пригрозил возобновлением обстрела города зажигательными ядрами и, не дождавшись ответа, уныло поплёлся обратно к лагерю.

— Неужто не откроют, государь? — Тараско раздражённо хлопнул нагайкой по ноге, явно ещё не отойдя до конца от горячки недавнего боя. — На что они надеются, после того как их казаки бросили? Кому на стенах стоять?

— И главное молчат, воры, — недовольно проворчал Шереметев. — Намедни хотя бы лаялись. Будто уснули все!

— Раз уснули, разбудим, — зло буркнул я в ответ. — Гаврила. А ну, пальни по этим лежебокам последними гранатами.

— Как повелишь, государь.

Да, что-то мало в голосе пушкарского головы радости. Зажигательных гранат у него всего на пару выстрелов осталось. Впрочем, мне сейчас тоже не очень весело. Всю ночь до самого утра в сомнениях извёлся. Всё раздумывал; правильно ли поступил, что с Просовецким на сделку не пошёл. От верного же шанса влёгкую городом овладеть отказался! Как бы теперь локти кусать не пришлось, если оставшиеся в Калуге сторонники Вора до конца за него стоять решатся. Не так уж и мало их после разгрома отряда Заруцкого в Калуге осталось

Сам я в ночном бою участвовать не стал. Не пристало царю самолично в каждую стычку лезть. Не правильно это. Вот и пришлось довольствоваться бессвязными донесениями редких гонцов да с тревогой вслушиваться в рёв сцепившихся друг с другом сотен воинов. Но зато и весь отряд, почти никому не дав уйти, покрошили, и самого тушинского боярина вместе с десятком атаманов рангом помельче в плен захватили. Вон они стоят на виду у города, глазами землю у себя под ногами прожигают.

Вот только даже это зрелище оставшихся в Калуге защитников города не подействовало. Затаились за стеной, наблюдают и ворота «по-хорошему» открывать не хотят!

Так что теперь вся надежда, на последние зажигательные снаряды осталась. Испугаются осаждённые, решат, что это начало обещанного обстрела, откроют ворота — хорошо. Упрутся в своём нежелании сдаваться на милость победителя — придётся штурмовать город. И тогда моё чистоплюйство может большой кровью обернуться.

Рявкнула пушка. Выпущенный снаряд ухнул где-то в центре города, затрещало сломанная древесина, потянулся чёрный дымок.

Мда, пристрелялся, похоже, Мизинец. Метко бьёт. Метко, но не долго. Вон уже и второе ядро в жерло пушки закатывают.

— Не хотят воры сдаваться, Фёдор Борисович, — покосился в мою сторону Пожарский. — Придётся штурмовать. Только пусть сначала мизинец своими пушками хоть какую-то брешь в стене пробьёт.

— Так и сделаем, — кусая губы, согласился я. — Только штурм сразу со всех сторон одновременно начнём. Нет у Вора столько воинов, чтобы всю стену прикрыть. Мало их после предательства Заруцкого осталось.

Мизинец склонился над пушкой, выцеливая последний выстрел. И вдруг разогнулся, сложив ладонь над глазами в виде козырька.

— Государь! Ворота открываются! — неверяще рявкнули у меня за спиной.

— Открываются, — прошептал я одними губами, чувствуя как в глазах наворачиваются непрошенные слёзы. — Всё. Нет более на Руси самозванцев! Вышло их время.

Глава 5

3 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Идут! Ногаи идут!

Тревожная весть пронеслась по рядам изготовившихся к бою воинов, заставляя плотнее сомкнутся в строю. Стоящие впереди копейщики сомкнули деревянные полутораметровые щиты, ощетинились копьями в сторону показавшихся на другом конце поля всадников. Сзади замерли стрелки, приставив к ноге заряженные колесцовые мушкеты, вынули из подсумков гранаты гренадеры.

Моё маленькое, прижатое к Оке войско застыло, собираясь подороже продать наши жизни надвигающемуся врагу. Во всяком случае, я надеюсь, что ногаи считали именно так, потому как эта битва, несмотря на троекратное превосходство врага в численности, значительно больше была нужна мне, чем степнякам. Начни они по своему обыкновению кружить, избегая генерального сражения и через пару-тройку дней моё положение станет близко к катастрофическому.

А ведь всё так хорошо начиналось! После успешного, и, главное, быстрого взятия Тулы и Калуги, пленения Заруцкого, гибели ЛжеДмитрия II, мне показалось, что удача, по-прежнему, на моей стороне. Оставалось лишь дождаться появления, разбившего крымскую орду Джанибека, князя Скопина- Шуйского, убедиться, что Порохне удалось увести запорожское войско в сторону Крыма и можно было развернуться на Запад, бросив все силы на борьбу с главным врагом, польскими и литовскими отрядами. Вот только, всё, как обычно, пошло не так.

Первый звоночек прозвенел ещё до взятия Калуги. Задержка с возвращением конницы Подопригоры, с каждым часом беспокоила всё сильнее, заставляя с тревогой поглядывать на юго-восток в направлении Одоева. Но всё, что я смог в тот момент, это послать в ту сторону полутысячу казаков Юрия Беззубцева, дав задание, по возможности не вступая в бой, разведать что же случилось с отрядом Якима. Калуга была важней и дробить и дальше своё и так не очень большое войско, в предвидении возможного штурма города, я не мог.

— Эк их повалило! — протянул, всматриваясь во всё прибывающую вражескую конницу Никифор. — Если всей силой дружно навалятся, можем не сдюжить.

— Сдюжим, — отмахнулся от рынды Пожарский. Стратегию борьбы с кочевниками и место для сражения выбирал лично он. Я лишь слегка улучшил его план, подкинув ногайскому бию приманку, от которой тот просто не мог отказаться. — Лишь бы Малой со своими кирасирами не подвёл.

— Не подведёт, — заступился я за друга. — Главное, чтобы потом ногаи с этого поля вырваться не смогли. Гонятся за ними по всем окрестностям, у нас просто нет времени.

Я тяжело вздохнул, оглянувшись на собранных с соседних деревень мужиков, спешно сколачивающих плоты. То, что времени мало, я ещё перед началом похода понимал. Но вскачь оно понеслось, как ни странно, именно после взятия Калуги. Уже на следующий день в город прискакал гонец от Шеина, сообщив о появлении под Смоленском армии польского короля. Вестей от Колтовского пока не было, но можно было не сомневаться, что и у него под Псковом не купцы со своими товарами в ворота стучатся. Ходкевич на купца не сильно похож. И теперь оставалось гадать; удержит ли упрямство короля этих полководцев под стенами городов-крепостей или кто-то из гетманов сможет доказать Сигизмунду, что ни Смоленск, ни Псков быстро не взять и, не теряя времени, двинется дальше. И что-то мне подсказывает, что это движение будет не в сторону Москвы (тоже плохой вариант, отдающий под разграбление врагам центральные уезды моего государства, но при этом дающий мне время на то, чтобы разобраться со своими противниками на Юге), а сюда к Калуге, ставя мою армию на грань разгрома.

Но, неприятные новости на этом не закончились. Атаман Просовецкий, пытаясь спасти себе жизнь или, на худой конец, избежать мучительной казни, открыл мне причину, по которой ЛжеДмитрий с Заруцким, при приближении моей армии, остались в городе, решив сесть в осаду. Как раз в тот день, когда передо мной открыла дверь Тула, с ним прискакал гонец из-под Чернигова с известием о спешащем на помощь запорожском войске.

Нет. Здесь речь идёт не о казаках Запорожской Сечи. Удалась ли моя затея с попыткой натравить сечевиков на Крымское ханство или на Раде одержал верх Сагайдачный со своими сторонниками, мне до сих пор было неизвестно. Речь идёт о Его Королевской Милости Войске Запорожском состоящим из реестровых казаках, одним из которых когда-то был Подопригора. И всё бы ничего. В конце концов ещё год назад его численность согласно реестру не превышала четырёх тысяч легковооружённых воинов. Вот только Старший запорожского войска (самовольно присвоивший себе титул гетмана) Каленик Андриевич в своём послании сообщал самозванцу, что имеет под рукой сорокапятитысячную армию. Вполне реальная цифра, если учесть универсал Сигизмунда о наборе в реестр всех, кто имеет оружие и присоединится к походу на Московию. Конечно, боеспособность этакого войска была невысока, но сама численность, движущегося с юго-запада к Калуге войска, внушала уважение.

А затем ещё и Беззубцев из-под Одоева вернулся и ещё больше порадовал…

— А вот, похоже, и сам бий с мурзами подъехал, — прокомментировал появление небольшого отряда богато одетых степняков Шереметев. — Не соврал Юрка Беззубцев. Всё войско ногайское под Одоев пришло. И куда только князь Михаил смотрит?

— За татарами он смотрит, — пробурчал в ответ Пожарский. — Малыми заслонами ногаев было не остановить, а дробить свои силы, не разбив Джанибека, глупо.

«Глупо», — мысленно согласился я. — «И всё же при встрече я Скопину-Шуйскому по этому поводу выскажу. Пропустить в сторону Тулы тридцатитысячную ногайскую орду, подставляя тем самым меня под ещё один удар, это уже изменой попахивает! При Иване Грозном и за меньшее воевод казнили».

Подошедших к Одоеву полутысячный отряд ногаев был лишь авангардом. И примчавшийся на выручку горожанам Подопригора, неожиданно для себя наткнулся на огромное войско возглавляемое самим бием Баран Гази-бием. И, не сумев вырваться из капкана, Яким едва успел заскочить в город, сев в осаду вместе с горожанами. А я оказался перед диллемой, решая, в какую сторону броситься в первую очередь.

— Сейчас ударят, — прошептал Никифор, кусая от напряжения губы. — Вон первые отряды сближаться начали!

Ударят. Обязательно ударят. Ведь что видит перед собой ногайский бий? Вжавшееся в треугольник из Оки и впадающей в неё реки Упы войско урусов он видит. Семь тысяч спешившейся пехоты, тысячу жмущихся за их спинами к реке всадников, лихорадочно строившиеся плоты для переправы через Оку. Откуда бию знать, что это место было выбрано для сражения заранее и мы, «устрашившись» втрое превосходящего по численности врага, весь день целенаправленно «удирали» именно сюда? И разве можно позволить скрыться повелителю русичей теперь, когда он загнан в ловушку и нужно лишь протянуть руку, чтобы овладеть столь богатым трофеем? Немыслимо!

Собственно говоря, именно известие, что во главе появившегося под Одевым войска урусов стоит сам царь и заставило ногайского бия броситься за нами в погоню, забыв про почти взятый город. Сработала моя задумка. Вот только Беззубцева жалко. Не факт, что «предатель» сможет выжить, когда Баран Гази-бий поймёт, что его самого заманили в ловушку.

— Алга! Алга!

Перед ощетинившимся копьями строем закрутились всадники. Гулко забарабанили стрелы о щиты, раздались первые крики раненых.

— Бей!

Подчиняясь приказу, копейщики встали на колено, давая возможность уже изготовившимся к стрельбе стрелках, разрядить мушкеты. Полутысячный залп практически выкосил передние ряды всадников, собрав кровавую жатву. Растерянные крики, ржание раненых лошадей, вопли раненых. Град из стрел мгновенно сошёл на нет, иссякнув как вода в высохшем источнике. Всадники попятились, развернув коней прочь, но первая шеренга стрелков, сняв разряженные мушкеты с сошек уже отступила назад, открыв обзор для второй шеренги.

— Бей!

Второй залп опрокинул на землю ещё около сотни кочевников, превратив начавшееся было отступление в повальное бегство. Кочевники отхлынули, быстро ретировавшись к основным силам.

— Гляди-ка, не понравилось! — оскалился Никифор. — Думали наскоком взять, а оно вон как вышло.

— Как бы не передумал бий с нами сражаться, — озаботился Пожарский. — Ведь понял же, что стрелами издали нас забросать не получится. У нас всего несколько воинов задело, а в ответ мы этих самых лучников знатно проредили. А обойти нас реки не дадут. Тут только в лоб бить остаётся, надеясь быстро до нашего строя добраться и копейщиков опрокинуть. А тут ещё испанские козлы перед ними стоят. Я бы отступил.

— Этот не отступит, — обнадёжил я своего воеводу. — Ему жадность глаза застила. Уже размеры выкупа, что за меня получит, подсчитывает. Поэтому будет в наши щиты биться, пока рога не обломает. Не зря его Бараном кличут.

Баран Гази-бий моих надежд не обманул. Вдоль бурлящего на другом конце конского моря заметались на своих конях мурзы, сбивая разрозненные группы ногаев в единый кулак.

— Алга! Алга! — в едином порыве заорали тысячи глоток.

Вся многотысячная масса стронулась с места, быстро набирая ход. Я замер, не в силах отвести взгляд с жуткого, завораживающего зрелища. Казалось, что этот бесконечный поток стремительно приближающийся к жиденькому строю копейщиков невозможно остановить. Он просто снесёт всё на своём пути, не замечая препятствий. Страшно. И это в основном всего лишь лёгкая конница. Представляю, каково стоять в строю, когда на тебя несётся тяжёлая конница польских гусар.

— Ур! — вновь засвистели стрелы, стремительными росчерками закрыв половину небо.

— Бей! — громыхнул в ответ залп из мушкетов, ссаживая на землю скачущих впереди всадников. Но орда этой потери даже не заметила, втаптывая несчастный в траву десятками тысяч копыт.

— Бей!

Ещё несколько залпов, что успели сделать стрелки также не смогли остановить бешеный напор степняков. Щёлкнули в последний раз луки, взвились вверх сабли, грозя в следующий миг обрушится на головы урусов, зло заржали кони, скалясь по-волчьи на вскинутые острия пик.

И, в следующий миг, не добравшись до вожделенной цели буквально пару десятков метров, передние ряды всадников рухнули, срывая своими телами дёрн с выкопанных вдоль строя ям. И туда же, в образовавшуюся мешанину из конских и человеческих тел полетели десятки гранат, увеличивая кровавый сумбур.

Орда остановилась, потеряв разгон, но не отступила, подпираемая задними рядами, вновь двинулась вперёд, сметая козлы, навалилась на щиты, проламываясь сквозь стену из пик. Казалось, ещё немного и ногаи всё же вклинятся в наши ряды, буквально продавив строй и тогда уже начнётся безжалостная рубка в которой у моих пехотинцев не будет шансов на победу.

— Пора, — кивнул стоящему рядом трубачу Пожарский.

Тот протяжно затрубил, подавая сигнал. Тысяча рейтар Ефима тронула коней, забирая к левому флангу ещё держащему строй копейщиков, а у кромки видневшегося вдали леса выстроились в линию всадники. Кирасиры Тараско двинулись вперёд, набирая разгон.

* * *

— Как кличут? Кто таков? Не беглый ли случаем?

— Да какой же я беглый, Яков Митрофанович? — опешил рыжебородый стрелец в драном, сильно замусоленном стрелецком кафтане. — Аль не признал?

— Вот ещё! — взвился, зло сверкнув глазами, сухонький, пожилой подьячий, — Не хватало мне тут с ворами и душегубами знаться! Сказывай по делу, лихоимец, покуда плетей не получил! Мне что тут до вечера с вами возиться⁈

Косарь растерялся, не находя слов для ответа. Доля правды в словах подьячего была. Несколько сотен взятых в плен воинских людишек, служили Вору, а значит, по закону, и сами в том воровстве были виновны. И провозится десяток подьячих с писцами с этакой оравой, и впрямь, довольно долго.

Вот только не Якову его попрекать! Сам без малого три года в земской избе при самозванце просидел. А теперь вон оно как дело повернул!

— Странно, Яков Митрофанович, что ты с ворами знаться не хочешь, — нашёлся, наконец, с ответом стрелец. — С кем же тебе ещё знаться, коли и сам вор?

Сказал и тут же пожалел о своей запальчивости. Хоть и обидны были слова бывшего знакомца, с коим не раз за чаркой хмельного мёда вместе посидеть доводилось, а всё же лучше бы было промолчать. Потому как, Яков, вон, опять при власти оказался, а он на воровстве попался. Того и гляди на дыбу потащат!

— Ах ты, антихрист! Иуда! Вошь навозная! — взвился от ярости подьячий, потрясая козлиной бородкой и поливая отборными ругательствами незадачливого стрельца. — Да я тебя в порубе сгною! Хватайте его служивые! — развернулся он воинам присматривающим за арестантами. — Это закоренелый злодей! Верой и правдой самозванцу служил, а к истинному государю не мыслил! Тащите его в поруб к воеводе. Там быстро у этого душегуба до всей правды дознаются!

Двум дюжим стрелкам, потащившим его на правёж, Косарь даже не сопротивлялся. А толку в том? По всему видать, судьба у него такая, на плахе свою голову сложить. Сам на эту дорожку свернул, когда по своей дурости от службы Годунову отказался.

— Федька⁈ Косарь! Ты, что ли? Живой! Вы куда его ведёте, служивые?

Косарь поднял голову, вытаращился на дородного боярина в накинутой на дорогую броньку соболиной шубе, вытаращил глаза, силясь понять, откуда тот его знает.

— К тебе в поруб, Тимофей Михайлович, — почтительно ответил один из стрелков. — На него один из подьячих показал, что, это, мол, преданный Вору слуга.

— Тимофей? Кердыба⁈ — изумлённо выдохнул Фёдор, только теперь разглядев за богатой одеждой своего приятеля, с которым служил когда-то в городовых стрельцах в Ельце. — Ты как тут⁈

— Воевода я тут, — усмехнувшись, отрезал тот. — Фёдор Борисович за городом приглядеть оставил. Слуга, говоришь, — развернулся воевода к стрельцам, — Ладно, ступайте, — махнул он широченной ладонью служилым. — Сам измыслю, куда сего слугу определить.

Вскоре Косарь уже сидел за столом у воеводы, шустро орудуя ложкой над чугунком с наваристой кашей.

— Эк ты оголодал, Федька, — хмыкнул, с добродушной усмешкой наблюдая за бывшим товарищем воевода. — По всему видать, не баловал вас вор разносолами. Вон картохи ещё отведай, — придвинул он стрельцу миску с мятой картошкой. — То плод, что по приказу самого царя из-за моря привезли.

— Слышал, Тимофей Михайлович, — с готовностью потянулся к картохе Косарь. Назвать своего бывшего приятеля как раньше просто Тимошкой, ему даже в голову не пришло. — Слухи о ней давно ходят. Вкусно, — отправив ложку с картохой в рот, Фёдор покосился в сторону кувшина.

— То-то, что вкусно, — правильно истолковав взгляд гостя, Кердыба наполнил чарки мёдом. — Ну, выпьем за встречу, друже. Не думал я, что после того, как ты из-под Костромы ушёл, что ещё встретиться доведётся.

— И я не думал, — ещё больше помрачнел Косарь. — Как не сгинул до сх пор, сам удивляюсь. Несколько раз рядом со смертью прошёл. И самое обидное, ради чего? Я ведь уже в Туле в истинности объявившегося царя Дмитрия сомневаться начал. А после, когда под Орлом в его лагерь пришёл, в том ещё больше убедился. Людишки, что настоящего Дмитрия Ивановича в Москве видели, о том промеж себя шептали.

— Так чего не ушёл тогда он Вора? — прищурил глаза Кердыба.

— А куда я пойду, если я самому Годунову служить отказался и ратных людишек против него поднять пытался? — поднял Косарь глаза на воеводу. — Такое не прощается. За такое и дыбы мало. А с Вором за обман я уже здесь посчитался, — сжав кулаки, добавил Фёдор: — Это ведь я его, когда народишко поднялся, сабелькой полоснул.

— Ишь ты, покачал головой воевода. — Посчитался, значит, с Иудой за обман его. Ты только никому более о том не говори, — склонился он над столом. А то, государь шибко расстроился, что самозванца живым взять не получилось. Он его по всем городам в клетке хотел возить, людишкам показывать. Хотя, может и простит, — спрятал ухмылку в бороду Кердыба — Фёдор Борисович милостив. Вон даже Болотникова простил.

— Да, ну⁈ — не донёс чарку до губ Косарь. — Врёшь, Тимоха! — и тут же судорожно выдохнул, давясь словами: — Прости, боярин. Сам не ведаю, что говорю.

— Не боярин, а московский дворянин, — веско заявил воевода. — Но, если Бог даст, со временем и в бояре выйду. Фёдор Борисович за верную службу жалует и чинами не обходит. И ты бы, Федька, мог в дворяне выйти, кабы не дурость твоя!

— Чего уж теперь, — отвёл глаза Косарь и вновь потянулся к чарке. — Дело прошлое. Теперь уже ничего не поделаешь.

— Оно, может и так, а может и по-другому повернутся.

— О чём ты, Тимофей Михайлович?

— Болотникова государь, и вправду, помиловал. Тот в темнице у Васьки Шуйского сидел, а Фёдор Борисович его оттуда вынул да на Урал-камень воеводой отправил. Будет там Иван Исаевич руду железную промышлять да заводы ставить. Так вот, — продолжил свой рассказ воевода. — Повелел мне, государь, покуда тут в Калуге сижу, из ратных людишек, что мы в полон взяли, тех кто потолковее и вину свою осознал отобрать да в помощь Болотникову на Урал отправить. Ну, так что, Федька, готов под рукой Ивана Исаевича царю-батюшке послужить? Дело там шибко трудное предстоит, зато и награда немалая будет. Тут тебе и прощение, и дворянство выйти может.

Глава 6

6 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Выходит, не хотят ворота открывать?

— Не хотят, государь. Сказывают, что не верят они в то, что Вор в Калуге погиб. И на тебя, царь-батюшка, поносные слова говорили. Этакую срамоту и язык не повернётся повторить!

Я поморщился, оглянувшись на прислушивающихся к беседе воинов. Надвигающиеся со всех сторон противники, вынуждали меня действовать быстро, в надежде успеть разбить вражеские армии поодиночке. Поэтому, одновременно с моим походом к Одоеву, из Калуги под охраной двухтысячного отряда Григория Валуева вышел обоз с пушками. Ага, того самого Валуева, что и в прошлой жизни собственноручно ЛжеДмитрия I застрелил, и в этой, в махании по самозванцу саблями, поучаствовать успел. Но воеводой он себя успел показать боевым да и в пушках неплохо разбирался, пару раз ещё при Василии Шуйском командуя как раз артиллерией. Так что этакую нездоровую тягу к убийству царских особ я ему решил простить. Тем более, что и царь-то был ненастоящий!

Так вот, мой расчёт был на то, что, пока я с ногаями буду разбираться, обоз даже по этакой грязюке успеет уйти довольно далеко и я догоню его возле Козельска, который станет моим опорным пунктом в предстоящем противостоянии с черкасами «гетмана» Андриевича. Получилось, как обычно; с боку на половинку. Обоз я возле города догнал, вот только в Козельск моё войско впускать никто не собирался! О чём мне и доложил только что прискакавший из-под города Валуев.

— Будем штурмовать? — живо заинтересовался Тараско.

— С чем? — зло выплюнул я вопрос. — Не забывай, воевода, что у нас с собой только полевые пушки есть. Вся осадная артиллерия в Калуге с Мизинцем осталась.

Мда, неприятный сюрприз получился. Гибель самозванца с разгромом остатков его армии в Калуге, нашествие крымских татар с ногаями, вторжение в пределы Русского государства поляков с литвинами и черкасов. Всё это, по идее, должно было переломить настроения в южных городах, заставить жителей обратить внимание на единственную оставшуюся силу, способную защитить русскую землю от интервентов. Собственно говоря, я и к Одоеву Подопригору послал, имея в виду эту цель; показать себя защитником всей земли Русской, невзирая на прошлую вину жителей мятежных городов. Однако же первый значительный город, встретившийся на пути моей армии, изъявлять покорность не спешил.

— Не нужно было ногаев бить, — зло пробурчал Подопригора. — Прошлись бы по всему краю огнём и мечом, может и поумнели бы.

Мой боярин, едва сумев спастись под Одоевым, потерял за время обороны города почти треть своего войска, и теперь, что ногаев, что сторонников самозванца, ненавидел от всей души. И то, что после разгрома степняков в битве при Оке вместо него я послал вперёд на разведку отряд Юрия Беззубцева, любви ни к тем, ни к другим Якиму не добавило.

Но с ногаями он хотя бы посчитался. Как и ожидалось, лобового удара тяжёлой конницы кочевники не выдержали. Кирасиры Тараски даже свои пистоли толком разрядить не успели, вклинившись в беснующуюся толку степных всадников. Первые ряды были просто снесены. И в этот же момент, сквозь раскрывшуюся брешь в рядах копейщиков, ударила тысяча Ефима. Те сразу в рубку лезть не стали, разрядив сначала в упор по два пистоля. Залпы, успевших перезарядиться стрелков, довершили разгром, обратив ногаев в паническое бегство.

Но и тут степнякам не свезло. Что они, что я, позабыли о Подопригоре. Яким, между тем, после снятия осады с Одоева, в городе отсиживаться не стал, последовав вслед за Ордой. И его три тысячи всадников, сходу ударив в удирающих в полном беспорядке степняков, довершили разгром, превратив его в резню.

— Это мои земли, Яким, — напомнил я ему. — Мои города, мои люди. И даже если они против меня взбунтовались, я сам буду решать, как их наказать. Ногаев сюда не звали!

Собрав наскоро совет, решили, не задерживаясь под городом, двигаться дальше к Брянску. Оно, конечно, не хотелось за спиной вражеский гарнизон оставлять, но Козельск сам по себе городок небольшой. Что там того гарнизона? Даже чихнуть как следует в спину не сумеют.

Двинулись дальше, осторожно прощупывая местность, выпущенными вперёд дозорами. Раскинутые вдоль дороги деревеньки встречали нас пустыми, брошенными избами. Не успевшие укрыться в Козельске крестьяне, дружно уходили в лес, уводя с собой скотину, пряча заготовленное для посева зерно. И при этом не хотелось даже гадать, от кого они прячутся в первую очередь: от ногаев, черкасов или моего войска. Учитывая закрытые ворота Козельска, ответ мне мог не понравиться.

А вот Тараско оказался более любопытным, решив расспросить обнаруженного на окраине одной из деревенек дряхлого старика.

— Два дня как на выселки за болото ушли, боярин, — прошамкал губами дед. — Как слух прошёл, что сюда со всех сторон людишки ратные идут, так и ушли. Зачем судьбу пытать, если лес рядом? Не те, так другие, озоровать начнут.

— А тебя почему бросили? — спросил я, уже зная ответ.

— Стар я по болотам лазить, — покачал седой головой старик. Треух он, при виде подъезжающих богато одетых всадников, загодя снял. — Да и пожил своё. Сижу теперь на колоде, смерти дожидаюсь.

— Этак тебе долго её ждать придётся, — соскочив с коня, подошёл я к деду. — Мои воины селян не трогают. Так и передай тому отроку, что тебя проведать ходит. Ногаев я уже разбил, черкасов со дня на день побью, а от царёвых ратных людишек пусть зла не ждут.

— А какого царя людишки? — подслеповато прищурился старик. — Слух прошёл, что сгубили в Калуге царя Дмитрия. Или он опять, с Божьей помощью, спастись сумел?

— Вот, чёрт старый! — зло сплюнул Никифор, хмуря брови. — И впрямь, смерти ищет. Мы его, значит, зарубим, грех на душу возьмём, а он, через то в рай попадёт.

— Дозволь, государь, — вышел чуть вперёд Богдан Грязной, выразительно глядя на старика. — Смерда за хулу на царя наказать, дело государево, — оглянулся он на Никифора. — Греха в том нет.

— Забудь о самозванце, старик, — остановил я жестом своего телохранителя. — Нет больше Дмитрия да и не было никогда! Я, Фёдор Годунов, всем, кто мирно жить хочет, свою защиту обещаю. Так и передай селянам.

На ночлег остановились возле ещё одной пустующей деревеньки на берегу реки Жиздра. Засуетились воины, разбивая лагерь рядом с деревенским частоколом, забегали к колодцу кашевары, начали устанавливать шатры. Можно, конечно, было переночевать в одном из домов, благо, хозяев всё равно не было, так что выгонять никого из собственной избы не пришлось бы. Но, сбежав в лес, их хозяева наверняка забыли прихватить с собой и клопов. Так что пусть там мои ратники ночуют, а я уж как-нибудь в шатре ещё ночку «отмучаюсь».

Настроение после беседы со стариков ещё больше упало, став совсем поганым. Стало понятно, что несмотря на мою победу над вторым самозванцем, на распространяемые слухи о его связи с иезуитами и поляками, на обвинение в тайном иудействе, имя царя Дмитрия на юге страны по-прежнему популярно. И переломить эту ситуацию в ближайшее время у меня не получится. А значит, даже в случае победы над татарами и черкасами, на Юг я в своей борьбе с польским вторжением опереться не смогу. Стоит мне уйти отсюда на Север и вполне возможно появление очередного самозванца, восставшего аки феникс из пепла.

С этакими мыслями и уснул, проворочавшись с боку на бок пару часов.

Резкие хлопки выстрелов разорвали тишину и тут же потонули в яростном рёве соток глоток. Я вскинулся, безжалостно выдернутый из объятий сна, отчаянно задёргался, ещё плохо соображая спросонья.

— Я здесь, государь, — прохрипел из темноты голос Грязнова. — Сейчас огонь зажгу.

Характерный стук удара кремня о кресало и Борис зажёг фитили в нескольких плошках, выхватив из темноты застывших у выхода из шатра Никифора с двумя рындами.

— Что происходит?

Глупее вопрос задать было сложно. А что может происходить, когда по всему лагерю железом звенят и продолжают свирепо ревет словно стадо буйволов, которое не пускают к водопою. И дураку ясно, что на лагерь враги напали и сейчас с моими воинами насмерть режутся.

— Я разузнаю, Фёдор Борисович, — тем не менее, ответил мне Никифор и уже на выходе бросил рындам: — Помогите, государю, доспех одеть.

Вот это он правильно подумал. В доспехе ночных гостей встречать сподручнее будет. Быстро одеваюсь, вслушиваясь в неутихающие звуки ночного сражения, заряжаю колесцовые пистоли.

— Вроде отбились, — вошёл из темноты в шатёр Никифор. — Бой к реке сместился. Уходят черкасы.

— Думаешь, это казаки Андриевича?

— А кто же ещё? Прослышали, что мы им навстречу идём, вот и послали удальцов нас в пути пощипать. Это они у татар переняли. Степняки любят, ещё до того как с вражеским войском в сече сойтись, вымотать его постоянными наскоками.

— Значит, ещё нападения будут, — сделал вывод я, прислушиваясь к затихающим звукам боя. Очень хотелось выйти наружу, пройтись по лагерю, оценить последствия вражеской вылазки. Вот только по глазам Никифора с Борисом было видно, что они даже под угрозой царской опалы, меня из шатра до утра не выпустят. Да и что я разгляжу в этакой темноте? Только мешаться буду. — До утра теперь не уснуть.

На рассвете я всё же прошёлся по лагерю, прихватив с собой мрачного Пожарского.

— Несколько воев вдоль берега по течению к лагерю подплыли да весь дозор вырезали, — ковырнул сапогом землю князь — И сразу рогатки в сторону оттащили. Хорошо, что я дозоры так расставил, что ратники друг друга видят. Заметили дозорные, что у соседнего костра неладное творится, тревогу и подняли.

— Сколько воинов погибло?

— Десятка два. И раненых не меньше.

— Не меньше, — раздражённо фыркнул я. — А могло быть и больше. Хорошо же Беззубцев за окрестностями смотрит, раз вражеский отряд возле нашего лагеря гуляет.

— Беззубцева убили.

— Как⁈

— В засаду со своей полусотней попал. Один из его людишек под утро в лагерь вернулся. Он и рассказал.

Я застыл, переживая горечь неожиданной утраты. Эх, Юрий, Юрий. В ногайском плену уцелеть умудрился и через несколько дней всё же погиб. От судьбы не уйдёшь.

— Найди Подопригору, князь. Скажи, пусть казаков Беззубцева к себе забирает и прочешет всю вокруг за десятки вёрст. Больше ночных атак на лагерь быть не должно, иначе нас черкасы через несколько дней без боя возьмут. И дозоры ещё больше усиль.

— Сделаю, Фёдор Борисович.

Я лишь кивнул в ответ, смотря вслед уходящему воеводе. Я уже понял; лёгкой победы в наметившемся противостоянии не будет.

* * *

— А, пан полковник, — Ходкевич поприветствовал Зборовского кивком головы, продолжая любоваться пылающим городом. — Быстро ты вернулся. Ну, что, привёз мне ключи от Пскова?

— Разумеется нет, пан Ян, — усмехнулся тот в усы, осадив коня рядом с гетманом. — Всё вышло так, как ты и предсказал. Московитам нельзя верить. Город ещё больше укреплён. И Колтовский не собирался открывать ворота в Псков ни перед тобой, ни перед королём.

— Конечно, не собирался, — кивнул, соглашаясь, Ходкевич. — Так же как и Шеин не собирался отдавать нам Смоленск. Годунов слишком наивен, если надеялся, что я поверю хотя бы одному из его бояр. Московиты коварны.

— Но король поверил.

— Его величество просто не знает их так, как знаю я. Вот по этому тебе, пан Александр, и пришлось съездить со своим полком под Псков. Сигизмунд приказал мне выступить именно туда. Но совсем необязательно тащится со всей армией на Север, чтобы лишь убедиться, что всё это обман. Отправив туда твой отряд, я выполнил королевский приказ. И совсем не важно, что я сообщу Сигизмунду о коварстве Колтовского из-под стен горящего Ржева, а не Пскова. Поехали, пан полковник, — гетман повернулся спиной к зареву, утратив интерес к практически взятому городу. — Здесь уже всё ясно. У меня есть пара бутылей с бургундским. Вот за чашей вина и обсудим, что будем делать в дальнейшем.

Великий литовский гетман расположился в паре верстах от города, заняв под свой штаб небольшую усадьбу какого-то небогатого помещика. Небольшой, мало отличающийся от крестьянской избы дом, тесная комната с огромной закопчённой печью, скудный интерьер состоящий из стола, пары лавок и здоровенного сундука с распахнутой крышкой в углу.

— Войцех, — мотнул Ходкевич слуге. — Мяса и вина. Пан Зборовский проделал немалый путь, добираясь сюда. Ничто так не восстанавливает силы, пан Александр, как сочащееся жиром мясо запитое чаркой доброго вина, — гостеприимно махнул он рукой, приглашая гостя за стол. — И прощу простить мне убогость обстановки, полковник. В этой стране даже дома дворян мало отличаются от свинарников на скотном дворе.

— Не стоит извиняться, пан гетман, — усмехнулся в ответ Зборовский. — Я в этой стране воюю не первый год и всякого успел насмотреться, — полковник тактично решил не упоминать, что и у них значительная часть шляхты живёт не богаче простых хлопов, собственноручно обрабатывая землю. — Очевидно, это дом какого-нибудь обнищавшего сына боярского.

— Ах да, ты же служил здесь ещё при первом самозванце, сумевшем вскарабкаться на престол, — вспомнил гетман.

— И при втором тоже, — Зборовский пренебрежительно улыбнулся, вспомнив царика. — Московиты, при всём присущем им коварстве, удивительно наивны и доверчивы. Не удивлюсь, что при появлении ещё одного Дмитрия, они охотно поверят, что тот спасся ещё раз. Теперь уже из Калуги.

— Самозванцы больше не нужны, — категорически заявил Ходкевич. — Его величество хочет возвести на московский трон своего сына, королевича Владислава. Ну, или если московиты упрутся, можно будет провозгласить царём сына Шуйского. К тому времени, когда мы войдём в Москву, он уже родится, — остановил гетман жестом, попытавшегося было возразить полковника. — А регентом при младенце станет Сигизмунд. Только всё дело в том, что король не сможет вечно сидеть в Москве. Его место в Варшаве. А здесь в Московии от его имени будет править кто-то другой, — гетман, склонившись над столом, посмотрел прямо в глаза Зборовскому. — Понимаешь, пан Александр, кого я имею в виду?

— Понимаю, — полковник с трудом проглотил застрявший в горле ком. — А если король не утвердит меня наместником в Московии?

— Король надолго застрял под Смоленском, — отмахнулся от возражения Ходкевич. — И если именно я добуду ему московский трон, то Сигизмунду придётся считаться с моим мнением.

— Что потребуется от меня?

— Присоединение Пскова к Великому княжеству Литовскому, война в союзе с нами против Швеции. В общем, я тебе список моих требований напишу, — крутанул пальцами бокал гетман. — Но главное, что в Москве будет сидеть мой человек, а не ставленник Жолкевского.

— Согласен!

Ходкевич припал к бокалу, пряча пренебрежительную ухмылку. Ещё бы Зборовскому не согласиться. Не самое знатное имя в Речи Посполитой. Это при самозванце он стал полковником и воеводой. Максимум, на что пан Александр мог рассчитывать в Польше — это должность Старшего Его Королевского Величества Войска Запорожского, которую когда-то занимал его отец. А тут наместник огромного государства! Это назначение сразу ставило авантюриста практически вровень с магнатами Речи Посполитой. За этакий куш на многое можно согласится!

— Значит, мы теперь идём на Москву? — не смог сдержать своего волнения Зборовский.

— Нет, — покачал головой гетман. — Какой смысл, избежав стояния под Псковом, упереться лбом в стены Москвы? Столицу московитов будет взять даже сложнее. Да и судьба этой страны сейчас решается не там. Нам нужно разгромить Фёдора Годунова. Не будет его и бояре сами распахнут перед нами ворота. Мы пойдём на Калугу, взяв город, отрежем царя от центральных областей Московии и затем, зажав его войско между нами и запорожцами, покончим с ним одним ударом. Ты выступаешь уже завтра, пан Александр. Твоя задача, внезапно ударив, быстро овладеть Можайском. Это единственный город, который мешает нам нанести удар по Калуге.

— Я возьму Можайск, пан гетман, — поднявшись из-за стола, твёрдо пообещал Зборовский. — И буду ждать тебя там.

— Долго ждать меня не придётся. — в свою очередь заверил его тот. — Нам нужно спешить. Кто знает, вдруг Жолкевский всё же уговорит короля и сумеет вырваться из-под Смоленска? Московия слишком мала, чтобы делить её на двоих.

Глава 7

7 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Да, пойми же, Фёдор. Это сейчас у него мало людишек. Сейчас и давить нужно! А после силу набер… — перешедший на крик Подопригора, поперхнулся, по-видимому, наткнувшись на «приветливый» взгляд Грязного, отчётливо засопевшего за моей спиной, на мгновение стушевался, сообразив, что в горячке не назвав «по батюшке», нанёс тем самым моей царской особе довольно серьёзное оскорбление: — Прости, Фёдор Борисович!

Прости. Я то, может, и прощу! Хоть и вжился уже в роль царя Фёдора, к таким мелочам спокойно отношусь. Другое дело — моё окружение. В глазах свиты допускать принижение царского достоинства никак нельзя. Этакий афронт их сплочению вокруг моей персоны никак не способствует. Так что, хорошо ещё, что в шатре кроме моей охраны сейчас нет никого (все бояре за подготовкой войска перед очередным дневным маршем наблюдают). Никифор, хоть у самого Старшего над рындами тоже язык без костей, о происходящем в шатре и сам слова не скажет и своих людишек к тому же приучил, а от Грязного информация разве что к его деду уйдёт. Так Василий Григорьевич и без того Подопригору с давних пор недолюбливает. Будет одним поводом больше, только и всего.

Хотя, горячность Якима тоже можно понять. Парочка захваченных в плен раненых налётчиков бескомпромиссных героев из себя изображать не стали, «охотно» выложив всё, что сами знали. И появление под Брянском старого знакомца, Лисовского, «обрадовало» не только меня, но и Подопригору. Вот только если моя радость была мнимой (мне только крутящегося рядом с войском стервятника, подчистую вырезающего отставшие части и отряды фуражиров, для полного счастья не хватало), то злопамятный воевода обрадовался по-настоящему, рассчитывая, наконец-то, разделаться с давним врагом.

— И где ты собираешься его давить? — демонстративно я покрутил головой по сторонам. — В какую сторону ратных людишек посылать? В этих лесах целую армию спрятать можно; нипочём не найдёшь. А у Лисовского три сотни всадников всего под рукой. Иголку в стоге сена легче будет отыскать!

— Дозволь, государь, людишек во все стороны разослать, — упрямо склонил голову воевода. — Оглядимся, посошных в деревеньках поспрашиваем. С Божьей помощью, найдём супостата.

— Ага, — добавил я в голос яда. — Так тебе местные и помогли! Не забывай, Яким, что тут среди крестьян Вор ещё популярен. А Лисовский в его полковниках до сих пор ходит. Так что, это он тебя найдёт, а не ты его. И твои отряды по одному разобьёт, как уже с Беззубцевым случилось. Тот тоже свою полутысячу на полусотни разделил да малыми отрядами по окрестностям рассыпался.

— Так что же, государь, так и будем наскоки этого сына Иуды терпеть?

Я тяжело вздохнул, мысленно соглашаясь со своим воеводой. Терпеть у себя под боком неугомонного литвина, было совсем не желательно И тут дело даже не в том, что ЛисовскийО, даже имея под рукой совсем небольшие силы, мог изрядно усложнить нам жизнь. В конце концов, до Брянска, который, выдержав осаду, так и не признал власть самозванца, а после моей коронации, присягнул на верность уже мне, оставалось не так далеко. Там мне мелкие укусы небольшого отряда не так страшны будут.

Тут закавыка в другом. Это сейчас Лисовский не смог набрать большой отряд. Всё же поражение под Тихвином, разгром у Медвежьего брода, катастрофа под Переяславлем, бегство из-под Пскова; всё это очень больно ударило по имиджу тушинского полковника, перечеркнув славу удачливого командира. А тут ещё он в Ливонии едва не попал в руки Ходкевича, который хотел казнить Лисовского за поднятый им в его войсках бунт пятилетней давности. Вот он и подался, не имея возможности вступить в набираемое великий литовским гетманом войско, в киевское воеводство, рассчитывая собрать хоть какой-нибудь отряд там.

Но это сейчас. Если пустить дело на самотёк, то пройдёт совсем немного времени и Лисовский, после ряда удачных вылазок, наберёт популярность, превратившись в силу, с которой придётся считаться.

— Будем терпеть, — протянул я и вскинул руку, останавливая, вновь начавшего горячится воеводу. — Но недолго. Ловить Лисовского по лесам не имеет смысла, — решил пояснить я свою мысль. — Только умрёшь уставшим. Нужно его оттуда выманить.

— В западню заманить? — сверкнул глазами Яким. — То дело хорошее. Только как?

— Литвин сейчас по своей привычки все идущие к нам обозы примется грабить. Вот и нужно ему такой обоз подсунуть, чтобы он своей добычей подавился. Есть у тебя среди десятников толковые?

— Они все у меня толковые, государь, — усмехнулся в усы Подопригора.

— Тогда пошли одного из них в Калугу. Я с ним весточку Кердыбе пошлю. Только пусть не напрямки едет, а западнее Козельска, через село Сухиничи добирается. За два дня, если в дороге не перехватят, должен доехать.

— Не должны перехватить, государь, — по своему обыкновению влез в разговор Никифор. — Если сразу незаметно через реку переправится да в лес уйдёт, ищи его потом. Проводника для такого дела найдём. А Сухиничи сельцо торговое да богатое. Они прихода черкасов пуще огня боятся и потому твою руку держат.

— Так вот, — продолжил я, оставив реплику рынды без внимания. — В том послании повелю я калужскому воеводе большой обоз собрать да в сторону Брянска отправить. Как думаешь, Яким, пропустит богатый обоз мимо себя Лисовский?

— Нипочём не пропустит, — оскалился тот в ответ.

— Так вот, — продолжил я. — Тот обоз сотня стрельцов да полсотни гренадеров охранять будут. Все в латных доспехах да с парой заряженных пистолей. Этакий отряд лисовчикам быстро не разгромить, особенно если те настороже будут. А там уже и ты со своими людишками ударишь. Тут главное, так суметь затаится, чтобы и обозу на помощь успеть, и Лисовскому на глаза не попасться. Сможешь?

— Смогу, Фёдор Борисович, — энергично кивнул воевода. — Леса тут, и вправду, большие. Я тоже умею в прятки играть.

* * *

— Эва, сколько их! И где только столько людишек набрали, собачьи дети!

— Это ещё что. Если бы Порохня низовых казаков в Крым не увёл, их тут вдвое больше было бы.

Я промолчал, не став влезать в разговор, хотя Подопригора, воздавая должное заслугам своего побратима, немного преувеличил. Здесь, перед нами на правом берегу Десны около сорока тысяч воинов выстроилось. При всём уважении к сечевикам такой армии им в данный момент не собрать. Все, кто к ним примкнуть мог и так здесь. Что, впрочем, не умаляет заслуги бывшего воеводы. Присоединись к армии Каленика Андриевича ещё и сечевики и ожидаемый результат предстоящей битвы мог стать совсем неблагоприятным. Да и крымскую орду Джанибека теперь можно сбросить со счетов. Чем бы не кончилось противостояние крымского царевича со Скопином-Шуйским, кагла (титул Джанибека, второй по значимости после хана) теперь будет вынужден спешно вернутся в Крым, спасать уже свою Родину от вражеского набега. Это, если у него будет, с кем её спасать. Всё же я в князя Михаила, несмотря на отсутствие вестей, продолжаю верить.

— Прикажешь, трубить в атаку, государь?

Я оглянулся на Пожарского. Мда. Не одобряет князь моего решения, первыми начать сражение. Вон хмурый какой! Оно и понятно; и в численности враг нас вдвое превосходит, и укрепиться, выставив перед собой соединённые цепями телеги, казаки успели. Пожарский предложил отсидеться в обороне, предоставив право удара противнику. Для того и семитысячный отряд Кривоноса за испанскими козлами построил и с десяток пушек под командованием Валуева на небольшой холме за их спинами расположил.

Вот только полезут ли черкасы первыми в бой? У них тоже совсем не дураки во главе войска стоят и монолитность стоящей перед ними пехоты наверняка оценили. Так зачем самим в выставленные пики лбами стучатся да пули моих стрелков грудью ловить, если время в их пользу работает? Переправились на правый берег Десны, оставив осаждённый город за рекой, закрепились на удобной позиции и стой себе, ожидая спешащего на соединение подкрепление.

А вот я дожидаться возвращения десятитысячного отряда, ушедшего было к посмевшему закрыть перед черкасами ворота Трубчевску, совсем не хотел. И без того сила немалая перед нами стоит. Зачем нам ещё и этот довесок? Да и Брянск, судя по многочисленным столбам дыма, поднимающимся над городом, из последних сил держится. Отдавать его жителей на растерзание озверевшим казакам, я не собираюсь.

Ну, и был ещё один момент, вынуждающий меня решить всё в одном сражении здесь и сейчас; с того времени, когда мной был послан гонец в Калугу, прошло уже три дня. И если, он вместе со своим десятком туда благополучно добрался, то уже вчера из города вышел заказанный мной обоз. Отказаться от трёхтысячного отряда Подопригоры, в предстоящей битве, я не смогу. И так всё зыбко. Вот и выходит, что мне просто необходимо решить всё сегодня, тем самым развязав себе руки, иначе весь обоз с полуторосотенным отрядом охраны будет просто отдан в жертву Лисовскому.

— С Богом, Дмитрий Михайлович, — облизал я разом пересохшие губы.

Воевода кивнул, махнув рукой горнисту. Тот подаёт сигнал и в сторону противника начинает выдвигаться лёгкая конница Подопригоры. Начинать сегодняшнее сражение предстоит именно ему. Переть грудью на врага дураков нет; всё равно у телег остановишься, потому и придерживаю до поры кирасиров, надеясь выманить вражеских воинов с укреплённых позиций.

Трёхтысячный отряд, сминая попавшийся на пути кустарник, стремительно преодолел стелящееся травой под копыта поле и, резко повернув, сместился к правому флангу противника. Всё правильно. В центре своего войска гетман Андриевич свои лучшие части выставил; реестровых казаков и отряды шляхтичей, решивших присоединится к походу. Там и доспехи на воинах имеются, и мушкетов хватает, и несколько пушек с фальконетами стоят.

Другое дело фланги. Нет, ничего плохого о выучке стоящих там черкасов я не скажу; и саблю в руках держать умеют, и в других сечах до этого большинство из них побывать успело. Но при этом у подавляющего большинства выстроившихся на флангах воинов ни доспеха, ни вооружения нормального не было. И если саблю или копьё в руках почти каждый из них держал, то с луками и мушкетами совсем плохо было.

Собственно говоря, на это и был расчёт. Навстречу скачущей коннице рявкнула пара пушек, дали жиденький залп из мушкетов и самопалов, посыпались стрелы. Мало! Слишком мало! Всадники ударили в ответ, на скаку засыпая вражеский строй стрелами. Первые крики боли едва слышные за конским ржанием.

— Этим черкасов не проймёшь, — процедил сквозь зубы Шереметев. — Они за своими обозами биться умеют. Встретят Якима со всем почтением, если с дуру к ним сунется.

— Да не полезет Подопригора к обозам, — возразил боярину Татищев. — Ему о том говорено было.

Говорено, может и было, но видать не до всех дошло! Основная масса конницы, и впрямь, отвернула в сторону, напоследок сделав ещё один залп из луков, но несколько десятков всадников продолжило движение вперёд.

— Да куда же вы! — заскрипел я зубами от бессилия, наблюдая гибель воинов.

Решение усилить отряд Подопригоры казаками Беззубцева, было явно ошибочным. Они просто не успели слиться с ним в единое целое, не научились мгновенно, не раздумывая, реагировать на сигналы об очередном манёвре.

— Нужно было раньше в сторону отвернуть. Только людишек напрасно сгубил! Меня бы туда.

— Ничего, князь, — оглянулся я на Трубецкого. — Кто знает, может и нам ещё доведётся сегодня свою удаль показать.

Бояр я по-прежнему держал под рукой, и они, со своими взятыми в поход боевыми холопами, вместе с моим отрядом стременных, составляли последний резерв.

Между тем, не дав черкасам опомниться, на смену лёгкой коннице появились рейтары.

Я удовлетворённо засопел, почувствовав прилив гордости за хорошо проделанную работу. Всё же не прошли постоянные тренировки даром. Если мои рейтары своим визави из Западной Европы и уступают, то не так уж и сильно!

Первая шеренга всадников, не доскакав до цепочки из обозов метров тридцать, разрядила в сыплющих проклятия казаков пистоли и синхронно повернули коней в сторону, вдоль вражеского строя, попутно сделав ещё по выстрелу из вторых пистолей. А на смену им уже налетела вторая шеренга.

— Хорошо бьют, государь! — закрутился на своём коне Никифор, не сводя восхищённого взгляда с исполняемого рейтарами караколя. — Этак они порядком черкасов выбьют!

— Хорошо, — согласился я, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь повисших над полем дым. — Две тысячи выстрелов в упор здоровья черкасам точно не прибавят!

Рёв раненых усилился, став доминантой в какофонии развернувшегося сражения. Рейтары, отстрелявшись, вернулись на исходную позицию, потянулись к берендейкам, перезаряжая оружие. А в сторону обозов, им на смену, вновь потянулись всадники Подопригоры.

И враг не выдержал. Очевидно, что до воеводы правого фланга, кто бы им не был, наконец дошло, что этак мы всех его воинов перебьём. Протяжно проревел горн уже с той стороны и в промежуток из раздвинутых телег выехала казацкая конница.

— Вот сейчас и посмотрим, чего в бою всадники Якима стоят, — вновь процедил Трубецкой, сильно недолюбливающий Подопригору. — Черкасов числом не меньше будет!

— Должны справиться, — жёстко припечатал Пожарский. — Нет у меня больше конницы. А кирасиров ещё рано в бой вводить.

Две конные лавы сшиблись в яростной рубке, добавив к лошадиному ржанию звонкий скрежет железа. И тут же в звуки боя вплелись отрывистые щелчки выстрелов, позволив мне облегчённо выдохнуть.

Всё же не зря, как раз имея ввиду предстоящий бой с вражеской конницей, я посоветовал Подопригоре не тратить пистолетные выстрелы на пехотинцев. Потом на перезарядку могло просто времени и не хватить. Вот и сработала задумка, позволив моим всадникам в упор расстреливать своих противников, тем самым решительно склоняя чашу победы на свою сторону.

— Бегут! Бегу черкасы! — громко выкрикнул Никифор, хлопнув Грязного по плечу. Борис удивлённо вскинул брови и неожиданно улыбнулся, разделяя радость рынды. Оживились и бояре, делясь друг с другом мнением о ходе боя.

А вражеская конница действительно отступила, вновь отойдя в тыл своей пехоты. А следом за ней опять закрутили свой хоровод рейтары, успевшие к этому времени перезарядить свои пистоли. И вновь почти безнаказанный расстрел укрывшихся за возами черкесов. Во всяком случае соотношение потерь среди запорожцев и моих рейтар было несопоставимо. Хотя, нужно признать, действия тысячи Ефима были эффективны настолько, насколько им это позволяет враг. Был бы у Андриевича на правом фланге нормальный мушкетёрский полк или боеспособная артиллерия, и мои рейтары там бы собственной кровью умылись. Потому и срок жизни этого рода войск оказался так недолговечен. Стремительно взлетели, став на полвека настоящим бичом пехоты, и так же быстро исчезли с полей сражений, выкошенные огнём всё тех же пехотинцев.

И вновь протяжный рёв горна с вражеской стороны.

— Всё, и кончилось терпение у Андриевича, — выдохнул я, наблюдая как на поле боя, качая пиками, выезжают панцирные казаки. — Гетман решил с нами одним ударом разделаться.

Наша лёгкая конница и рейтары тут же ретировались назад, под защиту собственной пехоты. Копейщики, несколькими взмахами опорожнив мешочки с чесноком, ощетинились копьями, готовясь к отражению атаки.

— Эх, не успели мы нормально позицию укрепить, — посетовал Пожарский, явно кидая большую булыгу в мой огород. — Андриевич наверняка сначала вперёд лёгкую конницу пустит; выстрелы наших стрелков на себя принять да дорогу панцирным, — небрежно кивнул он на испанские козлы, — расчистить. А потом попробует наших стрелков в землю втоптать.

Вот, блин, оракул недоделанный! И получаса не прошло, как на мою пехоту накатило больше десяти тысяч всадников, засыпая её стрелами. Я буквально зарычал, видя, как падают один за другим драгуны Кривоноса. Те, впрочем, в долгу не оставались, выкашивая запорожцев залпами из мушкетов и закидывая гранатами. Но на месте погибших появлялись другие, с отчаянной решимостью прорываясь к рогаткам.

— Чего ты ждёшь, князь⁈ — не в силах больше сдерживаться, развернулся я к Пожарскому. — Ещё немного и они наш строй прорвут! Тогда поздно будет!

Большой воевода не ответил, не став напоминать, что командует здесь он, но всё же подал сигнал, вновь бросая в бой конницу Подопригоры. Те яростно ворвались в бой, слегка ослабив напор на копейщиков, давая им возможность немного оправится. Но на другом конце поля уже стронулись с места панцирные казаки, набирая ход.

Вот она, кульминация сражения! Не сможем эту четырёхтысячную одетых в кольчужные панцири всадников лаву остановить и вышедшей вслед за конницей в поле пехоте останется только добить разгромленного врага. Вот только Пожарский тоже это понимал.

Басовито рявкнули пушки, вступая в бой и в стремительно надвигающуюся конницу полетели гранаты, разрываясь под копытами коней. Те, непривычные к разрывам, сбились с ритма, закрутились на месте, ломая монолитность строя. И в этот момент в фланг слегка замедлившейся вражеской конницы, несясь во весь опор, врезались кирасиры Тараски.

Глава 8

12 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, что там, Архип? Не видать супостатов?

— Покуда тихо всё, — молодой десятник, подъехав к обозу, спешился, зашагал рядом со стрелецким сотником, взяв под узду коня. — Вот только здесь они где-то, рядом. Со вчерашнего дня вокруг нас крутятся.

Косарь слова десятника под сомнение ставить не стал. Сразу видно, что тот своё дело знает, хоть и молодой ещё совсем. Вот и сейчас, вроде идёт рядом, разговаривает, а глазами по сторонам так и зыркает. Словно весь лес насквозь взглядом пронзить хочет.

— Трогай.

Телеги заскрипели колёсами, сдвинувшись с места, потянулись вслед друг за другом мимо нависших прямо над дорогой деревьев. Фёдор, несмотря на заверение пришлого десятника, в свою очередь поглядывал по сторонам, настороженно вслушиваясь в щебетание птиц. Правая рука, согнувшись в локте, привычно легла на пистоль, поглаживая рукоять.

Когда же этот проклятый литвин нападёт? Уже и Козельск за спиной остался, жахнув пушкой на прощание с другого берега реки, а врага всё нет. Может, ошибся Кердыба, неминуемое нападение на обоз предрекая?

На предложение старого друга Косарь согласился сразу, не раздумывая. Ну и что, что смертельно опасно и голову по дороге к Брянску можно запросто сложить? На то он и воин, чтобы завсегда к смерти готовым быть. На том же Урале безопасней не будет. Зато, если сладится всё и они Лисовского изведут, то, как твёрдо обещал калужский воевода, быть Федьке окончательно помилованным и даже чин царского сотника за ним останется.

Косарь едва не простонал, вновь вспомнив ту свою роковую ошибку, совершённую под Костромой. И ведь уверен тогда был в своей правоте! Кердыбе и Пудовке поносные слова вслед кричал. Вот же дурак! Кердыба теперь московский дворянин и калужский воевода, а Иван Пудовка в жильцы вышел да полком командует. А ему бы на дыбе висеть под плетью ката, кабы Тимофей Михайлович не признал, да под свою защиту не взял. А ведь мог и поизгаляться над бывшим сотоварищем-неудачником или просто мимо пройти. Не ровня теперь, как-никак!

— Через две версты опять к реке выйдем, — оглянулся на Косаря Архип. — Место чистое; слева поле, справа река. Далеко всё видно. Там и на ночёвку встать можно будет.

Сотник кивнул соглашаясь. Хотя во главе обоза калужский воевода поставил именно его, во всём, что касалось дороги и ночлега, Косарь к десятнику прислушивался. Тот эти места значительно лучше знает. Да и кого попало Подопригора с царским приказом в Калугу не послал бы. Явно Архин на хорошем счету у воеводы, несмотря на свою молодость.

Вот только зачем Годунов всё это затеял, Фёдор не понимал. Встречал он этого Лисовского сначала в Орле, потом в Тушино. Обычный гонористый литвин, возведённый заискивающим перед шляхтой цариком в полковники. Высокомерный гордец и никуда не годный полководец. Во всяком случае, отправившись в самостоятельный поход, Лисовский прискакал в Тушино в сопровождении всего двух всадников, похоронив где-то восточнее Москвы всё своё войско. Ну, а потом, если верить дошедшим до Фёдора слухам, похоронил своё войско во второй раз, убегая уже из-под Пскова. А Кердыба ещё и про разгром под Тихвином поведал. Неудивительно, что Лисовский в Киевщине с трудом под свою руку три сотни всякого отребья набрал. Кто к такому в отряд пойдёт?

Резкий хлопок выстрела стеганул по ушам.

— То дозор сигнал подал, — мгновенно вскочил на коня Архип. — Засада впереди сотник!

— К бою! — тут же рявкнул во всё горло Косарь и тут же схватил за узду коня, заступая Архипу дорогу. — Ты куда собрался, десятник?

Обоз всколыхнулся, мгновенно выпав из монотонного, будничного ритма. Натянули вожжи возницы, притормаживая лошадей, гренадеры, потянули из гренадьер (специальная сумка) гранаты, выкладывая их прямо на лежащие в телегах мешки, стрельцы потянули мушкеты из-за спины.

— Там мои люди сражаются.

— Нет там никого. Перебили всех, кто ускакать не успел. Что им твой десяток? Здесь биться будем. Здесь и умрём, если твой воевода запоздает.

Архип прорычал что-то невнятно, смерив Косыря ненавидящим взглядом, но с коня слез, потянув из чехла пистоль. Рядом спешились ещё два всадника, присоединились к готовящимся к бою стрельцам.

Враг сумел удивить. Обычно при нападении на обоз, нападавшие перекрывали дорогу подрубленным деревом или заранее сооружённой засекой и, в зависимости от выбранной тактики, либо сразу бросались из леса на застигнутых врасплох обозников, стремясь как можно быстрее преодолеть отделяющее их от обоза расстояние и сойтись в рукопашном бою, либо сначала осыпали оказавшуюся на открытом месте охрану градом стрел и пуль и уже затем добивали выживших в рукопашной. Здесь же лисовчики, вопреки всем правилам, ударили в лоб, стремительно обтекая с обеих сторон замершие на дороге повозки и рубя всех, кто оказался на их пути.

Впрочем, добыча в этот раз Лисовскому попалась зубастая. Навстречу всадникам защёлкали пистолетные выстрелы, посыпался под копыта чеснок, громыхнули вразнобой мушкеты. Но наибольший эффект принесли первые гранаты, брошенные под копыта лошадей. Не самые сильные в общем-то разрывы ошеломили врага, сбыв наступательный порыв. Всадники закрутились на месте, пытаясь успокоить взбесившихся коней, не привычных ни к чему подобному, сдали назад, перегруппировываясь перед новой атакой.

— Эх, не достать их никак, — заскрипел зубами Косарь. Поддержать огнём сражающийся авангард, ему мешали свои же телеги с суетящимися вокруг воинами. — Не по своим же стрелять! — Поднявшийся рёв и выстрелы заставили его оглянуться назад в хвост обоза.

— Вот и с другой стороны налетели, — зло прокомментировал увиденное Архип. — Этак они нас быстро сомнут. Как бы Яким Остапович с подмогой не опоздал.

— Телеги! Телеги поперёк дороги разворачивай! — яростно проревел сотник, — Иначе всех посекут! Все ко мне за телеги отступаем!

Возницы споро развернули телеги, перекрыв ими узкую ленту дороги в двух местах, быстро обрубили постромки, втянув лошадей в образовавшийся между телегами промежуток, стрельцы, стремясь хоть как-то обезопасить фланги, густо разбросали перед лесом чеснок и встали за телегами, положив тяжёлые мушкеты поверх мешков.

Косарь, окинув взглядом собравшихся под его командой защитников, мысленно простонал, от души матеря проклятого литвина. Шесть десятков. Всего шесть из сотни стрельцов, что за ним пошли, осталось. И три десятка гренадеров к ним впридачу. Остальных, с двух сторон зажатого в тиски обоза, лисовчики добивают. А он им даже помочь не в силах! Только и остаётся, что дожидаться, когда и до них очередь дойдёт.

Ну, ничего. У каждого из его воинов мушкет и два заряженных пистоля имеется. Кердыба, поручив ему это дело, не только не испугался с обозом сотню бывших мятежных стрельцов послать, но и новейшие колесцовые мушкеты с пистолями им выдал. Понадеялся на старого друга, дав ему шанс, царскую милость уже сейчас вернуть. Вот он теперь этими самыми мушкетами да пистолями Лисовского и порадует.

Но лисовчики, подавив сопротивление в начале и конце обоза, сразу в бой не полезли, выпустив вперёд средних лет шляхтича в тёмно-зелёном жупане.

— Бросай оружие, московиты! — проревел он, гарцуя на своём коне. — Кто сразу сдастся, отпущу. Мне добро на телегах нужно, а не ваши поганые жизни.

— Кому другому бреши, пёс! — зло крикнул в ответ Косарь. — Я тебя знаю. Ты даже младенцам глотки режешь. Никого не отпускаешь.

— Вот тебя я обязательно отпущу! — взревел Лисовский. — Только кожу с живого сначала сдеру, а потом иди, куда хочешь.

Рванувших вперёд всадников, встретили дружным залпом и отбросив став ненужными мушкеты (нет времени перезарядить), потянулись к пистолям. Дали ещё залп, окончательно обнулив видимость в клубах едкого дыма и замерли, сжимая в руках по сабле и второму пистолю и вслушиваясь в разрывы гранат. В то, что так просто не остановить, никто не сомневался. Жалобное ржание лошадей с левого фланга. Часть лисовчиков всё же попробовала обойти телеги со стороны леса, нарвавшись на чеснок. Хищно засвистели стрелы, выбивая песок из мешков-обманок. Затрубил горн, протяжным эхо разносясь над лесом.

— Наши! — зло рассмеялся Архип, с силой ткнув Фёдора локтем в бок. — Яким Остапович на выручку подоспел!

— Дай то Бог, — выдохнул сотник, устало смахивая пот со лба. В то, что ушлый воевода подоспеет вовремя, у него были сильные сомнения. — Теперь не упустить бы воров.

Беспокоился Косарь не зря. Если отряд лисовчиков в хвосте обоза уже посекли, буквально раздавив значительно превосходящей по численности конницей, то в авангарде Лисовский, успев собрать вокруг себя до полусотни всадников, прорвавшись сквозь вражеский заслон, уходил в сторону леса.

— Неужели уйдёт⁈ — с досадой простонал Косарь.

— Не уйдёт! — горячо возразил ему Архип. — Не отпустит его воевода!

Навстречу беглецам из леса вывалилось около сотни всадников во главе с самим Якимом, ринулись наперерез, задорно махая саблями.

Схлестнулись. Подопригора повернул коня навстречу Лисовскому. И сразу стало понятно; бывший казак литвину в сабельном бое не соперник. Клинки бойцов пару раз встретились, со звоном отскакивая друг от друга и, в следующий миг, воевода охнул, дёрнув коня в сторону. Лисовский дёрнулся было следом, но тут же зарычал, пропустив удар от одного из воинов, зарубил того ответным выпадом, выстрелом в упор выбил из седла ещё одного бородача и, всё же прорвавшись к лесу, скрылся среди деревьев с неполным десятком оставшихся лисовчиков.

* * *

— Ратных людишек тебе много дать не смогу. Ты уж не обессудь, Григорий Лаврентьевич, — я нащупал рукой в песке небольшой голыш, с силой швырнул в реку. — Сам же ведаешь, как дела обстоят. Тут каждый воин на счету.

— Управлюсь, государь, — Валуев проследил взглядом за камнем, явно сосчитав выбитые им лепёшки. — Кто сейчас городу может угрожать? Черкасы на Север к Сигизмунду ушли, татарва обратно в Крым утекла, Ходкевич твоё войско не минует. Да и не нужен ему Брянск. Не затем он на Русь пришёл. А новому Вору ещё силу набрать нужно. Не шибко к нему людишки тянутся. Чай, не Дмитрий!

Не, Дмитрий. Тут новый брянский воевода прав. Была у меня опаска, что практически «бессмертный» царевич после гибели в Калуге вновь возродится, но нет, в этой реальности что-то не срослось. Не знаю, что тому причиной послужило. Может активно распространяющийся слух, что с убитого Дмитрия стянули штаны и… В общем, убедились в его еврейском происхождении. А может, выдвижении войска Скопина-Шуйского к южным рубежам, показавшее, что я собираюсь защищать от татарских набегов не только подконтрольные мне территорию, а все земли Русского царства. Главное, что «спасшийся» в Калуге царь Дмитрий, объявившийся через десять дней в Орле, был в тот же день посажен местными жителями на кол. Хотя, возможно, тут всё дело в том, что новый самозванец для своего появления не тот город выбрал. Всё же ЛжеДмитрий II, там всю зиму прожил и, значит, его в Орле каждая собака в лицо знала.

В общем, о Дмитрии можно забыть. После орловской расправы желающих поверстаться в цари, заметно поубавится. Другое дело мой старый знакомец Илейко. Как раз накануне ко мне в Брянск наконец-то гонец от Скопина-Шуйского добрался. Так через него князь Михаил, кроме всего прочего, сообщил о появлении в Белгородской крепости царевича Петра, спешащего с небольшим казачьим отрядом на помощь к Дмитрию в Калугу. Хотя, теперь уже не спешащего. До него, на тот момент просто весть о гибели его «дяди» ещё не дошла.

— Ты всё же в сторону Илейки приглядывай, — решил предостеречь я Валуева. — Шибко не прост, собачий сын. И везуч. Это надо же было Джанибеку Бакаевым шляхом на Русь прийти и Белгород стороной обойти. И Михаил зря самозванца без внимания оставил. Понимаю, что на помощь ко мне спешит, вот только к моему с Ходкевичем сражению, он всё равно не успеет, а в Белгород можно было Ляпунова с его рязанцами послать. Илейко, помнится, когда из Тулы сбежал, к Нижнему Новгороду через рязанские земли прошёл. Так, Прокопий, сказывают, теперь только при одном упоминании о ЛжеПетре зубами скрипит.

— Готово, государь.

Благодарно кивнув Грязному, подсаживаюсь к исходящему паром котелку. Эх, давненько я вот так, сидя у реки, горяченькой ушицы не хлебал. Если и едешь куда, то всё по делу, всё с умыслом. А вот сегодня не выдержал. Взвалил заботы о предстоящем походе на плечи своих воевод и рванул с рындами к реке. Хотя полностью отрешиться он навалившихся на мои плечи проблем и здесь не получается.

На Юге эти проблемы я частично решил. Полный разгром ногаев в битве при Оке (учитывая, что в плен кроме бия и его мурз никого не брали, а вырваться из западни удалось немногим, думается, что Малая Ногайская Орда, где осталось не так много воинов, от этого удара уже не оправится. Врагов у них хватает; не те так другие дорежут). Победа Скопина-Шуйского над крымскими татарами южнее Курска (там, правда, до решающего сражения так и не дошло, вылившись в ряд кровопролитных стычек, а затем, Джанибек, получив весть о вторжении запорожцев в Крым, поспешно отступил, бросив то немногое, что успел к этому времени награбить).

Так что вопрос с набегами большей частью решён. Думается крупных акций со стороны татар теперь можно в течение нескольких лет не ожидать. А там я уже сам попытаюсь к ним в гости наведаться и окончательно этот вопрос закрыть.

С ЛжеДмитрием, судя по событиям в Орле, тоже вопрос закрыт. Илейко всё же, при всей его хитрожопости, фигура калибром помельче будет. Проблем доставить сможет, стать для мятежного Юга новым вождём, нет.

Но всё же, несмотря на довольно значимые успехи, я находился в очень тяжёлом положении. Победа над запорожцами досталась непросто, обернувшись довольно ощутимыми потерями, не завершившись при этом разгромом противника. Бросив на растерзание большую часть войска, Андриевич сумел вывести из боя наиболее боеспособные полки и, соединившись с не успевшим к началу сражения десятитысячным отрядом черкасов и, постоянно маневрируя, сумел почти на две недели задержать меня под Брянском. И лишь затем ушёл на север, к Смоленску.

Сам Брянск, успев ворваться в него ещё накануне сражения, черкасы, подожги и город, несмотря на старания местных жителей, почти полностью выгорел.

А тут ещё Подопригору еле живого в телеге привезли. Отряд Лисовского боярин почти полностью вырезал и до самого полковника, как мне очевидцы сообщили, сумели саблей достать, но очную схватку мой ближник всё же проиграл. Теперь лежит который день, в горячке мечется и выживет или нет, одному Богу известно. И что обидно, Лисовский потом словно в воду канул. Почти всех его людей перебили, а самого так и не нашли. Не иначе сам чёрт этому душегубу ворожит. Хотя, так ли опасен теперь литвин? Дурная слава впереди бежит. В Литве ему больше места нет, раз на Киевщину отряд набирать ушёл. А теперь и среди казаков слухи поползут. А я за его голову ещё и награду объявлю. Так что, если даже литвин и выжил, то долго не пробегает. Свои же и прирежут. Вот только Подопригору мне это не вернёт!

— Чего смотрите, садитесь, — оглянулся на рынд. — Здесь ушицы на всех хватит.

Несколько минут все молчали, работая ложками.

— Может тебе всё же на соединение со Скопином-Шуйским отойдёшь, Фёдор Борисович, — Валуев печально оглянулся в сторону Брянска. На оставшимся после пожара пепелищем спешно возводились новые стены. Но в возможность успеть закончить работы и укрыться за ними от армии Ходкевича никто не верил. — А мы тут ляхов задержим.

Ага. Как же, задержишь ты. Гетман город возьмёт и не заметит. А скорее всего просто не заметит. Зачем ему это пепелище? Он не за этим сюда так спешит. Он меня под Смоленск на цепи привезти мечтает.

Мда. Главная проблема наметилась на Севере. Если, как и ожидалось, армия Жолкевского, спасибо Сигизмунду, застряла под Смоленском, то Ходкевич смог удивить. Лишь изобразил поход на Псков, литовский гетман совершил бросок на восток, быстро овладев Ржевом и Можайском и повернув на юг, неожиданно оказался перед Калугой. И всё бы ничего, если бы не роковая ошибка Кердыбы, в разы увеличившая масштаб катастрофы.

Окружив город, Ходкевич сделал вид, что уходит к Брянску на рандеву с моей армией, а у Калуги оставил небольшой отряд, во избежание удара в спину. Выждав сутки, Кердыба решил броситься следом. И ещё через сутки встретился со всех армией литовского гетмана. Прямого таранного удара гусар неподготовленная к обороне пехота не выдержала.

Как итог, я потерял семитысячную, хорошо обученную армию копейщиков и стрелков во главе с их командиром и несколькими полевыми пушками и саму Калугу, сразу открывшую перед вражескими полками ворота, а в сторону Брянска стремительным маршем продвигается двадцтитысячная армия великого литовского гетмана во главе с самим Ходкевичем. И избежать встречи с этой армией у меня никак не получится.

— Да не успеем мы, — отмахнулся я от воеводы. — Ходкевич быстро идёт. В сторону твоего Брянска он даже не посмотрит. А артиллерию с обозом я бросать не собираюсь. Лучше уж я его сам встречу в том месте, которое для сражения выберу. Ходкевич, наверняка, знает об армии Скопина-Шуйского, — пояснил я свою мысль Валуеву. — Так что тянуть со сражением не стает. Где догонит, там в бой и вступит.

— Значит решено, — тяжело вздохнул Никифор. — Быть битве с литвинами.

— Быть, — подтвердил я, наблюдая за приближающимся к нам всадником. Стремянные даже не подумали его остановить, отвесив почтительный поклон. — Но боюсь, плохие новости на этом не заканчиваются.

— Государь, — соскочив с коня, ткнулся в землю лбом пожилой бородач.

— Встань, Тимофей Васильевич — повелел я, с трудом подавляя рвущуюся наружу тревогу. — Что такого в Москве случилось, что твой батюшка тебя как простого гонца ко мне послал?

— Мария Шуйская родила.

— Сына?

— Сына, государь.

Я устало прикрыл глаза. Господи, за что это мне?

Глава 9

22 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Этого не может быть! Как Ходкевич здесь смог оказаться?

Голицин не ответил, проигнорировав вопрос большого воеводы, застыл в коленопреклонённой позе, что-то высматривая под копытами моего коня. Вокруг, плотным кольцом окружив вернувшийся из дозора десяток, сгрудились рынды с боярами, подъехал ехавший следом со своими рейтарами Ефим.

Впрочем, меня ответ на этот вопрос интересовал значительно сильнее, чем остальных. Очень уж неожиданной оказалась эта встреча с польско-литовским войском на полпути к Карачеву, слишком оперативно отреагировал Ходкевич на моё внезапное отступление на Восток, вместо громогласно декларируемого намерения выйти навстречу врагу. Я ведь о том даже никому из своих ближников не сообщил, поставив перед фактом за час перед выступлением из Брянска. Мне что теперь самого Пожарского прикажите начать подозревать⁈

— Откуда здесь, Ходкевич? Он же сейчас только к Брянску подходить должен. И как ты сам здесь оказался, Андрюшка?

— Прискакал намедни вечером из Брянска городовой казак. Васяткой назвался. О чём с ним гетман говорил, того не ведаю, а только на утро мы с брянской дороги свернули и этот Васятка нас напрямую через лес сюда вывел да брод на реке указал. Я же, государь, — поднял князь голову, — ещё в Литве к войску гетмана пристал. Всё случай искал, чтобы с пользой к тебе, государь, перебежать. Вот и ускакал навстречу твоим дозорным, чтобы упредить. Уж лучше на Руси голову на плахе сложить, чем на чужбине от тоски подыхать.

— Ой ли? — недовольно засопел за спиной Шереметев. — А не подсыл ли ты Ходкевича, Андрей? Может он тебя затем наперёд послал, чтобы ты наше войско посреди чистого поля задержал да за стенами Карачева укрыться не дал?

Я лишь мысленно усмехнулся, пряча от боярина кривую улыбку. Не любит Шереметев Голицыных. Сильно не любит. И возвращению одного из них совсем не обрадовался. А вот я сведениям князя склонен доверять. Просто в той, прошлой жизни Андрей Голицын поляков с литвинами довольно сильно недолюбливал, возглавив в Семибоярщине антипольскую партию. За что и был ими сначала взят под стражу, а потом, и убит. Да и в этой истории он в Литву вслед за братом, от безысходности сбежал. Боялся, что и с него за убийство моей матери Васькой Голицыным спрошу.

— Что скажешь, Архип?

— Всё так, царь-батюшка, — склонил голову десятник. — Мы только в лес въезжать начали, а тут князь навстречу скачет. А за ним погоня. Насилу оторвались.

— Здесь ляхам сражение дадим, — хмуро пробасил Пожарский. Вытянувшиеся почти на версту войско уже начало сжиматься, стягивая отряды к невысокому холму на берегу реки Снежети. — Обратно к лесу отойти не успеем, — пояснил он мне. — Догонят гусары в чистом поле, стопчут. А так, хоть с Севера нас река прикроет, рогатки выставим, может и отобьёмся.

Я с неожиданным для самого себя ожесточением стиснул руками поводья коня, глубоко вздохнул носом, с трудом сдерживая рвущийся с губ резкий ответ.

Отобьёмся! В чистом поле, сидя в глухой обороне, битвы не выигрывают! Но и ломиться самим в атаку, рискуя нарваться на встречный удар тяжёлой гусарии, то же не вариант! А всё этот антиСусанин недоделанный! Добрались бы до Карачева, как Пожарский запланировал, совсем другой разговор бы был. Осадный наряд с собой Ходкевич вряд ли притащил; слишком быстро для этого его войско движется, а гусары при штурме пусть даже деревянных стен, совсем не пляшут.

— Тимошка! Грязной!

— Я здесь, государь.

Новоиспечённый окольничий низко поклонился, избегая глядеть в глаза. Ещё бы! Я к своим ближникам в последнее время если не с «вичем», то, по полному имени называя, обращаюсь. А тут, Тимошка. Сразу понятно, что царь сильно не в духе.

— Когда супостатов побьём, что хочешь делай, но того Васятку, что Ходкевича сюда короткой дорогой провёл, непременно найди. Не люблю лютовать, но этого изменника на куски порежу!

— Как повелишь, царь-батюшка, — Тимофей Грязной переглянулся с сыном. — Непременно сыщу.

— Встань, князь, — выделил я интонацией последнее слово. — За то, что упредил о враге, опалу с тебя снимаю. Только не обессудь, до конца сражения людишки Никифора за тобой присмотрят. А пока ответь; сколько воинов гетман с собой привёл, ведаешь ли?

— А как же, царь-батюшка! — Голицин даже не пытался скрыть охватившей его радости. — Всё как есть обскажу. Так вот. Если не считать оставленные во Ржеве, Можайске и Калуге гарнизоны, то у Ходкевича здесь под рукой три тысячи тяжёлых гусар и столько же панцирной конницы будет. Да и две тысячи литовского кварцяного войска из тех же панцирных состоят, — добавил князь и продолжил: — Ну, и окромя этого, ещё две с половиной тысячи набранных из казаков и мелкопоместной шляхты лёгкой конницы да пять сотен немецких рейтар добавить нужно. То конница, государь, а из пехоты гетман в поход шесть тысяч наёмников нанял да ещё пару тысяч охочих людишек по всей Литве собрал, — боярин было замолчал и тут же спохватившись, продолжил: — А ещё под Ржевом к гетману полковник Зборовский с полуторатысячным отрядом присоединился и восемь пушек с огненным боем у Ходкевича есть.

— Двенадцать тысяч конницы и восемь тысяч пехоты, — моментально посчитал один из моих бояр, Фёдор Татев. — Изрядно!

— У нас тоже войско немалое! — возразил ему Шереметев.

Ну да, немалое. Русское войско под командованием князя Пожарского могло выставить на поле боя десять тысяч конницы: четыре тысячи кирасиров Тараски, три тысячи лёгкой конницы князя Дмитрия Трубецкого, тысячу рейтаров Ефима и две тысячи поместной конницы и городовых казаков под командованием Шереметева, а также восемь тысяч пехоты: пять тысяч стрелков, две тысячи двести копейщиков и восемь сотен гренадеров под командованием Кузьмы Кривоноса. Ну и артиллерия, куда же без неё? Шестнадцать 6-фунтовых и семь 24-фунтовых пушек под командованием Мизинца. Гаврила, не приняв участия в авантюре Кердыбы, сумел спастись, вовремя покинув город с полусотней городовых казаков и нагнав моё войско уже на марше в Карачев.

Так что в чём-то Шереметев безусловно прав. Если сравнивать общую численность двух армий, то их силы примерно сопоставимы. Вот только биться нам придётся в выбранном для этого Ходкевичем месте и нормально приготовится к этому сражению, мы уже не успеваем.

Я со вздохом посмотрел на кипящую впереди работу. Воины сноровисто стаскивали с телег высокие, заострённые в сторону врага испанские козлы, выставляли их полукругом в сторону реки, вбивали в землю клинья, надёжно фиксируя к земле возводимые заграждения. За ними, ставили в ряд опустевшие телеги, связывали импровизированные укрепления цепями. Ну да, на полноценный гуляй-город всё это может и не тянет, но с наскока нас теперь не возьмёшь. Тем более, что мы и весь запас чеснока, не жалея, по периметру высыпали. Но вот что в долгосрочной перспективе? Не думаю, что Ходкевич нам спокойно до подхода армии Скопина-Шуйского здесь даст простоять. Не для того он сюда так спешил.

Подъехали к реке, дав напиться коням. Я с сомнением посмотрел на пусть и не широкую, но полноводную реку, перевёл взгляд на сотню воинов князя Трубецкого, переправляющихся, держась за коней к другому, густо заросшему кустарником берегу.

— Дмитрий Михайлович, — окликнул я суетящегося неподалёку воеводу. — Ты зачем на тот берег людишек послал? Или войско в лес, — кивнул я на берёзовую рощу, стоящую сразу за кустарником, — увести хочешь?

— Нет. Река может и не широкая, а глубоко, — зло сплюнул в воду Пожарский. — Для того, чтобы много воинов утонуло, хватит. И обоз с артиллерией тогда придётся бросить. Так пусть там хоть сотня за нашим тылом присмотрит. Сунутся к реке ляхи, хотя бы упредят.

— А если с той стороны переправу наладить? — не оставлял я надежды вырваться из западни. Нам бы только до леса добраться. А там Ходкевич со своей конницей не сильно разгуляется. Там совсем по другому битва пойдёт. — Там и нужно всего лишь несколько деревьев свалить да клади через реку сложить.

— Не успеем, Фёдор Борисович, — кивнул Пожарский в сторону показавшихся из леса всадников. — Уже не дадут.

— Не дадут, — нехотя согласился я. — Но ты всё же пошли кого-нибудь из людишек Трубецкого вдоль реки. Может брод сыщут.

Князя Дмитрия Трубецкого я поставил во главе отряда вместо Подопригоры во многом от безысходности. Доверить командование своей лёгкой конницей одному из тысячников, я просто не решился. Слишком свежи ещё были в памяти ошибки Глеба, Кердыбы, того же Якима. А князь Дмитрий, всё же опытный воевода. И теперь, учитывая полученные из Москвы вести, довольно лояльный.

А куда ему теперь деваться, когда у бывшей царицы Марии Шуйской девочка родилась? Может к самозванному Петру податься или на выкликнутого во Пскове королевича Владислава ставку сделать? В общем, нет теперь моему царскому величеству в Русском царстве достойной альтернативы. Поневоле о том, как мою к себе милость вернуть, думать станешь. А всё Тимоха Грязной, будь он не ладен! Напился на радостях, что я его за принесённое известие шубой со своего плеча и чином окольничего пожаловал и давай языком трепать. К утру об этой новости весь Брянск судачил! А я лишь глубокомысленно молчу и эту «новость» никак не комментирую. И Валуев вместе с моими рындами молчит. С брянским воеводой я на этот счёт серьёзный разговор имел, а рындам Никифор строго-настрого об услышанном трепаться запретил. Он хоть и сам трепло страшное, а дисциплина у него железная. Так что ни Трубецкой, ни остальные бояре, потом, когда выяснится вся правда о родившемся ребёнке, меня во лжи уличить не смогут. Сами и виноваты, раз пьяному болтуну поверили!

* * *

Бой начался уже на закате, когда Солнце довольно низко опустилось к горизонту, почти касаясь верхушек деревьев. К тому времени Ходкевич уже вывел свои войска в поле и, не став окружать импровизированную крепость со всех сторон, расположил свои силы вдоль берега реки. Первыми в нашу сторону, как и ожидалось, тронулись пехотинцы; медленно, не спеша, неотвратимо.

— Ты погляди, государь! — откровенно удивился Никифор. — Среди них копейщиков совсем нет. Одни стрелки. И не боятся же, что наша конница наскочит и всех порубит.

— Как же, порубишь их, — не согласился со старшим рындой Ефим. Он последний из воевод, ещё не отъехал к своему отряду, затесавшись среди рынд. — Только сунься к пехоте и под удар гусарских хоругвей попадёшь. Наверняка наготове стоят.

Гусар за стеной панцирной конницы практически не было видно, но я тоже не сомневался; стоят. И Ходкевич, верный своей тактике, всеми силами будет стараться выманить нас под их удар. Поэтому преследовать даже «разбитого» и «запаниковавшего» врага, мы не будем. Знаю я эту излюбленную хитрость гетмана. Пусть сам себя преследует. А вот восемь тысяч чистых стрелков — это сильно! И если верить, одетой в начищенные латные нагрудники первой шеренге, они все ещё и колесцовыми мушкетами вооружены. Это где же Ходкевич столько денег взял, чтобы услуги восьмитысячного, прекрасно экипированного отряда наёмников оплатить? Польский сейм настолько расщедрился или из собственных средств доплатил?

Я мысленно заскрипел зубами, гоня прочь дурные предчувствия. Много. Восемь тысяч выстрелов, это очень много. Особенно, если учесть, что мои пехотинцы в ответ только четырёхтысячным залпом ответить смогут. В том преимущество наступающих и состоит, что Ходкевич ничего не опасаясь, всю свою пехоту в одной точке может сосредоточить, а Пожарскому во все стороны кроме реки поглядывать нужно и хоть минимальное число копейщиков со стрелками по всему периметру держать. Иначе обойдут, прячась под дымовой завесой, что накроет поле боя и никакой чеснок с рогатками их уже не остановит. Придётся, видимо, князю Михаилу, сразу с козырей начинать.

Словно услышав меня, одна за другой рявкнули пушки, плюнув в сторону наступающего врага картечью.

— Рано, — выдохнул я, пытаясь хоть что-то рассмотреть, сквозь поднявшуюся пелену густого дыма. — Поспешил Мизинец. Ближе нужно было подпустить.

— Ничего, — не согласился со мной Никифор, провожая взглядом отъехавшего Ефима. — Пока пушки перезарядят, они как раз ближе подойдут.

— Перезарядят! — зло передразнил я его. — А то, что картечных зарядов едва по десятку для каждой пушки осталось, забыл? Всё на пехоту истратим, чем конницу будем встречать?

Я в сердцах махнул рукой, не в силах сдержать рвущегося наружу раздражения густо замешенного на волнении и тревоге. До чего же всё же трудно, вот так почти со стороны за начинающимся сражением наблюдать. Наверное, гораздо проще самому в схватку кинуться!

Дым, наконец, рассеялся, открыв картину продолжающей движение пехоты. Если первый пушечный залп и нанёс какой-то урон врагу, то неудачники остались где-то там, позади сомкнувших ряды товарищей. И вновь им навстречу рявкнули пушки.

В этот раз вслед за залпом донеслись многочисленные крики раненых. Но наёмники не остановились, продолжая быстро сближаться и сквозь начавшийся рассеиваться дым я увидел изготовившись к стрельбе стрелков. Слитный залп полутысячи мушкетов опередил их буквально на мгновение, практически выкосив первую шеренгу. Место отстрелявшихся тут же заступили другие, ставя мушкеты на сошки. Вот только и враг не дрогнул. Пережившие за свою жизнь не одну битву, бывалые наёмники сделали шаг вперёд, оставляя за спиной погибших товарищей и, в этот раз, в этой своеобразной дуэли опередили они, ударив свинцовым шквалом уже по моим воинам.

В дальнейшем сражение превратилось в перестрелку незрячих. Всё более нестройные залпы, грохот пушек, стоны, всхлипы, проклятия, всё это потонуло в плотной дымовой завете не дающей никакой возможности хоть что-нибудь рассмотреть. Сражающиеся стреляли наугад, просто направляя оружие в сторону, где предположительно находился противник и затем либо отступали назад, уступая место другим, либо падали, возводя уже третий оборонительный барьер из собственных тел.

— Пушки смолкли, государь, — проорал, пытаясь перекричать грохот выстрелов Никифор. — Неужто всех пушкарей побили⁈

— Да нет, — отмахнулся я, кусая до крови губы. Когда же этот ад кончится? Кто-то же должен первым дрогнуть? — Мизинец и так половину зарядов уже израсходовал. Видимо, оставшееся решил поберечь.

Бешеный рёв, тут же сменившийся жалобным ржанием лошадей и воплями раненых, заставил развернуться в сторону южной части нашей импровизированной крепости. Как и ожидалось, воспользовавшись клубящимся над полем пороховым дымом, лёгкая конница врага сместилась в сторону, решив зайти с другой стороны. И тут же налетела на разброшенный перед рогатками чеснок.

— Что, не нравится! — скривил я губы в злорадной усмешке. — Вот только лошадок жалко!

Впрочем, чеснок рвущегося к телегам врага не остановил. Всадники продолжили напирать, осыпая защитников градом стрел и пистолетных выстрелов, из-за их спин выскочил несколько сотен разномастно вооружённых воинов, кинулись к испанским козлам, пытаясь сдвинуть их в стороны. Слитный залп из сотни пищалей опрокинул их, заставив откатиться прочь, но возле рогаток уже закрутились всадники, в упор расстреливая копейщиков.

— Как бы не прорвались, государь, — оглянулся на меня Никифор, сжимая саблю в руках. Было видно, что если бы не обязанности по охране меня любимого, рында с готовностью бросился бы туда, в самую гущу боя. — Тяжко ратникам приходится.

Я в ответ промолчал, скрежеща зубами от бессилия. А что тут можно сказать? Не я этой битвой руковожу. Князь Пожарский, в отличие от меня, воевода опытный. Раз помощь не посылает, значит, могут ещё держаться, не пришёл ещё момент новые силы в бой вводить.

Впрочем, словно опровергая мои же доводы, в западной, ещё не атакованной части лагеря, раздвинули обозы и обогнув его по дуге, в тыл нападающим ударила тысяча Ефима. Пистолетные залпы закрутивших привычный караколь рейтар, изрядно проредил не ожидавших такой подлости казаков, заставил их дрогнуть, резко снизив напор на рогатки. Но закрепить успех не удалось и рейтары поспешно ретировались, избегая столкновения с надвигающейся панцирной конницей противника.

— Вот теперь самое пекло и начнётся, — процедил я, вглядываясь в монолитный, пятитысячный конный отряд надвигающийся к нашим позициям на смену откатившимся черкасам. — Эх! Кирасиров бы им навстречу бросить! Глядишь и успели бы смять до того, как к ним гусары на помощь подоспеют.

— А это чего? — оборвал мои сетования Грязной. — Никак вои Трубецкого обратно с того берега к нам плывут.

Оборачиваюсь, холодея, в сторону реки, пожираю глазами плывущих через реку всадников. Неужто Ходкевич и с этой стороны атаковать решил? Так, то дурость несусветная! Здесь мы любой вражеский отряд ещё в реке уполовиним, а остальных на берегу встретим.

Позади взревели панцирные, в едином порыве накатываясь на так и не сдвинутые ещё рогатки, но я уже тронул коня в сторону нависшего над мокрым сотником Пожарского. Сил никаких просто нет посреди лагеря без дела торчать! Хоть узнаю, что на противоположном берегу стряслось.

— Литвины, — опередил мой вопрос большой воевода. Сотник согласно затряс головой, разбрызгивая холодные капли во все стороны. — И вроде ещё пушки Тимоха видел.

— Какие ещё пушки⁈ — изумлённо взревел я. — Совсем ополоумел, сотник⁈ Как они их через лес протащат⁈

Пролетевшее над головой ядро, гулко ухнуло в изготовившихся к бою кирасиров, круша всё на своём пути. Следующий выстрел собрал свою жатву уже с отряда Трубецкого, оставив за собой кровавую просеку.

— Протащили же как-то! — выдохнул Никифор, схватив за узду моего коня. — Уходить нужно от берега, государь! Не приведи Господи, попадут супостаты.

— Да куда уходить? — взревел я в ответ. — Тут и десятка сажаней до супостатов не будет. Они в любую часть нашего лагеря ядро закинуть могут. Ну, Васятка, сволочь! Чую, без этого Иуды тут не обошлось!

С появлением вражеских орудий на другом берегу, наше положение резко ухудшилось, поставив на грань катастрофы. Каждое вражеское ядро находило свои жертвы, внося смятение в ряды защитников, на смену всё же отступившим мушкетёрам появились рейтары, начавшие увлечённо расстреливать остатки моих стрелков. Те огрызались потерявшими монолитность залпами, но и сами несли большие потери. На южном участке обороны панцирные хоругви так же взялись за пистолеты и луки, прикрывая спешившихся казаков, уже отодвинувших рогатки на одном из участков.

Мы ещё пытались бороться. Мизинец, развернув в сторону леса все 24-фунтовые пушки, лупил по деревьям безжалостно расходуя и без того невеликий запас разрывных гранат. Вновь раздвинули телеги, всё же выпуская в бой кирасиров. Выдвинулась к месту намечаемого прорыва поместная конница Шереметева.

Но вражеские пушки не смолкали, продолжая вносить сумятицу, а из лагеря Ходкевича уже стронулись с места гусарские хоругви, постепенно набирая ход.

— Государь, — подъехал ко мне Пожарский. — Не выстоять нам. Побьют супостаты. Я Трубецкову велел с его конницей через реку прорываться и во что бы то ни стало врага с того берега сковырнуть. Там судя по всему полк Зборовского рядом с пушками. У князя Дмитрий воинов вдвое больше. Должен сдюжить. А тогда и ты со своими стремянными следом уходи.

— Ты предлагаешь мне войско на погибель бросить, князь?

— Я предлагаю тебе, государь, землю русскую спасти, — твёрдо ответил Пожарский. — Ещё одно войско у князя Скопина-Шуйского есть. А нужно будет и ещё соберём. А сгинешь ты, и вновь борьба за престол начнётся. То-то ляхи рады будут.

Я заскрипел зубами, сознавая правоту воеводы. Сознавая, но не имея сил с ней смириться.

— Государь! Фёдор Борисович! — буквально взвизгнул в этот момент Никифор, поднимаясь на стременах. — Никак подмога со стороны Брянска скачет! Неужто князь Михаил на помощь спешит!

Скопин-Шуйский? Почему со стороны Брянска? Хотя, если мой гонец с повелением идти к Карачеву до князя не добрался, мы могли с ним и разминуться. Но ничего! Зато теперь мы ещё посмотрим, кто в итоге победу праздновать будет!

Я вытянул шею, до рези в глазах вглядываясь в показавшееся вдалеке войско. И, в этот момент, вечерний ветерок развернул стяг на древке знаменосца.

— Да какой же это князь Михаил? — растерянно пробормотал Пожарский. — То Андриевич с остатками своих черкасов вернулся.

Я оглянулся, встретившись с потухшим взглядом большого воеводы. Ну, вот и всё. Похоже, это точно конец.

Глава 10

26 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Впереди тропа, государь, — соскочив с коня, поклонился мне Архип. — И не велика вроде, а трава хорошо утоптана. И главное тянется на северо-восток. Как раз в сторону Быхова.

Я молча кивнул десятнику, давая понять, что услышал, ткнул палкой в небольшой костерок, размышляя, как поступить. Новость была и хорошей, и, в то же время, плохой. За трое суток петляния по лесу, мы, стараясь сбить со следа казачьи отряды Ходкевича, в такие дебри забрались, что уже и сами представления не имели, где находимся. Впору «Ау» хором кричать! Поэтому обнаруженная десятником тропинка самым настоящим Божьим благословением могла показаться. Вот только куда нас эта тропа выведет, никакая гадалка ответить не сможет. Союзников до самого Быхова у меня здесь нет. Да и в самом городке, даром что на прошлой неделе мне в верности поклялись, ещё неизвестно, как после известия о недавнем разгроме, к моему появлению отнесутся.

— А что там дальше по тропе, проверил? — хмуро посмотрел на десятника Никифор.

Старший рында пребывал едва ли не в худшем настроении, чем я. Даже языком гораздо меньше трепать стал, высказываясь только по делу. По всему видать, всё простить себе не может, что вся охрана вместе с отрядом стремянных во время прорыва в ночном сумраке затерялась. И даже то, что сам каким-то чудом меня не потерять в той кровавой мясорубке умудрился, себе в заслугу не ставит. А зря! Это в поле на фоне зацепившегося за горизонт солнечного диска, ещё довольно неплохо видно было. В лес сунулись, лишь силуэты вокруг друг с другом рубятся да в тебя железом пырнуть норовят. И не факт, что только враги. Там уже и своих от чужих нелегко отличить было. Вот мою охрану в этой мясорубке и завертело!

— С версту проехали, — ответил ему Михайлов. — А дальше куда? Эта тропинка на десятки вёрст может тянуться. Далеко ускачем, с кем царь-батюшка останется?

Вот тут он прав. Без его десятка нам совсем грустно станет. Он, можно сказать, сейчас, всей моей конницей командует. Пора уже в царские сотники выводить!

Я в который раз машинально потянулся к правому уху, коснувшись пальцем надорванной мочки.

Проклятый лучник! Самым краешком наконечника черканул. Срастётся ли? А если бы чуть левее? И левый бок прилично так побаливает. Даже и не понял в горячке боя; то ли ткнули в него чем, то ли сам неудачно ударился.

А, Архип Михайлов, молодец. Кто же знал, что из того напуганного и растерянного новика, что я под Ярославлем помиловал и затем в дети боярские поверстал, такой добрым воином вырастит? Сам ещё молод, а пользы успел изрядно принести. Мою послание Кердыбе в Калугу сумел доставить, в разгроме отряда Лисовского поучаствовал. Да и здесь, во время ночного прорыва, почти весь свой десяток как-то сумел в темноте не растерять. И как итог, присоединившись ко мне вчера, мою «армию» почти на треть усилил, доведя оставшийся со мной после битвы отряд аж до двадцати восьми человек!

При воспоминании о недавнем разгроме, я ещё больше помрачнел, невольно передёрнув плечами.

Появление Андриевича с остатками запорожского войска, окончательно предопределило исход сражения. Если прежде, разгромив полк Зборовского и тем самым заставив замолчать пушки на противоположном берегу, мы ещё могли надеяться на то, что удастся продержаться за обозами до наступления темноты, то появлению ещё нескольких тысяч черкасов, нам просто нечего было противопоставить. Оставалось идти на прорыв, в надежде, что хотя бы часть армии удастся спасти. Всё же в лес в ночную пору не лучшее место для преследования разбитого врага. Вот только для начала на тот, другой берег нужно было ещё прорваться. Прорваться, переправляясь вплавь через реку, под градом бьющих практически в упор пуль и стрел.

Трёхтысячная конная лава дружно ударила, казалось, вспучив своей массой речушку до самого дна, вмяла в землю копытами кустарник, не замечая падающих тут и там с коней всадников, ворвалась в тёмную стену леса. Где-то там, скрытая за стволами деревьев и листвой, закипела жаркая схватка, сдвинулась, судя по звукам вглубь леса, попутно заставив замолчать вражеские пушки.

— Пора, Фёдор Борисович, — размашисто перекрестил меня князь Пожарский. — Пусть Господь тебя хранит, — мотнул он головой в сторону двух сотен выстраивающихся на берегу стремянных. — Вырвешься, мы следом на прорыв пойдём.

— Болхов, князь. К Болхову отходите. А нет, так к Одоеву и Туле пробивайтесь. Скопин-Шуйский и сам за себя постоять сможет.

И я ускакал, оставив войско прикрывать своё бегство. Именно бегство, чего уж там! Нужно быть честным хотя бы с самим собой. Хотя вынудил меня к нему князь Дмитрий, твёрдо заявивший, глядя мне прямо в глаза, что в ином случае все мои воины здесь и лягут, до последнего защищая своего царя. А вот если я данное «тактическое отступление» совершу (вот же, и не царедворец вроде, боевой воевода, а умеет в обёртку слов этакое позорное деяние завернуть), он попытается хотя бы часть войска сохранить.

Совершил, растеряв во время прорыва всю свою охрану и встретив лишь с Никифором рассвет на краю небольшого болотца. И вновь в моей голове возник образ Альфреда Великого. Тот также, будучи разгромлен данами, в одну харю тину сапогами месил. Но он то потом сумел подняться и должок с процентами вернуть, а вот я… Далеко не факт.

— Вместе пойдём, — резко мотнул я головой, пытаясь прогнать прочь тягостные мысли. — Ты только пару всадников, Архип, вперёд пусти. Косарь, собирай воинов. Надоело всё. По тропе поедем.

Да, во главе моего небольшого войска стоял рыжебородый тёзка, тот самый, что два с половиной года назад от меня отрёкся. Особого доверия у меня к меня к нему не было, но не Архипа же воеводой ставить? Тот, может, в разведке и шастанье по лесам толк знает (иначе бы Подопригора его в десятники не вывел), но пока ещё только исполнитель и общее руководство не потянет. А у Никифора голова только о сохранности моей тушки болит. Он не о чём другом, похоже, и думать не может. Если выкрутимся, придётся ему как-то мозги вправлять. Я в будущем на него посложнее задачу возложить хотел.

А Косарь всё же сотник. И в куче сражений и мелких стычек за эти годы поучаствовать успел. Опыта не занимать. После битвы, опять же выжив, людишек под свою руку собрать и ко мне привести сумел. Он же и о концовке сражения, что после моего бегства случилось, рассказал.

Запорожцам Пожарский отомстил. Мой отряд стремянных едва успел переправиться через реку, скрывшись в лесу, как затрубили трубы, подавая условный сигнал и кирасиры, успев всё же отбросить врага от раздвинутых было телег, развернулись в сторону нового противника. Пистоли почти у всех всадников Тараски были уже разряжены, но и без того плотные ряды тяжёлой конницы под копытами которой задрожала земля, без видимых трудностей смяли не успевших перестроится черкасов, втоптав остатки уцелевших после битвы под Брянском панцирных в землю. Втоптали и ушли, попутно уполовинив приставших к реестровым бездоспешных всадников.

И правильно сделали, что ушли! Вздумали бы обратно на подмогу вернуться, как раз бы под таранный удар гусарских хоругвей попали. Кирасиры, в принципе, и с ними биться могут, но не так вот, лоб в лоб, да ещё и с разряженными пистолями. В этом случае слитному удару сотен длинных копий им противопоставить нечего.

Затем князь Дмитрий, спешив дворян Шереметьева и рейтар Ефима, бросил всех на защиту вновь сдвинутых повозок. Нерационально? Конечно нерационально всадников вместо заурядных стрелков использовать. Вот только выбора у князя не было. Хоть что-то противопоставить стремительно надвигающей гусарской коннице в чистом поле, они уже не могли. А вот поддержать огнём и стрелами жидкую цепочку копейщиков, выстроившуюся за обозами, вполне. Всего-то и нужно было, первый, самый страшный натиск сдержать, выбив как можно больше одетых в латы всадников пистолетными и мушкетными выстрелами в упор. А там, под прикрытием уже нашей батареи на противоположном берегу, по возможности организованно отступить.

Остановить гусар получилось, слаженно отступить, нет. Рейтар Пожарский ещё успел вывести из боя, дав даже немного времени на то, чтобы вскочить на коней. А затем вражеские воины ворвались в лагерь, прорвав оборону сразу в нескольких местах. И началось бегство. Беспорядочное бегство к реке, в надежде как-то перебраться через неё и спастись. Последнее, что видел Косарь, это бурлящая от тел река и жиденький отряд во главе с Пожарским, укрывшийся за десятком заранее установленных на берегу испанских козлов в попытке хоть ненадолго остановить рвущихся вслед за беглецами врагов.

Я вновь заскрежетал зубами, с трудом сдерживаясь, чтобы не завыть от отчаяния. Пожарский, Мизинец, Ефим, Кривонос, Грязные. Выжил ли из них хоть кто-нибудь? И это я ещё Шереметева с другими боярами не считаю и о Подопригоре, оставленном в Брянске молчу!

А войско? Моё войско, которое я три года по крупицам собирал, вбухал хренову кучу денег и времени на обучение? С ним как? Всё по новой начинать? Надеюсь, что хотя бы часть ветеранов спасётся, чтобы основой для будущей армии послужить.

Так и ехал, мысленно матеря себя, пока обратно дозор не вернулся.

— Деревенька впереди стоит, Фёдор Борисович.

— Большая?

— Нет, государь, — покачал головой Архип. — Четыре избы всего к небольшому озерцу жмутся. Только не ладно там.

— Чего не ладно? — встрепенулся Никифор, подъезжая к десятнику. — Озорует кто?

— Озоруют, — кивнул Архип. — Никитка сказывает, — мотнул он головой назад, в сторону двух всадников вернувшихся из дозора, — во дворах несколько мужиков порубленных лежат да бабы по избам истошно голосят.

— Ссильничают, значит, тати? — кивнул я головой, подзывая Никитку.

— В четыре избы и по десятку воев набиться может, — заметил Никифор, верно истолковав подоплёку моего вопроса. — А если по сараям да овинам сидят, то и втрое больше. Как бы нам кровью не умыться, государь.

Насильников я не любил от слова «совсем». Тоже убийство, считай, только мерзопакостное к тому же. Он плоть свою сиеминутно потешил, а девке после того только две дороги остаётся: в петлю или в монастырь. Нет, конечно, и в моём войске не всё так гладко обстояло, как мне бы хотелось. Но я, хотя бы, пытался с этим бороться. Мол, все крестьяне мои подданные и беспричинное насилие над ними, это тот же разбой. А с татями у меня один приговор — на деревьях вдоль дороги висеть.

— Тати и есть, государь, — поддакнул мне тот. — Сколько воев в деревне, я не ведаю, а только пьяные все так, что еле на ногах держатся. Кто по нужде выйдет, еле ноги волочит. Один прямо во дворе и уснул. Одет худо; ни доспеха, ни шлема воинского и только палка с привязанным к ней ножом рядом лежит. А главное, даже малого дозора перед деревней не выставили. Все по избам сидят.

— Веселятся, выходит, — принял я окончательное решение. — Ну, так я тоже хочу повеселиться! Косарь, — окликнул топчущегося неподалёку стрельца. — Что смотришь? Ты, вроде, у нас за воеводу. Давай, командуй.

Боя не получилось. Разделившись на четыре части, мои воины одновременно ворвались в дома, быстро вырезали едва держащихся на ногах «воинов», походя добили спящих и, не задерживаясь, пробежались по хозяйственным пристройкам, подчищая подворье от татей и так и не встретив никакого сопротивления. Разве что при входе в одну из изб, в сенях встретилось бородатое, держащееся за стену тело, вздумавшее было перегородить дорогу.

— Куда к царю лезете⁈ Очумели совсем! Вот я ва…

Разбойник захрипел, не договорив, осел на пол, так и не дотянувшись до висевшего за поясом топора. Косарь с пятёркой воинов, ринулся в дом, едва не сорвав с петель дверь.

— Этих живыми берите! — успел крикнуть я вслед.

Вошёл следом за Никифором, скривился, вдохнув тяжёлый смрад замешанный на застарелом перегаре и потом давно не мытых тел. За столом три бородатых, полуодетых мужика с трудом фокусировавших взгляд на вошедших. На полу два голых тела: ещё молодая, худая женщина с застывшими, остекленевшими глазами и плотный верзила, очевидно получивший чем-то тяжёлым по голове во время так и не доведённого до конца процесса.

Ну, ничего, вроде дышит. А значит, всё самое «сладкое» у него ещё впереди. А я, пока, с этой троицей побеседую. Очень уж меня возглас о царе раззадорил. Вдруг у меня здесь ещё один серьёзный конкурент в борьбе за трон нарисовался?

— Всё оружие мы у них отобрали, — доложил мне Косырь. — Только какое там оружие? — презрительно скривился он. — Сабля, топор да ножи. Баловство одно.

Баловство. На настоящих татей, эти подонки не тянули. У них вооружение посерьёзнее будет. А тут, и впрямь, вчерашние мужики побаловаться да своё эго потешить захотели. Вот только этакое баловство для других кровавыми слезами обернулось.

— Бабу прикрой чем-нибудь.

Косарь, кивнув, сорвал со стола кусок грязной, заляпанной материи, уронив на пол деревянную братину с остатками браги, накрыл ею девушку.

— Вы кто такие? — выдавил из себя один из разбойников. — Чего надо?

— Так с поклоном к царю-батюшке приехали, — кривя губы от охватившей меня ненависти, прохрипел я. — Как прослышали, что в округе государь объявился, с тех пор и ищем! Уж не ты ли это?

— Я и буду! — с трудом поднялся из-за стола бородач, грозно пуча брови. — Я самого Ивана Васильевича младший сын!

— Что, опять Дмитрий? — несказанно удивился Косарь. — Так когда я тебя саблей полоснул, ты вроде по-другому выглядел.

— Да то не, Дмитрий! — заступился за своего вожака другой тать, пуча глаза. — Царица Мария двойню родила. Вот и решили царевича Дмитрия оставить, а младшенького Михаила укрыть до поры от греха, чтобы Годунов и его не сгубил.

Вот же! И тут моего батюшку приплели. А о том, что в то время Иван Грозный был жив, а значит, и прятать царевича никакой надобности не было, никто даже не подумает. Хотя, что с обычных крестьян взять? Как ещё и до такого додумались.

— Знать, судьба, — огорчённо покачал я головой. — У Годуновых руки длинные. Сколь не прятали, а всё равно попался.

Хотел просто повесить, но тут Архип деда с тремя мальчуганами привёл. Не знаю уж для чего, но разбойники, ворвавшись в деревню, их пощадили, заперев в подполье. На свою беду. Отдал, получив в обмен мальчишку постарше, что до ближайшей деревеньки нас доведёт. Дед в своём праве; вся деревня — его родственники были, а меня мальчишка с его зятем, Митрошкой сведёт. Тот, если верить старику, бывалый охотник, до самого Болхова лесными тропами доведёт.

* * *

— Княже, Фёдор Иванович, не гневайся, что разбудил, — в тёмном дверном проёме появилась фигура дворецкого с мерцающей огоньком плошкой в руке. — Гости на дворе.

— Кого в такую пору принесло? — закряхтел Мстиславский, нехотя поднимаясь с кровати. — Смотри у меня, Филька. Если понапрасну потревожил, не миновать тебе плетей!

Впрочем, грозился князь так, для порядку. Филька, служивший князьям Мстиславским с малых лет, начав ещё при его батюшке, дело своё знал туго и обеспокоить отправившегося почивать господина попусту, ни за что бы не посмел. Раз на незваных гостей, нечаянно заявившихся на подворье в ночную пору, собак не спустил, и пуще того, его разбудить осмелился, значит и гости те непростые. Либо в статусе князю равны (а таковых на Руси не много сыщется), либо что-то очень важное хозяину сообщить имеют.

— Князь Иван Михайлович пожаловал, — дворецкий шагнул в комнату, зажёг от плошки подсвечник и добавил со значением в голосе: — Да, не один.

— Кто с ним? — выдохнул Мстиславский, сразу почувствовав неладное.

— Богдан Бельский, княже.

— Чего⁈ — взревел князь, вложив в этот рёв всё своё негодование недальновидным поступком Воротынского. — Он что, последний разум потерял, Богдана сюда тащить⁈ Да за моей усадьбой денно и нощно послухи Васятки Окаянного следят. Уже, наверное, со всех ног к Годуновскому цепному псу с доносом бегут!

— Не должны, Фёдор Иванович, — осторожно помотал головой старый дворецкий. — Бельский среди холопов Воротынского затесался, а на дворе ночь. Разве разглядишь? А князь Воротынский к тебе и раньше, бывало, в ночную пору в гости заезжал.

— Заезжал, — зло потянул Мстиславский, — да не с таким гостинцем! Бельский Годуновым первый враг. Прознает о нём Грязной, в горло вцепится, не оторвёшь. Покуда за ним сила. Ладно, — махнул князь рукой, смиряясь с неизбежным. — Крикни сюда Прошку. Одеться поможет. И за челядью проследи. Если кто рядом с нами крутиться будет, до смерти запорю.

— Как повелишь, милостивец. Всё сделаю.

— Будь здрав, Фёдор Иванович.

— И вам здравствовать, бояре.

Мстиславский вернул поклон, стараясь скрыть за приветливой улыбкой растущее беспокойство. Очень уж ему не понравился лихорадочный блеск в глазах Ивана Воротынского. Видимо что-то задумал старый боярин; смелое, рискованное, в случае неудачи, лютое. За это и тайное появление в Москве Бельского говорит. Не рискнул бы Богдан без великой на то нужды, самолично в лапы к Грязному сунутся. Тут большой кровью и смертями пахнет!

Но то, ладно. Он только рад будет, если заговорщикам удастся Федьку Годунова с престола сковырнуть. Сам о том исподволь Воротынскому и нашёптывал. Другое дело, что князь Мстиславский, верный своему принципу, при любом заговоре предпочитал оставаться в тени, выдвигая вперёд властолюбивых дураков. Шуйские, Романовы, где они все? Два знатнейших боярских рода почти под корень извели. А он за все эти годы ни разу даже в опале не побывал.

Вот и теперь. Осторожно вытолкнув Воротынского, после ареста князя Лыкова-Оболенского, во главу боярской оппозиции, Мстиславский рассчитывал отсидеться в стороне, внимательно наблюдая за грядущими событиями: получится у заговорщиков Годунова свалить — хорошо, он в накладе не останется, нет — так он тут не причём, вон они заговорщики. Их и казните.

Неожиданный ночной визит Воротынского с Бельским, приехавших с явными намерениями втянуть его в заговор, ломал всю игру. Но вот так запросто незваных гостей не прогонишь. Их появление — уже свершившийся факт. И нужно теперь хотя бы те вести, что Бельский привёз, узнать да что они сделать задумали, выяснить. Глядишь, и получится как-то извернутся и всё в свою пользу обернуть.

— С чем пришли, гости дорогие, — ничем не выдал своих мыслей хозяин. — Не желаете ли, я велю поснедать накрыть да лучшего вина заморского на стол поставить.

— Оставь, Фёдор Иванович, — раздражённо отмахнулся от предложения Воротынский, тряся поседевшей бородой. — Не затем мы к тебе в неурочную пору пришли, чтобы пиры закатывать. Тут вон, Богдан, важные вести из-под Брянска привёз.

— Из-под Брянска⁈ — сделал стойку Мстиславский. Узнав о развороте армии Ходкевича на Юг, он уже который день ждал известий о том, чем закончится противостояние между царём и гетманом. — И что⁈ — навис он над Бельским. — Кто победил⁈

— Разгромил Ходкевич Федьку, — не скрывая торжества заявил тот. — Так разгромил, что мало кто в живых остался!

— А Фёдор? — осевшим голосом вопросил хозяин. — С Фёдором что?

— И Фёдору карачун пришёл. Черкасы догнали да порубили.

— Это точно⁈

— Сам его тело видел, — не отвёл глаз боярин. В конце концов; жив Годунов или нет, не так уж и важно. Если на Москве младенец Шуйских на престол сядет, то князь Скопин-Шуйский наверняка на его сторону перейдёт. Особенно если его в опекунский совет ввести. А без войска да потеряв Москву, кому этот Борисовский выродок нужен будет? — И сразу сюда поскакал.

Мстиславский опустился на лавку, задумался, просчитывая варианты. Смерть Фёдора резко ослабляла партию Годунова, выдернув из основания краеугольный камень. Кого теперь тот же Грязной в качестве претендента на престол выдвинуть сможет? Ксению? Даже не смешно. Царевич Иван Шуйский значительно более весомой фигурой будет. И несомненные права на престол имеются, и во главе последней армии родственник стоит, и бояре воцарение младенца, при котором на долгие годы вольготнее житься будет, поддержат. А сам он в опекунский совет войдёт и отодвинуть себя от власти уже не позволит.

— Решайся, Фёдор, — засопел нетерпеливо Воротынский. — Сейчас самое время Васятку Грязного прирезать да власть в свои руки взять. Завтра дойдут до Москвы слухи о гибели царя, этот лихоимец сразу действовать начнёт. Придушит царицу Марию с младенцем и Ксению в государыни выкликнет. Тогда всем худо будет!

— Этот придушит, — согласился с князем Бельский. — Рука не дрогнет. На него, как мне батюшка сказывал, даже дядя (Малюта Скуратов) опаску имел.

— Как действовать думаешь, Иван Михайлович?

— А что тут думать? — удивился князь. — На подворье Скопина-Шуйского идти первым делом нужно. Царицу Марию из-под стражи выручать.

— А князь Михаил не осерчает, что мы в его хоромы вломились да людишек его побили? У него войско под рукой.

— А что ему серчать, ежели мы лишь холопов Грязного, что возле усадьбы толкутся, разгоним, а потом, со всем вежеством до царицы допустить попросим? — хмыкнул самодовольно Бельский. — Ей деваться некуда будет.

— На подворье к князю я сам пойду, — решительно заявил Воротынский, заметив как нахмурился хозяин. Идея послать туда Бельского тому явно не понравилась. — Из челяди князя никого не трону. А у Марии, и впрямь, другого выхода нет, как нашу сторону принять. Она, и пока Годунов жив был, каждый день прихода убийц ждала, а теперь и подавно. Понимает, что смерть лютая для неё с царевичем в дверь стучится. Потому и нам в ноги упадёт, и власть опекунскому совету отдать согласится. А мы в тот совет и Скопина-Шуйского введём. Вот и выйдет, что его войско на нашей стороне будет.

— Князю Михаилу ещё с ляхами управится нужно, — заметил Богдан. — А то дело нелёгкое. По-всякому может обернуться.

— Допустим, — кивнул Мстиславский. — А от меня-то ты чего хочешь, Иван Михайлович?

— Боярские роды на Москве поднять. Чтобы к утру все со своими холопами в Кремле объявились. И с Куракиным обговори, чтобы московские полки за царевича Ивана поднял. Ему под Грязного шею гнуть, тоже радости нет. Был бы Годунов жив, то одно. А так, если мы его тоже в опекунский совет введём, должен на нашу сторону встать.

— Должон, — со вздохом согласился князь Фёдор, принимая непростое решение.

Глава 11

27 апреля 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Мария! Поднимайся быстрее! Беда!

— Что случилось⁈ С Ванечкой что-то⁈

Мария Шуйская, едва раскрыв глава, кинулась к резной колыбели, подвешенной рядом с постелью к потолку, склонилась над спящим сыном и лишь затем, убедившись, что младенец сладко спит, обернулась к мечущимся в тусклом свете свечи фигурам, вычленив взглядом хозяйку. И тут же в душе поднялся липкий, застарелый страх, обдав сердце холодом. Вот и свершилось то, неизбежное. Не стала бы к ней в опочивальню Александра Скопин-Шуйская ночью без серьёзной причины врываться.

— Да что с ним сделается⁈ — отмахнулась от вопроса княгиня. — Одевайся быстрее! Спасаться нужно. Воры у ворот стоят!

— Воры⁈ — захлебнулась словом Шуйская. О том, зачем могли прийти сюда воры, у неё не было ни малейшего сомнения. Им её сын нужен. — Да что же нас всё в покое никак не оставят, Господи⁈ Кто там⁈

С того самого дня, как её мужа свергли с престола, а её в Богородице-Рождественский монастырь под строгий надзор сослали, бывшая царица жила в постоянном страхе. Дурой ещё довольно молодая женщина не была; понимала, что её ещё не родившийся ребёнок, прямой угрозой вернувшему себе престол Годунову является. И как в таких случаях этакие угрозы устраняют, прекрасно знала. Каждый день приступая к трапезе, гадала; не отравлено ли? Каждую ночь, просыпаясь, вслушивалась; не идут ли?

Переселение в дом князя Скопина-Шуйского стало истинным благословением. Нет, Мария ни капли не заблуждалась, относительно своей участи. Даже если не убьют, то сразу же после родов в монастырь сошлют и с ребёнком разлучат. Но тут, хотя бы надежда появилась, что девочку не убьют. Князь Михаил ей клятвенно пообещал, что выпросит у царя дозволение взять её дочь на воспитание и после, дав приданное, выдать замуж. Как же она тогда молилась, страстно взывая к Богу, о рождении девочки. Мечтала, чтобы у её ребёнка хотя бы крошечный шанс выжить появился!

Рождение Ванечки, перечеркнуло всё, вновь ввергнув бывшую царицу в пучину страха и отчаяния. Теперь её ребёнку точно не жить! Царь, уезжая в поход, наверняка на этот счёт своему псу распоряжение оставил. Страшный старик! Лишь раз, когда её из дворца в монастырь везли, его видела, а сердце каждый раз при воспоминании от ужаса трепещется. Одно слово, душегуб. Этакому и младенца зарезать, ничего не стоит!

И вновь потекли дни в тревожном ожидании неизбежного. Княгиня Александра утешала как могла, продолжая ссылаться на обещание князя. И даже матушка её мужа, княгиня Елена, суровая, властная женщина державшая в кулаке всё княжеское подворье, пообещала заступничество перед царём. Дескать, помнит о той поре, когда она одна с ребёнком осталась и их Василий Шуйский под свою опеку взял.

И в сердце вернулась надежда, крепчая с каждым новым днём. Не было, по-видимому, никакого распоряжения от царя. Иначе Грязной уже давно бы на подворье пришёл. А вдруг Ванечку не убьют? Вдруг постриг совершат да в монастырь отправят? Пусть лучше хотя бы монахом жизнь проживёт.

И тут эти воры! Теперь, даже если и отобьются, от Годунова милости ждать не приходится! Наверняка послухи Грязного о том, что здесь творится, уже известили.

— Сам князь Мстиславский с оружными людишками за забором стоит. Грозится, что если тебя с царевичем к нему по доброй воле не выведем, то он силой ворвётся. Матушка для виду согласилась, велев немного подождать; мол, негоже мужикам на женскую половину к неодетым женщинам ломится, а сама велела собираться быстрее. Митрошка нас через калитку выведет да в Кремль проводит.

Дальнейшее Мария помнила смутно. Она лихорадочно одевалась, вслушиваясь в нарастающий гомон за окном, вытащила из люльки протестующе заревевшего сына, бросилась вслед за княгиней по тонувшим во мраке сеням и горницам, ткнулась в тени перегородивших им путь воинов.

— Матушка!

— Привела? — выступила вперёд княгиня Елена, строго взглянув на бывшую царицу. — Митрошка.

— Слушаю, госпожа, — шагнула вперёд одна из теней.

— В Кремле бой идёт. Нечего им там делать. На подворье к Василию Головину их отведёшь. Он хоть и отец Сашкин, а у Годунова сильно не в чести. Не должны воры быстро догадаться, где искать. А там к утру уже ясно станет, чей верх.

— Как повелишь, Елена Петровна, — склонил голову холоп. — Всё исполню.

— Матушка, — сунулась к боярыне Александра. — Дозволь с тобой остаться. Им Мария с царевичем нужна! Нас тронуть не посмеют. Миша им такого не простит!

— Дура! Он и так им того, что на подворье силой ворвались, не простит. А добром я сюда Мстиславского не пущу! Увидят, что Шуйская сбежала, озлятся. Я своё отжила, а за тебя перед Мишей в ответе. Ступай, кому сказано!

Москва не спала. Беглецы выскочили через калитку в темноту узенького переулка, тронулись вдоль забора, настороженно прислушиваясь. Со стороны Кремля всё громче раздавались звуки набирающего силу боя. Гулко бухнул колокол, протяжным стоном стелясь над землёй, ритмично зазвенел, наполняя душу тревогой. Где-то сбоку взревели заговорщики, врываясь на княжеское подворье. Мария нащупала руку идущей рядом Александры, сжала её, прижимая к себе ребёнка.

— Ах ты ж!

Вывалившиеся из-за поворота всадники, похоже, стали для Митрохи неприятной неожиданностью. Те бросили коней вскачь, быстро сблизились, вырвав беглецов из тьмы десятком горящих факелов.

— Ты гляди-ка, — усмехнулся в бороду одетый в дорогой, пошитый из бархата охабень дворянин средних лет. — Прав был, Фёдор Иванович, что за проулочком присмотреть велел.

— А ты кто такой будешь, что смеешь мне, княгине Скопин-Шуйской, поперёк дороги становиться⁈

— Василий Сукин, я, — на мгновение растерялся всадник. — Городовой дворянин из Свияжска, — Василий решительно тряхнул головой, прогоняя прочь сомнения. — Прости, княгиня, но дело государево. Мне сам Фёдор Иванович Мстиславский повелел царицу Марию Петровну вместе с царевичем из-под неволи лютой освободить и в Кремль, где законному наследнику престола и быть полагается, доставить. Лучше добром нам её отдайте.

— Я с вами не поеду! — выкрикнула Мария, ещё сильнее сжимая руку княгини и вздрогнула, обернувшись на вскрик. — Как это⁈

Княгиня уже опускалась на землю, держась за древко стрелы, торчащее из груди. Её рука скользнула вниз, вырвавшись из ладони.

— Кто стрелял⁈ — раненым медведем взревел Сукин, ища среди всадников убийцу. — Сказано же было, княгинь не трогать!

— Княгиню убили! — с не меньшей яростью закричал Митроха. — Без супостатов!

Мария, прижимая к груди вновь заревевшего ребёнка, бессильно опустилась рядом с телом подруги и горько заплакала.

— Ну, сделал дело?

— Прости, господине, — Матвей упрямо набычил голову, но глаз не поднял, всё же не решаясь смотреть Грязнову в лицо. — Я по другому дело повернул. А к добру ли то или худое сотворил, то уж тут, как ты скажешь. Решишь покарать, я в твоей воле.

Грязной приподнялся с лавки, отодвинув недопитую кружку с квасом, склонил голову набок, недобро оскалившись.

— Это что же, Матвейка? Выходит, жив Васькин щенок? И Машка Шуйская жива? Или как?

— Живы, — сглотнул холоп. — А только я не попусту стрелу метнул.

Бывший опричник мгновенно подобрался, оскалившись по-звериному, подошёл к своему холопу, не сводя побелевших от ярости глаз. В руке блеснул нож.

— Это как?

— С беглецами Анастасия, жена князя Михаила была. Вот я и решил, что если её, а не Шуйскую с младенцем люди Мстиславского убьют, то так оно для дела даже лучше будет.

— Жену Скопина⁈ — боярин задумался, анализируя полученное известие, убрав нож, вернулся к столу. — Ну, говори, чем оно лучше, Матвейка, — отхлебнул государев слуга из кружки. — Говори, пока есть чем говорить.

— Младенца убить, пользы не много будет, господине, — облизал губы Матвейка. — Наверняка у Мстиславского с Воротынским другой под рукой есть. Сами бы бывшую царицу следом зарезали да спасённого царевича народу предъявили. Другое дело жена Скопина-Шуйского. Её убийство князь Михаил не простит. А значит, он теперь накрепко к нашему государю привязан. Зубами его ворогов рвать будет. А бояре с младенцем и так никуда теперь не денутся. Тех, кто в Кремль ворвался, порубили, теперь их черёд пришёл.

— Ладно, — кивнул своим мыслям Грязной. — Посмотрим, как оно дальше дело повернётся. Выйдет по твоему, кончится твоё холопство. Поместье с чином московского дворянина выпрошу. А нет — не взыщи.

* * *

8 мая 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, Ефим вернулся!

— Да, ну⁈ — я развернулся к Никифору, забыв об инспекции оборонительных сооружений вокруг кремля. — Сколько воинов с собой привёл⁈

— Да уж не мало! — расцвёл улыбкой обычно мрачный рында. — Оно, конечно, не полная тысяча, но семь сотен рейтар будет. И ещё много охочих людишек к нему по пути пристало!

Я лишь головой покачал.

Ишь ты, пристало! Всё-таки умом русский народ не понять! Я, когда в прошлом году на московский трон сел, что только не делал, чтобы южные области от ЛжеДмитрия оттолкнуть и на свою сторону перетянуть: сотнями разоблачительные грамоты по всей/м уездам рассылал, публичное признание ЛжеМаринки на Красной площади организовал, отлучение Вора от церкви от патриарха Иакова добился.

И всё бестолку. Вроде уже и самого Дмитрия окончательно прибили, и публичную демонстрацию причастности к еврейскому исповеданию продемонстрировали, но даже потеряв «символ», консолидировавшее вокруг себя все слои населения, на мою сторону южане переходить не торопились. Тот же Козельск это наглядно показал. Да и из других городов (за редким исключением навроде Болхова и Карачева) посланцы с изъявлением покорности перед моим шатром не толпились. Но стоило по окрестностям разнестись слухам о том, что ляхи царское войско разбили, как отношение ко мне местного населения кардинально изменилось. Даром что жители Болхова, несмотря на малочисленный отряд и угрозу появления вслед польского войска, с распростёртыми объятиями приняли, так ещё, в ответ на разосланных во все стороны гонцов, уже вестники из Мценска, Белёва и того же Козельска, своих посланцев с изъявлениями покорности и обещанием выслать воинскую подмогу прислали. А главное, что и жители Орла, ворота перед Ходкевичем закрыв, неожиданно заявили гетману, что: «Царь у них теперь один — Фёдор Борисович, а других воров, будь то Петрушка, что в Белгороде сидит или иноземный королевич, им не надобно».

Так что Ходкевич, выиграв битву, в итоге проиграл компанию. Юг страны, до этого одинаково враждебно смотревший на обе противоборствующие стороны, начал переходить на мою сторону. Хотя, может и не весь. Я, пока, только от близлежащих городов весточки имею. Как в более отдалённых регионах отреагируют, ещё неизвестно.

Впрочем, Ходкевич, ещё надеется переломить ситуацию в свою пользу, рассчитывая разгромить теперь армию Скопина-Шуйского, по последним данным как раз подошедшего к Орлу. Вот даже вслед за мной к Болхову не бросился, хотя наверняка весть о том давно до гетмана дошла.

Хотя в этом литовский полководец, пожалуй, прав. Сунься он вслед за мной, на быструю победу рассчитывать не приходилась.

Болховская крепость построенная на высоком холме (Красная гора), расположенном у впадения реки Болховки в реку Нугрь, несмотря на деревянные стены, была довольно крепким орешком. С трёх сторон водные преграды пусть и не очень широких рек, на берегу у основания холма «глухой» шестиметровый частокол с заострёнными толстыми брёвнами. И уже дальше на высоком холме, если, конечно, ты к нему прорвёшься, «рубленый город» (крепостная стена в основании которой широкие срубы доверху наполненные землёй с камнями).

С северной же стороны, единственно не имевшей водной преграды, осаждающим сначала было нужно взять посад, расположенный на соседнем холме и так же окружённый частоколом со рвом, и лишь затем, преодолев глубокий ров, вновь упереться в крепостные стены на вершине Красного холма, с их сторожевыми башнями и пушками.

В общем, быстро взять этакую крепость без серьёзной артиллерии, можно только забросав телами своих воинов, что Ходкевич себе позволить не может, а несколько 3-фунтовых пушек, что гетман притащил с собой, на роль осадных орудий никак не тянут.

Вскочив на коня, через Никольские ворота, въезжаю в город, спускаюсь с холма к суетящимся на склоне мастеровым. Потянувшиеся с окрестных деревень крестьяне вооружены были кое-как и в военном плане серьёзной силы не представляли. Поэтому наиболее боеспособных из них я отдал под командование Кузьмы (Кривонос был, пока, единственным воеводой, что появился вслед за мной в Болхове), который собрал под своей рукой около тысячи выживших стрелков. Вокруг старожилов и формировался новый отряд. Мушкетов у меня лишних нет, а вот простенькие пики сделать можно. Вот пусть и обучает. Остальных новоприбывших я отправил на строительство дополнительных укреплений. Пусть хоть так свой хлеб отрабатывают. И так с прокормом этакой оравы начали проблемы появляться.

Ещё до меня дошли вести о прибившихся со своими отрядами к Скопину-Шуйскому Тараске и Ефиме, о ранении попавших в плен Пожарском, Татищеве и Борисе Грязном, гибели Мизинца, Дмитрия Трубецкого, Татева, Шереметева и недолго побывшего в чине окольничего Тимофея Грязного. Такая вон печальная арифметика по результатам сражения получилась.

Ефима перехватываю на въезде в город. Рядом с десяток рейтар и, я мысленно кривлюсь, поминая чёрта, Захарий Ляпунов!

— Государь.

Соскочив с коня, поднимаю с колен Ефима, обнимаю, похлопывая по спине.

— Рад, что живой.

— Да что мне сделается, Фёдор Борисович, — сконфуженно затоптался воевода, не ожидавший такой чести. — Кони у нас резвые. Как Дмитрий Михайлович повелел уходить, мы и утекли. Там, правда, черкасы вслед погнались. Очень уж их Тараско со своими кирасирами шибко обидел. Так мы их, версты через три развернувшись, в сабли встретили. А потом уже на Юг, навстречу князю Михаилу пошли.

— Выходит, уже была битва? — моё сердце сжалось в радостном предчувствии. Просто не отпустил бы Скопин-Шуйский рейтарский полк до сражения. А на беглеца после поражения Ефим со своими рейтарами не походил. — Разгромили Ходкевича?

— Не то чтобы разгромили, царь-батюшка, — замялся воевода. — Два дня бились да наскоки его конницы отбивали. А потом гетман со своего лагеря снялся и обратно в сторону Брянска ушёл. Князь Михаил Васильевич следом пошёл, а мне разрешил к тебе, государь, в Болхов уйти. И вот Захария Петровича с сеунчем (послание с известием о победе) к тебе послал.

Нехотя оборачиваюсь к Ляпунову, кивком головы, поднимаю с колен. Из братьев Ляпуновых я больше всего не любил именно Захария: и сам Захарий славился шебутным, неуживчивым характером, и осадочек после нашей прошлой встречи под Коломной остался. Но сейчас, после поражения от Ходкевича, мне помощь рязанских полков была нужна как никогда. А потому, и свою антипатию на время усмирить можно, и брата рязанского воеводы радушно принять.

— Здрав будь, государь, — с поклоном протянул он два свитка. — Послание тебе привёз, царь-батюшка, от князя Скопина-Шуйского и брата моего воеводы рязанского Прокопки Ляпунова.

— И ты будь здрав, Захарий, — кивнул я Никифору. Тот выступил вперёд, забирая свитки. — Знаю о том, что вы с братом Прокопием князю Михаилу изрядно супротив татарвы помогли. За то обоих золотым жалую.

— Благодарствую, государь, — вновь падает на колени Ляпунов. — Мы отслужим.

Отслужите, куда вы денетесь. Вот от поляков отобьёмся и я вас воеводами в Воронеж и Белгород пошлю; к так ненавидимым вами татарам поближе, а от Переяславля-Рязанского — подальше. Глядишь, и для дела польза, и мне спокойнее.

— Ладно — махнул я рукой. — поехали в Кремль. В честь первой победы над ляхами можно и попировать.

По дороге вновь подозвал к себе Ефима.

— Как князь Михаил? Шибко по жене убивается?

— По виду не скажешь, — пожал плечами воевода. — Но думаю, да.

— Дела.

Весточку о неудачной попытке переворота мне привёз всё от же Матвейка, по-видимому, ставший персональным гонцом ко мне от Грязного. Сам государев слуга узнал о готовящемся перевороте от князя Куракина, для виду согласившегося поддержать заговорщиков, но сохранившим верность мне. Вот только времени у моих воевод осталось совсем мало. И если в Кремле ворвавшимся туда боярским холопам и примкнувшим к восстанию полторы сотни стрельцов, устроили тёплую встречу, то отправить помощь на подворье Скопина-Шуйского, Грязной уже не успел.

И ладно бы заговорщики просто уволокли с собой Марию Шуйскую с сыном. Не сильно им это помогло. Еле ноги потом из Москвы унесли. Но они ещё зачем-то княгиню Александру убили.

По мне, так глупость несусветная. Мстиславский с Воротынским заклятого врага таким образом себе заполучить умудрились. Да и того же, Бельского, схваченного в Кремле на самосуд Скопину придётся отдать. Глупость, говорю же. Видимо, либо не признали её в потёмках, либо сгоряча кто-то застрелил.

Ладно, посмотрим, как оно дальше повернётся. Особенно, если учесть, что по слухам, бояре с бывшей царицей и новоявленным царевичем в Смоленск сбежали. Сильно мотивированный воевода у меня теперь есть, а я теперь со стороны на это безобразие посмотрю. К руководству армией лезть не буду.

Глава 12

19 мая 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Москва бурлила, взбудораженная тревожным известием.

Царь! Царь возвращается! Да не просто так, а с поспешанием. Шибко гневен, сказывают, что москвичи опять супротив него бунтовать взялись.

«Очевидцы», косясь по сторонам, шёпотом рассказывали о сотнях казнённых в Туле и Серпухове, о публичном обещании государя покарать москвичей, как в своё время Иван Грозный Новгород покарал, о намерении разгневанного царя перенести столицы в Кострому. Кто-то особо «глазастый» у царских стремянных даже притороченные к сёдлам собачьи головы разглядел, даром, что я на тот момент ещё в верстах тридцати от Москвы находился!

В общем, большой радости от моего приезда москвичи не испытывали, гадая, чем обернётся для города провалившаяся попытка переворота: казнями, дознанием, репрессиями? Но страхи страхами, а внешне всё выглядело вполне благолепно: торжественный «комитет по встрече» во главе с патриархом Иаковом у ворот, раболепные поклоны заполнивших улицы горожан, задорный звон колоколов.

Соскочив с коня, подхожу под благословение к патриарху, на глазах у всех обнимаю Грязнова, демонстративно награждаю шубой Куракина. Это всё так, аванс; пусть люди видят, что я оценил заслуги этих двоих в разгроме воровского заговора. Позже с каждым отдельно на эту тему поговорю.

Отмахиваюсь от Власьева и Семёнова, наладившихся уже было по дороге мне что-то доложить и неожиданно сворачиваю в сторону от Кремля.

— Это мы куда, Фёдор Борисович? — чуть слышно спросил, сразу насторожившийся Никифор.

— Куда, куда? — оглянулся я на главного рынду. С возвращением в Москву Никифор сбросил, наконец-то, свою меланхолию, вернув себе былую привычку всюду совать свой нос. — Семечки лузгать, — и рассмеялся, потешаясь над выпученными в недоумении глазами.

Ну, да. О подсолничнике здесь ещё не знают. Но это мы быстро исправим. Пока я тут в походах грязь месил, из Архангельска первый обоз пришёл и кроме оборудования и материалов для заводов в Туле и на Урале, Джон Белтон мне помидоры, кукурузу и подсолнечник привёз. Так что будет теперь чем отца Феодосия озадачить. Его, кстати, в феврале вместо умершего в конце прошлого года отца Пафнутия в крутицкие митрополиты возвели. Так что пусть теперь отрабатывает.

На подворье Скопина-Шуйского нас ждали. Выходит, выполнил мой наказ Матвейка, принёс весточку княгине. Елена, встав на два шага впереди празднично одетых по такому случаю челядинцев, поклонилась, собственноручно протянув хлеб-соль, позвала в хоромы.

— Не обессудь, княгиня, да только времени у тебя гостить, нет совсем. Сама же ведаешь, что Сигизмунд с великим войском к Москве идёт. Нужно город к осаде готовить. Я и без того, даже в Кремле не побывав, с дороги сразу к тебе заехал; в горе твоём утешить да виновных в гибели княгини Александры пообещать покарать.

За спиной зашептались. Честь, и вправду, была велика. Когда такое было, чтобы царь, вернувшись после долгой отлучки в Москву, сразу с дороги кого-то из бояр своим визитом почтил? А тут даже не боярина, а вдову боярскую. Да ещё в такое время.

Не знаю уж какая муха укусила польского короля; скорее всего на Сигизмунда повлияло самовольное наступление Ходкевича и опасение, что великий литовский гетман покорит Московию без него. Не так уж это и важно. Главное, что в этом пласте реальности король дал уговорить себя Жолкевскому и, оставив под Смоленском осадный отряд, двинулся к Москве.

Вот и пришлось мне, бросив Болхов (никакая осада теперь, после отступления Ходкевича из-под Орла, городу не грозила), срочно возвращаться в столицу. Прежде только Кривоносу велел с собранным полком следом идти да Ефима с рейтарами обратно к Скопину-Шуйскому с наказом князю действовать по своему разумению, отправил. Он в военной стратегии намного больше моего понимает.

— Благодарствую, государь, — вновь поклонилась княгиня. — Но в жизнях своих бояр только ты волен. По своему разумению и накажешь. А меня, по всему видать, сам Господь наказывает. Сначала внука отнял, теперь невестку. Случись что ещё и с Мишей, с ним и весь род князей Скопин-Шуйских иссякнет.

— Того, Господь не допустит, — обнадёжил я княгиню, радуясь, что разговор повернул в нужную сторону. — И я не допущу! Осенью смотр невест будет. Вот мы с тобой и князю Михаилу невесту подберём. Вместе свадьбы и сыграем. Кто знает, — со значением посмотрел я в глаза княгини. — Может мы ещё и породниться через те свадьбы сможем.

Сзади выразительно крякнул Грязной, ещё больше загалдела свита, не в силах сдержать эмоции. Да и сама княгиня сверкнула глазами, явно правильно растолковав намёк.

— На всё твоя воля, государь, — в третий раз поклонилась она.

Вот и хорошо. Вот и ладушки. Теперь князь Михаил за меня горой будет. Да и слишком усилившимся Грязным, мощный противовес. Нельзя все яйца складывать в одну корзину.

— Дорогу, государю! С дороги!

Нестройно гомонящее людское море раздалось в стороны, давая проехать по чавкающему под копытами коня грязюке. И тут же бухнулось на колени, прямо в липкую жижу. Мне даже как-то неловко стало.

Нет, к постоянным поклонам я уже привык, принимая это как данность, напрямую связанную с моим статусом. Но сегодня ночью неслабый дождь прошёл, приведя низину к соответствию с её названием (Болото — территория на севере Замоскворечья, расположенная на противоположном от Кремля берегу реки Москвы). Так что поизгваздуют москвичи сегодня одёжу. Ох, поизгваздают!

— Государь милостив, — уловив мой сигнал, проорал во всю глотку Иван Годунов. — Поднимитесь, люди добрые!

Народ загудел, поднимаясь с колен, вновь сдвинулся к спешно построенному помосту, напирая на стрельцов. Одиннадцать приговорённых подняли головы. Я отвернулся, игнорируя их взгляды.

Не сегодня. Я и так слишком часто щадил своих врагов. И, как итог, едва опять Москву не потерял. И если продолжу в том же духе, точно долго не процарствую. Даже соратники за слабость примут. И без того совсем недавно ещё двух изменников простил.

Да и градус социального напряжения, что, по словам Грязнова, был близок к критической отметке, эти казни должны были существенно снизить. Люди страшились будущих репрессий. А какие могут быть репрессии, если виновные в попытке переворота уже публично изоблачины и наказаны? Тем более, что остальных схваченных в Кремле воров я помиловал, заменив смертную казнь на каторжные работы на Урале.

— Что, Петя, не жаль своих соплеменников?

— То не соплеменники, государь, а предатели, — презрительно фыркнул Пётр Урусов в сторону Баран Гази, бия Малой Ногайской Орды и четырёх мурз, попавших вместе с ним в плен. — Если позволишь, я сам этим шакалам головы срублю.

Ну, да. Урусова заложником в Москву из Большой Ногайской Орды прислали, а там отделившихся и ушедших на Запад в прошлом веке соплеменников не очень жалуют. Но всё равно, намёк крещёный ногаец должен понять. Для того с собой на эту казнь и притащил.

Князя Урусова прислал ко мне касимовский хан Ураз-Мухаммед. Переметнувшись год назад от Шуйского к ЛжеДмитрию II, хан, после разгрома царика под Клушино, мою власть признавать не спешил. Затаился в своём Касимове, пользуясь тем, что у меня до него ещё руки не дошли и занял выжидательную позицию, наблюдая за тем, кто в итоге победит. И лишь после известия о сражении под Орлом, определился с выбором. Вот и догнал меня по дороге в Москву с заверениями о преданности хана его соратник, князь Пётр Урусов, Ещё и дорогой подарочек, чтобы задобрить, привёз. Вон он рядом с ногайцами своей казни дожидается!

А где же ещё Богдашке Сутупову находится? Как говорится, по заслугам и награда. Это ведь он вместе с Рубцом Мосальским Путивль Гришке Отрепьеву сдал, что послужило коренным переломом в войне и привело к торжеству самозванца. Да и в Москву он вместе с другими убийцами приехал, и хотя непосредственного участия в убийстве моей матушки не принимал, но Ивашку Богданова для этого дела именно он привлёк. Деятельный, в общем, товарищ, за что и в чести был у обоих самозванцев. Вот только под конец оплошал, сбежав, когда я к Туле с войском подходил, не в Калугу, как Просовецкий, а в Касимов. Хотя, вроде они и в разные стороны разбежались, а сейчас рядом стоят, вместе с воровским боярином Иваном Заруцким.

Ну, и ещё трое стоящих на эшафоте, были приговорены к смерти за недавнюю попытку переворота. И здесь главной фигурой без сомнения был Богдан Бельский. Очень уж памятной была его попытка меня до прихода убийц в Кремле придержать. Да и потом, где только можно, напакостить норовил. Он оказывается, как сам вчера во время нашей беседы признался, так и не смог моему отцу простить, что тот его после смерти Ивана Грозного от большой власти отодвинул. А потом и на меня свою ненависть перенёс.

Вторым был князь Семён Звенигородский. Один из тех, кто вслед за более родовитыми боярами успел к сроку перебежать из Тушино в Москву и был прощён. Вот только этой милости князь Семён не оценил, обидевшись, что я отнял у него дарованные Вором вотчину и боярский чин, вернув в московские дворяне. Ну, ничего. На обиженных воду во… головы рубят. Пусть без неё и дальше обижается!

Третий из заговорщиков был тоже обижен, но не тем, что что-то отняли, а тем, что мало дали! Юрия Левшина, стрелецкого десятника, открывшего мне прошлой осенью Сретенские ворота в Москву, я произвёл в сотники, щедро наделив деньгами и сукном. Как выяснилось позже, не угодил. Честолюбивый стрелец как минимум в стрелецкие головы метил, и то, что по худородству ему в прежние времена и сотником стать не светило, Юркину обиду совсем не уменьшило. Вот и решил сотник предать ещё раз, переметнувшись к моим врагам. Вот только в этот раз прогадал.

— Ни к чему это, Петя, — остановил я порыв ногайца и махнул рукой дьяку. Тот, встав перед осуждёнными, начал читать приговор, подробно перечисляя проступки каждого. — Для пойманных воров у меня палач есть. То его работа. Ты лучше передай хану, чтобы в набег собирался. Сигизмунд всех воинов, что только смог собрать, с собой в поход забрал. А о том, что Польша с Литвой без защиты остались, не подумал. Вот вы с Ураз-Мухаммедом и напомните королю, что врываясь в чужой дом, о своём не нужно забывать.

— Будет сделано, мой царь! — расплылся в улыбке Урусов, хищно оскалив зубы.

Я отвернулся, скрывая накатившее раздражение. Радостно ему! Уже предвкушает, как вволю грабить и убивать сможет, а мне то его веселье тяжким камнем на сердце ляжет. Вот только по другому нельзя. Не ведутся войны в белых перчатках. И тот, кто во время войны жалеет чужой народ, не жалеет свой. Известие о разорении имений и застенков (поселение мелкой шляхты) сильно поубавит пыл приставшей к Сигизмунду шляхты, заставит задуматься о возвращении домой. Да и экономическому благополучию Речи Посполитой, разорение её земель, точно не поспособствует.

— В окрестности Быхова загляните, — зло посоветовал Василий Грязной. — Там земли богатые.

Ага, а ещё там много земель, что Ходкевичу принадлежат. Не может простить боярин гетману гибель единственного сына и плен внука. Ну, ничего, не удастся отбить, так выкуплю. Зато с Подопригорой обошлось; и на Брянск Ходкевич так внимания и не обратил, двинувшись обратно к Калуге, и сам Яким, по донесению Валуева, на поправку пошёл.

Дьяк, наконец, закончил, сноровисто свернув свиток в трубочку. Народ возбуждённо загудел, предвкушая начало жуткого зрелища, сдвинулся чуть ближе к эшафоту. Кат (палач) с подручными затоптались у плахи, поглядывая в сторону приговорённых.

— Начинайте, — коротко бросил я дьяку и тронул коня.

Хоть я и обтесался за эти годы, привыкнув к крови и страданиям, но никакого удовольствия от созерцания пыток и казней, по-прежнему не получаю. И пусть, стоящим на эшафоте людям всего лишь отрубят голову, а не посадят на кол или четвертуют, как советовал мне Грязной, зрелище, на мой взгляд, всё равно малоэстетичное.

Так что я это время гораздо лучше потрачу: город нужно к осаде готовить, полки с пушками в помощь князю Михаилу собрать, боярскую Думу, опять же, пользуясь предоставившейся возможностью, окончательно под себя прогнуть.

* * *

Запорожские казаки выбирали кошевого атамана. Собравшиеся на Раду сечевики спорили, надрывая глотки, угрожающе ревели, схатаясь за эфесы сабель, сквернословили, потрясая кулаками. Каждый был готов до хрипоты отстаивать своего кандидата, каждый считал, чо именно он лучше всех знает, кого следует выбрать в атаманы вместо погибшего в Крыму Сагайдачного.

— Бородавку в кошевые! Бородавку! Добрый казак!

— Да чтоб тебя черти забрали с твоим Бородавкой! Зачем он нам⁈ Пусть Порохня булаву берёт. Это он на Крым идти предложил.

— Правильно! Порохню в кошевые! Он наказным атаманом был и с добычей на Сечь привёл.

— Не нужен нам Порохня. Он, собачий сын, весь свой курень в Крыму потерял. До сих пор наши товарищи на галерах вёслами машут! Тискиневича в кошевые.

— Так, то когда было⁈ Он из басурманской неволе сам вырвался, галеру захватив. И после в Московии добре воевал и с большим прибытком вернулся. А ты последнюю свиту (сермяжный кафтан) в шинке пропил. Кабы не поход, уже на цепи у пушки бы сидел!

Дошло до драки. Разгорячённые сечевики шустро заработали кулаками, сбившись в курени, сцепились в яростной схватке, мутузя друг друга и продолжая горланить имя своего кандидата.

— Порохню в кошевые! Тискиневича! Бородавку в атаманы!

Впрочем, сторонников бывшего царского воеводы было значительно больше. Противников довольно быстро задавили, выдавив из круга, крики в пользу Порохни слились в монолитный рёв.

Данила тяжело вздохнул, сдерживая рвущееся наружу раздражение. Иного он и не ожидал. Слишком популярным он стал на Сечи после похода на крымское ханство, слишком многие увидели в нём удачливого атамана.

Татар они застали врасплох. Беспрепятственно высадившись на берегу Каламитского залива, запорожцы, забрав с чаек пушки, особо даже не спеша, двинулись в сторону крымской столицы. И хоть бы кто-то попытался их остановить! Лишь к концу третьего дня, когда сечевики появились под стенами Бахчи-Сарая, опомнившийся Селямет I Герай попытался дать им отпор. Но личная гвардия хана была малочисленна, а посаженные на коней старики и безусые юнцы оказались плохой заменой отрядам, ушедшим в поход в Московию. И их же оказалось слишком мало, чтобы удержать по всему периметру стены севшего в осаду города. Последних защитников перебили в ханском дворце, попутно зарубив и самого Селямета. Очевидно незадачливый хан так до конца и не поверил в происходящее, даже не сделав попытки сбежать. Слишком невероятным было появление казаков у стен его столицы, слишком быстрым случившийся разгром.

Победа была полной, добыча огромной, но именно это и поставило запорожцев на грань катастрофы.

Жадность парализовала победителей. Горы оружия, драгоценностей, дорогой одежды; всё это тащилось в казачий лагерь, в беспорядке складывалось в кучу, валялось под ногами. Толпы освобождённых невольников-христиан бродили повсюду, умоляя взять с собой. Вывести всё это на чайках не было никакой возможности, бросить немыслимо. А тут ещё, во время сшибки с небольшим татарским отрядом, гибнет Сагайдачный.

Вот тут и вспомнили сечевики об инициаторе похода Даниле Порохне, единодушно выбрав его наказным атаманом. Чуть ли не силком всунули в руку булаву, со словами: — «Ты нас сюда завёл, тебе и обратно выводить»!

И вот теперь, после благополучного возвращения на Сечь, его снова толкают со всех сторон, требуют принять власть.

— Порохня, чего встал⁈ Выходи! Принимай булаву!

Данила нехотя вышел на помост, поклонился лыцарству. Сбоку сунулся булавничий, протянув гетманскую булаву на вытянутых руках. Порохня покачал головой.

— Благодарствую за честь, товарищи. А только как бы худо не было, если вы меня кошевым атаманом выкликните. Нет у меня на то ни опыта, ни умения. Потому и считаю, что лучше атамана, чем Яким Бородавка нам не сыскать.

Последние слова потонули в протестующем рёве тысяч глоток. Толпа сдвинулась, ещё плотнее придвинувшись к невысокому помосту, зарычала, отсылая к дьяволу сукина сына Бородавку. У многих в руках появились сабли. Если бы Яким, предусмотрительно, едва поняв на ком остановили свой выбор сечевики, не покинул заранее Раду, его запросто и растерзать бы могли. Посыпались угрозы и в сторону Порохни, грозя упрямцу смертью за неуважение к решению лыцарства. Некоторые, самые отчаянные уже и на помост было полезли, собираясь проучить выбранного ими же в атаманы.

— А ну, разойдись! Дай знамя внести!

Раздвигая беснующуюся толпу, вперёд вышел Евстафий Корч, держа в правой руке палку с прицепленными к ней бархатными шароварами расшитыми золотыми нитями. Новое «знамя» узнали. Со всей сторон посыпались смешки, шутки, весёлые выкрики. Напряжение сразу спало, сменившись весельем.

— Я вот что скажу, товарищи, — Корч воткнул острый конец знамени в землю. — Бородавка, конечно, казак добрый, то каждый знает. Вот только не он нас из Крыма со всей добычей на Сечь привести сумел. Помнится, после похода на Варну, у него это значительно хуже получилось. А вот Порохня привёл. Он и атаман удачливый и воин храбрый. Это я ведь только штаны с хана снял, — ткнул пальцем на шаровары Евстафий, — а зарубил его как раз Порохня. А уж как он порт вместе с кораблями в Гёзлеве (Евпатория) под носом у турецкой крепости умудрился захватить, тому до сих пор удивляюсь. Хитро придумано было! И турку обхитрили, и татарскому царевичу с моря шароварами помахали! А потому хватить кобенится, атаман, — развернулся он к Даниле. — Принимай булаву да пошли в шинок горилку пить. Принимай, Данила, — горячо прошептал он всё ещё колеблющемуся другу. — Хлопцы разгорячились. Понапрасну сгинешь. А через полгода и о Бородавке можно будет вспомнить. Всё едино казаки быстрее добытое не прогуляют.

— Ну, ладно, — разлепил губы новый кошевой атаман, поднимая над головой булаву. — Как говорил, Фёдор Борисович; «вы сами напросились»!

Глава 13

15 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Эк ты укрепился, Михаил Васильевич, — усмехнулся в усы Андрей Куракин. — Пушками не прошибёшь.

Я лишь хмыкнул, мысленно соглашаясь с князем. Нет, о тактике Скопина-Шуйского, любившего противопоставлять польско-литовской тяжёлой кавалерии систему острожков и полевых укреплений, я знал. В этот период времени, когда огневая мощь огнестрельного оружия и полевой артиллерии были ещё не столь велики, этот приём являлся наиболее эффективным, лишая гусаров главного их козыря; сокрушительного, сметающего всё на своём пути, напора. Вот и в этот раз, готовясь к генеральной битве с двумя гетманскими армиями, он укрепился более чем основательно. Обе возвышенности на Поклонной горе ощетинились целой сетью рогаток, надолбов, ежей, прочно закреплённых к земле вбитыми по всему периметру клиньями и густо насыпанным вокруг них чесноком. И это был только первый рубеж обороны. Далее на вершинах холмов был поставлен мощный частокол с несколькими острожками, выдвинутыми немного вперёд. Перед ними, согнанные с окрестных деревень и самой Москвы крестьяне и посадские, как раз заканчивали рытьё рва, попутно вбивая в него остро заточенные колья. В общем, согласен с Куракиным; без пушек сюда лезть — не самая лучшая идея. Вот только…

— Пушками как раз и прошибёшь. А Сигизмунд с собой осадный наряд из-под Смоленска везёт.

— Пушки и у нас есть, — возразил мне Василий Морозов. Боярин, будучи на воеводстве в Казани вместе с Бельским, моего врага не поддержал и, сдав после бегства Богдана город моим воеводам, с тех пор был не у дел, просиживая штаны в Думе. Вот я его как более-менее лояльного мне боярина, воеводой передового полка с князем Михаилом в поход против крымских татар и отправил. — Вот только мы за стеной укроемся, а они в голом поле стоять будут.

Ну, да. Я, по требованию большого воеводы сюда несколько пушек даже с Москвы перетащить велел. Так что, если Жолкевский с Ходкевичем вступят в бой, надеясь разнести укрепления своей дальнобойной артиллерией, их ждёт жестокое разочарование. Безнаказанно это сделать им никто не даст. И даже наоборот. Скорее им тут больше достанется, так как Валуев (Скопин-Шуйский, пользуясь представленным мною на время войны с Речью Посполитой карт-бланшем, самовольно забрал его из Брянска, поставив воеводой над всей артиллерией), тут уже всю местность перед холмами пристрелять успел.

— Так-то, оно, так, — протянул я, не в силах сдержать сомнения. — А что, если всё же не станет Сигизмунд наши укрепления штурмовать? Увидят его полководцы, как тут у тебя всё устроено, поймут, что этак тут всё их войско костьми лечь может да и обойдут твои позиции стороной.

— Так пусть обходят, — тяжело вздохнул Скопин-Шуйский. Я ему за ту неделю, что он под Москвой стоял, этими сомнениями всю плешь проел. Кого другого, наверное, послал бы давно, а тут царь — вот и приходится объяснять. — Он тогда между Москвой и моим войском окажется. И имея позади неразбитое войско, ему все силы в кулаке держать придётся; ни город в нормальную осаду не взять, ни на штурм пойти. В любой момент удара в спину от меня ждать придётся. Тем более, что Москвы ему быстро не взять.

— То так — согласно кивнул Куракин, — Москва к осаде готова, государь, то ты сам ведаешь. Стены подлатали, орудий и огненного зелья в избытке, съестных припасов, как ты велел, Фёдор Борисович, ещё с прошлой осени со всех волостей навезли. Хоть целый год в осаде просидеть сможем.

— А у короля с провиантом туго, — продолжил убеждать меня князь Скопин. — Армию он большую набрал да только они всю провизию, что с собой взяли, уже подъели. А с крестьян много не награбишь, сами только поля засеяли да впроголодь живут. Наёмников опять же в польском войске много. Перед походом Сигизмунд, им заплатить, деньги нашёл да только время идёт, ещё платить нужно, а уже нечем. Ещё немного и они начнут бунтовать. Так что эта битва не нам, она королю нужна. Сумеет победить, тогда, и Москву в осаду взять можно будет, и наёмников для грабежа окрестных городков распустить.

— Нужно было татар не Литву посылать, а тыл королевскому войску — пробормотал в сторону Никифор. — Пограбили бы обозы, ляхи сами бы с голоду на приступ кинулись.

Ага, умный какой! А вместе с обозами они ещё и все окрестности до кучи разорили. Тут сколько не стращай хана с Урусовым, всё равно эти двое не удержатся. Пусть уж лучше в Литве зверствует, а не здесь. Тем более, что о разгроме вражеских коммуникаций, я не забыл. И вслед за татарами в поход остатки лёгкой конницы Подопригоры послал, дав задачу новому, временному воеводе, Никитке Аладьину (в «будущей» Смоленской войне этот волок ламский дворянин хорошо себя проявил как раз вот в таких мелких стычках и неожиданных ударах) лишить польско-литовское войско подвоза провизии и боеприпасов. Справится, уже официально в воеводы возведу. Для Подопригоры, если выживет, у меня другое дело задумано.

— О том, что сумеют победить и речи быть не может, — отрезал я. — Ты уж постарайся, князь, — внушительно посмотрел я Михаилу в глаза. — Сам видишь, ничего для тебя не жалею, всё что просишь, даю. Не сдюжишь, бедствие для страны будет пострашнее, чем нашествие хана Девлета.

— Живота не пожалею, государь, — твёрдо заявил мне князь. — Но сил у поляков вдосталь. Как оно обернётся, того не ведаю.

— Поляки то далече?

— Вчера возле Одинцово черкасов видели.

Одинцово. Это примерно километрах в двадцати отсюда. Значит, счёт на дни пошёл. Скоро всё решится.

В Москву возвращался в мрачном настроении. Слишком зыбко всё. Нет ничего хуже, когда результат всех твоих трудов от одной битвы зависит. Скопин-Шуйский, конечно, полководец талантливый, но и Жолкевский с Ходкевичем не пальцем деланные и воевать умеют. А тут ещё Никифор старую шарманку завёл; мол, поберечься бы мне надо да опасность в более спокойном месте переждать. И даже вспомнившееся мне нашествие крымского хана Девлета I Герая приплёл, заявив, что если самому Ивану Васильевичу от татарской напасти в Ростове укрыться не зазорно было, то мне с Ксенией в ту же Кострому на время отъехать, сам Бог велел. И что характерно, Куракин этого шелопута поддержал! Мол, главное, тебя, царь-батюшка, сберечь, а от ворога как-нибудь отобьёмся.

Пришлось популярно объяснить этой парочке, что бежать я никуда не собираюсь и если всё же ляхи князя Михаила одолеют, то все вместе в Москве отбиваться будем.

* * *

— Дозволь слово молвить, государь.

— Куда прёшь⁈

Двое рынд вслед за Никифором синхронно свернули к сотнику, оттесняя конями в сторону.

Косарь, хоть и вернул себе моё прощение, помня о дерзких словах сказанных когда-то под Костромой, старался лишний раз не отсвечивать. Понимал, что простить то я его может и простил, но склерозом покуда не страдаю, и те события прекрасно помню. Тут уже и то, что его в чине сотника над стрелками восстановили, большой милостью является. О большем, покуда, можно не мечтать. И вдруг сам мне у входа во дворец дорогу заступает. Наверняка что-то важное произошло, раз он на такое осмелился. Уж точно не цены на капусту обсудить решил.

— Чего тебе, Федька? — сделал я знак Никифору притормозить. Тот, в отличие от меня, ничего прощать Косарю не собирался и бывшего ренегата терпеть не мог.

— Не за себя прошу, государь, — было видно, что слова сотнику даются через силу, но и отступать он был не намерен. — За Агафью, вдову Кердыбы.

Кердыбы⁈

Я задумался, ошарашенный услышанным. Стало стыдно. Я ведь о семье погибшего соратника даже не вспомнил. И дело тут не в том, что раз погибший воевода сильно накосячил, то и его семья моего внимания не заслуживает. Просто известие о гибели Тимофея очень быстро отошло на второй план, затерявшись в череде более важных событий и там и осталось, придавленное грузом навалившихся проблем. А ведь у него, вроде, и детишки есть.

С другой стороны, Кердыба не бедствовал: я его и богатым поместьем под Ярославлем наделил, и жалованьем не обидел. Не должна была Агафья после гибели воеводы «по миру» с детьми пойти.

— И чего ей нужно? Тимофей, помнится, её с детьми из Ельца в своё поместье перевёз. Почему там не осталась?

— Так выгнал их с поместья князь Барятинский, — сокрушённо развёл руками Косарь. — Сказал, что Кердыба — изменник. Город Ходкевичу сдал, войско погубил. А раз так, то и семейству его поруха и бесчестие. С тем и выставил Агафью за ворота; насилу до Москвы добралась.

— И правильно сделал, — встрял в разговор, вышедший из дворца дьяк Семёнов. Вот же! И как только умудряется каждый раз моё возвращение не прозевать? Наверняка кого-то из челяди подрядил за въездом в Кремль присматривать и ему своевременно сообщать. — Экую поруху государю свершил! — зло продолжил глава царской канцелярии. — Город ворогам без боя отдал, все свои полки понапрасну погубил, гетмана опять же дальше пропустил, отчего царёву войску конфуз да поруха вышли. Этой Агафье лучше бы радоваться, что в Сибирь вместе с детишками на вечное поселение не сослали, а она ещё в челобитный приказ с прошением лезет!

— Это когда же от вдовы челобитная была? — оглянулся я на него.

— Намедни, государь, — в голосе Ивана не было даже и тени сомнения в правильности совершённого им поступка. — Из челобитного приказа принесли. Ну, я то прошение обратно в приказ и вернул, велев передать, что де по заслугам наказание получили и царь-батюшка-то одобряет.

Я закусил губу, не зная как поступить. Очень уж хотелось Семёнову хороших звиздюлей за самоуправство дать. Вот только самоуправства в его действиях как раз и не было. Я ведь для того и создал царскую канцелярию, отдав под руку Ивану трёх подьячих, чтобы хоть как-то всё возрастающий поток корреспонденции, поступающей на моё имя, отрегулировать. Буду самолично каждую бумажку читать, в них и утону. Вот и просматривают теперь служащие канцелярии всю поступающую документацию, передавая Ивану самое важное, а уже Семёнов выжимку из поступивших документов делает и мне докладывает. Вот только, похоже, критерии отбора он для себя немного неправильно уяснил. Так что немного вправить мозги всё же нужно.

— А скажи мне, Ваня, кто в нашем государстве вправе поместья да вотчины жаловать?

— Дык, ты, государь, — Семёнов замялся, мгновенно сообразив, что ласковые нотки в моём голосе не сулят ему ничего хорошего. — Ну, отец Иаков ещё может жалованную грамоту на патриаршие земли выдавать.

— Правильно, — добавил я в свои слова ещё больше патоки. — А воеводе даровать или лишать поместий по чину будет?

— Не по чину, царь-батюшка, — тоскливо оглянулся по сторонам дьяк. Он уже и сам был не рад, что высунулся навстречу мне из дворца. Вон уже и стремянные возле коней застыли, со злорадством наблюдая, как царь устраивает выволочку всесильному секретарю. — Этим не воевода, а дьяки в приказе ведают.

— А вот и нет, — ехидно возразил я ему. — Вон Федька Барятинский восхотел да и отобрал своей волей дарованное мной поместье. Вместо меня теперь решает, кого из моих воевод жаловать, а на кого опалу возложить, — наябедничал я ухмыляющемуся Никифору. — Как думаешь, Никифор, может мне князя в Москву позвать да вместо себя на трон посадить? Вон, и Ваня его хвалит.

— Можно и на трон, — прохрипел, подъезжая Грязной. Матвейка, шустро соскочив с коня, помог боярину слезть на землю, сунул в руку посох. — Помнится, государь Иван Васильевич Семёна Бекбулатовича вместо себя на Москве сажал. А можно и повыше да вместе с теми, кто самоуправство покрывает, князя подсадить. На всё твоя воля, Фёдор Борисович.

Я бросился к Василию, не дав отбить поклон. Совсем сдал старик. На одном упрямстве держится. Вон как рука с посохом дрожит. Но Москву по-прежнему в кулаке держит. Вон и Семёнов совсем с лица сбледнул. Не удивлюсь, если он государева слугу намного больше чем самого государя боится.

— Челобитную мне принесёшь, — решил я завершить воспитательную процедуру. Теперь дьяк самоуправство какого-нибудь воеводы нипочём без внимания не оставит. — Хотя, — я поискал глазами Косаря. Тот уже успел затесаться промеж стремянных, стараясь больше не отсвечивать. — А где сама, Агафья, Фёдор? И чего это ты за неё просить удумал?

— Должок у меня перед Тимофеем, государь, — пробормотал тот, внимательно разглядывая мостовую под ногами. — Он меня в Калуге приветил. Даром, что в большие люди вышел, чиниться не стал. Ещё и головой рискнул, охрану царского обоза вору доверив. А я, значит, его вдову с порога прогоню? — всё же поднял он на меня глаза. — А Агафья с детьми покуда у меня живёт. Не успел Тимофей в Москве собственным домом обзавестись.

— Завтра поутру ко мне приведёшь. Как-нибудь да найдём на Барятинского управу. Ступай, — и отпустив сотника, повернулся к Грязному. — Зачем приехал, Василий Григорьевич? Просил же с постели не вставать, раз недужится! Нужно что, Матвея бы ко мне с весточкой послал.

— Поговорить нужно, Фёдор Борисович, — прохрипел боярин, опираясь на посох. — Ты уж удели своему холопу немного времени, государь. Сделай милость.

— Ну, пошли, коли так.

Пока неспешно шли к кабинету (Грязной шёл с трудом, бережно поддерживаемый Матвеем), всё гадал, что заставило старика подняться с постели. Видимо, понимает, боярин, что скорее всего не оправится от навалившейся на него хвори, что-то важное перед смертью сказать хочет.

— Чего тебе? — оглянулся я на Семёнова уже перед входом в кабинет, заметив свиток в руке. Обычно глава канцелярии заходил ко мне с докладом вечером и утром. — Что-то срочное?

— От главы волжского приказа, думного дьяка Кузьмы Минина послание гонец привёз.

— Что там?

— На самоуправство волжских воевод жалуется; мол, его слушать перестали, каждый по своему свершить норовит. И оттого всему делу поруха великая.

Ну, вот. И тут воеводы своевольничать начали. Хотя здесь как раз ожидаемо всё. И так Годуновы, благодаря моему внушению, полтора года примерно себя вели; водный путь по Волге от воров и татей очистили, города на её берегах укрепили, ещё две крепости на месте современных Ульяновска и Балахово возвели. Но любые внушения постепенно забываются и им на смену постепенно приходит чувство безнаказанности и значимости собственной власти, превращая засидевшегося на одном месте воеводу в местного царька.

Ладно, пусть ещё немного «поцарствуют». Эти хотя бы преданы и мою руку держат. Не время им замену искать и тем более уездную реформу проводить. Сначала нужно польско-литовское нашествие отразить.

— Позже почитаю. Иди, покуда.

В кабинет вошли втроём. Матвей помог боярину сесть на лавку, отступил в сторону, застыв возле двери. Я сел напротив, пытливо поглядывая на старика. Грязной облокотился на стену, облечённо вздохнул, вытерев дрожащей рукой пот со лба.

— Умру я скоро, Фёдор, — впервые по-простому назвал меня Василий. — С каждым днём сила на убыль идёт. Сегодня с постели едва поднялся. Видимо пришло время перед Господом ответ держать.

Я промолчал, не найдя слов для ответа. Да и что тут скажешь? То, что бывший опричник плох, невооружённым взглядом видно. Убеждать старика в обратном; лукавить. Да и не нуждается боярин в моей жалости. Не тот типаж. Он наверняка и грядущей смерти не страшится, особенно теперь, когда род свой возвысил, рядом с троном поставив. Вот разве что насчёт этого ещё раз пообещать?

— На всё воля Божья, Василий Григорьевич. Но если призовёт тебя Господь, знай: внуки твои у меня в чести будут.

— Бориску из плен вызволи, Фёдор Борисович.

— Вызволю. То моя вина. Всех дворян, кто к ляхам в плен попал, выкуплю; казны не пожалею.

Старик кивнул, принимая на веру мои слова, оглянулся на замершего соляным столбом Матвея.

— Борис с Василием тебе верными холопами будут, государь, в том не сомневайся. А только службу свою им передать не могу. Не по силам она им будет, — признался он. — Потому и хочу возле тебя ещё и Матвейку Лызлова поставить. Холоп он верный да расторопный. Во всех моих делах помощником был. Обо всём ведает.

Теперь уже я оглянулся на холопа Грязнова. Вот, значит, зачем боярин его с собой притащил. Замену себе готовит.

— Сдюжит ли?

— Сдюжит, государь, — заверил меня боярин. — Я и так многое его руками вершил. Так что спуску твоим ворогам не даст. Только нужно Матвейку уже сейчас, пока я жив, из грязи поднять. Из холопов я его вывел. Теперь, если ты его, государь, хотя бы в московские дворяне пожалуешь, совсем хорошо будет.

Я мысленно кивнул соглашаясь. Уже неделю назад, когда слёг мой ближник, понял, что пора на его место преемника искать. Пусть будет Лызлов, раз его сам Грязной рекомендует. А там посмотрим. Не потянет, кого другого найдём.

— Сам что скажешь?

— Не подведу, царь-батюшка, — грохнулся на колени, Матвейка. — Зубами твоих ворогов грызть буду!

— Так тому и быть, — решился я. — Но для начала, я тебя, Матвейка, испытаю. Свершишь, что скажу, быть тебе главой тайного приказа.

Глава 14

16 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Массивные створки Петровских ворот нехотя разошлись в стороны. Стрельцы, выглянув за стену, шикнули, согнав с десяток груженных мешками телег на обочину, замерли истуканами вдоль стен деревянной арки. Я слегка прищурился, всматриваясь в уходящую в даль дорогу, шумно выдохнул, стараясь погасить поднимающуюся в душе тревогу.

— С Богом!

Архип кивнул, разворачивая коня, тронулся, выезжая в авангард конной полусотни.

— Федя!

Соскакиваю с коня, прижимаю к груди выскочившую из возка сестру.

Опять всё сначала! Да сколько же можно мне сердце рвать⁈ Я и так её из Москвы уехать полдня уламывал. Всё поверить не могла, что мы город можем не удержать. А когда поверила, в другую крайность кинулась. Теперь сестре в голову втемяшилось, что меня непременно убьют и она снова одна остаться. А тут ещё и молодой жених в самое пекло первым голову сунет. Есть отчего заистерить и в родного брата мёртвой хваткой вцепиться.

И это ещё хорошо, что её наперсницы из возков нос высунуть боятся. Всё же допекли они меня вчера, выступив единым фронтом с царевной: одна мужа бросать не хочет, другая всё время в Козельск рвётся (туда Валуев из полусожжённого Брянска перевёз Якима), третья вообще непонятно чего хочет и только глазками в мою сторону зыркает.

Хотя, чего я себе вру? Чего Мария хочет, как раз понятно. С тех пор как Иван Годунов о предстоящем осенью смотре невест объявил, мне Ксения с Настей весь мозг вынести успели, свою подругу на все лады расхваливая.

Впрочем, чего я на девушек грешу? Тут хоть понять можно. Скучно им. А вот потянувшиеся со всех сторон в Москву дворяне с дочерьми, это уже отдельный разговор. На дорогах, по-прежнему, не спокойно, с Запада польское войско над городом нависает, а они всё равно со всех сторон прут и прут. Даже из тез южных городков, что мою власть признавать не спешат, представители есть. По Москве даже байки пошли, что одного из этих папаш с дочерью панцирные самого Жолкевского задержали, так мой «будущий тесть» так разорался, что гетман велел пропустить, решив не связываться, «от греха». Выдумки, конечно. Но дыма без огня не бывает. Во всяком случае, даром, что до озвученного события ещё месяца три есть, подковёрная борьба уже сейчас разгорелась нешуточная. Вон, даже Грязного посулами и взятками завалили, (не дают старику поболеть спокойно), а Ивана Годунова о том лучше и не спрашивать. Вернее уже спросил как-то в шутку, так на дворецкого смотреть больно было; только рот как рыба открывал да глаза пучил.

Ладно, что-то отвлёкся я. Тем более от этих «шалых», что в Москву как тараканы набежали, всё же польза есть. Дороги, и впрямь, небезопасны, а потому выезжали дворяне из своих поместий во главе небольших отрядов которыми пополняли московский гарнизон.

— Ну, чего ты, Ксюша? — заглянул я сестре в глаза. — Люди же смотрят. Невместно царской сестре прилюдно слёзы лить.

— Может, я всё же останусь?

Ну вот, она опять за своё! Ведь договорились уже! Вроде убедил вчера, что в случае чего и мне, и Михаилу её ненаглядному в одиночку намного проще спастись будет. Вон в прошлый раз, когда мы оба из Москвы убегали, её поймали, а меня нет.

— Ты нам здесь ничем не поможешь. Решено всё. Может, до Костромы даже доехать не успеешь и весточка о нашей победе в дороге догонит.

— Поеду, — кивнула Ксения и, пересилив себя, попросила: — Обещай, что Михаила в беде не бросишь.

Мда. Прикипела сестра к князю. И видела его всего пару раз, когда тот с войском к Москве отступил, а сердцем уже прикипела. Хотя, ей ведь уже 27 лет. По нынешним временам — перестарок. Да и отчаялась уже Ксения за годы проведённые в монастыре, поставив на замужестве крест. А тут жених; молодой, красивый, знатный. Ещё и знаменитый полководец к тому же! Тут любая голову потеряет.

— Да куда я его брошу? — покачал я головой. — Мы с князем Михаилом теперь как нитка с иголкой; он на Москву смотрит, я в сторону Поклонной горы оглядываюсь. Порознь не победить.

Усадил сестру обратно в возок, поцеловав на прощание в щёку, махнул рукой Михайлову и долго потом смотрел вслед, Должны добраться. Архип, хоть и молод, а командир справный и лично мне преданный. Недаром я его в полусотники вывел. Из кожи вон вылезет, а царевну довезёт.

Мимо заскрипели колёсами телеги обозников, потянулись в город крестьяне из окрестных деревень.

— Государь.

Что-то в голосе Никифора заставило напрячься, отлипнуть взглядом с проглотившего возки горизонта.

Янис⁈

Побратим стоял возле одной из телег рядом с застывшим в ступоре возницей: весь какой-то потрёпанный, в поношенном явно с чужого плеча армяке, с недельной щетиной на подбородке. А сзади, из-за спины литвина настороженно выглядывала… Лизка? Я даже машинально головой мотнул, собственным глазам не поверив. Он полноватой, пышущей здоровьем полногрудой красавицы осталась едва ли половина. И эта худая, слегка сутулящаяся половина с наметившимися чёрточками морщин на осунувшемся лице едва держалась на ногах, бережно поддерживаемая литвином. Как она ещё дорогу до Москвы выдержала, непонятно? Неужто в возке нельзя было довезти?

Я зло закусил губу, почувствовав солоноватый привкус во рту. Ну, как так-то! Я же писал о Янисе Барятинскому, просил стольника Литвинова с невестой под свою опеку взять. Что там дороги от Ярославля до Углича?

Хотя, чего уж там. Хоть самому себе не стоит врать; сам виноват. Скинул заботу о друге на воеводу, а сам за полгода даже не поинтересовался ни разу: как он там? И это при том, что его невесту в тёмную использовал, под ножи и сабли убийц подставив.

Вновь соскочив с коня, бросаюсь к Янису, обнимаю, подхватываю, не дав упасть на колени, княгиню.

— Ты как здесь?

— Устал без дела в Угличе сидеть, — криво улыбнулся литвин. Вот и гадай теперь; то ли он просто на скуку пожаловался, то ли на то, что я о нём забыл, намекнул. — Как Елизавета от раны немного оправилась, в путь и собрались. Спасибо матушке-игуменье: к обозу, что во Владимир шёл, пристроила. А уже по дороги с Владимира на свою беду ватажку разбойников повстречали. Слава богу, Силантий, — кивнул он в сторону крестьянина, — подобрал и, во что было, приодел. Так с Божьей помощью и добрались.

Сам Силантий уже давно стоял на коленях, ошалелыми глазами смотря теперь на Яниса. По всему видно; когнитивный диссонанс у мужика. Наверняка только одна мысль кузнечным молотом в голове бьётся: 'Это кого же я на дороге подобрал, что сам царь с ним обниматься лезет? Никак, боярин какого тати раздели.

— Ещё не боярин, но тоже человек не простой, — заверил я бородача, окончательно вгоняя в ступор. — На, держи за службу, — сунул я ему несколько серебряных монет. Сначала хотел было дать золотой, вот только жалко мужика, пришибут. — Вспоминай в своих молитвах царского стольника Яниса Литвинова и княгиню Елизавету Зубатую.

Яниса с Лизкой я отправил в Кремль, выделив в качестве провожатых пару стремянных. Сам же пообещал приехать чуть позже, сославшись на дела. Смалодушничал, в общем. Не готов я был вот так сразу со своим побратимом серьёзный разговор начать. Нужно было решить; признаться перед другом в том, что я его вместе с невестой «в тёмную» использовал или всё на стечение обстоятельств свалить. В первом случае я мог потерять друга, во втором… Самому от себя потом противно будет.

Так что обратно в Кремль, я не спешил; заглянул в Замоскворечье, осмотрев построенные там острожки, съездил к Крымскому броду, уверившись что здесь из Скородома в Замоскворечье полякам переправиться будет довольно проблематично, затем встретился у Чертольских ворот с Матвеем Лызловым, убедившись, что задуманная мною ловушка практически готова. В кремль вернулся ближе к полудню, незадолго до обеда и велев принести в кабинет бутыль с заморским вином, позвал следом Яниса.

— Садись, — кивнул я литвину на кресло у стола. — Поговорим.

Молча разлил по кубкам вино, молча выпили.

— Я знал, что за Елизаветой будут охотиться людишки Филарета, — неожиданно для самого себя решился я. — И в том, что с ней случилось, моя вина.

Я замер, пытливо вглядываясь в лицо друга. Что ответит? Может ведь и в морду за такое плюнуть. Имеет право. Но Янис продолжал молчать, хмуро высматривая что-то на дне своего кубка.

— Я надеялся через княгиню сообщников Филарета выявить, — начал оправдываться я. — А с княгиней ничего не случилось бы, если бы она зачем-то из возка не вылезла. Она… — я запнулся, с раздражением оборвав сам себя и просто признал: — Моя вина. Прости.

— А стоило ли оно того, чернец? — поднял, наконец, глаза побратим.

— Стоило, — твёрдо заявил я. — Филарет всё равно бы княгиню не простил. Очень уж она ему своим признанием подгадила. Голландия далеко, но всё же это не конец света. Пообещал бы вознаграждение за её голову, охотники среди латинян нашлись бы. А так я Романовым руки окоротил. Теперь ему до вас добраться труднёхонько будет.

Литвин кивнул, вроде бы согласившись с моим доводом, вот только в его глазах я себе прощения не находил.

Разливаю по кубкам остатки вина, жадно пью, собираясь с духом перед исповедью.

— Я должен был тебе всё рассказать. Но я тогда как раз только что себе московский престол вернул. Казалось, горы теперь свернуть могу. Все задумки воплотить по силам, любое дело могу свершить. Людей за своими прожектами замечать перестал, — покаялся я. — Вот и ту опасность, что Лизе по пути из Ростова грозила, в расчёт брать не стал. Тогда казалось, что невелика она — опасность эта. А оно вон как вышло…

— Но теперь Елизавете ничего не грозит?

— Не знаю, — честно признался я. — Филарету сейчас точно не до неё. Вот если Сигизмунд победит и его на патриарший стол посадит, тогда может и вспомнить. Ну, и про иезуитов забывать не нужно. Княгиня их ордену тоже изрядно насолила. Переждать вам в безопасном месте нужно, пока не уляжется всё.

— Я думал самое безопасное место в Москве, рядом с тобой, — удивился Литвинов. — Или опять за границу пошлёшь?

— Говорю же, польское войско к Москве идёт. Отобьёмся ли, нет, не ведаю. А тебя с княгиней я в Астрахань пошлю, — твёрдо заявил я. — Мне Хворостинин недавно письмо прислал. Голландский мастер на Джомбайском острове верфь уже достроил и флейт и фрегатом заложил. Дело то, конечно, не быстрое. Остров хоть от Астрахани и недалеко, но всё туда добираться хлопотно. Зато ногаи дотянутся не смогут. Вот ты за строительством кораблей и проследишь. Чтобы заминки никакой при строительстве не было да всё что нужно для этого, на тот остров исправно поставлялось. Ну, что, возьмёшься?

— Возьмусь, Фёдор Борисович, — кивнул мне в ответ литвин. — Вот только не сразу. Сначала Москву от ворога обороним, а после и в дорогу можно будет собираться.

* * *

* * *

— Вот, значит, как…

Василий Григорьевич Грязной разжал пальцы, позволив измятому листку упасть на одеяло, устало закрыл глаза.

— Квасу дай.

Матвей Лызлов, вскочив с лавки, зачерпнул из стоящей в углу кади, поднёс ковшик к губам боярина. Василий пил долго, небольшими глотками цедя влагу, затем провёл рукой по слегка подмокшей бороде, вновь потянулся к листку.

Эх, тяжка государева служба. Тяжка. Сначала единственного сына потерял, теперь одного из внуков к лютой смерти собственноручно приговорить придётся. И ничего тут не поделаешь. Нельзя иначе! Он по другому служить не умеет, потому и Ивану Васильевичу на глаза попал. Теперь надежда только на другого внука, Васятку, осталась. Пусть хоть он род продолжит. Иначе зачем всё это?

— Что за человек, ведаешь?

Вопрос был задан так, для проформы. Не очень то бывшего опричника интересовала личность посланника, что письмо от отца Барча ему принёс. Наверняка один из рядовых членов общества Иисуса (иезуиты), которого святым братьям было не жалко отдать на растерзание государеву псу. Да и откуда он может быть ведом Матвею? Мало ли людишек по Руси бродят? Этим вопросом, вдаваясь в несущественные подробности, бывший опричник просто оттягивал момент принятия решения, которое обернётся неминучей смертью любимого внука.

— Ведаю, Василий Григорьевич, — неожиданно заявил Лызлов. — Я его в Ярославле, когда государю весточку об его отлучении Гермогеном привозил, видел. То Понкрат, пушкарский полуголова.

— Тот самый, что свейскому королевичу отравленную книгу принёс? — не поверил своим ушам царский ближник.

— Он, господине.

— Храбёр!

Грязной стиснул кулаки, представляя как сдирает кожу проклятому слуге схизматиков, как ломает рёбра, выдирая их вместе с мясом раскалённым крюком. Вор, что на самого государя худое замыслил, лёгкой смерти не заслуживает!

Нельзя! Нельзя этого Иуду даже пальцем тронуть! Кто тогда его ответ латинянину отвезёт?

— Пусть его, — со вздохом отказался от соблазна Грязной. — Пусть латинянин думает, что я его угрозы испугался. Борису потом не несдобровать, зато волю государеву выполним. И ты, глядишь, во главе приказа сядешь. Одному Черкасскому веры не много будет. Иное дело если королю о том же самом, его духовник скажет.

Матвей кивнул соглашаясь. Очень непростое задание ему царь-батюшка дал; польские отряды в нужное место заманить. Решится Сигизмунд на штурм Поклонный горы или просто блокирует войско Скопина-Шуйского, не так уж и важно. И в том, и в другом случае, удара интервентов по самой Москве не избежать. Ведь по мнению польских полководцев, все основные воинские силы сосредоточились под рукой князя Михаила, а в Москве большая часть защитников состояла из ополчения и немногочисленных стрелецких и казачьих отрядов. Одним решительным ударом захватить столицу московитов, уничтожить ставшего костью в горле Годунова, посадить на трон младенца-Шуйского, объявив регентом одного из предателей-бояр или самого короля; соблазн слишком велик. Получится, и все московиты склонят голову перед новым правительством, а там, со временем, младенец может умереть, освободив престол либо для королевича, либо для самого Сигизмунда.

Вот государь и хотел, раз вражеской атаки на город не избежать, чтобы поляки нанесли главный удар через Чертольские ворота, где их будет ждать горячий приём. И будущего главу тайного приказа этой проблемой озадачил. Что хочешь, мол, делай, хоть сам перебежчиком становись и польского короля убеждай, а результат вынь да положи.

Впрочем, Матвей унынию предаваться не стал, тем более, что его бывший хозяин, боярин Василий Грязной, несмотря на болезнь и немочь, в стороне от этого дела оставаться не пожелал, найдя выход из трудной ситуации.

Князь Иван Борисович Черкасский, племянник самого Филарета, ещё в конце прошлого века будучи деятельным участником заговора Романовых, едва не погиб, чудом не оказавшись в Пелыме в одной избе с сидевшими на цепи Иваном и Василием Романовыми. С тех пор Черкасский (как и Иван Романов), ни в каких заговорах больше не участвовал, стараясь не отсвечивать. Не предавал Бориса Годунова, никак не отреагировав на появление ЛжеДмитрия I, не участвовал в свержении самозванца на стороне Шуйских, не отъезжал в лагерь второго самозванца, отклонил призыв к восстанию Богдана Бельского. Тихий такой, в общем, товарищ, не проблемный, что, впрочем, не мешало мне относится к племяннику Филарета с большим подозрением и по карьерной лестнице не продвигать.

Вот к нему и обратился всесильный государев слуга, предложив породниться (Грязнов, мысленно похоронив Бориса, решил срочно женить своего последнего внука, а сестра князя Черкасского Ирина, как раз подходила по возрасту) и будущему родственнику свою протекцию при государе. Ну а то, что князь за это должен был написать письмо Филарету с обещанием открыть Чертольские ворота и помочь полякам ворваться в белый город, так чего ради счастья сестры и своего благополучия не сделаешь? Предавали и за меньшее.

— Порох под воротами заложили?

— Да, Василий Григорьевич, — кивнул в ответ Матвей. — Я было и человека фитиль поджечь, когда ляхи через ворота в город войдут, нашёл, да у государя свой на примете есть.

— Пусть и твой будет, — подумав, решил боярин. — Мало ли что с государевым человеком может случиться. Кто первый доберётся, тот башенку над воротами и взорвёт. Только вот что я скажу тебе, Матвей. Получится часть польского войска под нашими пушками в Скородоме запереть, то дело хорошее. А только справимся ли? Сила у ворогов немалая, а воевать они умеют. Здесь рисковать нельзя. Поэтому я думаю, ещё нашим воям помочь.

— Это как?

— А так, что спрячем верных людишек в домах, что вдоль городской стены стоят. Ляхи к Белому городу рваться будут, не должны быстро найти. А как взрыв у Чертольских ворот услышат, так и вылезут. И дома те подожгут.

— Да как же так, милостивец, — отшатнулся от старика Лызлов. — Собственными руками Москву поджечь! Это же полгорода выгореть может!

— И пусть горит, — пресёк все сомнения Грязной. — Фёдор мне не раз говорил, что хорошо бы все эти избушки снести и по уму, по новой земляной город отстроить. Вот мы ему нечаянно и пособим, — захихикал старик. — А заодно и всех ворогов, что в город ворвутся, погубим. Штурмовать стены, когда за спиной пожар пылает, не шибко сподручно. Тут главное всё тайно сделать, чтобы государь не поведал. Узнает; ни тебе, ни мне не здобровать. Пусть думает, что это поляки с огнём баловаться удумали. Потому всех людишек, кто после этого дела выжить сумеет, ты в моем поместье собери. А дальше сам ведаешь, что делать нужно.

— Как повелишь, Василий Григорьевич, — проглотил застрявший в горле комок Матвей. — Никто о том не проведает.

Глава 15

22 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Я упорно поднимался, преодолевая пролёт за пролётом. За спиной натужно пыхтел думный дьяк Семёнов и укоризненно сопел носом Никифор, тащивший массивный столец, футляр с подзорной трубой и плотно скрученный моток верёвки из конского волоса.

А вот нечего было вслед за мной на колокольню тащится! От кого меня там охранять? Не от Ивана же. Так у моего секретаря для душегубства и без того возможностей хватает. Как-никак, два раза на дню ко мне в кабинет с докладом приходит. Сунул в бок засапожник, пока я бумаги читаю, сказал рындам на выходе, что царь беспокоить не велел и дёру из дворца. При определённом везении, есть шанс удрать. А тут с колокольни куда удирать? Одна дорога — головой вниз. Всё лучше, чем за цареубийство смерть лютую принимать.

Остаётся, звонарь. Но Симеон, если по виду судить, седьмой десяток разменял. Вроде и крепкий ещё старик, но супротив нас с Семёновым нипочём не сдюжит. Да и зачем престарелому пономарю на жизнь своего государя умышлять? Он ещё у моего батюшки в чести был и тот его как-то раз за благолепный перезвон золотым пожаловал.

В общем, незачем было Никифору на этакую верхотуру следом за мной лезть. Там и без него тесно. Так нет же, пока из дворца до колокольни Ивана Великого ехал, всю душу своим нытьём успел вынуть. Вот и пускай теперь тащит. Я, так-то, ни о каком табурете поначалу и не думал. Не боярин, чай, и пешком постоять могу. А тут сразу самый тяжёлый притащить велел и своему телохранителю всучил. Пускай волочёт, раз такой ответственный!

— Здрав будь, царь-батюшка.

Седовласый старик низко кланяется, отходит в сторону, освобождая место для поднявшихся.

— И тебе доброго здоровья, Семион, — кивнув звонарю, я подошёл к одной из бойниц, высунулся, всматриваясь в сторону Поклонной горы.

— Не видно ничего, — недовольно пробурчал Никифор из-за спины. — Всё дымом затянуло.

— Затянуло, — согласился я с ним, вслушиваясь в многоголосый рёв пушек, доносившийся издалека. Похоже Сигизмунд всю свою осадную артиллерию, что из-под Смоленска привёз, против князя выставил. Ну, ничего. У Михаила Васильевича тоже есть чем Ходкевичу ответить. — Дай трубу.

— Прими, государь, — Никифор ставит рядом со мною столец, смахнув с него воображаемую пыль рукавом, бережно вынимает из футляра подзорную трубу.

— То дело, — одобрительно киваю я. — Чего встал, Иван, садись, писать удобнее будет.

Вновь, пряча улыбку, вглядываюсь в клубящееся вдалеке дымовое марево. Очень уж забавно у моего секретаря рожу скривило. Виданное ли дело, в присутствии стоящего государя, на царское место сесть. И Никифор глазами обиженно хлопает. Не для дьяка же тащил! А о звонаре и говорить нечего. Как забился в угол, так там и замер, почти не дыша; не отсвечивает.

Ничего, пускай терпят! Просто состояние у меня сегодня какое-то взбудораженно-приподнятое. С самого утра, как только канонада со стороны Поклонного холма начала набирать силу, места себе не нахожу. По дворцу мечусь, дворцовую челядь своим появлением распугивая. Я и на колокольню эту восьмидесятиметровую потому полез, что больше мочи сидеть в четырёх стенах, ожидая вестей, просто не было. Ещё немного и сорвался бы, поскакал к Ивану Куракину под ногами мешаться и битвой руководить помогать. А так хоть весь ход сражения своими глазами увижу, ну и нервы на свежем ветерке в норму приведу.

Ничего, сегодня всё решится. Не думаю, что Сигизмунд с Жолкевским станут бездействовать, ограничившись лишь наблюдением за схваткой Ходкевича со Скопином-Шуйским. Должны на приготовленную для них Василием Григорьевичем приманку клюнуть. Всё же ворваться почти без боя в город и, одним решительным броском захватив Кремль, сразу решить в свою пользу исход всего сражения — соблазн, от которой очень трудно отказаться. Особенно имея подтверждение о лояльности ближнего боярина от князя Черкасского, будто бы вступившего с Грязным в сговор и держа того же Грязного за горло угрозой казни его любимого внука.

Вспомнив о попавшем в плен телохранителе, я зло сжал кулаки. И ведь не сделаешь ничего! Даже пригрозить, что если они Бориса тронут, мы с их пленными тоже церемонится не будем, нельзя было! Тогда Жолкевский сразу бы понял, что «предательство» Грязнова и письмо от князя Черкасского Филарету — ловушка. Ну, ничего. В самом ближайшем будущем, я поляков отучу к русским пленным по-скотски относится. Пусть только сунутся. Каждое действие имеет своё противодействие.

Словно услышав мои мысли, сдвинулась с места и армия Жолкевского. Застрельщиком выступила лёгкая конница врага состоящая из казаков и мелкопоместной шляхты. Всадники, не обращая внимания на довольно плотный огонь из пушек и пищалей, быстро подскакали к стенам напротив Чертольских и Арбатских ворот, засыпали стены градом стрел и выстрелов из пистолей. Следом, бешено ревя в сотни глоток бросились пешие воины со связками фашин в руках.

— Всю рвань вперёд бросили, — прокомментировал увиденное Никифор, — лишь бы вид сделать, что на стены лезть собираются. А сами даже из пушек ни разу не выстрелили.

— Верно, — согласился я с рындой. — Не собираются поляки всерьёз на штурм идти. Сигнала от Ваньки Черкасского ждут. Вон уже и панцирная конница к Чертольским воротам выдвигается.

— Так князь Черкасский воровство замыслил, государь⁈ А как же?..

Я отмахнулся от дьяка, направив трубу в сторону надворной башни над Чертольскими воротами. Не ведает мой секретарь о готовящейся для поляков ловушки, ну и ладно. У него другие приоритеты, с военным делом не связанные. Я его и взял сюда с собой только потому, что если вдруг что-то важное в свою трубу разгляжу, можно было быстро эти сведения князю Куракину передать. Для того и шкатулку с верёвкой взяли, чтобы Никифор быстро написанное сообщение вниз спустил, а там уже найдётся кому к князю его доставить. Вон сколько народу возле колокольни столпилось. Типа, охраняют.

Вот только вряд ли я чего дельного разглядеть смогу. Только общую картину, да и то. Всё же нужно будет этот прибор до ума доводить. Сложно какие-то подробности разглядеть, когда всё увиденное тёмное, нечёткое да ещё и кверх ногами бегает. Мучение одно. Вот и теперь, я до рези в глазах вглядывался в суетящиеся на стенах воинов, тщетно пытаясь разглядеть среди них Яниса.

Литвинова я в свой план взорвать надворную башню над Чертольскими воротами и тем самым на время запереть часть польского войска в своеобразном котле, посветил. И тот тут же вызвался принять участие в операции, указав на самое слабое место в задуманном: мародёры.

Мысль о том, что московиты настолько обезумели, что под собственную башню подкоп подвели и фугас заложили, ни одному шляхтичу в голову не придёт. Слишком дико это звучит. Но сколько бы вражеских воинов не ворвалось в город, всегда найдутся желающие немного поживиться. И ближайший к городским воротам дом, в подполье которого и начинается подкоп, они своим вниманием скорее всего не обойдут. Взрыву помешать они не смогут, но и времени выждать, пока в город протиснется как можно больше вражеских воинов, уже не надут. Другое дело земляк-литвин, чудом вырвавшийся из заключения и жутко обрадованный появлению победоносного лыцарского войска. Он и сам пограбить не прочь, и доблестным панам гораздо более подходящее место для грабежа показать готов.

— Скачут, Фёдор Борисович! Скачут! — восторженно заревел Никифор, не сводя глаз с конной массы, устремившейся к распахнувшимся воротам. — Поверили, ляхи!

Сзади что-то возмущённо пробулькал Семёнов, не понимая; чему радуется рында? Я до боли закусил губу, мысленно подгоняя, крутящихся у ворот всадников; узковат проход, всей массой быстро не проскочишь. Ну, ничего. Тут мы можем и подождать! Лишь бы поверил польский военачальник Черкасскому с Лызловым, нанёс в нужном направлении главный удар! Лишь бы поверил. Иначе жертва Грязного может оказаться напрасной.

— Поверили! Поверили, ляхи, государь! — вновь заорал рында, бешено тряся головой.

Огромная клякса начала растекаться во все стороны: ткнулась в перекрывающий дорогу на Север острожек, откатилась под пушечными залпами от стен Белого города, но основная масса всадников начала стягиваться к Крымскому броду, явно планируя переправу.

— Сейчас встретят, — догадался дьяк Семёнов, наблюдая за первыми рядами конницы, вспенившими копытами речную воду в сторону гостеприимно открывшего проход на противоположном берегу острожка.

— Встретят, — выдавил из себя звонарь, заворожённо следящий за разворачивающемся на его глазах действом. О том, что рядом с ним находится сам царь, старик, похоже, на время забыл.

Встретили. Более трёх десятков собранных в одном месте пушек, буквально взорвались, заливая всё пространство перед собой смертоносной картечью. И тут же прогремело несколько мушкетных залпов засевших в острожке стрелков Кривоноса. Река вспучилась от опрокинутых в воду тел, забурлила под многочисленные крики и конское ржание, укрылась под густой пеленой стелящегося над водой дыма.

— Давай! Ну, же! Давай!

Я впился глазами в башню, шепча эти слова словно молитву. Пороховой дым скрыл с глаз происходящее на реке, но я знал, что именно сейчас в ошеломлённые чудовищными потерями польские хоругви врубились отряды поместной конницы, выдавливая их обратно в Земляной город. в тоже время слитный пушечный залп должен был послужить сигналом для взрыва Чертольских ворот и одновременной атаки из Белого города и с Севера, со стороны Арбатских ворот.

Башня рухнула как-то буднично, совсем не эффектно, утонув в густых клубах дыма и похоронив под собой авангард входящей в город венгерской пехоты.

«Получилось»! — Я, не сдержавшись со всей силы хлопнул Никифора по плечу. — И пусть образовавшийся в воротах завал и оставшиеся без защитников стены надолго врага не удержат, этого времени князю Куракину должно было хватить, чтобы как следует проредить попавшую в ловушку конницу.

— Ох, ты ж!

— Ты чего, Никифор? — что-то в голосе рынды заставило меня похолодеть, предчувствуя недоброе.

— Пожар, государь! — выдавил тот в ответ. — Дома у Чертольских ворот горят! Видать, ляхи подожгли! Что ж теперь будет⁈

— Что-то будет, — пробормотал я в ответ, наблюдая за чёрным клубами дыма, нависшими уже над десятком домов.

* * *

— Ещё раз из пушек пальнём и всё. Можно будет ворота открывать.

Янис кивнул, осторожно косясь в сторону Матвея Лызлова. Вроде и недели не прошло, как он в Москву приехал, а о своём сотоварище всякого наслушаться успел. И о том, что в московские дворяне из простых холопов разом выскочил, и о том, что будто всю Москву под своим приглядом держит. А, главное, сказывают, что даже бояре с князьями на того Матвея сильную опаску имеют и стараются стороной обходить. Не зря ближним человеком самого государева слуги Василия Григорьевича Грязного считается!

А вот Янису Лызлов сразу по душе пришёлся. Приветливый, дерзкий, надёжный, в глубине глаз задорная сумасшедшинка искрится. Матвей литвину его побратима Тараску напомнил, только постаревшего лет на десять, заматеревшего, научившегося сдерживать свои порывы. С этаким сотоварищам и в лицо смерти не так боязно посмотреть. Будь Лызлов Лизкиным приставом вместо какого-то там Подопригоры, наверняка бы с княгиней ничего не случилось!

При воспоминании о любимой Янис помрачнел. Лиза выжила чудом, долгое время находясь между смертью и жизнью. Сколько ночей он провёл возле неё и не сосчитать. Уже и отчаялся было, решив, что не выживет. А тут ещё и признание это Федькино. Нет, в том, что Черне… Фёдор Борисович княгиню в качестве приманки против воров использовал, Янис его не винил. На то он и царь, чтобы своими людишками по своему разумению располагать. Их дело служивое, что государь повелит, то и свершить должны. Но всё же Чернец (именно тот Чернец, что весло на турецкой галере с ним делил, а не Фёдор Годунов) должен был ему о том прямо сказать, а не рассказывать сказки о важной заморской поездке! Тогда бы он сам княгиню у ворот ростовского монастыря встретил, и сам бы её у возка своей грудью прикрыл.

Не сказал, не упредил. Вот что по-настоящему обидно!

— Давно пора, — согласился он. — У ляхов уже и конница наготове стоит, — махнул он рукой в сторону, показавшихся за спиной орущих под стеной черкасов, панцирных хоругвей. — Сигнала ждут.

Нестройно рявкнули пушки, дав в сторону противника последний залп, яростно взвыли казаки, ответив беспорядочной стрельбой из луков и пистолей.

— Может, выждем немного, покуда конница ближе подойдёт? — пробурчал в бороду коренастый стольник, князь Иван Черкасский. — Если черкасы первые в открытые ворота ворвутся, могут порубить тут всех.

— Не порубят, князь! — голос Лызлова был полон злого, бесшабашного задора. — Начальных людишек у черкасов о нас предупредили. Если порубят, кто их в Кремль проведёт? Бей!

Янис вздрогнул, оглушённый яростным рёвом московского дворянина и тут же вокруг него закипела яростная сеча. Хотя с сечей литвин немного погорячился. Скоротечную, не продлившуюся и десяти секунд бойню, даже схваткой назвать было трудно. Просто часть стрельцов, казаков и охочих людишек, повинуясь команде Матвея, стремительно развернулись к своим товарищам, вгоняя железо в спины, перерезая засапожниками глотки, стреляя в упор из пистолей. Лишь немногие из намеченных жертв успели хоть как-то отреагировать на нападение, отбив первые выпады, но тут же легли следом, под посыпавшимися со всех сторон ударами.

— Ты что творишь⁈ — похолодел литвин, с ужасом смотря на несколько десятков порубленных тел. — Своих бьёшь⁈

— Да какие они свои? — невозмутимо пожав плечами, Лызлов, наклонившись, полоснул хрипевшего возле ног Яниса пожилого стрельца засапожником по горлу. — Тати это, — пояснил он, тщательно вытирая лезвие о кафтан убитого. — Я сегодня поутру все узилища обошёл, обещая разбойному люду свободу, если они ляхов в город впустить поспособствуют. Эти согласились, — пнул он ногой скрючившееся тело.

— А зачем звал? Только кровь понапрасну пролил.

— Большое дело без крови не делается, — буркнул в ответ Черкасский, брезгливо убирая ногу в сторону он успевшей натечь кровавой лужи.

— Мы ляхам обещали защитников перебить и ворота открыть. Въедут они в город, где убитые? Вон они, рядом лежат, — решил объяснить Матвей. — А людишек этих ты, Янис Андреевич, не жалей. Раз в измене пособить мне согласились, то, значит, они не только тати, но и воры. Все кто отказался, живы остались!

— Государь знает?

— Теперь знает, — осклабился Лызлов. — Донесли уже поди, как я татей на измену подбивал. Васятка, давай! Открывай ворота, детинушки!

Седобородый Васятка приставил к кровле надворной башни лестницу, шустро залез на кровлю и, игнорирую опасность быть подстреленным, встав во весь рост, яростно замахал шапкой. С десяток воинов бросились к воротам, снимая с петель тяжеленный брус. Остальные, посыпавшись со стены, бросились в сторону ближайших домов, затерявшись среди хозяйственных пристроек.

— Куда это они? — удивился Литвинов.

— Пускай уходят, — небрежно отмахнулся Матвей. — Зачем всем пропадать? Ну, с Богом, православные, — истово перекрестился он. — Ты, Иван Борисович, — повернулся он к князю Черкасскому, — главное их начального человека встреть, обскажи, что, мол, всё по плану идёт, как договаривались да на меня укажи; мол, до самого Кремля к Тайницкой башне проведу, а сам в сторону отъезжай. Если доберёшься до острожка, что дорогу к Арбатским воротам перегораживает, может и спасёшься. А ты, Янис Анд…

— Я помню, что нужно делать, — отрубил литвин. Безжалостная расправа с воинами, с которыми он только что воевал плечом к плечу, его изрядно покоробила, заставив по иному посмотреть на ушлого ближника Грязного. Не так тот и прост, как сначала показалось. — Кто к дому сунется, попытаюсь отвадить. — покосился он в сторону блиЖайшего к воротам дома, — кто знает, может кого из старых знакомцев встречу?

В открытые ворота хлынули всадники, стремительно растекаясь в разные стороны. Перекошенные лица, злые взгляды, стиснутое в руках оружие. Янис предусмотрительно отступил в сторону, встал рядом с Матвеем, прижавшись спиной к крепостной стене. Ещё не хватало, чтобы его просто так, сгоряча, зарубили! Вон как тех же черкасов корёжит. Только повод дай и о полученном приказе, открывших ворота московитов не трогать, и не вспомнят.

— Я полковник Станислав Зборовский! — повернул в их сторону коня одетый в богатый доспех поляк. — Есть среди вас князь Иван Черкасский?

— То я буду, — шагнул ему навстречу князь.

— Так ли? — оглянулся назад поляк.

— Он это! — обрадованно закричал, выезжая вперёд, Юрий Трубецкой. — Выходит, ты с нами, Иван Борисович! То правильно. Быть тебе теперь боярином!

— Поспешать бы вам, пан Зборовский, — ответив на приветствие Трубецкого, Черкасский развернулся к поляку. — Вот Матвейка, — махнул он рукой в сторону Лызлова, — ближний холоп самого Грязного, вас прямо до Кремля доведёт. Сначала через Крымский брод переправитесь. Там напротив острожек стоит, но в нём Василий Григорьевич тоже своих людишек поставил, пропустят, а дальше вдоль реки до Тайницкой башни доберётесь. Все остальные острожки в Замоскворечье южнее стоят, не ждут вас с этой стороны. А у Тайницкой башни опять через брод. Там уже вас сам Василий Григорьевич у распахнутых ворот и встретит. А из Кремля уже в спину тем, кто в Белом городе оборону держит, ударите.

— Уж проведу, в том, боярин, не сомневайся. — отлепившись от стены, поклонился до земли Лызлов. — Никто и оглянутся не успеет, как вы в Кремль ворвётесь.

— Хорошо, — кивнул Зборовский. — Но ты, князь, с нами поедешь.

— Поеду, — покладисто согласился Черкасский. — Ты только распорядись, пан полковник, чтобы моих людишек никто не тронул.

— Не тронут, — кивнул, разворачивая коня, Зборовский. — Пан Доморацкий со своим отрядом и у ворот посторожит, и за твоими людьми присмотрит.

Янис побледнел, не веря своим глазам. От устремившегося в сторону реки конного потока отделился небольшой отряд во главе с его бывшим командиром, с которым он когда-то сопровождал Лизку в Дорогобуж ко второму самозванцу.

— Пан Мацей Доморацкий.

— Янис! — в свою очередь узнал его капитан. — Ты гляди, живой! Ты же с этой шлюхой, что за царицу себя выдавала, пропал!

— Вот она меня в узилище к московитам и определила, — Янис скривился, с трудом удержавшись, чтобы тут же не заставить Доморацкого подавиться своими словами. — Еле вырвался.

— Бывает! — рассмеялся, показав крупные зубы, поляк, по своему интерпретировав гримасу ненависти, исказившую лицо литвина. — Но теперь ты с ними сможешь за всё посчитаться! Наш король этот город на три дня на разграбление отдаёт!

— Посчитаемся, — мрачно пообещал Янис, не сводя глаз с ворот, сквозь которые в город входили всё новые отряды. — Тут неподалёку усадьба купца Ивашникова стоит, — Литвинов мысленно усмехнулся, заметив вспыхнувший интерес в глазах шляхтича и во всю глотку заорал, окликнув пожилого чубатого казака с десятком сотоварищей повернувших было коней в сторону приглянувшегося дома. — Атаман, айда с нами! Я где дюже богатые хаты найти, ведаю.

— Зачем нам эти скоты? — недовольно поморщился капитан. Идея дележа трофеев с черкасами, ему явно пришлась не по душе.

— Ничего. Сегодня всем богато достанется, — успокоил его литвин и двинулся на переговоры к чубатому.

Нужно держаться подальше от ворот!

Глава 16

23 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Пепел. Он был повсюду. Он лежал под копытами, смешавшись с дорожной пылью в тёмно-серую смесь, сыпался тёмным инеем с обугленных стен, назойливо лез за ворот шубы, норовил запорошить глаза, лип к губам. Мой конь недовольно фыркал, тряся испачканной гривой, переступал беспокойно копытами, норовя сорваться в галоп.

Тошно, противно, смрадно. Ещё и трупы вдоль дороги лежат: люди, кони, собаки вперемежку с крысами; скрюченные, обугленные, вонючие. И это только те, что на виду лежат. Страшно даже подумать, сколько людей, не сумев выбраться из пылающих домов, осталось там, внутри отбушевавшего ада.

Мда. Неожиданно вспыхнувший пожар, сделал приготовленную для интервентов ловушку по настоящему смертельной. Если взрывом Чертольских ворот я хотел лишь ненадолго задержать не успевшие войти в город польские хоругви, то огненная стихия окончательно отсекла авангард от остальной части войска, не только исключив оказание хоть какой-нибудь помощи попавшим в засаду отрядам, но и отрезав им единственный путь к отступлению.

Разгром был полным. Из почти трёхтысячного польского отряда, обратно из города смогло вырваться не более пары сотен. Остальные метались, задыхаясь в удушливом дыму, гибли под пушками Белого города, вновь бросались к реке под залпы смертоносной картечи. Русские, ожесточившись за годы Смуты, пощады никому не давали. И лишь немногие везунчики, которым посчастливилось в нужный момент оказаться рядом со своим командиром, Станиславом Зборовским, были вместе с полковником взяты в плен.

Мимо проскрипела телега наполовину заваленная трупами. Два дюжих мужика, сдёрнув с головы шапки, поклонились, свернули чуть влево с дороги, к очередному лежащему возле дымящегося колодезного сруба телу. Здесь таких много трудится. Недаром ещё вчера сивуч объявил на Лобном месте о том, что царь за каждого вывезенного и похороненного за городом погибшего серебреную деньгу даёт. И при этом не важно; свой то покойник или поганый латинянин, что с войной на Москву пришёл. Дьяк, что царём за похоронами надзирать поставлен, различий в том не делает.

Нужно всех похоронить; и своих, и чужих. Мы же не варвары какие, чтобы над трупами врагов глумиться. Да и гниющие на жаре тела, прямая дорога к вспышке эпидемии. Бороться с ними здесь не умеют и та же холера или чума пострашнее вражеского войска оказаться может. Вот и решил я с этим делом не тянуть, похоронив трупы за городом, благо поляки, решив взять город штурмом, об осаде и не помышляли. Вражеских воинов в общей могиле зароем, а своих постараемся опознать и по всем правилам похоронить.

А русских, между тем, во вчерашнем огненном аду тоже не мало погибло. Я с непонятным для самого себя упорством продолжал объезжать развалины выгоревших домов, заставляя себя всматриваться в лица погибших. Лица не только мужчин-воинов, но и стариков, женщин, детей.

Специфика человеческой психологии, блин! Люди есть люди. В какую бы эпоху они не жили, мало меняются. Вот и в этот раз, несмотря на мой указ, в Белом городе укрылись не все. Кто-то понадеялся на крепкие стены и стойкость воинов, что защищали внешнюю стену города, другие посчитали, что враг начнёт штурм в другом месте (том же Замоскворечье), третьи и вовсе просто решили положиться на судьбу, не желая бросать на произвол судьбы хозяйство и понадеявшись на русский «авось».

А потом. А потом стало поздно куда-либо бежать. Сколько же христианских душ это распроклятое «авось» вчера понапрасну сгубила!

— Иван!

— Слушаю, государь.

Видя, что царь-батюшка сегодня в плохом настроении, моя свита благоразумно держалась чуть в стороне, стараясь не лезть под руку. Даже Никифор, по-видимому, что-то уловив во время утренней молитвы, моё безрассудное желание съездить на пожарище, никак не прокомментировал, просто приняв к исполнению. А большинство бояр и воевод и вовсе предпочли не отсвечивать, сославшись на подготовку к предстоящему сражению.

— Список всех домов и усадеб, что сгорели, составишь; где стояли, кто хозяева, живы ли. И людишкам объяви, что как только ляхов от Москвы прогоним, те дома за государев счёт восстанавливать будем. Но смотри, — прожёг я своего секретаря взглядом, — узнаю, что со списком мухлюешь или взятки на этом деле берёшь; не прощу.

— Так где же такие деньжищи найти, Фёдор Борисович! — опешил Семёнов. — Василий Петрович и так жалуется, что ни одной монеты долго в руках подержать не может. Всё как вода сквозь пальцы течёт; золото, сукно, меха. А тут почти половина Скородома выгорело! Виданное ли дело⁈

Половина. Если бы не людские жертвы, и всего Деревянного города было бы не сильно жалко! Всё-таки польские мародёры, кроме того, что по своей дурости своих же земляков в огне сгубили, ещё одну услугу мне оказали; площадку для нормального градостроительства очистили. Сам бы я на такое никогда не решился, но раз всё помимо моей воли свершилось, нужно восстановление города под свой контроль брать. Сначала выгоревшую половину Скородома отстрою, потом и до другой половины дело дойдёт.

А Головин своими жалобами за последние полгода мне всю плешь проел; его бы воля, сгрёб бы всю царскую казню в одну кучу, уселся сверху и медной монеты даже собственному государю не выдал. Зря я его в казначеи возвёл. Жаден без меры. Даже для своей должности, жаден. Да и меня не шибко любит; в своё время Головиным от моего батюшки прилично так прилетело. Но уж очень князь Скопин-Шуйский за своего тестя просил. Как ему откажешь? Вот и приходится теперь со вздорным стариком постоянно лаяться.

Ну да, ладно. С Головиным я как-нибудь разберусь. Не впервой. Мне до того нужно польского короля восвояси наладить.

Вспыхнувший пожар, вскрывшийся обман Грязного с Черкасским и разгром отряда Зборовского заставил Сигизмунда отступить, меняя свои планы. И теперь гетман Жолкевский был намерен нанести главный удар со стороны Замоскворечья. Во всяком случае, как мне успели доложить, Сигизмунд отнял у Ходкевича осадные пушки и перебросил их на Юг, установив напротив Калужских и Серпуховских ворот. Да и сама армия Жолкевского, ещё вчера вечером переправившись через реку, сместилась туда же, оставив на Западе лишь небольшие отряды-заслоны. По-видимому, Сигизмунд сделал ставку на решительный штурм Москвы, решив ограничиться блокадой войска Скопина-Шуйского на Поклонной горе.

Пусть штурмуют. Если король думает, что в Замоскворечье будет проще, то сильно ошибается.

К дороге, волоча непослушные задние лапы, выполз пёс, обречённо ткнулся в пепел обожжённой мордой, заскулил, позвякивая оборванной цепью.

И тут меня затрясло. Всё утро, всматриваясь в лица погибших москвичей, я как-то держался, чувствуя как давят на сердце неподъёмным грузом беспросветная горечь на пару с зарождающейся ненавистью. Держался, решив пройти этот путь до конца. Но почему-то именно эти полные тоски и безнадёги глаза дворовой собаки оказались той соломинкой, что переломила хребет верблюду, в одно мгновение смыв наносное спокойствие.

Сволочи! И в той, прошлой истории полМосквы сожгли, и в этой таким же образом действуют. Одно слово — нелюди! Им бы лишь до беззащитной жертвы добраться и сразу в беспощадных зверей превращаются: грабят, истязают, насилуют. В Москве погулять захотелось? Ну, ничего, вы у меня вдоволь нагуляетесь! До кровавых соплей!

— Госуда… — дёрнулся было, почувствовав неладное, Никифор и тут же осёкся, напоровшись на бешеный взгляд, сдал чуть назад, втянув голову в плечи.

Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с накатившим бешенством, скрипнул зубами, пытаясь удержать в себе хлёсткие слова. Ещё не хватало на ближнике свою злость сорвать. Он то к случившемуся никаким боком не причастен. А имена виновных в поджогах я скорее всего и не узнаю никогда.

Хотя нет. Может и узнаю. Те мародёры, что в случившемся виноваты, вслед за основными силами Зборовского вглубь Москвы не пошли, а значит, с большой долей вероятности, могли спастись, в первых рядах вырвавшись из города. Нужно будет, если победим, пленных о случившемся поспрашивать. Может, увидел кто чего или один из поджигателей своим «подвигом» ненароком похвастался? Эх, жаль, Василий Григорьевич не на шутку занедужил и Лызлов во вчерашней мясорубке пропал. Они бы быстро до правды дознались! А уж там я бы этих пироманов по-царски отблагодарил. И не дрогнуло бы ничего внутри!

— Чего смотришь⁈ — не удержавшись, всё же рявкнул я на главу моей охраны. — В Кремль возвращаемся. И пса пусть подберут. Передашь Никитке-псарю; если выходит, золотым одарю.

До Кремля я не доехал. На въезде в Белый город навстречу кинулся Василий Грязной, осаживая взмыленного коня.

— Государь! Дедушка, Василий Григорьевич умирает! Тебя кличет!

Грязной умирал. Когда я ввалился к нему в спальню, старик чуть дышал, не в силах пошевелить даже рукой. Лицо ближнего боярина как-то сразу осунулось, постарев ещё больше, взгляд утратил остроту, подёрнувшись еле заметной пеленой. И всё же бывший опричник из последних сил держался, твёрдо решив перед смертью поговорить со мной.

— Вот и всё, Фёдор Борисович. Пришло время перед Господом ответ держать, — Грязной говорил очень медленно, с явным усилием протискивая слова сквозь начавшие неметь губы. — Благодарствую, государь, что откликнулся на мой зов, пришёл попрощаться с холопом твоим верным.

— Я не мог не откликнуться, Василий Григорьевич, — сжал я холодеющую кисть. — Если хочешь о чём то попросить; проси.

— Поблагодарить хочу, — попытался выдавить на своём лице улыбку старик. — За то, что не на чужбине рабом умираю, за то, что возвысил холопа своего выше меры. Об одном прошу, внука Васятку своей милостью не оставь и жениться ему на княгине Ирине Черкасской повели, как у нас с её братом Иваном сговорено было. Пусть хоть он род наш продолжит, раз Борьку казнили.

— Может ещё и не казнили, Василий Григорьевич, — попытался я успокоить старика. — Бог милостив. Когда мне вчера в Кремль пленённого полковника Зборовского привели, я сразу к польскому королю гонца отправил, предупредив, что обращаться с польскими шляхтичами будут точно так же, как они с русскими пленными обращаются. А если, поляки, паче чаяния, кого-то из моих подданных казнят и особо то твоего внука касается, то на следующий день я всех пленных шляхтичей во главе с Зборовским на глазах у всего их войска на кол посажу. Не должен король Бориса тронуть. А там, глядишь, его да князя Пожарского на того же Зборовского сменяем.

Здесь я Грязному не врал. Шансы, что Сигизмунд не осмелится убить его внука, были неплохими. И дело тут было вовсе не в ценности польского полковника. На Александр Зборовского королю было наплевать. Не велика персона да и семейство Зборовских не входило в число сторонников королевской власти. Но мучительная, позорная казнь польского полковника и других шляхтичей и осознание того, что и других, по вине короля, в случае попадания в плен ждёт то же самое, популярности среди шляхты Сигизмунду точно не добавит. Здесь и до откровенного бунта и развала войска может докатиться.

— Как Бог даст, — прошептал боярин, прикрыв глаза. — Об Иване Черкасском и Матвее Лызлове слышно что?

— Нет, — покачал я головой. — Они вместе с Зборовский на Крымский брод сунулись. Может в реке утонули, может в огне сгинули, — перед глазами вновь всплыли скорчившиеся, обгорелые тела, наполняя сердце гневом: — Найду тех ляхов, что Москву подожгли, лёгкой смертью не умрут!

Грязной с видимым усилием вновь открыл глаза и выдавил слова:

— Не нужно ляхов искать, государь. Это я приказал Матвею Скородом поджечь.

— Что⁈ — не поверил я было услышанному. И тут же осознал, что старик не врёт. — Но зачем? Ты знаешь сколько народу в том пожаре погибло⁈

— То неслухи погибли, что твой указ в Белый город уйти, не исполнили. Зато тот отряд, что в город вошёл, почти под корень извели. То для твоего войска большая подмога. — Грязной захрипел, давясь слюной, но продолжил выплёвывать слова: — Ты слишком мягок, государь. Через то и тебе, и всему государству большая поруха выйти может. Шуйскую с младенцем пожалел, теперь вокруг ворёнка все твои враги собрались, Мстиславского не казнил, он во главе заговора на Москве встал. Не щади воров, государь. Всех их нужно уби…

Потом я ещё долго стоял, не сводя взгляда с потухших глаз старика, закрыл ему веки, сложил руки на груди. Вновь постоял, прощаясь с верным соратником. Целая эпоха ушла вместе с ним. Суровая, кровавая, грозная. Был ли он прав в своём стремлении решать все проблемы кардинальным путём? Не знаю. У мня ещё будет время над этим подумать.

* * *

— А на совет не позвали. Словно псов, когда в них надобность пришла, кличут.

Филарет не ответил, хмуро провожая выходящий из королевского шатра полковников. А что тут ответишь? Прав князь Иван Голицын; не в чести они у Сигизмунда с тех самых пор, как того в Смоленске пушками встретили. Совсем не в чести. Вроде и не пленники, а под приглядом держат. Особенно после того, как известие о побеге его брата, Андрея, до короля дошло. И вроде погиб сам Андрей, утонув в Богом забытой речушке, а отношение со стороны польских панов уже не изменилось. Они и раньше то морды при виде московитов-перебежчиков кривили, а теперь самый распоследний шляхтич, что в поход себе даже клячу купить не смог и пешкодралом до Москвы дотопал, через губу разговаривает.

— Небось опаску имеют, что среди нас Годуновский послух есть, — возразил Салтыков, криво улыбнувшись. — Оттого на военный совет и не зовут. Узнает, вор, что король с гетманами задумали да сбежит о том Федьке рассказывать, как князь Андрей сбежал. И поделом ему, Иуде, что в реке утоп!

Филарет поморщился.

Вот зачем? И так в последнее время неладно среди них. Мстиславский с Воротынским всё время грызётся; упрекает, что в неудачный заговор его вовлек, Трубецкой, в Москве вместе со Зборовским сгинул, Голицыны мрачнее тучи ходят и тоже друг с другом постоянно собачатся. А тут ещё Салтыков их по больному бьёт. Вместе держаться нужно, а он разлад вносит. Вон, Иван Голицын уже багроветь начал. Того и гляди, Салтыкову в бороду вцепится.

К счастью, в этот момент, из шатра выглянул королевский референдарий, пан Гонсевский.

— Входите. Король ждёт вас.

В королевском шатре было немноголюдно. Кроме самого короля за походным столом сидели оба великих гетмана: Жолкевский и Ходкевич, отец Барч, вернувшийся к ним Гонсевский и неожидано принявший близко к сердцу гибель племянника великий канцлер литовский, Лев Сапега, увязавшийся за Ходкевичем в поход.

— Здрав будь, твоё королевское величество, — Филарет с силой сжал посох, стараясь не смотреть на стол. Пировали только что паны, а их к объедкам позвали! Словно холопов каких! Большего оскорбления и придумать сложно. Бывший патриарх твёрдо решил, что за стол, как бы не звали, не сядет. Уж лучше в железо сесть или голову на плаху. Всё меньше порухи для чести будет. Сзади отвесили королю поклон бояре. — И вам, благородные паны, здравствовать.

Сигизмунд небрежно кивнул, но за стол не позвал, махнув рукой в сторону лавки, стоящей у стенки шатра. Благородные паны на приветствие не ответили, слишком увлечённые более важными делами: гетманы о чём то тихо беседовали, Гонсевский потянулся к бутыли с остатками вина, а Сапега, смачно чавкая, обгладывал большую кость, пачкая дорогой жупан капающим жиром. И лишь отец Барч, кивнув, ласково улыбнулся.

И вновь Филарету стоило большого труда сдержаться, пряча глубоко в душе лютую ненависть к своему оппоненту. Богом проклятый иезуит за последнее время немало крови у него выпил, склоняя к унии и признанию власти римского папы. Насилу отбрехался, объяснив, что принятие им католичества сплотит вокруг Годунова даже его врагов. Сначала нужно власть в Москве захватить, а уже после об унии разговоры вести.

Ну, ничего. Нам бы лишь Годунова с трона скинуть и на его место Ванятку Шуйского посадить. А потом, как только Сигизмунд обратно к себе в Варшаву уберётся, и против поляков людишек поднять можно будет. Вон и бояре его в том поддержат. Вон как в ответ на здешнее гостеприимство злобно сопят. Даже Салтыков, главный польский радетель, мрачнее тучи сидит.

— Вчера, после того как полковник Зборовский ворвался в Москву, московиты подожгли город, — потягивая вино из кубка, первым прервал молчание Гонсевский.

— Московиты ли? — искривил губы в ироничной улыбке Мстиславский.

— Московиты, — не пожелал заметить иронии в словах князя поляк. — Капитан Мацей Доморацкий самолично видел, как от дома к дому бородачи с факелами бегали. Даже порубить некоторых со своими людьми успел да только поздно было.

Филарет переглянулся с боярами, озадаченно хмыкнул. Спалить предместья при подходе неприятеля к городу, было делом обычным. Таким образом вражеское войско лишалось укрытий от городских пушек, материала для осадных сооружений, возможного жилья на случай долгой осады. Но собственноручно запалить Москву, пусть это даже будет Деревянный город, что по факту таким же предместьем и был, неслыханное дело! Федька на такое не решится!

— Не мог Годунов такое повелеть, — словно прочитав мысли опального иерарха, заявил Воротынский. — Мягок больно.

— А Грязной?

— Грязной? — поперхнувшись словом, оглянулся на отца Барча Воротынский. — Грязной мог.

— А отчего ты решил, что это Васькиных рук дело, святой отец? — хитро сощурил глаза Салтыков. — Зачем бы ему?

Филарет мысленно оскалился, не сводя глаз с посмурневшего духовника короля. Вот оно что! Видимо иезуит решил на ближнего боярина как-то надавить и на этом обжёгся! Очень уж горячо ему на это бывший опричник ответил; с огоньком! А надавить на старого боярина отец Барч попытался через внука Грязного, что в королевском обозе на цепи сидит. По другому никак.

— Борька хоть жив или казнили уже?

— Какая разница, — отмахнулся от вопроса Жолкевский, подтвердив тем самым, что внука Василия Грязного до сих пор не убили. — Главное, что ты, монах, обещал, что твои сторонники проведут наш отряд в Кремль, а вместо этого Зборовский угодил в западню. Может с умыслом обещал?

— С паном Зборовский князь Трубецкой ускакал, — мрачно напомнил Салтыков. — Стал бы я своего зятя на смерть посылать, кабы о западне ведал?

— А кто видел, как Трубецкой погиб? — отложил в сторону кость Сапега. — Может он в Кремле рядом с Годуновым сидит да награду за своё предательство получает?

— Для нас от Федьки теперь одна награда — казнь лютая, — поднялся с лавки Мстиславский. — Потому и руку твою, ваше величество твёрдо держать будем. А что князь Черкасский облыжное письмо (лживое письмо) отцу Филарету написал, так, то, по-видимому, его большой наградой на свою сторону переманил. Нам о том ничего не ведомо.

— Может оно и так, — Сигизмунд, выслушав обе стороны, принял решение. — А только больше у меня к вам, бояре, веры нет. Мы теперь без вас город возьмём.

Король подал знак и в шатёр вошли два десятка одетых в латы воинов.

Глава 17

25 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Ну, и где эта сволочь⁈

Рывком распахнув дверь, врываюсь в комнату, подскакиваю к широкой лавке, стоящей за печью. Следом, заполошно гремя хозяйственной утварью, ворвались Никифор со своими рындами, встали за спиной, хрипло дыша.

Ну, да. Не успели. Обычно, по заведённому мною же порядку, часть охраны первыми в чужой дом входят; и в том, что злого умысла на царя-батюшку там никто не имеет, убедится нужно, и не по чину мне вот так, не известив хозяев об оказанной им чести, поперёк своих людишек к ним в гости лезть.

Но тут, как получилось, так получилось. Очень уж меня известие о том, что Матвей Лызлов выжил и в доме царского садовника, что почти напротив Кремля в слободе Верхние садовники находится, лежит, из равновесия вывело. В один миг (благо, что конюхи, привыкнув к моему шебутному характеру, завсегда наготове одного из коней держат) через реку переправился и сюда прискакал.

— Говори, паскуда, — рывком приподнял я Лызлова, — ты Москву поджёг? Отвечай!

Матвей замотал головой, смотря на меня мутным взглядом. Судя по рассказу Ильюшки-садовника, московский дворянин, когда он его подобрал, без сознания на берегу реки лежал. И так, не приходя в себя, трое суток и провалялся. И когда очнулся, поначалу дурной был. В общем, судя по всему, сотрясения мозга у бывшего холопа Грязного изрядное. Чем-то, хорошо так, по голове прилетело.

Хотя, чего так сотрясать? Были бы мозги, на такое дело не решился…

— Не поджигал я Москвы, государь.

— Ты мне сказки не рассказывай, Матвейка! — отпустил я Лызлова, давая упасть обратно на лавку. Тот сполз на пол, бухнувшись на колени. — Мне Грязной перед смертью во всём признался.

— Василий Григорьевич умер⁈

— Намедни похоронили, — понурился я.

Гнев, буквально секунды назад бешено рвавшийся наружу, сразу спал, сменившись неподдельной печалью, желание снова сунуть Матвея в реку, да так, чтобы обратно не всплыл, утратило остроту. Тем более, что после разгрома отряда Зборовского, там этих трупов и так полным-полно. Я даже указ о двойном вознаграждении за каждого похороненного утопленника обнародовал и водой из реки пользоваться строго-настрого запретил. Хотя, может, уже и не полно. Мужики сетями всю реку утыкали и ещё с бреднями целые ватажки бродят. Вот, наверное, радости Головину⁈ Может, лопнет от жадности, старый сквалыга!

— Упокой его душу, Господи, — дрожащей рукой перекрестился Матвей и твёрдо взглянул мне в глаза. — А Москвы я не поджигал, государь. Ведать о том, ведал, в том повинную голову кладу. А подожгли Скородом людишки Василия Григорьевича по его приказу. Мне же велено было ляхов на Крымский мост под пушки заманить, что и исполнил, живота (в данном случае; жизни) своего не жалея.

Ишь, хитрый какой! Ему мозги сотрясли, а всё равно соображает: от поджигателей открестился, на покойного вину свалил и о своём подвиге царю-батюшке напомнил. Я задумался, решая, как поступить.

Так-то, формально, мне Лызлову и предъявить нечего. Приказ о поджоге от ближнего государева боярина исходил. Не бывшему холопу этот приказ оспаривать. Тем более, никто не утверждал, что Грязной на этакое дело без моего ведома решился. Исполнителям о таком не сообщают. Да и не было Матвея среди поджигателей, то тоже правда. Вот только вся ли? Нутром чую, что новоиспечённый московский дворянин многого не договаривает и по самые уши в этом деле замешан.

Так, может, в пыточную его? Там быстро до правды дознаюсь. И что потом? Казнить? Казнить — дело нехитрое. Вот только кого я вместо Лызлова во главе тайного приказа поставлю? Василий Григорьевич именно Матвея себе на замену готовил. На Лызлове уже сейчас много чего завязано. И человек он деятельный, хитрый, умный. И что самое главное, мне преданный. Понимает, что если меня не будет, и ему несдобровать. Остатки боярских родов, Лызлова не меньше меня ненавидят. Ладно. Для начала ещё один вопрос уточню и уже потом с Матвеем решать буду.

— О князе Черкасском и Янисе Литвинове, что расскажешь?

— Иван Борисович вместе со мной на Крымском броде был. Зборовский что-то заподозрил, вот и пришлось князю вместе с поляками поехать. Когда в реку въехали, мы с ним приотстали немного, чтобы под картечь не угодить, но там всем перепало. В сутолоке я князя из виду потерял. Выжил ли, нет, не ведаю. А ещё вместе со Зборовским князь Юрий Трубецкой прискакал, — поднял голову Матвей. — Но и с ним что дальше случилось, не знаю.

— В темнице тот Юрашка сидит, — усмехнувшись, просветил я Лызлова. — Кто знает, может скоро вновь с ним свидишься. О Янисе, что ведаешь?

— Ничего, государь. Как и было сговорено, он возле Чертольских ворот остался. Разве что, — вновь поднял голову Лызлов. — Поляк, которого Зборовский приставом у ворот оставил, знакомцем Литвинова оказался. Признали они друг друга.

Признали, значит. Это хорошо, что признали. Может, тогда и жив мой сотоварищ, если взрыв ворот пережить сумел. Мог просто уйти из горящего города вместе со старым знакомцем своим.

— Ладно, позже решу, что с тобой делать. Никифор, московского дворянина в Кремль отвезите. Пусть там под приглядом лечится. И иноземного лекаря, Артемия Фидлера, к нему приставь.

Уже во дворце меня перехватил Афанасий Власьев.

— Чего тебе?

— Посланник к тебе, государь, — поклонился глава посольского приказа. — Новый запорожский кошевой атаман своих людишек с дарами прислал.

Да, ну! Выходит от Порохни весточка пришла. Известие о том, что мой бывший воевода после удачного похода в Крым, получил булаву, до меня уже дошло. Но то одно. Сосем другое дело, от очевидца о том походе и избрании в кошевые услышать да дальнейшие планы с человеком Порохни согласовать.

На помощь запорожцев в отражении польского нашествия, я не рассчитывал. Слишком большую добычу взяли сечевики в Бахчи-Сарае; пока не прогуляют, никакой Порохня их с места не сдвинет. Да и решится уже всё в нашем противостоянии с Сигизмундом в ближайшие дни. Как-никак, третий день подряд поляки наши стены у Калужских и Серпуховских ворот утюжат. Проломы, как их не заделывай, только множатся. А, значит, всё по плану идёт и скоро поляки на решительный штурм пойдут.

— Зови.

— Как звать, государь⁈ — выпучил глаза дьяк, не веря своим ушам. — Не готово же ничего! Не принято послов в тот же день принимать. То царской чести урон. Опять же бояр в грановитую палату нужно созвать, стремянных да рынд в парадную одежду переодеть.

— Война у нас, Афанасий Иванович, — остудил я пыл главы посольского приказа. — Вой-на, — по слогам добавил я. — Может завтра ляхи в город ворвутся, а ты говоришь подождать. Некогда мне ждать, когда в стране такое творится! — не удержался я от того, чтобы немного над дьяком постебаться. — К тому же всего лишь, посланник, а не посол. Не велика птица. Так что веди ко мне в кабинет. Только одного. Нечего черкасам во дворце всей толпой делать. Все полы своими сапожищами изгваздают!

А, главное, шансов будет значительно меньше, что кто-то из сечевиков во мне Чернеца опознает. Оно, конечно, кто же ему поверит? Но к чему лишние слухи плодить?

— Здорово живёте, Фёдор Борисович, — пряча в усы улыбку, обозначил поклон сечевик.

— Дядько Евстафий⁈ — с трудом признал я, в одетом в богатый малиновый кафтан из кармолина атамане, своего старого знакомца и учителя Корча. — Ты ли это⁈ Живой⁈

— Твоими молитвами, государь, — было видно, что Евстафий тоже рад встрече. — От кошевого атамана войска Запорожского, Данилы Порохни, тебе низкий поклон.

— То любо! — рассмеявшись, обнял я старика. — Экий ты важный стал, дядько Корч. Что твой пан!

— Так войсковым судьёй товарищи выкрикнули, — старик явно растрогался, встретив столь радушный приём. Когда такое было, чтобы сам царь с сечевиком обнимался? — А Якима Бородавку войсковым есаулом выбрали.

Хорошо. Похоже, Порохня власть на Сечи в свои руки крепко взял, раз в старшины сотоварищей продвигает. Что, впрочем, после столь успешного похода на Крымское ханство, совсем неудивительно. Хотя, нынешняя популярность моего бывшего воеводы на будущее никаких гарантий не даёт. Стоит чуть оступиться и забузят сечевики, кинутся другого атамана выбирать.

— Никифор, — высунулся я в дверь. — Вели, пусть вина принесут. — кивнул старику на коротенькую лавочку возле стола. — Садись Евстафий, рассказывай как в Крым сходили.

— Хорошо сходили, Фёдор Борисович. — ответил Корч и неожиданно захихикал: — С самого хана штаны сняли.

— Как это?

— А вот, — сечевик достал из-за пазухи бархатные шаровары. — Подарок тебе, государь, — широко улыбнулся он. — Самого крымского хана штаны. Самолично снял! Прими, не побрезгуй!

— Как же он теперь без штанов то? — деланно озадачился я.

Вошедший чашник, Михайло Симагин, попятился, судорожно прижимая к груди пузатую бутыль. И тихо вышел, понимая, что будет вспоминать увиденное даже на смертном одре: царь-батюшка, держащий в руках расшитые золотом шаровары и весело ржущий на пару с седоусым атаманом. Этакое как забудешь?

— Ну, вот, — проводил я взглядом захлопнувшуюся за чашником дверь. — Ошарашили мы Михайлу. Как бы не запил опять. И самому выпить опять же хочется. Ладно, — посерьёзнел я. — Где послание от Данилы. Давай сюда.

— Так нет никакого послание, государь, — развёл руками Корч.

— Как нет?

— Так опаску кошевой имел, что ляхи могут меня в дороге перехватить. Их тут много у тебя развелось, — хитро прищурился он. — Сам ведаешь. А я слишком стар, чтобы на кол садится, если они послание найдут. А так едет небольшой казачий отряд, что к польскому войску пристать решил. Что с нас возьмёшь?

— И часто останавливали?

— Было дело, — пожал плечами казак. — Но лучше уж с польскими дозорами дело иметь, чем с твоими дьяками, — признался он мне. — Всю душу вынули, послание от гетмана требуя. Поверить не могли, что нет у меня его.

— Хорошо, — махнул я рукой, поняв, почему Порохня прислал ко мне посланником именно Корча. Кому другому на слово я мог и не поверить. — Так говори, что атаман передать велел.

— Он велел передать тебе, государь, — Корч встал, из-за стола, — что заключённый с тобой договор блюдёт. Сначала трон на Москве вернуть помог, потом запорожское войско в поход на твоё государство не пустил, Крымское хаство, опять же, как ты того пожелал, разорил. Теперь, если и ты твои обещания выполнишь и о совместном походе против ляхов в следующем году можно договориться.

— Всё, что обещал, сделаю, — твёрдо заявил я. Не настали ещё те времена, когда московские цари казацкую вольницу под себя гнуть начнут. Силы не те. А, значит, нужно покуда с ними дружить да на своих врагов натравлять. — Вот только с Польшей придётся повременить. Не готовы мы пока к большому походу туда. Поэтому сначала нам Крымское ханство добить нужно будет.

— Раз нужно, добьём, — легко согласился Корч. — Надеюсь, хан себе новые шаровары купить успел?

* * *

Горнист вновь затрубил, оповещая осаждённых о прибытии парламентёров, оглянулся назад на пана Домарацкого.

— Сейчас впустят, — заверил того Молчанов. — Засуетились уже поди.

Словно услышав окольничего, ворота в острог начали медленно раскрываться, открывая путь на Поклонную гору. Наружу выглянуло два десятка стрельцов, выстроились, образовав живой коридор, качнули бердышами, недобро посматривая в сторону польских посланников.

— Не порубят часом? — деланно обеспокоился Янис, слегка щурясь под бьющими в лицо солнечными лучами.

— Не порубят, — криво улыбнулся в ответ Молчанов — Князь Михаил рыцарские обычаи блюдёт.

«А ведь он это не в похвалу, в осуждение князю сказал», — сообразил Литвинов. — «Сам-то предать или в спину ударить не погнушается. Скользкий, что твой налим, предусмотрительный. Недаром и у обоих самозванцев в чести был, и у польского короля единственный в опалу не попал. Вот только с участием в убийстве царицы Марии прогадал. Фёдор этого бывшему дьяку нипочём не простит».

— Московиты и рыцарство, — презрительно фыркнул пан Домарацкий, нисколько не стесняясь того, что окольничий его слышит. — Сколько бы князь не тужился, подражая куртуазным манерам, рыцарем это его не сделает. Для этого ему нужно было родится в Польше. Ну, или хотя бы в Литве, — немного подумав, добавил он, дружески хлопнув Яниса по плечу.

Литвинов одобрительно хмыкнул, ничуть не обидевшись на слегка пренебрежительное «хотя бы». Всё же Домарацкий его почти ровнёй себе признал, хотя Янис даже худородным шляхтичем не был. А всё тот случай возле Чертольских ворот!

Что и говорить. Можно сказать, что только чудом тогда пан Мацей спасся. Не отъехал бы он вслед за Янисом от ворот на переговоры с черкасами, так под воротами и остался бы. И так взрывом едва не накрыло! Тому же казацкому атаману обломком бревна все мозги по земле размазало. А из двухсотенного отряда самого капитана едва половина выжила.

И всё бы ничего да тут из домов и хозяйственных построек густой дым повалил, а из дверей наружу какие-то бородачи с факелами посыпались. Ну, как какие-то? Это Домарацкий людишек Грязного впервые увидел, а Янис сотоварищей, с которыми совсем недавно плечом к плечу на стене стоял, сразу узнал. Особенно того, седобородого Васятку, что руками с надворной башни махал.

Так эти тати мало того, что все окрестные дома разом запалили, так ещё в сабли оглушённых взрывом врагов решили взять! Хорошо, что Янис лежавшего на земле капитана от вражеских клинков прикрыл, а мгновением позже на обнаглевших московитов выжившие после взрыва поляки ударили.

В общем, насилу Домарацкий в тот раз из города ноги унёс. Но услуги, оказанной Янисом, при этом не забыл, приблизив спасителя к себе.

Вот и в этот раз, будучи посланным на переговоры к князю московитов самим гетманом Ходкевичем, пан Домарацкий взял литвина с собой.

— С Богом, — перекрестившись, тронул коня Молчанов. Хамской реплики поляка окольничий демонстративно не заметил. — Только не забудь, пан Мацей, переговоры с князем Михаилом гетман мне повелел вести. Ведаю, чем его прельстить. Если удастся уговорить Скопина-Шуйского вместе с войском на нашу сторону перейти, москвичи сами ворота откроют и Федьку нам выдадут.

Набольший воевода встретил посланников гетмана у шатра; за спиной воеводы да начальные люди, с боков и сзади простые воины подпирают.

«Ишь ты», — закрутил головой по сторонам Янис. — «В открытую князь решил переговоры вести, у всех на виду. Этак Молчанову сложнее будет его на измену Годунову подбить. А ему это многолюдство только на руку. Может и удастся в толпе с кем незаметно переговорить да сложенный вчетверо лист бумаги Скопиину-Шуйскому упросить передать».

Сведения у Литвинова были важные, а самолично до Москвы можно было и не добраться; вся дорога литовскими разъездами полна. Вот и увязался Янис за паном Мацеем на переговоры, надеясь там счастья попытать.

— С чем пожаловали, панове? — скривил губы в усмешке Скопин-Шуйский. — Неужто пан гетман решил обратно в Литву вернуться и хочет узнать условия, на которых я его отпущу? Я слышал, что в окрестностях Быхова неспокойно.

Неспокойно? Это князь слишком мягко выразился, По слухам, что недавно дошли до литовского войска, там сейчас весь край в огне. Шляхтичи уже открыто ропщут. Но как же ему незаметно в сторону отойти? Вроде и много людей вокруг, а только хуже выходит. Сотни воинов с них троих глаз не сводят. Видимо, придётся просто тот лист незаметно уронить в надежде, что либо грамотный человек подберёт либо таковому прочитать передаст.

— Пан Ян скоро отправится в Литву, — подбоченился Домарацкий. — Но дорога туда через Москву идёт.

— Гетман Ходкевич приказал передать тебе, князь Михаил Скопин-Шуйский, повеление короля, — вышел вперёд Молчанов: — Ты должен покориться и перейти на сторону законного московского государя.

— Это королевич Владислав, что во Пскове изменниками выкликнут был — законный государь⁈

Янис вздрогнул, внезапно признав в задавшем вопрос воеводе Тараску. Ишь ты! Весь в латный доспех оделся, бармица с шлема до плеч лежит. Так сразу и не признаешь! А вот побратим его узнал. Так и сверлит насмешливым взглядом.

Вот он случай! Лишь бы удалось Тараске листок сунуть. Тот и воеводе его передаст, и за Яниса, что не подсыл, перед князем поручится. Вот только как?

— Не королевич, — покачал головой Молчанов. — О том, что на Руси Владислава ждут, короля бояре с патриархом обманули. Он о том узнав, тех бояр в железо заковать повелел и с собой в Польшу увезёт на вечное заточение. А законный государь — царевич Иван Васильевич Шуйский. Ему король отнятый Годуновым отчий трон вернуть хочет. Ему и царствовать. А тебе, князь, ввиду малолетства Ивана, царство его оберегать да государством править.

Последние слова окольничего потонули в поднявшемся гуле. Бородатые воины ошеломлённо глядели в сторону князя, качали головами.

Велик соблазн! Особенно учитывая, что будущему царю и года еще не исполнилось. Это сколько же лет Скопин-Шуйский вместо него сможет править? Тем более, что представителей старых боярских родов Сигизмунд в Польшу увезти пообещал.

— Сразу после воцарения законного наследника на московском престоле, — решил подкинуть пряник и простым воинам князя Домарацкий, — его королевское величество покинет Московию и между нашими странами настанет вечный мир.

И вновь загудели воины. Только гул этот стал не таким монолитным, перерастая в споры. Видимо не всем московитам сделанное польским королём предложение не понравилось. Устали уже многие от непрерывных войн. О мирной жизни мечтают.

— Если ваш король хочет мира, то пусть убирается обратно в Польшу, — покачал головой князь Михаил. — И не ему решать, кто должен в нашем государстве править. Мы не вассалы ему, не данники. А не уйдёт Сигизмунд с нашей земли добром, так мы мечами ему, в какую сторону бежать, покажем. Ступайте.

Всё! Сейчас их за ворота выведут! Не выходит ничего! Видимо придётся положится на удачу. Янис напрягся, сжимая в руке письмо, обернулся уже перед самыми воротами и вновь встретился взглядом с Тараской, идущим следом в толпе. Литвин выразительно посмотрел другу в глаза, демонстративно перевёл взгляд на руку и разжал кулак.

Глава 18

26 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Всё готово, государь. Со всех сторон ворогов окружили. Не уйдут, супостаты.

— Ждём, — решительно кивнул я Ефиму, не сводя глаз с небольшой деревушки. Где-то там в одном из неказистых деревянных строений, по крышам которых робко гуляли первые лучи восходящего солнца, находился человек буквально заставивший меня совершить наверное самый безрассудный поступок в этой жизни; бросить Москву накануне решающего сражения с польско-литовским войском и примчаться сюда к этому селению на берегу реки Сетунь.

А всё Янис! Нужно же ему было в подброшенной в лагерь Скопина-Шуйского записке, кроме рассказа о намеченном польскими полководцами плане штурма Москвы, о местонахождении русских пленных упомянуть. Мол, в деревне всего одна панцирная хоругвь из кварцяного литовского войска стоит. Её, под шумок начавшейся битвы, раздолбать ничего не будет стоить.

Нет, Литвинова я понимаю. Бориса, внука своего побратима Грязного из плена вызволить хочет. Ну, и остальных узников заодно. Дело то богоугодное! Только того друг мой, Янис, не учёл, что там кроме моих сторонников, ещё и бояре-изменники на цепи сидят. И один из них очень сильно моему реципиенту задолжал.

Я долго держался, проклиная вновь проснувшееся подсознание, спорил сам с собой, доказывая, что Васька Голицин и так никуда не денется и совсем необязательно при его поимке самолично присутствовать, напоминал, опять же сам себе, о важности предстоящего сражения.

Всё было бесполезно. По-видимому, не простые исполнители, а именно князь Голицин, руководивший казнью матери Фёдора, стоял в списке его приоритетов первым номером. Вот моё подсознание и взбесилось, отказываясь идти на компромисс. Мои мысли неслись по кругу, постоянно возвращаясь к одному и тому же, в крови, туманя мозг, бушевал адреналин, глаза заливал липкий пот.

И я сдался. Всё равно от меня в таком состоянии никакого толка не будет. Только изведусь вконец, за кремлёвскими стенами отсиживаясь. Тем более, что вступать в бой самолично, я не собирался, предоставив возможность разобраться с литовским отрядом Ефиму с его рейтарами.

Вдалеке загрохотало. Пушечные и мушкетные залпы слились воедино, набирая силу, разорвали в клочья тишину и безмятежность зарождающегося дня.

— Кажись, началось, — сузил глаза Никифор, прислушиваясь, оглянулся в сторону грохочущей канонады, словно надеясь пронзить взглядом шумевший листвой осинник. — Пошли на приступ ляхи.

— Началось, — зло буркнул я в ответ. — Я в словах Литвинова и не сомневался. То человек мне верный.

Никифор не ответил, виновато отведя глаза в сторону. Вчера, отчаянно пытаясь воспрепятствовать моему сумасбродному решению, главный рында каких только доводов не приводил. И одним из них было утверждение, что сообщение Яниса — хитрость, целью которой было выманить войско Скопина-Шуйского с хорошо укреплённого места и потом разгромить обманутого воеводу. А заодно, если выйдет, и меня из Москвы вытащить. Потому, мол, и рейтарам Ефима с Поклонной горы к Москве почти беспрепятственно прорваться дали!

— Значит, скоро и князь Михаил своих воинов в бой выведет, — резюмировал Ефим и поклонился мне. — Дозволь, государь, к своим людишкам отъехать. Как только большой воевода по лагерю литвинов ударит и наше время ворога бить настанет.

— Ступай.

Я проводил тысяцкого взглядом, мучительно раздумывая, не допустили мы с Куракиным какой ошибки, готовясь к нынешнему сражению. По сообщению от Яниса, узнавшего о планах польских полководцев от некоего капитана Мацея Домарацкого, присутствовавшего на военном совете, те собирались ударить по Москве с двух сторон. Нынешней ночью войско Ходкевича скрытно снялось в лагеря, оставив около тысячи обозных жечь всю ночь костры и к рассвету подошло к Москве со стороны многострадальных Чертольских ворот. В том, что его воины, не смотря на заделанные бреши, быстро прорвутся в Скородом, Ходкевич нисколько не сомневался. В дальнейшем он рассчитывал всей силой навалиться на стены Белого города, отвлекая на себя самые боеспособные отряды защитников Москвы.

А затем, когда московиты, чтобы сдержать натиск армии Ходкевича, стянут к Белому городу часть сил из Замоскворечья, с Юга нанесёт удар уже Жолкевский. Его отряды быстрым броском доберутся до стен Кремля и Китай-города и, подтянув пушки, пробьют проходы для своего войска уже в сердце столицы.

Хороший план, который вполне мог сработать. Но только в том случае, если бы мы о нём заранее не узнали. Поверив заверениям Тараски, что сообщению Яниса можно доверять, Скопин-Шуйский не только отправил ко мне с предостережением рейтар Ефима, но и сообщил, что на рассвете, как только Ходкевич начнём штурм города, разгромит оставленный неприятелем лагерь и, дав увязнуть польскому войску в Замоскворечье, ударит в спину. Ну, а как Ходкевича в Белый город не пустить и в том же Замоскворечье до подхода помощи продержаться, то уже наша с Куракиным забота.

Вот мы с князем обязанности и разделили. Я в Успенский собор к Патриарху Иакову молиться ушёл (не хватало ещё, чтобы слух о том, что я Москву покинул, среди защитников города прошёл. Ещё посчитают, что сбежал), а Куракин озаботился обороной Белого города и Замоскворечья.

На улице, по-видимому, разбуженные звуками канонады, начали появляться первые воины. Впрочем, никакого беспокойства литвины не выказывали. Тут же, не отходя далеко от домов, справляли нужду, отводили к реке коней, тискали идущих к колодцу баб.

— Как бы через реку не ушли, — процедил я, играя желваками на скулах. — Нужно было всё же оставить рядом со стрелками сотню стремянных.

— Да куда они уйдут, государь⁈ — начал горячится Никифор. Отряд стремянных стрельцов он считал неотъемлемой частью моей охраны и не готов был поступиться даже его малой частью. — Когда рейтары со всех сторон налетят, мало кто к реке уйти успеет. А тех удальцов, что успеют, залп из трёх десятков мушкетов разом проредит.

Да понимаю я, что проредит. Тем более, что если из литвинов кто и спасётся, не велика печаль. Не за ними пришли. А для пленников с надетым на них железом, даже переправа через такую речушку как Сетунь, в большую проблему вылиться может. Просто душа не на месте опять. Скорее бы уже со всеми виновными в смерти Марии Годуновой разобраться, чтобы её сынок свои фортели с давлением на психику выкидывать перестал. Хотя, если Голицына сегодня не упущу, один Молчанов останется. Да и тот, где-то неподалёку, при польском короле обретается. Если повезёт, скоро со всеми долгами перед бывшим владельцем этого тела рассчитаюсь.

Крестьяне вывели не улицу несколько телег с запряжёнными в них лошадьми. Подошедший литвин лениво заглянул в ним, поворошил в охапках сена. А вот это, похоже, транспорт для узников. Это они что, уезжать собрались? Во время мы, однако, к ним на огонёк заглянули.

Вновь взрыв выстрелов и заполошный криков, только в этот раз намного ближе, за отделяющим нас от Поклонной горы леском. Это Скопин-Шуйский обозников по брошенному лагерю гонять начал. Значит, и нам пора. Дальше ждать, только дать литвинам возможность подготовится к нападению.

Так же рассудил и Ефим. Сразу с трёх сторон на деревню обрушился поток из всадников, быстро преодолел, окружающую деревню открытое пространство из полей и приусадебных огородов и ворвался в деревню, сметая всё на своём пути. Те из воинов, что оказались в этот момент на улице были буквально нашпиговали свинцом, с десяток литвинов, бросившихся к реке рекой, полегли под залпом засевших на другом берегу стрелков и только те, кто ещё не успел выйти из домов, остались в живых, притаившись за стенами.

Впрочем, сопротивления выжившие почти не оказали. Численность заполонивших узкую улочку всадников не давала им и тени надежды, что можно отбиться, а героически умирать, просто так, из принципа, никому не хотелось.

— И зачем мы только с собой сюда рейтар притащили? — не преминул я выговорить Никифору в очередной раз, посылая коня вскачь. Видно день у главного рынды сегодня такой; от царя-батюшки постоянно нагоняи получать. — Мы бы здесь и одними стремянными вполне обошлись. А те же рейтары сейчас в Москве ох бы как пригодились!

В деревне всё было кончено. С полсотни литовских воинов уныло жались к плетню у дома старосты, их нахохлившийся командир сделал шаг мне навстречу, изобразив что-то вроде поклона.

— Ротмистр Витаус Хрептович, — представился он мне. — Сдаюсь на вашу милость, ясновельможный пан. Не могу вручить свою саблю, так как эти скоты её уже отняли.

— Где пленные? — проигнорировал я его вопрос. Мне ещё политесы с каждым взятым в плен шляхтичем разводить не хватало.

Впрочем, этот вопрос тоже можно было не задавать. Понятно же, что пленные в том доме, возле которого телеги стояли. Да и появилось уже оттуда два дюжих рейтара, бережно вынося князя Пожарского.

— Ефим, — оглянулся я, прежде чем подъехать к раненому. — Бери свою тысячу и к Скопину-Шуйскому на подмогу скачите. Здесь мне теперь и стремянных за глаза хватит. Дмитрий Михайлович, как ты? Сильно худо?

— Бог даст, теперь выздоровею, Фёдор Борисович, — попробовал приподняться мой воевода. — Благодарствую за заботу, государь. Но мне что? Обо мне поляки заботились. Всё же большой воевода в полон попал. Даже врача лечить присылали. А вот Михаил Татищев плох совсем. Его, несмотря на раны, в железе вместе с остальными держали.

Следом из дома потянулись другие пленники; грязные, ободранные, в кандалах. Я с чувством обнял Бориса Грязного, криво улыбнулся Михаилу Салтыкову с сыновьями, склонился над мечущемся в горячке Татищевым.

— На милость мою, говоришь, сдаёшься? — оглянулся я на литовского ротмистра. — Будет тебе моя милость. Рядом с самим полковником Зборовским в выгребную яму посажу.

Я хотел было добавить, рассказав ротмистру о своём обещание их королю, поступать с польскими пленными так же, как они поступают с русскими, но запнулся на полуслове, чувствуя как темнеет в глазах.

Молча хлестнул ногайкой коня, едва не сбив с ног очередного пленника.

— Ну, что, Васька? Помогли тебе твои ляхи?

* * *

— Бей! — Косарь разрядил пищаль, привычным движением опустив её к ноге и тут же, развернувшись, изо всех припустил к выходу из острожка. — Не отставай, братцы! Не то порубят, окаянные!

Впрочем, подгонять стрельцов было совсем не нужно. Рядом хрипло задышали сослуживцы, усиленно втаптывая в землю придорожную пыль. За спиной рявкнули разрывами гранаты, задорно взревели копейщики с мечниками. Долго заслону не продержаться, ляхи сквозь проломы густо лезут, но время своих стрельцов увести, ему выгадают. Не успеют вражьи вои им в спины пальнуть. Не должны успеть.

Торжествующий рёв врагов, подталкивает в спину, заставляет бежать ещё быстрее, из последних сил. Ворвались таки, супостаты! В острожке сеча идёт. Ещё немного, и посекут последних защитников. Их там совсем немного осталось. А тогда…

Но Косарь со своей сотней уже вбегает в распахнутые ворота очередной крепостцы, черпает ковшом из заранее приготовленного бочонка, жадно пьёт, чувствуя как растекается по жилам живительная влага. Следом, сплёвывая на бороды сухую слюну вваливаются гренадеры, валятся прямо на вытоптанную траву, прижимая к бокам пустые подсумки.

— Умаялся поди, Федька? — ехидно поинтересовался приятель Косаря, Иван Вересов. Коренастый сотник, уже приладил заряженную пищаль между заострённых кольев частокола, не спуская глаз с оставленного Косарем острога. Рядом тлел небольшой костёр, обложенный со всех сторон лежащими одним концом на углях щепками, стоял прислонённый к стене бердыш — Так отдохни покуда. Теперь наш черёд ворога встречать. Не зевай, ребятушки, — предупредил он изготовившихся к бою стрелков. — Сейчас ратники, кто выжил, к нам побегут. Нужно ляхам прыти поубавить, чтобы сразу следом не лезли.

— Да кому там выжить? — вытер рукавом пот Косарь. — Знали, что на смерть остаются, — истово перекрестился он и, оглянувшись на хватающих ртами воздух воинов, рявкнул, срывая на них клокочущую внутри злость: — Чего встали⁈ Сначала пищали зарядите, а уже потом и отдышаться можно.

Стрельцы потянулись к берендейкам, доставая бумажные патроны, гренадеры поплелись к стоящему в стороне навесу с выложенным под ним припасом ручных гранат.

— Чего ты на них вызверился, Федька? — оглянулся на Косыря Вересов. — Сам же ведаешь, не бросятся ляхи сразу на приступ. Пушки свои сначала притащат да стену нам порушить попытаются. Эх! Всех посекли! Никто не утёк! — отвернулся сотник от павшей крепостцы. — Царствие им небесное!

— Того и злюсь, что много ратных людишек по острожкам лежать осталось. Да и стрельцов больше половины рядом легло. Вместе с головой и другими сотниками. Один я теперь на три оставшиеся сотни начальный человек. Нам бы в помощь хотя бы один из стрелковых полков Кривоноса, что в Белом городе супротив Ходкевича стоят. Тогда, может, и сдюжили бы. А так, слишком много их. Ещё и пушки эти треклятые! А нам деваться теперича некуда. Здесь не устоим, в реку сбросят.

— Царь-батюшка держаться велел, — прогудел в бороду седобородый стрелец, стоящий рядом с Вересовым. — Будет, мол, подмога. И у нас тоже пушка есть. Только заряд в ней картечный, не ядро.

— И на кремлёвской стене пушки стоят, — поддержали его. — Не дадут ворогу спуску. Государь с колокольни всё видит!

Все оглянулись, уставились, задрав головы, в упирающийся в небо купол. То, что, дескать, государь всё видит, было главным лейтмотивом, звучащим из уст ратников на протяжении всего сражения. А как ещё объяснить ту слаженность во взаимодействии отдельных отрядов держащих оборону в разных частях Замоскворечья?

Замоскворечье в это время состояло их десятков слобод и селений, разщбросанных среди полей, садов и болот. Всё это строилось как попало, по мере надобности, периодически к тому же сгорая в пожарах и перестраиваясь. Поэтому и выстроить здесь единую, монолитную линию укреплений, было невозможно. Вот, царь-батюшка, узнав о выступившей от Смоленска к Москве армии Сигизмунда, и повелел построить целую сеть деревянных укреплений и засек, сменяющих друг друга на пути к центру города. А между ними в переплетении садов, строений и огородов, курсировали отряды поместной конницы, которые, пользуясь знанием местности, не только внезапными наскоками громили польские хоругви, решившие обойти острожки с тыла, но и сами, неожиданно появляясь во вражеском тылу, наносили болезненные удары штурмующим.

Косарь сам дважды видел, как на атакующих острожек поляков неожиданно вылетали из переулка всадники, сходу засыпав их десятками стрел и, порубив часть оторопевших воинов, быстро убирались прочь. А однажды, прискакавший на взмыленном коне вестовой, передал приказ от воеводы немедленно оставить очередное укрепление, предупредив о грозящем окружении.

Вот и прошёл среди воинов слух, что государь не в Успенском соборе с патриархом молится, а вновь, как дачева, на колокольню залез да за боем в диковинную трубу наблюдает, заодно сообщая князю Куракину о всех перемещениях польских отрядов.

Вот только отступать им теперь больше некуда. Позади река да стены кремлёвские. А поляки сейчас пушки подтащат. Не единожды умывшись кровью при штурме деревянных укреплений, лезть нахрапом на ощетинившиеся пищалями крепостцы, они больше не рискуют.

— А когда нам ту подмогу ждать? — устало поинтересовался один из гренадеров, плечистый, совсем ещё молодой здоровяк с только начавшей пробиваться бородой на подбородке — Уже полдня как с ворогом бьёмся.

— А будет ли она помощь? — озвучил свои сомнения Косарь. — Не слышите разве; за рекой тоже лютая сеча идёт. Ежели литвины в Белый город ворвутся; беда. А значит, и помощь там нужней. А нам здесь самим до последней крайности стоять нужно. Скинут нас ляхи в реку, навалятся на Кремль с двух сторон, совсем тяжко будет.

Восточнее, напротив Китай-города, закипел яростный бой. Прогремели с обеих сторон мушкетные залпы, рявкнуло несколько польских пушек, вбивая ядра в деревянные укрепления. В ответ громыхнули пушки с городской стены.

— Началось, — тяжело вздохнул Вересов. — Сейчас и сюда, супостаты, пушки подтащат. Не долго нам ждать. Ну что же, Фёдор, — повернулся он к Косарю. — Раз ты сейчас над тремя сотнями начальный человек, значит вместо головы тут будешь. Бери и мою сотню под свою руку.

— Добро, — Косарь взглотнул, продавливая застрявший в горле ком. Он уже решил, что больше отступать не станет. Здесь и умрёт, раз так было на роду написано. За рекой земли нет! А выстоит, то, может, государь и заметит в трубу свою как бились стрельцы, животов своих не жалея, спросит, кто начальным человеком над этакими героями был.

Вскоре начался ад. Поляки подтащив пушки, как уже делали не раз в этом сражении, начали крушить частокол ядрами. С кремлёвской стены ответили, стремясь прикрыть защитников, но цель была дальше и мельче, ядра ложились не кучно, выбивая щепу из оставленной Косарем крепостцы.

— Ждём, братцы, — процедил Фёдор, мысленно проклиная криворуких пушкарей. — Как только ляхи ядрами проломы в стене сделают, сразу на приступ пойдут. Им ядра ещё для кремлёвских стен приберечь нужно. Не будут лишнее в нас метать. А как ратники на приступ пойдут, тут мы их и встретим. Иван, первый залп за твоей сотней.

— Как скажешь, голова, — кивнул ему Вересов. Сотнику разорвало щёку пролетевшей мимо щепой, борода побурела от льющейся крови, но Иван лишь хищно кривился, сжимая в руке пищаль. — Ах, ты ж! Порушили всё же ворота, аспиды!

Треск рухнувших ворот, торжествующие крики поляков, стоны раненых. В захваченном врагами острожке началось шевеление, хрипло загудел горн.

— Зажигай фитили! — рявкнул Вересов, выхватив из костра дымящуюся щепу. — Сейчас попрут, окаянные!

— Ворота! — заорал в свою очередь Косарь. — Ворота телегами перегораживай! Иван, как отстреляетесь, за телегами с бердышами стройтесь! Всё равно пищали перезарядить не успеете! И пушку. Пушку туда тащите!

— А ну-ка.

Гренадеры шустро подкатили к проёму две телеги, поднатужившись, перевернули на бок, перегораживая вход в острожек. Рядом установили пушку, просунув ствол в небольшую щель, оставленную между телегами.

— Смотри мне, орясина, — сунул Фёдор кулак под нос пожилому пушкарю. — Пока ляхи всех толпой в ворота не сунутся, не стреляй!

— Бей!

Со стен грянул залп, стрельцы из сотни Вересова, подхватив бердыши, потянулись к телегам.

— Густо идут, — прохрипел Иван, сплёвывая кровь себе на сапоги. — В четыре залпа не остановим.

— Значит, в бердыши остальных возьмём!

Косарь подбежал к стене вместе с последней сотней, чертыхнулся, оставив надежду хоть что-то рассмотреть в клубящемся мареве, зажёг лучиной фитиль.

— Прямо под стену бей! — крикнул он, срывая голос. — Рядом ляхи. Гренадеры! Следом гранаты бросайте!

Эхом, в ответ на залп, раздались крики и стоны, защёлкали выстрелы их пистолей. Сразу два стрельца отшатнулись, рухнули навзничь, не дотянувшись руками до лица. Остальные отскочили в сторону, освобождая дорогу гренадерам. Взрывы гранат слились воединно со звоном железа. Со стороны ворот гулко рявкнула пушка.

— Держись, православные! — Косарь выхватил из-за пояса колесцовый пистолет, разрядил его в показавшуюся над стеной усатую голову, чертыхнувшись, потянул саблю из ножен. — Не пускайте, проклятых за стену! Прорвутся, все здесь поляжем!

Но натиск был слишком силён. Поляки, не считаясь с потерями оттеснили стрельцов от ворот, хлынули в разные стороны, вклиниваясь в строй между стрельцами. Битва сразу рассыпалась на множество схваток, где каждый бился сам за себя, не ведая, что творится за спиной. Воины ожесточённо рубили, кололи, душили друг друга, затаптывая насмерть упавших раненых, не слыша мольбы о пощаде, не чувствуя собственных ран.

Косаря с десятком стрельцов оттеснили к стене, навалились с трёх сторон. Фёдор достал кончиком сабли орудующего шпагой латника, пошатнулся, пропустив хлёсткий удар по голове и, не успев порадоваться трофейному мориону (испанский шлем), спасшему жизнь, застонал, почувствовав боль в боку, упал под ноги наседавших врагов. Гулкий звон огромного колокола, что начал разносится над Москвой с колокольни Ивана Великого, стрелецкий сотник уже не услышал.

Глава 19

7 августа 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Всем ведомо, что войско Речи Посполитой могущественно и несокрушимо. И мало тех, кто сможет достойно ему противостоять. Лишь высокие стены, до поры, уберегли вас от гнева его величества. Но долго ли эти стены простоят под ядрами королевских пушек? И тогда, когда в проломы ворвутся наши хоругви, круша всё на своём пути, будет поздно искать милости у его величества. Там где говорит железо, милосердию места нет.

Я иронично усмехнулся, внимая королевскому послу.

А что, хорошо говорит! С огоньком, так сказать. Меня так и тянет с трона безвольной тушкой сползти и в ноги ясновельможному пану бухнуться. Глядишь, и смилостивится, отведёт от нас грешных карающую длань грозного короля.

Вот только великий литовский канцлер Лев Иванович Сапега, очевидно, успел позабыть, чем недавняя Московская битва закончилась. Ведь мы потом не своих, а именно поляков, литвинов и разных прочих немцев задолбались телегами на кладбище вывозить. Вон, Васька Головин дачева в ноги упал, прося от должности казначея освободить. Не вынес старый боярин тех убытков, что царской казне из-за этих похорон понести пришлось. Сердце у старика прихватило. Хотя, своих покойников тоже хватало, чего самому себе врать? Эта победа нам немалой кровью досталась. Но самого факта нашей победы это не отменяет.

После того как Куракин, хоть и с превеликим трудом, отбросил прорвавшихся было в Белый город литвинов Ходкевича, а Скопин-Шуйский, внезапным ударом едва не захватив в плен самого короля, разгромил в Замоскворечье отборные польские хоругви, интервенты отошли от Москвы аж до Звенигорода. Да и там особого покоя не видели, окружённые со всех сторон многочисленными отрядами поместной конницы, всё активнее переходящих на мою сторону казаков и поднявшихся на борьбу с захватчиками крестьян. А тут ещё из Литвы в польский лагерь новости одна тревожнее другой приходить начали. Сказывают, что касимовский хан уже настолько обнаглел, что сам Быхов штурмом взять попытался. Оттуда его, конечно, погнали, но Ураз-Муххамед, вопреки ожиданиям литвинов, не обратно в сторону Московии побежал, а ещё дальше в литовские земли полез.

В общем, если бы не страх перед засевшими в лесах московитами, многие из литвинов, не спрашивая короля, уже обратно в сторону Запада двинули. Да и наёмники туда же всё энергичнее посматривают. Деньги, выделенные сеймом на содержание войска, у Сигизмунда давно закончились.

— Но наш всемилостивый государь не хочет больше проливать христианскую кровь, — продолжил между тем разглагольствовать Сапега. — И в милости своей готов заключить с именуемым частью московитов государем Фёдором Годуновым перемирие на том условии, что кто какие города и волости под собой держит, того и земля.

— Чего⁈ — поднялся с лавки Власьев, не сумев сдержать изумления. — Да нешто вы всё наше войско разгромили и государство захватили, чтобы такие условия ставить!

Собравшиеся в Грановитой палате думцы возмущённо загалдели, вторя главе посольского приказа.

Вообще-то, понятно, что Сапега существенно планку своих требований завысил, чтобы было что в последствии уступить. Просто обычно, любой посол, прибывший в Москву, сразу на приём к царю не попадает. Бывает, что этого приёма месяцами ждать приходится. И за это время дьяки посольского приказа успевают всё с иноземным дипломатом обговорить и к какому-то более-менее приемлемому для обеих сторон результату прийти. А тут литовского канцлера едва ли не от городских ворот в кремлёвские палаты потащили, благо как раз я в это время с Думой заседал. Он с Власьевым даже парой слов перекинутся не успел.

На то и расчёт. Мне сейчас сглаживать углы ни к чему. Непомерные требования обнаглевших ляхов, ещё больше все слои населения вокруг моей персоны сплотят. Уже сегодня эти требования по всей Москве пересказывать станут. Зря я что ли на эту встречу с послом Матвея Лызлова притащил?

— И что, мой брат Сигизмунд на такие уступки без всяких дополнительных условий согласиться готов? — вкрадчиво интересуюсь я.

Насчёт «брата» я Сапегу хорошо поддел. Вон как литвина перекосило. А то ишь ты: «с именуемым частью московитов государем» И отчество опять же, собака сутулая, опустил. Так к правящим особам не обращаются. Просто, по версии поляков, законным государём Московии является Ивашка Шуйский, который до сих пор вместе с матерью в заложниках в их лагере находится. А я узурпатор, а значит, и братом польского короля зваться не имею права. Рожей, в общем, не вышел. Только мне на их мнение глубоко наплевать. И не один договор без должного титулования с их стороны, подписывать не буду.

— Как я уже сказал, — гордо выпучился канцлер. — Его величество миролюбив и не хочет излишне карать своих неразумных соседей. Он даже готов заключить вечный мир и признать за тобой, Фёдор Борисович, право на московский престол, — Сапега сделал эффектную паузу, давая мне в полной мере проникнутся грандиозностью уступки со стороны короля: — При условии, что ты признаешь принца Ивана своим наследником и соправителем.

Ага. А опекуна к соправителю вы поставите. А потом вокруг нового царя и все мои недруги объединятся. Знаем, плавали.

— Что же касается условий, то его величество, в дополнение к заявленному настаивает лишь на освобождении всех пленников, — продолжил между тем Сапега, — и передаче Великому Литовскому княжеству Смоленска, незаконно отнятого ещё великим князем Василием. Мы же в качестве компенсации, — посол не обратил внимания на вновь поднявшийся шум, — готовы отдать обратно Калугу.

Ну, да. В Калуге до сих пор оставленный Ходкевичем гарнизон стоит. Но менять его на Смоленск, если допустить гипотетически моё согласие на остальные условия поляков, тоже неадекватный размен получится. Даже тут меня обмануть хотят.

— Дозволь молвить, государь.

— Говори, Иван Семёнович.

— Не получится нам Калугу на Смоленск обменять, государь, — усмехнулся в бороду Куракин. — Прости, не успел доложить. Гонец перед самым приёмом посла прискакал. Тульский воевода Давыд Жеребцов с воинскими людишками к Калуге подошёл, а жители города тут же на литовский гарнизон набросились да ворота ему открыли. Наша, теперича, Калуга, государь.

— Вон оно как! — озадаченно протянул я. — Не выходит у нас однако с Калугой. Так может на что другое Смоленск сменяем, ясновельможный пан? — встретился я глазами с растерявшимся литвином. — Я, к примеру, от Кракова не откажусь.

— Ваше величество изволит шутить? — Сапега был настолько шокирован, что наградил меня неподобающим по его мнению титулом.

— Да нет, пан канцлер, шутить изволит мой брат, Сигизмунд. Мало десятки городов и окрестных земель захватить, нужно ещё суметь их удержать. Так что передай его величеству теперь мои условия, — в моём голосе зазвенел металл: — Вы немедленно убираетесь с моей земли, довоенные границы между нашими государствами, Сигизмунд признаёт меня царём со всеми прежними титулами и выдаёт старца Филарета и княгиню Марию Шуйскую с её сыном князем Ивашкой. Что же касается пленных, то я готов обменять часть в обмен на своих. Остальным придётся заплатить за себя выкуп.

— Это неслыханно! Мы никогда не согласимся на столь позорный мир!

— Тем не менее, ты меня услышал, — скаламбурил я. — Что касается пленных, — я огорчённо качаю головой. — По-моему, мой «брат» так меня и не услышал.

— О чём вы?

Киваю Лызлову, тот дублирует кивок в сторону стоящих у дверей стремянных. В зал тут же вводят два десятка пленных шляхтичей: оборванных, вонючих, закованных в кандалы. Всё же хорошо своё дело мои тюремщики знают. Ещё и пары недель с момента пленения не прошло и уже невозможно в этих оборванцах цвет польского рыцарства узнать. У нас тут распоследние колодники лучше выглядят!

— Матерь Божья! — Сапега, вмиг растеряв всю свою спесь, опрометью бросился к одному из обросших грязью, ещё не старому шляхтичу с обмотанной окровавленной тряпкой головой, хотел было обнять, остановился, изо всех сил пытаясь скрыть брезгливость. — Неужели это ты, пан Александр⁈ Как такое возможно!

— Нас всех здесь держат хуже свиней, пан Лев, — демонстративно загремел кандалами Гонсевский. — Сидим в какой-то вонючей яме, где даже света Божьего не увидишь.

— Это бесчестно! — поддержал его Бартоломей Новодворский, гордо вскинув голову. — Взяв в плен шляхтича, не нужно заковывать его в кандалы. Достаточно взять слово, что он не сбежит! Именно так в Европе, согласно рыцарским обычаям, принято. Хотя… — польский полковник замешкался, подыскивая слово.

— Азиаты, — охотно подсказал ему я. — Ты прав, полковник. Азиаты мы и есть. Что с нас взять? По своим варварским обычаям с пленными и поступаем. Тут как раз всё понятно. Мне не понятно другое, ясновельможный пан, — поудобней устроился я на троне. — Вы то в отличие от нас, диких московитов, люди просвещённые и рыцарским обычаям не чуждые. А тут до меня слухи дошли, что Сигизмунд в Звенигороде опять моих воинских людишек в железо заковал да в поруб сунул.

— Так-то другое.

Новодворский, смутившись, оглянулся назад на остальных шляхтичей. Те возмущённо загудели, соглашаясь с полковником. Конечно, другое. Разве можно сравнивать благородных панов с какими-то московитами? Даже думать о том невместно!

Я лишь мысленно усмехнулся, пряча злорадство за маской равнодушия. Придётся задуматься. Потому как, если не хотите по-хорошему, будем по-плохому объяснять. И ваше отношение к своему восточному соседу, к вам же бумерангом возвратится.

— Может и другое, — не стал спорить я. — А только я, вашего короля уже давно предупредил, что как вы с нашими пленными обращаться будете, так и мы с вашими поступать станем. О том, пан канцлер, ты Сигизмунду и передай.

Ну, вот. Ещё одну проблемку своему царственному брату подкинул. Промолчать об увиденном Сапега не сможет. Ему этого здешние сидельцы потом нипочём не простят. Они ведь сейчас именно в нём надежду на перемену в своей участи видят. А известие, что из-за дурости короля, к ними в плену хуже, чем к собакам относятся, шляхте совсем не понравится. И сплочению польско-литовского войска это точно не поспособствует.

— Я доложу королю и содержание пленных будет улучшено, — твёрдо заявил литовский канцлер. — Прошу немедленно расковать этих панов и… дать им наконец умыться!

— Э нет, — не согласился с ним я. — Не мы это начали, не нам первым и заканчивать. Вот как дойдёт до меня весть, что вы моих людишек расковали, так и с ваших немедленно оковы снимем. Иначе никак!

— Раскуйте хотя бы пана референдария, — сделал ещё одну попытку литвин, кивнув в сторону Гонсевского. — Разве не видите; он ранен.

— Так и у вас раненых в железа одевают. Вон, Михайла Татищев через то железо и умер.

— Но мы не заковывали вашего большого воеводу! Как там его звали, — задумался Сапега.

— Правильно, не заковывали, — признал я этот довод. — Потому как князь Пожарский над всем войском начальным человеком был. Вот и мы, когда гетмана Жолкевского изловим, тоже к нему со всем уважением отнесёмся. Ладно, — вздохнул я, заканчивая препирательства. — Отведите пленных обратно в темницу. А тебе ясновельможный пан в обратную дорогу пора. Или, если хочешь, оставайся погостить. Завтра поутру на казни моих бояр-изменников поприсутствуешь. Эх! Жалко Филарета среди них не оказалось.

Остаться погостить, Сапега, почему-то, отказался.

* * *

Седоусый литвин захрипел, вытаращив глаза, начал сползать с седла, обливаясь кровью, но Колтовский уже скакал дальше, выискивая себе очередную жертву. Сердце псковского воеводы пело, вскипая от отчаянной радости, добрый конь, чувствуя настроение хозяина, рвался вперёд, догоняя удирающих врагов.

— Бежите⁈ Бегите, вражьи дети! — засмеялся Иван, рубанув окровавленным клинком по сгорбленной спине сжавшегося латника. — Некуда вам бежать! Все здесь поляжете.

Колтовский врагам не врал. Куда тут бежать, когда с Юга со стороны леска и с Запада новгородские ратники наступают, а с Севера он с псковичами всей силой ударил? На Восток? Так там топь, болото непролазное. Туда даже местные не шибко суются.

А в бой литвинам идти? Так мало их! Колтовский довольно усмехнулся, вспомнив, как осаждающие целых два месяца, стараясь обмануть, изо всех сил старались сохранить иллюзию, что под городом всё литовское войско стоит. Целое поле своими шатрами заставили, множество костров по ночам жгли, конные отряды вокруг города туда-сюда курсировали. И невдомёк им было, что он уже на следующий день об уходе полка Зборовского узнал. А самого гетмана здесь и вовсе не было. Не захотел Ходкевич, подобно Баторию, у псковских стен месяцами сидеть.

Будь на то его воля, давно бы уже оставшихся под городом вражин перебил, даже помощи новгородцев не дожидаясь. Не так уж и много их. Вот только государь тихо до поры велел сидеть. Пусть, мол, ляхи подальше на Восток уйдут да под Москвой увязнут. Вот тогда они вместе с новгородским воеводой князем Андреем Куракиным в сторону Смоленска и должны ударить, отсекая вражьему войску обратную дорогу.

Пришло время! Наконец-то новгородские полки под Псковом появились. Он уже, грешным делом, сомневаться начал; придут ли? А если и придут, то не шибко ли запоздают? Сигизмунд, сказывают, уже под Москвой стоит, а он всё без дела мается.

— Заворачивай! К холму заворачивай! — проревел воевода, направляя отряд к заставленному шатрами пригорку. Там в этот момент литовский военачальник пытался организовать хоть какое-то сопротивление, сбивая в единый отряд мечущихся во все стороны всадников. — Порубим супостатов!

Литвин трусом не был. Выстроил клином свой немногочисленный отряд, бросил коня вскачь, заняв место на острие атаки.

Ишь ты! По всему видать, литвин решил, воспользовавшись тем, что псковичи, увлечённые погоней, рассыпались по всему полю, прорваться сквозь строй и попробовать уйти.

— Держи строй! — проревел Колтовский, оскалившись по-волчьи. — Плотнее держитесь, сукины дети!

На крик воеводы откликнулось с полсотни всадников, сомкнули ряды, ощетинившись десятком копий.

Ничего. У литвина воинов не больше будет и копий совсем нет. Главное уйти не дать, чтобы в бою увязли. А там со всех сторон псковичи навалятся, быстро сомнём.

Копий у литвинов не было. Зато были пистоли. Недружный залп отозвался стонами, выбив несколько всадников с коней. Колтовский зарычал, почувствовав боль в боку, сшиб с коня усатого шляхтича, не успевшего вытянуть из-за пояса второй пистоль, полоснул клинком, не дав подняться. Завязался яростный бой. Литвины теснили, яростно напирая, но в бой ввязывались всё новые и новые всадники, вставая на пути беглецов, втаптывая их в траву.

— Не уйти вам! — рявкнул Иван, окружённому со всех сторон вражескому воеводе. — Сдавайся, вражина.

— А ты кто таков, чтобы самого Ляцкого в полон брать⁈ — выплюнул тот ответ.

— Ляцкой? — зло прищурился Колтовский. — Уж не сын ли ты иуды, Ивашки Ляцкого, что вместе с отцом к ляхам переметнулся? Дед, выходит, эти земли когда-то от литвинов боронил, а ты сам сюда с ними войной пришёл.

— Не тебе, пёс московский, о моём батюшке брехать!

— Ну, тогда гляди, — Колтовский оглянулся, убедившись, что намеченный литвинами прорыв захлебнулся и все они либо убиты, либо сдались в плен. — Дайте место, православные. Сам с ним биться буду.

— Так ты же ранен, воевода, — сунулся к немцу было один из псковичей.

— Этого выродка с коня свалить, сил хватит.

Иван тронул коня и тут же с трудом парировал рубящий, нанесённый на подскоке удар. Литвин тут же ловко развернул коня, полоснул уже сбоку, метя в плохо защищённое бедро, скрежетнул лезвием по встреченной стали. Колтовский ударил в ответ, неожиданно сунув острием сабли в лицо, дёрнул коня, сближаясь с отшатнувшимся литвином. Тот принял бой, умело отыскивая клинком брешь во вражеской защите, рубанул от души, ударив по раненому боку и тут же соскальзывает с седла, захлёбываясь собственной кровью.

— Ловко ты его, Иван Семёнович, одолел, — прогудел кто-то из окруживших место схватки воинов. — И саблями толком помахать не успели, как всё закончилось.

— Ловко? — переспросил, тяжело дыша, воевода. — Как бы не бронька отцовская, мне бы сейчас под копытами лежать. Ладно. Нечего тут без дела толпится, — Иван, развернул коня, машинально потянулся рукой к многострадальному боку. — Ворогов мы порубили. Кто ушёл, значит, срок его ещё не настал. Вон дворянская конница из-за лесочка показалась. Наверняка, и князь Куракин где-то там. Поскакали. Нам ещё думать, как Смоленск ловчей из осады выручать.

Глава 20

22 августа 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Вот же ироды проклятые! Камня на камне не оставили! Всё, что смогли, поломали! Ну, ничего, придёт время, я Сигизмундушке за всё сторицей воздам! В этакий разор ввёл, образина шведская!

— Почему шведская, государь? — тут же не на шутку заинтересовался Никифор. — Он же в Речи Посполитой царствует.

Я хмыкнул, покосившись в сторону главного рынды. Вот же, злыдень. Все молча царскому гневу внимают, стараясь лишний раз не отсвечивать, а этому всё неймётся. Может мне его всё же проучить разок показательно, чтобы на будущее урок был?

Я машинально коснулся надорванной мочки уха, пряча улыбку.

Нельзя. Этак мне потом и поговорить нормально не с кем будет. Василий Грязной умер, Порохня в Сечи, Тараско со Скопином-Шуйским вдогонку за польским войском ушёл. А Янис, похоже, так и не простил до конца ту историю с Елизаветой. Даже когда за его подвиги в окольничие возводил, слово лишнего не сказал. Разве что за какого-то польского пана попросил, чтобы в чести держали, а не гнобили вместе с остальными. Да и уедет он скоро к Каспийскому морю на остров Джамбайский. Я его во главе нового морского приказа поставлю. Вот пусть на месте за постройкой первых кораблей и наблюдает. Через пару лет, если всё по плану пойдёт, мне этот опыт уже на Чёрном море пригодится.

Да и знает главный рында ту грань, через которую не стоит переходить. Научился, подлец, с первого взгляда определять, когда царь-батюшка, и вправду, в бешенстве кулаками трясёт, а когда так, больше для порядка гневается.

Сегодняшняя буря разразилась как раз «для порядку». Потому как, хоть и порезвились поляки на стройках железодельного и ружейного заводов, ничего особо важного так и не сломали. Не успели там ничего серьёзного построить. А струмент и мастеров Жеребцов заблаговременно в Тулу перевёз, за что я ему даже больше, чем за взятие Калуги, благодарен.

Но разгневаться всё не нужно. Я для того в Тулу и приехал, чтобы новый импульс этим стройкам придать. Иначе зачахнет всё, захиреет, с угрозой превратиться в долгострой.

— Всё исправить, ваше величество, — англицкий мастер, Джон Пертон, несмотря на свою комплекцию, был на редкость подвижен и энергичен, подтверждая каждое сказанное слово хаотичным движением рук. — Лорд Же-реб-цов, — по слогам выговорил он трудную фамилию, — успевай помогать, прятать всё в Туле. Всё увезти, — закивал он головой. — Нужно много э… — на секунду зависнув, он ткнул пальцем в одного из копошащихся рабочих. — Это…

— Мастеровых? — подсказал ему Никифор.

— Вот! — обрадовался ему как родному Пертон. — Мастеровых. Много. И весна завод будем готов.

— Ишь ты, — подивился Василий Грязной. Его старший брат, Борис, остался вместе с Иваном Куракиным блюсти Москву, а младшего определил на своё место, мою тушку охранять. Ну, и я был не против, так как за себя тоже порядком переживаю. Совсем не факт, что ещё одну запасную жизнь выдадут! — Вроде басурманин, а по нашему шибко лопочет.

— Да какой он басурманин, Васька? — удивился я. — В Англии тоже во Христа веруют. Только немного по другому, чем у нас или в той же Польше или Швеции. А говорит, и впрямь, хорошо. Едва полгода не прошло, как к нам приехал, а поди ж ты! Прямо вундеркинд.

— Чего?

— Того! — оборвал я главного рынду. — Где людей брать будем? У меня этих заводиков в этом году знаешь сколько намечается? И все быстро построить надо! Где я ему много народишку наберу?

— Там может пленных ляхов сюда пригнать? Чего их задарма кормить?

— А что? — оживился я, удивляясь, как сам до такой мысли не додумался. У нас пленных поляков около двух тысяч наберётся. Все темницы ими забиты. И главное, каждый день их кормить приходится. Головин и тут меня своим нытьём достать уже успел. Так пусть лучше ударным трудом свою миску с кашей отрабатывают. — Это ты хорошо придумал, Никифор. Хоть раз в жизни что-то умное сказал!

— Чего, раз в жизни то, государь? — не на шутку обиделся тот. — Когда по иному было?

— Будут тебе людишки, мастер, — успокоил я Пертона. — И тебе работников найду, — перевёл я взгляд на Жана Лоне. Бретонец в отличие от англичанина был хмур и сильно подавлен. — И помешать вам больше никто не должен. Но чтобы к весне заводы запустили. А ты, раз вместо воеводы в Туле остался, — обернулся я к Василию Куракину, — пригляди, чтобы мастерам сим никто не мешал. Проведаю, что из-за твоей лености и нерадения дело встало, за Камень (Уральские горы) воеводой уедешь. И ни дед, ни дядя не помогут.

Куракин мне сразу не приглянулся. Блёклый он какой-то, вялый, без огонька в глазах. Да и молод он для такой должности. Но раз Жеребцов его вместо себя в Туле за воеводу оставил, теперь быстро не переиграешь. Всё же князь Василий, родной внук моего новгородского воеводы Андрея Куракина и троюродный племянник большого воеводы Ивана Куракина, что за Москвой сейчас смотрит. Не пришло ещё время, со своими сторонниками ссориться.

— Не беспокойся, царь-батюшка, — склонился в поклоне Куракин. — Сил не пожалею, а наказ твой исполню.

Ну, ну. Все вы так говорите. А потом шведы Кемскую волость требуют. Но раз такое дело, я с Тулы глаз не спущу. Тому же Лызлову парочку своих соглядатаев послать велю. Но первый звоночек прозвучал. Всё больше Куракиных на ключевые должности садится. Нельзя одному роду столько власти давать.

В городе нас ждали. Улицы Тулы заполнились ликующим народом. Люди дружно кланялись, крича здравницу царю-батюшке, крестились, показывали меня детям. Известие об начавшемся отступлении польско-литовской армии разнеслось по окрестным городам с неимоверной быстротой, подняв до небес популярность правящего в Москве Фёдора Годунова. С моим именем связывали наступающее на Руси затишье, изгнание интервентов, возвращение к мирной жизни. Думается, что даже появлению в Туле первого самозванца четыре года назад, жители города радовались меньше. С ним связывали надежду на лучшую жизнь. Мой же приезд обещал им возвращение той, прежней жизни, которая за годы Смуты уже не казалось такой уж и плохой.

И в этот раз их надежды не были построены на пустом месте.

Время ложных царей осталось в прошлом. Имя Дмитрия, не выдержав испытания временем, окончательно потеряло свою популярность. Судьба последнего самозванца, объявившегося было в Орле, это наглядно показала. Остальные самозванные царевичи тем более были преданы забвению, быстро канув в небытие вслед за своим царственным родственником. И только царевич Пётр, мой «собрат» по ногайскому полону Илейко Муромец, всё ещё держался в Белгородской крепости, даже не помышляя о дальнейшем наступлении.

После отступления крымских татар и разгрома Ногайской орды, мою власть начали признавать южные города, выдавливая прочь остатки войск самозванца и отряды донских казаков. Как раз накануне моего отъезда из Москвы, прискакал гонец от Прокопия Ляпунова, который поклонился мне Ельцом и Липецком и сообщал, что идёт к Воронежу. Последнему оплоту воров, если тот же Белгород не считать.

Но главные события произошли на Западе.

Получив известие о снятии блокады с Пскова и Смоленска, Сигизмунд был вынужден прислушаться к совету обоих гетманов, отдав приказ об отступлении. Польская армия начала пятиться, обходя Смоленск южнее, через Рославль. Двигались поляки медленно, впитывая в себя гарнизоны из окрестных городов, бросая пушки, жертвуя обозом и то и дело теряя один отряд за другим.

С Востока вслед за отступающей армией двигалось войско Скопина-Шуйского, скрупулёзно подчищая отставших и постоянно тревожа арьергард. С Севера выдвинулись псковичи с новгородцами, перенимая, отделившиеся от основных сил, литовские отряды. С юга наседал Жеребцов, вошедший во вкус после взятия Калуги и уже разгромивший решившие было вернуться в Киевщину остатки запорожцев Андриевича. В руках интервентов оставались только северские города: Чернигов, Новгород-Северскй, Путивль. Но и их судьба, учитывая превратившиеся в бегство отступление реестрового запорожского войска, была предрешена. Тут уже не до обороны. Тут литвинам уже за свои земли опасаться нужно.

Эх! Если бы сейчас Порохня со своими сечевиками навстречу польскому войску ударил! Более удобного момента просто не придумать.

Мечты. Мечты.

Ну, ничего. Придёт время. Главное, что теперь со стороны Речи Посполитой большого войска можно не ждать. Сейм Сигизмунду, после такого фиаско, денег на новую войну нипочём не выдаст. Тут уж скорее, шляхта своего короля новым рокошем может порадовать. Так что о Польше на время можно забыть.

Единственное, что меня тревожило, это известие о преждевременной смерти шведского короля Карла IX. Впрочем, и Кальмарская война между Швецией и Данией началась на два с половиной года раньше и сам город Кальмар датчане опять же недавно захватили. Вот и хватил шведского короля при этом известии апоплексический удар на два года раньше. Но столь ранний приход к власти Густава II Адольфа внушает сильное беспокойство. Может, ещё не поздно на его сестре женится? Хотя, если с другой стороны посмотреть, слишком молод ещё. Да и из не самой удачной войны с Данией надо как-то выпутаться. Времени для подготовки к предстоящему противостоянию ещё много.

А пока я решил совершить небольшое путешествие на Юг по маршруту Москва — Тула — Орёл — Курск. Пусть люди увидят, что государь опалы на южные уезды не держит и карать горожан за былую измену не собирается. Мне нужно страну в один кулак собирать, а не террор там устраивать. И так южные города и крепости изрядно опустели.

Ну, а по возвращению в Москву, проверю, как там с моим заданием Иван Куракин с Борисом Грязным справились. Уезжая, я издал указ о застройке выгоревшего участка Скородома. Мммм… Не самый популярный, в общем-то, указ, запрещающий возводить в черте города деревянные постройки. Хватит, задолбали эти пожары! Хочешь строиться в Москве, стройся. Но чтобы стены были кирпичные и крыша черепицей покрыта. И то, и другое на Руси уже производят, вот только объёмы производства оставляют желать лучшего. Вот я Грязного и поставил надзирать за тем, чтобы вся готовая продукция в столицу шла, попутно повелев, увеличением производственных мощностей заняться. А князь Куракин само строительство курировать будет и подъёмные на возведение нового дома между погорельцами распределять. Всем же, кто каменный дом ставить не захочет или кому до холодов тех же кирпичей с черепицей не хватит, предложено строиться за стеной, основывая новую слободу. Посмотрим, какими темпами строительство пойдёт. В любом случае, в дальнейшем, и остальные части Скородома перестраивать будем.

— Государь! — прервал мои размышления Куракин, стараясь переорать голосящую толпу. — Гонец прискакал. Войско к Туле подходит!

— Какое войско? — не понял я. — Откуда здесь войско могло взяться?

— Гонец сказывает, донцы.

* * *

Дверь протяжно проскрипела, обдав вошедших терпким смрадом подгоревшего сала с луком, дешёвой сивухи и потом давно не мытых тел. Казимир окинул взглядом помещение, привычно оценивая силы и численность возможного противника, прислушался в беспорядочный рёв, пытающийся сложиться в песню и скривил губы в презрительной ухмылке.

Сброд, а не воины. И доспеха доброго нет, и вооружены погано. Дозора возле корчмы опять же никакого нет. По всему видать, бывшие холопы, откликнувшиеся на призыв быховского коштеляна дать вооружённый отпор обнаглевшей татарве. Только где та татарва? Уж точно здесь на полпути из Рославля в Мстиславль басурман не сыщешь. Они по слухам к Орше ушли, а это добрых двести вёрст будет. Для безлошадных, не близкий путь. Зато отсюда с татарами и воевать безопаснее. Вот хлопы и воюют. Назвали себя казаками, вольготно расположились в местной корчме и пропивают всё, что удалось по окрестным деревенькам награбить.

Вот только много их. Два десятка, пусть неумелых и успевших напиться воинов, для семерых (это если и полковника считать) довольно многовато будет. Одолеть, не одолеют, но кровь пустить могут.

Рука привычно легла на рукоять пистоля. Зря они всё же в эту корчму заехали. Нужно было и дальше до самого Киевского воеводства лесами добираться. Вот только он уже десять лет, со времён службы у валашского господаря Михая Храброго, пахоликом (оруженосцем) при пане Александре состоит. Знает, что когда полковник скалиться начинает, со своими советами к нему не стоит лезть. Пусть лучше кто-нибудь другой свои кишки с земли собирает.

— Что будет угодно, ясновельможному пану? — к литвину подскочил дородный корчмарь, нервно вытирая руки об засаленный кафтан.

— Мяса, — полковник решительно прошествовал к длинному деревянному столу, едва не сбив вжавшегося в стену хозяина, сел на лавку. — И вина принеси. Только не те помои, которыми ты тут всех поишь. Хотя, — пан Александр напоказ вздохнул, продолжая скалится: — Откуда в здешней дыре доброе вино?

Казимир молча сел рядом, стараясь не отсвечивать, переглянулся с остальными воинами.

Ничего тут не поделаешь. Господина с самой Калуги от едва сдерживаемого бешенства корёжит. Всё разгром своего отряда и пропущенный сабельный удар, никак забыть не может. А тут ещё под арест в Калуге, куда его раненого притащил Казимир, едва не попал. Всё же пана Линского во главе гарнизона Ходкевич поставил, а великий литовский гетман тот бунт во время войны со шведами, так и не простил; помнит, кто там одним из главных зачинщиков был. Хорошо, что у коштеляна хватило совести не отправлять раненого под стражей к гетману, а к моменту выздоровления полковника, к городу Жеребцов подошёл и восстание началось. Вот, благодаря начавшейся неразберихе, и удалось из города вырваться.

Вот только с тех пор, их командира не покидает рвущая наружу ярость. Так и скачут теперь, каждое мгновение гадая, на кого его гнев обрушится. И даже вырезанные крестьяне, из попавшихся на пути деревень, не помогли.

Их появление заметили. Полупьяные «казаки» загомонили, оглядываясь в сторону новоприбывших, за одним из столов горячо заспорили, не забывая прикладываться к кружкам, выслали двух гонцов к другому столу, где судя по дорогому, но сильно потрёпанному кафтану и щегольской шапке-рогатовке сидел их командир. Тот внимательно выслушав одного из них, начал подниматься.

— Пан Александр.

Тот кивнул, показав, что услышал предупреждение Казимира и, вырвав из рук корчмаря бутыль, налил себе к кружку.

— Дерьмо! — грохнув кружкой о стол, полковник поднял глаза на подошедшего.

— Совершенно согласен с тобой, ясновельможный пан. То, что продают в этом клоповнике, просто невозможно пить. Я уже подумываю всыпать корчмарю плетей, чтобы понял разницу между благородными шляхтичами и прочим быдлом. Пан Анджей Дворкович, — довольно заметно качнувшись, представился шляхтич.

Может пить и невозможно, но ты всё же напился. Да и твои казаки от тебя не отстают. Что ж, тем легче будет справиться.

Казимир осторожно вытащил из-за пояса нож, положив руку на колени. В том, что схватки не избежать, он уже не сомневался. Слишком быстро пошло на убыль веселье за соседними столами, слишком внимательно уставилось в их сторону два десятка пар глаз.

Из кухни показался корчмарь и сразу попятился, прижав к груди исходящие паром миски. Дворкович затоптался, так и не дождавшись ответа, сел на лавку, бесцеремонно сдвинув в сторону Богдана-лесовика. Тот не оглянулся, что-то внимательно разглядывая на столешнице, засопел, сдвинув руки к её краю.

— И куда пан держит путь? В Мстиславль?

Ага, нашёл дураков в Мстиславль ехать! Там сейчас воеводой Андрей, младший брат великого канцлера литовского Льва Сапеги, сидит. Королевского помилования пан Александр так и не получил и ждать милости от Сапег, после его службы у их заклятых врагов, Радзивилов, не приходилось.

— А тебе что за дело? — полковник сделал едва заметную паузу и добавил, вложив в слово максимум презрения: — Пан.

— Да вот, хочу со своими людьми к королевскому войску присоединится, — «не заметил» оскорбления Дворкович. — Московиты следом идут. Литву защищать нужно. Этакие воины — шляхтич осмотрел стол, почему-то задержавшись взглядом на Казимире, — лишними не будут.

— Я сам решу, где пригодятся мои воины. И не тебе, худородный, садится за мой стол.

— Вот значит как? — Дворкович оглянулся на своих людей, поднимающихся из-за столов и злорадно улыбнулся. — Ну, что же. Раз не хочешь ехать к королю, придётся отвезти тебя к царику.

— К царику? — Казимир увидел, как застыла рука пана Александра, не выдернув до конца пистоль. — Зачем?

— Тут тебя, Збышек признал, пан.

— Признал, говоришь? — растянул губы в ухмылке полковник. — Я смотрю, он у тебя сильно глазастый, Збышек. Поберечься бы ему. Как бы слепым не стать. Так кто же я по твоему?

— Пан Александр Лисовский. Слухи о том, что ты из любой западни вырваться умеешь, уже по всей Литве давно гуляют. Вот только те, кто с тобой в поход уходят, там и остаются. Даже странно, чего это царик наградой за твою голову озаботился. Он, мне думается, наоборот, тебя беречь должен.

Награда за голову⁈

Казимир замер, страшась услышать величину вознаграждения, которую был готов заплатить за его господина царь московитов. Если много пообещал, то и свои могут в спину ударить. А тогда предстоящая схватка совсем по иному обернуться может.

— Шёл бы ты отсюда, пан, покуда цел, — выдавил из себя Казимир и осёкся, наткнувшись на бешеный взгляд Лисовского. Полковник без боя, даже если бы была такая возможность, отступать явно не собирался.

— Да я бы может и ушёл, — ухмыльнувшись, ответил ему Дворкович — Да только как же я мимо такого богатства пройду? Могу и тебя в сотоварищи взять. Там всем хватит.

— Сколько⁈ — повернувшись к шляхтичу, хрипло спросил Богдан-лесовик.

— Заткнись, — зашипел на него Казимир и в отчаянии оглянулся на Лисовского.

Чего замер? Чего команду бросится в бой не даёт? Ещё есть надежда на победу, пока Дворкович остальных на свою сторону окончательно не сманил.

Вот только пан Александр продолжал сверлить глазами шляхтича, замерев в каком-то странном оцепенении. И вдруг Казимир понял, что Лисовский ждёт ответа. Ему самому интересно, сколько же пообещал за его голову Годунов.

— По весу за голову, тому кто её принесёт, серебром отсыплет.

— Серебром, не золотом? — оскорбился Лисовский. — Тогда ты продешевил!

В следующий миг, не дожидаясь выстрела полковника, Казимир вогнал нож в бок Богдану и, развернувшись к орущей, пьяной толпе, потянул из ножен саблю.

Глава 21

23 августа 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Проведали мы царь, Фёдор Борисович, об утеснении, что ляхи твоему государству чинят и, собрав круг, порешили на выручку к тебе идти.

Ишь ты, заботливый какой! Выручить он меня пришёл. Вот только об одном упомянуть забыл, что казачий круг вы только после известия о московском разгроме польско-литовского войска решили собрать. С кем теперь воевать, если, возможно, как раз в это время, польский король вместе с гетманами поспешно на Запад отступает? Или борьба с интервентами только повод и лихой атаман по русской земле погулять собирается?

Я не сводил внимательного взгляда с плечистого средних лет атамана одетого в дорогой чекмень с шёлковыми застёжками и с большим трудом сдерживал, кипевшую в крови жгучим ядом ненависть.

Михаил Баловнев (среди донских казаков более известный как атаман Баловень) в той, прошлой истории вовремя соскочил, присоединившись после гибели ЛжеДмитрия II к первому ополчению. И уже позже, после воцарения Михаила Романова, высказал желание послужить, отправившись со своими людьми на борьбу с интервентами. Правда, в тот раз это были шведы, а не поляки.

Впрочем, какая разница? Всё равно Баловень до иноземных супостатов так и не добрался, начав увлечённо разорять русские волости: резал людей и скот, грабил православные храмы и монастыри, сжигал города и деревни. Причём всё это вершилось с такой беспощадной жестокостью, что даже, наверное, сам Лисовский мог удалому донскому атаману поаплодировать. Но стоило только казакам начать терпеть поражения от выдвинувшихся для борьбы с мятежниками отрядов Валуева и Лыкова, как Баловень, вспомнив обещанное, вновь выказал готовность помочь царю в войне со шведскими захватчиками. И снова, так и не дойдя до театра военных действий, развернулся на Юг, затеяв в этот раз поход на Москву.

И зачем мне такой союзник? Он ведь сюда с той же целью пришёл; прикрываясь царской грамотой, ещё неразорённые волости вдосталь пограбить.

И что теперь с этим делать?

Попробовать разгромить? Так со мной в Тулу всего полтысячи стремянных прискакало. Для того чтобы отбить подошедший к городу трёхтысячного отряда казаков, за глаза хватит. Особенно если учесть, что Жеребцов, уходя в поход, полсотни стрельцов и сотню городовых казаков для защиты оставил. Да и посадские людишки в стороне не останутся. Хорошо понимают, какими зверствами падение города им грозит.

Но выйти в чистое поле против пятикратно превосходящего по численности казацкого войска? Сдюжим ли?

Двухтысячный отряд стремянных стрельцов, что при самом государе службу несут, отлично экипирован и хорошо обучен. За этим я лично проследил. А в те пять сотен, что постоянно вслед за мной по городам и весям мотаются, ещё и самых лучших из них отбирали. В общем, сила немалая. Вот только и казаки, что вместе с Баловнем к Туле подошли, тоже не пальцем деланные. За годы Смуты не в одной битве побывать успели.

Стрёмно. Даже несмотря на то, что лично я в битву не полезу, всё равно стрёмно. Отборную драгунскую полутысячу без пользы положить; я себе потом такого ни за что не прощу!

Но и отпускать этих мразей тоже нельзя. Они в прошлой истории основательно так сразу несколько (Тверской, Ярославский, Костромской, Пошихонский, Вологодский, Каргопольский) уездов разорили. Где гарантия, что после моего отказа принять его на службу, Баловень и в этот раз на Север не рванёт? Он ведь сюда не на прогулку трёхтысячный отряд привёл. Ему добыча нужна. Тем более, что основные воинские силы со Скопином-Шуйским вслед за Сигизмундом ушли. Сейчас этому упырю на Руси самое раздолье будет.

— Только исхудали мы, южные рубежи от твоих ворогов охраняя, поиздержались. Ты бы, царь-батюшка, явил милость, пожаловал нас сукном и мехами да денежным довольствием.

Чего⁈ Ты бы хоть в зеркало на себя посмотрел, исхудавший! Или, коли зеркала нет, на сотоварищей своих, атаманов Яковлева, Восковского и Карташова, что рядом стоят, оглянись. Рожи как у кабанчиков лоснятся, одеты так, что иному боярину впору, оружию, когда рынды при входе к царю отбирали, даже Никифор позавидовал. Вон он и сейчас на пару с Васькой Грязным за спиной возмущённо сопит да глаза пучит.

Но мне то что делать? Прогнать прочь и тут же гонца в Москву к Ивану Куракину послать? Пусть московский гарнизон и оставшихся стремянных под свою руку берёт и навстречу ворам поспешает. Вот только перехватит ли? А если даже и перехватит, они к Волге на Восток уйти могут. Там стараниями Кузьмы Минина речной торговый путь оживать начал. Будет чем станичникам поживиться.

— А ещё, государь, пожалуй нас свинцом да огненным припасом к самопалам. Тогда и мы ворога будем бить со всем радением.

А вот в этом я как раз не сомневаюсь. Весь вопрос в том; кого вы на тот момент врагами считать будете? Вооружать потенциального противника, так себе стратегия.

Я, сам того не замечая, закусил губу, не зная, на что решиться. И принесло же этого Баловня на мою голову! Как он вообще, совершая марш-бросок с Воронежа к Туле, с Ляпуновым умудрился разминуться? Или рязанец специально, в пику мне, казачье войско «проглядел»?

Я закатил глаза, обдумывая новую мысль.

А что? Прокопий меня, мягко говоря, не любит. И в моих чувствах по отношению к его семейке тоже вряд ли заблуждается. Напрямую против меня он выступить уже не может: силы не те. А вот напакостить исподтишка, не заметив казачье войско; почему нет? И мне лишняя докука, и ему оставленный Баловнем Воронеж сам в руки падает. А там как пойдёт. Если бы, предположим, я войско Баловня не в городе, а на полпути из Тулы в Орёл встретил; могло и до смертоубийства дойти. О свадьбе Скопина — Шуйского с царевной Ксенией уже объявлено. Да и войско за князем Михаилом стоит. Как итог; вместо нелюбимого Годунова на троне вполне лояльный Скопин-Шуйский сидит.

Хотя нет. Это меня уже занесло. Не мог Ляпунов о том, что я из Москвы в этот момент уеду, знать. Весть о том до него ещё не дошла. А для столицы три тысячи донских казаков, даже в отсутствие крупных воинских сил, угроза не фатальная. В прошлой истории в похожей ситуации Баловень и с пятью тысячами на штурм не решился. Да и проскочившие в тыл донцы, могут и рязанские волости разорить. А этого Прокопий, даже при всей своей нелюбви ко мне, допустить не мог. Его рязанцы за то и уважают, что он за свою землю любому в глотку вцепиться готов.

— Государь.

Чуть слышный шёпот Никифора, возвращает меня к реальности. Смотрю на начавшего багроветь Баловня, застывших в напряжённых позах рынд, потчующего в растерянности Куракина.

Так. Похоже атаман донцов, наконец-то, заткнулся, полностью высказав мне все свои хотелки. Вот только я, слишком глубоко задумавшись, этот момент упустил. И, как итог, возникшая пауза затянулась до неприличия.

Вот и занервничали Баловень с товарищами. Уже и держатся не так уверенно.

И правильно делают, что нервничают. Как бы мне не хотелось, но иного выхода просто нет. Что на службу этих кровопийц принять, что прогнать; и в том, и в другом случае кровью умоемся. А, значит, придётся прямо здесь этих тварей резать.

Одно хорошо. Хоть сам по себе захват пришедших проситься на службу атаманов, не очень красиво выглядит, я это деяние юридически обосновать могу. В этой истории Баловень ни в какое ополчение не попал, а значит, и вину свою за прошлые злодеяния не искупил, формально продолжая держать руку покойного самозванца. Нет, понятно, что атаман о втором ЛжеДмитрии уже давно не вспоминает, считая свой отряд самостоятельной воинской силой. Но слова из песни не выкинешь. Публично от воровства не отрекался, повинную мне не принёс, по русским землям без спросу с войском шастает. Тулу опять же «в осаду» взял. Ещё и требования сразу выдвигать начал! Выходит, вор он и есть! Вместе с войском своим, что у Никитских ворот лагерем расположилось.

Вот как с ворами и поступим.

За спиной атаманов открылась дверь, впуская в зал стремянных. Казаки оглянулись, ещё больше помрачнев. Я же мысленно поаплодировал Никифору, удивляясь чутью главного рынды. Я ещё ни единым жестом своего решения не выдал, а он уже на опережение сыграл. За такое ему и его слишком длинный язык простить можно.

— Неужто имать нас решил, государь? — невесело усмехнулся Баловень. — Мы сами к тебе пришли, на зов твой. Обманом взять решил?

— Э, нет, — покачал я головой. — Ты, Мишаня, ври да меру знай. Когда это я тебя звал? Сами сюда пришли, своей волей. И даже загодя спросить; нужны ли вы тут, не удосужились. И ладно бы повинную за те злодеяния, что на Руси творили, принесли. Так нет. Самовольно шли, без дозволения, по чужой земле. Ещё и грабили, поди, по дороге? — я наклонился чуть вперёд, сверля казаков взглядом. — Мои волости грабили. Моих даточных людишек убивали. — с горечью резюмирую в ответ на красноречивое молчание. — Думаешь, не ведаю, о том, что вы замыслили? Гостинцы за свою службу решили встребовать да грамоту царскую. А после, прикрываясь той грамотой, дальше на земле русской грабить, убивать да сильничать?

А ведь угадал! Вон как Яковлев с Карташовым переглянулись.

— Прости, царь-батюшка, — попробовал исправить ситуацию Карташов. — Думали службою свою вину искупить.

— На колу искупите.

Налетевшие стремянные быстро связали четырёх атаманов, уволокли, попутно награждая тумаками. Я глубоко вздохнул, стараясь заглушить ставшие бессмысленными сомнения.

Жребий брошен. Отступать теперь всё равно некуда.

— Что смотришь, Василий? — невесело усмехаюсь Куракину. — Донцы сюда воровать пришли. И войско, что под городом стоит, воровское. А потому, воевода, нам его нужно разгромить. Да так разгромить, чтобы другим неповадно было в царство русское с разбоем приходить.

— Так больше их, государь, — засомневался Куракин. — Осилим ли? Иль ты гонцов в Москву послал?

— Гонцов я пошлю. Да только пока твой дядя из Москвы сюда придёт, донцы далеко уйти могут. Нет у нас сейчас сил по всем уездам за ними гоняться. Здесь, пока они атаки не ждут, бить нужно, — я задумался, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Сколько конных людишек у тебя под рукой.

— Если всех собрать, около трёх сотен наберётся.

— Вот и собери. А как соберёшь, через южные ворота свой отряд выводи. Как только бой начнётся, с той стороны на воров всей силой и ударишь.

— Как прикажешь, государь.

— Поспеши. Медлить нельзя. Нужно до того как казаки об аресте их атаманов узнают ударить. Чтобы к бою подготовится не успели. Никифор, — отпустив воеводу, обернулся я к рынде. — Что с казаками, которые вместе с атаманами в кремль въехали?

— Никто не ушёл, Фёдор Борисович.

— То дело. Тогда стрелецкого полусотника и пушкарского голову ко мне покличь. Воры прямо у стен рядом с Никитскими воротами свой лагерь разбили. Если из пушек и пищалей разом вдарим, большой урон нанести сможем. И стремянных у Успенских ворот собери. Если Куракин с Юга, то мы с Севера со стороны Упы ворога бить начнём.

Через два часа я уже стоял на городской стене, наблюдая за разгромленный лагерем донских казаков. И дело тут было вовсе не или слабой выучки казаков. Просто пришедшие под Тулу станичники, мирно расположились под стенами города, совершенно не ожидая нападения. К тому моменту, когда со стороны реки Упы к Никитинским воротам вывалился монолитный отряд стремянных стрельцов, а затем со стен пушки да пищали палить начали, в лагере горели костры, паслись рассёдланные лошади, ставились шатры. Похоже, пришедшим на службу донцам даже мысль о возможность отказе в голову не приходила. Слишком привыкли за годы Смуты к своей незаменимости и заискиваниям очередного самозванца, слишком уверены были в собственной значимости и силе. Ну, и этакой подлости от молодого царя не ожидали.

Да что говорить? Я сам такого от себя не ожидал! И даже от сознания правильности принятого решения, на душе менее гадко не становится. Нужно привыкать…

— Ну, вот и всё, — попытался я подбодрить самого себя. — Нет больше на Руси серьёзной вражеской силы. А мелкие ватажки, узнав о произошедшем, сами на Дон или Днепр разбегутся. А нет, так вслед за этими в землю лягут. Кончилось Смутное время.

— Так ляхи же ещё не ушли, государь.

— С ляхами мы покуда мир попробуем заключить, — оглянулся я на Никифора. — Они мне для дела нужны. Ну, а потом, глядишь, и их время придёт. Всему своё время.

* * *

— Брат Барч? — Лаврентий Гамбицкий встал со скамьи, удивлённо взирая на появившегося в дверях священника. Но в следующий миг он, решительно сдвинув на угол стола стопку документов, подошёл к иезуиту. — Что-то случилось?

Вопрос был непраздным. Просто хелминский епископ и с недавнего времени великий коронный канцлер, отец Лаврентий и королевский духовник, отец Барч уже который год вели непримиримую борьбу за влияние на польского короля и визит последнего без веской на то причины, был попросту невозможен.

— Что может случиться важного, после неудачного похода на Московию, брат мой? — иезуит привычно прошествовал к камину, даром, что за окном стояло лето и в нём не горело пламя. — Моё сердце полно скорби из-за того, что христианское воинство не смогло победить этих еретиков и мы не смогли склонить московитов к истинной вере.

— Я сам полон скорби, брат мой, — вздохнул епископ. — Я решился пуститься в этот нелёгкий путь, надеясь присоединится к светлому воинству в Москве, а между тем встречаю короля здесь, в Мстиславле. И тоже скорблю вместе с тобой о заблудших душах этих восточных варваров. Хотя, одну душу, полагаю, ты всё же сумеешь спасти, брат Барч, — намекнул он на отца Филарета, которого иезуит таскал повсюду с собой.

— Этот закоренелый еретик упрям и не хочет покаяться в своих заблуждениях, — скорчил кислую рожу духовник короля. — Но я пришёл к тебе совсем по другому поводу, брат Лаврентий.

— Слушаю тебя, брат мой.

Отец Лаврентий вернулся к столу, сел, настороженно посматривая в сторону оппонента. Он всё пытался понять, что настолько важное хочет сообщить ему один из влиятельных братьев общества Христа (иезуиты). В последний раз, когда отец Барч предложил объединить усилия, речь шла о подготовке похода в Московию. Чем неугомонный старик хочет удивить его в этот раз?

— Ко мне прибыл посланник от московитского царя.

— От Годунова⁈ — вновь привстал со скамьи канцлер, не веря своим ушам. — Как это возможно!

— Он прислал ко мне одного из шляхтичей, попавших к московитам в плен. Некоего пана Мацея Домарацкого. Но главное даже не то, что он выбрал такого странного посланника. Главное, что он послал его ко мне, а не к королю, — причмокнул губами иезуит. — Мальчишка решил поиграть в большую политику.

— Мальчишка? — иронично улыбнулся епископ.

Сам великий коронный канцлер уже давно пришёл к выводу, что за Фёдором Годуновым кто-то стоит. Кто-то значительно более опытный и искушённый в дворцовых интригах и нюансах подковёрной борьбы, чем неопытный юноша. Иначе как можно объяснить все эти неудачи, что постоянно преследовали игнатианцев (иезуитов) в Московии? Именно этот кто-то, не только сумел разрушить так удачно начатую ими интригу с появлением в Московии самозванца, но и довольно быстро сумел вывести страну из Смуты, сведя все их усилия на «нет».

— Мальчишка, — твёрдо заявил отец Барч. — Я понял, что ты имеешь в виду, брат Лаврентий. Годунов лишь кукла, которую дёргал за ниточки более опытный кукловод. Но кукловод умер. И кукла теперь обречена совершать ошибки.

— Умер? И кто же это?

— Грязной, — впервые, насколько помнил Гамбицкий, улыбка королевского духовника превратилась в злобную гримасу. — Братья тщательно изучили всё окружение московитского царя. Больше просто некому. Именно с Грязным этот щенок вернулся в Московию. Он же, вернувшись в Москву, сообщал змеёнышу о всех начинаниях Шуйского, он подготовил возвращения Годунова в столицу, собрал сторонников, открыв ворота в город. И именно он, выведав через своего человека план штурма Москвы, является виновником последовавшего затем разгрома. Но теперь он мёртв! И если мальчишка решил поиграть самостоятельно, тем лучше. Он очень скоро об этом горько пожалеет.

— Пожалуй, ты прав, — хмуря брови, согласился епископ, — Я тоже рассматривал Грязного как наиболее вероятного кукловода. Но там ещё был патриарх московитов. Тоже не самый простой старик. Так что хочет он нас царь?

— Он предлагает нам союз! — с апломбом заявил отец Барч.

И вновь хелминский епископ опешил, ошеломлённый неожиданной новостью

— Нам⁈ Против кого⁈

— Хороший вопрос, ваше превосходительство, — широко улыбнулся отец Барч. — Этот мальчишка предлагает забыть наши разногласия и объединиться против Густава Адольфа. Швеция сейчас ослаблена неудачной войной с Данией. Большая часть воинских сил переброшены в Скандинавию. В городах Эстляндии оставлены лишь небольшие гарнизоны. А тут ещё почти ребёнок на троне. Более удобного момента сбросить шведов в море, просто не найти. Тем более, если, ударив с Востока, нас поддержат московиты.

— Заманчиво, — задумался отец Лаврентий. — А что хочет получить царь?

— В Эстляндии только Нарву, — пожал плечами иезуит. — И возможность захода кораблей московитов в Ригу, — иронически фыркнул он.

— Откуда у московитов корабли⁈ — искренне удивился канцлер. — Ну, раз царю так хочется, пусть заходят! — рассмеялся он.

— И, конечно же, Годунов требует признание королём его царского титула и выдачи — веско заявил отец Барч. — И выдачи Марии Шуйском с царевичем и Филарета.

— Сигизмунд никогда на это не согласится. Ты же сам знаешь, каким упрямым он может быть!

— Именно поэтому царь и отправил пана Домарацкого ко мне, а не к королю. Но разве мы вдвоём не сможем его убедить? В конце концов, наше дело в Московии проиграно. Для того чтобы подготовить новую интригу, нужно время. И это время мы можем потратить с пользой, вернув Эстляндию в лоно католической церкви, — отец Барч поднялся со скамьи и добавил: — В конце концов мы можем пообещать Сигизмунду вернуть ему шведскую корону. Густав Адольф так молод

«Они оба слишком молоды: шведский король и царь московитов», — подумал епископ, проводив духовника короля. — «А, значит, ничего ещё не закончено».

Эпилог

1 октября 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь, — наклонился ко мне Никифор, с опаской косясь в сторону царевны. — Там Матвей Лызлов до тебя просится.

— Опять⁈ — Несмотря на шёпот, всё же услышала Ксения. Сестра, тут же забыв про плавающих рядом с берегом лебедей, гневно сверкнула глазами. — Никакого сладу нет с этим Матвейкой! Как забава какая, и он тут. Обязательно с докукой какой к тебе придёт! Федя, ты же обещал, что сегодня все государевы дела побоку, — дословно процитировала она мне мои же слова.

— И то, государь, — несмело улыбнулась Анастасия Малая. С тех пор как я Тараску в полугодичную командировку отправил, названная сестра на меня показательно дулась. Что, впрочем, не мешало ей, вскользь намекая на свою обиду, ненавязчиво манипулировать по мелочам. — Последние солнечные денёчки на Москве стоят. Когда ещё сюда выберемся? А потом всю зиму в тереме одной сидеть. Может, ну его, Матвея этого? Неужто до вечера его дело подождать не может?

За спинами этих двоих тут же выстроилась группа поддержки: Мария Подопригора, Ирина Черкасская, невеста Бориса Грязного и новоиспечённая царская невеста, Мария Симагина.

Ага. На прошедшем неделю назад смотре невест, я выбрал именно её. И дело тут было вовсе не в любви к дочери царского чашника. Хватало на смотре девушек и покрасивее. Вот только за каждой потенциальной царицей если не родственники, то знатные покровители стояли. Такие свары и интриги вокруг предстоящего действа развели, что я без усиленной охраны даже в туалет сходить опасаться стал; либо зарежут, либо челобитными до смерти запытают.

А тут ещё неожиданный привет с Кавказа прилетел. Мда. Я о своей несостоявшейся невесте царевне Тинатин (Елене) и не вспоминал уже давно, а вот грузины ничего не забыли. Оказывается, что царствующий в это время в Картли её брат, Лаурсаб II, ещё весной ко мне посольство послал; об брачном договоре напомнить, союз против Персии заключить, воинской помощи попросить. Вот только добравшись до Астрахани и узнав о надвигающихся со всех сторон на Москву врагов, посол неожиданно занемог и так и проболел три месяца, не в силах продолжить путь. И лишь известие о Московской победе стремительно подняло страдальца со смертного одра, добавив при этом изрядной резвости.

А добравшись до Москвы, этот джигит чуть ли не в горло мне зубами вцепиться норовил, крича о нанесённом бесчестии отвергнутой невесте. И то, что четыре года назад, ещё до известия о моей «гибели», они сами от брачного договора отказались, буквально смеясь в лицо Чемоданову, оскорблённый посол почему-то вспоминать не хотел.

В общем, посмотрел я на эти танцы с саблями и решил добра от добра не искать. За Марией хоть никто из влиятельных родов не стоит (если, конечно, покровительства со стороны Ксении не считать). Отец, став царским чашником, ни в каких интригах не замечен, будучи вполне довольным своим положением, брат совсем мальчишка ещё. А больше и нет никого, что меня вполне устраивает.

Так что 5 октября в Москве сразу три свадьбы сыграть собираемся. Этакой честью я решил заслуги Скопина-Шуйского и рода Грязных отметить. Ну, и слегка противопоставить их друг другу; не без этого. Систему противовесов в политике никто не отменял. А пока, наплевав на обычаи (до свадьбы невесты должны были дома сидеть, а не по московским окрестностям шастать), решил Ксению с подругами в Воробьёво свозить. И им хоть немного развеяться, и мне место для университета посмотреть.

С того времени как в европейские страны отбыло великое посольство прошло больше полугода. По нынешним меркам, срок не велик. Новоиспечённые послы едва обосновались на новом месте, лишь начиная налаживать контакты с местной знатью. Так что быстрых результатов я из-за границы не ждал. И всё же, имея на руках готовые списки с именами и местожительством нужных мне людей, переговорить с большинством фигурантов они успели.

В основном, мимо. Большинство толковых учёных и механиков и так вполне преуспевали, занимая доходные должности в европейских университетах или при дворах местных правителей. И менять привычный образ жизни ради переезда в далёкую Московию, никто из них не желал.

И как итог, к осени в Москве появилось лишь двое: Иоганн Кеплер и Роберт Фладд. Да и то, последний, покинув Англию сгоряча, (не поделил что-то с руководством Оксфордского университета) уже явно жалел о недальновидном поступке, подумывая вернуться назад. Вот и вернётся… года через три. Пусть сначала хотя бы пару десятков будущих студентов основам медицины обучит, а там мы ему кого-то из своих на замену поставим.

Долго это, муторно. Но другого пути я просто не вижу. Можно, конечно, попробовать скопировать все технические достижения западных стран, можно построить заводы, верфи и мануфактуры, создать передовую армию, заложить верфи. Но всё это будет зданием возведённым на песке. Пройдёт полвека и европейская наука и промышленность, движимая новыми открытиями и инновациями, уйдёт вперёд, а мы так и продолжим работать на устаревшем оборудовании, вновь плетясь в хвосте.

Ну, ничего. Пусть с Фладдом я общего языка не нашёл, зато с Кеплером сумел договориться. Великий учёный, уставший от постоянных невыплат жалованья при дворе императора Рудольфа II, с радостью согласился стать первым ректором Московского университета, заодно пообещав попробовать переманить сюда ещё несколько учёных. Тут главное не пропустить тот момент, когда иностранцы на Руси обживутся и всё ключевые университетские должности под себя подгребать начнут. Но за этим уже я, как главный куратор первого на Руси университета, лично прослежу.

— Я быстро, — нашёл я глазами главу тайной канцелярии, благоразумно ждущего неподалёку среди берёзок. Лезть нахрапом на глаза рассерженной царевне, даже он не рисковал. Но с какой-то безделицей в Воробьёво Лызлов не прискакал бы. — Вернусь, ещё погуляем.

— Чего ты здесь? Случилось чего?

— Шеин большую ватажку шишей под Смоленском изловил, государь, — осклабился Матвей, топчась сапогами по пожухшей траве. — Ну, как ты и велел, всех татей вдоль дороги и развесил.

После разгрома казаков Баловня, последние крупные казачьи отряды, ушли на Юг, покинув территорию русского царства. Даже Илейко со своими кровопийцами без боя из Белгорода удрал. Но мелких шаек и ватажек, особенно к Западу или Югу от Москвы хватало. Грабили деревеньки, нападали на купеческие обозы, жгли дворянские усадьбы. Вот и повелел я всем воеводам безжалостно искоренять супостатов, заодно направив им в помощь стрельцов и отряды городовых казаков.

— Ну? — поторопил я смолкшего главу тайного приказа. — Повесил воевода татей и что?

— Не все повесил, государь, — криво улыбнулся Лызлов. — Один из татей, литвин, слово государево кричать начал. Вот боярин его и доспросил с пристрастием.

Я сразу помрачнел, не ожидая ничего хорошего от этого допроса. Были бы добрые вести, Матвей бы их сразу выложил, а не тянул как кота за причиндалы.

Хотя, если хорошенько подумать, что такого сильно неприятного мне с Запада может прилететь? С Сигизмундом мы замирились, договорившись об совместном ударе весной по Эстляндии, законным правителем Московии он меня признал, северские города опять же без боя вернул. Разве что Шуйских с Филаретом вернуть отказался. Так эту карту иезуитам проблематично разыграть. Устали на Руси от самозванцев, нахлебались до кровавых соплей. Да и оппозицию среди боярских родов я знатно проредил. А на одной банальном вторжении без серьёзной поддержки внутри страны далеко не уедешь. Это мы своему западному соседу доходчиво объяснили.

— Что сказывает?

— Лисовского с дружками в Мстиславской княжестве перенять хотели. Наградой соблазнились. Да только где им? Вои они не важные да и перепились к этому времени все. В общем, ушёл вор вместе с сотоварищем своим.

— Ушёл и ушёл, — пожал я пренебрежительно плечами. — Новый отряд ему всё равно не набрать. И слава дурная, и наёмники, узнав о награде, сами же пришибут. Ты только, чтобы об этом сообщить, сюда прискакал?

— Ругался он, когда с боем из корчмы пробивался, — насупился Лызлов. — Сильно разозлился, когда о награде за его голову услышал. Грозился сам её к тебе принести. Вот только плату не серебром возьмёт. Поберечься бы тебе, Фёдор Борисович.

— А я разве не берегусь? — удивился я. — Вон Никифор всё Воробьёво отрядами из стремянных оцепил. Ещё и Ефима с его рейтарами по старой привычке в подмогу позвал. Тут не то что человек, мышь не проскользнёт. Только если и ждать убийц, то их иезуиты пришлют или недобитки из знатных родов, кто выжили да до поры затаились. А об Лисовском забудь. Руки у него коротки. И не говори никому. Особенно Подопригоре.

— Как прикажешь, царь-батюшка, — не смог сдержать улыбки глава тайного приказа.

Яким приехал в Москву в конце августа. Вернее не приехал, а привезли. Всё же хорошо в том бою моего ближника Лисовский саблей угостил. До сих пор до конца оправиться не может. И главное, что при одном упоминании о своём противнике, мгновенно из себя выходит. Так матерится, что даже у меня уши в трубочку заворачиваются.

В Москву вернулись вечером. Проводив сестру с невестой на их половину, вернулся к себе в кабинет, кивнул уже поджидавшему дьяку Семёнову. Может я сегодня и отдыхал, взяв себе «выходной», вечернего доклада от секретаря никто не отменял.

— Есть что важное?

— От тарского воеводы, князя Ивашки Мосальского послание привезли, государь.

— Что так долго? — упрекнул я ни в чём не повинного секретаря. — С тех пор, как я ему гонца послал, почти одиннадцать месяцев прошло. Что-то не спешил князь с ответом. Ладно, — махнул я рукой. — Ты то тут при чём? Мосальские — они все такие. Что пишет?

— Твоё повеление выполнено, государь. Тайши калмыков (вожди) Далай-Батыр и Хо-Урлюк принесли тебе шерть (присягу) и согласились в следующем году откочевать к Каспийскому морю.

Ну, наконец-то! Я уже начал думать, что это дело в ближайшие годы с мёртвой точки не сдвинется. Но теперь про ногайцев можно забыть. Калмыки отчего-то что ногайцев, что крымских татар сильно не любят. Вот и уничтожу я этот народ под корень чужими руками, раз свои покуда коротки. А там и очередь крымских татар настанет.

Я задумался, ещё раз мысленно прокручивая в голове план компании 1611 года. Калмыки, переправившись через Волгу, идут к Крыму, по пути вырезав остатки Малой Ногайской Орды (хотя что там вырезать? После разгрома на Оке от ногайского войска мало что осталось. Не удивлюсь, если их стойбища уже кто-то разорил. Просто вести о том ещё не дошли).

Донские казаки на своих стругах спускаются в Азовское море и высадившись под Керчью, берут город в осаду. Или не высаживаются (кто же их неволит?), но тогда на защиту от калмыков пусть не рассчитывают.

Ну, а князь Скопин-Шуйский вместе с войском идёт в Запорожскую Сечь, где, посадив войско на заранее приготовленные чайки и плоты, спускается вместе с запорожцами к Крымскому полуострову уже с другой, западной стороны. Зачем изобретать что-то новое, когда и старое не плохо работает? Этак по Днепру ещё Данила Адашев в 1558 году с войском спустился и внезапно появившись в Крыму, знатно басурман нагнул. А в этом году уже запорожцы то же самое повторили.

Вот и мы, высадимся где-то на побережье Каркиниского залива. И в первую очередь к Перекопу двинем. Со стороны полуострова крепость слабо защищена, там что захватить её, открыв дорогу подошедшей калмыцкой коннице, будет совсем не трудно. Ну, а дальше, кто не спрятался, я не виноват!

Хороший план. Тут главное за калмыками внимательно следить и с запорожцами до поры не разругаться. Потому и уехали Янис с Тараской, даже не погуляв на моей свадьбе.

Литвина я не только поставил во главе морского приказа, но и возвёл в астраханские воеводы, повелев заменить Хворостинина. Пусть мой доверенный человек не только за постройкой кораблей наблюдает, но и за объявившимися калмыками приглядит.

Тараско же уехал в родные края, могилы родителей проведать. Ну, а на обратном пути завернёт на Сечь, где и перезимует. Думаю, появление ещё одного товарища, так много достигшего на службе у царя московитов, добавит ко мне симпатии среди остальных сечевиков и укрепит положение прорусской партии во главе с Порохнёй. Тем более, что поляки, по своему обыкновению, сразу после окончания войны вновь урезали численность реестрового казачества, сократив его до двух тысяч и отменив часть положенных казакам льгот.

Ну, и мне в свою очередь нужно не оплошать, как следует подготовившись к предстоящему походу.

В политическом плане, всё что можно, уже сделано. Заключив военный союз с Речью Посполитой, я вновь натравил Сигизмунда на Швецию. Не думаю, что эта война успеет закончиться к 1611 году. Швеция сейчас в бедственном положении, но и у польского короля дела не лучше. Обозлённый неудачным походом на Московию, польский сейм просто не выделит ему деньги на новую войну. А с малыми силами тот же Ходкевич просто увязнет в осаде шведских крепостей. Я же в свою очередь удовлетворюсь захватом Колтовским Нарвы. И дальше, в случае успеха, мой воевода и носа не высунет, предоставив шведам с поляками разбираться между собой.

С другой стороны, я отправил дьяка Власьева в Персию. Жалко, конечно, старика. Не в его годы по заморским странам мотаться. Но больно уж результат этого посольства важен. Если удастся с шахом Аббасом военный союз заключить и уговорить его на Турцию напасть, то Оттоманской Порте станет резко не до северных территорий. Персы в затянувшемся на века противостоянии с восточным соседом, на данный момент, доминируют.

Что касается армии, то я твёрдо решил довести численность полков нового строя, хотя бы до 15 тысяч. Пришлось вновь делать заказ на колесцовые мушкеты Джону Бертону. Надеюсь в последний раз. Слишком дорого эти поставки для царской казны обходятся. Да и будущего у этих мушкетов нет.

И тут я свои надежды связывал со строящимся тульским заводом. Именно там Жан Лоне должен наладить выпуск облегченных мушкетов (фузей) с новым кремнёвым замком и штыками. Понятно, что против тяжеловооружённой конницы это оружие будет менее эффективным, чем мушкеты. Но и я перевооружать всю свою армию фузеями, не собираюсь. Просто возможностей таких, пока, не имею. Мне бы хотя бы один полк к крымской компании новыми «мушкетами» снарядить. Там, против лёгкой татарской крницы, фузеи как раз более эффективными будут.

А вот с конницей беда. Новые табуны из Германии для рейтарских и кирасирских полков, мне привезти поляки не дадут. И тут даже заключённый с ними военный союз не поможет. Остаётся надеяться на селекцию от захваченных у тех же поляков лошадей. Но это дело не быстрое, так что пока теми силами, что имеем в наличие, придётся обходиться.

— Ещё что важное есть?

Секретарь замялся, явно решая непростую задачу; доложить или нет? Но тут ничего не поделаешь, работа у него такая: всю поступающую на царское имя корреспонденцию разбирать и выводы делать, о чём нужно государю доложить, а что и на уровне приказов порешать можно.

— Швед этот, Густав, снова слёзно просит из монастыря его выпустить, — всё же решил доложить Семёнов. — Сказываем, мол, сил никаких нет там и дальше сидеть. В верности тебе клянётся, любую службу сослужить готов.

— Любую говоришь, — я улыбнулся неожиданно пришедшему в голову решению. А что, может получиться. Такого кульбита от меня точно никто не ожидает. — Ладно. Пусть в Москву привезут. Глядишь, и сгодится на что-нибудь.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Федор Годунов. Интервенция

Content

Фёдор Годунов. Интервенция

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Nota bene