Гном, убей немца!

Глава 1

Начало

О чем книга…

Юный гном в день своего совершеннолетия приобщается к сокровенным тайнам своего клана — способность чувствовать руду и зачаровывать металл, превращая его в самое твёрдое вещество во вселенной — адамантин. Из-за нападения исконных врагов — орков почти весь клан был вырезан без всякой жалости. Сани с помощью древнего артефакта уничтожил врагов, но сила артефакта оказалась так велика, что забросила его в другой мир. Здесь он возродился в в виде человеческого детёныша, чтобы отомстить оркам этого мира.

От автора несколько слов.

Уважаемый читатель, предлагаю твоему вниманию еще одну историю про попаданца, продолжающую мою серию про тех, кого «забросило» во времена Великой Отечественной войны.

Уже был некромант Килиан, бросавший на фрицев батальоны мертвых солдат и «оживлявший» подбитую технику (https://author.today/reader/117132/929681).

Был ужасный дроу Риивал из дома Д,Уорден, во имя паучьей богини Ллос резавший немцев сотнями, и превративший смерть врагов в прекрасное и смертоносное искусство (https://author.today/reader/347057/3184613).

Был советский физик, попавший в тело великого изобретателя Николу Теслу и с плазмометом в руках разгонявшего целые армии (https://author.today/reader/314768/2871650).

Был также друид, хранитель леса, сделавший растения смертоносными для немецкой армии (https://author.today/reader/262130/2357408).

Был даже попаданец в… самый настоящий Дуб, который со временем обрел разум, и стал создавать смертоносных созданий и в конце концов пошел на заключение договора со Сталиным (https://author.today/reader/123543/984595).

Постараюсь, чтобы эта история была не менее интересной и увлекательной, чем вышеперечисленные.

Пара слово о плюсах: динамичность событий, железная и стройная логика, минимум «воды», и естественно, немчура будет умирать тяжело, медленно.

И, конечно же, о минусах тоже не забыл: возможно, с продой буду иногда запаздывать, но в разумных пределах.

1

* * *

Турия, земля Подгорного народа, известного гигантскими подземными дворцами, трудолюбивыми рудокопами, талантливыми кузнецами и древними механизмами

День моего совершеннолетия, о чем я мечтал все эти годы, стал чёрным днем моей жизни, днём крушения всех моих надежд.

Ещё утром не было гнома счастливее меня. Я, вообще, не спал эту ночь, изо всех сил торопя время. Лежал на своей лежанке, ворочался, то и дело вскакивал, начинал метаться из угла в угол. А как же иначе? Ведь, завтра наступит тот самый день, в который я родился ровно шестнадцать кругов назад, и клан примет меня, как взрослого и равного другим члена клана.

— … Сани, сынок, — тихо позвала мама, когда я уже задремал после долгих метаний. — Подымайся, батюшка уже скоро позовет за тобой. Покушай, и надень ту рубаху, что я тебе вышила защитными рунами. Мой мальчик, совсем взрослый стал. А я тебя помню еще таким славным крохой, который пускал пузыри и смешно гугукал.

— Ну, мама, пусти меня! Хватит меня обнимать! Мама⁈

Помню, как она обняла меня, и как я в нетерпении начал вырываться. Мол, я уже большой, и не надо меня тискать, как маленького.

Эх, какой же я был дурень! Полный дурак! К сожалению, я понял все это очень и очень поздно — тогда, когда уже ничего нельзя было сделать. Подгорные боги, если бы только можно было все вернуть назад, то я бы никогда так не поступил. Подгорные боги, пусть она меня зацелует, пусть меня затискает…

Посвящение издавна проходило в Священной пещере предков, куда я и побежал вприпрыжку. Батюшка, старейшина нашего клана, уже ждал меня. Непривычно важный, строгий, словно вчера и не дурачится вместе со мной. Был одет в свой лучший сюртук, на груди золотая цепь со священными рунами. Одно слово, старейшина клана Истинного слова.

Рядом с ним стояли и другие старейшины, то же важные, невероятно строгие своим видом. К тому же все были одеты в свои самые лучшие одежды, как того и требовала традиция. День посвящения был для клана очень важным днем, так как клан получал нового полноценного мастера.

— … Сани, сын Гимли, сегодня ты станешь частью клана Истинного слова, и узнаешь то, за что многие из гномов с радостью бы отдали свою жизнь. Подойди к алтарю и преклони колени перед ликом Подгорных богов.

Помню, как у меня все внутри затрепетало. Кровь ударила в голову, ноги сами собой подогнулись и я упал на камень перед алтарём.

Я бросил быстрый взгляд вверх на статуи наших богов, создателей всего сущего на этой земле. Огромные изваяния из иссиня чёрного базальта с большими глазами из горного хрусталя напоминали исполинов, спустившихся с небес для беспристрастного суда. Они одновременно внушали мистический ужас и священный трепет. Хотелось в это же мгновенье пасть ниц и не вставать, пока с небес не раздастся разрешающий рык.

— … Ты готов принести священную клятву?

Конечно, я был готов. Эти слова мне уже снились ночами, так хотелось стать частью клана и владеть всеми его секретами. Ведь, только после этого мне будут подвластны силы руд и металлов, и я смогу быть как отец.

— Клянусь хранить секреты клана, и пусть меня покарают Подгорные боги, если я не сдержу свою клятву…

И я почувствовал, как меня что-то коснулось. Словно кто-то легонько провёл ладонью по моей макушке, неуловимо взъерошил волосы на голове.

— … Пусть Подгорные боги обратятся к тебе, пусть на тебя снизойдет их благодать, — отец встал рядом, держа в руках чёрную кирку. Металл кирки был испещрен затейливой вязью древних рун, языке Подгорных богов. — Вот кирка нашего предка, Торина Триглава, основателя клана Истинного слова, которого Подгорные боги первого коснулись своей благодатью. Возьми его. Если удержишь, то, значит, Подгорные боги сочли тебя достойным нашей силы… Я верю в тебя, сын.

Это древнее испытание, которое проходил лишь достойнейший. В руках гнома, готового принять Великую силу, кирка предка была словно пушинка, и порхала как бабочка. Но того, кто был не готов или не был достоин, настигала кара. Кирка «набирала» вес целой скалы, и дробила кости неудачника.

Я еще не успел коснуться рукояти, как все мое тело прошибла дрожь. На спине намокла рубаха, пот стал щипать глаза. Меня вдруг накрыл самый настоящий ужас — а если я не удержу кирку, если не смогу? Подгорные боги, помогите! Укрепите меня, дайте мне сил! Я должен удержать кирку, я смогу!

— Подгорные боги, помогите…

Я схватился за рукоять, и едва не упал! Небольшая с виду кирка оказалась невероятно тяжёлой. Ничего более тяжёлого я, вообще, не держал в руках, никогда в жизни не поднимал.

— Я смогу, смогу, — я стиснул зубы, прикусив губы. Рот мгновенно наполнился слюной и кровью. Из моего рта вырвалось тяжелое дыхание, почти хрип. — Подгорные боги, помогите.

Было очень тяжело, адски тяжело. Кирка клонилась к земле, а я ничего не мог с этим поделать.

Отец стоял рядом, но даже не дернулся, чтобы мне помочь. Он сильно побледнел, скрипел зубами, но ничего не мог поделать. Вмешиваться в испытание — великий грех и великий стыд. Нарушивший древние правила изгоняется из клана в тот же день и час, и никто и ничто не может этого изменить. Вот и сейчас в нем боролись две силы — отцовская любовь и долг старейшины клана.

— Держись, — сквозь зубы прошептал отец, держа непроницаемым лицо. Ничем другим помочь он просто не мог. — Держись, Сани. Ты сможешь.

В какой-то момент я понял, что все, больше я не выдержу, больше не смогу. Пальцы на рукояти разжимались сами собой, кирка вот-вот должна была упасть. На моих глазах навернулись слезы.

— Подгорные боги, помогите! — я уже не шептал, я кричал. — Помогите!

Видя это, отец отвернулся. Он тоже понял, что я больше не смогу держать молот.

— Дайте мне сил! Си-и-ил…

Все, конец моим мечтам. Все, я провалил испытание. Как же так? Почему? Я же мечтал стать настоящим рудокопом, мечтал искать рудную жилу, плавить из неё металл. А теперь все, ничего этого больше не будет! Я недостоин Силы, я неполноценный гном!

— Подгорные бо…

И тут, о чудо, кирка превратилась в пушинку! От неожиданности я вскинул ее над головой, едва не запулив куда-то в каменный потолок пещеры.

— Сани! — вскрикнул отец, «засветившись» от радости. — Сын, у тебя все получилось!

Я не сдержался и засмеялся от счастья. Я смог! У меня все получилось! Теперь я смогу «чувствовать» руду, смогу «зачаровывать» металл.

— У меня получилось, получилось…

— Ты чувствуешь это? — крепко обняв его, спросил отец. — Чувствуешь, как вокруг все изменилось?

Я кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. На меня «накатило» такое, что было не описать. Я словно оказался везде и нигде. Я «видел» сквозь толщу скалы, «ощущал» тянущиеся на сотни вёрст рудные жилы. Каждая из руд имела разный цвет, вкус и запах. Железо чуть горчило и оставляло солоноватый след во рту. Серебро было пряным на вкус, словно переборщили с пряностью. Золото же оставляло откровенно сладкий приторный привкус.

От всего этого меня зашатало. Голова загудела, словно я сделал большой глоток свежего хмельного пива. И упал бы прямо на алтарь, если бы меня не продержал отец.

— Сани, я горжусь тобой.

— Отец, я выдержал испытание, — я не сдержался и разрыдался, словно был маленьким гномом и только что больно ударил коленку. — Я смог, я смог…

Теперь все изменится. Я «чувствую» руду, «чувствую» металл, как продолжение своего тела. Я знал, где проходят жилы, знал, как нужно плавить металл, чтобы он получил особую твердость.

Этот миг невероятного счастья навсегда остался в моей памяти, и вспоминался всякий раз, когда мне становилось тяжело.

Но не успел я насладиться моментом, как тревожно загудел сторожевой колокол. Мое сердце тут же сжалось от непонятного страха. Значит, случилось что нехорошее.

Тяжёлый бас сторожевого колокола на моей памяти звучал лишь однажды, когда в дальней шахте случился обвал, и завалило целый десяток гномов. Правда, тогда колокол звучал иначе.

— Отец, что это?

Отец, ничего не понимая, вскинул голову. Колокол гремел по- особенному, тяжело, отчаянно, словно звал куда-то.

— Отец?

— Подгорные боги, это же орки! Значит, сторожевая застава уже пала. Сынок, беги домой предупреди маму, пусть прячется в Пещере предков.

— А ты?

— Нужно задержать врага, иначе никто не спасется. Уходи.

— Нет, я с тобой.

Я трясся от страха, представляя ужасных орков в вонючих шкурах и с ржавыми топорами в руках. Рожденные из грязи в самых глубоких ямах, они издавали зловонную вонь и жаждали нашей смерти. К нам пришёл исконный враг, от которого нет спасения, и я должен был встать на его пути.

— Я с тобой, отец.

— Хорошо, сын. Возьми боевой молот в оружейной и беги у перевалу. Враг пойдет именно так. И запомни, Сани, что я горжусь тобой… Я горжусь, что врага мы встретим вместе, рука об руку.

Меня трясло от страха, но я старался этого не показывать. Я должен был держаться, должен был встать на пути врага, иначе клан погибнет.

Колокол продолжал греметь все громче и громче! Звон оглушал, нагонял страха. Но даже он не мог заглушить жуткий боевой вопль, который издавали орочьи отряды.

— Проклятье, отродья дьявола уже здесь, — сокрушенно пробормотал отец, опуская руки. Он уже понял, что они уже ничего не успеют сделать. Задержать орков можно было лишь на перевале, в самом его узком месте — в бутылочном горлышке. Другого такого места здесь просто не существовало. В городе их было не остановить. — Они прошли перевал, они уже здесь. Все, Сани, это конец. Беги к матери, спасайся, сын.

— Я не уйду, отец! — уперся я. — Я буду сражаться!

Жуткие вопли становились всё громче. Из домов в страхе выбегали гномы, держа в руках детишек. Кое-где по крышам уже бежал огонь, стоял страшный треск от рушившихся домов.

— Поздно, — отец резко развернулся, перехватывает поудобнее старшинский жезл. Старый символ власти старейшины клана был страшным орудием благодаря тяжёлому навершию в виде шипастого шара. Если попадешь таким в голову, то точно не поздоровится. — Поздно, сын. Орочья орда пришла…

Я дернулся за ним и обомлел. Со стороны перевала накатывалась грохочущая волна. Орки, как саранча, совершали громадные прыжки, обрушиваясь на крыши домов, сносили узорчатые беседки, рубили верещащих гномов. Воздух заполнили вопли ужаса, крики о помощи, ужасающие боевые кличи врага.

— Подгорные боги…

Шепча молитву, я попятился назад. Страх душил меня все сильнее и сильнее, и я едва сопротивлялся ему.

— О, боги…

Ещё шаг назад, и я спиной уткнулся прямо в алтарь. Пошатнулся, раскинул руки, и наткнулся на…

— Подгорные боги, кирка предков!!!

Едва в моей руке оказалась знакомая рукоять, как от страхов не осталось и следа. Они растворились, оставив после себя лишь холодную ярость. В голове больше не было вопросов, сомнений. Теперь я твердо знал, что должен был сделать.

— Отец, спрячься за меня, — зло рявкнул я, раскручивая кирку. — Живо, я сказал!

Опешивший отец с открытым от удивления ртом зашел за мою спину. Смотрел на меня такими огромными глазами, что в другой момент я бы уже валялся от хохота, но не сейчас.

— Подгорные боги, примите эту жертву. Во имя жизни, во имя славы клана, во имя памяти предков…

Слова древнего гимна сами собой всплывают в голове, и мне оставалось лишь повторять их. Мое тело задрожало, мышцы наполнились невероятной силой.

— Сгиньте, отродье дьявола! — я заорал и со всей силы махнул киркой. — Сгиньте!

Оглушительно громыхнуло, зазмеились яркие молнии. И в накатывающейся толпе орков прорубилась просека, в которой перемешались разрубленные кости, сломанное оружие, раздавленные туши.

— Сгиньте! — я заорал ещё громче, и снова взмахнул киркой. — Отправляйтесь в ад!

Переполнявшая меня сила бурлила, искала выход, и… сводила с ума. Я чувствовал себя титаном, которому все по плечу. Орки казались мелкими беспомощными букашками, тараканами, метавшимися под ногами.

Вновь громыхнуло! Ещё ярче сверкнула молния! От мощного воздушного удара целый орочий отряд превратился в кровавое месиво.

Я уже не мог остановиться. Сила пьянила, роднила с собой, избавляя от всех чувств, кроме невероятной эйфории.

— Ха-Ха-Ха-Ха-Ха-Ха! — я ржал как обезумевший, трясясь от хохота. — Ха-Ха-Ха-Ха!

И это было особенно жутко, ведь вокруг меня протянулось бескрайнее кровавое месиво из орков. Город гномов после ударов древней кирки лежал в руинах. Не осталось ни одного целого дома. На сотни локтей разлетелась черепица крыш, раскололись громадные каменные монолиты, из которых были сложены стены домов.

Там, куда пришёлся самый сильный удар, появился глубокий ров с оплавленными стенками. В его глубине плескалась расплавленная каменная жижа — магма.

— Ха-Ха-ха-ха! — продолжал ржать я. — Ха-ха-ха!

Кирка в моих руках налилась огнём, выстреливая в стороны сполохи пламени. Древний артефакт лишь набирал силу, черпая её из душ мёртвых и живых. Он не мог остановиться сам, подчинялся лишь воле хозяина — могущественного мага.

Но где здесь взяться могущественному магу? Здесь был лишь я, Сани, самый обычный гном…

— Сани, брось её! Сани, сынок⁈ — донеслось до меня. — Сани, брось!

Но я ничего не слышал.

Сила древнего артефакта поглощала меня, постепенно делая своей частью. Только сильный маг мог противостоять этому давлению, но ни как не я.

— Ха-ха-ха! — ржал я, как сумасшедший. — Ха-ха-ха! — в глазах плескалось безумие. Он упивался этой силой, и хотел лишь одного — бить, бить, бить и бить. — Ха-ха-ха!

Сани снова взмахнул, и все…

Древний артефакт полностью раскрыл свою силу, отправив своего носителя в Никуда.

Глава 2

Здравствуй, новый странный, непонятный, но такой притягательный мир!

* * *

Я, Сани сын Гимли из клана Истинного слова Подгорного народа, и это удивительная история моей новой жизни. Лишь Подгорные боги в своей Великой мудрости способны понять и объяснить случившееся. Мне, обычному юнцу, неизвестно, как и почему все это произошло. Даже в древних сагах, которые мне рассказывала на ночь мама, не случалось такого. Никто из великих героев древности не попадал в столь чуждое, непонятное место, где никто даже не слышал ни о Подгорном народе, ни о эльфах, жителях Великого Леса, ни о проклятых орках из глубоких тёмных ущелий. Здесь нет и намека на магию, здесь мир железа и чудесных механизмов из железа, которые могут катиться по земле, плыть по воде и под водой, летать по небу.

Я оказался здесь и должен жить. И помогите мне, Подгорные боги, не сойти с ума.

* * *

1941 г.

Донбасс

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Никому другому не разрешили бы взять сына в забой, а Архипову разрешили. А как иначе? Фёдор Петрович — коммунист, стахановец, почти двадцать годков в шахте отработал от звонка до звонка. Вот, когда он обратился к бригадиру с просьбой, то никто ему и отказать не мог.

Честно говоря, Санька, сорванец, сын Фёдора, давно уже на него наседал. Мол, бать, возьми меня в шахту, хочу все сам поглядеть, руками потрогать. А какому отцу и, главное, шахтеру такое не понравится? Ведь, сын растет, продолжатель шахтёрском династии. У Фёдора дед в забое работал, отец рубил уголь, он сам до старшего смены дорос. Теперь вон Санька к шахтерскому делу интерес имеет. Красота! Значит, правильно сына воспитывал, мужиком, настоящим шахтером растет.

Вот и взял Саньку в забой, как раз смена у Федора была. Справил для сына шахтерскую снарягу — каску, брезентовую робу со штанами, варежки. Специально аккумуляторный фонарик для него раздобыл. Знакомый кузнец сделал небольшое кайло, чтобы, мол, все было взаправду.

Архипов думал, что сын до обеда рядом с ними посидит, посмотрит на работу, сам, чем Бог не шутит, пару раз кайлом ударит. В обед же вместе с лесогонами (теми, кто ставит деревянные опоры в шахте) отправит его наверх.

Вот такой и была задумка — сын к шахтерскому делу приобщился и свою мечту исполнит. Только человек предполагает, а Бог располагает.

Поначалу все как надо шло. Спустились в шахту, прибыли на место, в забой. Одни начали уголь рубить, другие его в вагонетки грузили и везли к транспортёру. Санька, как наскипидаренный, рядом носился. Все ему было интересно, до всего было дело, все хотелось потрогать. То куски угля перебирал, то с деревяшками крепежей возился, то кайлом начинал стучать. Словом, пацан дорвался до любимой игрушки.

Фёдор первое время ещё оглядывался — смотрел в стороны сына, чтобы все было в порядке. Со временем работа затянула, секунды лишней не было, чтобы пот со лба стереть. Он и перестал оглядываться. А зачем? Сын с пониманием, уже взрослый, шестнадцать годков стукнуло, шалить точно не будет.

А потом это и случилось! В какой-то момент в забое раздался жуткий треск, и одна из опор переломилась. С хрустом рухнули еще две секции, начался обвал породы, воздух наполнили пыль, частички угля.

У Фёдора сразу же сердце екнуло — там же сын! Схватив лопату, он рванул в сторону завала. За ним побежали и другие.

К счастью, все обошлось — завал оказался небольшим, а Саньку почти не задело. Мальчонку нашли аккурат за той самой рухнувшей опорой, что треснула первой. Он лежал у самой стены, свернувшись калачиком и прижав руки к телу. Был весь бледный, едва дышал, а сердечко едва билось.

Федор как его увидел тогда, чуть сам замертво не свалился.

— Жив, чертяка, жив! — билось в голове Фёдора. — Санька! Сынок!

Живой, целый, на теле только пара царапин и на голове немного крови. Главное, живой!

— Санька⁈ Слышишь меня?

* * *

С одной стороны, все еще Сани, сын Гимли, гном из клана Истинного слова,

а с другой стороны, уже Санька Архипов, мальчишка шестнадцати лет отроду

Я приходил в себя медленно, с трудом, словно после очень тяжёлого и нехорошего дня. Голова гудела так, что не слышал самого себя. Поднимал веки, а перед глазами начинали мелькать серебристые мошки.

Вокруг меня раздавался странный грохот, как будто бы сотни молотобойцев добили молотами по своим наковальням. Ещё слышались незнакомые голоса, обрывки непонятных слов.

— … Петрович, твою мать, ну куда ты сына потащил? В забой пацана…

— … Дык, он же сам просил. Всю душу мне вымотал — возьми, да возьми, страсть, грит, хочу поглядеть…

— … Ну, ничего-ничего, главное, все обошлось. Саня, все будет хорошо! Санек, слышишь меня? Это же я, дядя Серёжа! Ты теперь настоящий шахтер, рудокоп, если по-старинному. А на синяки не смотри. Ты молодой, все заживет, как на собаке…

Я все это слышал, но, очнувшись, ничего толком не мог понять. Что вокруг происходило? Почему вокруг темнота и я ничего не могу разобрать? Чьи это голоса? Почему они так коверкают мое имя? Я же Сани! Я Сани, понимаете⁈ Почему они этого не знают, почему им никто это не скажет? Почему отец…

И тут я вспомнил, что случилось страшное — нападение орков, разрушение моего родного города. Сами собой на моих глазах выступили слезы, которые текли все сильнее и сильнее, а я ничего с этим не мог поделать.

Подгорные боги, но ведь все погибли! Тогда кто они все? Сейчас я открою глаза, сейчас…

— … Я ничего не вижу, — в испуге забормотал я, когда понял, что перед моими глазами кромешная темнота. — Почему так темно?

Голоса рядом становились всё громче.

— … Петрович, мальчонка-то, слава Богу, очнулся. Давай лампу тащи ближе! Сейчас глаза откроет, а вокруг темно. Испугается. Подкрути, чтобы ярче было. Быстрее!

Я всхлипывал, размазывая по лицу слезы. Дрожал, не в силах остановиться.

И вдруг, перед моими глазами вспыхнул яркий свет! Глаза сами собой зажмурились, слезы полились ещё сильнее.

— … Санька! — кто-то снова кричал у меня под ухом. — Это я, твой батька! Санька, открой глаза! Не плачь, все обошлось. Скоро тебя наверх подними, через час уже дома будешь…

Я быстро-быстро моргал, стараясь привыкнуть к яркому свету.

— … Санька, скажи хоть слово⁈ — снова звучал этот голос. — Санька⁈

Наконец, резь в моих глазах прошла, и передо мною все прояснилось. Я открыл глаза и посмотрел прямо перед собой.

— Что… Что это? — беспомощно прошептал я, когда увидел перед собой чёрный, как смоль лица, на которых выделялись белые зубы и глаза. — Кто? Подгорные боги… Это же орки…

Да, да, только у орков чёрная, как угольная пыль кожа. Ведь, они рождаются в грязи и болотах, в самых мерзких нечистотах. Их глаза мертвенно бледные, словно у мертвецов.

— Прочь! Пошли прочь! А-а-а! — я не выдержал и заорал от страха. — А-а-а!

Ужас! Меня схватили эти отродья! Подгорные боги, помогите!

— Прочь от меня! Руки прочь! Кирка? Где моя кирка?

Я с силой лягался, бил руками, бодался, как дикий козлик. Меня хватали, пытались удержать, но я орал ещё громче и рвался изо всех сил. Одного, кажется даже укусил…

Только орки не думали отступать.

— … Санька, твою мать, куды кусаешь⁈ — заорал один из орков и такой подзатыльник мне ответил, что зубы клацнули. — Это же я, твой дядя! Б…ь!

— Петрович, чего ты его тянешь⁈ Он же спужался! Видишь, весь трясется, как банной лист. Санек, это же мы! Гляди, это твой батька! Это дядя Сергей! А это я, Петруха, как в Чапаеве! Помнишь Петьку и Василия Ивановича⁈ Все, схватил! Держу! Вяжите ему руки, а то себя покалечит…

И правда, меня прямо в охапку схватили, ни рукой ни ногой не двинуть. Самый здоровый орк сзади подкрался, а я его и не заметил.

Я аж весь изогнулся, чтобы вырваться, но бесполезно. Крепко схватил, тварь. Ещё и по загривку хлопнул так, что у меня спина запрещала.

— … Петрович, его же по башке двинуло! — тот самый здоровый орк крутанул меня, держа за руки. — Видишь, какой кусок кожи сорвало⁈ У него же эта… как там… анезия. Нет, амнезия, точно! К нам в клуб доктор приезжал и рассказывал про неё. Мол, если по башке как следует двинуть, то напрочь память отобьет. Похоже, и Санька так же! Вот смотри: Санька, про Василия Ивановича Чапаева помнишь?

Я стиснул зубы, и с ненавистью зыркал по сторонам. Молчал, хотя жутко хотелось кричать, плакать, звать на помощь. А они все чего-то бормотали, что-то спрашивали.

— … Видишь, Петрович, про самого Чапаева не знает! — с торжеством закричал здоровый орк, тыкая в меня пальцем. — Амнезия у него, как пить дать! К доктору его нужно.

— … Давай его, братцы, к выходу! Здесь теперь не до работы, тут разбирать нужно и крепи ставить. Леха, держи его, а то снова вырвется. Потащили…

Меня схватили как мешок и куда-то понесли. Кругом было темно, угольная пыль, лишь где-то впереди сверкал фонарь.

Все! Мое сердце ухнуло в пятки, кровь ударила в голову. Этот конец! Меня потащили в орочье логово, чтобы сожрать или принести в жертву. Подгорные боги, если бы у меня в руках была священная кирка. К сожалению, все это бесплодные мечты.

От жуткого ощущения бессилия, мне стало плохо. Ведь, я скоро умру самой страшной смертью, которую только можно вообразить. Меня начало мутить, глаза закрывались сами собой.

— … Серёга, санькино кайло захвати! Я за него Мишке-кузнецу ведро пива поставил. Жалко, если потеряется…

— … Петрович, это же кирка, а не кайло? Ты, чего? Во, смотри! Точно твое? Чёрное какое-то, со странными надписями…

— … Бери, что есть, потом разберемся… Черт, Санька вырубился! Братцы, давай быстрее!

* * *

п. Красный Яр

Поселковая больница

Тихий час. В коридорах ни души. Никто не бегает, не шаркает тапками по обшарпанному полу, не просит кипятка или закурить. Двери в палатах плотно прикрыты.

Душно. Трубы отопления буквально исходили жаром, не дотронуться. Кочегар дед Василий, как и всегда, топил от души, не жалея угля. Хотя, чего его жалеть-то, Донбасс ведь.

В воздухе висел тяжёлый запах карболки. Где-то под потолком мигала лампа. Умаявшаяся за ночь, медсестра дремала прямо за столом, положив под голову руки. Рядом лежал журнал с чуть смятой страницей, стоял стакан с недопитым чаем. Ночное дежурство оказалось особенно утомительным, вот её и сморило.

Спали больные после обеда. Лишь в седьмой палате, куда вчера положили парнишку, слышался странный шум. Через неплотно прикрытую дверь было видно как больной сидел на кровати и пучил глаза. Весь вид его выражал очень сильное удивление, почти шок.

* * *

п. Красный Яр

Поселковая больница

Ещё ночью я понял, что произошло что-то совершенно удивительное, нечто невероятное, чего просто не могло было быть. Волею Подгорных богов (а кого ещё?) меня забросило в неведомый мир, где никто и слыхом не слыхивал про Подгорный народ, про проклятое орочье отродье.

— … Теперь я человек, Санька сын Фёдора из рода Архиповых… Подгорные боги, вы ведь испытываете меня? Проверяете мою веру, так?

Я лежал в просторной светлой комнате с окнами, закрытыми чудесным прозрачным камнем. Он был похож на отполированную гениальными мастерами сюда или кварц, но не был ими.

— Что же это? Не слюда и не кварц…

Лизнул, но толку не было. У этого камня не было ни вкуса, ни запаха.

— Твёрдый, кажется. А если постучать? — несколько раз легонько постучал. — Что же здесь за мастера живут? Такие дорогие ставни в обычные комнаты ставят…

Устав «играться» с прозрачным камнем, я стал осматриваться дальше.

— Ух ты! Вот это пергамент с письменами! Какой тонкий…

Конечно же, он уже видел книги. Торговцы привозили к ним пергамент, из которого ремесленники делали книги. Только это были здоровенные махины с тяжёлыми кожаными обложками и бронзовыми застежками! Такую книгу не каждый мог поднять!

— Как же так? Чья же это шкура? Большой стрекозы или может рыбы?

Я снова и снова мял этот пергамент, и не мог поверить своим глаза. Нежнейшая, почти шелковистая поверхность.

— Сколько же здесь удивительных вещей! Они настоящие богачи, если имеют все это…

Положив в сторону книгу, я застыл у своей кровати. Меня привлекла невероятно тонкая работа с металлом, напоминавшим кружева дико винной ткани. Разве такую красоту может создать человек?

— Очень тонкая работа… Такое под силу только златокузнецам.

Перевернув матрас, я снова «завис». Внизу было натянуто широкое кольчужное полотно, которое приятно пружинило. Садишься, а тебя качает то вниз, то вверх.

— Богачи…

Цену кольчуги, пусть и такой растянутой, я прекрасно знал. Мастер Торин, что был у нас в соседях и делал кольчуги, жил очень хорошо: каждый день ел мясо и овощи с поверхности. Поговаривали, что ему за каждую кольчугу платили целых десять золотых монет. Обычный кузнец со своими топорами и вилами столько хорошо, если за пол года заработает.

— Хм, а еда⁈ Я такого никогда не видел…

Вспоминая, чем здесь кормили, я тут же сглотнул слюну. Манная каша была на самом настоящем коровьем молоке и с целой ложкой сливочного масла! Вкуснятина! Мне даже добавки положили, хотя я и не просил! Ещё была вкусная булочка, посыпанная орешками и чем-то очень сладким!

— Вкуснота! И всем дают, сколько не попросишь… Богато живут…

Настоящее коровье молоко и масло! Ведь, я уже и забыл, какие они на вкус. В подземных городах гномов не держали коров, и многие продукты привозили с поверхности, отчего за них «ломили» просто бешенную цену.

— А та маленькая штучка, замотанная в яркий пергамент? Кон-фе-та, называется… Чудное название… Что же это такое? Мед?

Я даже зажмурился, когда чуть-чуть куснул эту самую конфету. Очень сладко, очень вкусно.

— Одна человеческая тетенька сказала, что мне ещё нужно мо-ро-жен- ное попробовать, — чудные человеческие названия я называл по слогам, едва не наслаждаясь звучанием этих сладостей. — Мо-ро-жен-ное… Неужели это ещё вкуснее⁈ Не может быть.

Закрыв глаза, я разместился. В мыслях ел столько манной каши, что живот надувался и становился как барабан. В руках держал здоровенную ложку, которую здесь называют ещё более чудные словом — по-лов-ник.

Рот сразу же оказался полон слюны, едва я подумал о конфетах. И какими я их только не представлял — большими, маленькими, толстыми, длинными, в ярких бумажках и без. В мыслях я их облизывал, кусал, грыз, заглатывал целиком.

Было ещё и диковинное мо-ро-жен-ное, которое, правда, я ещё не видел. Но почему-то был твердо уверен, что это невероятная вкуснятина, вкуснее которой я ещё не видел.

Все это казалось настолько настоящим, реальным, что я весь раскраснелся, вспотел. Слюна аж капать из рта начала.

— М-м-м, как же вкусно. Мо-ро-жен-ное, я очень хочу это мо-ро-жен- ное.

* * *

п. Красный Яр

Поселковая больница

Главный врач шел по коридору, а рядом двое шахтёров. Этих точно ни с кем не перепутаешь: основательные, серьёзные, с въевшейся в кожу угольной пылью.

— … Виктор Палыч, я же говорю, что это амнезия, — говорил тот, что справа от доктора. — Нам в клубе рассказывали. Мол, если по башке по- сильнее ударить, то разом все забудешь…

— Я понял, понял, товарищ. Хм, извините, не запомнил вашего имени, — доктор отмахнулся, словно от надоедливой мухи. — Говорите, это амнезия? Очень похоже на амнезию. Пациент говорит мало, на все вокруг смотрит так, словно видит это в первый раз. Хотя, должен признать, физическое состояние у него превосходное.

Второй шахтер, который постарше, нахмурился.

— Доктор, а что теперь делать-то? Может какие-нибудь порошки или пилюли для головы выпишите? — мужчина тяжело вздохнул. — Скажите, что нужно? Я могу директора шахты попросить, чтобы он в Москву позвонил. Он любую таблетку сможет достать.

— Пилюли, конечно, хорошо, товарищ, но в вашем случае они не понадобятся, — доктор задумчиво покачал головой. — Понимаете, головной мозг — это малоизведанная часть человеческого тела. Честно говоря, человек мало что знает о том, как у нас все функционирует здесь, — он выразительно постучал по голове пальцем. — Память, в свою очередь, ещё более таинственная субстанция. Она может вернуться через два дня, через месяц или год, а может вообще, никогда не вернуться.

— Что?

— Вашего сына, товарищ, мы выпишем сегодня же. Будем надеяться, что знакомая остановка дома вернет ему память.

Глава 3

Зов

* * *

п. Красный Яр

Дом Фёдора Архипова

Дом у Архиповых пусть и не хоромы на пятнадцать комнат как при старом режиме, но ещё крепкая изба-пятистенка с небольшим участком земли и крохотной банькой. У других и такого не было. В его бригаде добрая половина семейных в общем шахтёрском бараке ютилась. Уж какой год их обещали расселить, как передовиков производства, а воз, как говорится, и ныне там.

— Федь, все будет хорошо. Не вини себя, — Прасковья ласково при обняла мужа, сидевшего за столом и тяжело вздыхавшего. — Слава Богу, все обошлось, и с Сашей все хорошо.

Фёдор с благодарностью посмотрел на жену и обнял в ответ. Как же ему с ней повезло, мелькнула в его голове мысль.

Он смотрел на него и любоваться. Статная казачка, сам за ней на Кубань в станицу ездил. Русая коса до пояса, сейчас аккуратно спрятанная под платком. После трёх родов фигура как у молодухи: грудь торчком, платье оттягивает, широкие бедра, талия.

А характер, вообще, золото, не сводил с неё взгляда Фёдор. Слово поперёк никогда не скажет, все у неё в руках спорится, ладится. Пару раз, правда, его сковородкой огрела, когда он выпимши пришёл и начал права качать. Но то другое, в семье ведь всякое бывает…

— Федь, опять ты на меня так смотришь… — улыбнулась женщина.

— Как? — улыбнулся и тот.

— Как, как? Как кот при виде сметаны.

— А может того? — он игриво подмигнул и легонько ущипнул её чуть пониже спины, и тут же получил по загривку.

— Дурак, ты Федька! — хихикнула она и покраснела, как девка на выданье при виде того самого мужского органа. — Скоро дети из школы вернутся, а потом в больницу пойдем Саньку забирать.

Муж огорченно крякнул, и снова уткнулся в кружку с уже остывшим чаем.

— Так что с Санькой делать будем?

Сына-то они сегодня заберут, а дальше как быть? Он же почти ничего не помнит. Хорошо хоть портки сам одевает и ремень застегивает. А то есть тут в посёлке Борька-дурачок, который нередко про брюки забывает и так голышом по улицам бегает. В свои тридцать лет.

— Чего-чего, а ничего! — Прасковья качнула головой. — Как всегда жили, так и будем жить. Доктор же сказал, что ему нужно в семью поскорее, чтобы все вспомнить. Помнишь, как он заплакал, когда я принесла в больницу его любимый куриный супчик? Забыл про все это?

— Да, так и говорил этот Айболит, — поджал губы Фёдор.

— Будем так себя вести, словно ничего и не случилось. И детям скажем, чтобы ничего лишнего не говорили. Даст Бог, Саша все и вспомнит.

Они еще некоторое время разговаривали, обсуждали, как и что будут делать с этой напастью у старшего сына. Но в какой-то момент жена по-особому легонько коснулась плеча мужа, а тот тут же схватил её в охапку и понёс на полати.

— Ай! — взвизгнула она от неожиданности, правда, и не думая вырывается, а наоборот, крепко обняла мужа за шею. — Федька, ты чего? Сказала же, что дети скоро из школы придут… Ой!

Он уже уложил её на полати, и начал медленно и с нежностью целовать её шею. Осторожно, словно перед ним было невероятной ценности сокровище, касался кожи одними кончиками губ, а она тихо млела.

— Ой… Ах, Федька… Ой, Феденька… Коханый мой… Еще, еще, вот здесь…

Её тихий шепот в один момент сменился его рыком, и они сплелись в один клубок. В сторону слетело одеяло, упав с податей на пол. Там же оказалась женская юбка и мужские брюки

— Феденька, миленький, еще, любимый, еще, не останавливайся, быстрее…

В полумраке хаты блестели белоснежные женские бедра, ритмично ходил смуглое мужское туловище, и слышалось тяжелое сдавленное дыхание вперемешку со сладостными стонами.

* * *

п. Красный Яр

Дом Фёдора Архипова

То, что я теперь Санька Архипов, человеческий детёныш, а никакой не гном Сани сын Гимли из клана Истинного Слово, стало уже давно ясно. Сразу такое принять не просто, но я старался. Ведь, понимал, что должен. Раз Подгорный Боги забросили меня сюда, значит, такова их воля. А кто я такой, чтобы противиться их воле?

— Да, такова воля Подгорных Богов…

Тяжелая жизнь в подземельях научила гномов быть фаталистами. Мы верили, что все уже предначертано и жизненный путь каждого из нас уже давно начертан священными рунами в скрижалях Подгорных Богов. Поэтому я знал, что нужно просто жить и ждать знака.

— Все это не просто так, не просто так.

Тогда я не знал, что все это правда, и Подгорные Боги, действительно, все рассчитали. Я оказался здесь не просто так, а чтобы отомстить исконному врагу своего мира — проклятому орочьему отродью. И не знал этого вплоть до того момента, когда в газете не увидел страшный знак Тхулку, бога тьмы и первородного хаоса, которому поклонялись орки. Это была изломанная четырёхконечная свастика, похожая на мерзкого распластавшегося осьминога.

Но все это будет потом, а пока я просто жил.

— … Совсем чудный мир. Кто бы раньше про такое сказал, ни в жить бы не поверил.

Я был в этом мире уже третьи сутки, но до сих пор не уставал удивляться местным диковинам. Конечно, я пытался скрывать это, но не всегда это удавалось сделать. Иногда это было просто выше моих сил.

— … Как сама собой движется?

Помнится, первый раз я не сдержался, когда увидел самобеглую повозку. Зная, что в этом мире нет магии, я просто замер рядом с ней и натуральным образом «пожирал» её глазами.

— А где лошадь? Может там спрятаны карлики или маленькие ослики?

Хотел посмотреть, сунулся внутрь, но на меня тут же наорали. Мол, куда под капот лезешь и еще леща после дали.

Вторая раз я даже подпрыгнул на месте. У шахты было своё лётное поле, где часто самолёты с почтой то садились, то взлетели. Вот такой самолёт я впервые и увидел — разом обомлел.

— … Ой! Смотри, смотри, это же железная птица! — увидев, как прямо рядом с нами начала заходить на посадку здоровенная «птица» из железа, я стал кричать и тыкать в неё пальцем. — Железная птица! Железная птица!

— Санька, ты чего? — шедший рядом, Пашка, мой младший брат, от неожиданности едва бидон с молоком не уронил. — Совсем оглашенный! Какая это еще железная птица, это же самолёт! Обычный кукурузник, почту поди везёт в шахтоуправления. Чего ты всё орешь, на нас уже люди смотрят…

Я же, взбудораженный, продолжал следить за посадкой самолёта. И едва тот сел, как я уже несся на летное поле сломя голову.

— Ух ты!!! Са-мо-лет, — слово «самолет» я произносил с совершенным восхищением. — Считай, почти весь из железа. Что же за мастер его сделал? Может сами Подгорные Боги⁈

Вне себя от счастья я гладил идеально ровные крылья самолёта, пытался поцарапать его гвоздём, даже пробовал укусить (бес толку, только язык прикусил). Восхищался мастерством кузнеца, что подгонял железные листы самолётного брюха. Честное слово, счёт времени потерял.

Очнулся лишь тогда, когда брат начал меня за рукав дергать.

— Ну, Сань, пошли домой! Мамка заругает, что так долго молоко несем. Она кашу собиралась готовить. Пошли быстрей!

Услышав про кашу на молоке, я тут же оторвался от самолёта. Ведь, еда в этом мире были еще одной невероятной диковиной, который я мог часами восхищаться.

— … Паш, а конфеты сегодня будут? — вспомнив очень сладкие маленькие штучки, я тут же причмокнул, рот наполнился слюной. — Такие маленькие — Гусиные лапки?

— Вот ты какой быстрый! Ха-ха! — хохотнул Пашка, округлив глаза. — Ты губы-то закатай, Санька! Мамка конфеты только на праздники на стол ставит. Вчерась тебя выписали, вот она по три конфетки на брата и дала.

Я огорченно шмыгнул носом, поняв, что полюбившейся сладости сегодня больше не будет.

— Паш, а Паш, а ты мороженное пробовал? — по дороге домой я продолжал «пытать» брата по поводу других вкусностей, о которых слышал. — Помнишь, рассказывали?

— Я же тебе говорил, что пробовал! — отмахнулся от меня Пашка, явно уже злясь. Похоже, мои вопросы его достали. — Ванильное и шоколадное!

— Ва-ниль-ное, шо-ко-лад-ное, — я смаковал каждый слог этих незнакомых слов. — Вкусные, наверное…

— Вкусные, вкусные, не сомневайся. Если попробуешь один раз, то больше никогда этот вкус не забудешь… Слушай, Санек, спросить хотел, — Пашка вдруг повернулся ко мне. — А ты чего тогда в больнице заплакал, когда мамка тебе суп принесла?

Я нахохлился, ничего не ответив.

— Забыл что ли?

Я отвернулся и пошел быстрее. Сразу же пропало все желание разговаривать.

Конечно же, я помнил тот момент. Это суп в больнице мне вдруг напомнил вкус той самой похлебки, что один раз в год готовила моя мама. Весь наш род тогда собирался, чтобы поблагодарить Подгорных Богов за нашу жизнь, и жизнь наших близких. Очень большой праздник для Подгорного народа.

Только я ложку с супом положил в рот, как на меня тут же накатило. Сами собой лить слезы начали, захотелось обнять своих родных. Очень тяжко было.

Вот так первые дни и проходили.

* * *

п. Красный Яр

Дом Фёдора Архипова

К третьему дню я уже порядком освоился в своём новом доме. Вопросов стало гораздо меньше, об одном мне стало ясно и понятно, о другом сам догадывался.

Стал помогать по дому и огороду, мать все никак нарадоваться не могла. Гномье упорство и упрямство помогали доводить до конца все домашние задания. Там, где оба моих брата капризничали или старались улизнуть на улицу, я «впрягался» в работу без всяких слов.

Когда же я смастерил из подручных средств насос и провёл трубы для полива огорода, мать, и вовсе, при всех расцеловала. Теперь нужно было не на себе тяжеленные ведра с колодца таскать, а пользоваться насосом. Просто и легко.

Завтра я должен был вернуться в школу. Братья о ней все уже рассказали: и про книги-учебники, и про тетрадки, и про палочки-чертилки, и про одноклассником и все школьные дела.

Словом, я так вжился в человеческую личину, что уже начал забывать свою гномью суть. Однако сегодня за обедом случилось то, что напомнило об этом и полностью изменило мою жизнь.

— … Мальчики, ваш папка уже сел полдничать, и вы давайте за стол. — Прасковья, моя мама в этом мире, вышла во двор и махнула нам с братьями рукой. — Только прежде руки мыть!

Вскоре все наше семейство уже сидело за столом. Отец был во главе стола, мать — рядом с ним по правую руку, я, как старший сын, — по левую руку. Мои братья рядом со мной. Иерархия, сразу видно.

— Ну, мать, чем сегодня мужиков будешь кормить?

— Щи, а потом бульба с огурчиками…

Прасковья быстро поставила перед каждым по миске со щами, в центр стола — большое блюдо с нарезанной краюхой хлеба. Самый младший, Петька принёс деревянные ложки; первую отдал батька, вторую — матери, остальные своим братьям.

— Как, удались щи? — Прасковья замерла, глядя на мужа.

Тот одобрительно прогудел, и она тут же расцвела.

— Ошень вкушно, матушка! — забывшись, я прошамкал с забитым ртом. — Ошень вкусно, прямо ел бы и ел.

— Матушка? — удивилась мама такому обращению.

— Ошень вкушно, мама! — сразу же исправился я и широко улыбнулся. Мол, это вам все послышалось.

Дальше все молчали, слышался только стук ложек о тарелки, и довольное чавканье.

— Уф, хорошо! — наконец, поглаживая живот, Фёдор отвалился от стола. — Петька, а ну-ка, сгоняй в сени и принеси мою сумку.

Младший тут же сорвался с места и скрылся в дверях. Через мгновение он уже вернулся с сумкой в руках.

— Вот, батя.

— Так… Санька, подь сюды!

Я тоже не стал медлить, и сразу же подошёл к отцу, гадая, чтобы это могло быть.

— Мы тут с мужиками поговорили, и решили, что ты в шахте не сдрейфил, не стал к мамке под юбку проситься. Ты теперь настоящий рудокоп. Поэтому мужики попросили передать тебе нашу шахтёрскую лампу…

В руках у меня оказалась массивная шахтерская лампа с отполированной бронзовой решеткой и толстым стеклом. Такие лампы светило долго и довольно ярко, оттого и использовались в шахтах. Дорогая вещь, которую была не так просто достать.

— И вот еще…

Отец снова засунул руку в сумку и достал оттуда странного вида кирку, в которой я тут же узнал священное орудие из моего мира. Именно эта кирка уничтожила орочью волну и перенесла меня сюда.

— Твоя кирка, сынок. Держи, и больше не бросай. Настоящий шахтер всегда заботится о своём инструменте. Запомни, от твоего снаряжения зависит твоя жизнь.

С трудом сдерживая дрожь в теле, я схватился за рукоять кирки.

— Ой!

Мое тело вдруг скрутило судорогой, ноги подогнуло. Думал, прямо сейчас на глазах у родных и грохнусь в обморок.

— Сынок, ты чего? — обеспокоенно вскинула голову мама.

— Все хорошо, мам, — я другой рукой быстро вцепился в край стола. — Просто голова немного закружилась. Все уже хорошо.

Я сел на место, переводя дыхание. Кирку положил рядом так, что бы рукоятью она касалась моего бедра.

Все вокруг успокоились и обед продолжился. Мои братья шустро убрали пустые тарелки, а Прасковья уже ставила на стол большое блюдо с вареной картошкой, рядом миску с малосолеными огурчиками, распространявшими вокруг изумительный пряный аромат.

Отец взял картофелем первым, осторожно очистил её, надкусил, сразу же загрустил крохотный огурчиком, и одобрительно гугукнул. Одобрил, значит. Следом к картошке потянулись и остальные.

— Огурчики, Прасковья, хороши, — Фёдор с улыбкой качнул головой. — Ядреные, хрустящие, да под водочку…

— Вечером, Федь, вечером, — то же улыбнулась она.

Я же сейчас больше делал вид, что ел, чем ел на самом деле. Мял в руках маленькую картофелину и медленно покусывал огурец. Мысли же мои крутились вокруг Священного орудия — кирки предков. Правы были слухи, что любой гном взявший её в руки тут же ощущает Зов земли, когда-то заставивший первого предка спуститься в пещеры, в забой и начать рубить руду. Зов помогал «чуять» жилу, её ход, состав руды.

— Санька, чего примолк-то? — отец повернулся ко мне. — Чай, после больничных харчей соскучился по материной стряпне?

— Точно, бать. Просто вкуснотища.

Прямо объелся, живот как барабан стал.

— Ну-ну.

Он вернулся к еде, и хорошо, а то на меня накатили воспоминания о прошлой жизни. Я со всей силы вцепился в столешницу, чтобы меня не качало.

Подгорные Боги, как же мне не хватало моей прошлой жизни. Перед глазами возникли лицо родных — матери, отца, брата, друзей. Я почувствовал вязкую тишину глубокого забоя, ощутил влагу в воздухе, в нос ударил резкий запах грибов.

Жутко захотелось оказаться там, размахнуться и со всей силы ударить по камню. Кирка, «чувствуя» мое желание, начала мелко подрагивать, выбивая по скамейке дробь. Пришлось её слегка прижать рукой, чтобы она так сильно не вибрировала.

— Сань, хлебца дай, — толкнул меня локтем в бок младший, Петька. — Сам не дотянусь.

— На…

Я почти не соображал, что делаю. Все мое внимание было там, где был мой настоящий дом.

— … Пацаны, а может завтра порыбалим? — вдруг предложил отец, оглядывая сыновей. — Как раз воскресенье будет. Махнем на зорьке на старый пруд. Мишка со второй бригады рассказывал, что там на прошлой неделе здоровенный лещей ловил. С ладонь и даже поболе, — показал ладонь, а она у него была как лопата. У моих братьев сразу же глаза загорелись. Ведь, вытащить такого леща — мечта всех окрестных пацанов. — Ну, пацанва?

— Ура, рыбалить пойдем! — в один голос заорали младшие братья. Петька даже вскочил с места и приплясывать начал. — На леща, на леща!

Только я сидел как на похоронах. Бледный, с горящими глазами и смотрел куда-то вдаль.

— Санька, а ты как? Твоя удочку в сенях уже пылью покрылась, — со смешком посмотрел на меня отец. — Помнишь, как ты в прошлом году там целого карпа вытащил, а потом в пруд свалился? Мать тебя еще потом за порванные портки ругала, а?

Я повернулся к нему, не понимая, чего он там такое несёт. Какая рыбалка? Какие лещи, карпы? Его «звала» Земля!

Родовой Зов становился все сильнее и сильнее, и сопротивляться ему не было никаких сил. Священная Кирка уже потеплела, ощущая со мной единение.

Я тяжело вздохнул и в полной тишине попросил:

— Бать, я снова в забой хочу, на глубину. Возьми, бать, очень хочу.

— Ну ни ху… — Фёдор выругался было, но не договорил, проглотил остальное. — Санька, ты чего, совсем башкой ушибленный? Только же из больнички?

— Саша⁈ — возмущенно вскрикнула Прасковья. — Какая еще шахта? Чуть не учился там. Не пущу…

Она встала, уперла руки в бока с таким непреклонным выражением лица, что стало совершенно ясно — точно, не пустит, лучше дома закроет.

— Подожди, мать, не кричи, — хлопнул по столу рукой отец. — Тут разобраться нужно. Ну-ка, Санька, рассказывай все как есть. В забое ты уже был, на глубину спускался. Сам знаешь, что шахта не каждого принимает. Ну?

Я не спрятал глаза в пол, как раньше. Смотрел прямо на отца.

— Я хочу быть рудокопом, как и ты батя, — сказал я твердо, уверенно. — Я знаю, что этот не просто и опасно, но этот моя судьба, моя жизнь.

— Гм, — мужчина явно растерялся, не зная что-то ответить. — Вот и сказал…

— Федя, даже не думай! — тихо с угрозой сказала женщина. — Не пущу сына! Чуть не угробил, совсем его в могилу свести хочешь?

— Ты чего, дура, такое говоришь? — потемнел лицом Фёдор. — Сын повзрослел, а ты его до седых мудов у юбки будешь держать? Значит, так, Санька, решил стать шахтером, значит, станешь.

Глава 4

Не просто «иду к успеху», а лечу…

* * *

п. Красный Яр

Надо ли говорить, что спуститься в шахту у меня не удалось ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра.

Мать с отцом после того обеда так сильно разругались, что уже второй день не разговаривали. Когда за столом собирались, ели молча и зло зыркали друг на друга.

Вдобавок, в шахте, словно специально, подъёмник «встал», пришлось с самого Киева бригаду ремонтников вызывать. Вот уже третий день возились, все никак починить не могли. Словом, все было против меня.

Я же все эти дни всё никак себе места найти не мог. Днем ещё куда ни шло. Терпел, с головой влезая в домашние заботы. Дом после меня блестяще так, словно его только-только построили. Полы, потолок и стены скребком отскоблил до свежего дерева — просто любо дорого смотреть. Прибил, подкрутил все, что только можно было прибить и подкрутить.

Огород у дома, вообще, стал образцово-показательным для всего посёлка Красный Яр. Как это ни смешно, но к ним со всего посёлка люди зачистили, чтобы на участок полюбоваться и на мою работу посмотреть. Когда я грядки по нитке равнял и сорняки новичком выкапывал, то у забора целая толпа из соседей собиралась. То и дело слышались восхищенные ахи и вздохи:

— Какой молодец!

— Трудяга, а мой-то подлец, целыми ночами по девкам бегает, а потом весь день отсыпается…

— Видишь, Гришка, как Санька матери помогает? А ты, поганец, палец о палец не ударишь! Пороть тебя гаденыша нужно, чтобы неделю сидеть не смог…

— Прямо загляденье, а не участок! Все грядки ровненькие, ни одного сорняка!

— Красота-то какая! Ну, Санька, ну молодец…

Хуже всего было ночью, когда Зов предков накрывал особенно сильно. Вот тогда меня и начинало по-настоящему корежить — до судорог в теле, до зубовного скрежета.

— … Не могу больше, совсем никаких сил нет, — шептал я, кусая до крови свою же руку, чтобы не заорать от жуткой тоски. — Подгорные Боги, чего же так тошно-то?

В ту ночь, когда меня «накрыло» особенно сильно, я едва с печи не свалился. Ворочался, лягался, брыкался во сне, и чуть не грохнулся с верхотуры.

— Санька, дурной, хватит лягаться, — сквозь сон пробормотал младший брат, Петька. — Весь бок в синяках…

На следующее утро, когда на завтрак все собрались, случилось нечто, что «двинуло» мою жизнь дальше.

— … Все, хватит! — Фёдор, сидя за столом, со всей силы ударил по столу кулаком. Так грохнуло, что все за столом вздрогнули, а Прасковья, вдобавок, ещё и побледнела. — Хватит всех этих глупостей! Прасковья, что мы как враги, волком друг на друга глядим? Хватит, может?

— Федя, он же чуть не заги…

— Прасковья, ты посмотри на него! — отец ткнул в меня пальцем. — Загубим же парня! Гляди, как высох, одни мослы остались! Сохнет же!

Выглядел я, и правда, не очень хорошо. За эти три дня моих метаний я натуральным образом сбросил два или три кило, отчего рубаха и штаны на мне не «сидели», а висели, как на вешалке. Кожа от постоянного нахождения на улице потемнела, задушена. На ладонях появились твёрдые как камни мозоли. Волосы выгорели до белого цвета.

— Мужик в доме растет, а ты его все норовишь под юбку загнать. И так уже на улице смеются, что пацан не по девкам бегает, а дома с веником носится или раком с мотыгой в огороде стоит.

У матери лицо то краснело, то бледнело. Кусала нижнюю губу, чтобы не заплакать.

— Опять его хочешь в больничку отправить? — продолжал «давить» Фёдор. — Ты, Проша, пойми, что нельзя так с ним. Душа у него просит, понимаешь? Шахтер растет, как я, как мой батька! У меня ведь дед точно также тосковал, как по болезни обезножил и перестал в шахте работать. Говорил, что родной забой ночами ему снится, не отпускает.

Мать все же не выдержала и глухо расплакалась, уткнувшись в полотенце.

— Санька, снится тебе забой? — отец вдруг повернулся к нему.

А что он мог ответить? Только правду. Конечно же, снится каждую ночь, да еще днем преследуют видения.

— Да, бать, снится, — я кивнул.

— Вот, видишь⁈ Снится ему! — торжествующе воскликнул отец. — Проша, ну что ты расплакалась?

Он подошёл и обнял ее за плечи, а она тут же уткнулась ему в грудь лицом.

— Чего тут плакать-то? Тут радоваться нужно! Пацан настоящее дело в жизни нашел, точно знает, чем заниматься хочет. Посмотри кругом, сколько пацанов мечутся, как гавно в проруби, а найти себя не могут. А наш вот…

Постепенно всхлипы затихали, пока, наконец, окончательно не затихли.

— Ладно, — мать подняла голову и серьезно посмотрела на отца. — Ладно, Фёдор, пусть идет.

Услышав, как его величают полным именем «Фёдор», отец вмиг присмирел. Знал, что в такие моменты мать была абсолютно серьезна, и с ней никак не стоило шутить.

Присмирели и мы все.

— Пусть Саша пойдет с тобой на этот раз, но ты будешь следить за ним в оба глаза. Понял меня?

Отец с готовностью кивнул.

— И не дай Бог, что-нибудь с сыном случится…

Повисла нехорошая пауза, заставившая нас всех напрячься еще сильнее.

— Если такое произойдет, то я тогда уйду от тебя, и детей заберу. К матери уйду…

* * *

Шахта N 17 «Сталинский забой»

Мотор затарахтел, наполняя воздух грохотом и вонью солярки. Лампа над головой, закрытая защитным кожухом, несколько раз мигнула, а потом, наконец, засветилась ровным красным цветом.

Подъёмник дернулся, и медленно заскользил вниз. Перед глазами замелькали металлические балки перекрытий основных уровней, спутанные пучки проводов. Лязгал, хрустел металл.

Спуск на глубину начался.

— … Ну ты брат, и упертый! Петрович сказал, что есть даже перестал, так в забой хотел вернуться, — коренастый мужик, назвавшийся в прошлый раз дядей Сергеем, вдруг хлопнул меня по плечу. Наклонился ко мне — его чёрное от угольной пыли лицо с белыми зубами — оказалось прямо перед мною. Смеялся. — Уважаю, с характером, с нашим шахтёрском характером! Держи, Санька, краба.

Протянул руку, и я ее пожал.

— Так держать. Глядишь, через пару лет с батькой в забой пойдешь. Вместе уголь рубить будете.

Добродушно подмигнув мне, он отвернулся к остальным. Дальше что-то обсуждать стали. До меня доносились отдельные слова, да и то многие из них я толком не понимал.

— … Петрович, как там у нас с планом? Укладываемся, а то первомай на носу, — дядя Сергей наклонился к моему отцу. — Сам знаешь, что там начнется, если план не выполним.

— Нормально, Серёга, идем ноздря в ноздрю. В ту неделю хорошо отработали, такой темп взяли, что теперь только держись…

— А может на Стахановский рекорд замахнемся? — послышался голос ударника Петрухи, здоровенного парня. Силы неимоверной (запросто жонглировал двухпудовыми гирями), оттого и с отбойным молотком работал. — К первомаю-то, а Петрович?

— Рекорд не дадим, а пять, может шесть, норм, запросто. Жила хорошая, плотная…

— Лишь бы не ушла только, а то вильнет, и поминай, как звали.

— Сплюнь!

Только мне до всех этих разговоров не было никакого дела. Я стоял у самой стены подъёмника, крепко цепляясь в ручку. Лишний раз пошевелиться боялся, так меня «накрыло».

— Подгорные Боги, я иду, — шептал я еле слышно. — Я дома…

Вскоре металл под ноги вздрогнул, и подъёмник начал тормозить. Похоже, их затянувшийся спуск почти закончился.

— Ну, братцы, с Богом, — проговорил кто-то из шахтёров, когда с грохотом ржавая дверь-решетка открылась. — Началось…

Кто матерясь, кто кряхтя, люди начали выходить. Я чуть задержался, чтобы никто не заметил, что дрожу.

— Я дома…

Впереди уже затихли шаги, а я все стоял у самой стены штрека. Ладони положил на выступающую породу, молча вдыхал особый запах глубины, где смешались оттенки сырости, земли, каменного угля.

— Хор-рошо, — тихо прорычал-промурлыкал от невероятного ощущения тишины — глубокой, плотной, тяжёлой.

Дом, это мой дом. Не поверхность, где все время шум, гам, а глубина, земля и скала.

Я медленно опустился и спиной провалился к стене. Закрыл глаза и стал глубоко и медленно дышать. Вдох — выдох, вдох — выдох, вдох — выдох, чтобы почувствовать дыхание горы.

— Да… Есть… Чувствую…

Отец в том мире всегда говорил, что горы — живые, так как они плоть от плоти Подгорных Богов. И горы так же, как и все живое на земле, дышит. Нужно лишь уметь слушать, а я умею это делать, не то что человеки.

— Ну, вот опять шумят.

Из штрека, куда уже давно ушли шахтеры, послышался звук шагов. Похоже, кто-то шёл за ним.

— Санька, вот ты где! — сначала из темноты донесся обрадованный голос Петрухи, потом свет его фонаря, и, наконец, сам он. — Чего здесь сидишь, сомлел что ли? Ну-ка, покажись!

Здоровяк меня одной рукой поднял, поставил на ноги, и внимательно осмотрел. Стряхнул пыль с брезентовой робы.

— Все хорошо, — отмахнулся я.

— Ну, раз хорошо, тогда пошли. Шевели булками, — Петруха меня легонько подтолкнул. — Петрович попросил тебе тут все показать, рассказать, что и как устроено.

Я с готовностью кивнул. Хотя, честно говоря, лучше бы сейчас побродил здесь в одиночестве. Общение с горой требовало тишины и спокойствия, а мне этого в этом мире очень сильно не хватало.

— Под ноги смотри, — Петруха кивнул на рельсы, тянувшиеся под ногами. — Здесь вагонетки с породой или углем едут. Их откатчики толкают. С отбойниками в руках — ударники, они породу рубят. Ещё крепильщики есть, которые штрек подпорками крепят… Мы, Санек, здесь не просто уголек рубим, а помогаем людям дома и квартиры топить. Это энергетический уголь… Ещё есть коксующий и самый ценный — антрацит. Это, брат, просто высота! Такой уголь в редкой шахте добывают, потому и ценен…

Я кивал, внимательно оглядываясь по сторонам. Удивительно, но все здесь оказалось устроено так, как и в моем мире. Отличий было не так много.

— Держись меня, Санька, а то заблудишься тут. Видишь, сколько тут ходов нарубили. Считай, на этом уровне уже седьмой год уголек рубят. Здесь не туда свернешь, вообще, никогда не выберешься.

Он показал на тёмное зево штрека, мимо которого они шли.

— Вон это выработанный штрек — чистый лабиринт.

Я опять кивнул, правда, в этот раз более заинтересованно. Что-то екнуло у меня в груди, когда мы проходили рядом с этим тоннелем. Вдобавок, кирка в руке вдруг довольно сильно потеплела. Верный знак, что где-то рядом проходила мощная жила.

— Пошли, пошли быстрее, — Петруха схватил меня за рукав. — Кстати, ты, Сань, больше не теряйся. На место придем, держись рядом, а то Петрович и так не в духе.

Я непонимающе вскинул голову. С чего это? Когда спускались, у отца вроде хорошее было настроение.

— Да, чертовщина какая-то, — мой провожатый огорченно скривился. — Только сегодня говорили, что пласт угля хороший, мощный, надолго хватит, а оказалось, что кошкины слезы. Черт, теперь не знай, как с планом быть…

— Так плохо?

— Если план не выполним, знаешь, что начнется? Нас, брат, как сидорову козу выдерут и не посмотрят на заслуги! Вот Петрович и бесится.

Кто такая сидорова коза, я, конечно, не знал, но догадывался, что ничего хорошего не будет. И сбылось, словно нарочно.

— Санька, стервец, где опять лазаешь⁈ — не успел я и рта раскрыть, как мне уже прилетел подзатыльник от отца. И следом второй, ещё больнее, чем первый. — Тебе мать что сказала? Чтобы от меня ни на шаг! А ты?

Я молча потирал ноющий затылок, всем своим видом показывая, что не хотел ничего плохого и все вышло случайно.

— Сел здесь и сиди, понял! — отец показал пальцем на небольшой кусок породы, выступивший из стены. — И без тебя здесь тошно. Черт…

А дела у бригады, и правда, были аховские. Петруха не соврал: пласт угля несмотря на все прогнозы геологов вдруг истончился до минимума, и его разработка потеряла всякий смысл. Теперь нужно было решать, куда бить штрек дальше, а это требовало времени. По науке нужно было сигнализировать руководству, чтобы те слали специалистов для оценки потенциальных запасов угля в другом месте. Словом, дело могло затянуться на неделю в лучшем случае. Если же хороший угольный пласт не обнаружат, то клади и целый месяц на разведку. Словом, про выполнение первомайского плана можно было забыть, а с ним и про нормальную зарплату с премиями, про свои портреты на доске почёта.

— … Петрович, ты же у нас голова, что делать будем? Может дотянем до конца месяца? — дядя Сергей сплюнул под ноги и с тоской поглядеть на брошенные отбойные молотки. — Пробьем ещё пару штреков параллельно нашему, выберем жилы полностью, а?

Отец не отвечал. Молча смотрел на ближайшую стену и шевелил губами, похоже, подсчитывая возможные запасы угля.

— Вряд ли, Серёга, вряд ли, — наконец, пробурчал он, качая головой. — Худая жила оказалась, будь она неладна. Не хватит нам для плана, даже если крошки будем подбирать.

— Херово…

— Вот тебе и Первомай… Эх, Саньку взял в забой, называется, хотел все показать. Слышь, Санек? Санька⁈ Са-нь-ка⁈

Но я уже был за поворотом. Внезапно «накрывший» меня Зов оказался настолько силен, что не было никаких сил сопротивляться. Как сомнамбула, я шёл к тому старому забою, куда меня тянуло с непреодолимой силой.

— Са-нь-ка… Б…ь! Твою мать… — доносился крик отца. — Быс…

А толку? Я все равно ничего не понимал. Шёл, спотыкаясь, тыкаясь в стены, словно вокруг меня был густой, плотный туман.

— Иду, иду…

Зов был сильный, и одновременно, сладкий, дарящий невероятную истому. Чем ближе я подходил к штреку, тем сильнее становились ощущения.

Тело пробивала дрожь, с головы пот лил градом. Чтобы идти дальше, приходилось прикладывать немалые усилия.

— Подгорные Боги, как же это хорошо…

Очнулся я от этого дурмана в тот момент, когда со всей силы стукнуло лбом в стену.

— Что, что со мной?

Поднял глаза, осмотрелся. Передо мной была самая обычная порода, каких полно кругом, но почему-то меня тянуло сюда, как магнитом.

— Это же знак!

Отец в моем родном мире рассказывал, что некоторых гномов Подгорные Боги наделяют особой способностью — возможностью «чувствовать», а иногда и «видеть» сквозь стальную породу.

— Неужели, это то самое?

Я приблизился к самой стене, замер, закрыл глаза, и тихо выдохнул.

— Ох…

В какой-то момент я почувствовал ЭТО! За тонкой стенкой породы находилось что-то огромное, невероятно огромное! Это было словно океан — чёрный, блестящий, глубокий!

— Подгорные Боги…

Не в силах больше терпеть, я размахнулся киркой и со всей силы ударил в это самое место.

Раз! Во все стороны брызнули каменные брызги!

Раз! С хеканьем долбанул киркой ещё раз!

Раз! Новый удар, ещё сильнее, чем прежний!

— Есть, есть.

По скальной породе зазмеились трещины. Вниз начали падать куски камня, освобождая черноту.

— Нашел, — я взял в руки здоровенный чёрный булыжник.

Этот точно был уголь, но какой-то другой. Больше было похоже на кристалл — черно-серый, с металлическим блеском, твёрдый.

— Какой необычный… Блестит… Надо бате показать.

С этим самым куском я и пошел к выходу из старого штрека, где меня уже встречали.

— Санька, поганец! — заорал при виде меня отец. — Тебе что было сказано? Стервец, ремень по тебе плачет!

И правда, начал расстегивать ремень с самым зверским выражением лица.

— Петрович, стой! — из-за спины крикнул дядя Сергей, тыча пальцем в мою сторону.

— Я же тебя так выпорю ремнем, что неделю сидеть не сможешь, — отец уже расстегнул ремень и накрутил один его конец на руку. — Будешь знать, как…

— Петрович, твою мать! Ты на его руки посмотри! Петрович, б…ь, бросай ты этот ремень! Смотри, что у него в руках!

Я выставил камень прямо перед собой, и сделал шаг вперед.

— Мать твою…

— Петрович, это же антрацит…

— Да, какой нах антрацит⁈ Его в этом районе отродясь не было! Серёга, ты же это лучше меня знаешь…

— Антрацит, Петрович, зуб даю, антрацит. Я же к соседям ездил, а там его и рубят…

Я и глазом не успел моргнуть, как меня схватили за шкуру и поставили по стойке смирно.

— Санька, родненький, ты где это взял? — Петруха спрашивал ласково, но в голове было такое жадное нетерпение, что становилось не по себе. — Это же антрацит, Саня, самый настоящий антрацит! Покажи, где он!

— Там он, — я мотнул головой в сторону старого штрека. — Там его много. Пошлите, покажу.

Едва мы оказались на месте, как вокруг меня тут же раздался многоголосный вопль.

— Мать…

— Охуе…

— Б…ь, не может быть…

— Жила… Охрененная жила…

В шесть рук шахтеры за несколько минут просто раздолбили остатки стенки, обнажив выступающие чёрные кристаллы.

— Саня, Санька, родненький, ты понимаешь, что ты наделал⁈ — ошалевший от радости отец схватил меня в охапку и крепко обнял. — У нас же никогда антрацит не рубили, никогда, сколько себя помню. Это же чудо, как есть чудо!

— На весь район новость! Да, б…ь, какой район? На весь Союз прогремим! Ну, ты Санька, фартовый пацан оказывается. Второй раз в шахте и уже новый антрацитовый рудник можно открывать! Да, за такое Сталинку (Сталинскую премию) в прошлом году давали… Ни х… себе подарок к первомаю!

УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ, «на пощекотать нервные окончания» могу предложить другое занимательное чтиво. НАШ ЧЕЛОВЕК ТЕПЕРЬ А. С. ПУШКИН. Сразу же, Дантес, иди сюда и получай люлей!

https://author.today/reader/381924/3522494

ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ

Глава 5

Заслуженная награда

* * *

г. Ворошиловоград

Административный центр Ворошиловоградской области (с 1990 г. — Луганской области)

Глубокая ночь. Вдруг тишину квартиры первого секретаря Ворошиловоградского обкома Гаевого прорезал резкий звонок телефонного аппарата. Первой проснулась супруга, с подушки резко поднялась всколоченная женская голова и оторопело уставилась на телефон. Сам Гаевой вчера поздно вернулся со службы (полным ходом шла уборочная кампания) и никак не хотел просыпаться. Ворочался с бока на бок и только отмахивался от супруги.

— Квартира Гаевых, — негромко проговорила женщина, прислонив трубку телефонного аппарата к уху. — Слушаю вас. Да… Да, минутку.

Она протянула трубку мужу.

— Антоша, тебя просят, какой-то Красин…

— Что? Какой еще Красин? Первый секретарь Николаевского района? — спросонья недовольно бормотал мужчина. С трудом открыл красные от недосыпа глаза и взял трубку. — Гаев у аппарата! Кто? Красин, ты? Чего случилось? На шахте что-то?

В Николаевском районе были две самые крупные в области шахты, где добывался энергетический уголь. Поэтому в первую очередь Гаев и подумал про очередное чрезвычайное происшествие. В последний год, словно специально, случались то прорывы газов, то обвалы. Прямо напасть какая-то.

— Что?

Супруга с тревогой смотрела, как у мужа вытягивалось лицо. Похоже, случилось что-то очень нехорошее, ёкнуло у нее сердце. Значит, нужно за таблетками бежать. У мужа в последние дни что-то сердце начало шалить, только таблетками и спасались.

— Ты там пьяный что ли⁈ Шутить ночью вздумал! — лицо у мужчины налилось дурной кровью, вздулись вены на висках. — Партбилета не боишься лишиться? Говори, говори…

Замолчав, мужчина крепче прижал к уху трубку телефона.

Супруга тем временем уже стояла у кровати со стаканом воды, от которого отчетливо несло валерьянкой. Она осторожно протягивала ему стакан, от которого он почему-то отмахивался.

— Повтори еще раз. Я сказал, повтори еще раз. Антрацит нашли? — тон голоса у Гаевого поменялся на глазах. В момент исчезли гневные нотки, взамен которых появились восторженные, радостные оттенки.– А запасы? Что? Промышленные? Кто подтвердил? Уже и разведку успели провести? Молодцы! Я сказал, что молодцы!

Стакан с валерьянкой тут же исчез из под его носа. Понятливая супруга уже вылила его в раковину и, пылая любопытством, сидела на кровати рядом.

— Завтра с самого утра выезжаю к вам, на «Сталинский забой». Жди, а пока готовь представления к награждению на всех, кто причастен. Слышишь? Награждать будем! Все, отбой!

Положил трубку на телефонный аппарат и несколько секунд сидел молча, явно переваривая разговор. Супруга сидела рядом, как мышка, и не торопила его; понимала, что он сейчас все сам ей расскажет.

— Вот это новость, Ксанка, вот это новость! Все новостям новость! — от чувств мужчина хлопнул рука об руку. — Представляешь, на семнадцатой шахте в «Сталинском забое» антрацит нашли! Промышленные масштабы, Ксанка! Понимаешь, что это значит⁈

Сверкнув глазами, супруга кивнула. Будучи урожденной дончанкой и женой первого лица области, конечно же, она прекрасно понимала значение того, что в Ворошиловоградской области разведаны промышленные запасы антрацитового угля. Ведь, именно этот вид угля используется в металлургической промышленности, давая наибольший выход энергии. До сегодняшнего угля область, добывая, прежде всего, уголь энергетического типа, была вынуждена завозить его из соседней Луганской области. Получается, теперь можно было говорить о полной самодостаточности области: здесь есть и уголь, и металл, и хлеб.

— Антош, прямо сейчас будешь докладывать? — тихо спросила женщина, характерно кивая на потолок.

— Пока нет, Ксанка, — супруг покачал головой. — Завтра же махну на семнадцатую шахту, и все сам проверю. Красин, конечно, не мальчик, и врать не будет, но прежде нужно во всем досконально разобраться.

* * *

п. Красный Яр

Шахта №17 «Сталинский забой»

В шахтоуправлении всю ночь не стихали яростные споры. Директор Михалев Павел Иванович, срочно вызванный из дома известием об открытии крупнейшего на Донбасе месторождения антрацита, до сих пор пребывал в состоянии, близком к шоковому. Он смотрел широко раскрытыми глазами на собравшихся в его кабинете шахтеров из ТОЙ САМОЙ бригады и все время тихо повторял:

— Бог мой, антрацит… Как же так-то? Сотни тысяч тонн антрацита, а может и больше… Как же так случилось? Московские геологи же говорили, что шахта пустышка. Мы их почти месяц поили армянским коньяком, кормили деликатесами, а они зенки свои разуть поленились…

— Иваныч, ну хватит тебе уже! Как старая бабка, в самом деле, талдычешь и талдычешь! — наконец, не выдержал Федор Архипов. — Давайте уже что-то решать.

Они тут уже с вечера сидели, а так и не решили, кого первым на награждение выдвигать. Начальство сверху требовало к утру утвердить список тех, кто был непосредственно причастен к открытию. А с этим как раз и была вся заковыка.

Казалось бы, нет никаких проблем — пиши всех членов бригады и подавай наверх список для награждения грамотами и ценными призами, а может, и вообще, орденами. Директор именно так и предложил, и уже даже начал писать фамилии. Только шахтеры уперлись: не по-донбасски это, не честно, когда их награждать будут, а Саньку Архипова прокатят. Бригадир Сергей Бардин так и сказал, что он всю гражданскую прошел, сотни раз смерти в глаза глядел, но гнидой никогда не был. Мол, если пацан без награды останется, то и ему не нужно. Ему и так орденов и грамот хватает.

— … Правильно бригадир сказал! — со стула вскочил Петр, орясина под два метра ростом, и тряхнул двумя пудовыми кулаками. — Если бы не Санька, мы бы ни в жисть не пошли в тот штрек! Его же уже три года забросили, как неперспективный. Не дадите ему ничего, и мне тогда ничего не нужно! А если нас не послушают, то я всю нашу комсомольскую ячейку подниму! В обком писать будем, а лучше сразу в Мос…

Директор поморщился, услышав про Москву. Не хватало еще их местные дела на самый верх тащить. Поднял руку, призывая всех замолчать.

— Ну чего расшумелись? — он расстегнул ворот у рубашки, и платком смахнул пот со лба. В кабинете было уже не продохнуть. — Кто же против награждения мальчишки? Никто не против. Я же против и слова не сказал. Давайте, мы ему от шахтоуправления часы с дарственной надписью подарим? А? Купим самые хорошие, дорогие с кожаным ремешком, как у маршала Буденного и подарим?

Обвел шахтером глазами, но везде натыкался на каменные лица. Идея отдариться часами, похоже, никому из них не пришлась по душе.

— Или может путевку в Артек? Об этом же каждый пацан в Союзе мечтает! — продолжал директор, явно не теряя надежды уговорить шахтеров. — Ну, что скажете?

Ответом ему вновь было недовольное молчание.

— Черт вас всех дери, и как вы это видите⁈ — всплеснул руками Михалев, окончательно теряя терпение. — Просто взять и внести в список на награждение имя Александра Архипова двадцать пятого года рождения, так? А потом меня, да и вас всех вместе взятых, спросят, а что это, граждане-товарищи, у вас в шахте делал несовершеннолетний? Почему вы допустили в забой ребенка? Вам, что советские законы не писаны?

С каждым его новым вопросом тишина в кабинете становилась все более и более густой, тяжелой и осязаемой. Казалось, еще немного и ее можно будет потрогать руками. Видно было, что шахтеры о таком и не задумывались.

— Вы понимаете, что тогда начнется? А я расскажу вам, что начнется. Первое — одна за другой пойдут проверки на предмет нарушения техники безопасности труда. Второе — звонки, а то и визиты из милиции по поводу ненадлежащего исполнения родительских обязанностей. Мол, как это вы ребенка, только что вышедшего из больницы, взяли в шахту. Если же узнают, что это было уже второй спуск, то можно и в тюрьму загреметь. Этого хотите?

Посмирневшие шахтеры опустили головы, стараясь не смотреть друг на друга. Начиная спор, такого они точно никак не ожидали.

— Петрович, а ты чего молчишь? — директор вдруг развернулся к Архипову, про сына которого и шла речь. — Про твоего же сына говорим. Чего думаешь?

Федор Петрович, мужик степенный, основательный, что во всем проявлялось — и в работе, и в походке, и в разговоре. Вот и сейчас он не сразу ответил. Некоторое время поглаживал усы, что-то хмыкал, и наконец, начал говорить:

— Думаю, товарищи, есть такое решение, что всех устроит. Позволит, так сказать и рыбку сесть, и в пруд не лезть.

Шахтеры, да и директор, тут же чуть подались вперед.

— Есть же у нас при шахте школа фабрично-заводского ученичества, которая готовит забойщиков. Так?

Товарищи синхронно кивнули. Конечно, есть такое заведение, многие из забойщиков там обучались.

— У них, как я знаю, с нашей восьмилеткой, где мой сорванец учится, хорошие связи налажены, всякие мероприятия, экскурсии проводятся. Вот и оформим все это дело, как профессиональную ориентацию. Мол, так и так, в ходе ознакомления с будущей профессией забойщика учащийся восьмого класса совершил спуск в шахту под руководством наставника и в составе опытной бригады шахтеров…

Директор, едва не подпрыгнув на месте, тут же ухватился за это предложение.

— Ну, ты и голова, Петрович! Это же по бумажкам на раз — два можно обделать! Я сейчас позвоню в школу, там мой товарищ директорствует и договорюсь о нужной бумажке. Петрович с тебя, как с отца, документ о согласии на профориентацию сына. А бригадира, — тут он посмотрел на Сергея. — Представим, как наставника. И у нас получится, что Александр Архипов будет на момент спуска временно прикомандирован в состав вашей бригады, то есть фактически будет числиться учеником забойщика.

Довольный, что так все разрешилось, директор тут же махнул рукой:

— А теперь все живо писать бумажки и учить легенду. Чтобы к приезду комиссии, у всех от зубов отлетало. Петрович, и с мальцом своим переговори, чтобы чего лишнего не брякнул…

* * *

п. Красный Яр

На четвертый день поселок Красный Яр и прилегающая к нему территория с той самой шахтой № 17 стали напоминать разворошенный муравейник, вокруг которого носились многочисленные люди-муравьи.

Уже около пяти утра, что просто невероятно рано для поездок любого начальства, около поселкового дома культуры стояло почти два десятка самых разных автомобилей, рядом с которыми застыли часовыми трое чересчур серьезных милиционеров. В самом центре стояли хорошо узнаваемые черные ЗИС-101, один из которых возил первого секретаря Ворошиловоградского обкома товарища Гаевого, а второй — первого секретаря Сталинского (позднее — Донецкого) обкома товарища Комарова. Рядом выделялся Паккард 180 с блестящей хромированной радиаторной решеткой, в котором ездил начальник областного управления внутренних дел — полковник Романов. Еще были автомобили руководителей советских органов, промышленных предприятий.

Новость об открытии крупнейшего в регионе месторождения антрацита стала как гром среди ясного неба, и вызвала просто невиданный ажиотаж не только в Ворошиловоградской области, но и в соседних областях. О последнем свидетельствовал скорый приезд первого секретаря Сталинского обкома товарища Комарова, явно, испугавшего появления конкурента. Ведь, столь нужный для тяжелой промышленности страны антрацит прежде добывался лишь у него, что приносило области, и конечно же, ее руководителю бесконечную череду наград. Достаточно было сказать, что вот уже пятый год подряд именно Сталинская область получает переходящее Красное знамя Совета народных комиссаров Советского Союза за выдающие успехи в экономическом развитии. Теперь же славой, похоже, придется делиться, а кому это понравиться?

Именно сегодня должно было состояться награждение всех, кто был причастен к открытию месторождения антрацита. Ведь, работавшая последние три дня геолого-разведывательная комиссия, срочно переброшенная на Донбасс самолетом из Москвы, все полностью подтвердила — в районе шахты № 17 «Сталинский забой» находятся крупнейшие в регионе залежи антрацитового угля, примерно два миллиарда тонн.

— … Дорогие товарищи, событие, собравшее сегодня здесь нас, поистине знаменательное не только для нашей области, но и для всей нашей страны! — первый секретарь Ворошиловградского обкома товарищ Гаев, стоя за украшенной кумачом трибуной, взмахнул рукой. Его лицо едва не светилось от счастья. — В стране ежечасно строятся сотни заводов и предприятий, безостановочно работают тысячи доменных путей, выплавляются сотни тысяч тонн металла. И стране как никогда нужен высококачественный уголь, коим без всякого сомнения является антрацит.

В президиуме на сцене дома культуры сидели «высокие» гости, демонстрируя полное согласие с выступающим. То и дело принимался хлопать народ в зале.

— … И мы не сидели сложа руки. Под непрестанным руководством областного комитета партии по-большевистски работали наши шахтеры, выдавая «на гора» тысячи тон добытого угля. Уже выполнен взятый шахтерами почин перевыполнить на двести процентов план добычи угля к Первому маю! Ура нашим советским шахтерам! Ура труженикам!

Зал, среди которых, и были собственно эти самые шахтеры, буквально взорвался аплодисментами. Многие, не сдерживая чувств, вскакивали с мест, и начинали яростно хлопать в ладони. Кто-то плакал, и не думая этого стесняться. Они заслужили это тем, что «впахивали» в забое до кровавых мозолей, до хрипа в груди, что умирали от удушья под завалами глубоко пол землей, что через десять лет шахтерского труда становились «глубокими» инвалидами.

— … Теперь у нас есть еще один повод для особой гордости, — первый секретарь обкома вновь взмахнул рукой, призывая собравшихся шахтеров и гостей к тишине. — Ровно пять дней назад во время очередной смены шахтерская бригада под руководством бригадира Сергея Иннокентьевича Бардина обнаружила выход антрацитовой руды. Осознавая всю важность находки, шахтеры немедленно провели первичное обследование горизонтного слоя, осуществили дополнительное укрепление самого штрека. Затем по всей форме доложили об открытии нового месторождения. Работа московских геологов уже полностью подтвердила сделанные нашими шахтерами выводы. В шахте № 17 «Сталинский забой», действительно, в самом скором времени будет добываться антрацит, запасы которого приближаются к миллиарду тонн. Ура, товарищи!

Стены зала дома культуры вновь содрогнулись от восторженного рева и громогласных аплодисментов. Раскрасневшиеся шахтеры аплодировали стоя, поздравляли друг друга. Кричали от радости, обнимались. Ведь, каждый прекрасно понимал, что открытие нового месторождения антрацита — это новая жизнь для поселка, новые школы, новые детские сады, квартиры для шахтеров, высокие зарплаты.

— А теперь пригласим на сцену наших героев для торжественного награждения!

И снова грянули гром аплодисментов, под который на сцену поднимались смущенные шахтеры в непривычных для себя костюмах, белых рубашках и несуразных галстуках. Они встали рядом с трибуной, смущенно переглядывались, виновато переглядывались, словно сделали что-то не очень хорошее. И неудивительно, ведь, никто из них, простых работяг, просто не привык к такому вниманию.

— Бардин Сергей Иннокентьевич, Архипов Федор Петрович, Петр Иванович Матросов, Тарас Борисович Шмыро и…

Первый секретарь буквально «расплылся» в улыбке, когда повернулся к пятому из тех, кто стоял на сцене — к невысокому худенькому мальчишке.

— Архипов Александр Федорович! Товарищи, как вы видите, в тот самый момент в бригаде в рамках профориентации находился ученик восьмого школа, который первым и обратил внимание на странный вид угля в одном из забоев. Вот какие ученики учатся в наших советских школах, уже сейчас совершающие открытия, уже сейчас готовые к подвигам! Вот какое у нас растет поколение, наша смена! Това…

Зал снова взорвался. Люди хлопали так, что стены и потолок тряслись от грохота.

— Товарищи, товарищи, прошу внимания! Перейдем к награждению наших героев! — первый секретарь встал рядом с шахтерами. — Бардин Сергей Иннокентьевич, Архипов Федор Петрович награждаются недавно учрежденным почетным знаком «Отличник социалистического соревнования Наркомугля» и премируются денежной премией в размере тысяча рублей каждый!

Сидевшие на первых рядах тянули шеи, чтобы лучше рассмотреть награды. Почетный знак «Отличник социалистического соревнования Наркомугля» был учрежден комиссаром угольной промышленности СССР В. Вахрушиным буквально два месяца назад, и никто эту награду еще в глаза не видел.

— Петр Иванович Матросов, Тарас Борисович Шмыро награждаются Почетными грамотами областного комитета партии и премируются денежной премией в размере тысяча рублей каждый!

Вновь люди хлопали и понимающе переглядывались. Матросов и Шмыро в отличие от своих более опытных товарищей отработали на шахте лишь около пяти — шести лет, оттого и получили только почетные грамоты и премии.

— А наш самый юный герой получает Почетную грамоту от областного комитета комсомола! — первый секретарь с чувством пожимает руку бледному подростку и передает ему красочную грамоту с ярким красным знаменем в углу. — А также…

После небольшой паузы в руках у Гаева оказалась бархатная коробка.

— От Областного управления Народного комиссариата угольной промышленности Александру Архипову вручаются именные часы!

Часы были тут же извлечены из коробки и показаны залу, что тут же вызвало яростные аплодисменты.

— И это еще не все. От Областного комитета партии Александру Архипову получает путевку во всесоюзный пионерский лагерь имени Владимира Ильича Ленина, а также денежную премию в размере ста рублей!

Если вы смогли дочитать до этого места, значит вы опытный читатель и уже сможете «попробовать» еще оду историю — про попаданца в имама Шамиля, в 19 век. Наш современник замириться с Николаем Вторым, станет губернатором начнет прогрессорствовать. И еще — ОН В ОДИНОЧКУ ВЫИГРАЕТ КРЫМСКУЮ ВОЙНУ. тысячи пленных англичан и французов пройдут по улицам Санкт-Петербурга…

чтиво колоритное, и совсем не толерантное

https://author.today/reader/125891/1004793

Глава 6

Это мой дом

* * *

п. Красный Яр

Церковь Рождества пресвятой Богородицы

Церковь Рождества Пресвятой Богородицы была единственной действующей церковью в округе, куда по большим праздникам собирались сотни верующих со всей области. Остальные церкви к этому времени уже давно либо стояли закрытыми с заколоченными дверьми и окнами, либо отданы под склад или кинотеатр. Ее бы тоже обязательно закрыли и отдали под хозяйственные нужды местного завода или шахтоуправления, если бы не отец Серафим.

Казалось бы, что мог сделать обычный священнослужитель против настоящей государственной машины, методично и целенаправленно преследующей Церковь? У государства в распоряжении целый арсенал средств принуждения и сотни тысяч силовиков всех мастей, а батюшка один одинешенек. Только рассуждать так мог лишь тот, кто близко не знал отца Серафима.

Священник был весьма примечательной фигурой, об которую в свое время «обломали зубы» очень серьезные в области люди — начальник областного управления внутренних дел полковник Романов и второй секретарь обкома по делам религии товарищ Киселев. Его даже несколько раз задерживали, давали несколько суток ареста, но после звонка из Москвы немедленно отпускали и приносили, правда, сквозь зубы извинения.

Дело было в том, что батюшка Серафим подвизался служить в местном храме лишь последние двадцать два года. До этого же носил имя Константина Ерофеева и был заслуженным революционером, награжденным аж тремя орденами Красного Знамени. К тому же всю Гражданскую войну прошел бок о бок с самим маршалом Буденным, который лично вручил ему именной наган и свою собственную шашку. Еще поговаривали, что Ерофеев в восемнадцатом году участвовал в первой обороне Царицына от казачьей армии генерала Краснова и был лично знаком, сами знаете с кем.

Словом, местные и областные власти скрепя зубами отстали от упрямого священника и дали согласие на проведение службы в церкви. Похоже, ждали, что со временем вопрос сам собой решиться: или батюшка Богу душу отдаст, или народ в церковь дорогу забудет.

Да только случилось все совсем наоборот. Прослышав про стойкость батюшки и притеснения от власти, к отцу Серафиму потянулись люди. Одни шли за надеждой, другие — за советом, третьи — за помощью. Его проповеди считали особенно душевными, а беседы с ним — исцеляющими. Прихожан не смущала даже его грубоватая манера и солдатский юмор.

Вот и сейчас под самый вечер к нему зашла одна пара за помощью или может за советом.

— … Благослови, батюшка Серафим, — перед ним склонилась для крестного знамени женщина в платке.

— Благословляю, Прасковья, — перекрестил ее священник, а после строго посмотрел на ее мужа, который стоял в сторонке, хмурной. — Федор? И ты здесь? Вот уж кого-кого, а тебя точно не ждал. Чего пришли? Уж точно не помолиться.

Федор в ответ скрипнул зубами, отвернулся и схватился за дверную ручку, но Прасковья его остановила.

— Феденька, мы же с тобой все решили…

Тот тяжело вздохнул и обреченно кивнул. Мол, хорошо, остаюсь.

— Батюшка Серафим, мы ведь о нашем старшеньком, о Санечке, пришли поговорить, — женщина с мольбой уставилась на священника. — Совсем другой стал после того случая. Сначала никого не узнавал, а потом совсем дикий стал. Разговаривает мало, все смотрит и слушает, а еще в шахту, как оглашенный рвется. Не знаем, что и думать. Уж не падучая ли или еще что хуже…

Она всхлипнула, схватившись за платочек. Снова тяжело вздохнул за ее плечом муж.

— Что это за мокрое дело, Прасковья? — строго проговорил отец Серафим, показывая на платок. — Ты в дом Господа нашего пришла, а не на посиделки со своими товарками. Тут молиться нужно. Давай прежде вместе помолимся, а потом и подумаем, что и как. А ты, Федор, коли все молитвы забыл, стой молчком.

Вдвоем с женщиной они прошли к большой иконе Богородицы и начали молиться. В полной тишине послышался глубокий мужской голос, в который вплетался нежный женский голос. Зазвучали слова молитвы, и Прасковье показалось, что печальный лик Богородицы чуть просветлел. А может быть, это так упал свет от свечи…

— Итак, — священник усадил их за стол и подвинул к каждому по чашке с давно уже остывшим настоем со зверобоем. — Говорите, что-то с отроком случилось неладное?

Муж с женой быстро переглянулись и, словно нехотя, кивнули.

— Слышал я про то. Люди в церкву ходят, мне рассказывают.

Отец Серафим сделал паузу, пригубив отвара. Поморщился, поставив чашку на место.

— Крепок, зараза, а отвыкнуть не могу. Как с Гражданской привык к настою со зверобоем, так и не могу отвыкнуть…

Женщина снова начала всхлипывать, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Прасковья, я что сказал⁈ Вот же бабская натура, говоришь им, говоришь, а все без толку, — строго прикрикнул на нее священник, заставляя женщину испуганно вздрогнуть и вытянуться. Командирский голос — это не просто так. Не зря про него говорили, что в Гражданскую целым полком командовал. — Что пришли сюда — это хорошо. Про Господа нельзя забывать, а то человек совсем опоскудится. А вот то, что ваши головы всякие дурные мысли про сына лезут, это очень плохо. Скажу так…

Он обвел тяжелым взглядом семейную пару, те аж стали ниже ростом.

— Выбросьте все эти глупости из головы! Все эти мысли от лукавого! Ясно? Ничего с вашим сыном плохого не случилось. Сильно ударился головой, с кем не бывает. Время пройдет, и все придет в норму. Господь милостив. А теперь идти с Богом.

Прасковья с облегчением выдохнула. Непонятно чего она там себе напридумывала, но после слов священника ей явно стало легче. Явно повеселел и Федор, хотя старался этого не показывать. Тоже переживал.

— Спрячь это! — недовольно буркнул отец Серафим, отмахиваясь от свернутых в комочек купюр в руке женщины. — Идите уже, идите!

Дверь за ними закрылась, и он вернулся к иконе Богородицы. Медленно перекрестился, и застыл в раздумьях. Прасковью с мужем-то он успокоил, но у него у самого на душе было неспокойно.

— Видел я этого мальца, говорил с ним…Странный он какой-то… Хм, смотришь ему в глаза, а там, как стена.

Конечно же, ничего из этого родителям мальчонки не нужно было знать. Прежде он сам должен был со всем этим разобраться, решил отец Серафим.

— Еще с ним поговорю.

Федькиного сынка отец Серафим и раньше видел. Первый раз, когда Прасковья в тайне от мужа его крестила. Громогласный был малец, орал так, что стены церкви тряслись. Вторая раз его видел на Пасху, когда он с остальными сорванцами за яйцами прибегал. Ничего тогда странного, необычного в нем не было — пацан, как пацан.

Сейчас же он его не узнавал. Санька оказался совсем не похож на других детей, что частенько забегали к священнику в храм. Те были детьми — бесхитростными, простыми, как пять копеек. Посмотришь им в глаза, и сразу же все становится ясно. Санька же выглядел совсем другим — закрытым, недоверчивым и… чужим, словно потерявшийся волчонок.

— Ничего, ничего, даст Господь, все сладится…

Отец Серафим еще раз перекрестился и начал негромко читать молитву, как это делал уже много-много раз в последние годы. Едва прозвучали первые слова, как в его душе «разлилось» привычное спокойствие. Беспокоившие его мысли стали исчезать, оставляя после себя пустоту.

* * *

п. Красный Яр

Дом Федора Архипова

В доме давно уже погас свет. В большой комнате громко храпел отец, тихо посапывала мать. В огороженном закутке стояли детские кровати. Пашка с Петькой уже десятый сон видели. Первый, как и всегда, скомкал одеяло кучкой, а второй сбросил его на пол, разметав по кровати руки и ноги.

Я же никак не мог уснуть. Уставившись в темный потолок немигающими глазами, улыбался. Кажется, впервые за время, проведенное в этом мире, я не чувствовал себя здесь чужим. Боль от потери родных, которая не давала мне спать спокойно, наконец, отступила, забралась куда-то в глубину него и притихла.

— Дом-м, — тихо прошептал я глубоко вдыхая ставшие уже привычными запахами домашнего уюта, забота и родительской любви. — Я дома…

Дом для гнома в его мире был не просто пустым словом или сооружением из камня внутри горы. Это было не столько материальное, сколько священное, мистическое осознание своей принадлежности к чему-то огромному. Напоминая пчел и муравьев, образующих единый организм, гномьи кланы являлись одной большой семьей, каждый член которой был готов пожертвовать собой ради общего блага. Именно поэтому самым страшным наказанием для них было изгнание из клана, что почти всегда означало смерть. Изгнанный, словно по мановению волшебной палочки терял всякое желание есть, пить, двигаться, и медленно угасал.

Новый мир, поначалу напугавший меня невиданными механизмами, чуждыми мне вещами, теперь открылся совсем с другой стороны. Здесь тоже жили одной большой семьей, которая называлась необычным именем «Союз».

Всем управлял великий старейшина, и его имя — Сталин — говорило, что он происходил из почетного Стального рода. Услышав это имя правителя впервые, я сразу же проникся особым благоговением. Ведь, только великий правитель смеет его носить, заявляя тем самым о своей «стальной» породе. Все великие короли Подгорного народа почитали за честь прозываться именами «Железнобокий», «Стальной», так как железо есть священный металл, благословенный самими Подгорными Богами.

— Стальной…

Повторяя имя правителя на все лады, я представлял себе человека неимоверной силы, способного голыми руками крошить камень, как глину, мять металл. Его голос должен был быть подобного грому, чтобы все, кто его слышал, замирали от благоговения.

— Из стали…

я был уверен, что правитель похож на те статуи великих воином и королей, что были высечены в священной пещере. Едва я закрывал глаза, как перед ним вставали массивные фигуры гномов, облаченные в тяжелую броню. У них были широкие плечи, сильные руки, сжимавшие огромные топоры, молоты или секиры. Головы защищал глухой шлем с прорезью для глаз. Разве может выглядеть иначе великий правитель?

Я продолжал ворочаться на кровати, снова и снова вспоминая эти несколько дней. Моя мысль скакала с одного на другое, а ум все никак не мог успокоиться.

— Они приняли меня… Я не чужой, не один…

Меня приняли за своего! Признали равным себе! Для любого гнома не слава, не популярность, а именно признание его заслуг, уважение к ним было основой всего.

— Мне даже хлопали…

В моих ушах до сих пор гремел, казавшийся бесконечным, гром аплодисментов. Я улыбнулся еще шире, хотя и так уже едва не светился.

— Хвалили, поздравляли…

Обычай чествования заслуг — сильно заидеологизированный, часто пафосный, особенно торжественный, принятый в Союзе, оказался невероятно близким. Я сразу же вспомнил красочные яркие праздники, собиравшие тысячи гномов разных кланов вместе в его родно мире. Здесь веселились, прославляли Подгорных Богов, и чествовали тех гномов, кто оказался наиболее достоин. Знаменитые кузнецы, из рук и молота которых выходили потрясающие вещи, к своим именам получали от старейшин почетные приставки. Особо искусного ювелира могли назвать Золоторукий, опытного доспешного мастера — Берегущий жизни. Каждому из таких мастеров дружно кричали здравницу, а его имя выбивали на особых памятных каменных стелах. И я всегда с трепетом вчитывался в выбитые в камне имена, представляя с замиранием сердца здесь и свое имя.

— Признали мастером, а не сопливым мальчишкой…

Чествование его заслуг началось в большом зале среди множества восторженных людей, а закончилось в школе. Здесь то же прошло большое собрание. На линейку были выстроены все классы от мала до велика, все учителя, а также пришел кое-кто из родителей. Говорили торжественные речи, важно кивали головами. Мне жали руку взрослые, дарили самые разные подарки. На меня с нескрываемой завистью смотрели сверстники, бросали томные взгляды девчонки. Все этого буквально «кричало», что меня ценят, уважают.

— Я свой…

Оказавшись вечером дома, я попал в руки моей новой семьи. Здесь меня то же ждал праздник. Прямо на улице был накрыт большой праздничный стол, за котором сидели родные, соседи. Все нарядные, веселые. Смотрели на меня так, что «появлялись крылья за плечами». Меня крепко обняла мама, целую в лохматую макушку. Обнял отец, похлопав по спине. Уважительно, как взрослому, пожали руку соседи.

— Я дома…

Все, страх одиночества и потери окончательно меня покинули. Я больше не один. Я часть огромного сильного клана.

— Я — Санька из рода Архиповых из клана Большевиков, кажется, или Коммунистов…

Пусть я еще не во всем здесь разобрался и многое мне не понятно и вызывает самое искреннее недоумение, но, главное, я нашел себя. И я обязательно во все разузнаю про этот мир, про новый дом, про мой клан и его правителя.

* * *

п. Красный Яр

Красноярская общеобразовательная школа № 2

В библиотеке всегда было тихо. Летом запросто можно было услышать, как жужжат мухи в коридоре, зимой — как скрипят деревянные половицы в актовом зале.

Ольга Семеновна Журова, бессменный библиотекарь вот уже второй десяток лет, с особым вниманием следила за тишиной. «Библиотека — это храм знаний, а не проходная в коммуналке», — с укором повторяла она всякий раз, когда в читальном зале повышал голос кто-то из учеников. — «Еще один звук, и пулей вылетите из библиотеки». И никаких сомнений не было — вылетишь, да еще с запретом на посещение библиотеки на целую неделю. Страшное наказание: учебников мало, нужные только в библиотеке, а без них всю неделю будешь получать в школе пары, а дома — ремнем по заднице.

Вот и сегодня Журова, строгая полная тетя в мешковатом коричневом костюме и круглых очках, «была на своем посту». В руках держала неизменный томик Пушкина, при этом строго разглядывая немногих учеников за партами читального зала. Те, когда чувствовал ее взгляд, тут же съёживались, делаясь ниже, незаметнее. Начинали усиленно вглядываться в книгу перед собой, с особенным прилежанием перелистывать страницы учебников. Словом, шалопаи, все до одного, и за ними нужен был глаз до глаз, чтобы не испортили книги.

— Хм, — повернув голову в сторону окна, где стояли две парты, она удивленно дернула головой и застыла. Казалось, сломалась. — Так и сидит, как статуя, не шелохнется.

Там у окна на одной из парт сидел ученик, склонившись над здоровенной энциклопедией. Тот самый Архипов, который, как все недавно узнали, открыл огромное месторождение антрацитовой руды.

— Странно, — задумчиво пробормотала она.

Никогда бы не подумала, что Архипов, откровенный троечник и хулиган, сможет добиться чего-то путного. Он же прогремел на всю область, оказавшись причастным к такому событию. Случайность, конечно же. Чего его за это награждать? Вот шахтеров наградить — это правильно.

— Очень странно, — протянула библиотекарь, сузив глаза.

Ей вдруг очень захотелось узнать, чего там такое вот уже битый час ищет этот необычный мальчишка. Слишком сильно тот выделялся среди остальных учеников, сейчас сидевших в читальном зале. По тем все сразу было видно невооруженным взглядом. Например, этому, белобрысому, было скучно, того и гляди сейчас заснет и головой уткнется прямо в учебник. Сидевшему за ним ученику то же было не интересно читать книгу, похоже, из под палки делал. Девочка в центре — отличница, и в этом не было никаких сомнений. Об этом говорило и ее внимательный взгляд, и собранный вид, и аккуратный почерк в тетрадке.

— Так…

Журова медленно поднялась, заставляя учеников (но не этого мальчишку) вздрогнуть, и пошла вдоль парт. При этом усиленно делала вид, что просто прогуливается, засиделась.

Как оказалось, очень удачно она встала. Архипов как раз закрыл энциклопедию и понес ее к книжным стеллажам, чтобы положить этот том и взять новый. Женщине оставалось лишь чуть задержаться у парты мальчишки и быстро заглянуть в его открытую тетрадь.

— Ого-го! — вырвалось у нее при виде записей, оставленных детским, немного корявым почерком. — Какой серьезный мальчик…

Прищурив глаза, чтобы лучше видеть, она стала читать:

— … Советский Союз есть социалистическое государство рабочих и крестьян… Донбасс… Москва… Сталин…

Она удивленно покачала головой. Больно уж странными у этого мальца выходили поиски. К примеру, зачем сидеть в читальном зале библиотеки и искать ответы на банальные вопросы — что такое Советский Союз, кто такой Сталин и др.?

Уже хотела было уйти, как ей на глаза попали еще более странные записи.

— Какие еще гномы? Кто это? Что это за мистика?

Корявым мальчишечьим подчерком были написаны и другие «похоже» слова — эльфы, подгорный народ, орки.

— Это же все сказки! Чего ж для этого рыскать в энциклопедии? Нужно будет сейчас сказать, чтобы времени не тратил.

— Архипов? Александр, подойти сюда, — библиотекарь повернулась к книжным полкам, возле которых стоял ученик. — Ты чего ищешь-то? Скажи, вместе поищем.

Тот замер с раскрытой книгой в руке. Некоторое время смотрел на нее так, словно не понимал, кто он и где находится. Наконец, вздохнув, спросил:

— Хочу знать, кто самый главный?

Женщина аж опешила от такого вопроса.

— Что? Как это, кто самый главный? — растерялась она. — Где самый главный?

— Кто у нас самый главный? — Архипов упрямо повторил свой вопрос, добавив в него слово два слова — «у нас».

— Ну, если просто, не вдаваясь в подробности, то Советское государство возглавляет Иосиф Виссарионович Сталин. Ты что забыл об этом? Вот его портрет.

Не поворачиваясь, она показала на стену за спиной. Именно там висел портрет Сталина — фото строго человека с черными усами.

— Он самый главный?

В голосе у парня было такое удивление, словно он увидел что-то совершенно невероятное. Журову тут же пот пробил, и она резко обернулась, чтобы самой посмотреть на портрет. Не дай Бог, что-то с ним случилось. Ведь, посадят же, как Анну Ивановну, учительницу начальных классов, у которой один малыш случайно пририсовал к портрету рожки…

— Вот портрет Иосифа Виссарионовича Сталина, великий вождь и учитель, который ведет весь советский народ к светлому будущему, — все с портретом было в порядке, поэтому и говорила она с явным облегчением.

— И он точно самый главный? Он король? — не унимался мальчишка, продолжая задавать странные вопросы. И это становилось уже не смешно, а даже тревожно. — Или есть кто-то главнее?

— Все, хватит! — «обрезала» она, прикрикнув на Архипова. — Будешь еще вести такие разговоры, я попрошу директора вызвать в школу твоих родителей. Понял?

Глава 7

Трагедия

* * *

п. Красный Яр

Дом Федора Архипова

Федор встал рано — давно уже сложившаяся привычка. Хоть смена и начиналась около семи утра, но нужно было еще приготовиться — неторопливо привести себя в порядок, спокойно позавтракать, собрать тормозок с припасами в шахту. Именно так его еще отец приучил собираться на работу. Мол, суетливый шахтер — плохой шахтер, невнимательный, рассеянный, а это на глубине смерти подобно.

— … Федя, садись за стол, поснедай, — Прасковья уже накрыла на стол. Двигалась по избе тихо, плавно, стараясь лишний раз не шуметь, чтобы не разбудить детей. — Новое полотенце не забудь в сумку положить, а то снова со старым, грязным пойдешь. Сергеина Ленка мне уже высказала. Мол, совсем за мужем не следишь, а она-то каждый день ему новый вышитый рушник в рюкзак кладет… Балаболка… Возьми, не забудь, понял?

Федор степенно «работал» ложкой, хлебая щи. Время от времени кивал на ее слова, особо не вслушиваясь в их смысл. Эти разговоры, в которых Прасковья о чем-то рассказывала, а он большей частью молча слушал, давно уже стали привычным ритуалом, без которого было сложно представить утро.

— … Как у Саньки дела в школе? — отодвинув от себя опустевшую тарелку, он подвинул ближе чашку с травяным чаем. Положил туда ложку меда, стал медленно помешивать, задумчиво глядя на жену. — Чай, уже скоро середина мая.

Прасковья тут же с тревогой посмотрела в огороженный закуток, где спали дети.

— Учится, — вздохнула она. — Я вчера с его учительницей разговаривала, с Анной Николаевной. Вроде все хорошо, говорит, старается. Только, мол, очень серьезный, нелюдимый. Еще, говорит, книжки стал запоем читать.

Она снова вздохнула, на что он поморщился.

— Чего вздыхаешь? Пацан за учебу взялся, книги читает, а не по чужим садам лазает. К шахтерскому делу большой интерес имеет. Уже вон даже наградой отметили, — кивнул на стену, где на самом видно месте висели грамоты в аккуратных рамочках. Там же на небольшой полочке лежала коробка с именными часами. — Все хорошо, Проша. Тебе в церкви сказали, что нечего тревожиться. Не успеешь оглянуться, как Санька уже по девкам будет бегать. Помнишь, как мы с тобой ночью у старого колодца…

Тихо хихикнув, Прасковья ткнула мужа локтем в бок.

— Охальник, нашел чего вспомнить. Чай допивай, и собирайся. Скоро уже Петр за тобой зайдет.

Мужчина кивнул. Действительно, пора, а то засиделся, заболтался.

Поднялся, еще раз проверил сумку с одеждой, что с вечера собрал. Тормозок с припасами уже был там, Прасковья положила, пока он ел.

— Пойду, — он повесил сумку на плечо. — Пока покурю, а там, глядишь, и Петруха явится.

— Пошли, провожу, — она встала за его плечом.

И это тоже был давно уже сложившийся ритуал — они вместе выходили из дома, и она стояла у крыльца, пока его фигура не исчезнет из виду.

Тихо скрипнула дверь, когда ее толкнул Федор. В сенях было темно, поэтому он и не сразу разглядел, что там на скамейке кто-то сидел.

— Итить твою мать! — вздрогнул он, чуть не подпрыгнув. — Санька? Ты здесь какого лешего делаешь?

Оказалось, в сенях, прикорнув к косяку, спал его старший сын. И что особенно удивительно, Санька был в той самой шахтерской одежде. Рядом на скамейке лежала его кирка (заботливо очищенная от угольной пыли), небольшая сумка, из которой выглядывал шахтерский фонарь.

— Мать, ты погляди на него⁈ Не иначе, в шахту вместе со мной собрался, — и сказал таким тоном, что не понятно, то ли Федор злится на сына, то ли, наоборот, гордится им.

— Ой, Санечка⁈ — всплеснула руками Прасковья. — Родненький, всю ночь что ли здесь просидел? Санечка…

Тот от шума проснулся. Открыл глаза, огляделся. Быстро повесил на плечо сумку, взял свою кирку и встал со скамейки.

— Сегодня, бать, с тобой пойду, — негромко произнес он таким тоном, словно не спрашивал, а просто ставил в известность.

И весь вид его говорил о том, что он обязательно пойдет и ничто его не остановит.

Федор бросил растерянный взгляд на жену:

— Проша, ну пусть снова сходит. Видишь, душа же просит…

Женщина, закусив губу, чтобы не закричать, махнула на них рукой. Резко развернулась и вышла из сеней, громко хлопнув дверью.

— Что ж, пошли, Санька, буду тебя учить, значит, — Федор оглядел сына с гордостью. — Пошли, пусть все на Архиповых посмотрят.

* * *

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Я еще вчера это почувствовал. Прямо перед сном, когда все уже начали укладываться.

Набегавшись за день, младшие братья уже дружно сопели, а я все никак не мог уснуть. То и дело ворочался с бока на бок, вздыхать, почесывался. Парк раз даже вставал и выходил в сени попить воды.

Поначалу решил, что это снова от сладкого. Я же здесь сладкоежкой стал, и не мог удержаться, если на столе было что-то из сладкого. А как иначе, если за всю свою жизнь только один или два раза и удалось сладость попробовать. Здесь же несколько раз «сорвался» и так объелся меда, что потом почти сутки лежал и стонал. Вот и сейчас подумал, что со мной нечто подобное приключилось.

Пытался терпеть в надежде, что мне вот-вот полегчает, но не тут-то было. Это странное чувство лишь нарастало, с каждым мгновением становясь все сильнее, ярче.

И только во время очередного подъёма, когда я сидел в сенях и пил холодную воду из ведра, меня осенило. Ведь когда-то в далеком-далеком детстве уже испытывал это чувство или нечто очень на него похожее. Тогда на меня накатывались точно такая же беспричинная тоска, тревога, не дававшие толком не ходить, не сидеть, не есть. По словам обрадовавшегося отца, никакая это было не боль или болезнь, а самое настоящее гномье чутье — предчувствие близкой опасности.

Поэтому в ту ночь я почти не спал, гадая что же должно произойти. И единственное, что мне пришло в голову — это трагедия в шахте. О чем-то другом вряд ли чутье стало бы предупреждать. Словом, решив идти с отцом, я сразу же собрался и сел в сенях, где под утро меня и нашли.

— … Скоро случится что-то нехорошее, — беззвучно шевелил я губами, когда наш подъёмник медленно спускался в шахту. Специально встал в полоборота к остальным, чтобы никто не видел тревогу на моем лице.

Но спокойно похандрить мне не дали. В какой-то момент треснули по плечу, и развернули к остальным.

— Санька, чего хмурной такой? Смотрю, ты прямо по полной в шахтерскую жизнь впрягся, — рядом со мной оказался улыбающийся Петруха, что-то, как всегда, с хрустом жующий. — На велосипед что ли копишь? Или сразу на мопед?

С трудом скорчив на лице улыбку, я кивнул. Мол, да, коплю, а на что, сам пока толком не понимаю.

— Вот это дело! — довольно прогудел парень. — Только не велик, а сразу мопед бери! Мопед — это вещь. Плеснул чутка бензина, и куда хочешь езжай: хочешь на рыбалку, хочешь за грибами, а хочешь, то и к в соседнее село к девчонкам…

Подмигнув с хитрой улыбкой мартовского кота, Петруха тут же заржал.

— Все, ша! — громко крикнул бригадир, когда подъёмник гулко ударился о нижнюю балку. — Хватит зубоскалить, пора.

Улыбки тут же пропали с лиц шахтеров. Затихли разговоры. Началась новая смена с ее малоприятными заботами.

— Санька, держись рядом со мной, но под ногами не мешайся, — ушедший вперед, отец махнул мне рукой. — Как будет свободное время, то буду тебе показывать, что здесь и как устроено. Нас сейчас как раз на новую территорию перебросили. Будем соседям помогать, а то у них что-то с выработкой совсем пло…

Он что-то еще негромко продолжал говорить, но я его уже не слушал. Сейчас меня больше заботило другое, а именно мое обострившееся чутье. Оно накатывало волнами, становясь то совсем невыносимым, то, наоборот, — едва различимым.

Я не знал, что и делать. Думал, что здесь, внизу, все сразу же станет ясно. Оказалось же, что никакой ясности и не прибавилось.

— … Нька! Санька! — вдруг донеслось до меня. Похоже, задумавшись, я отстал от отца, и сейчас он искал меня. — Где тебя снова носит? Сказал же, чтобы рядом был. Вот, смотри, это наша «чугунка».

У них под ногами тянулись железные рельсы, уже изрядно покрытые ржавчиной. Где-то вдали гремела вагонетка, на которой вывозили пустую породу и, собственно, сам уголь.

— Сейчас еще немного пройдем, и будет наш участок. Пошли, не отставай! И под ноги смотри! Здесь сейчас еще четыре бригады работает, обязательно что– то забудут…

Машинально кивнув, я побрел за ним.

— Видишь провода тянутся? — по углам штрека, и правда, змеились пучки проводов. — Это подается электричество для главного инструмента шахтера — электроотбойного молотка. КНШ-3 называется, по-нашему, просто отбойник. Раньше они на сжатом воздухе были, тяжелые страсть. Сейчас лучше…

За работой, разговорами рабочая смена подошла к половине, к обеду, то есть. На время в шахте все затихло, и стало непривычно тихо. Усталые люди потянулись к своим местам.

— … Санька⁈ Пошли, червяка заморим! — послышался крик отца, когда я только отошел. — Смотри, сколько всего мать положила. Конфеты…

При слове конфеты у меня тут же дрогнул шаг. Рот наполнился слюной, само собой начало поворачиваться туловище.

— Потом, — пробормотал я, упрямо шагая вперед. — Потом.

Сейчас, когда в штреках повисла тишина и слышались редкие звуки, чутье вновь дало о себе знать. В какой-то момент оно вдруг так усилилось, что в спину вступило.

— Что-то должно случиться… Но что?

Я бродил, пока окончательно не выбился из сил. Перед глазами все расплывалось, дрожали ноги, приходилось цепляться за выступающие из стен куски породы. Добравшись до какого-то закутка, я свалился. Идти уже больше не мог. Сил хватило лишь на то, чтобы подползти к стене и привалиться к ней.

— Что же мне так худо-то? Прямо ломает…

Голова буквально разрывалась от боли, вызывая слезы на глаза. Но едва он откинулся на стену, как вдруг все прекратилось. Ничего не понимая, я постарался, вообще, распластаться на стене, прижимаясь к ней все телом.

— Отпустило! Подгорные Боги, отпустило!

И в этот момент я «услышал» это!

— … Гора заговорила, — я задрожал, стало очень страшно. — Плохо, совсем плохо.

Немногие из шахтеров его клана могли похвастаться, что слышали голос горы. Все, кто только чудом сумели избежать неминуемой гибели при обвале, описывали это, как нечто особенное, что ни с чем не спутаешь.

— Это оно, оно… Голос горы.

Голос, и правда, звучал особенно грозно с нарастающим напряжением. В нем слышался то гром, то хруст, то скрип. Гора, словно предупреждала, что что вот-вот ее терпение закончится, она вздрогнет, расправится, и…

— Подгорные Боги, это же… Это же…

Что происходит, когда Голос горы не слышат, я прекрасно знал. Такое уже не раз случалось в моем мире, о чем были сложены печальные саги. Особенно запоминающимся был случай с кланом Золотой Секиры. Владельцы богатых месторождений золота, те гномы уверовали в свое могущество и решили построить самый прекрасный город из тех, что когда- либо видел этот мир. Больше десяти лет они вгрызались в священную гору Тишмау, где по преданию рождались боги. И в какой-то момент рудокопы услышали голос горы, но в своем самодовольстве не прислушались к нему. Когда же гора, наконец, «ответила», то клана Золотой Секиры просто не стало.

— Ой!

Забыв про слабость, я вскочил и со всей силы рванул к отцу. В темноте в кого-то врезался, перекувыркнулся, упал, встал и снова понесся. На повороте с головы слетел налобный фонарь и с треском ударился о стену.

— Отец⁈ Отец! Где ты?

На старом месте ни его, ни остальной бригады не было, и я в ужасе замер. Куда бежать? Где теперь они?

— Отец⁈

— Санька, ты что ли? — вдруг донеслось до меня из тоннеля, и на каменном потолке заиграли отблески фонарей. — Где ты там? Чего кричишь, сюда иди.

Я стартанул так, что камни из-под ботинок веером взлетели. На одном дыхании пронесся через переход и со всей силы влетел в объятья отца.

— Дурной, что ли? Чего носишься по штреку? Ноги, руки давно не ломал? — на меня тут же обрушился град вопросов от недовольного отца. — Выпороть бы тебя ремнем как следу…

Но договорить не успел. Я резко дернулся, вырываясь из его рук.

— Ах ты, пога…

— Отец! Стой! Беда! — рявкнул я, не хуже железнодорожного гудка. — Нужно быстрее уходить отсюда! Слышишь⁈ Скоро обвал будет! Бежать нужно!

Я набрал воздуха, чтобы закричал еще сильнее, как меня снова схватили за шкирку и встряхнули, как следует. У меня аж зубы клацнули, из прикушенного языка пошла кровь.

— Ты совсем дурной? Чего орешь? — прошипел ему в лицо отец. — Какой обвал⁈ Шутить так в шахте вздумал⁈ Я же с тебя всю шкуру спущу лоскутами. Петруха, дай-ка ремень.

— Постой-ка, Петрович, — рядом с отцом возникла фигура бригадира. Дядя Сергей так на меня смотрел, словно душу выворачивал. — Дай ему сказать, что хочет.

Меня поставили на ноги, и встали рядом, скрестив на мне взгляды.

— Ну?

— Уходить нужно. Быстрее, пока еще можно, — быстро-быстро заговорил я, дрожа всем телом. Зов был почти нестерпимым, и сдерживаться не было никаких сил. — Быстрее! Слышите? Нужно уходить прямо сейчас! Вы что не слышите?

Честно говоря, в голове был уже такой туман, что с трудом понимал, кому и что говорю.

— Вот, вот! — я тыкал в сторону ближайшей каменной стены. — Слышите? Гора говорит, что скоро все начнется! Не слышите? Это будет обвал! Гора говорит, бегите!

Я снова почти кричал. Не замечал слез, что текли по щекам.

— Надо бежать, слышите? Что же вы стоите⁈ Скоро здесь все зава…

И тут мне «прилетел» сильный подзатыльник, в один момент заставивший притихнуть.

— Все, мое терпение кончилось! — зло проговорил отец, тыча в меня пальцем. — Чтобы в шахте ни в жисть твоей ноги больше не было, понял меня? А дома выпорю, как сидорову козу. Неделю сидеть не сможешь, поганец.

— Э-э, Петрович, тут такое дело, — Петруха оторвался от стены, которую все это время «подпирал». Вид у него в этот момент бы довольно странный — растерянный и немного виноватый. — Я ведь тут такое видел. Не знаю, даже как сказать… Санька-то может и прав…

Отец и дядя Сергей повернулись к нему с немым вопросом на лицах.

— Выпил что ли? — бригадир с подозрением принюхался.

— Дык, как можно⁈ Что бы я в забое выпил? — совершенно искренне возмутился Петруха. — Я это про другое говорю… Утром, как шел сюда, крыс видел. Из шахты улепетывали, как наскипедаренные. Вот! А с полчаса назад наш Васька-рыжий орать начал, никак остановиться не мог, все из шахты рвался.

Вот теперь-то их проняло — и отца, и бригадира. Одно дело пацан всякие россказни говорит, а совсем другое дело — дедовские приметы. Давно известно: если скотина бежит прочь от шахты, то жди беды. Тут же все признаки налицо — бегущие крысы и местный кот, который в шахте жил с незапамятных времен.

— Так, Петрович, бери пацана, идите к подъемнику, и ждите нас там, — бригадир показал в сторону тоннеля. — Петр, а ты беги ко второй и третьей бригаде. У них участки недалеко. Скажи пусть живо на верх поднимаются. А будут вопросы задавать, скажи, есть распоряжение. Давай, давай!

Парень кивнул и скрылся в тоннеле.

— А я к первой бригаде пойду. Они только чуть подалече.

— Серега, мы будем ждать, — отец стиснул плечо товарища, пристально смотря ему в глаза. — Сколько нужно, столько и будем ждать.

— Я знаю…

Как только и он исчез в темноте, мы с отцом направились к подъемнику. В пути не говорили, шли молча.

— Ты, правда, что-то слышал? — глухо спросил отец, когда мы оказались на месте.

— Слышал, — с тяжелым вздохом кивнул я. — Еще час, может два, и все начнется.

— Ну, смотри… — тяжело обронил он.

Шахтеры из второй и третьей бригады начали появляться минут через десять. Тяжело дыша, выныривали из темноты и сразу же бросались к нам. В момент галдёж до небес поднялся.

— Петрович, что за нах?

— Вы что тут совсем охренели? Вы же план добычи срываете⁈

— Кто отдал это распоряжение? Смена еще не закончилась! Какой еще подъем?

— Петрович, это же подсудное дело…

Но, стиснув зубы, отец опустил рубильник, отправляя подъемник наверх. Первая партия шахтеров пошла.

— Братва, чего случилось-то? — из перехода выходила первая бригада, и у нее были те же самые вопросы. — Газы что ли где прорвало⁈ Не слыхали вроде.

С матами отправили и эту партию. Внизу остались только они.

— Ну, мужики, с Богом, — бригадир захлопнул дверь в подъемнике. — Если в пустую шум подняли, то на улицу вылетим, а может и сядем.

Петруха нахохлился, опустив сильные руки. Отец опустил голову. А чего сейчас говорить? Они уже приняли решение, и им за него отвечать.

Наверху загудело, и железная кабина дернулась, медленно таща их наверх. Скрежетал металл, гудел двигатель, шелестел трос — обычные звуки, но от них становилось еще тяжелее на душе.

— Не-е… — у меня перехватило горло, слова застревали, не желая выходить. — Не успели.

С расширившимся от ужаса глазами я оглядел всех в подъемнике и, заскулив, сел на корточки.

И в этот момент все началось! Сначала раздался страшный стон, тут же сменившийся нарастающим шуршанием. Пласты породы начали смещаться. Находясь под неимоверным давлением, иногда они перемещаются на десятки и более метров. Виной тому может быть мощный прорыв газов, грунтовые воды или неправильно рассчитанный шахтовый проход. Всякое могло сработать.

— На пол, все на пол! — тут же заорал отец, накрывая меня собой. — За скобы держитесь!

Подъемник дергался рывками, то и дело бился о железные балки. Еще немного, и он развалится. Заклепанная кабина никогда не рассчитывалась на такие испытания.

— П…ц, мужики! — крикнул Петруха, выудив из внутреннего кармана робы небольшую фляжку. — Давайте, хоть по глотку, все равно сейчас сдохнем!

Пригубил, передал отцу. Тот приложился передал бригадиру.

— Все-таки пил сегодня, зараза, — тот скосил глаза в сторону Петрухи. — Дать бы тебе в рожу, да позд…

Прямо по крыше кабины что-то ударило. Через мгновение по металлу загрохотали камни. Подъемник так затрясло, что их раскидало по углам.

— Б…ь!

— А-а-а-а!

Глава 8

Благодарность

* * *

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Им повезло. Лифтовую шахту повело ровно в тот момент, когда подъемник с шахтерами оказался в шести — семи метрах до поверхности. Сдвинувшийся слой породы начал скручивать многотонные железные балки как пластилиновые, завязывая их узлами.

На этот раз повезло. Перекрученный металл, скальные валуны оставили длинный проход, через который они и выбрались наружу. Все в порезах, синяках, надышавшиеся дымом, полу ослепшие от огня, но выбрались.

— … Петрович, твою мать, в следующий раз будешь с сыном спорить, я тебе самолично рожу в кровь разобью, — на полном серьезе прохрипел бригадир, свалившись прямо на землю рядом с товарищем. — Санька, слышишь? Ты лучше, сразу же ко мне…

— Б…б, я сам себе рожу набью, — выдохнул лежавший рядом Архипов-старший. — Если бы не Санька, все бы там остались. Санька, ты как там?

Отдышались, поднялись и пошли к выходу из полуразвалившейся Проходной. Бригадир шел первым. Сразу же за ним ковылял Архипов-старший, помогая себе подобранной где-то палкой. Потом брел Петруха, тащивший на руках мальчишку. Саньку сильно булыжником приложило, пришлось перевязать.

— Итить вашу мать! Петрович, подь сюды! — бригадир встал как вкопанный у выхода и махнул рукой. — Ты смотри.

— Ничего себе… — обомлел Архипов-старший, выглядывая из-за плеча товарища. — Чего это они? Нас что ли встречают?

А за дверью, и правда, творилось странное. От проходной и до здания шахтоуправления стояла толпа и смотрела в их сторону. Впереди стояли те самые шахтеры, что поднялись первыми. За ними стояли люди с поселка, похоже, прибежавшие, как только на шахте сработал аварийная сирена.

— А чего это они? — это уже подошел Петруха, с удивлением выглядывая на улицу.

— Чего-чего, а ничего, — пробурчал бригадир, махнув рукой. — Это в шахте они нас по матери обкладывали, а здесь до них дошло, из-за кого они живы остались… Пошли, мужики, нечего тут глаза мозолить.

Так они и шли под прицелами сотен глаз. Гулким звуком отдавались удары ботинок по бетонной дороге. Слышалось тяжелые вздохи.

Одни молчали, другие то же молчали, и третьи молчали. А чего тут сотрясать воздух? Шахта давно уже приучила всех — мужчин и женщин — к тишине и немногословию. И так все было ясно: если бы не Устимкин и Архипов из третьей бригады, буквально выгнавшие всех шахтеров на поверхность, здесь произошла бы страшная трагедия. Судя по разрушениям, вряд ли кто-то из шахтерских бригад, находившихся в тот момент под землей, выжил бы. Была бы одна братская могила на шесть с половиной десятков душ. Вот так-то.

— Ребята, вы чего? — растерянно шептал Петруха, теряясь перед десятками молчаливых людей.

Шахтеры и их семьи просто стояли и смотрели. Кто-то плакал, мужчины снимали шапки, сминая их в руках. Никто ничего не говорил, не клялся в вечной дружбе, не рассыпался в благодарностях.

Они смотрели и скупо кивали. Шахтеры — одна большая семья, где все понимали друг друга без слов. Под землей нельзя иначе.

* * *

п. Красный Яр

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Михалев, директор шахты № 17 «Сталинский забой, в своем кабинете уже вторую таблетку принял. Все равно не помогало: в боку, по-прежнему, неприятно 'тянуло», вдобавок боль отдавалась в грудине.

— Опять прихватило, — бормотал он, хватаясь за левую часть груди. Знал, что сердце, а все равно ничего не мог поделать. Оставалось только таблетку горстями глушить, надеясь, что в очередной раз пронесет и приступ пройдет без последствий. — Как же все не вовремя, чертовски не вовремя… Теперь весь план летит в тартарары. На месяц, если повезет, работа встанет… Комиссия, будь она неладна…

Главный инженер уже выезжал на месте и все ему доложил. Разрушения, конечно, были, но к счастью ничего серьезного. Один из штреков придется бросить до лучших времен, но проход к залежам антрацитам остался.

— С подъемником решим вопрос. На складе полно материала, запасных частей. Если что понадобиться, сразу же из Киева или Москвы выпишем. Ради антрацита, те точно расстараются, — прикидывал он, что нужно сделать в первую очередь, а что во вторую, а с чем пока можно подождать. — Двигуны — все под замену…

Остановившись у зеркала, бросил в отражение быстрый взгляд. Сразу же отметил, что бледность начала уходить. Да и в груди перестало щемить.

— Отпускает, похоже, — выдохнул он с облегчением, но опять потянулся за таблеткой. Лишней все равно не будет. — Ничего, ничего, все восстановим. Где нужно подлатать, там подлатаем. Где нужно заново сделать, там заново сделаем. С антрацитом нам теперь любые заявки утвердят.

Он выпрямился, перестав сутулится. Они разное переживали, переживут и это.

— Главное, что жертв нет. Иначе…

Что могло быть иначе, даже думать не хотелось. Ведь, гибель пяти шахтерских смен никто бы ему не простил. С утра бы уже руки крутили, а в кабинете по ящикам шарились.

Вот, во время прошлогоднего прорыва газа на соседней шахте «Красный комсомолец» под завалами погибло две шахтерские смены в полном составе. Директор треста с главным инженером и инженером по технике безопасности в тот же день в чёрном воронке увезли и до сих пор о них ни слуха, ни духа. Их жены почти каждый день в милицию, как на работу ходят, а те только руками разводят. Мол, идет следствие.

— Главное, что жертв не случилось, — ещё раз повторил он, утирая пот со лба. На всякий случай хлопнул по нагрудном карману рубашки, проверяя, на месте ли таблетки. — Надо теперь Бардину и Архипову магарыч ставить. Вовремя шум подняли. Магарыч? — тут же усмехнулся. — Черт, какой к лешему магарыч? Их теперь всем посёлком нужно поить до конца их дней. И от шахты что дать нужно…

Задумался. Бардина с Архиповым никак нельзя было забывать. Они не только первыми тревогу подняли и всех заставили эвакуироваться, но и сами последними на поверхность поднялись. От шахты, и правда, нужно что-то выдать.

— Ещё по грамоте? — сам же махнул рукой на это предложение. — Оба передовики, стахановцы, с доски почёта не слезают, у них этих грамот до черта. Не-ет, без грамот обойдемся. Чего-то по существеннее нужно. А если…

Тут Михалев вспомнил, что Архипов в старом ещё отцовском доме живёт. Бардин, его бригадир, тоже — в отцовском. Вот и решение.

— От шахты по новому дому им поставим. Оформим, как помощь передовикам производства или еще как-то… Кстати, сейчас прямо и скажу им.

Павел Петрович поднялся с кресла, накинул пиджак и вышел из кабинета. Столовая, где сейчас кормили спасенных, была здесь же, на первом этаже.

— Так…

Директор спустился по лестнице. У столовой толпились возбужденные люди — сами шахтеры, их родные. Стоял шум, гам. Все еще никак отойти не могли.

— Товарищи, пропустите!

Михалев прошел прямо в тот закуток, где обычно кормили начальство. Там сейчас как раз и накрыли стол для Бардина с его бригадой.

— Здравствуйте, товарищи! Сидите, сидите! — директор замах руками на Петруху, который при виде начальства начал было вставать с места. — Кушайте! Как самочувствие? Врач вас уже осмотрел?

Судя по виду шахтеров — у одного голова сверкала белой повязкой, у второй бинт был на руке, у третьего вся шея в зеленке — у врача они уже были.

— Мужики, большой вам поклон! — Михалев, расчувствовавшись, хлопнул по плечу бригадире. — Орлы, герои! Санька, и ты то же молодец! Народу спасли — страсть! Как отоспимся, нужно будет посидеть по-настоящему, по-человечески. Надо же, никто не слухом ни духом, а вы все разом сообразили! Вот, что значит опыт, интуиция! А ведь поначалу, что вы ваньку валяете. Мне вон даже звонили, жаловались, что план срываете…

Те почему-то отмалчивалось, отворачивали взгляд. Словом, странно себя вели для героев.

— Вы чего такие хмурные? Плохо встретили? — директор решил, что они обиделись на холодный прием. Мол, героев могли бы и по веселее встретить. — Так, исправим. Завтра все устроим честь по чести! Такой банкет закати…

— Павел Петрович, погоди, не гони лошадей, — вдруг прервал его бригадир, громко звякая кружкой. — Ты сначала послушай.

Директор уже хотел было про банкет рассказать, про новые дома в подарок, но осекся. Во взгляде у Бардина было нечто странное, что его остановило.

— Говори.

— Не мы это, — негромко проговорил бригадир, пуская голову. — Мы то же все проморгали, если бы не…

В этот момент Архипов-старший дернулся, словно хотел что-то сказать, но в последний момент смолчал.

— Это все Санька.

В комнатке воцарилось молчание. Директор переводил взгляд с одного шахтера на другого, подозревая, что над ним шутят. Однако лица у сидевших были совершенно серьезными, без единого намека на улыбку.

— Что Санька? — с непониманием переспросил Михалев. — Чего с ним такое?

— А то и есть, что это он нас предупредил. Саня сказал, что скоро порода начнет двигаться и нужно срочно подниматься на поверхность.

Директор снова недоуменно дернул головой, явно, не веря в то, что ему сказали. Посмотрел на Архипова-старшего, отца Саньки, значит, а тот кивнул в ответ. Мол, все произошло именно так, как сказали.

— Да, да, Павел Петрович! Все точно так и было! — с другого края стола заговорил Петруха. Поднесенные поварихами сто грамм быстро развязали ему язык, вот ему и не терпелось все рассказать. — Мы как раз перекусывали, а тут он бежит с бешенными глазами. Вот прямо с такенными глазами! — Петруха даже сам глаза выпучил, чтобы нагляднее было. — Начал бегать вокруг нас и кричать, что порода сейчас двинется и нужно валить отсюда.

Михалев внимательно слушал, но все никак не мог сложить услышанное в какую-то удобоваримую картину. Честно говоря, сложно поверить, что многоопытные шахтеры, по десятку лет отработавшие в забое сходу поверят сопливому мальчишке про обвал. Как, почему?

— Я что-то в толк не возьму, — наклонился вперед Михалев, уперевшись в стол руками. Всегда принимал позу бычка, когда случалось нечто подобное. — Это, получается, он всех предупредил?

Петруха кивнул. Бардин и Архипов-старший тоже качнули головами.

— Ничего себе, концерт по заявкам трудящихся получается, — ошарашенно проговорил Михалев. — Саня, ты же, считай, почти три десятка шахтеров от смерти спас. У тебя теперь пол поселка в должниках ходит.

* * *

Газета «Ворошиловоградский коммунист», 28 мая 1940 г.

«Героическая бригада»

«… Эта рабочая смена на шахте № 17 'Сталинский забой» начиналась точно также, как и все предыдущие. К проходной тянулись десятки шахтеров, звучали негромкие разговоры, шутки. Деловито урчал двигатель лебедки, опуская в шахту подъемник с очередной партией шахтеров. Бригадиры «на ногах» проводили «летучки», намечая фронт работ на сегодня. В некоторых штреках уже раздались первые удары отбойных молотков, вгрызавшихся в породу.

… Первым неладное почувствовал бригадир Бардин Сергей Иннокентьевич. Неспроста товарищи говорили, что он прекрасно «чувствует глубину». По мельчайшим признакам, известным только ему, шахтер понял, что пласт породы в штреке нестабилен и в самое ближайшее время возможно его самопроизвольное схождение с места. Не теряя времени ни секунды, Бардин со своей бригадой своевременно организовали эвакуацию остальных шахтеров с потенциально опасных направлений.

Бардин знал, что, поднимая тревогу, рискует очень многим. Ведь, в случае промаха его бы могли обвинить в простое всей шахты, а это потери на сотни тысяч рублей продукции. Но он, как настоящий коммунист, не пошел на сделку со своей совестью. Бардин решил, что должен вывести людей с опасной глубины, даже если это будет ему дорого стоить…'.

* * *

п. Красный Яр

Естественно, эта новость дальше той комнаты в столовой не должная была уйти. Все же — сам директор, бригадир со своими людьми — прекрасно понимали, что громко звучать должна лишь одна выглаженная и всем понятная версия произошедшего на шахте № 17 «Сталинский забой». Собственно, именно об этом директор с бригадой в столовой почти час и «шептались».

В итоге, наверх пошла очень красивая история, очень в советском духе, о грамотном коммунисте, опытном организаторе, герое-шахтере Бардине, который своевременно организовал эвакуацию своих товарищей из опасной шахты и тем самым спас десятки людей. Это же услышала комиссия из Киева, приехавшая разбираться в причина чрезвычайного происшествия. Наконец, ту же картину, описали и репортеру, бойкой брюнетке из газеты «Ворошиловоградский коммунист».

Только, как известно, шила в мешке не утаишь, как не старайся. Не понятно, каким образом, но люди в поселке все равно узнали, что на самом деле произошло на глубине. Может кто-то из шахтеров по пьяному делу проговорился, может сам директор во сне что-то ляпнул, а его супруга услышала. Неизвестно, но «волна пошла» такая, что никто не ожидал.

Слухи, к тому же, оказались весьма странной материей, мало подчиняющейся физическим и социальным законам. То плелись со скоростью полумертвой кобылы, то неслись не хуже лесного пожара. То раздувались до космических размеров, то сжимались до состояния крохотного зернышка. Именно это случилось и со слухами обо всей этой истории. Жителям поселка — шахтерам, членам их семей, детям — вдруг стало ясно, что несколько дней назад в шах № 17 произошло удивительное событие — чудесное спасение их родных каким-то мальчишкой. Конечно же, в этих слухах Санька никак не мог оставаться обычным подростком, как и его сверстники. Сразу же вспомнили, что при недавнем открытии месторождения антрацита он был рядом. Люди вольно или невольно начали наделять его какими-то особым способностями — «видеть», «чувствовать», «знать». Пока еще никто не говорил про колдовство или магию, но явно уже думал об этом.

Через пару дней внутреннее бурление слухов дошло до такого состояния, что все и началось.

… Сначала Прасковья заметила, что на рынке с ней стали по-особому разговаривать. При ней никто не лаялся, не кричал, не толкался. Она к прилавку едва подходила, а женщина уже ей в лукошко все самое хорошее накладывала — большой пучок душистой зелени только-только с грядки, десяток наливных ядреных моченых яблок, здоровенный кусок пахучего сала или что другое. Что самое чудное — никто ни рубля не спрашивал в ответ. Яростно мотали головами при этом. Мол, ничего не возьмем, все в подарок отдаем.

С испугу Прасковья, вообще, перестала на рынок ходить. Подаренные продукты сразу же в погреб сложила, ни кусочка не взяла. Мужу то же об этом ни слова не сказала — знала, что тот страшно ругаться станет.

Только на этом ничего не закончилось. Со следующего дня кто-то начал прямо к их дому продукты носить. Каждое утро, когда женщина выходила со двора, обязательно что-то находила на скамейке. Это мог быть небольшой глиняный кувшин с парным молоком или горшочек со сметаной, заботливо завернутый в тряпочку. Или большую тыкву, что с прошлого года хранилась. Или вареную курочку в закопченном чугунке, только-только вытащенную из печи.

— Федя, Феденька, проснись! — в очередное утро Прасковья, наконец, не выдержала, обнаружив на их скамейке горшочек с малиновым вареньем. Она быстро вернулась в избу и стала будить мужа. — Федя?

— Проша, ты чего с утра орешь? Чего случилось? Чего это? — муж, растирая спросонья глаза, смотрел на стол в избе, заставленный самыми разными продуктами. Словно праздник какой-то. — Что за праздник-то сегодня?

— Какой праздник? Разуй глаза-то! — всплеснула руками Прасковья. — Это же люди за неделю натаскали! Принесут ночью и на скамейку положат. Вот и натаскали. Что делать-то будем, Федя?

Мужчина какое-то время недоуменно хлопал глазами. В его голове с трудом складывалась нужная картинка.

— Э-э-э, как это принесли? Чего-то я не пойму, — встав с постели, он подошел к столу. Продукты никуда не делись. — Даром принесли что ли?

— Да, даром! Сказала же тебе, что ночью нам натаскали.

Федор сел на скамью рядом с женой. Теперь они уже вдвоем смотрели на заваленный продуктами стол. В самом центре стояла корзинка с яйцами горкой. Рядом лежала пара больших ржаных караваев, источавших дурманящий аромат. Дальше виднелись здоровенные ломти сала с головками лука и чеснока. Над всем этим возвышалась стеклянная четверть с самогоном на травах. К бутылке притулились пять или шесть бумажных упаковок чая на двести грамм каждая. Большой холщовый мешок, на котором читалась надпись тушью «САХАР». Еще были два или три кулька настоящих шоколадных конфет «Мишка», целая плитка редкого шоколада в красивой оберточной бумаге, которых сроду в их поселковом магазине не было. Из Москвы прислали, к бабке не ходи.

— Да тут на десять моих зарплат, не меньше, — ахнул Федор, наконец, разглядев, какое богатство лежало на их столе.

— Еще в погребе много чего осталось. Все просто не поместилось…. Феденька, чего же теперь делать-то будем?

Голос у Прасковьи стал жалостливый, на глазах навернулись слезы. Бедная женщина, в жизни ничего чужого в руки не бравшая, не могла даже подумать, чтобы присвоить все это богатство. Оттого и была недалека от паники.

— Э-э, подума…

Федор не успел ей ответить, как во входную дверь постучали. Стук при этом был громким, настойчивым.

Муж с женой переглянулись. Кого это принесло в такую рань? Вроде бы никого не ждали.

— Иду, иду! — крикнул Федор, проходя в сени. Никакого засова здесь отродясь не было, поэтому он просто толкнул дверь. — Сергей, ты что ли? Чего с самого ранья-то?

Сергей Бардин, его товарищ и бригадир, пожал его руку и прошел в дом. Увидел заставленный продуктами стол и замер. Удивился, похоже. А что, столько всякой снеди не каждый в жизни видел.

— Нанесли, Серега, — Федор виновато развел рука, покраснел, словно его уличили в чем-то нехорошем. — Не знаем, что и делать теперь. Куда все это нести? Чего думаешь?

Бардин ничего не ответил, только вздыхал и покряхтывал. Наконец, решился, и высунул из-за пазухи бутылку с настоящей городской водкой. Поставил на стол и показал пальцем на кружки.

— Давай-ка, Петрович, прежде по одной накатим, а то на сухую такие разговоры никак не идут. А ты, Прасковья, отрежь-ка нам сальца по куску на закуску. Чую, разговор не простой будет.

Муж с женой снова переглянулись. Ни он ни она ничего не понимали.

— Сначала, Федя, давай выпьем, что живыми из шахты выбрались. Я ведь, грешным делом, думал, что все, каюк. Помнишь, как подъемник затрещал, как клепки на балках стрелять начали?

Шахтеры одним махом опрокинули кружки. Взяли по куску сала и шумно занюхали. Лишь после этого зачавкали.

— А теперь, Петрович, за семью выпьем. Разливай. Пусть все в наших семьях будет хорошо! Давай!

Раскраснелись после второй рюмки. Заблестели глаза. С хорошей водки всегда так, опьянение ровное, спокойное, в полном разуме остаешься. В таком состоянии можно и повеселиться, а можно и о серьезном деле поговорить.

— Слушай, Петрович, я ведь не просто так пришел, — Бардин вдруг закрыл ладонью стакан, в который только попытался налить водки хозяин дома. — К тебе есть серьезный разговор… Меня люди послали с тобой поговорить. Знают, что мы давно уже приятельствуем.

Федор напрягся, Прасковья, слушая их разговор, и вовсе, затихла у печки.

— Все то, что здесь на столе лежит, люди принесли в благодарность за то, что сделал Санька… И вот еще, благодарность от нашего угольного треста. Директор постарался. Вы всей семьей на неделю в Киев поедите.

На стол лег большой серый конверт, из которого выглядывали желтые корешки железнодорожных билетов.

— В тамошнем санатории поживете как белые люди. Каждый день кафе, ситро, конфеты. Сходите в театр с Прасковьей, сыновей в цирк сводите. Они поди ни разу там не были…

Глава 9

Новые способности

* * *

г. Киев

Первые числа июня. Летнее солнце заливает улицы города ярким светом, нестерпимой жарой. Мужчины с солидными портфелями и папками под мышкой сняли пиджаки, молодые парни щеголяли загорелыми руками в теннисками. Развивались ситцевые платья у девушек, показывая щиколотки стройных ножек.

Одни люди спасаются от жары мороженным. Огромная очередь тянется к девушке с тележкой, из которой она то и дело достает эскимо. Другие стоят у аппаратов с газированной водой, выискивая в карманах и кошельках мелочь.

Несмотря на жару, много людей толпилось в зоопарке. У клеток с животными то и дело раздавался взрыв хохота, детишки в матросках и смешных шапочках с улыбкой тыкали в кривляющуюся макаку.

— … Какой большой! А уши, уши! Пашка, да смотри ты! У него хобот как бревно! Пашка, ты где⁈ Смотри, смотри! Он посмотрел на меня⁈ Ура!

Я уже битый час стоял у вольера со слоном и никак не мог насмотреться. Восторг был таким, что не передать! Ведь, ничего более диковинного я, вообще, никогда не видел!

Увидев первый раз слона, просто пошевелиться не мог. Это же настоящая живая гора! Ноги — каменные столбы, уши — огромные крылья-опахала, бивни — страшные пики, а хобот — громадная змея! Казалось, Подгорные Боги решили пошутить, и собрали живое существо из того, что попалось под руку. К большим стволам деревьев приделали большущую бочку, на которую посадили бочку поменьше с длинными клыками, зубами. Спереди прицепили змею. Вот и вышло новое животное!

Дальше было еще больше необычных диковинок, о которых я не просто не слышал, а даже в голове представить не мог! Жираф — несуразная косуля с неимоверно длинной шеей и крошечными глупыми рожками! Зебра — полосатая лошадь, которой кто-то нарисовал полоски! Горилла — человек, которого одели в мохнатую шубу и заставили кривляться!

Когда уставал смеяться, то принимался за сладости. В одной руке у меня был стакан со сладкой водой, в другой — мороженное. Делал глоток из стакана сладкой газированной воды, и пузырьки начинали щекотать мне горло. Кусал эскимо, и сладость заполняла весь рот.

… Кажется, впервые за всю свою жизнь, я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Именно так! Чувствовал себя не веселым, не радостным, не довольным, не успешным или каким-то еще, а именно счастливым! Это невероятное ощущение полноты своей жизни

А что? Разве не так? Разве когда-то раньше я был по-настоящему счастлив? Вот, что хорошего в своей жизни я видел? К сожалению, ответ будет прост и не затейлив — ни-че-го!

Клан Истинного слова, хоть и славился трудом своих мастеров, был беден. Почти все, что зарабатывали на торговле, забирали себе старшие кланы, оставшиеся крохи делили. Одежду носили, донашивали, чинили и снова донашивали, что продолжалось десятилетиями. Штаны и рубаха из жёсткой холстины, на которую без слез не взглянешь. Кто холщовые вещи носил, никогда об этом не забудет. Кожа от грубой ткани так натиралась, что слезы из глаз пробивались от боли.

Про обувь и говорить нечего было. Кожа дорогая, её только за монеты покупают. Поэтому и носили на ногах тяжёлые торбаза на деревянной подошве. Ноги в такой обуви уже к обеду страшно болели, ко второму дню появлялись огромные мозоли, на которые даже смотреть было больно.

С едой тоже было все непросто. Ели репу, грибы и земляные яблоки, мясо и хлеб видели только по большим праздникам. О сладком гномам, вообще, можно было только мечтать. Мед привозили с поверхности, и за него тоже просили настоящее серебро.

А здесь и сейчас…

— Саня, еще по эскимо? — откуда-то из-за моей спины раздался голос отца. Невероятно довольный поездкой, он был готов целый ящик мороженого купить. В белом льняном костюме, он едва не светился от радости. Для него, работяги, такой выезд то же за счастье. — Скажи только, я куплю.

— Федя, ты чего? — мама, как и всегда, беспокоилась. — Он ведь уже четвертое ест, а если заворот кишок будет?

— Пусто, Проша! Ничего плохого не случится. Помнишь, как Пашка пять штук подряд съел? — мужчина махнул рукой. — Так, в зоопарке все поглядели, а теперь куда пойдем? Может на карусели, кататься? Там ведь еще веселее будет…

Я в этот момент чуть эскимо не выронил. Что за карусели такие? Разве может быть еще веселее, чем в зоопарке? Я ведь тут так смеялся, что чуть живот не надорвал.

— Кто хочет на карусели? — улыбаясь, спросил отец.

— Я! Я, хочу! И я тоже! Нет, я больше хочу на карусели! — тут же взорвались восторженными голосами дети, запрыгав от радости вокруг отца. — Ура, мы идем на карусели! Ура!

Слово «карусели» в этот самый момент мне показалось самым чудесным словом из всех, которые я когда-то слышал. Мои братья — Пашка с Петькой — так прыгали, так смеялись от радости, что не было никаких сомнений, что карусели — это самое прекрасное место на свете.

Точно! Так и оказалось — парк с каруселями оказался самым чудесным место из тех, где я когда-либо был!

— Подгорные Боги, это же великое чудо! — вырвалось у меня, когда я оказался перед входом в парк и увидел высоченный разноцветный механизм, на котором с радостным визжанием катались детки.

— … Да, горки — это чудо! — тут же поддакнул Пашка, брат, стоявший рядом. — Санька, пошли скорее, чего застыл, как статуй⁈

Воздух наполняли смех и хохот, крики и визги! Над головой летали разноцветные воздушные шары, на ветру хлопали флажки! Праздник,, бесконечный праздник!

— Санька, Пашка, Петька, чего стоите⁈ Папка уже билеты на колесо обозрения взял! Побежали! — мама замахала руками, подзывая их к себе. — Не боитесь?

Я, как и братья, тут же взвизгнул — мол, не боимся. Хотя, конечно, обманывал. Страх нет-нет, да и перехватывал мое дыхание, когда я смотрел, как высоко в небе «плывут» кабинки с людьми. А вдруг все это упадет⁈

— Санька, пошли…

Громко клацнула железом дверь и мы оказались внутри небольшой кабинки с сиденьями, как в шахтном подъемнике. Где-то внизу зарычал мотор и кабинка начала подниматься. Тут же раздался женский визг, а потом и взрыв хохота. Веселилась компания в соседях.

— Смотрите, смотрите, какие все маленькие! — Пашка, казалось, совсем ничего не боялся. Высунулся из окошка и смеялся. — Эй, а это я!

Я же боялся пошелохнуться. Цеплялся за ручку с такой силой, что побледнели пальцы. Все-таки было страшно, очень страшно.

— Сыночек, ней бойся, — почувствовал мамину руку на плече, и сразу же успокоился. — Ты же в шахте был, а там высота еще больше.

Из кабинки я вылетел как пробка из бутылки. Выглядел ужас — лицо все в пятнах, волосы торчком, глаза бешеные, того и гляди выскочат из глазниц.

— Это же чудо, — шептал я, не сводя глаз с громадного колеса. — Настоящее чудо!

— Ну, у всех портки сухие? Га-га-га! — рядом расхохотался отец, обнимая жену за плечи.— Пашка, Петька, Санька, понравилось?

— У-у-у-у-у! — дружно заревели мальчишки. — Понравилось, понравилось! Бать, еще хотим! Еще! Пошли на «Ветерок»! На «Ветерок» хотим!

Меня все еще потряхивало от возбуждения, но я тоже кивнул. А как же иначе? Как можно такое упустить⁈ Ведь, ничего такого я даже никогда в глаза не видел!

— Идем…

Карусель «Ветерок» напоминала собой огромную ромашку, вокруг которой тянулись множество лепестков-сидений. Когда ромашка раскручивалась, то ее лепестки с сидениями поднимались в воздух и начинали быстро-быстро вращаться по кругу.

— Садись, Санька, не робей! — отец самолично застегнул на мне ремень и хлопнул по плечу. — Тут и сопливые детки катаются.

— Не робею, батя…

Соврал, если честно. Пусть меня и переполнял восторг, но страха тоже хватало. Даже не знаю, чего сейчас во мне было больше — одного или второго? О таких развлечениях я никогда до этого ни слыхом не слыхивал. Во двое, конечно, стояли качели, но как это можно было сравнивать? Там просто качаешься, а тут вдобавок еще и орешь то ли от страха, то ли от восторга.

— Подгорные Боги, защитите, — прошептал я, со всей силы вцепившись в ручку кресла. — Защитите…

Мотор загудел, и лепестки с сиденьями плавно закружились по кругу. Сначала сиденье со мной двигалось медленно, с раскачкой, что мне даже понравилось.

— Еще чуть побыстрее.

Но постепенно скорость становилась все выше и выше. Лепестки поднимались, наклоняя сиденья, отчего со всех сторон стали раздаваться испуганные крики.

— Не-е, не-е, не так. Лучше помедленнее-е-е.

Куда там! Карусель только набирала обороты. Мотор рычал так, словно внутри него сидела стая злобных хищников. Люди уже не кричали, а визжали, как полоумные. Не отставал от всех и я, тоже заливаясь воплем.

— А-а-а-а-а-а! — кричал я до хрипа, когда «Ветерок» окончательно разогнался. — А-а-а-а-а! — орали братья со соседних сидений. — А-а-а-а-а! вопили остальные. — А-а-а-а-а!

Надо ли говорить, что после каруселей мы едва стояли на ногах. С ошалелыми глазами, с улыбками до ушей, мы говорили несвязно, одними междометиями:

— Видел? Я, о как сделал!

— А я прямо вверх! Ноги вверх тормашками…

— Ха, я даже руками сделал, как самолет…

— Вы все испугались, а я нет. Я даже не кричал.

— Врешь! Кричал…

Возбужденных, красных, нас «мирили» в кулинарии, куда всех тут же потащил отец. На небольшой столик выгрузил столько сладостей, что мы дружно издали победный вопль и мгновенно забыли о всех ссорах.

— Кому еще крем-соды? — с забитыми ртами мы радостно тянули руки вверх, а отец уже нес еще пару бутылок вкуснейшего лимонада. — Смотрите, что бы не слиплось…

Потом были еще пирожки с капустой и ливером, много-много чая, самые разные пирожные.

— … Все, братцы-кролики, пора назад, домой, — в какой-то момент отец махнул рукой, зовя нас к себе. — Скоро из поселка за нами машина придет. Давайте собирать вещи.

Печальные, мы громко заохали, завздыхали, но делать было нечего. Вскоре мы уже стояли у дороги с сумками, забитыми сувенирами для друзей и родственников и ждали машину. Дорога в поселок как раз начиналась отсюда, с большого железного моста.

— Понравилось? — наклонившись ко мне, отец заговорщически подмигнул.

— Ага, очень понравилось…

Я стоял и счастливо улыбался, не обращая ни на кого внимание. Мне было так хорошо, что и подумать страшно.

Внутри меня разливалась теплота, какое-то особое спокойствие. Не хотелось никуда бежать, а хотелось просто стоять и стоять рядом со своими родными и продолжать улыбаться.

— … Улыбается… — краем уха слушал я разговор родителей.

— Доволен, значит…Все теперь обязательно наладится, Федя. Вот увидишь, наладится. Санечка закончит школу, поступит в училище, потом, даст Бог, в университет…

— Ты чего, а шахта? Он же спит и видит, как станет шахтером, — возмутился отец. — Ты чего такого говоришь, Проша?

— Хватит уже! Он же еще ребенок! Чего вы его с собой тащите? Сами что ли не справите…

Я и дальше хотел послушать, ведь обо мне говорили, но тут мне что-то стало нехорошо. Меня даже чуть качнуло.

— Хм… Вроде не живот крутит…

Ничего не понимая, я огляделся по сторонам. Какая-то странная слабость накрыла, совсем не похожая на боль. Совсем не понятно, что это могло быть.

Чтобы не совсем не упасть, пришлось одной рукой вцепиться в мост, точнее в одну из его балок — здоровенный рельс, покрытый бесконечными чугунными заклепками.

— Санька, ты чего? — встревожился отец.

— Санечка, тебе плохо? — в мою сторону уже шла мать. — Я же говорила, что не нужно столько мороженного есть! А ты все — бу-бу-бу-бу! что теперь делать? В больницу ехать?

Я покачал головой, надеясь, что все это сейчас пройдет.

— Хорошо, хорошо… Почти, — ноги подкосились, и я сполз по железной балке на землю.

Не успел опомнится, а надо мной уже хлопотала вся семья. Отец ставил на ноги, мать придерживала за руку, братья отряхивали его брюки от пыли.

— Стойте, стойте. Подождите, говорю, — я вяло отмахивался, чувствуя, как слабость и тошнота отступили, и стало значительно лучше. — Уже лучше стало.

Родители отпустили меня, продолжая с тревогой заглядывать в лицо.

— Все хорошо.

Удивительно, мне, и правда, стало гораздо лучше. Вернулись силы, исчезла ломота в костях. Даже дышалось лучше прежнего.

— Сань, ты чего? Сладкого что ли объелся? — видя, что со мной все хорошо, отец улыбнулся. — Или одно место слиплось? Предупреждал ведь.

— Федя! — укоризненно прикрикнула на него жена. — Санечка, может у тебя температура? Приедем домой сразу же малину с горячим чаем выпье…

И тут я снова схватился за железную балку моста, и меня опять скрутило. Боль нахлынула с такой силой, что даже дыхание в груди перехватило.

— Подгорные Боги, что же это такое? — прошептал я со стоном, поворачиваясь к мосту. — Болит-то как…

Отдернул руку, чтобы расстегнуть ворот рубашки, как боль тут же стала стихать.

— Это…

Я уже стал догадываться, что со мной происходило. В моем родном мире отец рассказывал, как некоторые гномы вдруг начинают «чувствовать душу металла». Коснувшись железки или даже находясь рядом с ней, они понимали, что это за железо, хорошее оно или нет, есть ли в нем примеси, старое оно или нет. Эту способность называли даром Подгорных Богов, и почитали таких гномов, как особых гостей на любом пиршестве. За столом им первым подавали кусок самого вкусного угощения, первым наливали свежее пиво или пьянящей медовухи. Главы кланов враждовали за таких мастеров, а нередко и войны развязывали. Вот такая это была способность.

— … Оно. Точно, оно, — меня пробил пот и натурально залихорадило. Ведь, это, и правда, благословение Богов. — Неужели…

Получалось, что не я болел, а мост. Что-то плохое было с мостом, а точнее с железом, из которого тот был сделан.

— Значит, мосту плохо.

Боль, когда я снова и снова касался железа, становилась сильнее.

— Отец? — я махнул рукой, подзывая отца. Тот быстро подошел. — Помнишь, что было в шахте, перед обвалом?

Лицо у мужчины в момент потемнело. Похоже, сразу же понял, что случилось что-то нехорошее.

— Сейчас я чувствую что-то похожее, когда хватаюсь за балку.

На глазах отца я положил ладонь на железо, и тут же закатил глаза, едва справляясь с тошнотой. Теперь он все увидел своими собственными глазами и должен был поверить моим словам.

— Отец, с мостом что-то не то. Слышишь? С мостом что-то происходит что-то плохое. Нельзя чтобы по нему ездили, никак нельзя.

Мужчина бросил несколько быстрых взглядов в сторону города, откуда вот-вот должна была приехать машина. Дорога к вечеру опустела, и никто здесь больше не ездил.

— Говоришь, с мостом беда, так? — задумчиво пробормотал он, проходя вдоль балок и поглядывая по сторонам. — Хм, а по виду так и не скажешь. Вроде все в порядке. Кажется, еще сто лет простоит.

Снова бросил взгляд на меня. Все еще сомневался.

— А вот и машина за нами едет, — отец приложил руку к голове на манер козырька, рассматривая, как пылит по дороге небольшой черный воронок. Через несколько минут он въедет на мост. — Черт! Ладно, Санька, твоя взяла! Стоя здесь! Все стойте здесь!

Грозно зыркнув в нашу сторону, отец рванул по мосту навстречу машине. Грохоча сапогами, пробежал мост, встал на той стороне и с силой замахал руками.

Машина приближалась и громко сигналила, требуя уступить дорогу. Из окошка выглядывал шофер и что-то кричал. Отец ему в ответ. Звенела ругань, которую тут же относил в сторону ветер.

— Тормози, твою ма…

— Ты что встал прямо на дороге, черт тебя де…

— Нельзя ехать, смотреть на…

— Пьяный что ли? Разуй глаза, вот он мост.

— Я сказал, нет проезда — мост развалится мо…

— Тебе в рыло да…

— Я тебе сам да…

И когда двое мужчин на той стороне уже были готовы бросить в драку, раздался протяжный громкий скрежет. Звук был неприятный, тяжелый, неестественный.

— Мать тво…

— Ёбан…

Отец и шофер, бледные как смерть, смотрели в сторону одной из опор. Здоровенная железная балка, одна из четырех точно таких же балок, державших ту часть моста, начала медленно заваливаться в сторону. Толстые железные клепки, на которых держались боковые «ребра», вылетали со свистом и падали где-то в речке.

Медленно, но неуклонно, вся эта многотонная конструкция проседала вниз. Дорожное полотно корежило, наружу лезли толстенные железные листы, с хрустом лопались мощные деревянные балки, не выдерживая нагрузки. Наконец, послышался жалобный стон, и мост рухнул вниз, в речку, поднимая в воздух тучу брызг.

Глава 10

Уважили

* * *

Дом Федора Архипова

В ту ночь после приезда из Киева в доме Архиповых очень долго горел свет. Через занавески просвечивали два силуэта, склонившиеся над пустым столом.

Уставшие от дороги и ярких впечатлений, дети уже давно спали. Родителям же было совсем не до сна. Случившееся сегодня у моста стало для них еще одним знаком, что с их старшим сыном происходило что-то странное, непонятное и… пугающее. Вот об этом они полночи и разговаривали, пытаясь понять хоть что-то.

— … Проша, ты чего?

Федор с удивлением следил за женой, которая вдруг вытащила из тумбы большой сверток и начала разворачивать ткань. На свет показались две большие иконы в резных деревянных окладах, три совсем маленькие иконки с едва различимыми ликами святых, пучок свечек и небольшой аптечный бутылек со святой водой. Все это Прасковья вытаскивала обычно по большим церковным праздникам, или когда случалось что-то не самое хорошее. И если сейчас до этого дело дошло, значит ей, и правда, было не по себе.

— Проша?

Женщина осторожно прошла к закутку, где спали дети, и стала там разбрызгивать воду из бутылька. Когда же он опустел, между бревен, как раз ближе к изголовью детских кроватей, засунула самую маленькую иконку с ликом Николая Угодника, к которой она относилась по-особому и почитала за чудодейственную. После этого она некоторое время там стояла и что-то тихо-тихо шептала. Молитву, скорее всего.

— Завтра нужно Санечку к отцу Серафиму отвести, — сев за стол, твердым голосом произнесла она. Причем тон был таким, что стало совершенно ясно — спорить с ней было совершенно бесполезно. — Пусть с ним переговорит. Батюшка еще в прошлый раз обещался с ним поговорить, вот и поговорит. Нам все спокойнее будет.

— Хорошо, сходим, — согласился Федор, понимая, что сейчас лучше с ней не спорить. — Со смены вернусь, и сходим, а сейчас давай спать. На дворе глубокая ночь, завтра не встанем.

Он пошел в их угол, начал раздеваться. Прасковья же снова прятала иконы, и лишь после этого пришла к нему.

— Я, Федя, и Богородицу у мальчиков поставила, под потолочную балку, — прошептала она, ложась рядом.

— Ну, раз одной мало…

Федор повернулся на другой бок и засопел. Через некоторое время присмирела и Прасковья, закутавшись в одеяло с головой. Всегда была мерзлячкой, не в пример мужу. Он, бывало, спит пузом светит, а она, как в шубу кутается, один нос и макушка торчит наружу.

— Хм, — Федор же никак не мог уснуть, хотя и делал вид, что спит. Вроде бы только что хотел спать, а сон все равно не шел ни в какую. — Да уж…

Неспроста ему не спалось. Федор ведь про вчерашнее не все жене рассказал. Кое-что утаил, чтобы она лишний раз не тревожилась.

Ворочался он с бока на бок, косясь в сторону жены. Та и «в ус не дула», спала как младенец. Вроде бы только что тревожилась, места себе не находила, руки заламывала, а сейчас спала глубоким сном. Женщины, они такие.

— Жарко что ли…

Еще вечером, спрятавшись с сыном от жены, они поговорили «по душам». Федор тогда спросил, а что же тот еще такого необычного умеет. Санька ему и выложил такое, что до сих пор все волосы на теле шевелятся. Мол, под землей, в шахте то есть, он себя, как рыба в воде чувствует. Только руку к земле приложит и сразу же ему все ясно: где и как жила идет, когда пустая порода начнется, где нужно шахты рубить, а куда лучше не соваться. Вчера же у него новая способность открылась. Сказал, что стал металл «чувствовать». Вроде как сам еще толком не разобрался, но понять, крепкое ли железо или нет может.

— Ну ты, Санька, даешь стране угля…

Бормоча себе под нос, Федор тихо встал с постели. Решил покурить в сенях, все равно сна не было ни в одном глазу.

— Дела творятся… В землю на сто шагов видит, металл чует…

Размышляя, Федор выкурил первую цигарку. Машинально скрутил вторую, которую тоже выкурил. Ядреный дым скреб горло, горячил грудь, но ясности в мыслях ничуть не прибавлял.

— Санька…

Федор никогда не был особо верующим. Крест снял, как в комсомол вступил. Став партийным, попросил жену иконы с видного места убрать. Теперь же его мысли нет-нет да и обращались к богу. А как по-другому объяснить то, что с его сыном происходило? Очень уже все это было похоже на божье вмешательство, как раньше говорили старики.

— Вот и думай теперь…

Словом, внутри него «поселились» разброд и шатанья. Голова от мыслей даже пухнуть начала.

— Ладно, утро вечера мудренее… Жизнь покажет, что и как.

Посидел еще немного, и пошел досыпать, а то до рассвета осталось всего ничего.

Как показал следующий день, жизнь, и правда, показала, только совсем не то и не так.

* * *

Дом Федора Архипова

Ни свет ни заря, а Прасковья уже тарелками гремела. Вчера допоздна засиделись, не выспалась, оттого и настроения никакого.

— Тише ты, детей разбудишь, — шикнул на нее Федор. — Пусть поспят еще немного, умаялись вчера сильно.

На столе лежали вчерашние пироги с картошкой, холодная каша, то же осталась со вчера. Федор крупно нарезал сало, отчего по избе «поплыл» пряный щекочущий ноздри аромат. В глубокой плошке белела пара кусков сахара к чаю.

— … С собой еще головку сыра возьмешь, — Прасковья показал небольшой сверток. — Тетя Фрося делала. Не забудь ей потом с крыльцом помоги.

Села рядом с Федором, и стала смотреть как он ест. Всегда так было: поутру он ест, а она сидит рядышком и смотрит. Сама редко, когда завтракала. Говорила, что спросонья кусок в горло не лезет.

— Федь, скребется что ли кто-то? — Прасковья вдруг повернула голову в сторону двери.

— Нет, похоже, стучатся, — Федор отложил ложку в сторону и прислушался. — Точно, стучатся. Хм, кого там еще принесло? Петруха что ли уже пришел? Так он никогда не стучится.

В этот момент в сенях послышался звук шагов, скрипнули доски пола. Похоже, гостей было не один и не два человека.

И в самом деле, дверь открылась, и внутрь прошли мужики с его бригады. Впереди был бригадир, позади него шел Петруха с остальными. В избе сразу же стало тесно.

— Поздорову, хозяева, — негромко поздоровался бригадир. — Федор, Прасковья, разговор к вам есть от общества — от нас, от шахтеров то есть.

Прасковья от неожиданности и тревоги тихо ахнула, а Федор удивленно хмыкнул. Они никак такого не ожидали с самого утра.

— Давайте на улицу выйдем, чтобы пацанов не разбудить, — Федор махнул рукой. — Рано еще им вставать.

Мужики вышли, а за ними, недоуменно переглянувшись, прошли к двери и Федор с Прасковьей.

— Не знаю, Проша, — тихо прошептал он на ее невысказанный вопрос.

— Господи… — женщина быстро перекрестилась и шагнула через порог.

А на улице прямо перед домом их ждал еще один сюрприз. Вместо мужиков с шахтёрской бригады здесь собралась целая толпа. Человек с полсотни, среди которых были и мужчины, и женщины. В основном здесь были шахтеры с соседних бригад с женами, матерями. Это что же должно было случится, чтобы они собрались все вместе?

— Идут, идут, — «побежали» в толпе голоса. — Вона они… А он сам где? Где, не вижу… Спит еще, пацан ведь совсем…

Побледневшая Прасковья тут же вцепилась в руку мужа, и даже попыталась спрятаться за его спиной. Федор же широко расставил ноги, и с вызовом уставился в толпу. Он всегда был таким — упрямым, своенравным, не боявшимся ни черта, ни Бога.

— Федор, Прасковья, прежде примите нашу благодарность за то, что такого сына воспитали, — вперед вышел Сергей, бригадир Федора и его давний товарищ. — Настоящий шахтер, наша кровь, донбасская…

И все, как один, поклонились им. Прасковья от такого зрелища чуть чувств не лишилась. Пискнула, и вовсе спряталась за мужа. Федор держался, нахмурился только еще сильнее.

— Мы с просьбой к вам пришли. Просим…

Бригадир чуть замялся, но сразу же продолжил:

— Вашего позволения Саню в шахту пускать, хотя бы изредка. Чтобы, значит, он посматривал кругом за всем.

Произнес это и замолчал.

— Гм… — только и смог на это ответить изумленный Федор.

Ничего другого он и выдавить из себя не смог. Слишком удивительной оказалась просьба. Если бы кто-то еще неделю назад ему такое рассказал, он бы ни в жизнь не поверил. А тут это на глазах происходит, за родного сына чуть ли не целый поселок пришел просить.

— Нет, — из-за его спины вдруг раздался тихий голос жены. — Не пущу Санечку.

По толпе пошла волна.

— Не пущу, — еще тверже повторила Прасковья, выбираясь из-за спины мужа и вставая рядом с ним. — Слышите, не пущу.

Федор рядом просто развел руками, показывая, что умывает руки. Мол, жена все сказала, что нужно.

Толпа вновь зашевелилась, и из нее вышли несколько женщин — их соседки по поселку, мужья которых работали в другой бригаде.

— Прасковья, пожалуйста, отпусти его с нашими мужьями, — обе они, невысокие, в одинаковых сереньких платочках, с горестно опущенными уголками рта, стояли прямо перед ней, и плакали. Из толпы тем временем подходили еще женщины — молодые, старые, темные, белые, всякие. — Прасковья, Христом Богом молим, отпусти его.

— Он же ведун у тебя, — громко проговорила непонятно откуда взявшаяся здесь старуха с крючковатой клюкой в руке. — Коли под землю пойдет, то все живы останутся…

Тут одна из женщин, что подошла первой, вдруг рухнула на колени. Следом упала вторая, третья, четвертая. Не прошло и минуты, как у ног Прасковью все женщины на коленях стояли и с мольбой на нее смотрели.

— Ни ку… себе! — вырвалось у Федора от такого зрелища. Даже пяться назад, к дому начал.— Совсе охуе… что ли…

— Ой, бабоньки, вы чего? — совсем растерялась Прасковья, то же, как и муж, шагая назад. — Встаньте, встаньте, сейчас же встаньте.

Только никто и не думал вставать.

— Прасковья, если бы не он, то мой Мишка бы сейчас там в шахте лежал, — всхлипнула одна из женщин. — И могилки бы у него не было.

— И мой то же, — подала голос ее соседка.

— И мой…

— И мой…

— И…

Считай все, кто пришел, могли в тот день мужа, брат или отца потерять.

— Не бойся, Проша, не пропадет он, — снова подала голос та самая старуха. Голос у нее был скрипучий, а взгляд в самую душу заглядывал. — Отпусти яго. Ведуны завсегда сами своей дорогой идут. А будешь яго держать, только хуже сделаешь.

Прасковья стояла, как смерть бледная, не знала куда деваться. Снова в руку мужа как клещ вцепилась.

— Мы же все понимаем, — вперед снова шагнул бригадир. Мялся, виновато улыбался, видно было, что этот разговор не просто ему дается. — Только, Федор, Прасковья, слово свою твердое даю, что самолично буду за Санькой присматривать. В шахте будет мне заместо сына. По всем бумагам его оформим как моего ученика. Со школой я договорюсь, они не будут чинить препятствий. А через пол годика мы ему из школы бумагу об окончании выправим и сразу же в горнозаводское училище оформим. Самый молодой шахтер у нас будет.

Ошарашенные Прасковья и Федор молча хлопали глазами. Ни о чем подобном они даже не думали.

— А как в шахте немного освоится, то и на разряд сдаст. Там и зарплата другая, и другие премии. Мы такому жениху настоящую казачку найдем. Чернобровую, кровь с молоком, с характером, чтобы жилось как в сказке. Народ, найдем, ведь Саньке казачку?

Мгновение, и в толпе раздался чей-то звонкий голос:

— А чего искать-то⁈ Я вот казачка! Чернобровая, с косой и с характером! С таким характером, что первый муж от меня с воем сбежал!

Толпа напряглась и разродилась хохотом.

— Найдем, Сергей Иннокентьевич! Не сомневайся, найдем такую казачку! — подхватили люди.

Сразу же поднялся шум да гам. В одном месте вспоминали какую-то Ленку с большими глазищами, в другом месте говорили про Аньку с грудями с арбузы.

— … У нас вон в соседях Люська заневестилась! — громче всех закричала женщина в красно платке. — Настоящая казачка! Стройная, черная коса в пол, в руках все ладится!

— А лицом как? Красивишна али нет? — подал сиплый голос плюгавенький мужичок, размахивая рукой с самым серьезным видом. Казалось, сам жениться собирался и себе жену подыскивал. — А то вдруг кикимора? Нам ведь кикиморы-то не нужны, нам королевишны…

— Ах ты ирод! —та покраснела и бросилась на мужичка с кулаками. — Сам прыщ, взглянуть некуда, а все ему королевишну подавай! Я тебе сейчас задам…

Вскоре уже вся толпа хохотала, смотря, как ругаются эти двое. Улыбались и Прасковья с Федором.

— Вот тебе и утро, Проша, — хохотнул муж. — Проснуться не успели, а нашего Саньку уже и в училище определили, и невесту ему нашли. Еще немного постоим, дело к свадьбе пойдет, а там и до внуков недалеко. Как тебе внуки-то, баба Проша?

Услышав про «бабу Прошу», Прасковья возмущенно взвизгнула и сильно хлопнула его по руке.

— Я тебе устрою, баба Прошу, охальник! — треснула его еще раз. — Я тебе так все космы повыдергиваю.

— Все, все, Проша, — Федор виновато вскинул руки вверх. Мол, сдаюсь.

— То-то же… Федя, давай-ка, зови Сергея в дом, лучше там поговорим, в тишине, — женщина кивнула в сторону дома и скрылась за дверью.

Вскоре в дом зашли Федор с товарищем, а галдящая толпа осталась на улице.

— Хорошо, — веско обронила Прасковья, когда все они уселись за стол. — Я слова против не скажу, если Федор и сын свое согласие дадут. Только, Сергей…

Женщина надвинулась на стол, заглядывая бригадиру прямо в глаза.

— Если с Саней что-то там случится, то лучше на верх и не поднимайся.

Оба шахтера тут же переглянулись. Эти слова даже близко не звучали шуткой. Напротив, от них веяло чем-то жутким, страшным.

— Прокляну… Живым сгниешь.

Бригадир тяжело вздохнул, и кивнул. Мол, согласен.

— Раз, Прасковья дает добро, то и я не против, — пошевелился Федор. — Как Санька встанет, то буду с ним обо всем этом говорить. Не маленький уже, пусть сам решает, по какой ему дороге идти. Как решит, так и сделаем.

— Добро, — снова кивнул бригадир, вставая из-за стола. — Пойду людям скажу, и попрошу по домам расходится. А то в поселке могут и милицию вызвать…

Дверь за ним закрылась, а Федор с Прасковьей все еще сидели за столом.

— Проша, ты чего плачешь?

Та, и правда, то и дело вытирала слезинки в глазах.

— Не плачь, все будет хорошо. Я нашего Саньку хорошо знаю. Настоящий мужик растет. Кремень.

А она вместо того, чтобы успокоиться, всхлипывать начала. Еще сильнее стала слезы размазывать.

— Все будет хорошо с ним, Проша. Всей бригадой за Санькой смотреть будем. Слышишь, все бригадой будем за ним следить. Ни на минуту одного не оставим. Проша…

Вздохнув, мужчина крепко ее обнял. Она тут же спрятала голову у него на груди, и громко разрыдалась. Похоже, сказалось нервное напряжение, усталость от долгой поездки.

— Федя, Феденька, боюсь я, очень боюсь, что никогда больше нашего Санечку не увижу, — пробивался ее голос сквозь рыдания. — Страсть, как боюсь.

— Что ты, в самом деле? Санька не сопливый пацан, вырос. Вон, грамоту от комсомола имеет! Сама подумай, у кого из его однокашников такая грамота есть? У кого? Правильно, не у кого! Все они по улице целыми днями носятся и в носу ковыряются, а Санька работает! Все будет хорошо. Слышишь? Все с ним будет хорошо!

Ласково гладил жену по волосам, чувствуя, как рыдания понемногу сходят на нет.

— Видишь, как люди благодарили, в ножки кланялись. Вспомни, к кому еще в поселке с таким уважением приходили? Только к нам к одним и приходили. Значит, Проша, правильно сына воспитали. Не оболтусом, не дурнем вырос, а настоящим человеком.

А ЕСЛИ ДОБАВИТЬ НЕМНОГО ЮМОРА,ЗАМЕШАННОГО НА ФАНТАСТИКЕ.

Новая книга на немного отдохнуть.

Инопланетный ИИ дает инвалиду способность открывать порталы и «заказывать» через них любую вещь.

Сможет ли он построить мир всеобщего счастья в своем городе или нет? Или просто начнет раздавать «люлей»?

https://author.today/reader/404122/3740575

Глава 11

Все слишком хорошо… или затишье перед бурей

* * *

п. Красный Яр

Шахта № 17 «Сталинский забой»

После той поездки в Киев, все невероятным образом изменилось. Отец с матерью вдруг заговорили о моем будущем, о окончании школы, о том, чего я хочу в жизни.

— … Санечка, уже совсем взрослый стал, — мать, как и всегда при таких разговорах, утирала слезы платочком. — Вот только-только тетешкалась с тобой. Лежал тут на столе, голенький, ножками смешно дрыгал, и улыбался, а теперь уже жених…

— Хватит, мать, слезы лить, как будто мы его из дома гоним! — отец никогда слезы не любил, сразу хмуриться начинал. — Парень вырос и нужно о будущем подумать. Поэтому, Санька, тебя и спрашиваем — чем заниматься после школы хочешь? Не передумал уголь рубить, как раньше говорил?

А я чего? Я давно уже говорил, что хочу в шахте работать, добывать угля, еще руду. Со временем попробовал бы себя и на литейном производстве. Способность «чувствовать» металл еще только появилась, поэтому я и не спешил никуда. Родовой зов еще только набирал силу, поэтому можно было не торопиться.

— Не передумал, бать. Чувствую, что у меня к этому делу особая склонность есть, — отец на мои слова понимающе кивнул. Я ведь ему уже все рассказал про свои способности. — Шахтером хочу стать, как ты, как дядя Сергей, как Петруха.

— Добро, сын, добро.

Мне тогда вроде бы показалось, что они с облегчением выдохнули, словно бы и надеялись на этот ответ.

— Тогда вот тебе наше предложение. Хочешь в шахте работать, значит, будешь работать. Профессия тяжелая, но почетная, денежная, всегда и себя и жену с детишками прокормишь, — мама, услышав про жену и детишек, снова громко засморкалась в платочек. Слезинки засверкали в уголках глаз. — Прасковья, опять ты за свое?

Та утерлась платочком и затихла, с тоской глядя то на сына, то на мужа. Переживала, а как же иначе.

— Мы с мужиками с бригады поговорили о тебе, покумекали, как и чего сделать можно…

Я во время разговора едва мог усидеть на месте. От нетерпения ерзал по лавке, шаркал ногами. Прямо спиной чувствовал, что мне, наконец, разрешат спускаться в шахту тогда, когда захочу. И, по-хорошему, я не ошибся.

— Станешь в нашей бригаде учеником. Наставник будет Сергей Бардин, наш бригадир. Оформим все честь по чести, через шахтоуправление, училище, как профориентацию. В прошлый раз так уже делали, сделаем снова. В школу будешь ходить каждые три дня, понял? Доучиться нужно, кровь из носа.

Я скривился, что, конечно же, не осталось незамеченным.

— Не морщись. Без аттестата так и останешься «принеси-подай», а с аттестатом в училище поступишь, а там и до инженера недалеко. Мы как негры ходим, грязные, в угольной пыли, а ты станешь ходить в костюме, белой рубашечке и с папкой.

Пришлось кивнуть, хотя и был против. Просто по-другому отец не отвяжется. Мне ведь наплевать было на этот костюм, белую рубашку и все остальную инженерную важность. Главное, глубина, уголь, руда! Главное, оказаться внизу, чувствовать невероятную мощь недр, ощущать «дыхание» глубины! Без всякого этого нет подгорного народа. В моем мире говорили, что гномы рождаются и умирают в шахте, другого просто не дано. Здесь все было точно также.

— Если нужно, я буду учиться.

Конечно, легко сказать, а вот сделать это было очень даже не просто. В школу я ходил, и даже честно пытался учиться. Получалось, конечно же, плохо. Ведь, там вопросы о таком задавались, о чем в моем мире даже легенды не слышали. На прошлой неделе, к примеру, про солнце такую чушь рассказывали, что я не выдержал. Всем же известно, что яркое пятно на небе — это великий очаг Подгорных богов, в котором они создали все сущее на земле. Именно на солнце были выкованы первые живые существа — первый из подгорного народа прародитель Торин Основатель, животные и птицы. Меня тогда так обругали, что до сих пор уши краснеют при воспоминании. Обозвали и неучем, и лоботрясом, и оболтусом, и незнайкой, и многими другими словами, которые я и не слышал никогда.

— Старайся, сынок, старайся. Без учебы сейчас никуда не пойдешь, ничего не добьешься.

— Хорошо, бать.

Значит, придется браться за ум в школе. Хорошо, что некоторые вещи мне даются. Взять арифметику, по которой я в классе едва ли не первый. Почти все задачки щелкаю, как орешки белочка. А все потому, что гному в шахте без арифметики никуда не деться. Как без нее считать, куда и какие подпорки в шахте ставить? Как понять, куда за жилой идти? Ошибешься, не так посчитаешь, будешь пустую породу рубить месяцами, а толку не будет. Вот и выходит, что арифметику нужно на зубок знать. В моем мире это каждый гном знал.

— … Сегодня спустишься с нам в шахту или завтра? — батя хитро прищурился, уже зная мой ответ.

Я же с места взвился, как лягушка. Засиял, не хуже новенькой монетки.

— Конечно, с вами, бать!

— Тогда, собирайся.

В шахте дядя Сергей меня сразу же в полный оборот взял. Сказал, что раз я его ученик, то должен все время рядом с ним быть.

— … Ты, Саня, никогда в шахте не суетись. Она ведь, глубина-то, этого не совсем любит, — бригадир сразу же начал с наставлений, придерживая меня за рукав. — Будешь со мной рядом, слушай, что рассказываю. Внимательно поглядывай по сторонам, гляди, как здесь все устроено.

Я не переставал кивать, радуясь про себя, что, наконец-то, все случилось по моему желанию.

— И главное, Саня, — дядя Сергей повернулся ко мне. — Знаю, что у тебя есть особое чутье. Сам я такого никогда не видел, но от стариков о таком слышал. Еще мой дед рассказывал, что некоторые шахтеры под землей иногда начинали чувствовать то, что другие не чувствовали. Кто-то за час — другой до обвала породы места себе не находил, наверх рвался. Кто-то знал, где и как нужно ударить, чтобы угля больше нарубить. Вот и ты такой же.

Он присел передо мной, оказавшись со мной почти одного роста.

— Ты, Саня, теперь наши глаза, уши и чутье, — дядя Сергей говорил, и в его голосе не чувствовалось и намека на шутку. Напротив, мужчина говорил совершенно серьезно, и от этого меня едва не трясло. — И от тебя, только от тебя, будет зависеть, все ли мы сегодня возвратимся домой или нет. Ну как, потянешь?

Меня от таких слов даже пот прошиб. Я ошарашенно открывал рот и ничего не мог произнести в ответ. Ведь, меня, самого обычного сопливого мальчишку, поставили на место, которое в моем мире занимали только опытнейшие из опытных гномов. Они, проведшие в горных выработках по сотне с лишним лет, чувствовали себя под землей, как рыба в воде. По мельчайшим признакам определяли, как нужно ставить опоры, где рубить новый проход, где случится новый обвал и т.п. Их имена еще при жизни записывали в Книгу памяти и особым образом чтили на каждом из праздников.

Я проглотил ком, вставший в горле, и медленно кивнул. Я буду стараться. Я сделаю все, чтобы оправдать доверие моего нового клана, моей новой семьи. В лепешку расшибусь, но сделаю.

— Раз согласен, тогда пошли, освоишься здесь немного. Ты ведь на этой глубине в первый раз? — он показал на темный проход впереди, в котором где-то вдали сверкал крошечный огонек шахтерского фонарика или лампы. — Здесь, Саня, и будем антрацит добывать. Да, тот самый антрацит, что ты открыл. Последнюю неделю сюда рельсы прокладывали, оборудование завозили. Смотри, какая красота!

Зрелище, которое им открылось через несколько шагов, и правда, завораживало. Низкий потолок, узкие стены, все в свете налобного фонаря сверкало, переливалось огоньками. Сейчас выход антрацитового угля напоминал не, собственно, сам уголь, а месторождение самоцветов.

— Да, красота, дядя Сергей. Как жаль, что это мало кто видит…

Я шел за ним, завороженно любуясь сверкающими камнями.

— Они там, наверху даже не догадываются, как здесь невероятно красиво, спокойно, хорошо…

Я подошёл к самой стене, большая часть которой составлял антрацит. Коснулся его обеими ладонями.

— Хорошо здесь.

Окружающие меня миллионы тонн угля, камня и земли «дарили» спокойствие, безопасность, «обещали», что никто здесь не причинит мне вреда. Это моя защита, стена, которую невозможно пробить оружием, известным человечеству.

— Мой дом…

Улыбаясь самому себе, я медленно опустился на корточки. Стало так хорошо, что не хотелось вообще ничего делать. Тишина окутала меня непроницаемым коконом, даря невероятное ощущение.

— Дом… Мой дом… Мой мир…

Эти ощущения были мне хорошо знакомы. Подгорный народ тысячелетиями жил под землёй, в толщах скал. Редкие кланы отваживались селиться на поверхности. Так уж сложилось, что именно под землёй гномы чувствовали себя дома.

Вот и сейчас на меня накатило. Вспомнился родной город, улицы и дома которого были вырублены в скальной породе. Перед глазами встали лица родных, друзей. Глубоко внутри «разливалось» острое ощущение дома, родного места.

Сидел, полностью погрузившись в себя, ничего не видя и не слыша вокруг.

— … Санька⁈ Чего расселся? — дядя Сергей появился неожиданно. Похоже, увидел, что ты отстал и вернулся обратно. — Плохо что ли?

— Хорошо, дядя Сергей, мне очень хорошо, — я широко улыбался. — Здесь, как дома…

— Настоящий шахтер, в шахте, как дома, — бригадир улыбнулся в ответ. Протянул руку, помогая подняться. — Пошли, Саня. Поглядим, как мы готовы к добыче. Может что-то подскажешь. Главное, Саня, не тушуйся. Все, что подметишь, сразу же говори.

Я кивнул: скажу, обязательно подскажу. И вот, кстати…

— Э-э, дядя Сергей? — почти сразу же откликнулся я. Ведь, кое-что, и правда, было странным.

Бригадир тут же повернулся к нему.

— Тут бы еще пару балок поставить, — я показал на небольшой выступ прямо над головой. Именно здесь, как я чувствовал, сходились два разных слоя породы — рыхлый песчаный и плотный спрессованный известняк. А любому гному известно, что на стыке двух слоев породы всегда есть самое слабое место. В любой момент может «поплыть». — Упоры лучше из металла ставить. На всякий случай…

Бригадир, нахмурившись, что-то черканул в небольшой блокнотик.

— … Вон тот штрек вправо ушёл лишнего. Жила скоро вильнет и придется новый штрек бить, а это много времени…

У бригадира поднялась правая бровь, и он удивленно покосился в сторону того самого штрека. Но говорить ничего не стал, а в блокноте прибавилась ещё одна запись.

— … Дядя Сергей, а нам только уголь нужен? — пройдя немного, я остановился. Чутье «подсказало», что где-то рядом есть еще кое-что.

— Э-э, — бригадир то же встал, в недоумении смотря на меня. — В смысле? А почему ты спросил? Саня? Здесь еще что-то есть?

Качая головой, я поморщился. Здесь еще что-то было, но что именно, я пока не знал.

— Сейчас, сейчас…

Мой рот наполнился слюной, словно я только что попробовал что-то сладкое — пирожное или шоколадку. Очень странное было ощущение, мне еще незнакомое.

— Саня, ты чего?

Бригадир схватил меня за рукав, и прямо перед моими лицом оказалась его ладонь с жёлтым кольцом. И за кольцо я тут же «зацепился» глазами.

— Санька⁈

А я ничего сказать не могу. Рот полон слюны.

— Что ты молчишь?

Тряхнул меня так, что кольцо снова мелькнуло перед моими глазами. И тут до меня дошло, что было совсем рядом с нами.

— Золото… Точно, золото, потому и сладко во рту. Это же выкус золота.

— Что? Саня, что золото? — бригадир все еще ничего не понял. — Саня?

— Здесь еще золото есть! — улыбнулся я. — Много, очень много золота⁈

— Что? Золото? — у мужчины округлились глаза от удивления. Он резко оглянулся по сторонам, словно кого-то испугался. После схватил меня за плечо. — Не знаю, что и как ты здесь увидел, но лучше молчи про это. Саня, забудь про золото. Ничего хорошего оно все равно не принесет. Мы шахтеры и наша работа рубить уголь, понял? А золото — это совсем другая история.

* * *

п. Красный Яр

Красноярская общеобразовательная школа № 2

В кабинете директора было непривычно тихо, хотя педсовет продолжался уже около часа. Секретарь в приемной, удивленная этим, даже несколько раз поднималась со своего места, осторожно подходила к двери и слушала.

— … Итак, повторяю, товарищи к нам обратились, и мы должны им помочь, — директор, Михаил Петрович Жаров, поправив большие круглые очки, посмотрел на притихших учителей. — Нужно решить, как оформить аттестат об окончание школы для нашего ученика.

Вопрос, казалось бы, был простой. Школа же этим занимается, то есть выдает аттестаты о получении образования. Вроде бы, сложностей никаких нет — написали бумажку, поставили оценки по предметам, шлепнули печать и все. Вся заковыка была в том, что некоторые предметы у ученика сильно «проседали». Об этом, собственно, и был затянувшийся разговор.

— Но как же так, Михаил Петрович? — из-за первой парты подняла руку, словно ученица на занятии, учительница географии, Велькина Анастасия Викторовна. Худенькая с большими глазами, она и сама напоминала старшеклассницу, каким-то странным образом оказавшуюся на педсовете рядом с учителями. — У Архипова же огромнейшие пробелы в знаниях. Как я могу ему поставить хорошую оценку? Это же совершенно непедагогично. Что на это скажут другие ученики? Архипову, получается, можно не знать предмет, а остальным нельзя, так? Вы знаете, что он мне сказал на прошлом уроке? Заявил, что земля плоская и стоит на трех черепаха…

Директор во время ее речи морщился, словно от зубной боли, прекрасно понимая, что все это чистая правда. Естественно, про все это он знал. Больше того, у этого ученика были проблемы не только с географией, но и с другими предметами.

— Да, мы это уже слышали, Анастасия Викторовна, — кивнул он. — И я всецело вас поддерживаю, но, как и всегда, есть одно огромное «НО». Не прислушаться к просьбе товарищей, мы то же не можем.

Чуть помолчав, мужчина внушительно добавил:

— Мне уже два раза из горкома звонили, из приемной товарища Гаева.

После этого в кабинете повисло многозначительное молчание. Спорить с первым секретарем областного комитета партии, первым человеком в области, дураков не было. Товарищ Гаев мог даже ничего не говорить лично, а слишком много возомнивший о себе глупец уже вылетит с работы с волчьим билетом. Естественно, найти другую работы в области после такого будет просто физически невозможно, никто даже разговаривать не будет.

Вот такая с аттестатом ситуация получалась — выдать его нельзя, но очень нужно.

— Э-э, коллеги, Михаил Петрович? — молчание вдруг нарушила Ольга Семеновна Журова, бессменный библиотекарь в школе вот уже три два десятка лет. Будучи секретарем партийной ячейки, изрядно поднаторела в решении всякого рода «щекотливых» дел, за что и ценилась директором. — Думаю, нам нужно не спорить, а искать решение, которое бы устроило всех. Мы же все понимаем, что Александр Архипов, наш ученик, сделал для нашего поселка, да и для всей области, очень много. Он уже отмечен государственными наградами, о нем регулярно справляется сам товарищ Гаева, первый секретарь обкома. И не будем забывать, что Александр сейчас делает…

Она сделала очень характерную паузу, выделив голосом «сейчас делает».

И вновь в воздухе повисло молчание. События, происходящие вокруг этого подростка в последнее время, не переставали удивлять, а нередко и шокировать. Будучи несовершеннолетним, он уже работал в шахте, причем в полную смену, как и остальные шахтеры. Одно это уже было удивительно!

Другой странностью было то, насколько почтительно, уважительно к нему обращались взрослые люди, а особенно начальство. Просто невероятно, что сам начальник шахтоуправления товарищ Михалев называл подростка по имени и отчеству — Александр Федорович. Как такое, вообще, было возможно⁈ Некоторые работники в шахте до седых волос оставались Витьками, Митьками, Павликами, а этот уже стал Александром Федоровичем!

— А я, коллеги, напомню, если кто-то забыл, что уже случилось и что в самое ближайшее время случится благодаря Архипову, — Журова в очередной раз голосом выделила фамилию ученика. — Вы знали, что после открытия в нашей шахте нового месторождения антрацитового угля наверху уже принято решение об увеличении объемов добычи угля и строительстве новой шахты?

Многие из учителей покачали головами. Новость была исключительно свежей, и еще не все о ней знали. У Журовой же муж возил первого секретаря Красноярского райкома партии, поэтому она и узнавала первой все самые «горячие» новости.

— Говорят, будут строить еще одну школу, два детских сада и новую больницу аж на триста коек! Про новое жилье для шахтеров я даже не говорю…

Теперь учителя, и вовсе, притихли. Услышанное было просто ошеломительным известием, и обещало множество хорошего. Это и новые рабочие места, и более опытные врачи в больнице, и снабжение продуктами и товарами по московским нормативам, и, в конце концов, перспектива жизни в этом поселке.

— А еще в этом году начнут расширят железную дорогу и уже в следующем году обещали пустить поезда на Киев, Минск и Москву! Уже начались проектные работы по строительству дороги с твердым покрытием…

Судя по всему, Журова наверняка читала бессмертное произведения Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и особенно ту его часть, где главный герой, великий комбинатор Остап Бендер, рассказывает о превращении захолустных Нью-Васюков в мировую столицу с прямыми рейсами в крупнейшие города Земли.

Учителя дружно зашушукались, услышав новость про прямое сообщение с Москвой. До сегодняшнего дня связь поселка с большой землей была скажем так не очень хорошей. Железная дорога, конечно же, была, но предназначена скорее для перевозки угля. Здесь ходили паровозик с парой прицепленных вагончиков с шахтерами, но не более того. В ближайшего города вела настолько «убитая» дорога, что движение по ней превращалось в самое настоящее испытание.

— Словом, товарищи, не помочь Архипову мы не можем. Нас просто не поймут ни здесь, ни там. Поэтому предлагаю взять над Александром шефство. Давайте позанимаемся с ним, чтобы немного подтянуть его по нужным предмета. Тем более, насколько я слышала, по отдельным предметам у него просто превосходные знания.

— Да, это совершенно так, — с задних рядов послышался голос учительницы то ли химии, то ли физики. — У него очень глубокие знания по всему, что связано с добычей природных ископаемых и металлургией. Скажу больше, в этих темах он может заткнуть за пояс не только студентов горных вузов, но и, не побоюсь этого слова, их преподавателей.

В этот момент директор с довольным видом поднялся с места.

— Вот видите, товарищи, есть отличное решение! Итак, обобщим, что у нас получилось. Определимся, с какими учебными предметами у Архипова неуспеваемость, точнее недостаточный объем знаний, и организуем с ним дополнительные занятия. Тем более, шахтоуправления выделило нам под это дело некоторое количество дефицита.

Все тут же зашевелились. Женщины сверкнули глазами, тяжело задышали, похоже, уже представляя рулоны с тканью для новых платьем и юбок, ящики с банками сгущенки, коробки с конфетами. Не отставали от них и мужчины, представлявшие настоящее баночное пиво, импортные сигареты и конечно же коньяк.

— Это другое дело, с этого и надо было начинать! — с места тут же вскочил физрук и яростно замахал руками. — Конечно же, мы поможем нашему ученику, о чем может быть спор⁈ Я вот его «подтяну» по своей линии. Через месяц вы его не узнаете! Будет все нормативы, как семечки щелкать.

— Иннокентий Михайлович, что это вы так оживились? — понимающе усмехнулась Журова. Такие же улыбки появились и на лицах других. Естественно, все сразу же поняли в чем причина столь неожиданной горячности физрука. — Вы поосторожнее с нормативами, здоровье берегите.

Уважаемый читатели, в жизни ГГ все устроилось, как нельзя лучше — он обрел новый дом, любящую его семью, друзей, стал заниматься любимым делом, раскрыл легендарные способности. Но аванс, выданный ему судьбой, полностью потрачен, и теперь его ждут серьезные испытания на прочность. И только от знаменитого гномьего упорства зависит, выдержит ли он все то, что обрушится на него.

Глава 12

Первое испытание

* * *

п. Красный Яр

Шахта № 17 «Сталинский забой»

С самого утра у шахтоуправления творилось что-то странное — какой-то нездоровый ажиотаж. Жители поселка вроде уже привыкли ко всеобщему вниманию — после открытия месторождения антрацита и начала его промышленной добычи к ним приезжали постоянно. Это были то газетчики, то проверяющие, то из обкома, то из самой Москвы из Наркомугля. Все лощенные, в чистеньких костюмчиках и туфельках, с кожаными портфелями. Везде ходили, все смотрели, восхищенно ахали и охали, а после обязательного банкета получали в подарок по куску блестящего антрацита и благополучно уезжали.

Но сегодня суета была особенной — более нервной, более тревожной. Конторские работники — толстозадые бабищи, которых в обычные дни и краном не поднимешь, сейчас бегали по зданию, как молоденькие козочки — каблуками цок-цок, каблуками цок-цок. Все мужики вышли на внеочередной субботник, чтобы привести в порядок прилегающую к шахтоуправлению территорию. Метлами так мели, что пыль до окон второго этажа долетала. Красили забор, двери, рамы, не жалея краски. Коврик на входе наконец-то как следует выбили, и он, к удивлению всех, оказался не черного, а красного цвета.

Лишь начальник шахтоуправления Михалев не суетился, не бегал, а просто сидел в своем кабинете за столом, на котором были аккуратно сложенные папки, бутылка водки и одна единственная рюмка.

— Ну вот, Павел Иванович, кончилось твое директорство, поедешь теперь в соседнюю область «поднимать» новую шахту, — с горечью пробормотал он, смотря на налитую до краев рюмку. — Что же за несправедливость такая? Как тут разруха и срач были, никому шахта и даром не нужна была. А только добыча валом пошла, так сразу и интерес к ней появился. Что же теперь, сам езжай в Тьмутаракань с голой задницей, а сюда на все готовенькое хлыщ из Москвы приедет, так?

Ситуация была прозаичной донельзя. За последний месяц добыча недавно открытого антрацита била все мыслимые и немыслимые рекорды. В сутки только в их шахте № 17 добывалось почти двадцать тысяч тон антрацитовой руды, что было в двадцать раз выше средней выработки по соседним шахтам. В этой связи поселок Красный Яр становится центром по добыче ценного сырья. В районных, областных планах развития прописывается опережающее развитие дорожной и социальной инфраструктуры — строительство, школ, детских садов, магазинов, новой больницы и электростанции, дорог и мостов, жилья для специалистов. Соответственно, территория становится перспективной для работы и проживания.

Естественно, что такой лакомый кусок не мог остаться без присмотра. Областной комитет партии начал подыскивать своего человека на должность первого секретаря Красноярского райкома партии. Прежнего наградили грамотой, и отправили «поднимать» соседний район. Народный комиссариат угольной промышленности то же не остался в стороне. Первым же авиарейсом из Москвы вылетел новый начальник шахты № 17 «Сталинский забой» — товарищ Колосов Антон Семенович, который «совершенно случайно» приходился сыном товарищу Колосову Семену Геннадьевичу, первому заместителю наркома угольной промышленности.

— А мне значит грамоту дали в зубы, да? Наградили. И что теперь? — уже бывший начальник шахты все еще «разговаривал» с рюмкой. Ему бы сейчас выпить, чтобы успокоиться, да водка в рот не лезла от обиды. — Значит, уезжать? Здесь бросить дом, хозяйство? Там какой-нибудь сарай дадут…

Как тут не обидишься. Почти двадцать лет здесь «отрубил». На шахте с самого низа начал, все ступени прошел, прежде чем начальником стать. Он тут каждый камешек, каждую выбоину знает.

— Что теперь жена скажет? Ленка, дочь…

Жена, не будь дура, ни за что не поедет на новое место, пока там нормальное жилье не появится. А когда еще оно появится? Дай Бог через полгода удастся поставить новую избу, вещами обжиться, кое-какое хозяйство наладить. Получается, до этого времени придется там одному куковать.

— А этому сосунку все просто так достанется.

Михалев уже заранее ненавидел того, кто его сменит.

— … По телефону еще грозился, сопляк. Ревизию будет проводить…

Долго еще смотрел на рюмку, но, наконец, решился. Схватил ее и одним махом опрокинул. Затем прислушался к себе. К сожалению, не полегчало — напряжение все никак не отпускало его, держало так, что тяжело дышать было. Пришлось еще выпить.

— На-ка, выкуси! — после очередной рюмки отчаяние неожиданно сменилось злостью. Захотелось бороться, что-то делать. — Я тебе, московская душонка, устрою… Я тебе такого устрою…

Разгоряченный, что-то бессвязно бормочущий, Михалев начал грозить кулаком куда-то в сторону окна. Когда же попытался встать, то ноги его уже не держали.

— Вот появишься, я тебе сразу же задам…

* * *

п. Красный Яр

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Черный автомобиль остановился почти у самого крыльца шахтоуправления, куда уже «высыпали» все конторские работники. Некоторое время ничего не происходило, новый директор почему-то не выходил. Наконец, дверца открылась, и появился Он — молодой мужчина лет тридцати не больше, представительного вида в сером явно заграничном плаще. Хороший костюм, белая рубашка, галстук, сразу видно, что начальник. Единственное, что портило общее выражение — это откровенно недовольное презрительное выражение, которое отчетливо читалось на его лице.

Колосов, новый начальник шахты № 17, вышел из автомобиля и лакированными ботинками сразу же вляпался в грязь. Тяжело вздохнул, медленно огляделся и страдальческим тоном выдал:

— Какая же тут дыра. Черт…

Колосову определенно было из-за чего быть не только недовольным, но и откровенно злиться. Еще вчера он на своем автомобиле колесил по улицам столицы, гулял в ресторанах, словом, вел жизнь, о которой можно было только завидовать. Сегодня же стоял в самой настоящей дыре за тысячи километров от асфальтовых тротуаров Москвы и гадал, найдет ли он здесь хоть один приличный туалет.

— Эх, фатер, фатер, подкузьмил ты мне, — с досадой пробормотал он, называя отца на немецкий манер, как было принято среди «золотой» молодежи столицы. — Выбил, называется, «теплое» местечко для единственного сына.

Конечно же, Антон зря наговаривал на отца. Семен Геннадьевич, опытный аппаратчик, все прекрасно просчитал, когда отправлял сына сюда. Все докладные, статистические записки по шахте говорили, что лет пять –шесть здесь будет рекордная по Союзу добыча антрацита. При должной толике поддержки со стороны Наркомугля (а такая поддержка, естественно, от папы будет) руководство шахты прогремит на всю страну и будет регулярно звучать на всех совещания, собраниях. Наград у нового начальника шахты будет столько, что на пиджаке места не хватит их цеплять. В газетах только и будут говорить про молодого, но уже опытного руководителя, который обеспечил стране так нужный ей антрацит. После этого карьера сына была делом техники — его с руками бы оторвали в любом наркомате.

Была, правда, и ещё одна причина появления здесь Колосова. Слишком он начал себя вольготно вести в Москве — частые кутежи, опоздания на работу в Наркомате, любовь к заграничным вещам, откровенный снобизм. Естественно, такое поведение никак не подходило для молодого советского чиновника, о чем его отцу вовремя товарищи и намекнули. Мол, такими темпами могут и из партии погнать, никакое заступничество отца не поможет. Вот Колосов-старший и решил — пусть сын «на земле» поработает, научиться общаться с реальными людьми, а не бумажками, пообтешется немного в глубинке.

— … Дорогой товарищ, Колосов, как добрались? — к нему тут же подскочил пухленький мужичок в засаленном костюме, зам начальника шахты. На лице заискивающая улыбка, аж смотреть противно. — Дороги у нас, конечно, не очень хорошие, но обещали скоро построить. Ещё аэродром готовят.

— Дерьмо, дороги! Все дерьмо! — сразу припечатал его Колосов, всем своим видом показывая, как ему здесь не по душе. Смотрел сквозь мужичка, словно того рядом и не было. Губы презрительно оттопырил. — Где этот? Почему не встречает? Я же сказал, чтобы все были на месте!

Зам начальника заметался, что-то начал мямлить непонятное, но в конце концов признался, что бывший начальник лежит пьяным в своём кабинете.

— Говорю же, все здесь дерьмо! — с отвращением буркнул Колосов. — Из моего кабинета выкиньте этого алкаша! Только сначала акт составьте о пьянстве на рабочем месте, а потом чтобы и духа его здесь не было. Понял… э-э-э, как там тебя?

— Митин, Пал Сергеич, — с готовностью ответил мужичок. — Все сделаем. Только… товарищ Михалев заслуженный работник, грамоты от обкома имеет. Может…

— Ты глухой? Не слышал, что я приказал? — в раздражении повысил голос Колосов. — Собирай комиссию, составлял акт, и гони прочь эту пьянь! Живо!

Все сразу же завертелось, закрутилось. Конторские работники забегали, засуетились. Колосов же стал ходить по зданию с крайне раздражённый видом, ещё больше пугая людей.

— Что это за бардак? Немедленно убрать! — рявкнул он, увидев кучу папок на столе одной из работниц. Прошёл дальше, и «прицепился» к бутерброду, оставленному кем-то на подоконнике:

— У вас тут официальное учреждение или столовка? Развели бардак? Как вообще здесь работаете?

Он распалялся все больше и больше, срывая своё раздражение, что накопилось к этому времени.

— Ничего, ничего, я научу вас работать! Попомните Колосова, попомните… Привыкли здесь баклуши бить, а не работать. Бездари!

Взял папки с бумагами и с силой швырнул их об стену. Листки веером разлетелись в воздухе, кружились по коридору, летали из угла в угол.

— И, кто-нибудь, принесите мне воды! Живо, черт побери! Я не для этого приехал в вашу дыру, чтобы терпеть этот бардак…

Он несколько раз прошелся по коридору из конца в конец. Пнул ногой какую-то закрытую дверь, на кого-то снова рявкнул.

Вроде бы «пар спустил», а настроение и не думало улучшаться. Наоборот, все стало раздражать еще сильнее. Может из-за июньской жары? В кабинетах из-за вездесущей угольной пыли редко открывали окна, оттого в коридоре было нестерпимо душно. Хотелось выйти на свежий воздух, в прохладу, ослабить этот проклятый галстук-удавку.

— Чертова дыра, жара, как в аду, — с хрустом сорвал с шеи галстук, смял его и сунул в карман. — Хоть в шахту от нее лезь. Хм, а почему бы и нет?

Мужчина вскинул голову. Идея показалась очень даже дельной. Можно было совместить приятное с полезным: немного охладиться, а заодно и со своим новым хозяйством познакомиться. Пусть люди видят, что приехал новый хозяин.

— Эй, как там тебя? Митин? Где там тебя носит? — Колосов сложил ладони рупором, стараясь докричаться до своего зама. — Бегом сюда! Хочу на хозяйство посмотреть! В шахту поедем…

Заместитель прибежал уже через минуту. Запыхавшийся, потный со стаканом воды.

— Антон Семенович, вот, вода. В шахту хотите спуститься? Вам бы тогда переодеться, а то запачкаетесь.

— Почему теплая? Нельзя было холодной найти⁈ Вылей! Поехали, а то от этой чертовой жары я уже схожу с ума.

Проходная, и правда, встретила их прохладой. Гулявшие сквозняки холодили так, что не хотелось уходить.

— Ну, Митин, показывай, как все у вас здесь устроено. Богатое хозяйство?

— Богатое, Антон Семенович, богатое! — засуетился мужичок, показывая рукой то на новые электромоторы у стены, то на ящики с оборудованием у подъемника. — На днях будем новую конвейерную ленту устанавливать. Германскую…

Хозяйство, и правда, внушало уважение. После открытия нового месторождения антрацита шахту перевели на прямое московское снабжение. Почти все заявки на оборудование удовлетворяли быстро, без проволочек. Одна германская конвейерная линия уже о многом говорила, учитывая серьезный дефицит валюты в стране.

— Хм, неплохо, неплохо, — не будь дураком, новый начальник сразу же заметил логотипы иностранных компаний на некоторых агрегатах. Естественно, его настроение начало «ползти» вверх. С таким снабжение могла начаться совсем другая жизнь. — Очень неплохо.

Насмотревшись на заграничное оборудование, на налаженную работу, Колосов «ударился» в фантазии. Поездка сюда уже не казалась ему ссылкой из столицы в глухую дыру. Напротив, слова отца о важности работы на шахте для будущей карьеры становились ему все более и более понятными и близкими.

Мужчина уже видел себя в Кремле в Большом зале Советов, где ему вручают орден. Представлял себя на очень ответственной должности в новом рабочем кабинете в каком-нибудь наркомате, желательно в наркомате иностранных дел. В фантазиях обязательно присутствовал блестящий черный автомобиль с персональным водителем, который будет перед ним почтительно открывать дверцу.

— … Выходим на рекордные показатели добычи, Антон Семенович, — где-то на фоне продолжал увлеченно рассказывать Митин, активно жестикулируя при этом. — Вывозить уголь не успеваем, железнодорожники не справляются с такими объемами. Вот, уже направили докладную наркомат транспорта о прокладке дополнительной железнодорожной ветки…

Колоссов машинально кивал, толком ничего не слушая. Его мысли были все еще совсем далеко отсюда. Он был то Москве с черным портфелем и орденом на груди, то в Париже в стенах советского посольства в качестве торгового атташе. Все это быль столь «сладкие» фантазии, что он даже заулыбался.

— … А какой у нас опытный коллектив! — Митин, увидев улыбку на лице начальника, совсем воспрял духом. Явно решил, что тот окончательно пришел в хорошее настроение и нужно продолжать «хвалить» шахту в удвоенном режиме. — Многие с почетными грамотами, есть даже шахтеры с орденами…

Подъемник уже остановился, и они неторопливо прогуливались по одному основных штреков. Митин то и дело услужливо показывал на толстые кабели под ногами, пересекавшие коридор.

— Хорошо, — кивал новый начальник, посматривая по сторонам.

Услышанное от своего заместителя, да и увиденное тоже ему нравилось. Настроение стало гораздо лучше. Здесь хоть и была откровенная дыра по сравнению с Москвой, но дыра-то перспективная. Стоило лишь совсем немного потерпеть, и он мог взлететь очень и очень высоко.

— Все здесь отладим, как следует. Сделаем образцовое хозяйство, чтобы газетчикам не стыдно было показать. Все здесь вычистим, покрасим. Ты записывай, Митин, записывай, — мужичок, семенивший рядом и с подобострастной улыбкой внимавший речам начальника, тут же достал блокнотик с карандашом. — Нужно будет организовать субботник, чтобы все тут отдраить. После пригласим кого-нибудь из газеты, например, из областной. Есть ведь тут нормальная газета?

— Есть, конечно, есть — «Донбасский коммунист», — Митин кивал, а сам в этот момент оторопело оглядывался. Явно пытался понять, как можно в шахте устраивать уборку. Тут же пыль не просто под ногами, стенах и потолке, а в самом воздухе. О какой уборке тут, вообще, можно говорить? — Субботник, конечно, организуем. Отличное предложение.

Колосов тем временем продолжал фонтанировать идеями:

— А где на стенах стенды, где плакаты? Это серьезное упущение, Митин, очень серьезное!

Он даже подскочил от радости, что обнаружил недостаток в работе своего предшественника.

— Чем вы тут, вообще, занимаетесь⁈ Где наглядная агитация⁈ — встал прямо посередине штрека и тыкал пальцев во все стороны. — Где хоть один портрет товарища Сталина? Развели бардак!

Его заместитель даже слова не пытался вставить поперек. С открытым ртом просто хлопал глазами, пытаясь сообразить, как можно плакат повестить в шахте, и главное, как за ним потом ухаживать. Под стекло прятать? Угольная пыль все равно и там достанет.

— Хм, а это еще что такое⁈ — начальник вдруг встал на месте и с недоумением стал уставился на малорослого шахтера, только что появившегося из-за угла. — Это ребенок что ли? Эй ты, живо подойди сюда! Оглох что ли? Я сказал, быстро иди сюда!

Шагах в пятнадцати, и правда, стоял невысокий мальчишка весьма делового вида. На нем была в шахтерская роба, на голове каска и налобный фонарик. Подмышкой виднелась коричневая папка и большой блокнот, а в руке был зажат еще один фонарик.

— Ты, ты, я тебе говорю! Живо подойди сюда!

К удивлению Колосова, мальчишка и не думал подчиняться. Напротив, мазнул на него недоуменным взглядом, словно перед ним предмет мебели, и дальше продолжил рассматривать стену. Светил фонариком, что-то ощупывал пальцами.

— Это же вопиющее нарушение техники безопасности! Митин⁈ — такое демонстративное пренебрежение мужчину буквально взбесило. Он затрясся, тыкая пальцем в фигуру напротив. Как так может быть? Он начальник, а его не слушают! — Что ты там встал, как столб⁈ Что это такое, я спрашиваю⁈ Что у вас тут творится⁈ Быстро приведи его сюда! Живо, я сказал!

Митин почему-то задергался, словно хотел что-то объяснить, но не мог.

Тем временем мальчишка сам подошел. Причем особо не торопился, шел так, словно был занят очень важным и нужным делом. Он то и дело останавливался, внимательно всматривался в наросты на стенах, иногда почему-то прислушивался.

— Ты, вообще, кто такой⁈ — Колосов смерил злым взглядом мальчишку и ткнул в него пальцем. — Что здесь делаешь?

— Работаю, — коротко ответил тот, и снова принялся вертеть головой по сторонам, словно ему начхать на все было. — Просто работу работаю. Отойди, не мешай.

— Ч-что? Р-работаешь⁈ Не мешай⁈ — от охватившего его возмущения начальник стал заикаться. Лицо пошло пятнами — то алыми, то белыми. Ему, начальнику шахты, сыну самого заместителя министра Наркомугля, какой-то пацан смеет такое говорить⁉ — Сопляк, ты как со мной разговариваешь⁈

Мужчина схватил парнишку за ворот робы и силой на себя дернул. Колосов в этот момент всего ожидал, но никак не того, что последовало. Мальчишка должен был поступить так, как и любой другой пацан на его месте в конфликте со взрослым, да еще начальником — встать с виноватым видом и просить прощения. Этот же так ловко вывернулся, что сам мужчина чуть не свалился в грязную пылищу.

— Я же тебя…

Но этого Колосов уже никак не мог стерпеть. Размахнулся и наотмашь отвесил мальчишке оплеуху, бросив того на землю.

— Сопляк, будешь знать свое место! Я еще разберусь, как ты пробрался сюда.

А лежавший мальчишка повел себя странно. Он не плакал, размазывая слезы от обиды и боли, как можно было ожидать. Не всхлипывал, давя в себе рыдания. Не прятал злой взгляд. Не дрожал от испуга.

— Что зыркаешь? Еще хочешь? — издевательски хохотнул Колосов, уперев руки в бока. Теперь-то он снова почувствовал себя начальником, хозяином положения, которого боятся и которому стараются угодить. Великолепное чувство, настоящая эйфория. — Поднимайся и живо беги к подъёмнику! Потом с тобой разбираться будем! Митин. Запиши его фамилию! Чего разлегся? Живо вставай, я тебе сказал!

Тот, и правда, встал. Отряхнулся от пыли. Подошел к мужчине и некоторое время так смотрел на него, что тот занервничал.

— Плохой человек, подлый, — вдруг негромко произнес мальчишка. — Зря ты пришел в шахту. Не любит она таких. Уходи…

Сказал, и повернулся спиной.

— Ч-что⁈ — на Колосова аж смотреть было страшно. — Т-ты, т-ты… Да, я тебя…

Вне себя от бешенства, он взял и со всей силы пнул мальчишку в спину. Удар вышел нехорошим, подлым — мальца аж об стенку шарахнуло.

— Товарищ Колосов, товарищ Колосов, не надо, — где-то за спиной поскуливал заместитель, делая глаза круглыми от ужаса. — Товарищ Колосов…

Странный мальчишка снова поднялся. Сплюнул кровь из разбитого рта. Его взгляд стал нехорошим, пугающим, как у зверя, первый раз попробовавшего крови.

— Получил, будешь знать как со старшими нужно разговаривать! А теперь живо свалил отсюда!

Но тот не побежал, не скукожился от страха, а пошел прямо на Колосова. Сделал шаг, второй, неожиданно прыгнул вперед и заехал кулаком прямо в нос новому начальнику.

— А-а!

Глава 13

И что теперь? Как? Куда?

* * *

п. Красный Яр

Надо ли говорить, что после всего случившегося «вой просто до небес поднялся». Новый начальник только поднялся на поверхность и уже начал так орать, что все люди вокруг сбежались — конторские из здания шахтоуправления, шахтеры из отдыхающей смены, рабочие с железки. Колосов с расквашенным носом, в одежде, перемазанной кровью и угольной пылью, все никак не мог успокоиться, махал руками, матерился, грозил в сторону проходной кулаком. Рядом с ним суетился Митин, пытавшийся то пыль с плаща костюма стряхнуть, то подать платок.

— Э-это вопиюще! Я-я этого так не оставлю! — разносилось по воздуху. — Слышите⁈ Вы мне за все заплатите!

Это выглядело полным сюром. Собравшиеся люди недоуменно вертели головами, не зная, что и думать. Спрашивали друг друга, а не новое ли ЧП на шахте, не взрыв газа или какой-нибудь несчастный случай.

У нового начальника, похоже, началась истерика. Он дико дергался. Резко запрокидывал голову назад, чтобы остановить кровь. Тут же пытался кричать, но выходило что-то гнусавое, неразборчивое. Кашлял, слюна с кровью летели во все стороны. Вновь принимался орать.

— Знаете, кто мой отец⁈ Да, он вас в порошок сотрет! Все, все ответите!

Случившаяся истерика была вполне объяснима. Колосов же кто? Работяга, от звонка до звонка стоявший у станка? Нет! Колхозник, высохший от тяжелого труда на земле? Нет! Колосов — настоящий «золотой» мальчик, отпрыск новой советской элиты, многие из которой оказались еще более жадными, наглыми, спесивыми, чем прежние. Он сначала жил в «тепличных условиях», где вполне нормальными были горничная и кухарка, продуктовые изобилие с настоящими деликатесами в виде черной и красной икры, красной рыбы, шоколадных конфет, специальные детский садик и школа. Потом работал в еще более «тепличных» условиях — «маленьким» начальником в одном из трестов столицы. Жил в собственной отдельной трехкомнатной квартире со всеми удобствами, с четырехметровыми потолками, когда большая часть жителей Союза за счастье считала отдельную комнатенку в коммуналке или даже бараке с земляными полами. Настоящей жизни он и не видел никогда. Все за него решал «дорогой папахен» — заместитель народного комиссара угольной промышленности. Хочешь отдохнуть в Крыму — папа сделает звонок нужному человеку и выделят хороший номер в ведомственном санатории. Желаешь приодеться в модные заграничные вещи — папа позвонит в Народный комиссариат внешней торговли своему другу, и нужные вещи привезу прямо домой. У него все и всегда было схвачено. А тут случилось такое…

— Митин⁈ Где тебя носит⁈ — он завертел головой, когда более или менее пришел в себя. — Живо звони в милицию!

Огляделся по сторонам, заметил людей и сразу же «включил» начальника.

— Живо! Пусть едет наряд, лучше два наряда! Бегом! Где здесь телефон⁈ Что глазами лупишь⁈ И где инженер по технике безопасности? Почему его нет? А где моя вода? Живо мне воду! Я новый начальник шахтоуправления…

Первыми прибыли врачи из больницы. Их старенький автомобиль с большим красным крестов на борту свистнул тормозами и встал, как вкопанный у проходной. Две женщины в белых халатах и белых чепчиках с саквояжами пошли в сторону толпы.

— Почему так долго? Что это за бардак? У меня тут кровь хлещет, а они даже не торопятся. Я этого так не оставлю, буду жаловаться главному врачу. Как ваша фамилия?

Одна из врачей, женщина измученного вида, явно была только что с ночной смены. Молчала, в спор и не думала вступать. Макнула кусочек бинта в спирт и начала обрабатывать рану на лице. Движения были точными, выверенными, любо-дорого смотреть.

— Ничего страшного. Хрящевая перегородка целая, больших повреждений нет, — негромко говорила она, продолжая орудовать ваткой. — Немного потерпеть и все будет в порядке.

— Что? Ничего страшного? — только что присмиревший Колосов едва не взвился. — Да, мне все лицо разбили! Ослепли что ли⁈ А если заражение, гангрена, сепсис? Вы, что не понимаете⁈ Слышали что-то про сепсис, неучи⁈ Меня нужно срочно везти в больницу! Немедленно! Это же настоящее ранение при исполнении. Мне нужен самый лучший хирург! Слышите! Живо везите меня в больницу! Пусть меня немедленно прооперируют…

У врача даже глаза округлились от удивления от последнего заявления. Она еще раз внимательно осмотрела повреждения на лице, но так ничего особенного и не нашла. Кровь прекратилась. Ничего не сломано. Губы, зубы, нос были относительно целыми, и не требовали никакого хирургического вмешательства. И при чем тут госпитализация?

— Товарищ, вам не нужно в больницу. Тут ничего серьезного. Сейчас я йодом пома…

Врач попыталась было объяснить, что ничего страшного не случилось, но осеклась. Мужчина на нее так зло посмотрел, что по ее спине мурашки побежали.

— Я сказал, чтобы меня немедленно отправили в больницу! — злоба буквально сочилась с его губ. — Или я сейчас же буду звонить в Москву в Наркомат угольной промышленности.

— Да, да, хорошо, мы сейчас вас заберем, — пролепетала врач, махнув рукой санитарам. Те ответили кивком, и пошли к ней. — Давайте я вам помогу.

Однако сразу отправиться в больницу не удалось. За их спинами раздался тарахтящий звук и рядом с машиной врачей встал пыльный мотоциклет. Милиция прибыла.

— Народ, что за шум? Что за собрание? — поправив портупею, капитан Тарасов строго посмотрел на собравшихся. Заметив окровавленного Колосова, сразу же повернулся к нему. — Гражданин, что это с вами?

— Какой я вам гражданин? — недовольно буркнул новый начальник шахты. — Я Колосов, новый начальник всего этого. Только сегодня прибыл из Москвы, чтобы заступить на должность, а тут такое…

Колосов выразительно показал на свой разбитый нос и губу, потом провел ладонью по пятнам крови на плаще и пиджаке.

— Что тут за махновщина происходит? Сегодня на меня с кулаками напали, а завтра из-за угла стрельнут? Это уже не бардак, а самое настоящее преступление! И я требую, чтобы вы немедленно приняли надлежащие меры!

С каждым новым словом Колосова милиционер все больше и больше темнел лицом. Все оказалось еще хуже, чем он надеялся. Похоже, рядовой конфликт на бытовой почте в любой момент мог вырасти до чего-то более страшного.

Шахтеры, народ своенравный, упрямый, часто лезли в драку. За не так брошенное слово могли запросто надавать тумаков. Тарасов был местным, и все это прекрасно понимал. Дебоширов журил, чаще пугал тюрьмой, и лишь некоторых сажал на пару дней в холодную, чтобы те проспались и подумали над своим поведением. Сейчас же все было иначе.

— Иначе я буду жаловаться в Москву. Сегодня же позвоню отцу, в наркомат угольной промышленности. Слышите, я требую провести расследование и всех виновных посадить в тюрьму!

— За разбитый нос? — удивленно хмыкнул милиционер.

— Да, причем тут мой нос⁈ — Колосов высокомерно дернул головой, вскидывая подбородок к верху. — Дело совсем в другом! Может тут халатность или настоящий саботаж? Говорю же, что нужно провести настоящее расследование.

— Сделаем, товарищ Колосов, обязательно сделаем, — кивал милиционер, раскрывая планшетку и вытаскивая блокнот. — Вы не возражаете, если я вас прямо сейчас и опрошу. Вам же уже оказали первую помощь. Итак, товарищ Колосов, что же случилось в шахте?

Морщась, жалобно охая, словно не нос разбит, а получил ранение в брюхо, мужчина открыл рот, и тут же его закрыл. До него только сейчас дошла вся нелепость его жалоб и обвинений. Пока он был в бешенстве, все казалось очень верным, страшным, а как немного поостыл, все стало видится совершенно в ином свете.

— Итак, товарищ Колосов, кто на вас напал? Вы его узнали? Как фамилия?

— Э-э…

Колосов все никак не мог выдавить из себя что-то более или менее вразумительное. Ведь, в самом деле, не скажешь же, что ты пару раз ударил мальчишку, а потом тот врезал тебе. Такое может лишь вызвать смех и осуждение. Вот мужчина и мычал, судорожно пытаясь придумать что-то подходящее для ответа.

— Товарищ Колосов?

— Э-э, я не разглядел толком. Там темно было. Кажется, я обо что-то стукнулся или меня ударили…

— Ничего не понимаю, товарищ Колосов, — наморщил лоб милиционер. — Так вас ударили или вы сами стукнулись?

Из толпы послышались смешки. Многие едва сдерживались, чтобы не засмеяться. Со стороны все это очень глупо смотрелось.

— Товарищ Колосов, я жду.

Кто-то хохотнул особенно громко, издевательски и Колосов не выдержал.

— На меня исподтишка напал какой-то мальчишка! Настоящий сумасшедший! Я ему сделал замечание о недопустимости нахождения в шахте, а он бросился на меня с кулаками. Даже камнями бросался.

Милиционер удивленно вскинул брови.

— Я-я-я, этого так просто не оставлю! Это что за дикость такая⁈ Хулиганство! Он же меня чуть не убил! Видите, видите, что он сделал⁈ — Колосов стал тыкать в свои разбитые нос и губы. — Я-я…

И тут мужчина вдруг издал торжествующий вопль и стал тыкать рукой в сторону проходной:

— А-а, вот он! Попался, поганец! Держите его, а то сейчас сбежит! Хватайте, хватаете⁉

От охватившего его возбуждения Колосов даже затрясся. Обида из-за недавнего унижения была очень сильной и требовала месте.

— Что встали⁈ Вон он! Вон!

Однако никто из собравшихся здесь людей почему-то не спешили выполнять его требование. Все молча смотрели на выходящего из проходной мальчишку в шахтерской одежде. Совершенно обычный мальчишка.

— Что вы все стоите⁈ — недоуменно спрашивал новый начальник. — Вот же он.

Люди, словно замерли. Просто стояли и молча смотрели на идущего к ним мальчишку.

— Товарищ милиционер… — у Колосова дрогнул голос, «дав петуха».

Мальчишка остановился в паре шагов от него. Смерил взглядом, а потом тихо сказал:

— Плохой, подлый человек, не рудокоп.

— Что? Вы слышали? Этот сопляк совсем обнаглел! — заорал новый начальник, чувствуя свою силу. — Кто, вообще, его сюда пустил? Уволю к чертовой матери! Слышите? Уволю!

* * *

п. Красный Яр

… К вечеру Колосов более или менее во всем разобрался. Принявший душ, пахнущий дорогим одеколоном и одетый в новый костюм, он вновь чувствовал себя уверенным, сильным, и готовым к действиям.

— Что ты мямлишь? Что суешь мне свои бумажки? — взял пачку бумаг со стола и бросил их в сторону своего зама. Митин стоял ни жив, ни мертв. Остальное руководство шахты — бригадиры, инженеры, бухгалтер — сидели с плотно закрытыми ртами, даже не думая перебивать новое начальство. — Этот сопляк же еще в школе учится? Как можно было оформить профориентацию? Это же филькина грамота, считай подложные документы!

Жутко побледневший Митин покачнулся, но, удержавшись, устоял на ногах.

— Все это в мусор, в ведро! И чтобы я про этого сопляка больше, вообще, ничего не слышал! Не при каких обстоятельствах не пускать его в шахту! Всем ясно⁈ — Колосов наклонился над столом, поддался вперед и долго смотрел на собравшихся тяжелым немигающим взглядом. — А теперь, кто это все подписывал, согласовывал? Каждому выговор с занесением! Все мне за эти ответите, — он показал пальцем на синячище на лице. Поняли?

Кто-то за столом, правда, непонятно кто, тяжело вздохнул. Причем это вышло особенно громко, тягостно, с надрывом.

— Я наведу порядок в этом бардаке… Кто у этого сопляка родители? Где работают? Отец здесь, на шахте…

После ответа Митина новый начальник довольно оскалился. Получалось, что отец этого маленького поганца работает тут, на шахте, а значит полностью в его руках.

— Значит, отец здесь работает, а сын шляется по шахте без надзора. Хулиган, выходит, растет. Куда же его родители смотрят? Наверное, такие же бездельники, пьют, дебоширят. Куда профсоюз смотрит? Партячейка чего молчит? Нужно срочно сделать соответствующие оргвыводы! Слышите? Где секретарь партийной ячейки? Срочно разберитесь! Такие люди в партии не нужны. Вам ясно?

Со стола поднял лист бумаги, поискал что-то там глазами, и, кивнув самому себе. После снова вчитался, и удивленно присвистнул.

— Так, этой семейке еще премии выписывали… Ого-го, даже новый дом им начали строить! Это же прямое разбазаривание государственных средств! В тюрьму захотели⁈ Немедленно прекратить все это! Все, что уже выдали, забрать обратно! Архипову выговор влепить, чтобы за сыном лучше следил. Еще нечто подобное повторится, вообще, под суд отдам… А еще проверьте, как ему этому Архипову премии выписывали! Чувствую, что не все здесь число. Все проверьте, досконально, каждую копеечку. Я этого липового стахановца-передовика выведу на чистую воду. Смотрите у меня, сам лично буду проверять, каждую бумажку буду изучать! Только посмейте мне его выгородить. Развели тут кумовщину…

* * *

п. Красный Яр

Голова висит, глаза в землю. Я шел, не разбирая дороги. Всхлипывал, с трудом стараясь не разрыдаться. Из-за кома, вставшего в груди, дышал тяжело, с хрипами.

— Они здесь же свои, не чужие, — бессвязно бормотал, проглатывая окончания слов, целые слова. — Я думал, мы клан, как большая семья… А меня, как изгоя…

Обида на всё и на всех «душила» так, что никак сил не было. Я все вспоминал произошедшее и никак не мог понять, что же произошло. Почему со мной так поступили? Сначала обласкали, окружили заботой и вниманием, а потом пнули, как бродячего пса.

— Что я сделал не так? Почему со мной так…

Совершенно искренне не понимал, и от этого становилось еще обиднее и тяжелее. Я ведь все делал для них, для клана, для нас всех. Старался изо всех сил, чтобы угля было больше. «Разговаривал» с горой, просил не гневаться на рудокопов.

Как так получилось? Что я сделал не так?

Мне казалось, что я во всем разобрался, что я понял, как тут все устроено. Я верил, что больше не один, что часть большой семьи, маленький кусочек огромного сильного клана. Мне было все ясно и понятно. Я знал, что хорошо, а сто плохо, что можно, а что нельзя делать.

— Почему же это случилось?

Мои мир раскололся на множество осколков, и стал похож на запутанный лабиринт, в котором не было входа и не было выхода.

— Раз я поднял руку на старшего, значит, я изгой… Да?

Тот странный человек сказал, что он старший, он здесь главный и все решает только он. Значит, он почти как старейшина нашего клана, так? И, получается, я ударил старейшину?

— Подгорные боги, я не хотел… Я не знал…

Это было страшное ощущение, ломавшее меня изнутри. Ведь, я больше не частичка клана, я теперь один, сам по себе. Я — изгой! Я для всех чужой!

— Я… не хотел…

Все, теперь конец.

Кирка, что пришла из моего мира, резко потяжелела, вырвалась из рук и упала. Еще один знак, что все плохо.

Я сделал несколько шагов и уперся лбом в дерево. Дернулся в одну сторону, в другую, но везде были ветки. Похоже, забрел куда-то в темноте.

— А какая теперь разница?

Отчаяние первых минут сменилось апатией. Тело ослабло, словно из него вынули стержень. Хотелось просто лечь и совсем не двигаться, что я, собственно, и сделал. Ноги сами собой подогнулись, свалился кучей.

— … Огонек.

Мой взгляд вдруг из темноты выцепил огонек, и на душе стало чуть «теплее». Нет, надежда не появилось, просто легче стало дышать. В голове немного прояснилось, появились о семье, о братьях. Жутко захотелось их еще раз увидеть.

— Я только одним глазком посмотрю, вдруг они меня ищут…

Поднялся и пошел в сторону огонька. Пока добирался до места, стало совсем темно. Деревья, ямы из темноты появлялись неожиданно, словно специально норовя мне помешать. Пару раз сильно стукнулся лбом, что-то больно задел плечом, напоследок еще провалился в какую-то лужу.

Избенка, в окне которой горел свет, появилась сразу. Казалось, только что я пробирался через непролазный бурелом, и вдруг перед моим носом выросла бревенчатая стена дома.

— Хлебом пахнет, — с завистью пробормотал я, принюхиваясь к одуряющему аромату свежеиспеченного хлеба. — Из печки.

И только я потянулся к дверной ручке, как дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял высокий крупный мужчина в рясе, которого я сразу же узнал. Это же служитель местного Бога, которого многие здесь называли странных словом «батюшка».

— Я… Э-э… — я открыл рот, но почти сразу же его закрыл, не зная, что сказать.

— Сам пришел, значит. Добро, — хозяин избенки махнул рукой, приглашая протий внутрь. — Как знал, что придешь. Оладушек напек. Садись, сейчас будем чай пить с малиновым вареньем и плюшками.

Зайдя в дом, я сразу же остановился. В лесу извазюкался, да и после шахты не мылся, как теперь по чистому идти?

— Ух, какой-то красивый, — добродушно хохотнул священник. — Мыться тебе нужно. Вон, в углу рукомойник, мыло рядом и полотенце. В баньку бы тебя, да нету пока. Поэтому хорошенько оботрись влажным полотенцем, да садись за стол. И тряпье свое скидывай, а то, глянешь, чистый кержак. На стуле чистые портки есть, рубаха, их и одень пока, а там посмотрим…

После того, что произошло, меня не нужно было просить дважды. Я быстро разделся, умылся, до хруста обтерся мокрым полотенцем, и шустро натянул сухое.

— Садись. Не стесняйся, что видишь на столе, то и ешь. Главное, чаем запивай.

В животе было пусто, поэтому и стесняться не стал. Ел, пил, пока не понял, что больше просто не влезет.

— Наелся? — осоловелый, я кивнул. — Тогда рассказывай. Не тушуйся, все рассказывай.

Я тяжело вздохнул. В тепле и сытости отчаяние чуть отступило, но после его слов на меня снова «накатило». Сразу же во всех подробностях вспомнилось все, что со мной сегодня произошло. Разом стало так тяжко, что я всхлипнул.

— Рассказывай, рассказывай, не молчи. Когда горе в себе держись, всегда тяжело. А ты поделись им, и сразу же легче станет.

Я снова всхлипнул, еще громче получилось. И правда, держать в себе все это было очень тяжело.

— Ты только начни и полегчает…

Как только он потрепал меня по волосам, я не выдержал. Словно «прорвало».

— Я ведь все делал, как надо. В шахте показывал, где лучше штреки рубить, где нужно подпорки ставить. Искал места, где будет самый лучший выход угля. Слушал, что гора говорила… — я говорили быстро-быстро, стараясь рассказать все разом. Тараторил без остановки, где-то сбивался, но снова начинал спешить. — А он меня кулаком стукнул. Кричал на меня, ругался. Грозил, что из шахты выгонит и никогда больше не пустит…

Батюшка, слушая все это, укоризненно качал головой. Иногда снова трепал по голове, отчего становилось спокойнее, легче.

— Вот, еще чайку выпей, — в какой-то момент он подвинул ко мне полную чашку с чаем. — Ешь варенье, оладушки.

Но меня уже было не остановить. Я говорил, и мне становилось легче. Казалось, с груди тяжелый груз сняли.

— … Сказал и родных накажет…А я же ничего плохого не сделал… Как же теперь? Куда я без шахты?

— Ну, хватит, хватит. Не плачь, чай большой уже. Целая орясина вымахала, — батюшка по-доброму улыбнулся и протянул мне носовой платок. — Все с божьей помощью пройдет, все наладится.

И было в его словах столько глубокой уверенности, что я почувствовал, как внутри меня «шевельнулась» надежда.

— Слышал, зная я про этого начальничка. Дурной, прости Господи, человек, да и, похоже, умен не сильно. Есть такие люди, и немало, но это не повод на весь свет обижаться. В мире гораздо больше хороших людей. Не печалься, они еще встретятся тебе.

Замерев, я внимательно слушал.

— К сожалению, в мир так устроен, что плохого тоже хватает. Люди борются со злом внутри себя, но иногда оно побеждает и человек становится таким — дурным, глупым, злым.

— Что же мне теперь делать? — тихо спросил я.

Батюшка задумался. Молча шевелил губами, пару раз перекрестился.

— Говоришь, тяжко тебе без шахты? Ночью снится? — я со вздохом кивнул. — Правду, значит, твой батька Федор про тебя рассказывал. Мол, дюже способный в этом деле, все разговоры только о шахте, и на глубине ведет себя, как заправский шахтер. Божий дар, значит, — снова перекрестился. — А в шахту тебе сейчас, и правда, ни ногой нельзя. Слышал, что новый начальничек очень сильно на тебя осерчал. От греха подальше, лучше ему на глаза пока не показывайся.

Я опустил голову. В глаза снова сверкнули слезы. Выходит, в шахту мне больше не попасть.

— Что, опять глаза на мокром месте? Ты это брось мне, — батюшка погрозил пальцем. — Есть для тебя хороший выход, что и другим подойдет. Если у тебя душа к шахтерскому делу так прикипела, то нужно тебе скорее в горное училище поступать. Там тебя настоящим шахтерским премудростях научат. Отучишься, специальность получишь, а здесь как раз все поутихнет немного. Даст Бог, и этот начальничек уедет.

— А там… прямо про все, про все расскажут?

У меня «загорелись» глаза. Ведь, я могу еще больше узнать про шахты, про горы такого, о чем даже не слышали в моем мире.

— Да, про все. Там такие учителя, что на любые вопросы ответят. Расскажут про уголь, про руды, как ведется добыча, переработка, что можно сделать из угля… Только прежде с твоими родными нужно переговорить.

Глава 14

На новом месте

* * *

Дом Федора Архипова

В избе было непривычно шумно. Домашние ведь редко шумели. Прасковья все по хозяйству молча делала, из Федора то же лишнего слова клещами не вытащить. Под стать им и дети — молчуны, как еще поискать.

Сегодня же все иначе. В избу почти полтора десятка человек набилось — сами Архиповы-взрослые, их соседи по поселку, знакомые и друзья с шахты. Вот уже больше двух часов шумели — говорили, спорили, ругались, мирились и снова спорили. Слишком уж непростой был повод — новые порядки на шахте, что касалось едва ли не каждого в их поселке.

— … Где это видано, чтобы шахтерам воздух перекрывали? Что это, вообще, происходит? — особенно молодежь возмущалась, едва ли не во всех видя несправедливость и обиду. — Какая еще уборка в штреках, где за каждую ночь по три-четыре сантиметра пыли прибавляется? Со смены чумазые как негры приходим и валимся без сил. Какая тут еще уборка?

— А что за бред с плакатами? — поддакивали с другой части избы люди постарше. — В проходной что ли плакатом мало? Все там есть, и даже больше, чем нужно.

Сильно шумели — материли нового начальника и его зама-подлизу, возмущались работой областного начальства. Когда же разговор свернул про Саньку и его судьбу все как-то стихло. Никто не решался выступать, все переглядывались, ожидали, кто начнет первым.

— Федор, Прасковья, извините нас, что мы всех вас не отстояли, — первым начал тяжелый разговор бригадир, то и дело вытирая пот на лбу от волнения. — Испугались, чего тут скрывать-то.

Многие из сидевших в комнате виновато опустили головы. Свою вину чувствовали. Ведь, никто тогда против нового начальника голос не подал, никто не заступился сначала за мальчишку, а потом и за его отца. Все стояли и молчали, словно набрав в рот воды.

— Не со зла мы, — он вздохнул. — За место, за семьи испугались.

И правда, все испугались. Этот начальник оказался молодой да ранний, страшными вещами пугал. Говорил, что тут дело саботажем и настоящим вредительством пахло. Мол, если что-то случится, он будет обязан доложить в соответствующие органы.

— Черными воронками грозил…

Страшные это были слова про воронки, про вредительство и саботаж, про органы. Тридцать седьмой год ведь не так давно был. У многих в памяти события тех лет просто топором вырублены. В тот годы люди целыми семьями пропадали. Вечером были, а утром уже в избе никого, только ветер гуляет. В их шахте в один день разом забрали три десятка человек, а потом в газете эти слова про вредительство, саботаж напечатали. Годы прошли, а до сих пор так страшно, что скулы сводит и ноги отнимаются.

— Испугались, — скривившись, бригадир хрустнул костяшками кулаков. Видно было, что ему тяжело такое признавать. — Как же погано на душе…

Сказал это и замолчал, стараясь не смотреть в лицо старого товарища. Молчали и остальные, то же пряча глаза.

Вот так и получается. Вроде бы все клянутся в дружбе, что всегда поддержат, всегда будут стоять друг за друга горой. Когда же, и правда, нужно что-то сделать, никого рядом не остается.

— Да, погано, — Федор пятерней растер левую часть груди. — Даже не знаете, как у меня погано на душе. Были у меня друзья, знакомые, а теперь вроде как и нет их больше. Как говорится, были да сплыли.

— Петрович, — сидевший в самом углу избы, Петруха хотел было что-то сказать, но не смог. Губу так закусил, что кровь пошла. — Я же…

— Ладно, друзья-товарищи шахтеры, не будем церемоний разводить! — Федор вдруг поднялся из-за стола, всех обвел глазами. — Скажу сам, все равно скоро все узнаете. Я ухожу с шахты. Прасковья то же сегодня написала заявление об уходе с работы. В Парижкоммуну переселяемся, работы там всем хватит. Здесь дом продадим, там купим. Младшие в школу пойдут, старший — в горное училище. А вы здесь сами теперь как-нибудь…

После этого люди начали расходиться. Все старались в толпе побыстрее прошмыгнуть, чтобы с хозяевами глазами не встречаться. Только бригадир да Петруха задержались у двери.

— Петрович, не держа зла, — бледный бригадир протянул руку. — Дочь у меня больная, за ней уход нужен, деньги, как вода уходят… Если попрут с работы или посадят, то совсем край.

— Серега… — Федор тяжело вздохнул, пожимая руку. — И ты не держи зла. Петруха, а ты бросай пить, а то быть беде, — протянул руку второму.

Тот несколько мгновений смотрел на руку, потом вдруг отмахнулся и крепко обнял хозяина.

— Петрович… Б…ь, я этого су… — сквозь стиснутые зубы бурчал он. — Падла… Ни дня в шахте не был… Я его своими руками…

— Не глупи, Петруха, не глупи, — Федор похлопал его по спине. — Ты шахтер, хороший шахтер. Выбрось из головы все дурные мысли. Начальник приходят и уходят, а жизнь продолжается. Женись, Петя, вона лось какой вымахал, а все один бедуешь. Заведи детей, живи…

* * *

п. Красный Яр — п. Паркоммуна (поселок имени Парижской коммуны)

На пятый день после известных событий мы, наконец-то, собрались переезжать. Дом с постройками к этому времени удалось продать, пусть и не дорого, но и не дешево. В самый раз получилось, чтобы хватило на обустройство на новом месте. Весь нажитый скарб уместился в кузове грузовой машины, еще и место осталось. А чего лишнее с собой тащить? Стол, кровать, полки и там из досок сколотят.

— … Подожди, Федя. Посидим на дорожку, — Прасковья присела на краешек стула. Напротив, на лавку сел муж, рядом, как цыплятки на жердочке, примостились дети. — Эх, чего уж там нас ждет-то…

Женщина всплакнула, оглядывая стены дома, столько лет прослужившего им верой и правдой. Ведь, все здесь было родное, выстраданное. Вон там иконы стояли, к железному кольцу в потолочной балке люльку привязывали и детей укачивали, здесь они с Федором спали. И все это нужно было бросить, ехать на новое место.

— Хватит сырость разводить, Проша. Нечего за стены держаться, еще наживем. Руки — ноги, голова на плечах есть, а, значит, и остальное будет, — преувеличено бодро проговорил Федор, явно стараясь поддержать жену. Хотя, видно было, что и ему сейчас очень непросто. — Главное, все живы и здоровы. Все вместе справимся, так ведь, сынки?

Братья, да и я с ними, тут же подняли на него глаза.

— Справимся, батя! — я кивнул первым, следом махнули белобрысыми макушками и братья. — Конечно, справимся! Да, бать, сдюжим.

Отец благодарно улыбнулся в ответ, правда, улыбка вышла не в пример обычной — какой-то серой, печальной. Прасковья всхлипнула еще громче.

— Мамуль, ну не плачь, — Петька, самый младший из нас, братьев, подошел к матери и обнял ее. Следом пришли и мы с Пашкой. — Не плачь, все образуется.

Всхлипывала она и в машине, когда мы со всем скарбом в кузов залезли. То и дело платочком слезы вытирала, глаз с нашего дома не сводила. Лишь, когда поселок скрылся из виду, она немного успокоилась.

— Санька, подь сюды ближе — разговор есть, — отец махнул мне рукой, когда мы уже пол пути проехали. Я, держась за борт трясущегося грузовика, осторожно подобрался к нему.

— Чего бать?

Тот чуть замялся, словно хотел что-то сказать, но по какой-то причине не мог.

— Э-э-э, сынок, хочу тебя кое о чем попросить, — выглядел он почему-то смущённым, то и дело глаза отводил. — Как на новом месте устроимся, ты бы лишний раз не высовывался. Не нужно всем и каждому знать, что ты можешь. Помнишь, как с мостом получилось? Мы же тогда сильно напугались.

Я грустно вздохнул. Конечно, помнил. На маме, когда она все узнала, вообще, лица не было. Только вздыхала и испуганно крестилась. Хмурился отец, стараясь на него не смотреть.

— Люди такие, сынок, и с этим ничего не поделать. Слабые мы, всего на свете боимся… Если что-то нужно будет сделать, ты прежде мне скажи. Понял?

Кивнул, а что оставалось делать? Они моя семья, мой клан.

— Затихни немного, чтобы тебя не было видно. Я же с шахтой что-нибудь придумаю. Знаю, что тебе без глубины тошно. Есть у меня там в администрации один знакомец, снова оформим тебя в шахтоуправление, как стажера. Сразу же в училище поступишь, будешь шахтерское дело изнутри изучать. Там матчасть солидная, учителя сами бывшие шахтеры. Договорились?

Опустив голову, я размышлял. Прав, батя, тысячу раз прав. Нельзя мне сейчас направо и налево «щеголять» своими своим рудным чутьем. Все-так новое место, опасность.

— Хорошо, — негромко произнес я.

— Не обижайся, Саня., так нужно сделать. Для семьи нужно, для нас с матерью, для твоих младших братьев…

Отставшую часть пути они больше не разговаривали. Шофер спешил, поддал газу. С грунтовой дороги страшная пыль поднялась, не то что говорить, дышать было тяжело.

— … Все, прибыли! — Федор поднялся, когда засвистели тормоза и грузовик встал, как вкопанный. — Вот и наш новый дом.

Мы тоже выглянули из-за борта, с любопытством вертя головами. Ведь, новое место, считай новая жизнь началась.

— Ух-ты! Поболе нашего будет! — удивленно присвистнул Пашка, внимательно разглядывая окрестности. Вдруг что-то увидела вдалеке и ткнул в ту сторону пальцем. — А, вона и школа!

Домик, и правда, был чуть больше нашего — изба-пятистенка с большими длинными сенями. Сруб выглядел еще крепким, углы не заваленными, солома на крыше недавно менянная. Словом, можно жить.

Пока разгружали наш скарб, мама уже успела обойти весь дом. И судя по разгладившимся морщинкам на лице, увиденное ей более или менее понравилось. По крайней мере, слезы уже не было видно, а в руке держала небольшой букетик с ромашками.

— Санька, ведра в сарае поищи, и мигом за водой! — отец кивнул мне на покосившийся сарай. — Прежде чем пожитки в дом занесем, все тут нужно до блеска отдраить.

Я с готовностью рванул в сарай, откуда через мгновение вылетел с двумя тяжелыми деревянными ведрами. Хорошо хоть колодец был прямо во дворе, а то с такой тяжестью больно не набегаешься.

— Хороший дом. Еще сто лет простоит! — отец постучал сапогом по нижнему венцу, с удовлетворением убедившись, что бревно еще крепкое, ничуть не сгнившее. — Сейчас все вычистим, отмоем, печку затопим, совсем хорошо станет.

И правда, после двух часов энергичных усилий, наше новое жилище стало принимать жилой вид. С потолка исчезла паутина, на окнах появились цветастые занавески. Посвежел пол, выскобленные доски казались только что уложенными. От растопленной печки потянуло теплом и, главное, жилым духом.

— Вот народ мы и дома, — отец затащил в просторную светелку последний мешок и закрыл за собой дверь.

— Дома… — со вздохом протянула мама, прислонившись спиной к печке.

— А может чайку? С шоколадными конфетами? — отец хитро подмигнул, вытаскивая из мешка небольшую коробку. — С прошлого месяца берег, как знал, что пригодится. Вы конфеты, а мы с Прасковьей водочки для сугрева…

Вскоре на скособоченном столе появились чашки, горячий чайник и в самом центре открытая коробка с фигурными шоколадными конфетами — самым настоящим лакомством. Рядом с родителями примостились небольшие рюмочки и чекушка.

— С самой Москвы конфеты! — с гордостью сказал отец, аккуратно ставя крышку от коробки рядом. — Когда в обкоме нам грамоту вручали, товарищ Гранин сказал, что специально ходи за этими конфетами в самый главный магазин Москвы — в Центральный универсальный магазин, ЦУМ по-простому. Сказал, что там этих конфет видимо-невидимо, прямо в большущих ящиках стоят и никто их не берет.

У меня от этих слова даже челюсть отвисла, так меня поразила возникшая в голове картина. Как же такое может быть? Разве может быть таких сладостей видимо-невидимо⁈ Никак не может быть! Вранье! И просто так лежать они не могут! Их бы сразу раскупили.

— Бать, а как это видимо-невидимо? — брат Пашка, судя по его лицу, тоже немало удивился. — А разве может быть столько конфет? Ты же сам говорил, что они десицит…

— Правильно говорить «дефицит», Паша, — поправила его мама.

— Это же, Пашка, самый главный магазин нашей страны! Оттого там и конфет видимо-невидимо. Ничего, дай только срок. Мы всей страной так развернемся, что этих конфет будет как песку под ногами…

На моем лице сама собой появилась мечтательная улыбка. Слова про то, что конфет будет, как песку под ногами, отозвались внутри меня особой теплотой. Мне вдруг сильно-сильно захотелось оказаться в том времени, когда всего будет вдоволь.

— А мороженное там тоже будет, сколько хочешь? — подал голос и Петька, еще беззубый, оттого и справившийся с конфетой только сейчас. — Я ведь много могу мороженного съесть…

— И мороженное будет вдосталь, и сладкой газированной воды, и одежи, и обуви! Прямо в сельских магазинах будут самые разные ткани — белые, синие, красные, чтобы наша Прасковья могла сшить себе красивое платье, — раскрасневшийся отец продолжал фантазировать. Выпитые две рюмки явно давали о себе знать. — Всего будет вдо…

Конфета на моем языке медленно таяла, заливая рот невероятной сладостью. Было так хорошо, что хотелось, чтобы время остановилось и никогда не шло дальше.

— Очень хорошо, — прошептал я, улыбаясь еще шире, чем прежде. — Теперь все будет очень хорошо.

Я не спрашивал, не гадал. Я утверждал, что теперь в моей жизни и жизни моих родных будет все очень хорошо.

— И ни что, ни кто, не помешают этому…

Я клялся в этом самому себе.

— Никто не помешает…

* * *

п. Паркоммуна (поселок имени Парижской коммуны)

Дом Архиповых

Этот день для нас должен был пройти в хозяйственных хлопотах. Ведь, завтра отец выходил на работу в шахту, мама — в местный детский сад воспитателем, я же с братьями — в школу. Поэтому и спешили привести дом и двор в порядок, чтобы все было в порядке. Словом, ничего необычного от этого дня я не ждал, а СЛЕДОВАЛО ЖДАТЬ, как показало время.

— … Санька, я за досками на лесопилку схожу, выписать обещали полкуба, а ты пока сарай разбери, — отец стоял у ворот и показывал на покосившийся сарай в дальней части двора. — Посмотри, может там что-то стоящее есть из мебели или инструментов. Нам сейчас все пригодится. Лопаты, вон, и те забыли взять. Теперь и огород не вскопаешь.

— Сделаю, бать.

Я сразу же направился к сараю. А чего откладывать? Дело нужное, важное. Без инструментов и мебели никуда.

— Ох ты! — едва открыв дверь, я сразу же ее захлопнул. Сарай оказался забит до самой крыши самым разным барахлом, готовым в любой момент вывалиться наружу. — Мне тут одному точно не справиться. Пашка? Бросай метлу, давай, беги на помощь!

Тот, а с ним и младший брат Петька, рванул к нему. А как иначе? Втроем что-то делать гораздо интереснее, чем по одному. Да, и какой мальчишка не любит копаться в старых вещах, представляя это очередным приключением.

— Батя просил поискать в сарае что-нибудь нужное. Давайте, все вытащим и посмотрим…

— Может там игрушки есть? — младший смотрел на сарай горящими глазами.

— Или велосипед… — это уже в предвкушении пробормотал Петька.

В основном, конечно, в сарае было никому не нужное барахло, годное разве только на растопку печки, но иногда встречалось и кое-что нужное.

— … Санька, глянь, какой гарный стул! Со спинкой, гнутыми ножками! — Петька поставил на землю скособоченный стул, у которого «гуляла» одна нога. — Тута только немного подкрутить надо.

— В сторонку его ставь! — я махнул рукой в сторону завалинки. — Туда будем тащить то, что еще сгодится.

Одни находки были чуть лучше, другие чуть хуже. Однако мы тащили все более или менее подходящее. Как говорится, вдруг пригодится. Вскоре у завалинки уже громоздилась настоящая гора из самых разных вещей. Здесь были и тачка с деревянным колесом, и деревянное ведро без ручки, и старый железный лемех от плуга, и еще крепкие вилы, и пара старинных топоров, которые тоненько звенели от стука. Мебель тоже нашлась — еще пара стульев с дранной оббивкой и длинная скамейка с облезлой краской.

Но самая главная находка ждала нас в самом конце, когда мы почти все барахло уже разобрали.

— … Саня, а я стукнулся, — Петька, баюкая от боли руку, захныкал. Он в углу сарая копошился и рукой что-то задел. — Больно!

— Не плачь, сейчас подуем, и все пройдет.

Младшие братья остались позади, а я пошел в тот угол. Только сейчас заметил там кирпичную трубу, что-то напоминающее очаг.

— Подожди-ка, это же… Горн! Вот и Петька! Ай да молодчина! — я едва не приплясывал на месте, узнав настоящий горн. Рядом в самом углу нашлись и кузнечные инструменты, и целая горка угля. — Тут же кузня раньше была!

Я смотрел на все это и не мог поверить нашей удаче. Это же самое настоящее сокровище, особенно для меня. Ведь, гном без кузни не гном, а так одно название. Да и руки у меня давно «чесались» с металлом поработать.

— Это же знак, что подгорные Боги меня не оставили, — прошептал я, с нежностью гладя холодный металл наковальни. — Они здесь, со мной.

В последнее время я не раз вспоминал кузни нашего клана в моем родном мире. Расположенные в гигантских пещерах, где от лавовых потоков светло, как на поверхности в яркий солнечный день, они поражали воображение. Вырубленный в скале, главный горн возвышался на тридцать локтей в высоту, и на десять локтей в ширину. Старейшины рассказывали, что огонь в этом горне разожгли Подгорные Боги и с тех пор он ни раз не гас.

— Эх, попробовать бы…

Воспоминания с такой силой нахлынули на меня, что руки затряслись от возбуждения. С адской силой захотелось снова ощутить в руках привычную тяжесть молота, плотный жар от пылающего горна.

— А давай разожжём? — из-за моего плеча высунулся Пашка, держа в руке спичечный коробок. — Страсть, как печеной картохи хочется. А?

Не в силах сопротивляться, я кивнул. Правда, начать решил с картошки, а с другого.

— Испечем, но прежде тащи сюда… — я показал пальцем на гору отобранного добра. — Вон треснутая лопата! Давай ее сюда! И мотыгу с вилами неси, сейчас все это чинить буду.

Жадно вдыхая запах гари, я быстро разжег горн. Меха выглядели не очень хорошо, поэтому ими совсем чуть-чуть подрабатывал. Мне ведь только попробовать, а не ковать боевую секиру с доспехами.

— Хорошее железо, настоящее…

Положив топор с трещиной на обухе прямо на раскаленные угли, я забыл обо всем. На меня словно опустилась плотная пелена. Кузнечный молот, только что казавшийся тяжелым, сейчас порхал словно пушинка. От ровного гудения огня в трубе бежали мурашки по спине, и хотелось кричать от радости. Я был дома, я был в своей родной стихии.

— … анька! — кто-то кричал, и, кажется, звал меня. Голос был очень знакомым, но почему-то доносился, словно из трубы. — Санька⁈ Ты оглох что ли⁈ Санька⁈

Я пришел в себя, когда меня сильно встряхнули. Пелена с глаз «слетела», и я снова стал видеть и слышать'.

— Санька, ты чего там наделал⁈ Чего это печь дымит? — по двору шел отец и громко возмущался. Похоже, он только что пришел и увидел дым, тянущийся из трубы сарая. — Спалишь же нас к чертям!

Меня же качало так, что пришлось вцепиться обеими руками за наковальню. В глазах постепенно прояснилось и, наконец, мог увидеть, что же у меня такое появилось.

— Хм.

Я смотрел на столик, где лежали четыре лопаты, три топора и вилы. Вид у них был довольно странный, необычный, оттого притягивал взгляд.

— А чего это они такие… черные?

И правда, инструменты выглядели так, словно их кто-то покрасил, причем не жалея краски.

— Звенят, как колокольчики.

Стукаешь их друг о друга, и они начинают издавать долгий тоненький нежный звук. Верный признак, что металл первостатейный.

— Вроде бы хорошо вышло, — я задумчиво взял вилы и попробовал отогнуть зубцы в разные стороны. Рассуждал так: сумею отогнуть — плохо сделал, не сумею — хорошо. — Даже не дернулись⁈

Зубцы были тонкие, не толще пальца, но даже не думали поддаваться. Я усилил напор, стараясь согнуть их. Снова никакого результата.

— А если молотом?

Мне хотелось докопаться до истины. Что же это с железом случилось?

— Так…

Сначала по вилам легонько тюкнул молотом. Через пару мгновений стукнул сильнее, потом еще сильнее. Наконец, я несколько раз ударил так, что искры в разные стороны разлетелись. К моему удивлению, вновь ничего не получилось — на зубьях вил не было ни единой царапины или вмятины.

— Совсем не гнется, как настоящий адаман…

Я еще не произнес это слово, но в голове уже «щелкнуло». Вместо железа у меня получился адамантий, самый крепкий металл из всех существующих. Легенда среди металлов Подгорного народа, который ковали лишь некоторые из мастеров. По преданию, Подгорные Боги давали этой умение лишь тем гномам, которым было суждено совершить что-то великое.

— Это адамантий!

Я издал радостный вопль! Подпрыгнул на месте, и рванул прочь из кузни.

Глава 15

Когда прилетела птица Обломинго

* * *

Шахта № 17 «Сталинский забой»

В поселке все осталось по-прежнему. После отъезда семьи Архиповых небо не рухнуло, земля не остановилась. Шахта действовала, шахтёры трудились, каждый день выдававая «на-гора» рекордные тонны. В область, а потом и в Москву регулярно уходили победные реляции об очередном побитом рекорде, о новых повышенных обязательствах. Благодаря заместителю народного комиссара угольной промышленности Колосову-старшему в советских газетах с завидной регулярностью появлялись статьи о новых трудовых подвигах шахтеров шахты № 17 «Сталинский забой», ее молодом, но уже талантливым руководителе Антоне Семеновиче Колосове.

Однако при всей благодушной картинке нехорошие звоночки все же были, но на них старались не обращать внимание. А зачем? Чтобы потом оказаться крайним? Крайним при новом начальнике шахты никто не хотел быть, зная его подлую душонку. Оттого все и копилось.

Звоночки же звенели, день ото дня становясь все чаще и чаще, все звонче и звонче. Будь наверху кто-нибудь поопытнее, давно бы уже учуял эту гниль, этот запашок падали, и принял соответствующие меры. По крайней мере такой руководитель «попридержал бы коней» — перестал то и дело повышать плановые показатели, снизил интенсивность добычи угля. Только где взять такого начальника?

— … Глеб Егорыч, опять правый фрикцион у подъемника греется, — с этим вопросом механик раз в два дня точно подходил к главному инженеру шахты. — Смотреть надо, а то до греха доведем. После того обвала, похоже, чего-то погнуло…

— Ты меня уже замучил со своим фрикционом! Каждый раз приходишь и бубнишь прямо под ухом — фрикцион, фрикцион, фрикцион, фрикцион! Сколько уже можно? — скоро инженер уже огрызаться начал, когда только видел механика. — Чего там смотреть вздумал⁈ Подъемник прикрыть хочешь⁈ Добыча же встанет, весь плен к чертям полетит! Кто тогда отвечать будет? Лучше масла большей лей! Сколько нужно, столько и лей, тогда точно греться не будет.

Механику деваться некуда — он так и делал. На обслуживание подъемного механизма теперь ходил не с масленкой, а с десятилитровой канистрой. Лил и крестился при этом.

Нехорошие звоночки также звенели в самой шахте, но и их то же на тормозах спускали в погоне за новыми тоннами добытого угля.

— … Бригадир, жила снова вильнула. А куда, черт ее знает, — пожилой шахтер развел руками. Еще вчера богатая углем жила вдруг прервалась, в выработке остались лишь крохи, о которых серьезно и говорить стыдно. — На день — два хватит, а потом будем, как медведи в берлоге, сосать лапу будем! Чего делать-то?

— Чего скулить? Ищите, хорошенько ищите, где жила снова появится. Мне вас учить⁈ Ставок, должностей набрали, а работать кто будет? Пушкин?

— Тогда разведывательные штреки бить придется, если искать… А с планом как? Выработка же рухнет.

— Совсем с ума сошел⁈ Я тебе дам выработка рухнет…

Естественно, в шахтерских бригадах пытались что-то сделать, чтобы не падала добыча. Экономили на одном, на втором, на третьем, «выжимая последние соки» из оборудования. Здесь закручивали покрепче, там, наоборот, ослабляли посильнее. В одном месте закрывали глаза на проблемы, в другом случае открывали.

— … Антоха, куда так часто крепеж бьешь? Реже бей, — плюгавенький мужичок из бригады крепежников недовольно бурчал под руку товарища, который крепил толстыми железными скобами деревянные опоры.

— Ну, дык, по правилам же так, — тот застыл с молотком в руках. — Всегда с таким шагом били.

— Ты башкой-то подумай! На складе больше скоб немае. Последний ящик вчера выдали. Как скобы закончатся, где еще возьмем?

— И что? — напарник, парень особо недалекий, недоуменно почесал затылок.

— А то, что мы тогда план не выполним, и останемся без премии! Тебе премия нужна? Деньги нужны?

— Дык, ага, — с готовностью закивал головой напарник, тут же принявшись разглядывать свои худые сапоги. — Хочу сапоги со скрипом купить, на танцы ходить.

— Вот, и реже скобы забивай! Пусть шаг на пару метром шире будет. Растянем весь ящик до конца месяца, тогда всем хорошо будет — и нам, и начальству. Понял, дубина?

Новый начальник шахты тоже «давал жару». Добыча в последний месяц и так была на пределе, била все мыслимые и немыслимые рекорды по области, а он задирал показатели все выше и выше. Ему было мало грамот, мало наград, мало газетных статей о нем и его успехов. Приписывал, короче. Пары тысяч тонн на бумаге добавит, и сразу рост появляется.

— … Антон Семенович, не много ли? — его зам, Митин, опасливо втягивал шею в плечи всякий раз, когда готовил отчет о выполнении планов добычи угля. — Многовато ведь двадцать процентов. Как бы наружу не вышло…

— Опять вякаешь? — как и всегда во время таких разговоров молодой начальник начинал злиться. — Я сказал править показатели, значит, правь! Сейчас добыча так прет, что можно и на пятьдесят процентов повышать! Лишнего точно не будет, понял?

— А если проверка, Антон Семенович? — Митина жутко пугали любые приписки. Если при прежнем начальник они старались не наглеть — накинут процентов семь-восемь к плану, и хватит. Сейчас же об этом можно было только мечтать. Колосов, похоже, привез с собой не только новые порядки, но и московскую наглость. вообще, ничего не боялся. Похоже, был уверен, что при любом раскладе «папахен» прикроет. — Заметят ведь. Тоннаж на выходе на станции сравнят с нашими бумагами, и все, пиши попало.

— Ты, душонка чернильная, рот заткни! Никто ничего не заметит! О нас через день в газетах пишут! Портреты с доски почета не сходят! Пиши, как я сказал! Набавляй показатели на двадцать процентов! Живо!

Но так долго не могло продолжаться. Ошибки, недочеты, просчеты, приписки постепенно накапливались и накапливались, пока, наконец, не вылились в ЭТО!

* * *

Шахта № 17 «Сталинский забой»

То, что все посыпалось окончательно, стало ясно в середине недели, 11 июня.

В начале дня на стол начальника шахты легли сводные данные о добыче угля за последнюю рабочую неделю, а отдельным листочком — сведения о числе инцидентов, то есть ЧП по-простому. К сожалению, цифры там и там впечатляли: в одном случае снижение объемов добычи угля в среднем на 30 процентов в день, а в отдельные дни и на все 50 процентов, в другом случае — наоборот, рост числа опасных инцидентов на 60 процентов. И это были не просто ужасные цифры для общей статистики, это была полноценная катастрофа!

— … Ты чего принес? — молодой начальник, едва вчитавшись в сведения, сразу же отодвинул от себя бумаги, словно они были испачканы в чем-то мерзком. После поднял взгляд на своего заместителя, мнущегося у стола. Причем смотрел так, как на главного виновника. — Я спрашиваю, ты, б…ь, чего такое принес?

Колосов смотрел на цифры и никак не мог их «уложить» в своей голове. Жутчайший диссонанс получался. Ещё несколько дней назад в этом же самом кабинете на этом же самом столе он видел бумагу с совершенно другими цифрами, где «трубили фанфары и били литавры». Сегодня же была прямо противоположная ситуация — резкие падения объёмов добычи угля, и рост числа чрезвычайных происшествий.

— Ты, лысый хрен, совсем тупой? — Митин на эти оскорбления даже не думал реагировать. Просто стоял, молчал, и отчаянно потел. — Ты понимаешь, что это такое?

Начальник поднял документы и с силой кинул их в лицо своему заместителю. Тот только испуганно вздрогнул, и с расширившимися глазами следил, как листки разлетались по углам кабинета.

— Это же все! Понимаешь, все!

Конечно же, Митин все понимал, но что он мог сделать? Ведь, именно об этом он и предупреждал нового начальника последние недели. Не раз и не два говорил, что очень опасно постоянно задирать плановые показатели добычи, нельзя постоянно подгонять бригадиров, нельзя по максимуму эксплуатировать оборудование. Предупреждал, что не доведет это все до добра. Вот и не довело.

— Теперь весь месячный, да и квартальный вместе с ним, план летит к черту! Митин, б…ь⁈ А мы уже отрапортовали, твою мать! Митин⁈ Мне уже из Москвы звонили, приглашал ТУДА на награждение! Сука, ты совсем ничего не понимаешь⁈

Колосов подскочил к заместителю и с выпученными глазами стал его трясти, слюнями прямо в лицо брызгать. Того как тростинку на сильном ветру шатало — туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

— Мы же отрапортовали… Черт, и в обком уже доложили, что в этом месяце будут ещё более рекордные объемы добычи антрацита. И в Москву в Наркомат написали о пересмотре плановых показателей…

Это была самая настоящая ловушка, из которой просто не было выхода. Самое страшное при этом то, что он сам себя туда загнал. Ведь, именно он, Колосов, радостно рапортовал, что с каждым новым месяцем шахта будет давать на триста, а то и пятьсот тонн антрацита больше. В каждом номере областной газеты он трубил, что шахтеры трудятся по-стахановски, берут все новые и новые повышенные обязательства. И теперь из этой ловушки уже не выйти, так как наверху уверены в успехах шахты номер семнадцать. И если сказать об обратном, то нужно будет признаться во всех махинациях.

— Почему… Черт побери, почему? Все же было хорошо, все шло, как надо…

Колосов растерялся. От его былой уверенности, все знающего лоска, не осталось ничего — все пошло лоскутами.

— Митин, б…ь, что происходит?

А тот продолжал молчать, как рыба, хотя ему и было что сказать.

Заместитель мог, например, рассказать о многочисленных своих докладных, где он предупреждал обо всем этом. Или мог напомнить про ту нехорошую историю с семьёй Архиповых, которые, собственно, и открыли местное месторождение антрацита. Ведь, после этого все и «закрутилось» на шахте. Резко выросла добыча руды, от шахтеров массово стали приходить рацпредложения, повысилось качество работы, ни единого случая ЧП не было. В добавок, шахтеры стали поговаривать (глупости, конечно), что Архипов-сын, это который Санька, настоящий колдун. Мол, в шахте через толщу камня может видеть, больше любого шахтера про разную руду знает, чует опасности. Правда это или неправда сейчас, уже не важно.

Только какой сейчас все это имело смысл? У начальника особенно, такого, подчинённый все равно дурак, а часто и главный претендент на роль козла отпущения. Вот Митин сейчас и думал, как бы ему и не стать этим самым козлом отпущения для московского «золотого мальчика». Ему-то скорее всего за приписки и срыв план по добыче угля ничего не будет, папа для родного сына постарается и договорится. А вот остальное начальство запросто может пострадать, ибо виновный обязательно должен быть.

— Че глаза лупишь, Митин? Че стоишь, как столб⁈ — начальник схватил заместителя за рукав и потащил его, как куклу, к двери. — Иди, б…ь, в шахту! Вали в шахту, и заставь этих чертей работать, как следует! Слышишь⁈

Мужичок весь вспотел: с лысину пот течет, рубашка на спине мокрая, хоть выжимай. На начальника смотрит с нескрываемым страхом.

— Живо! Пошел вон!

Едва Митин оказался за дверью, как тут же прижался к стене. Пытался отдышаться, а то сердце так билось, что того и гляди из груди выскочит.

— Пал Сергеич, тут отче… — бухгалтер, показавшаяся в дверях своего кабинета, только рот раскрыла, как он на нее шикнул.

Чуть отдышался, и сразу побежал в свой кабинет. Про приказ своего начальника он и думать не думал. Ведь, прекрасно видел, что тот совсем не адекватен и не понимает, что делает.

— Молодой, да ранний, — сквозь стиснутые зубы пробормотал он, плотно закрывая дверь своего кабинета и тщательно проворачивая ключ. На этот раз провернул три раза, а не два, как обычно. — Жизни еще не знает. Его прижало, а он уже и потек…

Митин, конечно, хорохорился, храбрился, но все равно чувствовал, что «дело пахнет керосином» и нужно срочно что-то предпринять, чтобы не стать крайним во всей этой истории.

— А мы все по уму сделаем, как надо, — он сел за стол, положил в рот таблетку и быстро ее запил водой. На всякий случай, как всегда, говорил тем, кто интересовался его здоровьем. — Не будем ждать, когда на нас напишут, а сами напишем.

Доносами он и раньше «баловался». Дело ведь нехитрое, при том что очень нужное и полезное. Как иначе маленькому человеку правды добиться, всегда рассуждал он.

— Вот у меня и листочек нужный есть… А где чернила? Вот, чернила.

Приготовился, ненадолго задумался, поглядывая в потолок. Наконец, кивнул своим мыслям и начал писать, старательно делая наклон влево. Почерк менять Митин умел неплохо, в свое время специально этому учился.

— Так… Сообщаю, что начальник шахту № 17 «Сталинский забой» товарищ Колосов А. С. полностью развалил работу предприятия, тем самым поставив под угрозу выполнение планов по добыче угля. По его личному указанию были уволены опытные работники, а на их место взяты рабочие без необходимого опыта работы и квалификации. Колосов А. С. игнорировал многочисленные предупреждения о недостатках и небрежности в своей работе. Постоянно ставил личные интересы и потребности выше коллективных. Обыденностью в его работе стали оскорбления, открытая брань в адрес работников шахту, а также приписки. Прошу принять необходимые меры, чтобы предотвратить срыв выполнения государственного плана по добыче антрацита.

Поставив подпись «неравнодушный гражданин», Митин внимательно перечитал получившийся донос. Задумчиво посопел носом, снова и снова вчитываясь в отдельные, особенно важные места документа. В таком деле мелочей не было.

— Вот и славно получилось, — наконец, удовлетворенно хмыкнул он, когда его все устроило.

Митин, человек опытный. У него ведь еще были припасены и докладные записки о нарушениях на шахте, которые он давно уже оформил задним числом. В сейфе лежали, ждали нужного времени. Казалось, ко всему подготовился.

— Посмотрим, теперь, кто за все это ответит, — гаденько улыбнулся, глядя в сторону кабинета начальника.

Только нельзя было ко всему подготовится, что чуть позже жизнь и показала.

* * *

Шахта № 17 «Сталинский забой»

Вся эта история получила продолжение в конце недели, аккурат в субботу, когда только-только одна смена закончила работать, поднялась на поверхность, а к проходной в этот момент другая смена шла.

— … Серега⁈ Бардин, как там? — к бригаде, только что отработавшей рабочий день, подошел долговязый шахтер из пятой бригады. Со всеми поздоровался, угостил сигаретами. — Сколько нарубили?

Бригадир тяжело вздохнул и махнул рукой. Мол, даже не спрашивай.

— Паршивый день. Ничего толком не наработали, — прохрипел Бардин, глубоко затягиваясь сигаретой. — Жила, мать ее, как бешенная виляет. Рубим в одном месте, через час — уже в другом, еще через час — в третьем. Какая тут выработка? Слезы одни. Четверть нормы хорошо если закрыли.

Долговязый хмуро качнул головой.

— У нас такая же ебатория. Всю смену ишачили, как проклятые, а выход угля получился с гулькин нос. Нормировщик еще, сука, орать начал, что уголь с пустой породой мешаем. Что мы нарочно? Жила такая! Падла, сидит там цельными днями. Задницу отъел, что аэроплан. Пошел бы в забой и постоял за отбойником, по-другому бы заговорил!

— Да уж, при Саньке такого точно не было…

Как он тихо это не сказал, Петруха все равно услышал. Тут же вскинул голову.

— Вспомнили, значит, Саньку? — зло проговорил он, обводя взглядом и своих, и чужих, что стояли рядом и прислушивались к разговору. — Хороший, получается, был, нужный, полезный. Говорил, где и как уголь лучше рубить. А как помочь пацану, все зассали… И я, как последняя падла, зассал… Эх, сучь…

Резко смахнул с себя каску и со всей силы запулил ее в стену Проходной. Раздался сильный треск, каска разлетелась на части.

— Братцы⁈ Глянь-ка! — вдруг послышался громкий возглас. Один из шахтеров показывал пальцем в сторону здания конторы, где сидела бухгалтерия и начальство шахтоуправления. — Б…ь, воронки поехали!

Все мигом забыли про Петруху с его разбитой каской, и словно по команде развернулись в сторону конторы. У здания, и в самом деле, стояли три черных горбатых автомобиля, из которых выходили люди в форме.

— Мать вашу, чекисты, — кто-то вскрикнул в толпе, и это слово «побежало» дальше, с каждый разом звуча по-новому. — Чекисты, народ…

Толпа скучковалась, став плотнее. Лица шахтеров, и так далеко не радостные, стали непроницаемые, угрюмые. А как иначе? В вести о приезде сотрудников государственной безопасности ничего приятного не было. Ведь, теперь, как пить дать, жди неприятностей, которые могут любого из них коснуться. Как говориться, знаем, помним.

— Москвича, взяли, — раздался новый возглас, еще более ошарашенный, чем прежний. Ведь, все знали, что у нового начальника шахты в Москве были большие родственники, и ему все сходило с рук. — Это что же такое делается?

Даже от Проходной, что находилась примерно в ста — ста пятдесяти шагах от здания проходной было видно, что Колосов был морально совершенно раздавлен. Он не шел к машинам, а его почти несли. Всегда уверенный в себе, подтянутый молодой мужчина, сейчас буквально висел на двух крепких чекистах. Его шатало, словно пьяного.

— Да-а, дела-а… — задумчиво протянул кто-то в самой толпе. — Похоже, все совсем швах, если этого даже взяли. Что же теперь будет-то?

Угрюмая толпа застыла в ожидании, напряженно всматриваясь в сторону конторы. Все думали, что машины сейчас уедут, но двери снова открылись.

— Ни ху… себе! — послышался тот же самый голос, что в прошлый раз. — Митин⁈

Заместитель начальника шахты, которого тоже сопровождало двое сотрудников государственной безопасности, выглядел не лучше Колосова. Шел, правда, на своих ногах, но его истерические рыдания были слышны даже отсюда.

— Ну, зачем, я же все рассказал… Вот бумаги, все… Я же писал докладные, что мы не можем… Пожалуйста…

Громко хлопнула дверцы автомобилей, и три черных воронка быстро выехали с территории шахты.

— Пиз…ц! — громко произнес кто-то, словно ставя жирную точку на этом дне. — Поработали…

Глава 16

Немного о быте

* * *

п. Паркоммуна (поселок имени Парижской коммуны)

Дом Архиповых

Прасковья уже с самого утра была на ногах. Сначала проводила на работу мужа, Федор как раз первый день в смену вышел. Оба переживали, на новом месте всегда тяжело начинать. После одного за другим сыновей с постели подняла. Первым, как и всегда, солдатиком старший вскочил, быстро койку заправил, умылся. Следом за ним и младшие подтянулись. Накормила их, собрала и с Богом в школу отправила.

Сама на сегодня отгул на новой работе взяла. Через три дня, 22-го в воскресенье, родственники должны были приехать, чтобы посмотреть, как они на новом месте устроились. Вот Прасковья и хотела, как следует в доме и во дворе прибраться, чтобы перед гостями было не стыдно.

— … Ничего день длинный, — женщина поправила локон, выбившийся из-под платка. Потуже затянула пояс. Настраивалась, словом. — Сдюжим с божьей помощью, — с надеждой подняла глаза в сторону икон, примостившихся в красном углу. Здесь она не стала их прятать, повесила там, где и должны были висеть. — Сдюжим.

Начала с избы, с большой комнаты, где и будут принимать родственников. Нагрела воды, накрошила туда небольшой кусочек хозяйственного мыла, и все это как следует взболтала. Самое верное средство получается для мытья стен, потолка и пола. По доскам и бревнам пройдешь тряпкой как следует, сразу будет совсем другой вид.

— … У печки скоблить пол придется, — критичным взглядом она оглядела сделанное, заметив так и не отмывшуюся «тропинку» у печи. Сразу видно, где бывшие хозяева проводили больше всего времени — рядом со своей кормилицей и защитницей, русской печью. — А куда я скребок-то положила?

Скребок — большой самодельный тяжелый нож с деревянной рукоятью, нашелся во дворе. Наверное, дети вчера точить брали, решила женщина.

— Чего это он такой? — Прасковья с недоумением крутила в руках черный как смоль нож. Так на него смотрела, эдак смотрела, все понять не могла, почему он такой черный. Насколько она помнила, нож совсем еще недавно был изъеден ржавчиной и имел рыже-коричневый окрас. — Точно, почистили. Санька, наверное… Мастеровой, все у него в руках горит… Точно, вчера ведь весь вечер в своей кузне стучал. Он, значит, и почистил.

Подоткнула юбку, чтобы не елозить подолом по полу, встала на корточки и начала скоблить доски пола. Эта работа всегда была не самой приятной, нудной, требовала немалой силы. Чтобы отскоблить въевшуюся в дерево грязь, нужно было скрести, как следует. Обычно через пол часа работы уже спина отваливается, ноги так затекают, что едва встать можно. Бывало поработаешь, а потом с кряхтением встаешь. Словом, то еще занятие.

— Хм.

Женщина несколько раз легонько провела по доске, чтобы заточку проверить. Ведь, если скребок заточен плохо, то такая работа, вообще, настоящим мучением становится.

— Как это так? — к ее удивлению, даже после легкого нажатия, нож «шел» по дереву легко, словно по маслу. Из-под лезвия тянулась длинная витая стружка, обнажая светлое дерево. — Никогда такого не видела. Чуть нажала, и вся грязь слетела.

В самом деле было что-то странное. Никогда за свои сорок с лишним лет Прасковья такого не видела. Всегда скрести полы в избе было тяжелой и неприятной обязанностью, от которой в голос стонали девки и бабы. А тут такое…

— Господи, — испуганно прошептала она, развернувшись в сторону красного угла. — Иже еси на…

Чуть отдышавшись, она вздохнула, подобрала брошенной скребок и продолжила работу. Как оказалось, ничего здесь не поменялось — скребок, по-прежнему, очень легко, без всяких видимых усилий снимал с досок одну тоненькую стружку за другой, одну за другой. Вскоре пол у печи оказался таким, словно его только что положили — блестел самой настоящей белизной, чистотой.

— Ничего себе.

Рукой по дереву провела, ни единого заусенца не встретила. Раньше без такого заусенца ни одна доска не обходилась.

— А с гвоздями что?

Оказалось, она и головки гвоздей каким-то образом срезала. Присмотрелась, и правда, все железные головки в мусоре оказались. Вместе со стружкой смахнула, не заметила.

— Санечка, как же ты так его наточил-то? И деревяшку режет, и железный гвоздь…

Закончив с полами, Прасковья вышла во двор. С уборкой в доме быстро управилась, значит, время и на двор теперь оставалось. Спасибо, сыну, Санечке.

— Двор ребятишки после школы подметут. Пашка обещал, а я лучше палисадником займусь. Там все так заросло, что жуть…

Небольшой садик, чтобы раскинулся у дома за покосившейся изгородью, когда-то давал и смородину, и малину. Сейчас же без хозяйской руки окончательно зарос сорняками, трава была чуть ли не до пояса.

— Хм, тут только тяпкой, голыми руками не справишься, — женщина оценила тяжесть работы и пошла в сарай. — О, и тяпку Санечка поточил!

Лезвие у тяпки, что она вытащила из сарая, и правда, было иссини черного цвета, как у того самого скребка.

— Вот и славно. Значит, все мигом порублю.

Получилось даже лучше, чем она себе это представляла. Тяпка, казалось, совсем не замечала, ни молодую поросль кустарника, ни одеревенелые стебли сорняков. С одного удара моментом все резала. Раз, и пусто! Раз, и пусто! Раз, и пусто!

Не прошло и десяти минут, как палисадник приобрел совершенно иной вид. Освободилась завалинка дома, показался сруб колодца, о котором никто за все время и не вспомнил.

— Вот это я раздухарилась, даже камни порубила.

Среди срубленных веток и травы Прасковья не заметила много расколотых камней с идеально ровными сколами. Очень было похоже на то, что из специальным резаком резали.

* * *

Правильно говорили старейшины: настоящий гном родится с молотом в одной руке и киркой в другой. Оттого его душа, как и заведено с древних времён, ищет свой истинный путь, мечется между стезей рудокопа или стезей коваля.

Вот и я так же. Сначала меня манила глубина земной тверди, рудное богатство. Теперь проснулась кузнечная тяга, и я снова «заболел». Древний Зов явил другой лик, позвав меня примерить на себя кузнечное ремесло.

Отец из того мира порадовался бы. Мол, сын ищет свою дорогу, выбирает лучший из даров, предложенных Подгорный Богами. Я и выбирал, часами не вылезая из кузни. Пытался понять, что же мое, чему посвятить свою жизнь.

— … Наш пострел везде поспел! — громко проговорил отец, когда мы собрались вечером за столом. Причем так сказал, что и не поймешь, доволен он или нет. — Вот, Саня, не можешь ты спокойно жить. Никак у тебя это не получается. Вон, погляди на братьев, сидят, как мыши под веником. Ты же…

Все тут же оторвались от тарелок. Мама, похоже, удивилась, а братья — встревожились. Решили, видимо, что мне сейчас за какую-то шалость «выдадут» по первое число.

— Я же тебя просил не шуметь, потише себя здесь вести, — вот сейчас в голове мужчины слышалась досада. Получается, был недоволен, а, значит, очень даже вероятно, что сегодня меня ждала порка. — Проша, представляешь, по улице уже слух пошел, что наш Санька заправский коваль. Мол, может и гнутую ось телеги поправить, и топор закалить, и даже самый плохонький нож выправить. Я-то думал, это все сказки, а, выходит, нет. Вон у дома аж три телеги стоят, ремонта ждут.

Все, словно по команде, повернули головы к окну, откуда, и правда, были видны те самые телеги. Хозяева оставили для ремонта, а сами домой пошли.

— Так, все лучше, чем под землю ходить, — меня вдруг поддержала мама. Нахмурилась, глядя на отца. Руки в бока уперла, как всегда, делала, когда что-то против сказать хотела. — Если у него к кузнечного делу талант, пусть занимается. Когда он под землю рвался, как хмельной, у меня сердце болело. А тут дома копошится, копейку лишнюю зарабатывает…

Под тяжёлым взглядом отца она подошла к иконам, пошуршала там рукой, что-то вытащила.

— Вот, почти сто рублей Санька за три дня заработал, — она шмякнула о стол мешочек, в котором зазвенели монетки. — Видишь? Это, получается, пол свиной туши купить можно.

Отец вскинул голову. Удивился, сомнений не было. Сто рублей, и впрямь, были немалыми средствами. Если же знать, что их заработал за три дня обычный школьник, то и вовсе глаза на лоб полезут.

— Хм.

Видно было, что отец растерялся и не знал, что и сказать. Он переводил взгляд с жены на сына, потом обратно. Зачем-то взял мешочек, развязал его и высыпал монетки на стол.

— Ну, Санька, ты и даешь, — наконец, выдал он с усмешкой. — Так скоро больше меня станешь в дом приносить. Что, так хорошо получается?

Я только открыл рот, как мать меня перебила:

— Федя, ты чего спрашиваешь? Он так нож выправил, наточил, что его коснуться теперь страшно. Как по маслу режет…

Недоверчиво хмыкнув, отец взял со стола кухонный нож. Обычный ножик из дрянного железа, которое никогда толком заточку не держало. Бывало бруском по нему пройдешься, а через минуту он снова тупой. Опять станешь точить, а потом и рукой махнешь.

— Значит, говоришь, Проша, что, как по маслу режет?

Коснулся куска хлеба, что лежал рядом с его тарелкой, и вмиг располовинил. Удивленно округлой глаза, заметив на столешнице глубокий след. Как так? Он же только нажал на нож, а тот чуть ли не насквозь столешницу проткнул.

— Так, неси-ка тот кусок вяленой баранины, что в прошлом году нам дали, — похоже, отца это только раззадорило. Он внимательно разглядывал лезвие ножа, то и дело пытался

С чердака тут же сняли кусок твёрдого, как железо, вяленного мяса, завернутого в серую тряпицу

Ещё зимой их угостили, да никто есть не стал. Мясо жесткое, вкус не очень. С тех пор кусок так и лежал на чердаке, став ещё крепче. По-хорошему, по нему нужно молотком бить, а не ножом резать.

— На нём сейчас твою работу испытаем.

Снова едва коснулся, как кусок тут же распался на две половинки. Причем срез был ровный-ровный, аж глаз радуется

— Твою мать! — само собой вырвалось у отца от увиденного.

— Федя, ты чего при детях-то? — с укоризной посмотрела на него мама.

— Да, я не нарочно, — виновато буркнул он, не сводя взгляда с ножа. — Так… Саня, давай-ка, в свою кузню иди и мой инструмент к завтра закали. Посмотрю, как в шахте дело пойдет. Можешь завтра со мной пойти. Испытаем в деле. Как ты?

Я, конечно же, кивнул. Как от такого отказаться? Можно и с металлом душу отвести, и на глубине побывать.

— Вот и славно, — одобрительно качнуть головой отец. — Заодно все здесь и посмотришь. Ты ведь на этой шахте ещё не был, так? Пропуск тебе выпишу.

Мать в углу что-то было пробормотала, но под недовольным взглядом отца затихла.

— Я тогда пойду в кузню? — я в нетерпение вскочил из-за стола. От желания заняться любимым делом, едва не приплясывал на месте.

— Иди, иди, — махнула рукой мама. — Только до самого поздна там не стучи, а то и нам, и соседям завтра рано утром на работу.

Но я уже этого не слышал, так как был у двери. Из сеней, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, рванул через двор к сараю.

— Мое…

Рот сам собой расплылся в улыбке. Руки потянулись к инструментам, чтобы скорее почувствовать их приятную тяжесть. Пальцами с силой обхватил рукоять небольшого молота, поднял и резко ударил им по наковальне.

— Дз-з-з-зынь, — «повис» в воздухе протяжный звук. — Дз-з-з-зынь!

В горне ещё теплился огонь. Осталось лишь подбросить угля и как следует поработать мехами, чтобы пламя привычно заревело.

— Хор-р-рошо.

Тихо прорычал я, наслаждаясь охватившей меня эйфорией. Многократно усилившееся ощущение радости было сродни тем чувствам, что накатывали в шахте. Они были словно одного порядка, заставляя трепетать от счастья и глупо улыбаться.

— Начнем…

Взял топор, с утра ждущий своей очереди. Обух был сплющен, по нему тянулась крупная трещина. Похоже, топором что-то рубили или забивали.

Провёл пальцами по трещине, по уродливым буграми на железе. Металл, и правда, «болел», «просил» о помощи. Он ещё мог послужить, его нужно было лишь немного «полечить».

— Полечим, — положил его на угли, и потянул за ручку на мехах.

… Так и с остальным железом было. Все оно ощущалось живым, податливым, говорящим. Мне оставалось лишь внимательно. слушать, что я, собственно, и делал.

Я брал клещами разогретую железку, любовался её алыми переливами, потом несколько раз легонько бил молотом. Тонкий звон, раздававшийся после каждого удара, казался чудесной музыкой, которую хотелось слушать вечно. Затем стучал сильнее, ещё сильнее, заставляя металл меняться.

И в какой-то момент я опускал молот, чувствуя, что обычное рядовое железо превратилось в священный адамантий. Тогда на меня накатывала едва уловимая усталость и лёгкая грусть. Я снова сделал это, снова привёл сюда частичку своего мира — адамантий, металл Богов.

* * *

Случившееся на шахте № 17 «Красный Яр» просто физически не могло не остаться без последствий. Резкое снижение объемов добычи в шахте и отсутствие внятных объяснений от руководства стали красной тряпкой для сначала для партийных органов Ворошиловоградской области, а затем и для хозяйственных органов в Москве. В соответствующие органы разного уровня последовали сообщения от «неравнодушных» граждан, писавших о злостных нарушениях трудовой и хозяйственной дисциплины на шахте № 17 «Сталинский забой».

В одном из доносов прозвучало слово «вредительство», чего оказалось более чем достаточно для выезда опергруппы сотрудников областного наркомата внутренних дел. Казалось бы, дело совершенно ясное и понятное –руководство шахты № 17 «Сталинский забой» в полном составе срывали выполнение государственного плана по добыче стратегически важного сырья, и должны ответить по всей строгости советского закона.

Однако сразу же выявилось несколько «НО». Во-первых, руководитель шахты — А. С. Колосов — имел высокопоставленного родственника в центральном аппарате Наркомата угольной промышленности, который уже в день ареста развил неимоверно бурную деятельность. Во-вторых, первые же допросы арестованных выявили довольно странные обстоятельства, которые представляли вроде бы рядовое дело совсем в ином свете. В допросных материалах фигурировали очень и очень странные формулировки, навроде таких, как «имеет настоящее шахтерское чутье», «может предсказывать обвалы и прорывы горючего газа», «словно видит через камень», «благодаря ему выработка возросла на четыреста процентов», «его слушают все бригадиры». Расширение круга свидетелей так же не сдвинуло дело с мертвой точки. Вызываемые на допрос, шахтеры, все, как один, несли откровенную белиберду, если руководствоваться марксистко-ленинской философией. И чем глубже «копали» следователи, тем чаще «всплывали» еще более невероятные вещи и события. К примеру, свидетели часто рассказывали о том, что во время крупного обвала на шахте никто не пострадал только лишь по тому, что всех шахтеров заранее предупредили об этом. Еще вспоминали, что ни в одном из штреков работа не начиналась, пока там не побудет какой-то пацан.

Без применения спецсредств расследование постепенно заходило в самый настоящий тупик. Главные обвиняемые стояли на своем: начальник шахты во всем обвинял некомпетентность предыдущего руководства шахты, его заместитель, напротив, все валил на своего нынешнего руководителя. Фоном всего этого, по-прежнему, были слухи о непонятном подростке, открывшим одно из крупнейших в Союзе месторождений антрацита и превратившим средненькую шахту в самую перспективную шахту в стране.

Начальник областного управления НКВД, человек во всех смыслах острожный, опытный, прекрасно помнил, чем в конце концов оборачивались скоропалительные расследования для его предшественников — за прошедшие пять лет все руководители Ворошиловградского управления НКВД были либо посажены, либо расстреляны. Решил «не рубить с плеча», а во всем тщательно разобраться. Он предложил создать совместную с Наркоматом угольной промышленности комиссию для тщательного разбирательства в обстоятельствах дела. В собранных им документах многократно фигурировало фамилия Архипов Александр, шестнадцати лет от роду. Словом, нужно было разобраться во всем.

И уже в пятницу двадцатого июня объединенная следственная комиссия Наркоматов угольной промышленности и внутренних дел приступила к своей работе. Все понимали, что дело непростое и планировали завершить разбирательство в течение примерно пяти дней, к двадцать шестому числу. Но планам членов комиссии, да, вообще, ни чьим планам в стране Советов не суждено было сбыться. Ведь, впереди было ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ИЮНЯ, черный день календаря.

Глава 17

Больше ничего уже не будет прежним

* * *

Дом Архиповых

С самого утра воскресенья в доме все бурлило. Переживая по поводу гостей, Прасковья старалась везде успеть — и в готовке праздничного обеда, и в дополнительной уборке. В доме только и слышался ее громкий голос:

— … Саня, вылазь из своей кузни, и живо мыться! Вода уже согрелась! Грязный, как поросенок, что люди скажут? И мыло не забудь, слышишь? Мыло, говорю, новый кусок возьми! Чтобы весь отмылся! Увижу, что грязный, за стол не пущу!

— … Паша, лезь на чердак! Чаво, чаво⁈ Еще посуда нужна! Видишь, что тарелок не хватает! Только осторожнее, смотри не убейся! И три стакана еще захвати!

— … Нет, ну вы посмотрите, и этот извазюкался⁈ Петька, негодник, ты где успел чистую рубашку испачкать⁈ Посмотри на себя, чистый разбойник с большой дороги! Быстро снимай, я ее сейчас застираю…

Доставалось и мужу, который от греха подальше сбежал во двор и у забора зубоскалил с проходящими мужиками.

— Федор, где тебя там носит⁈ Я тебя чего просила⁈ Федя, ты самовар посмотрел⁈ Я тебя спрашиваю, ты самовар посмотрел? Там что-то краник подтекал, починить нужно. Федор, ты где?

— Ты на дорогу поглядываешь? Заблудятся еще, они ведь первый раз здесь.

Тем временем с пристроя, где у нас была летняя кухня, тянулись вкусные ароматы, заставлявшие всех шумно сглатывать слюну и то и дело оборачиваться в ту сторону. Прасковья сегодня особенно расстаралась, чтобы перед гостями в грязь лицом не ударить.

— … Федор, куда руками лезешь? — она сразу же замечала, если кто-то раньше времени тянулся к угощениям. — Вот гости придут, тогда и будем есть!

— Санька, помылся⁈ — это уже в мою сторону кричала. — Тогда, давай картошку чистить!

— Пашка, где тарелки с бокалами⁈ — тут она заметила праздно шатавшегося по двору среднего брата. — Я же тебя просила их с чердака достать! Забыл⁈ Бегом за ними!

— А где Петька? Куда делся этот шалопай⁈ — с тестом в руках Прасковья застыл у окна, высматривая самого младшего из сыновей. — Петя? Живо иди сюда? Федя, ты его не видел? Выпорю, негодника, когда появится! Так ему и скажите, что сниму портки, и отпорю ремнем! А если мало будет, то батьке скажу и он добавит…

Но никто на ее крики, угрозы не обижался. Все знали, что никого она не поставит в угол, никого не лишит сладостей, а уж тем более никого не будет пороть. Муж добродушно кивал на каждое ее замечание. Мол, все сделает в лучшем виде. Сыновья с улыбкой кивали и с готовностью бежали по ее поручениям.

… Словом, это был еще один воскресный день из жизни большой и дружной семьи, которая привыкла вместе встречать хорошее и переживать плохое.

* * *

п. Паркоммуна (поселок имени Парижской коммуны)

«Нет ничего крепче родственных уз» часто говорили старейшины клана моего мира. «Род — превыше всего» выбито в камне в Священной пещере нашего клана. Каждый из Подгорного народа впитывал эти слова с молоком матери, и проносил их через всю свою жизнь, строго их придерживаясь и не отступая ни на шаг.

В моей новой семье я видел отражение своего родного мира с его культом семьи, рода и клана. Здесь точно также чтили старших, помнили о старых «корнях» и держались своих. Как и в моем мире, радовались каждой встрече, разговору, печалились разлуке.

Все было как у нас, давно уже понял я.

— … Бать, а кто из них кто? — я с любопытством щурился, стараясь разглядеть гостей в приближавшейся телеге. — Впереди твой брат и мой дядя, да?

Высокий, и удивительно похожий на отца, мужчина как раз смотрел на нас и махал рукой.

— Он самый, мой родной брата Серега! — радостно оскалился отец, тоже замахав руками. — Мы с самого детства с ним, «не разу не расставались». А как он в Киев махнул, почитай, три года уже не виделись. Серега!

Возница, тоже улыбка до ушей, бросил вожжи и кинулся навстречу.

— Серега! Вот же орясиной вымахал! — братья с чувств так хлопали друг друга по спинам, что на всю улицу треск стоял. — Не узнать! Поди хлопцы за уши тянули, чтобы еще подрос! Ха-ха-ха!

— Федька, а ты мамон отрастил! И чем тебя таким вкусным Прасковья кормит? Прасковья, прекращай, а то у него уже рубашка рвется!

Так, с шутками и прибаутками, они оказались во дворе, где и началось знакомство двух семей. Жены-то уже видели друг друга; три года назад Сергей и Фекла приезжали к ним. Дети же еще не видели друг друга.

— Это мои пацаны! — отец с гордостью в голосе подтолкнул сначала меня, а потом и Пашку. Петька, младший, вцепился в юбку матери и настороженно пялился на родственников. — Санька, старший, шахтер растет! Уже в шахту со мной ходил, вместе уголек рубили!

— Гарный хлопец! — брат отца одобрительно кивнул, протянув мне руку. — Давай поздороваемся, племянник.

— Это Пашка с Петькой!

— Одни пацаны, значит. А это мои, дивчины! — дядя в свою очередь показал на двух девочек-подростков примерно моего возраста, с любопытством разглядывающих нас. — Чернявая — Леська, белявая — Наталка. Вот и познакомились, а то родную кровь в глаза не видели. Так, кто хочет гостинцев с самого К[ы]ева?

Что за глупый вопрос? Я даже фыркнул от удивления. Кто же от гостинцев откажется? А вдруг там шоколадные конфеты? Вдруг, те самые, которые «Мишки в лесу»? Мой рот тут же наполнился слюной от предвкушения.

— Вот, племянникам по нашей вышиванке привез! Тебе, Саня, вот такую, чтобы было в чем перед дивчинами вышагивать! — вместо долгожданных конфет мне дали белую рубашку с красивой красной вышивкой по вороту. — Паша, это тебе. Носи на здоровье, не болей. Петенька, а ты чего спрятался? Тебе тоже есть гостинец — вышиванка со сладкой цукеркой! Держи, малой, не бойся!

Конечно же, родители сразу же заставили нас надеть обновки, чтобы показать родным.

— Гарные хлопцы! Прямо все женихи! — едва увидев нас в вышиванках, выкрикнул дядя Сергей.

— В таких рубахах только на праздник, а то быстро все извазюкаете, — мама тут же пригрозила нам пальцем, чтобы даже не думали испачкать обновки. — Поняли?

Потом все сели за стол. Чуть поели, и взрослые начали разговор.

— … Прасковья, вкусно, аж ум отъешь! — похвалил угощения дядя Сергей, и мама сразу же зарделась. А как иначе? Похвала и собаке приятна, а человеку тем более. — Борщ просто вкуснота, как материн. Помнишь, братка, какой у матери борщ был?

— … А за рубахи, благодарствуем! — отец, в свою очередь, хвалил подарки. Как и принято всегда и везде, гости хвалят угощенье, а хозяева хвалят принесенные подарки. — Очень они, кстати, придутся, а то вся одежа на пацанах просто горит. Веришь, покупать не успеваем.

Немного поговорили, а дело уже к двенадцати идет — пора чай пить. Я по кивку отца выскочил во двор за самоваром. Там все уже было приготовлено — аккуратные щепки, береста для растопки.

— Санька, спички лови! — через окно мне бросили коробок спичек.

Только накидал в трубу щепок, бросил туда занявшуюся огнем бересту, как с улицы раздался какой-то непонятный звук, похожий на топот. Я к забору подошел, чтобы посмотреть. Ведь, любопытно, что такое могло случиться. В воскресенье, в полдень, особенно в жару, в поселке всегда была тишь да гладь. В огороде никто не работал, люди по домам сидели, отдыхали.

— Ух ты! — выглянув на улицу, я так и повис на заборе. — Народу-то сколько…

По улице в сторону поселкового совета, где была небольшая площадь с радиоточкой, быстро шли люди. Только навскидку, я насчитал три с половиной десятка, а их явно было гораздо больше.

— Праздник что ли? А какой?

Я прищурился, прикрыв глаза от солнечного света. Лица у людей никак не были радостными, а, значит, праздником здесь и не пахло.

— Надо все рассказать, — предчувствуя плохое, я слез с забора и рванул в сторону дома. — Батя⁈

Чтобы не тратить времени, пролез чуть ли не по пояс прямо в окошко.

— Санька, паскудник, ты чего делаешь⁈ — всплеснула руками мама, заметив меня первой. — Быстро слазь!

— А Санька в окне, Санька в окне! — засмеялся младший — Петька, тыкая в меня пальцем.

Все сразу же ко мне повернулись. Гости смотрели с непониманием, отец — с осуждением.

— Там это… люди на улице! — я показал в сторону улицы. — Очень много людей, и все к площади идут. Случилось что-то, похоже…

Недоумение мелькнуло на лицах. Дядя Сергей даже хохотнул, решив было, что я шучу. Отец встал и быстро подошел к окну с недобрым выражением лица. Тоже, кажется, подумал про глупую шутку.

— Ты доиграл…

И в этот момент воздух разорвал протяжный гудок шахты. Обычно сирена гудела перед новой сменой, но никак не в воскресенье, и в двенадцать. Точно что-то случилось!

— Серега, собирайся, — отец посмотрел на брата.

— Иду.

— Бать, я с вами, — тут же подал я голос с окна.

Отец с кепкой и пиджаком в руках кивнул.

— А вы все дома сидите, если что…

Он не договорил, но и так было ясно, что случилось что-то плохое, очень плохое. Дети испуганно затихли, почувствовав тревогу взрослых. Мама быстро притянула к себе сыновей, словно наседка маленьких цыпляток.

— Выходим.

Едва мы оказались за воротами, как увидел самую настоящую реку из людей. Из домов выходили мужчины, женщины, ковыляли с клюшками старики и старухи, велись тревожные разговоры:

— Чаво случилось-то, сынки? — у всех подряд спрашивал глухой старик-сосед, встав у скамейки. — Дочь, чаво все диете-то?

Люди отмахивались, сами ничего не зная. Кто-то все равно останавливался и пытался что-то сказать, но старик едва слышал.

Мы тоже прибавили шаг. Я вцепился в рукав отца, чтобы не потеряться. С каждой минутой людей становилось все больше и больше.

— Федор, может авария на шахте? — дядя Сергей повернулся к своему брату. — Как думаешь?

— Не-е, братка, не похоже, — мотнул головой тот. — Слышишь, уже четвертый гудок дали? Никогда такого не было. Подожди-ка, радио вроде говорит…

Мы вышли к площади. Народу было столько, что нам только с краешка у забора и удалось пристроиться. Хорошо хоть, отсюда было хорошо голос из репродуктора слышно.

— Бать, а че…

— Тихо ты! — шикнул на меня отец, когда я только открыл рот спросить.

В этот момент из репродуктора раздалось шипение, через мгновение сменившееся мужским голосом, в котором остро ощущалось даже не волнение, а самая настоящая паника:

— Товарищи, сейчас вы услышите специальное выступление народного комиссара иностранных дел товарища Молотова…

Вновь с высоты раздалось шипение, бульканье, а только потом глухой голос:

— Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…

Площадь в одно мгновение замерла. Казалось, тысячи и тысячи людей в ту же секунду превратились в камень, стих ветер, не летали птицы. Все вокруг замерло.

— Бать, а бать?

Я толком ничего не понял, поэтому потянул отца за рукав. И лишь с четвертого раза, когда я дернул со всей силы, он посмотрел на меня.

— Бать, ты чего?

Честно говоря, я испугался, когда увидел его лицо. Оно вытянулось, посерело, а в глазах «плескалось» настоящее отчаяние.

У меня тут же холодок побежал по спине. Никогда ведь отца таким не видел. Даже когда, его выпроводили с работы, он выглядел лучше. Пытался шутить, улыбался, хоть и через силу.

— Тихо, — безжизненным голосом проскрипел, прикладывая указательный палец к губам. — Война, мать его. Проклятая война.

Я сразу же замолчал, выпустив из рук подол его пиджака. Страшное слово «Война», словно молотком, выбило из моей головы все чувства и мысли.

— Братка, война с немцем началась, — это уже послышался ошарашенный голос дяди Сергея. — Смотри, уже заводская многотиражка вышла (многотиражная заводская газета)! — развернувшись к соседу, он показал на газету у того в руках. — Свежая, ведь? Товарищ, дай только одним глазком глянуть⁈

Они развернули газету и стали читать. Мне же толком не было видно, рост не позволял. Поэтому и пришлось встать на цыпочки.

— … Видел, видел, Севастополь уже бомбили⁈ — дядя Сергей так тыкал в газету пальцем, что едва-едва не порвал ее насквозь. — Житомир, Киев, Каунас… Мать честная!

— Как же так? А где же наши истребители? — растерянно спрашивал отец.

Наконец, я влез между ними и смог одним глазком заглянуть в газету. Только сразу же отпрянул назад, да еще так резко, что чуть не сбил с ног кого-то позади.

— Санька, отстань! — не оборачиваясь, в мою сторону махнул рукой отец.

Я же стоял на месте и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, словно на меня напал ступор. Сердце билось с такой силой, что, казалось, прямо сейчас выпрыгнет из груди. В висках стучало, заглушая окружающие звуки.

— Б-б-бать, б-батя, — с трудом заговорил я, дергая за рукав отца. — Д-д-дай… Б-б-бать, д-д-дай посмотреть.

— Что?

— Д-д-дай? — я тычу пальцем в газету.

— На, только не порви. Не наша.

Наконец, газета, свернутая трубочкой, оказалась у меня. Правда, сразу развернуть ее не удалось, руки дрожали.

— Не-ет, не-ет… Пусть я ошибся, обознался… — шептал я, стараясь успокоиться. — Пусть мне показалось… Подгорные Боги, пусть это все неправда…

Развернул, и заскрипел зубами. На фотографиях самолетов, с которых падали бомбы, виднелось то, чего я хотел забыть, как страшный сон — рубленные переплетеные знаки.

— Не-ет, не может быть, — я не верил своим глазам. — Это же другой мир… Откуда здесь орки⁈

— Чего там шепчешь? — ко мне наклонился отец, увидев, что я внимательно рассматриваю фотографию. — Это главный фашистский знак, сынок. Это гитлеровская свастика… Саня, ты чего? Санька? Санька, тебе плохо что ли?

Но я его уже не слышал, медленно сползая на землю. Для меня эти рубленые знаки не были свастикой каких-то там непонятных фашистов. В моем мире эти знаки на свои стяги наносили орки.

Я словно выпал из реального мира. Все вокруг загустело. Исчезли звуки, фигуры и лица людей превратились сначала в цветные, а потом и в черно-белые пятна.

Меня «накрыли» воспоминания о том страшном дне, когда на мой город напали. Я снова оказался рядом с отцом, в воздухе звенел тревожный звук колокола, раздавались испуганные крики.

Я пытался все рассказать отцу, пытался его предупредить, но не мог открыть рот. Махал руками, тыча в сторону перевалов. Топал ногами, мычал. Бесполезно, все шло именно так, как в прошлый раз.

Ужас, но мне пришлось снова пережить все это…

Как и тогда, орда пришла с перевалов. Застигнутая врасплох, стража пала, но в самый последний момент успела ударить в колокол.

Сначала на горизонте показались рваные знамена, на которых был изображен один и тот же символ — переплетенная черная фигура, свастика, символ орочьего Бога Хаоса. Следом показались черные гончие, похожие на адских псов твари, которые всегда шли впереди орды. Они со злобным рыком врывались в дома, бросались на гномов, и рвали их на куски.

Я видел все — отвратительные гниющие струпья на мордах гончих, разорванные в клочья тела гномов, горящие дома, отчаянную рубку последних защитников, гибель моих друзей.

Под моими ногами скрипели камни, когда-то бывшие домами моего родного города.

В воздухе стоял звериный рев гончих, то и дело раздавались торжествующие вопли орков, радующихся новому убийству. В воздух взлетели отрубленные головы, руки, ставшие теперь трофеями жестоких убийц.

Я не мог это терпеть, мое сердце разрывалось. Слезы отчаяния, бессилия текли по лицу. Рядом гибла моя семья, а я ничего не мог поделать. Как же так? За что? Подгорные Боги, за что так наказываете меня? В чем я провинился? Подгорные Боги, дайте мне еще один шанс все исправить! Прошу, умоляю! Я буду рвать этих творец собственными руками, грызть зубами! Я выжгу огнём их землю, чтобы не осталось и следа этого проклятого отродья! Я затоплю из норы, посыплю солью их могилы, чтобы стереть память о них! Только дайте шанс! Я убью…

* * *

п. Паркоммуна (посёлок имени Парижской коммуны)

Репродуктор уже давно замолчал. Страшное известие прозвучало, а народ все еще безмолвствовал. Люди стояли и растеряно переглядывались. Кто-то утирал слезы, кто-то шептал слова молитвы. Везде, куда не глянешь, царила растерянность.

И вдруг в этой тишине раздался душераздирающий крик:

— Убейте! Убейте их всех! Всех до единого…

Люди удивленно оборачивались, пытаясь увидеть того, кто это кричал.

— Это же Зло! Исчадье ада! Они никого не пощадят! Убейте все и каждого…

Наконец, увидели! В руках какого-то мужика «бился» парнишка. Он вырывался, махал руками, словно от кого-то отбивался, и жутко кричал:

— Что вы ждете? Идите и защищайте…

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ, благодарю за большой интерес к этой истории. С большим вниманием «слушаю» ваши советы по поводу улучшения сюжета, слога и т.д. В следующих главах Главгер «даст стране угля».

Глава 18

Началось

* * *

Дом Архиповых

Очнулся я резко, словно вынырнул из воды — только открыл глаза, сразу же жадно задышал. Из-за этих снов о прошлом, где я снова и снова переживаю кровавую атаку орочьей орды и гибель родного города, мне было до сих пор нехорошо, тревожно.

Шумно вздохнув, я вскочил с постели. В ушах стоял грохот — сердце стучало так, что я слышал только его и ничего больше. Вновь начала накрывать паника: хотелось бежать, кричать, что-то делать, лишь бы не лежать.

— Сынок, сынок, ты чего⁈ — вдруг со спины раздался столь знакомый мамин голос, полный нежности и заботы. — Зачем вскочил? Лежи! Медсестра сказала, что у тебя солнечный удар был от жары, и тебе нужно немного полежать.

Ее прохладная ладонь легла на мой разгоряченный лоб. Другая ладонь ласково погладила по макушке.

— Вот, попей сначала теплого чая, и ложись.

Я выпил сладкого чая с малиной и опустился на кровать.

— А где все? — я оглядел пустую комнату, прислушался к тишине во дворе.

— Эх…

Мама с тяжелым вздохом села рядом и крепко меня обняла.

— Паша с Петей за хлебом пошли, а Федор…

Она снова вздохнула, повернула голову в сторону икон и что-то очень тихо прошептала.

— Федя в военкомат пошел… На войну, сынок.

— На войну?

Я дернулся, вновь вскакивая с постели. Опять вспомнился тот проклятый день, когда раздался звон сторожевого колокола. Как и в том мире, отец пошел сражаться. Значит, и я должен! Я не могу его бросить одного! Мы вместе встретим орков, плечом к плечу, я и отец! Как и в прошлый раз, мы будем стоить вместе!

— Ты куда это собрался? — мама удивленно вскинула брови, наблюдая, как я одеваюсь.

— Я тоже пойду на войну.

— Что? Какая война?

В этот момент в сенях громко хлопнула дверь. Мы тут же замолчали и, словно по команде, развернулись.

— Федя? — тихо вскрикнула мама, видя входившего мужа.

— Папа⁈

Тот с каменным лицом прошел к столу, положил на лавку небольшую котомку, следом сел сам. Несколько минут молчал, опустив голову, смотрел в стол.

— Не взяли, Прасковья, — наконец, со вздохом произнес он.

— Не взяли, — она повторила за ним, с плохо скрываемой радостью. Конечно, какая жена в здравом уме обрадуется, что мужа забирают?

— Сказали, на меня бронь, и нужно возвращаться.

Она села рядом. И они замолчали. Он прятал лицо, стараясь не встречаться с нами взглядом. Словно ему было стыдно, что других взяли, а его нет. Она тихонько вздыхала.

— … Всех наших, кто с шахты, завернули, — глухо приговорил он, не поднимая головы. — Там сейчас много народу. Считай, весь посёлок. А я вот…

Мама подсела ближе, накрыв его ладонь своей.

— А Санька все за тобой рвался, — вдруг еле слышно проговорила она, прижимаясь к его боку. — Пойду, говорит, и все тут.

Отец удивленно вскинул голову, и махнул рукой, подзывая к себе:

— Сань, иди сюда. Садись, — хлопнул по лавке рядом с собой.

— Не торопись, сын. Мы и здесь пригодимся. Чтобы воевать с врагом, нужны патроны, снаряды, танки и самолёты, а для этого требуется что? — он потрепал меня по плечу. — Для этого нужны уголь, металл. Так что, сынок, мы здесь, в тылу, будем воевать. И чем больше добудем угля, чем больше выплавим стали, тем легче будет нашим бойцов там. Понял?

Я кивнул. Конечно, понял. Будет больше угля и металла, значит будет больше оружия, и быстрее уничтожим врага. Значит, и от меня будет польза, значит, и я смогу помочь.

— Вот и хорошо, что понял, — он ещё раз потрепал меня по плечу. — Прасковья, мы с ребятами поговорили и решили сегодня в дополнительную смену выйти. Собери мне поесть. Я пока одежду приготовлю. Сань, вернусь, поговорим, как и что дальше делать будем. Тебе бы со мной в шахту, ты бы там очень сильно пригодился…

Он не договорил, дав понять, что разговор об этом будет позже.

— Хорошо, бать, — снова кивнул я.

Пока они готовились, я вышел во двор. На душе было тяжело, тревожно. Казалось, стены дома давили, хотелось на свежий воздух. К тому же все еще кружилась голова после недавнего приступа.

— Санек⁈ — вдруг крик прорезал воздух, и над забором появилась вихрастая рыжая башка. Оказалось, это был Колька, один из моих новых одноклассников. — Че встал? Пошли скорее с нами!

Ничего не понимая, я подошёл к забору. Подтянулся, выглянул наружу, на улицу, и обомлел — там были все мальчишки из моего класса. Все семнадцать человек, в красных галстуках, громко галдели, махали руками — спорили, в какие войска идти записываться.

— … Дурень, какие ещё истребители? Там же учится нужно, в училище, взлёт, посадка, — говорил с жаром парнишка с оттопыренными ушами. — Года три нужно учиться в училище.

— Долго! — безапелляционно отрезал другой школьник, при этом ещё головой для наглядности мотнул. — Какие ещё три года? Тут и года слишком много! Мне брат сказал, что ещё месяц, ну максимум два месяца, и Красная Армия будет Польшу освобождать. Он танкист, а там такая моща, что ого-го. Короче, парни в танкисты нужно идти. Пехота пыль глотает, грязь мешает, а танкисты все время в коробочке. К тому же ордена чаще танкистам дают… Пошли, а то опоздаем и без нас немца разобьют.

Через мгновение мальчишки уже заспорили, в каких войсках чаще награждают орденами. Шум чуть ли не до небес поднялся, двое даже с кулаками друг на друга полезли, лица красные, злые, скачут рядом, как молодые петушки, «будущие награды делят».

— … Я же сказал, среди танкистов…

— Нет, среди лётчиков! Ещё по зубам хочешь?

— Что? Да, я тебе…

Я вышел через ворота к ним.

— Санька, ты в какие войска собираешься? — все, забыв про спор, повернулись к новенькому, ко мне, то есть. — Давай с нами, сейчас в военкомат пойдем, пусть нас в танкисты пишут. Сначала, понятно, по материальной части подтянут, потом сразу в бой. Считай, к сентябрю уже вернемся, с медалями. Вот бы Красное Знамя получить…

Я смотрел на них, чуть ли не с открытым ртом. Они не просто хотели на войну, а боялись, что могут не успеть. Это какими нужно было быть людьми, чтобы так думать⁈ Ведь, он видел настоящую войну, видел врага, стоял с ним лицом к лицу. Война — это не бесконечные победы, не легкая прогулка и награды. Война — это, прежде всего, смерть, боль, грязь, безысходность, ужас, которым нет конца и края.

— Чего молчишь? В пехоту что ли хочешь? — со снисходительным смешком спрашивал тот, что с оттопыренными ушами. — Или на флот? А что, парни у моряков форма красивая. В такой если на танцы выйти, то…

И говорил так, словно я даже и не сомневался, что иду воевать.

— Я… э-э… в шахту пойду или на завод, — нерешительно сказал я, видя, как у одноклассников меняются лица. — Буду угль для заводов рубить или пойду железо лить.

— Не пойдешь, значит, в военкомат? — переспросил мальчишка с оттопыренными ушами, похоже, местный заводила. Лицо у него скривилось, губа презрительно отвисла. — Струсил, да? Так и сказал бы, а развел тут болото. На завод пойду, в шахту пойду уголь рубить… Испугался, короче.

Я мотнул головой. О чем это он? Как это струсил? Чего он такое мелет?

— Струсил! — словно припечатали из толпы. — Трус! Штаны, поди, уже запачкал! — вразнобой закричали школьники. — Пошли, парни, а этот пусть дома сидит, у мамкиной юбки.

Прежде чем уйти, каждый счёл своим долгом с презрением посмотреть на меня. Кто-то даже смачно харкнул прямо мне под ноги.

Будь мы в тихой подворотне, они бы ещё и затрещин мне надавали. Можно было в этом не сомневаться.

— Я не трус, — негромко сказал я, глядя им в след. — Не трус…

Мальчишки уже скрылись из виду в конце улицы, а я все продолжал повторять:

— Я не испугался… Нет, я не боюсь их… А вы… Вы просто ничего не знаете… Просто не понимаете, что вас там ждет.

И тут на меня снова «накатили» воспоминания. Неприятные, тяжелые, они всю душу выматывали, заставляя снова переживать те страшные события.

— … Что ты, в самом деле? — лицо было мокрое от слез, а я сразу и не почувствовал, что плачу.

Тем временем мимо меня в сторону военкомата бежала еще одна компания мальчишек — человек семь — восемь, лет шестнадцать — семнадцать на вид, белобрысые, в брюках и теннисках. Лица решительные, глаза сверкают, и разговоры лишь об том, как бы попасть на фронт:

— … Леха сказал, что нужно на улицу Маркса идти. Там могут взять, если радиодело в школе проходили. А на Шевченко лучше не ходить, там сразу же заворачивают…

— … Да пару лет себе припишем, и все. Давайте только по одному…

— Припишем⁈ Тебе-то хорошо! Ты вон какой здоровый, а я?

— … А я в шоферы проситься буду. Меня батька уже научил баранку крутить.

Мальчишки спешили, хотели скорее попасть на войну, пока она без них не закончилась. Такое время, такие люди.

* * *

Война, которую ждали.

Война, к которой готовились.

Война, начало которой проморгали.

Начало войны напомнило бой двух боксеров, с первых же секунд поединка вошедших в жесткий клинч. Первый, горячий, молодой, «не красовался» перед болельщиками, не выкрикивал приветствия или даже оскорбления в сторону соперника, не вел разведку. Он сразу же разразился градом мощных ударов. Его противник, растерявшись от такого натиска, едва не оказался в нокдауне. Упал на одно колено, кряхтел, морщился от боли, утирал кровь, но все равно держался, копил сил, чтобы ответить…

В первые же дни войны немецкая авиация нанесла массированные удары по аэродромам, железнодорожным узлам, военно-морским базам, местам постоянной дислокации войск и многим городам на глубину 250 — 300 километров от государственной границы. Одновременно границу пересекли моторизованные и пехотные дивизии врага, атаковав пограничные заставы и стрелковые дивизии первых эшелонов армий прикрытия.

Имея за плечами успешный опыт «подвижной» войны в Европе, немецкое командование сделало ставку на блицкриг. По заранее намеченным направлениям двинулись ударные группы из танков и мотопехоты. Имея приказ не ввязываться в затяжные бои и не штурмовать в лоб эшелонированные укрепления, подвижные части за сутки продвигались на десятки километров в глубину обороны советских войск. Громя тылы, уничтожая пункты снабжения, рассеивания подкрепления, немцы создавали котлы, где только за несколько недель войны оказалось больше сотни тысяч бойцов и командиров Красной Армии.

Новый тип войны с её сверх мобильностью, активным использованием бронетанковых групп и невероятным уровнем взаимодействия всех родов войск застали советское командование, особенно его низовой и средний состав, врасплох. Уставы Красной Армии, вознося на пьедестал военной науки, исключительно атакующий манёвр, стоили стране миллионов человеческих жизней, десятков разрушенных городов и сотен миллиардов рублей ущерба. И только невероятная отвага и самопожертвование бойцов и командиров, не пожалевших своих жизней, дали стране время, чтобы собраться с силами.

* * *

п. Паркоммуна (посёлок имени Парижской коммуны)

В первые недели войны среди жителей поселка ещё часто слышались «бодрые» разговоры о наших успехах и обещания скорейших побед на фронте. Каждое сообщение СовИнформБюро встречали с надеждой, вслушивались в каждое слово, надеясь услышать что-то хорошее о положениидел на фронте. С воодушевлением встречали газетные заметки о наших летчиках, сбивавших вражеских асов, о снайперах, уничтоживших не один десяток гитлеровцев. До посинения спорили, когда же доблестная Красная Армия перейдет в контрнаступление по всему фронту и решительным ударом выбросит врага с территории нашей страны.

Однако с каждым днем становилось всё хуже и хуже. По радио объявляли название очередного города, захваченного врагом. Валом шли похоронки на родных и близких. Ширились страшные слухи об ужасной силе врага — о неуязвимых танковых армадах, о бесконечных стрелковых дивизиях. Пугали друг другими предсказаниями голода, невиданных болезней.

Уже к концу первой недели войны посёлок стал жить по нормам военного времени. Почти исчез смех, жители перестали улыбаться, вечерами не играла гармошке. Ночами посёлок погружался в беспросветную темень из-за обязательной светомаскировки. На улицах стало больше людей в форме и оружием, появилась военная техника. Непрерывным потоком на запад шли эшелоны с техникой, военными, боеприпасами.

Работники предприятий, шахт массово уходили на фронт, а их места занимали женщины, старики, дети. В одних местах это были добровольцы, в других местах — мобилизованные. Уже 30 июня 1941 года был создан Комитет по распределению рабочей силы при Бюро Совнаркома СССР, который учитывал незанятую рабочую силу и вел трудовую мобилизацию с учетом конкретных ведомств.

— … Санёк⁈ — я стоял у дверей поселкового совета, когда меня окликнули. Развернулся, поискал в толпе глазами, и сразу же наткнулся на рыжего парня с оттопыренными ушами, бывшего одноклассника, что тогда обозвал меня трусом. Он смотрел на меня и улыбался во весь щербатый рот. — Куда направили? В шахту? У тебя ведь там батек.

Я покачал головой. К сожалению, на наши шахты разнарядок на эти полгода не было.

— Не-е, на завод, — я развел руками. — На патронный завод распределили. В городе место в общежитии дали.

— Понятно, а я к металлургам. В соседнюю область поеду, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Сань, я что сказать-то хотел… Меня ведь до сих пор гложет, — парнишка замялся, похоже, не зная как сказать. — Помнишь, тогда… Ну, когда мы все с пацанами в военкомат шли, а ты у дома стоял… Я тогда сказал, что ты трус. Саня, извини, сглупил я. Ты же прав был, прав на все сто. Мир, Саня?

Протянул мне руку, которую я тут же крепко пожал.

— Бывай, Санёк! Я же сейчас уезжаю. Береги себя! Всем нашим ребятам, кого увидишь, привет передавай!

— Бывай, Гриша! И тебе не хворать!

Он развернулся и пошел по улице, но еще несколько раз оборачивался и долго махал рукой. Понимал, что мы еще не скоро встретимся.

— Бывай, Гриша, бывай, — повторил я несколько раз, и погрузился в свои мысли. — Теперь и мы с тобой воюем. Только в руках у нас не винтовки и пистолеты, а кирка, молоток, лопата и стамеска. И ещё неизвестно, где воевать сложнее — там или здесь…

Да, честно говоря, я и не думал об этом. Одноклассники, когда хотели сбежать на фронт, с восхищением говорили о медалях и орденах, о славе, о портрете и поздравлении в газетах. Я же пропускал все это мимо ушей. Что толку об этом думать? Разве это главное?

Все это время меня волновало лишь одно, как я могу помочь своим -своей семье, своему большому клану.

— … Ничего, ничего, шахта подождет. Отец обещал, что поговорит обо мне с начальством. Нужно лишь немного подождать. А пока и на заводе от меня польза будет. Ведь, патроны это что? Это железо, металл…

Я пообещал себе, что мои патроны будут самыми лучшими.

— … Ведь, там в моем мире именно мы, гномы, делали самые лучшие стрелы.

И это была истинная правда! Стрелы с наконечниками из адамантия пробивали все, что встречали на своём пути — дрянью кольчугу орка, латный доспех рыцаря, каменную стену крепости и даже зачарованную защиту магистра магии. Правда, такое оружие могли себе позволить лишь самые богатые. Металл Богов, как его называли гномы, был очень редок. Его ковка поддавалась лишь избранным из гномов, которых на весь Подгорный народ набиралось лишь полтора десятка с небольшим. Даже крошечный кусочек адамантия в моем мире стоил гораздо больше золота в своём весе. Дело доходило до того, что сокровищницы многих правителей именно адамантий хранился, как великая ценность, а не золото, серебро или драгоценные камни. И лишь самые могущественные правители могли позволить себе и своей дружине оружие из адамантия, а иногда и доспехи.

— Я постараюсь… попробую, чтобы металла Богов было много, очень много, чтобы всем хватило.

Я чувствовал, что у меня получится, что у меня хватит сил. Главное, оказаться на заводе, рядом с металлом, а не где-нибудь на подсобных работах или того хуже, где-нибудь на кухне.

Глава 19

Взгляд со стороны

* * *

В истории человечества нередко случаются события, которые современники сразу не замечают, не придают им значения, считая незначительными и незаслуживающими внимания. Однако с течением времени, когда вскрываются важные подробности, появляются свидетельства, «открываются» документы, приходит понимание, что тогда все обстояло совершенно иначе и те события являются знаковыми. Такие события называются точками бифуркации, переломными моментами, когда некая система теряет свою устойчивость и любое на нее воздействие, даже самое незначительное, может привести к качественно иному развитию событий. Это явление очень метко и образно описал Самуил Маршак в своем стихотворении «Гвоздь и подкова»:

Не было гвоздя —

Подкова пропала.

Не было подковы —

Лошадь захромала.

Лошадь захромала —

Командир убит.

Конница разбита —

Армия бежит.

Враг вступает в город,

Пленных не щадя,

Оттого, что в кузнице

Не было гвоздя.

Именно таким гвоздем и стали, казалось бы, самые обыкновенные патроны калибра 7.62, выпускавшиеся на патронном заводе № 60 в городе Ворошиловограде. Да, именно так! Это были не танк Т-34, наилучшим образом сочетавший в себе сверхмобильность, высокую проходимость, значительный калибр огня и хорошее бронирование; не исключительно живучий и мощно вооруженный штурмовик Ил-2; не предельно надежный и чрезвычайно просто в производстве и эксплуатации пистолет-пулемет Судаева! Это были обыкновенные винтовочные патроны из Ворошиловограда!

Хотя, обыкновенные ли⁈

* * *

4 ноября 1941 г.

Район Красного Лимана

Расположение 39-го стрелкового полка

Оборона 39-го стрелкового полка 4-ой стрелковой дивизии проходила по линии Красный Лиман — Дебальцево. Изломанная траншейная линия протянулась вдоль западной части Красного Лимана. Окопы полного профиля соединяли между собой остовы каменных зданий, превращенных в укрепленные позиции. Среди битого кирпича, обожженных бревен прятались замаскированные пулеметы, артиллерийские орудия и наблюдатели-корректировщики огня.

Только что захлебнулась очередная немецкая атака. Черное поле было усыпано телами в серых шинелях, кое-где чадила подбитая техника. Уцелевшие солдаты отходили в тыл под прикрытием буксующих в донбасском черноземе броневиков.

— … Драпают, ироды, — с облегчением выдохнул пожилой сержант, провожая внимательным взглядом бегущих немцев. Несмотря пронизывающий северный ветер и легкий мороз, от него шел пар. Он снял пилотку и взъерошил мокрые волосы. — А чего не драпать? Ты, Мишаня, молодец! Богато их сегодня повыбил…

Сержант развернулся к соседу, совсем молодому парнишке, которому на вид едва — едва восемнадцать лет исполнилось. Тот молчал, преувеличенно серьезно чистя винтовку. Шомполом двигал размеренно, спокойно, время от времени щелкал затвором.

— Сколько сегодня этих гадов положил? Десять, двадцать? — сержант не унимался. Видно, что возбуждение боя его еще не оставило. Ему явно нужно было выговориться. — Только прицелился, и бац, один готов! Снова прицелился, и еще один немец свалился! А офицер аж через голову перевернулся! Ты же чистый снайпер!

Паренек поднял голову и пожал плечами.

— Скажете тоже, товарищ сержант. Какой я снайпер, так хороший стрелок, — сказал вроде бы равнодушно, но чувствовалось, что похвала ему приятна. — Вот мой батя — это самый настоящий снайпер! Он со ста шагов белке прямо в глаз бил, и никогда не промахивался. В нашем селе никто лучше него не стрелял. Лучший охотник был… пока его медведь не задрал.

Сказав, снова замолчал и продолжил заниматься оружием. Закончив возиться со стволом винтовки, достал из сумки патроны. Аккуратно разложил их перед собой и начал тщательно чистить небольшой тряпочкой. Делал это медленно, методично протирая каждый патрон до приятного золотистого цвета.

— Мишка! — сержант вдруг выпрямился и стал быстро застегивать ворот гимнастерки. — Комбат идет! Отряхнись, а то грязный, как черт!

Парень бросил быстрый взгляд назад, и сразу начал приводить свою одежду в порядок. По ходу сообщения, и правда, шел комбат с каким-то свертком в руке. Его коренастую крепко сбитую фигуру сложно было не узнать.

— Сурков⁈ — радостный возглас комбата раздался еще шагов за двадцать — тридцать. — Сурков, твою мать⁈ Ну, ты и дал стране угля! Охренеть!

Матерился, но сразу было ясно, что не от злости, а от радости, восторга. Подбежал, крепко обнял, обдав ядреным запахом табака.

— Я же сам с НП в бинокль смотрел! Все сам видел! — от чувств комбат так хлопнул парня по плечу, что того чуть с ног не снесло. — Все посчитал — почти сорок человек! Сурков, сукин сын, ты же почти пол немецкой роты в землю положил! Понимаешь это⁉ Пол, мать ее, сраной роты перестрелял! Чего молчишь?

Михаил стоял перед командиром по стойке смирно.

— Сорок семь солдат, два унтер офицера и лейтенант, кажется, — негромко проговорил парень.

— Что? — переспросил возбужденный комбат.

— Ровно пятьдесят немцев, товарищ комбат.

Командир с широко раскрытыми глазами чуть не задохнулся от восторга.

— Ерофеев⁈ — не оборачиваясь, позвал ординарца. Тот, худой дылда с залихватски надетой кубанкой, тут же вытащил блокнот и огрызок карандаша. — Готовь представление на Отвагу. Черт, какая Отвага⁈ Готовь на Красную Звезду! Героя могут зажать, а Красную Звезду точно дадут! Пиши… 16 октября 1941 г. рядовой Сурков М. В. снайперским огнем сорвал атаку немецкой роты. Из винтовки застрелили пятьдесят немцев, из которых сорок семь были солдатами, двое — унтер офицерами, один — лейтенант…

Ординарец застрочил, ловя каждое слово командира.

— … А теперь рядовой Сурков держи подарок лично от меня!

Комбат протянул длинный сверток из холщовой ткани.

— Давай, разворачивай! Специально для тебя у самого комдива выпросил.

Рядовой начал осторожно разворачивать сверток. Один слой, второй, и, наконец, появилась она — винтовка с оптическим прицелом!

— Винтовка штучной сборки, еще до войны кому-то в подарок делали. А здесь четырехкратный прицел самого Цейса. Настоящее оружие снайпера…

Сурков сразу же влюбился в это оружие. Касался винтовки нежно, лишь кончиками пальцев, словно боялся причинить ей боль. Осторожно открыл, потом закрыл затвор, наслаждаясь мягким клацающим звуком.

— Красотка, а не оружие, — усмехнулся комбат, от которого не укрылась реакция бойца. — С такой винтовкой ты у нас всех немцев перестреляешь. Давай, рядовой Сурков, дерзай!

Он напоследок стукнул парня по плечу, развернулся и в сопровождении ординарца скрылся в изгибах траншеи. Следом засобирался и сержант:

— Ты, Мишаня, бди, а я, пока тихо пойду, про обед узнаю. С самого утра не жрамши, в животе чуть ли не колокола трезвонят.

Парень же в ответ даже «ухом не повел». Согнувшись над подарком, продолжал начищать винтовку тряпочкой. Время от времени вставал с оружием наизготовку и долго всматривался в оптический прицел. Приноравливался.

— Хор-роша, — едва слышно шептал Сурков, удивляясь четкости изображения в прицеле и высокой степени приближения. — Очень хороша.

Было хорошо видно, как немцы суетились в своей траншее: ходили разносчики еды с большими цинковыми термосами, курил белобрысый пулеметчик, тянули телефонный провод двое связистов, что-то копошились у орудия артиллеристы. Все было как на ладони.

— Для такой красавицы и патроны нужны первейшие…

Помрачнев, парень отложив винтовку в сторону. Заботливо прикрыл ее тряпицей, чтобы ни пыль, ни грязь на нее не попали. Любил, чтобы оружие было в исключительном порядке. А как иначе? Отец всегда говорил, что в тайге от чистоты ружья зависит твоя жизнь. Поленился, забыл, не захотел почистить его после выстрела, а оно, возьми и откажи в нужный момент.

— Только мало их осталось. Считай, почти и не осталось.

Те самые патроны, которые он выделял среди остальных, хранились у него отдельно, в особом свертке. Доставал эти патроны только тогда, когда нужно было сделать особый выстрел в важную цель. Например, вчера стрелял в офицера, немецкого капитана, кажется, решившего понаблюдать за нашей линией обороны в бинокль. Спрятался за броневым щитком орудия и сверкал оттуда окулярами бинокля. Думал, что никто его там не достанет. А зря так думал — Сурков его запросто достал этими самыми особыми патронами.

— Вот они, мои хорошие.

Из свертка, что прятал на самом дне патронной сумки, достал содержимое и высыпал их на тряпку. Пересчитал глазами и крякнул от огорчения — и в самом деле, этих патрон осталось немного.

— Эх, только девять.

Сурков начал снова, в пятый или шестой раз за сегодняшний день, их начищать специальной тряпицей. Не торопился, сначала внимательно осматривал каждый патрон, и только потом приступал к чистке. Делал так, словно это был какой-то неимоверно важный ритуал.

Казалось бы, что в этих патронах было такого особенного? Он не раз и не два задавался этим вопросом, но так и не находил ответа. Просто давно уже заметил, что именно эти патроны точнее всего летят в цель. Честно говоря, он и так почти не промахивался, но с ними стал еще метче стрелять. Куда целился, именно туда и попадал — точь в точь.

— Только девять целей… Жаль.

Но, главное, что его всегда поражало — это невероятная пробивная сила этих патрон. Поначалу, когда он и внимания на них не обращал, стрелял ими без разбору — по простым солдатам, по пулеметным расчетам, офицерам, артиллеристами. Когда же в бою попытался попасть в смотровую щель бронетранспортера, который поддерживал наступающую немецкую пехоту огнем, то немало удивился результату. От попадания броню машины насквозь пробило, что он уже потом обнаружил, когда ночью за трофеями лазил.

— Тогда решено, этими патронами стреляю только в броневик, танки или самолет.

Кивнул самому себе, соглашаясь, значит, с этим, и отложил кулек с особыми патронами в сторону.

— Нужно будет товарища сержанта попросить, чтобы со снабженцами поговорил. Может остались еще такие патроны… С ними половчее воевать-то. Спокойней как-то.

Правда, было еще кое-что, о чем он совсем никому не рассказывал. Честно говоря, даже и думать об этом было как-то странно. Дело было в том, что от патрон ощущалось какое-то непонятное тепло. Когда берешь такой золотистый цилиндрик в руки, сразу же накатывает спокойствие, все тревоги куда-то пропадают. Из-за этого он и положил один патрон в нагрудный карман рядом с комсомольским билетом. Сержант, когда это увидел, одобрительно прогудел: мол, правильно, последний патрон снайпер завсегда должен для себя оставить. Сурков же даже и не думал об этом.

Перед стрельбой у него уже настоящая привычка парень выработалась. Всегда перед прицеливанием касался нагрудного кармана гимнастерки, отчего сразу же накатывало спокойствие, уверенность. После этого осталось лишь взглянуть в прицел и сразу же потянуть за спусковой крючок. Выстрел, и намеченная цель поражена. Так всегда и стрелял.

— Мишаня? — из-за поворота показался сержант с двумя котелками, от которых пахло чем-то наваристым, сытным. У парня сразу же в животе забурлило. — Опять колдуешь? Бросай это дело, давай есть. Немцы вот тоже перекусывают, а мы что не люди?

Расположились в небольшом закутке, где у них был снарядный ящик пристроен в качестве стола. Запасливый сержант вытащил из сидора пару кусков хлеба, заботливо замотанных в чистую тряпицу, и пару головок лука. Все это он подвинул в сторону парня.

— Налегай на похлебку, сегодня с мясом. Повар сказал, что у артиллеристов случайным снарядом лошадь задело, пришлось пристрелить. Все как в жизни: кому-то беда, а кому-то еда…

Парень налег так, что за ушами трещало. Наголодался, а молодой организм своего требовал без задержки и в полном объеме.

— Я тут до старшего лейтенанта ходил, и кое-что тебе принес, — сержант вдруг тряхнул сидором, где что-то звякнуло. — Знаю, что ищешь.

Сурков с ложкой у рта замер. Слишком уж знакомый это был звук — тихий, нежный, почти мурлыкающий. Именно так и звучали Его патроны, когда тряхнешь сверток с ними.

— Проглоти сначала, а то от радости подавишься еще, — с усмешкой проговорил сержант, видя радостное нетерпение на лице у товарища. — Вот, держи. Со страшим лейтенантом по всей роте насобирали. Как говорится, с миру по нитке — нищему рубаха, а тебе, значит-ца, хороший запас патронов.

С этими словами из сидора одну за другой вытащил аж девять бумажных пачек с патронами. И на каждой виднелось клеймо того самого завода № 60 г. Ворошиловограда, где делали те самые особые патроны. Только оттуда винтовочные патроны имели особые свойства и особенно им ценились. Другие же были самыми обычными.

— Как? — удивился Сурков, мгновенно откладывая котелок с ложкой в сторону и начиная перебирать пачки с патронами. Спешил убедиться, что на всех коробках было то самое клеймо. — Это же те самые патроны!

— Как, как, каком к верху! — добродушно хохотнул сержант. — Я же не слепой, вижу, что к этим патронам у тебя особая любовь. Как с малыми дитятками возишься — чистишь тряпочкой, гладишь руками, бережно укладываешь в сумку. Не каждая мать так за детьми следит, как ты за патронами. К другим же патронам у тебя и близко нет такого уважения. Я и смекнул, что надо тебе тех патрон по ребятам в роте пошукать. Вот всей ротой и нашукали. Держи, стреляй, еще лучше стреляй по этим гадам!

Сурков, собрав все пачки в кучу, после этого, вообще, «выпал» из жизни. Засел в своем закутке, рядом разложил свою же шинель, на которой аккуратно выложил все патронные пачки. После этого долго изучал каждую из них, внимательно вчитываясь в надписи на клейме.

— Это они… Это то же они… — тихо бормотал он, перекладывая пачки с одной кучи в другую. — И это они…

Вскоре перед ним образовались две неравные кучки — одна побольше –8 пачек, друга поменьше — 2 пачки.

— А вот эти не те, другие…

Последние две пачки ощущались иначе, чем первые. Они казались совершенно обычными. Чтобы убедиться в этом, он даже их вскрыл и высыпал на ладонь. Совершенно точно, никаких необычных ощущений при этом у него не возникло. Патроны, как патроны. Обычные, словом.

— Хм.

Ничего не понимая, Сурков снова стал разглядывать бумажную пачки и клейма на них. На первый взгляд, все они были совершенно одинаковыми, отличаясь лишь порядковыми номерами — длинной комбинацией цифр.

— А вот еще кое-что…

Тут его глаз «зацепился» за мелкую надпись на торце пачки — «весовщик № 9». А на пачке из «нормальной» кучки была другая надпись — «весовщица № 14».

— Получается, упаковывали разные люди…

Сурков подтянул к себе свою котомку, в которой, как он помнил, осталась смятая пустая коробка от патронов. На прошлой неделе сам ее туда положил.

— И здесь весовщик № 9.

Выходило, что все особенные патроны упаковывал весовщик под номером 9. Что же это за работник такой особенный? Его прямо зуд охватил. Сейчас бы выяснить, поговорить с ним.

В этот момент со стороны немцев начали раздаваться характерные хлопки, а потом и протяжный свист. Начала работать немецкая минометная батарея, которая во время предыдущей атаки у них много крови попила.

— Вот же, черти! — выругался сержант, пригибая голову. — Все у них по часам — ровно в час дня пулять минами начинают. Одно слово, немчура… Значит, скоро опять в атаку пойдут. Мишаня, готов? Чего скалишься?

А тот, и правда, улыбался, как ненормальный. Вжался в стенку окопа, винтовку прижал к себе так, что не отнимешь. Ждал, выходит.

— Лыбишься, значит, не страшно, — буркнул старшина, тяжело опускаясь на землю рядом. Немцы все равно будут дисциплинированно ждать конца минометного обстрела, и только потом начнут атаку. — Ты, Миша, главное немца выцеливай, как пойдет. О, вот и мины падать перестали. Значит, скоро нужно ждать гостей. Ну, подымаемся.

Отряхнувшись от земли, встали к брустверу. Сержант долго всматривался в сторону врага, пока, наконец, не взялся за оружие. Сурков уже давно в прицел смотрел.

С тыла раздался голос командира роты — приказывал готовиться к отражению вражеской атаки.

— Смотри-ка, научили мы немца, как нужно в атаку ходить. А то взяли моду, как на параде маршировать, — бухтел негромко сержант, время от времени косясь в сторону своего молодого товарища. — Ничего, ничего, мы вас всех в землю уложим. Каждый получит свои законный два метра землицы.

Издалека послышался шум моторов, который сложно было с чем-то спутать. Почти сразу же с нашей стороны ударили орудия. Первые пристрелочные выстрелы ушли в молоко, с хорошим недолетом.

— Чего же вы мажете, собаки? — возмущался сержант. Его усы аж торчком встали возмущения. Он развернулся в сторону батарее и несколько раз с силой тряхнул костлявым кулаком. — Мало вас гоняют. Я бы как сидоров коз…

В этот момент один из танков, пробиравшийся по склону оврага, получил попадание прямо в башню. Было прекрасно видно, как со снопом искр снаряд срикошетил и ушел в сторону.

— Нет, Мишаня, ты погляди на это⁈ Они там, говняными шариками что ли стреляют⁈ Ми… — сержант оглянулся на товарища и чуть не поперхнулся.

Парень застыл в напряженной позе, больше напоминая каменную статую, чем живого человека. Животом прижался к стенке окопа, левый локоть уперся в землю, приклад винтовки плотно зажат правой рукой, а палец застыл на спусковом крючке.

Ба-ах! Раздался громкий выстрел!

Сержант тут же повернулся в сторону поля, чтобы увидеть, кто же на этот раз оказался жертвой.

— В кого же интерес…

И тут раздался оглушительный взрыв! Тот самый немецкий танк, что пытался незамеченным проскочить по краю оврага, вдруг вспух огнем! Рвануло так, что его башня сорвалась с места и, кувыркаясь, улетела за овраг. Над советскими окопами сразу же грянуло дружное «ура».

— Вот же, б…ь! — схватился за голову старик, никак не ожидавший увидеть такое. — Мишка, ты что ли его так? Боекомплект, похоже, рванул.

Но Сурков молчал, продолжая выцеливать врага.

— Вот тебе и Мишка, танк подбил из вин…

Не давая сержанту договорить, раздался новый взрыв. На этот раз взорвался танк, что «полз» на левом фланге. Только его башня отлетела назад и, по случайности, попала прямо в бронетранспортер, ехавший позади. От сильного удара броневик перевернулся, давя солдат в кузове и на земле.

— Мать честная, — сержант схватился за сердце. — Еще один танк подбил! Как же так? Ми…

— Отставить! — позади него, словно черт из табакерки, появился сияющий, как новенький пятак, комбат. — Товарищ сержант… Семеныч, не мешай бойцу, пусть свое дело делает, как знает. Рядовой Сурков так держать! К ногтю всех этих гадов!

Сурков, по-прежнему, молчал, не говоря ни слова. Сейчас он особенно казался продолжением своей винтовки.

Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах! Один за другим он выпустил все пять пуль!

— Броневик горит! Б…ь, еще один танк! — орал счастливый комбат, не отрывая глаз от окуляров бинокля. — Еще танк!

А парень вел огонь, как отлично смазанный механизм. Ритмично дергал за спусковой курок, заряжал винтовку, снова отстреливал магазин, опять заряжал, и так на новый круг. Патронная сумка рядом с ним пустела невиданными темпами. На поле один за другим падали немецкие солдаты, взрывались бронетранспортеры и танки. В окопах, не переставая, гремело «ура», бойцы подбрасывали вверх пилотки, шапки. Комбат за спиной Суркова уже не даже не кричал от радости, а просто хрипел.

Наконец, немец дрогнул и начал пятиться. Слишком большими были потери: больше десятка танков, шесть бронетранспортеров, почти две сотни солдат и два десятка младших офицеров.

Едва немцы отошли в тыл, как в небе «завыли» немецкие бомбардировщики. С воем двигателей и орущими сиренами, воздушные машины пикировали на советские позиции, поливая их огнем пулеметов, забрасывая бомбами. Изломанная линия траншей покрылась взрывами, небо затянулось черным дымом от горящих грузовиков.

— Все в укрытия! — орал комбат. — Живо, вашу мать!

— Всем спрятаться в укрытия! — повторяли приказ командиры рот и взводов. — Быстрее, быстрее!

… Сержант взвалил на себя раненного Суркова и потащил его в сторону землянки.

— Терпи, паря, терпи, — бормотал он, то ли себе, то ли товарищу на его спине. — Скоро будем на месте… Чего ты там все бормочешь? Взял я твою винтовку, взял. Не это? А что? Ты скажи, что нужно?

— … Найди… Найди его…

— Вот же неугомонный? Кого тебе найти-то? Фельдшера что ли? Так в землянке он.

— Найди… весовщика. Слышишь? Весовщика найди.

Глава 20

Изменения нарастают

* * *

В ночь с 18 на 19 сентября 1941 года советские войска оставили Киев. Киевская оборонительная операция завершилась потерей столицы Украинской Советской Социалистической Республики. В немецком котле оказались более 400 тысяч бойцов и командиров, почти 4 тысячи орудий и 116 танков. В плен попали не только солдаты, но и высокопоставленные командиры. Командующий Юго-Западным фронтом Михаил Кирпонос погиб при попытке прорваться из окружения.

Разгром Юго-Западного фронта открыл вермахту путь на восток Украины, в Приазовье и Донбасс. Казалось бы, история, словно гигантский локомотив, вновь понеслась по старым рельсам, повторяя уже произошедшие ошибки. Однако изменения все же были, они нарастали незаметно, постепенно приближаясь к критической границе, за которой уже не было привычного будущего.

* * *

Артемовск

Ставка 4-го армейского корпуса Вермахта

В воздухе еще «стоял» удушливый запах. Над домами, лежащими в руинах, тянулся черный дым. Автомобиль командующего 4-ым армейским корпусом генерала фон Шведлер ехал медленно, то и дело останавливаясь, чтобы охрана освободила дорогу от сгоревшей немецкой техники.

— … Чертов город, чертова страна, — негромко бурчал генерал, кутаясь в шинель. Ноябрьский ветер был пронзительный, ледяной, неумолимо выбивал все остатки тепла, несмотря на теплую генеральскую шинель. — Чертовы унтерменши.

Несмотря на взятие Артемовска, настроение у генералы было отвратительным. Его корпус «таял» с катастрофической скоростью, теряя солдат, офицеров, технику. Проклятые «иваны» сражались, как сумасшедшие, цеплялись за каждую деревню, город. Почти не сдавались в плен. Если не оставалось патрон, то подрывали себя и врагов последней гранатой.

Такой войны фон Шведлер еще не видел. Французская и польская компания сейчас казались обычной прогулкой, во время которой можно было особо не напрягаться, относиться спустя рукава к соблюдению армейских уставов. Французы и поляки сразу же сдавались в плен, когда сражаться больше не было возможности. Русские, напротив, бились до самого конца. Одно слово, унтерменши, звери, а не люди. Ведь, всякому здравому человеку понятно, что дальнейшее сопротивление немецкой армии просто бессмысленно.

— Ого-го! — само собой вырвалось у генерала, когда автомобиль выехал из-за поворота. Городская площадь, открывшаяся его взгляду, была буквально завалена подбитой немецкой техникой, трупами солдат в серых немецких шинелях, что не могло не бросаться в глаза. — Что тут произошло? Вальтер, тормози!

Машина тут же встала. Генерал вышел и пошел в сторону двухэтажного дома с белыми колонами. Оторопело оглядывался по сторонам.

— Что здесь, вообще, произошло? Господин полковник?

Он увидел полковника Пико, долговязая фигура которого выделялась среди остальных офицеров. Командир танковой дивизии с потерянным видом стоял у одного из сгоревших танков, и, похоже, тоже не понимал, что тут случилось.

— Господин полковник, что здесь произошло?

— Господин генерал, — полковник вытянулся перед командующим корпусом. — Все мои танки здесь… Дивизии больше нет, господин генерал, а значит и меня нет…

Полковник коротко поклонился генералу, развернулся и пошел в сторону ближайшей машины. Здесь вытащил из кобуры пистолет, поднес к виску и… Выстрелить не успел, подскочившие офицеры вырвали из его руки оружие.

— Что? Вся танковая дивизия здесь? — фон Шведлер лишь мазнул глазами по сгорбленной фигуре полковника. Какое теперь дело до командира танковой дивизии, который лишился всех своих танков? Никакого. — Это же бред! Как можно потерять все танки? Как? Это же полнейшая глупость! Чем русские все это сделали? У них же была одна пехота! Как?

Генерал снова и снова задавал эти вопросы, но вместо ответов перед его глазами стоял сгоревшие немецкие танки.

— Что вы молчите? — фон Шведлер развернулся к офицерам. — Как вы все это объясните?

— … Господин генерал, разрешите? Капитан Заугер, командир пехотного батальона, — перед командующим встал невысокий блондин с забинтованной рукой. Дождавшись кивка генерала, он продолжил. — Я все видел. Это мой батальон наступал с севера. А танкисты шли прямо по центру…

Заугер махнул рукой в сторону здоровенного металлического завала, в котором угадывались два или три танка. Судя по состоянию машин, по ним били из чего-то автоматического и крупнокалиберного. Броневые листы танков напоминали решето, из отверстий до сих пор тянуло дымком и чем-то сладковатым.

— … Разведка докладывала, что здесь держал оборону обычный стрелковый батальон. У них даже пулеметов не было, — капитан, явно, оправдывал танкистов, которые решили атаковать позиции противника в лоб. — Наши танки вышли на площадь, и тут все началось. Кругом все загрохотало. Долбило что-то скорострельное, какой-то крупняк. Я такого еще не видел, господин генерал. Первый танк…

Капитан показывал на танк, а его рука при этом ходуном ходила.

— Металл рвало, как бумагу. Не знаю, чем там «иваны» стреляли, но они насквозь пробивали наши панцыры… Я такого никогда не видел. Это что-то новое. Может русские что-то испытывают, какое-то новое оружие… Только там мы ничего не нашли. Я не знаю, что и думать, господин генерал. Но, если у них будет много такого оружия, то…

Фон Шведлер кивнул. Ему не нужно было объяснять, что это означало для них. Такое оружие — это смерть для моторизованных соединений, главного и самого смертоносного оружия Вермахта. Эти мысли быстро промелькнули в его голове, заставив действовать.

— Капитан, найдите фотографа и немедленно все здесь задокументируйте! — командующий показал на танки. — Обыщите эту площадь как следует. Все, я повторяю, все необычное сразу же собрать! Возьмите показания со своих солдат. Кто-то же должен был заметить что-то странное. Все собрать и доставить ко мне. Действуйте, капитан!

* * *

Рубеж Дебальцево — Кольцово

Штаб 12-ой армии Южного фронта

Деревня, где располагался штаб 12-ой армии, называлась то ли Саловка, то ли Салмовка. На штабных картах встречались оба названия. Из местных жителей, кто бы смог все прояснить, никого уже не осталось: одни были эвакуированы, другие мобилизованы, третьи просто сгинули. Да, честно говоря, и не важно это.

— … Товарищ генерал⁈ Константин Аполлонович⁈ — ординарец в очередной раз позвал генерала Коротеева, командующего 12-ой армией.

— Чай? — генерал недоуменно посмотрел на бойца. — Какой еще к черту чай? Иди ты со своим чаем!

Только что из Ставки был получен приказ — любой ценой вернуть контроль над Артёмовском, важным логистическим центром Восточного Донбасса. Для этих целей 12-ой армии придавалось аж две стрелковые дивизии. Правда, Ставка умолчала, что они были серьезно потрепаны прошедшими боями и составляли, в лучшем случае, дивизию довоенного состава. На подготовку контрнаступления давалось ровно трое суток, по истечению которых должна была начаться битва за город.

Вот генерал уже сутки и корпел над картой, пытаясь понять, что теперь делать. Голова буквально раскалывалась от недосыпа, цифры и буквы расплывались, превращаясь в нечитаемую абракадабру.

— … Это какое-то сумасшествие, настоящее сумасшествие, — шептал генерал, массируя виски. Бесполезно, головная боль все равно не отступала, явно поселившись надолго. — Какое в этих условиях наступление? Какое? У нас же нет никаких ресурсов… Эти две дивизии — просто слезы… У нас ничего нет, совсем ничего…

Предыдущие бои основательно истощили 12-ую армию. В ротах оставалось до половины состава. Почти не было танков, артиллерийских орудий.

— Ничего.

Сдвинув в сторону карту, генерал стал перебирать донесения командиров о потерях. Картина, действительно, была катастрофической. Некоторые полки по численности приближались к батальонам, те, в свою очередь, — к ротам.

— Убито, убито, убито, убито, — читал он, чувствуя, как начинает кружиться голова. — Убито, убито, убито, убито… Ранено… Что?

Над одним из донесений он застыл.

Генерал некоторое время внимательно рассматривал донесение, то приближая его к глазам, то, наоборот, отдаляя. Однако, его содержание все равно оставалось неизменным — батальон капитана Савельева по какой-то причине за время последних боёв понёс наименьшие потери. Причем батальон воевал наравне с остальными, не отсиживался в тылу, а воевал в самом пекле, как и все. Тем удивительнее было донесение.

— У всех до половины состава выбило, а у него какие-то два с половиной десятка. Не понимаю…

Он ведь прекрасно знал этого самого капитана. Савельев никогда не праздновал труса, любил ходить в лихие атаки и отличался известным авантюризмом. Словом, с какого такого бока у него должны быть наименьшие потери? Коротеев скорее поверил бы в обратное. Однако, бумага «говорила» именно то, что «говорила»: батальон капитана Савельева, принимая участие в ожесточенных боях, понес неоправданно малые потери. В чем же причина?

Немного посидев, генерал ещё раз все тщательно проверил. Все оказалось именно так, как и было в донесении. В батальоне Савельева было меньше всего убитых и раненых, существенно меньше.

— Так… Миша⁈ — командующий, развернувшись к двери, громко позвал ординарца — бойца Ерохина, в одном лице исполнявшего роль и ординарца, и вестового, и порученца.

— Константин Аполлонович⁈ — из-за двери тут же показалась вихрастая белобрысая голова Ерохина. Встретившись глазами с генералом, тот расплылся в улыбке. Всегда таким был — веселым, заводным, улыбчивым, и что греха таить, шебутным. — Чайку, значит?

Генерал покачал головой.

— Живо разыщи капитана Савельева! Пусть мухой ко мне бежит! Только быстро!

Дверь тут же захлопнулась, и в коридоре послышался топот сапог — Ерохин понесся.

Генерал в ожидании начал прохаживаться по комнате, не переставая думать об этом деле. Что он хотел услышать от капитана, честно говоря, и сам не знал. Разговор покажет, как говорится.

— Товарищ генерал, разрешите? — наконец, послышалось из-за двери. Не дожидаясь ответа, вошёл капитан. — Капитан Савельев по вашему приказа…

Командующий не терпеливо махнул рукой, приказывая заходить. И сразу же в лоб задал вопрос:

— Что это такое?

Савельев с недоумением посмотрел на генерала. Не понял, чего у него спрашивают.

— Вот, в этом донесении! Ты докладываешь, что с 21 сентября по 4 ноября твой батальон потерял убитыми 23 бойца. Раненых 12 человек. Что это?

Капитан взял в руки своё донесение. Он, по-прежнему, ничего не понимал. Донесение было его, содержание он прекрасно помнил. Но в чем вопрос, чего от него хотел командующий, никак не мог сообразить?

— Товарищ генерал, э-э-э…

— Капитан, я спрашиваю, почему у тебя такие потери? Ты знаешь сколько потеряли убитыми твои соседи? Родионов, Загитов, Семцом? Вот, донесение комбата Родионова — 114 бойцов убито, 83 бойца ранено. Загитов сообщает о 190 убитых бойцах и 203 раненных.

Тот неуверенно кивнул. Конечно, он знал. Не точно, но примерные цифры представлял. Они же общаются между собой.

— Так, какого лешего, ты так мало потерял?

Капитан почему-то занялся.

— Чего молчишь? — недовольно сдвинул брови генерал. — Что, черт побери, происходит? У всех людей не хватает, а у тебя почти полнокровный батальон. Как это так? Дьяволу душу что ли продал?

— В патронах дело, товарищ генерал, — смутился Савельев.

— Что?

Генерал аж побагровел, видимо, решив, что над ним издеваются.

— Какие ещё, мать твою, патроны? — рявкнул командующий на оторопевшего комбата. — Что ты мне тут Ваньку валяешь? Остальные что, говняными патронами стреляют? Так?

— Нет, товарищ генерал, — мотнул головой Савельев. — Правда, дело в патронах. Честно говоря, я сам толком не понимаю, поэтому и не докладывал… Эти патроны, они, как бронебойные, даже лучше бронебойных. Вот, смотрите!

Перед генералом на столе появились два совершенно одинаковых винтовочных патрона. Выглядели точно также. Совершенно обычные золотистые цилиндрики с острыми головками.

— Этот патрон — обычный, как у всех, — капитан показал на тот патрон, что лежал справа. — А вот этот совершенно другой. Мы как это заметили, то начали его проверять. С ним, товарищ генерал, из винтовки танк можно насквозь пробить. Толстенную железную плиту навы…

— Что? — брови у генерала взлетели вверх. — Ты, сукин сын, пьяный что ли? Совсем головой поехал?

Как услышанное может, вообще, в голове укладываться? Винтовочный патрон — это патрон для поражения живой силы противника, что даже ребенку известно. Есть, конечно, примеры, когда снайпер попадает через смотровое отверстие прямо в механика-водителя танка или в бензобак самолёта. Но это исключительные случаи, о которых и говорить нечего.

— Что ты здесь сказки рассказываешь?

Долгое время копившаяся злость у него наконец-то выплеснулась наружу. Генерал вскочил с места и со всей силы хрястнул по столу кулаком. Все, лежавшие на его поверхности, подпрыгнуло и оказалось на полу.

— Я тебя сейчас этим же патроном шлепну! К стенке, по законам военного времени…

— Товарищ генерал, разрешите показать? — вдруг перебил его капитан с отчаянием в глазах. Видел, к чему дело шло. Командующий был всем известен своим нравом, запросто мог разжаловать, а то и что хуже. — Давайте, я все покажу. Прямо сейчас, при вас заряжу этот патрон и стрельну во что-нибудь.

Савельев схватил патрон, винтовку, что стояла к стены. Быстро зарядил патрон.

— Товарищ генерал, на улице танкисты машину бросили. Сказали, что теперь только в переплавку. На ней можно испытать, и сами все увидите.

— А если не получится? — усмехнулся генерал с явной угрозой. Мол, не получится, в землю закатаю.

— Тогда делайте, что нужно. Рядовым, если нужно, пойду.

Они вышли на улицу. Рядом с домом, и правда, застыл советский танк с опущенным к земле орудием. Со стороны двигательного отсека отчетливо несло горелым.

— Танк Т-26, товарищ генерал. Лобовая броня — 15 мм, — махнул капитан рукой в сторону танка. — Вот туда и буду стрелять.

Привлеченные странным зрелищем, к ним стали подходить бойцы и командиры. Вскоре за спиной генерала уже собралась небольшая толпа в двадцать — тридцать военных, с недоумением смотревших на приготовления капитана.

— Товарищи отойдите от танка! — крикнул он в сторону бойцов, проходивших рядом с машиной. — Быстрее!

После быстро прицелился и сразу же выстрелил.

Баах! — раздался выстрел, оказавшийся довольно громким, необычайно громким для винтовочного выстрела.

— Ни ху… себе! — кто-то из бойцов не сдержался, когда стал виде результат выстрела. — Как из сорокопятки жахнули!

— Разойдись! — ординарец генерала раздвинул толпу, тут же кинувшуюся к танку. — Товарищ генерал, вот здесь…

Командующий молча подошел и встал, как вкопанный. В лобовой плите виднелось здоровенное отверстие, в которое можно смело просунуть кулак. Края сверкали вывороченным металлом с идеально ровными стенками. Он надел очки, и еще раз посмотрел. После осторожно провел пальцем по ровной кромке отверстия, словно не доверял своим глазам.

— Товарищ генерал, а вот выходное отверстие, — капитан Савельев стоял с другой стороны танка и махал рукой. — Я же говорил, что навылет бьет.

В окружении еще большей толпы генерал прошел к корме танка и вновь застыл. Прямо в районе нижнего кормового листа красовалось точно такое же отверстие, что и спереди. Разница была лишь в том, что здесь выходное отверстие напоминало собой диковинный цветок из металла. Наружу торчали металлические лохмотья.

— Савельев, стреляй еще раз! — приказал генерал со странным выражением на лице. — Быстро все от машины отошли! Ерохин, почему бойцы без дела шатаются! Распорядись!

После нескольких окриков ординарца, бойцы с недовольными лицами начали расходиться. Хотя видно было, что всем им до ужаса любопытно, что же тут происходит.

— Савельев, давай сразу два патрона!

— Есть, товарищ генерал!

Савельев быстро вытащил из кармана гимнастерки еще два патрона и зарядил ими винтовку. Приложил оружие к плечу, прицелился и быстро два раза выстрелил.

— Вот же, б…ь, — прошептал Коротеев, рассматривая металлические лохмотья на месте броневой плиты. — Как же так? Это же обычные патроны… Так…

Застыв на мгновение, командующий вдруг оживился. До него неожиданно дошло, что эти самые патроны были для него самым настоящим спасением. Ведь, получалось, что с такими боеприпасами каждый боец мог сравняться с целым артиллерийским орудием. Это же ответ на превосходство немецкой армии, настоящее чудо-оружие.

— Ерохин, живо у танка охрану ставь! Все накрыть плащ-палатками! Быстро! — генерал показал на танк, а потом повернулся к Савельеву. — Пошли, поговорим.

Пропустил в избу капитана, после вошел сам, и плотно закрыл за собой дверь.

— Ты знаешь, что это такое?

Савельев качнул головой.

— Это, капитан, лекарство от немецкого блицкрига! — у генерала от возбуждения «горели» глаза. Ведь, с такими боеприпасами они мигом перевернут все с ног на голову. Наконец-то, Красная Армия перестанет отступать, оставляя врагу родную землю со своими родными и близкими. — Мы же их танки и бронетранспортеры, как орешки перещелкаем. Самолеты, вообще, забудут, как летать над нами.

Командующий даже садиться не стал. Адреналин в его крови бурлил, не давая ему стоять на месте.

— Что это за патроны? Откуда прибыли? Со склада? Ты ведь проверил уже все накладные? Не мог не проверить. Говори, говори?

— Да, товарищ генерал, я все проверил, — капитан вытащил из нагрудного кармана небольшой кусок картонки с фабричным штампом. — Партия с такими патронами изготовлена на фабрике № 60 города Ворошиловограда. Совсем близко от нас…

У генерала даже глаза от удивления округлились. Получается, у них под боком находится патронный завод, который делает сверхпробивные боеприпасы.

— Это же… — Коротеев чуть не задохнулся от предвкушения. — Капитан, слушай боевой приказ! Бери роту бойцов, и езжай в Ворошиловоград! У тебя двое суток до начала нашего контрнаступления. Эти патроны нам нужны, кровь из носу как. Без них все здесь ляжем, капитан. Действуй, капитан, действуй. Выскреби все, что у них есть на складах. Слышишь, забери все, что есть!

— Есть, товарищ генерал!

Капитан Савельев вышел, а командующий еще долго сидел в одиночестве, не сводя глаз с небольшого картонного квитка бумаги в своих руках.

— Патронный завод № 60, патронный завод №… Что это такое? Хотя, какая разница? Никакой разницы! Нам здесь и сейчас нужны эти патроны. Здесь и сейчас! А потом будем судить, что это такое…

Глава 21

Пришла пора сразиться

* * *

Слухи о новом невероятно смертоносном оружии разносились быстро. Уже к началу следующей недели на южном фронте с обеих сторон в открытую говорили о новейших патронах советской армии, которые по своей разрушительной силе равнялись, а то и превосходили мощь артиллерийских снарядов мелкого калибра. Немецкие солдаты шепотом передавали друг другу слухи об ужасном оружии русских, которое разрывает броню танков, как бумагу. Мол, было достаточно одного попадания из самой обыкновенной винтовки, чтобы сначала обездвижить танк, а потом его и взорвать.

В Красной Армии бойцы и командиры с придыханием рассказывали о сверхсекретных разработках советских ученых, об особой формуле пороха. С бедолаг снабженцев наши бойцы уже в открытую требовали привозить только новые патроны, а не обычные, как всегда. Те ничего не понимали, ругались, оттого часто случался мордобой. К командованию сплошным потоком шли донесения с просьбой выделить хотя бы несколько ящиков новых патронов, произведенных именно на патронном заводе № 60 в г. Ворошиловград, а не в каком другом месте.

В условиях военной неразберихи, тяжелого положения армии и тыла в первые месяцы войны высшему командованию Советского государства было не до каких-то там слухов. Если кто-то из командиров фронтов или членов Ставки и слышал о чудо-патронах, то попросту отмахивался от этого. И в самом деле, какое могло быть расследование о чудо-патронах в то время, когда враг рвался к Москве, а на кону стояло само существование государства.

Однако слухи, разговоры простых бойцов, письма домой, донесения командования и фото последствий начали напоминать собой снежный ком, катящийся с горы и постепенно набиравший все большую и большую массу. И в какой-то момент все начало меняться.

* * *

г. Ворошиловград

Патронный завод № 60

Поначалу я, как и все рядом, верили, что скоро все «вернется на круги своя». Казалось, что пройдет совсем немного времени, что нужно еще чуть-чуть потерпеть, и все изменится к лучшему. Мы снова заживем, как раньше — весело, душевно, мирно. Будем радоваться самым простым вещам, которые раньше не ценили, принимали, как само собой разумеющееся — прогулкам под весенним дождем, вечернему чаю на лавке у дома, неспешным посиделкам со старинными друзьями, счастливому детскому смеху на улице под твоим окном.

Я приходил в цех, где работали такие же подростки — девчонки и мальчишки, недавние школьники, и с головой погружался в работу. Я твердо знал, что делаю нужное, важное дело — приближаю победу над страшным врагом. С этой мыслью я сутками пропадал на заводе. Перестал уходить в общежитие для рабочих. Оборудовал себя небольшой закуток прямо в цеху, где и спал. От усталости после смены падал замертво, поэтому никакой шум станков и не мешал. Глядя на меня, стали жить в цеху и другие.

Мы верили, и я тоже верил в победу, но действительность оказалась ужасной — с каждым днем становилось лишь хуже и хуже, страшнее и страшнее. Все чаще шептались о том, что город скоро придется сдать и всем придется уехать. Вражеские налеты становились все разрушительнее, словно подтверждая эти слухи, разговоры. На улицах стало больше беженцев — потерянные женщины и дети с узлами вещей, грязными игрушками и диким страхом в глазах.

— … Как же так? Я же видел здешнее оружие, видел воинов, — удивлялся я. — У них необыкновенные самострелы, сделанные из железа повозки, летающие самолеты! Много, очень много всего…

Через город часто проходили колонны с боевой техникой, бойцами и командирами. Военные четко маршировали, громко отдавали приказы бравые командиры, грозно рычали огромные танки, лошади тянули за собой многопудовые пушки. Я просто не понимал, как можно победить такую силищу.

— Значит, орда сильнее… Как и в тот день, когда пал мой город.

Но в один день случилось то, что в очередной раз все изменило в моей жизни, поставив с ног на голову. Я только-только поменял порванную ременную передачу в механизме и запустил конвейер, как за моей спиной раздался громкий окрик. По-другому в цеху было нельзя, из-за постоянного грохота многочисленных станков просто на просто не докричишься.

— Архипов⁈ Санька⁈

Я повернулся и увидел у входной двери своего здешнего напарника — белобрысого Кешку Макарова, который махал руками, как моряк-сигнальщик на корабле. К себе, значит, подзывал.

— Сань, давай дуй к проходной, а я пока на конвейере постою! Чего-чего, твоя мать пришла с братом и тебя зовут! Давай, беги, может чего случилось…

Потемнев лицом, я тут же сунул напарнику в руки свои ключи, и кивнул — принимай, мол, хозяйство. Сам же скрылся за дверью, с трудом давая внутри себя тревогу. Приезд матери из поселка в город был неожиданным и ничего хорошего не сулил. Просто так ее бы с производства никто не отпустил, а, значит, и причина была довольно веская.

— Сашенька! — из темноты заводской проходной к нему с криком бросилась мать. Постаревшая: худая, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. Смотришь, сердце кровью обливается. — Сыночек!

Его тут же обняли, расцеловали, всю щеку залили слезами. Сбоку в него вцепился младший брат, Петька, тут же принявшийся жалобно хныкать.

— Как ты тут, сыночек? Кушать хоть есть что? Совсем исхудал, одни глаза остались! — причитала мама, не давая ему и слова вставить. При это смотрела на него так, что ком к горлу подступал. — Я вот тебе хлебца с сальцом немного принесла, чтобы ты покушал…

Покопавшись в своей котомке, начала совать мне небольшой узелок. Темный, холщовый, как раз там поместиться небольшой кусок сала и краюха хлеба.

— Бери, Сашенька, бери, хоть покушаешь немного.

От узелка так одуряюще пахло копчёностью с чесноком, что рука сама собой потянулась. Но все-таки не взял, не смог. Вижу же, что она последнее принесла. Вон Малой с жадностью принюхивается, едва слюной не давится.

— Мамуль, не нужно. Нас здесь же хорошо кормят, — я с нежностью сжал ее худые пальчики, поднес к губам, осторожно поцеловал. Мама, самый родной человек, сама голодает, а детям последнее несет. — Честное слово, хорошо, вкусно кормят — и завтрак, и обед, и ужин даже. Сегодня вон так накушался, что пузо аж болит. Видишь, как надулось?

Пусть в животе и была только пустая мучная болтушка с двумя капустными листочками и парой кусочков картошки, но сытость я изобразил будь здоров. Даже живот стал гладить, показывая, как вкусно было.

— Кхе, кхе, кхе, — глядя на такую картину, закряхтел вахтер, дядя Ваня, как раз стоявший на проходной. Глаза при этом так округлил от удивления, что стал на пучеглазую рыбу похож. Он-то точно знал, что кормежка у нас такая, чтобы только ноги не протянуть и до станка можно было дойти. А как иначе? После того, как немцы продовольственные склады разбомбили, здесь все так жили. — Кхе, кхе.

— Мама, я тозе хочу на заводе лаботать! — Петька, младшенький, тут же подал голос. Видно было, что его очень впечатлили мои слова. Он аж с таким жадным интересом стал по сторонам оглядываться, что того и гляди сбежит. — Саня, возьми меня к себе! С тобой лаботать буду! Возьми!

У матери дрогнула рука, и она медленно убрала узелок в свою котомку. Поверила, похоже.

— Мамуль, не волнуйся, все у меня хорошо. Работаю, с ребятами уже подружился. Тут много таких, как я. Видишь, даже сапоги мне хорошие справили, — я показал на короткие сапожки, которые достались мне от недавно умершего парнишки. Мои ботинки совсем прохудились, а ноябрь выдался такой, что и в валенках было не жарко. — Лучше расскажи, как вы там? Как Пашка? Как папка?

И только я спросил про отца, как она разрыдалась. Снова меня крепко-крепко обняла.

— Мам, ты чего? — у меня внутри все похолодело. Не знал, что и думать. Неужели, что-то страшное случилось. Их ведь, как и нас, последнее время почти каждый бомбили. — С отцом что-то?

— Эвакуацию объявили, все шахтеров мобилизую… — сквозь слезы рассказывала она. — И Федю тоже… Вчера собрался… Сказали, что на бронепоезде будет город оборонять…

Она продолжала рассказывать, то и дело всхлипывая, а я все это время косился вправо, в сторону старого цеха. Все станки оттуда еще на прошлой неделе вывезли, а туда загнали паровоз с тремя вагонами. Мастер сказал, что будут из него бронепоезд для обороны города делать. Вроде бы вчера уже и одну башню с орудием поставили.

— Нас тоже к эвакуации готовят, Санечка, — мама уже не плакала, а скорее глухо бормотала, то и дело тяжело вздыхая. Взгляд при этом был растерянный, опустошенный. — В Саранск, кажется, поедем. Когда же теперь все увидимся-то… Пашка вот на фронт собрался. День деньской у военкомата торчит, пороги оббивает, просится. Вчера сказал, что, если его не возьмут, то сам убежит.

Вдруг за входной дверью кто-то громко, уверенно затопал сапогами. Обычные рабочие так не ходили. Те больше шаркали, чем чеканили шаг. И точно, дверь широко распахнулась и на пороге появился крупный коренастый мужчина в форме капитана.

— А это что такое? — он тут же нахмурился, наткнувшись взглядом на маму. — Что это за комната для встреч? Товарищ, почему на военном объекте посторонние? — вахтер при этих словах выскочил из своей каморки, как черт из табакерки. Тут же вытянулся перед военным, живот втянул, глаза выпучил. — Совсем страх потеряли⁈ Враг за воротами, а у вас тут посторонние! Гражданочка, живо на выход! Освободите помещение!

Мама испуганно втянула шею в плечи, крепко прижав к себе младшего сына. Еще раз меня обняла, расцеловала, бросила напоследок долгий взгляд и, наконец, скрылась за дверью.

— Почему в рабочее время шатаемся без дела? — это военный уже в мою сторону рыкнул. — Кто мастер? Как он, твою мать, за дисциплиной следит⁈ Бегом в цех!

Я молча кивнул и пошел к своему рабочему месту. Настроение стало совсем ни к черту. От слов матери на душе было совсем погано. Получалось, что я снова терял свою семью. Сначала это произошло в том мире, а теперь то же самое случалось и в этом мире.

— Не-ет, не-ет, больше такого не будет, — качал я головой, шепча себе под нос. — Я костьми лягу, но такого не допущу…

Всю оставшуюся смену я думал, что же теперь делать. Злость и не думала меня покидать. Напротив, она душила меня все сильнее и сильнее, уже мешая дышать.

— Они меня еще не знают… Я раздавлю эту нечисть, собственными руками раздавлю…

Бормотал со злостью, слал проклятья, механически ковыряясь в механизме. Вокруг толком ничего не замечал, погруженный в свои мысли.

— Тогда мне тоже нужно на фронт… К отцу…

Быстро сновал вдоль конвейера, время от временя вынимая застрявшие патроны, поправлял ленту. И, взбудораженный, никак не замечал, что его ладони светятся чуть сильнее, чем раньше. Всегда, когда из под его рук, вместо обычного металла выходил таинственный адамантий, кожа светилась. Но свечение было неяркое, едва заметное глазу, робкое, а теперь оно стало сильнее, и значительно теплее.

Обрати на все это внимание, я бы точно заметил эту странность. Раньше адамантий покрывал только кончики патронов тонюсенькой пленкой. Сейчас же менялась вся пуля, становясь совсем иной. И теперь это была уже не просто самая обычная винтовочная пуля, а нечто совершенно другое, более страшное, более мощное.

— Я вам еще покажу… вот увидите…

В моей голове бродили самые разные мысли о том, как помочь отцу, но одна из них мелькала чаще всего.

— А если на отправится на нем… Да, да, прямо на нем… С ним нужно лишь немного поработать, и тогда…

Все чаще я косился в сторону старого цеха, где из паровоза делали бронепоезд. Эти громадины из железа всегда вызывали во мне необычайное чувство восхищения. Оказавшись у железнодорожных путей, я нередко замирал и, как сопливый мальчишка, смотрел на поезда. В такие минуты мне всегда приходила мысли о грозных механических големах, созданиях древних гномов, наводивших ужас на окрестные народы моего мира.

— Да, да, нужно попробовать. Ведь, есть же легенда о Сенмунде Мудром… Он же смог, а почему не смогу я?

Он верил, чувствовал, что задуманное у него может получится.

— Я смогу это сделать, смогу…

Этот паровоз должен был стать не просто грозной боевой машиной, а нечто совершенно большим.

— Нужно лишь постараться…

* * *

г. Ворошиловград

Патронный завод № 60

Глубокая ночь.

Одна рабочая смена закончилась. На четыре часа, оставшихся до следующей смены, завод погрузился в тишину. Застыли станки, остановился конвейер. Многие из рабочих, работавших едва ли не сутками напролет, спали прямо в цехах. Каждый старался урвать хоть немного времени для отдыха. То там, то здесь на импровизированных лежанках из патронных ящиков валялись тела, укрытые старыми шинелями, ватниками.

В самом большом заводском цеху, большую часть оборудования которого уже вывезли на восток, стоял паровоз, укрытый паутиной монтажных лесов. Локомотив будущего бронепоезда, пусть еще и неготовый, уже внушал уважение. Все уязвимые места были прикрыты толстыми листами металла, создававшими хищные рубленые линии. Многотонная махина сейчас напоминала застывшего перед атакой невиданного зверя, готового к схватке не на жизнь, а на смерть.

Прямо за локомотивом стояли блиндированный вагон с узкими бойницами для стрелков и железнодорожная платформа, на которую уже начали монтировать танковую башню. Рядом на бетонном полу громоздились железные колпаки — будущие орудийно-пулеметные точки. У стен громоздились тяжеленые рельсы, которые за отсутствием настоящей брони использовались в качестве ее замены.

… Вдруг у одной из стен в лунном свете что-то мелькнуло. Тень то появлялась у станков, то снова пропадали, чтобы через какое-то время опять мелькнуть на свету.

Это был точно не бродячее животное, а человек. Судя по худосочной фигуре около будущего бронепоезда бродил подросток.

— … Отец, я не брошу тебя одного, — в тиши цеха раздавался лихорадочный шепот. — Я встану рядом с тобой, спина к спине, как это было дома…

Окажись рядом кто-нибудь, то он стал бы свидетелем весьма странного зрелища. Подросток, а это точно был подросток в засаленных ватных штанах, старом ватнике и серой шапке с ушами, напоминали то ли больного, то ли сумасшедшего. Он непрерывно что-то бормотал себе под нос, странно махал руками, дергано двигался.

— … Я помогу, я защищу тебя, отец. Орочье отродье даже пальцем тебя не коснется. Даже пальцем… Никто…

Худенькая фигурка медленно ходила вдоль локомотива, легонько, нежно касаясь его угловатых ребер, выступающих углов. В некоторых местах подросток задерживался чуть дольше, в другие — меньше.

— … А ты… ты станешь моим зверем, моим драконом, моим защитником… Только здесь плохое, дрянное железо, недостойное для зверя.

Он с силой пнул подвернувшийся под ногу рельс. Потом стукнул по железному листу, прикрывавшему кабину паровоза.

— … Я дам тебе кожу из настоящего адамантия, — шепот становился все громче. — Металл Богов не пробить, не проломить.

В темноте что-то сверкнуло. Потом еще раз, и еще раз. Огоньки «заиграли» на стенах, потолке.

— Настоящий зверь…

Сверкнуло еще сильнее. Свет искрил, выходя из под ладоней мальчишки. Там, где он водил руками, корежило металл. Поверхность паровоза шла волнами, и тут же застывала. С виду ничего не менялось и все оставалось по-прежнему, но изнутри это было уже не железо, а нечто совершенно иное, просто несуществующее в этом мире.

— Зверь…

Наконец, паренек остановился. Устало выдохнул, руки повисли, как плети. Видно было, что это действо далось ему непросто. Из него словно высосали все силы.

Закусив губу до крови, он тяжело взобрался в вагон. Здесь сделал несколько шагов, его нога задела большой кусок угля и он рухнул вниз. Сваленный для топки паровоза, уголь сдвинулся и накрыл его, пряча от чужих глаз.

* * *

Младшая эдда Подгорного народа «Сказание о славных деяниях Сенмунда Мудрого, великого короля Подгорного народа» [отрывок]

… Великий Змей Скарнгальд, рожденный в темных глубинах подземелий по злой воле колдуна Гренделя Ужасного, не знал пощады. Каждую ночь полной луны над скалистыми утесами Гордрума разносился ужасный рев, возвещавший приход страшной Жатвы — праздника Смерти. С жутким хрустом чудовище вырывалось из самой глубокой пещеры, круша на своем пути камни, деревья.

Окрестные селения, города пустели, жители в ужасе бросали дома, свой скарб, животных и бежали на Запад, как можно дальше от гор. Рыданья неслись над дорогой, женщины заламывали руки, младенцы рыдали до хрипа, старики и старухи падали ниц от страха. За старую лошадь, больного осла отдавали столько золота и серебра, сколько в былое время стоил хороший дом. Юные девы и почтенные матроны, презрев стыд, отдавались любому, кто обещал их спасти от ужасного чудовища. Страх поселился в сердцах людей.

Самые храбрые из храбрых отваживались и оставались в домах, чтобы бросить вызов ужасному Скарнгольду. Напрасные мечтания, пустые фантазии Ведь, шкура чудовища была закалена в глубинах земле в расплавленной лаве, ее не брал ни меч, ни топор, ни острие копья. Эдмон из Загреба, Киркал из Мериндора, Торвин из Борхондола и многие другие рыцари сложили свои головы за последнюю сотню лет. Никому из героев не удалось даже приблизиться к Великому Змею, все сгорели от его зловонного дыхания. До сих пор все предгорья Гордрума усыпаны костяками этих храбрецов.

Лишь Сенмунд Мудрый, правитель Подгорного народа, смог победить ужасного Скарнгольда. Зная о несокрушимой шкуре чудовища, он выковал из черного железа голема и покрыл его металлом Богов — адамантием. Только так можно было вдохнуть жизнь в бездушной кусок железа и сделать его своим оружием против чудовища.

И в день цветения красных календул ужасный Скарнгольд пал, сраженный дланью голема…

Глава 22

Первый бой

Пригороды Артемовска

* * *

К сожалению, все произошло именно так, как и должно было произойти. Советское командование оказалось еще не готово к проведению таких операций — слишком мало опыта, слишком мало сил и бьющей через край самонадеянности.

Яростные попытки Красной Армии отбить город Артемовск оказались безуспешными. Все атаки штурмовых частей 12-ой армии генерала Коротеева выбить немецкую пехоту с ее позиций наталкивались на кинжальный огонь пулеметов и зенитных орудий, поставленных на стрельбу прямой наводкой. Неприятным сюрпризом для советских войск оказалась замаскированная гаубичная батарея и отдельный батальон средних танков, которые тут же открыли губительный огонь по штурмовикам.

К вечеру пятого ноября советские войска, понеся большие потери, откатились на исходные позиции. Утром следующего дня после пополнения штурмовых частей личным составом и боеприпасами намечался новый штурм. Приказ командования никто не отменяли, и они обязаны были попробовать еще раз, еще раз и еще раз.

Однако ровно в шесть утра… «заговорила» немецкая батарея гаубиц крупного калибра, одновременно в воздухе «повисли» вражеские бомбардировщики. Еще через час на советские позиции, перепаханные бомбами и снарядами, пошла пехота и танки. Сильно потрепанные батальоны не выдержали и начали пятиться. Перед командованием 12-ой армии отчетливо замаячила катастрофа.

Получилась классика жанра. Встречаешь наступление врага на подготовленных позициях и хорошенько изматываешь его в оборонительных боях. Когда наступление противника «выдыхалось» и он начинал откатываться назад, начинаешь свое наступление и на вражеских плечах прорываешь оборону. Этому учат даже не в академии генерального штаба, а в обыкновенных военных училищах. Вот так…

— … Похоже, все, товарищи, абзац! Б…ь, доигрались в наступление! — с чувством выругался генерал Коротеев, оторвавшись от окуляров перископа. Из наблюдательного пункта было прекрасно видно, что наши бойцы оставили первую линию траншей и беспорядочно бежали ко второй. На поле растянулись цепи наступающей немецкой пехоты, ревели движками бронеавтомобили. Немцы продолжали успешно контратаковать. — Переиграл нас немец по всем очкам! Чего молчим, языки в ж… засунули?

Командиры продолжали молчать, стараясь не глядеть друг на друга. В самом деле, а чего тут ответишь? Еще вчера одни с пеной у рта доказывали, что по Артемовску нужно ударить со всей пролетарской силой и тогда, мол, город вернем назад. Другие сомневались и помалкивали, что тоже их ничуть не оправдывали. Да и сам командующий, если честно, не остался в стороне. И он скорее соглашался с Москвой по поводу атаки, чем был против. Вот в итоге и «получили по сусалам» так, что кровавые сопли пошли.

— Может обойдется, товарищ командующий? — рядом с генералом встал начальник штаба, хмурый полковник лет пятидесяти, и стал вглядываться в амбразуру. — Вчера мы немцам тоже дали как следует прикурить. Вряд ли у них остались оперативные резервы.

Надежда на это, конечно, была, пусть и слабая. Артемовск, несмотря на все разрушения, был и оставался крупным железнодорожным центром, что позволяло сюда быстро перебросить подкрепления. Словом, сейчас у немцем резервов могло и не быть, а через час, напротив, в тылу могут появиться одна — две свежих пехотных, а то и моторизованных дивизии.

— Товарищ командующий, предлагаю усилить полк Алехина, — начальник штаба развернулся к генералу. — Вчера из Ворошиловграда к нам подошли два сводных шахтерских полках, большинство коммунисты, рвутся в бой. Выиграем немного времени для строительства новой линии обороны.

Генерал Коротеев, недолго думая, махнул рукой. А что ему еще оставалось? Из-за вчерашнего неудачного наступления его армии срочно требовалась перегруппировка. В некоторых подразделениях оставалось до половины личного состава, они фактически лишились боеспособности. Два сводных полка, сформированных полностью из шахтеров, действительно, могли дать возможность выиграть немного времени, если повезет, конечно. Ведь, кадровых военных в полках раз-два и обчелся, почти все мобилизованные.

— Говоришь, рвутся в бой? Шахтеры, значит, — задумчиво говорил генерал, снова и снова бросая взгляд в сторону немцев. — Стрелковые полки, без танков, без орудий…

Он пристально посмотрел на членов штаба, и все прекрасно поняли эту заминку. Набранные из шахтеров части, хоть и именовались стрелковыми полками, по факту ими не были. Еще вчера мобилизованные бойцы были шахтерами, рабочими, обычными людьми, большая часть которых оружие в глаза не видели. Если же и видели, то в руках не держали. Естественно, в бою от них было мало толку. Получалось, обыкновенное «мясо», которым затыкались дыры в обороне. Они, как это ни горько было признавать, должны были задержать наступление врага, давая возможность остаткам кадровых частей Красной Армии отойти и сохранить свою боеспособность. Такова была суровая правда войны и с этим ничего нельзя было поделать.

— Командуй, Галандин, — наконец, кивнул генерал.

Начальник штаба тут же схватил трубку телефонного аппарата.

— Башанов? Полковник Галандин! Киреев рядом? — полковник говорил резко, словно топором рубил. — Занимайте вторую линию обороны! Приказ держаться…

И в течение часа оба сводных полка оказались на самом острие продолжавшегося немецкого наступления. Затухавшая было стрельба возобновилась с новой силой. Хлестко били винтовки, захлебываясь от непрерывного огня стреляли пулеметы.

Поле уже было усеяно телами в серых шинелях, но волны немецкой пехоты снова и снова накатывались на советские позиции. В какие-то моменты немцы даже подбирались к неровной линии траншеи, где оборонялись шахтеры, но после яростной штыковой атаки откатывались назад.

— … Продержитесь, еще немного продержитесь, — сквозь стиснутые зубы шептал генерал, смотря через окуляры перископа. — Галандин, сколько еще нужно времени?

— Нужны сутки, товарищ генерал, а лучше двое суток. Новые позиции еще толком не готовы. Никто не ожидал, что немцы так быстро оправятся от потерь.

— Двое суток? Значит, должны продержаться двое суток, — резко сказал генерал и отвернулся.

Сутки, а уж тем более двое суток, для сводных полков были настоящим приговором. После целого дня непрерывных атак и двух массированных авианалетов в окопах осталось не более половины личного состава. Шахтеры умирали с винтовками в руках, но не сделали ни шагу назад.

В этот момент зазвонил телефонный аппарат. Схвативший трубку, старший лейтенант на глазах изменился в лице. Бледный, как смерть, тянет трубку.

— Товарищ генерал, с восточного НП докладывают. Немецкие танки, до батальона…

— Твою мать, накаркали! Целый батальон танков! Они же сметут все!

Вскоре танки стали видны и отсюда. По мерзлой земле шли, как на параде, свиньей. Послышались первые выстрелы. До наших позиций, правда, снаряды не долетали, разрывались примерно в сотне шагов от траншей.

— Пугают, твари, — буркнул генерал, наблюдая за танками. — Галандин, точно ничего тяжелого не осталось? Все батареи отвел? Что, вообще, нечем шахтеров поддержать?

Тот кивнул. Оставшиеся противотанковые орудия были спешно эвакуированы к новым позициям, где расчеты их уже судорожно «зарывали» в землю.

— Товарищ генерал? — вдруг подал голос белобрысый майор, до этого «колдовавший» над картой. — Вместе с шахтерами из Ворошиловграда бронепоезд прибыл. Может…

— Бронепоезд? — командующий резко развернулся к нему. — Что за бронепоезд? Сколько орудий? — майор уже передал ему нужный листок. — Два танковых орудия, значит. Шесть пулеметов. Маловато, конечно… Хм, а это еще что такое? Майор, ты читал донесение до конца⁈ Какой же это бронепоезд⁈ На нем же ни куска броневой стали! Они его простым железом обшили, и все!

Стоявшие рядом командиры понимающе качнули головами. Острая нехватка закаленной броневой стали была настоящим бедствием для военной промышленности Союза. Потеря ключевых металлургических предприятий в первые месяцы войны уже давала о себе знать. На танковых заводах даже приостанавливали выпуск боевых машин по этой причине. Умельцы, конечно, находили временный выход — самостоятельно изготавливали некое подобие брони, эрзац-броню, которая иногда даже пулеметную очередь не выдерживала.

— Товарищ генерал, больше ничего нет, — развел руками начальник штаба. — Нам нужно выиграть время. Тем более противник все равно не знает, что бронепоезд… не совсем бронепоезд.

Все, да и генерал тоже, знали, что другого выхода все равно не было. Бронепоезд все равно придется выводить на линию атаки, чтобы поддержать пехоту в обороне.

— Черт, — чертыхнулся командующий, сминая в ладони донесение. — Выводи его.

Начальник штаба снова схватил трубку телефонного аппарат и стал громко требовать капитана Морозова, похоже, командира этого самого бронепоезда. Командующий тем временем, подошел к амбразуре и застыл у перископа.

— Чего этот капитан там телится? — через какое-то время недовольно пробурчал генерал, не поворачивая головы. — Там уже становится жарко.

Немецкие танки, и правда, были уже в сотне шагов от окоп. Танковые орудия стреляли одно за другим. Советские стрелковые позиции заволокло черным дымом, появилось множество воронок от разрывов снарядов.

— Галандин, где он там? — в нетерпении крикнул генерал, когда один из танков с крестом на башне все же добрался до советской траншеи и начал ее утюжить. — Звони еще раз!

Полковник только дернулся к телефонному аппарату, как раздался громкий выстрел танкового орудия уже с нашей стороны. Из черного дыма, закоптившего пол неба, вырвался наш бронепоезд с ярко-красной звездой на паровозе.

— Кто там за главного?

— Бронепоездом командует капитан Морозов, товарищ генерал. Из моря…

— Давай, капитан, давай! — громко проговорил командующий, рубанув рукой воздух. — Поддай жару, как следует поддай! Пусти немцу юшку!

Заметив бронепоезд, оживились бойцы в окопах. Послышались крики «ура», выстрелы в сторону врага стали раздавать чаще.

— Отчаянный… — выдавая волнение, голос генерала дал «петуха». — Точно мореман! Смотри, что делает⁈

Отчаянно дымя, бронепоезд вырвался далеко вперед за линию наших окоп и оказался в тылу у наступающих немцев. Те, видимо, даже подумать не могли, что кто-то в здравом уме сейчас решится поехать по «железке». Взрывать же пути не стали, готовясь ими сами позже воспользоваться.

Курсовые пулеметы ударили практически в упор, сметая немцев с поля. Пехота в серых шинелях поначалу пыталась прятаться в воронках, за танками, а потом просто побежала в тыл. Оба танковых орудия стреляли почти без передышки.

— Есть один! Подбил! Еще один! — восторженно крикнул генерал, махнув рукой. — Давай, Морозов, давай! Дави этих гадов! Третий! Третий танк!

Скоро уже четвертая боевая машина с крестом застыла на поле. Две вовсю полыхали, черный удушливый дым трубой поднимался к небу. Еще два танка «разулись», лишившись гусениц. Рядом с ними залегли черный фигурки экипажа, стрелявшие куда-то в сторону.

— Давай, Морозов, позицию меняй! — уже не сдерживаясь, кричал командующий. — Не стой на месте! Не стой, я сказал! Маневрируй! Немец сейчас очухается…

Командир танковой группы, и правда, наконец-то, сообразил, откуда по ним вели огонь. Башни с орудиями начали разворачиваться в сторону бронепоезда, кое-кто уже успел открыть огонь.

— Ну что ты встал, как вкопанный⁉ Уходи, б…ь! Уходи! Галандин, живо связь с Морозовым! Скажи ему, чтобы маневрировал!

Не успел, не получилось. Капитан Морозов до конца стоял на путях, давая своим артиллеристам вести прицельный огонь. Ведь на орудиях и в помине не было стабилизаторов, отчего в движении никакого толку не было в стрельбе.

— Не успел, твою мать, не успел. Эх, капитан, капитан…

Лихая атака, произведенная бронепоездом, обернулась против него самого. Развернувшиеся танки открыли огонь почти с «пистолетной» дистанции. Здесь и слепой не промахнется.

Первые выстрелы, пристрелочные, «ушли в молоко». Снаряды, поднимая в воздух тучу земли, взорвались у железнодорожных путей.

— Эх, капитан…

Командующий машинально снял фуражку, словно прощался с экипажем бронепоезда. Отвернулся, судорожно расстегнул ворот кителя. Воздуха не хватало.

— Попали…

Вот и первое попадание в бронепоезд! Рядом с паровозом все заволокло белым дымом — полное ощущение, что взорвался котел. Следующее попадание пришлось на второй вагон, где возвышалась орудийная башня! Вновь поднялся белый дым, полностью закрывший собой вагон.

— Снова попали…

Полковник опустил бинокль, не в силах больше смотреть на это избиение. Три точных попадания в бронепоезд, у которого вместо брони обычные железные листы.

— Товарищ генерал, надо эвакуироваться, — тихо проговорил полковник, касаясь плеча командующего. Тот поднял голову. — К вечеру немцы будут здесь.

— Морозов все? — Коротеев кивнул в сторону железной дороги.

— Да, все. Вот… Что? — начальник штаба, только что схватившийся за бинокль, замер. Потом судорожно вздохнул и прохрипел. — Товарищ командующий, смотрите! Это же Морозов…

А на поле боя творилось такое, что в голове не укладывалось. Бронепоезд, по которому самым натуральным образом «долбили» три десятка танковых орудий, не просто выстоял, но еще и огрызался огнем. Из двух орудий снова и снова летели снаряды во врага, на разрыв стволов лупили пулеметы.

— Горят, суки! Горят, товарищи…

* * *

Пригороды Артемовска

Бронепоезд

Где-то совсем рядом сильно грохотало. Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Казалось, кто-то долбил со всей силы кувалдой по железному баку! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс!

— А-а-а-а, — простонал я, с трудом дотягиваясь до головы и сжимая ее руками. — А-а-а-а.

Раскрыл глаза — вокруг темно. Закрыл глаза, потом снова открыл — все равно темно.

— Подгорные боги, где я? Что это, вообще, такое?

Я ничего не мог понять. Вокруг меня было темно, от сильного запах пороха першило в горле.

Баамс! Баамс! Совсем рядом снова загрохотало. Баамс! Баамс!

— Уголь…Какой еще уголь?

Принюхался, пахло чем-то знакомым. Лежал на камнях, удивительно похожих на уголь.

— Точно уголь!

Перевернулся и сел. Руками ощупал все вокруг себя. Уголь, и правда, был везде.

— Это, это… Черт, я в вагоне с углем! — наконец, дошло до меня. — В бронепоезде!

Сразу же перед глазами встала вчерашняя ночь. Вспомнил, как оказался в старом цеху, как «зачаровывал» металл бронепоезда, как в конце концов выдохся и мне сильно поплохело.

— Истощение… Это истощение… Отец, кажется, рассказывал про такое…

Когда-то очень и очень давно я слышал, что такое бывает. В старинных легендах рассказывается о великих гномах-магах, которые после жестоких битв падали от истощения и засыпали мертвым сном на недели, месяцы и даже годы.

— Перенапрягся, значит, с адамантием.

Решим проверить, что же у меня получилось, я приложил руку к железной стенке вагона. Едва только кожа коснулась металла, как меня сразу же накрыло знакомой теплотой. Именно так отзывался металл Богов, когда его касаешься.

— Ну-ка, а там проверим…

Я поднялся и стал обходить вагон, касаясь ладонью металла в самых разных местах. И всякий раз от этих прикосновений меня накрывала волна особого спокойствия и невероятного тепла. Такие ощущения — верный признак металла Богов.

— Адамантий везде! — удивился я, ведь, сделать такое весьма и весьма непросто. Даже в легендах подгорного народа металл Богом мерили килограммами, но никак не тоннами. — Значит, у меня получилось! Получилось!

Вскочив с пола, я предвкушающее улыбнулся. Теперь-то я смогу постоять за себя и родных. Орки этого мира ответят за все.

— Отец, подожди еще немного…

В этот момент совсем рядом снова что-то грохнуло, и вагон «зазвенел», как колокол. Та часть стенки, куда пришелся удар, неуловимо сверкнула сиреневым светом, и вагон вновь погрузился в полумрак.

— Похоже, я бой проспал! — тут до меня дошло, что это за грохот такой стоит снаружи. — Подгорные боги! Отец же там!

Как ужаленный, я рванул в начало вагона и со всей силы врезался в дверь. В замке что-то хрустнуло, дверь распахнулась, и я кубарем полетел вперед.

— Ой, больно-то как! — зашипел, больно ударившись в железную тумбу. — Ничего себе…

Прямо передо мной на полу лежал мужчина с окровавленной головой. Наган рядом, командирская фуражка в стороне. У узкой амбразуры, где торчал приклад пулемета, лежал еще один боец с расползавшимся кровавым пятном на груди. Вот и последствия боя во всей красе.

— Эй, товарищ капитан? Товарищ капитан? — я начал осторожно тормошить раненного командира. К бойцу даже подходить не стал, и так было видно, что он мертв. — Дышит, вроде.

Я быстро уложил его в угол, перевязал, и только после этого осмотрелся. Судя по всему, это был командирский отсек, о чем говорили несколько телефонов на стене, три специальных наблюдательных перископа в разных местах.

— Теперь, выходит, я командир?

И в этот самый момент зазвонил сначала телефон, а потом и второй. Я взял трубку первого аппарат, поднес его к уху и скривился. Из трубки раздавалось жуткое шипение, скрип.

— Слушай! — громко крикнул я.

— Товарищ капитан, ш-ш-ш-ш-ш… Товарищ капитан, ш-ш-ш-ш-ш, какой прика… ш-ш-ш-ш-ш, — сильный шум скрадывал слова кричавшего. — Какой приказ? Боекомплект на… ш-ш-ш-ш-ш. Товарищ капитан, ш-ш-ш-ш, первое орудие готово к… ш-ш-ш-ш.

А что я мог ответить? Мой отец сражался где-то здесь, и помочь ему можно было лишь одним способом — убить как можно больше врагов. Собственно, так я и прокричал в трубку:

— Огонь! Огонь!

— Ш-ш-ш-ш-ш. Понял! Ш-ш-ш-ш-ш

Уже через минуту вагон ощутимо тряхнуло. Оба орудия бронепоезда снова открыли стрельбу. Одновременно воздух наполнился стрекотом пулеметов.

— Слушаю! — это я кричал уже в другую трубку, откуда раздавался уже знакомый шум. — Слушаю, говорите!

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш! Товарищ капитан, говорит машинное отде… ш-ш-ш-ш-ш, — голос в трубке был молодой, отчаянный. — Куда дальше⁈ Ш-ш-ш-ш-ш. Танки на путях впере… ш-ш-ш-ш-ш.

И что танки⁈ Разве местное железо сравнится с металлом Богом⁈ Никогда! Ничто существующее, даже сами Боги, неспособно разрушить адамантий! По крайней мере, так рассказывали старые легенды подгорного народа.

— Вперед! Только вперед! — закричал я во все горло. — Полный ход!

И уже тиши добавил:

— Отец, подожди еще немного, совсем чуть-чуть…

Уважаемые читатели, прошу извинить за неравномерные промежутки между продолжениями. Постараюсь выровняться. Обстоятельства…

Глава 23

Да начнется гонка

* * *

Такого никто не ожидал — ни русские, ни немцы.

Командующий 4-ым армейским корпусом генерал фон Шведлер был уверен на все сто процентов, что стоит еще немного надавить на оборону русских и они побегут. Для этого он и бросил в бой два танковых батальона и целый моторизованный полк, только-только прибывшие по железной дороге. С советской стороны, командующий 12-ой армией генерал Коротеев понимал, что оставленный им заслон из двух сводных шахтерских полков и «самодельного» бронепоезда ждал полный разгром. Это были настоящие смертники, которые давали остальным советским войскам шанс выстроить новую линию обороны у города Ворошиловграда.

Вся расстановка сил говорила об этом, и, казалось, совсем не предполагала иных вариантов. Это понимали немцы, и это понимали русские. Однако реальность преподнесла им всем совершенно невероятный сюрприз!

…Советский бронепоезд, обычный паровоз с тремя вагонами и одной платформой, отделанный простыми железными листами, вдруг на всех порах рванул вперед, в сторону врага. Призванный отвлечь на себя огонь танков и героически сгинуть в огне, он и не думал этого делать. Напротив, его два артиллерийских орудия и десяток пулеметов открыли такой ураганный огонь, что поле с наступающими немецкими танками покрылось бесчисленными взрывами.

Немцы и русские, сидевшие в окопах, застывшие с биноклями, просто не верили своим глазам. На поле, зажатом между пригородом Артемовска и советскими позициями, разворачивалось настоящее избиение младенцев. Немецкие танки, бронетранспортеры, катившиеся по полю вместе с наступающей пехотой, один за другим взлетали на воздух. Пехотинцы в серых шинелях, только что бодро шедшие вперед, вдруг переламывались пополам от пулеметных очередей, от них отлетали конечности, головы. Полное впечатление, что стреляли не пулеметы, а несколько десятков 20-мм автоматических пушек. Невооруженным взглядом было видно, как от боевых машин отлетали металлические лохмотья, как что-то прошивало их насквозь, поражая одновременно два, а то и три танка.

Конечно же, немцы тоже стреляли. Растерянность первых минут такого наглого маневра со стороны советского бронепоезда быстро прошла, и немецкие танкисты начали отвечать. Немецкие «троечки» были вооружены новым 50-мм орудием, снаряды которого с одинаковой легкостью крушили и броню советских танков, и стены дзотов в укреплениях. Казалось бы, и здесь не оставят «наглому» советскому бронепоезду ни единого шанса.

Первые выстрелы были пристрелочные. Наконец, один из танков попал прямо в вагон с пулеметными башенками, который тут же окутался дымом. Следом немецкий снаряд взорвался прямо рядом с кабиной машиниста. Еще пара снарядов прилетел аккурат в одну из танковых башен, из которой «огрызался» бронепоезд. И бесполезно! Едва только густой белый дым рассеивался, раздавался «насмешливый» паровозный гудок, и вновь оживали советские пулеметы, открывали огонь танковые орудия

И в этот момент случилось то, что позднее в советских учебниках назовут «лихой атакой генерала Коротеева». Командующий 12-ой армией генерал Коротеев, увидев горящие танки противника и бегущую в сторону города пехоту, тут же принял дерзкое решение — атаковать! Сразу же поднялись в атаку уцелевшие бойцы сводных шахтерских полков. Пехотные цепи, растянувшись на несколько сот метров, с непечатными криками побежали вперед. Следом за ними рванули части трех стрелковых батальонов, которые еще не успели отойти в сторону Ворошиловграда.

В итоге, город Артемовск, крупный железнодорожный центр, оказался отбит. Немецкий 4-ый армейский корпус, не успевший, как следует окопаться, понес такие потери, что полностью потерял боеспособность. Больше пяти тысяч солдат и офицеров сдались в плен, а сам командующий генерал фон Шведлер со стыда застрелился.

Хуже всего для немцев оказалось то, что теперь советские войска, пусть и серьезно потрепанные, могли угрожать флангам наступающей группы армией «Юг».

* * *

Если раньше подобные странности можно было списать на военную неразбериху, на шок во время первого / второго боя, то теперь случившееся уже никак нельзя было игнорировать. Слишком ярким, наглядным вышло «представление», и обе стороны тут же включились в расследование, которое было у каждого свое.

… Генерал фон Шведлер, прежде чем застрелиться, с присущей немецкой педантичностью собрал пакет с доказательствами того, что русские применяют на фронте новые боеприпасы сверх разрушительной силы. Приложил многочисленные фотографии подбитой техники, тел солдат с огромными рванными ранами, и образцы винтовочных патронов, которые с легкостью прошивали броневые пластины немецких танков. Адресатом указанного архива с материалами выступил непосредственный руководитель фон Шведлера — командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал фон Рундштедт. Тот, в свою очередь, едва изучив присланный архив, тут же связался с Имперской канцелярией и попросил срочной личной аудиенции с фюрером. Фон Рундштедт, как боевой генерал с огромным опытом, как никто другой понимал, что означало появление у советских войск винтовочных патрон, поражающее действие которых равно, а то и превосходит разрушительное действие артиллерийских снарядов.

Генерал Коротеев в отличие от своего оппонента с той стороны пошел другим путем. У него тоже был собран архив материалов, свидетельствующих о невероятных прошествиях последних дней. Здесь были подробные письменные свидетельства за его авторством и других старших командиров, фрагменты и целые патроны, снятые с бронепоезда металлические листы, которые с легкостью выдержали огонь из танковых орудий едва ли не с «пистолетной» дистанции. Вот только по официальной линии он не стал все это отправлять, так как прекрасно знал во что это выльется в условиях в военного времени. В условиях всеобщей шпиономании и неразберихи его пакет с материалами будет месяцами идти до нужного адресата. Ему нужен был кто-то, кто сможет весомо и со всей научной ответственностью заявить, что эти бумаги не дезинформация со стороны противника, не выдумки воспаленного сознания испуганного бойца, по-настоящему ценная информация. И такой человек у него был на примете — физик Игорь Курчатов, который вместе с группой ученых сейчас находился в Севастополе. Генерал Коротеев буквально за месяц до войны познакомился с ним и сразу же оказался под впечатлением невероятной эрудиции и глубины знаний ученого. Именно ему генерал и решил доверить свои материалы.

Так и началась эта гонка, которая совсем скоро изменит облик этого мира…

* * *

Туапсе

Плавбаза подводных лодок «Волга» — место дислокации особой исследовательской группы по вопросам размагничивания подводных лодок, судов обеспечения и боевых кораблей

От причала в сторону города шел высокий богатырского сложения мужчина. Толстое черное пальто с высоко поднятым воротником и большая бобровая шапка делали его еще более массивным, внушительным.

Чужие, особенно недавно прибывшие в Туапсе, завидев его фигуру, непременно принимали его за какого-то ответственного работника, важного начальника. Без лишних разговоров уступали его дорогу, после пытаясь вспоить, где же они его видели. Те же, кто с детства обретался в порту и много общался с моряками, сразу же узнавали эту фигуру, и шли почтительно здороваться. А как же иначе? Ведь это был сам Игорь Курчатов, возглавлявший группу ученых по размагничиванию кораблей и подводных лодок Черного моря. Именно от его работы зависело, смогут ли корабли и подводные лодки Черного моря беспрепятственно ходить по морю и сражаться с врагом. Прибрежные воды были так усеяны магнитными минами, что море больше напоминало густой суп с клецками.

— … Игорь Васильевич, мое почтение! — погруженный в свои мысли, Курчатов машинально кивнул очередному прохожему, который почтительно приподнял перед ним шапку.

Сейчас все его внимание сейчас занимала будущая лекция о разных приемах размагничивания боевых судов, которую он вскоре должен был прочитать перед моряками гарнизона. Собственно, этим и объяснялась его задумчивость, на которую некоторые из знакомых обижались. Мол, зазнался, не узнает.

— Гм, главное все доступно объяснить, — неслышно бормотал он, вышагивая по дороге дальше. — В бою будет не до всяких там…

Ученый всегда боролся с «птичьим» языком своих товарищей по науке, который нередко даже самые простые вещи облекали в такие словоформы, что их речь напоминала самый настоящий дремучий лес. По его глубокому убеждению, талант настоящего ученого и состоит в том, что он способен простым языком доходчиво объяснить очень сложные вещи. Именно это ему сейчас и предстояло сделать, выступая перед моряками.

— Просто и доходчиво, просто и доходчиво, — повторил он несколько раз, подчеркивая самому себе важность этих слов. — Так… А это еще что-то такое?

Из-за спины вдруг донесся топот сапог и следом громкий крик:

— Товарищ Курчатов⁈ Товарищ Курчатов, подождите! Игорь Васильевич⁉

Не было никаких сомнений, звали именно его. Других таких Курчатовых, да еще Игорей Васильевичей, в округе точно не было и в помине!

— Да, да, я вас слушай, — ученый развернулся и увидел рядом с собой запыхавшегося матроса с винтовкой за спиной и небольшой котомкой в руках. Лицо у того было очень знакомым, явно напомнив кого-то из охраны их группы. — Что-то на плавбазе случилось?

— Игорь Васильевич, до вас письмо пришло и вот это! — матрос протянул Курчатову пакет из плотной серой бумаги и ту самую котомку, которая, к удивлению ученого, оказалась довольно тяжелой. — Передал какой-то майор из штаба флота. Сказал, что это посылка от генерала Коротеева с личной к вам просьбой.

Вручив все это, матрос тут же умчался в сторону порта, оставив ученого в сильной растерянности.

— Коротеев, Коротеев, хм… Генерал Коротеев… — он задумался, разглядывая крупную надпись на конверте. Почерки был резкий, четкий, как и положено быть почерку командира. — А, генерал Коротеев!

Наконец, вспомнил его. Они познакомились несколько месяцев назад, в Ленинграде, кажется. У одного из общих товарищей был день рождения, на котором, как это ни странно вместе оказались и военные, и ученые. Помнится, поначалу Коротеев показался ему самым обычным солдафоном — резким, грубоватым и безапелляционным. Однако, со временем они отлично поладили и расстались почти друзьями, если так можно сказать.

— «Курчатову И. В., лично в руки», — прочитал он на конверте, прежде чем надорвать его край. — Так… Хм, какая котомка тяжелая.

Курчатов был крепкого телосложения и никогда не жаловался на немощь, но даже для него котомка была довольно тяжела. Положил на землю, и занялся конвертом.

— И что же тут у нас? — в его руках оказался лист, заполненный тем же самым уверенным резким почерком. — Гм, довольно занятно… Очень занятно… Конечно, не мой профиль, но…

Учёный всегда оставался учёным, и любая по-настоящему трудная загадка, а лучше неразрешимая, обязательно привлекала его внимание. Это случилось и сейчас. Понимая, что письмо пришло не совсем по адресу, так как сфера его научных интересов устройство атомного ядра, Курчатову все равно стало любопытно.

— Итак, что мы имеем?

А имелось следующее. Генерал Коротеев утверждал, что стал свидетелем крайне странного феномена, который никак не мог объяснить. По его словам, во время боя обычные винтовочные пули каким-то непостижимым образом пробивали броню немецких танков.

— Как-то все это неосязаемо — слова, слова, всего лишь слова. Поглядим, что там в котомке.

Отойдя к стене какого-то дома, Курчатов развязал узел и заглянул внутрь потомки. Его взгляд сразу же наткнулся на толстую пачку фотографий и несколько обойм с винтовочными патронами. Где-то внизу ещё лежали какие-то железки, похожие на пластинки металла.

— А фото, и правда, занимательные.

На снимках были сняты искореженные немецкие танки. Крупным планом была взята лобовая броня, сильно напоминавший швейцарский сыр. Броневые листы буквально изъедены, словно их обработали кислотой.

— Даже очень занимательные.

Ученый, словно прилип к фотографиям, снова и снова вглядываясь в них. Слишком уж невероятными были снимки.

— Хм, надо все это самым внимательным образом изучить…

Тут он вспоминает, что его ждет лекция по размагничиванию и ему нужно спешить. Чертыхнувшись, учёный спрятал письмо за пазуху, котомку закинул за спину и быстро пошел в сторону дома культуры.

Лекция прошла успешно — все рассказал, все объяснил, ответил на все вопросы. Никто и не заметил, что Курчатов немного изменил своей обычной лекторской манере: говорил чуть быстрее, чуть резче. Словом, спешил, съедаемый острым чувством любопытства. Загадка, о которой он узнал, никак не давала ему покоя.

— Игорь Васильевич, а такой вопрос… — у двери Курчатова вдруг «схватил» за рукав лопоухий матрос.

— Давайте, товарищ, в следующий раз я отвечу на все ваши вопросы, — Курчатов развел руками. Мол, очень спешит. — Извините, мне нужно и…

И тут ему пришла в голову одна идея. Ведь, он все равно хотел проверить эти самые удивительные патроны. А почему бы не попросить этого ушастого матроса? Решено.

— Товарищ, а вы не могли бы мне помочь? — теперь уже ученый схватил матроса за рукав, и настойчиво повел его в укромный уголок. — Мне бы испытать пару необычных патронов?

— Э-э-э, товарищ Курчатов, — чуть растерялся матросик, смешно морща лоб. — Я конечно… э-э-э, только доложусь товарищу старшине. Ведь, у нас и место есть подходящее. Наше стрельбище совсем рядом, там и можно посмотреть на ваши э-э-э странные патроны.

Патроны, как вскоре убедился Курчатов, и правда, оказались непростыми. После первого же выстрела из винтовки, матросик от неожиданности выронил винтовку и застыл с открытым ртом.

— Очень любопытно, — Курчатов прищурился, тяжело задышал (эксперимент — это всегда волнение, а такой эксперимент — волнение вдвойне, а то и втройне), и медленно пошел к мишени — сгоревшему после воздушного налета пушечному бронеавтомобилю БА-6М. — Просто невероятный эффект.

Встал у передней части боевой машины, нагнулся и стал пристально разглядывать здоровенные, с кулак, отверстия в лобовом броневом листе. 9-мм пластина брони была пробита насквозь, словно состояла не из первосортной закаленной стали особой прочности, а из слабенькой березовой фанерки.

— Какие необычные края…

Ученый сразу же отметил, что края входных отверстия представляли собой не лохмотья, как должно было быть, а аккуратные совершенно ровные срезы. А этом просто не могло было быть! Ведь, в противном случае одно из двух — либо пуля летела просто с гигантской скоростью, либо ее плотность была колоссальной.

— Хм… если прикинуть, то скоростью должны была быть примерно 2, э-э-э нет, 2,6 км. в секунду.

Сказал, и тут же замолчал, потрясенный полученной цифрой.

— Нет, нет, обычная винтовка просто не выдержала бы такого, да и металл ствола слабоват… К тому же я видел выстрелы, скорость полета пули была более или менее обычной, — рассуждал он, отмечая первую версию, и склоняясь ко второй. — Тогда, значит, дело в плотности пули.

Из кармана Курчатов тут же достал один из отложенных патронов и поднес его к лицу. Пуля, да и гильза, выглядели совершенно обычными, хотя и немного отличались цветом от других, обычных патрон.

— Товарищ, прошу вас выстрелить еще два раза, а лучше три раза, — попросил он матроса, который все еще оторопело таращился на то, что получилось от его выстрела. — Товарищ, вы меня слышите?

Тот повернулся и растерянно кивнул. Заряжая новую обойму в винтовку, несколько раз ронял патроны. Видно, что его сильно все это проняло.

— Товарищ Курчатов, а это ваша секретная разработка? — вдруг спросил матрос, перейдя на шепот. При этом округлил глаза от таинственности, и скосил глаза в сторону. — Я — могила, Игорь Васильевич. Никому ничего не скажу. Ведь, скоро у нас у всех будут такие патроны? Так?

Не дождавшись ответа, матрос восхищенно добавил:

— Получается, тогда даже из винтовки можно будет танк разделать, так, ведь, товарищ Курчатов?

Паренек аж засветился от предвкушения, и прямо так с нежностью погладил свою винтовку. Похоже, уже представлял, как десятками за раз поражал немецкую бронетехнику, с одного выстрела ссаживал бомбардировщики врага. Может даже фантазировал, что сам лично с таким оружием возьмет в плен самого Гитлера!

Курчатов же думал совсем о другом. Ему стало абсолютно ясно, что все это — патрон, бумаги — точно прибыли не по нужному адресу. У него просто на просто не хватает специфических знаний, чтобы во всем разобраться. Здесь нужен был материаловед с хорошей теоретической и практической подготовкой, который мог бы экспериментально разобраться в свойствах материалах пули.

— Да, ребята просто ахнут, когда про все узнают, — бормотал матросик с улыбкой до ушей.

— Что⁈ — едва не задохнулся Курчатов, когда до него дошло, что там шептал себе под нос паренек. — Да вы что, с ума сошли⁈ Это же совершенно секретно! А если обо всем этом узнает враг?

Кажется, ученый впервые по-настоящему разозлился и повысил на кого-то голос. Никогда до этого за ним такого не водилось. Но это был особый случай, который его полностью оправдывал.

— Вы должны немедленно забыть о том, что здесь слышали, видели. Ясно вам? — всей своей внушительной фигурой и монументальным ростом ученый навис над матросиком, заставляя того съежиться. — Этим занимается наркомат внутренних дел.

Паренек от этих слов аж посерел.

— Я, я, я… Я никому и никогда, — залепетал он, отбрасывая от себя винтовку, как смертоносную гадюку. — Товарищ ученый, я никогда… Я клянусь…

Удовлетворившись произведенным эффектов, Курчатов кивнул. Конечно же, ему не доставляло никакого удовольствия запугивать человека. Но сложившиеся обстоятельства требовали чрезвычайных мер. Ведь, эти патроны были не просто патронами особой разрушительной силы и очевидным преимуществом для одной из сторон в войне, а доказательством наличия невероятных технологий. Курчатову даже без специальных опытов и приборов было понятно, что материал, из которого изготовлены эти пули, имел невиданные до настоящего времени свойства. Поклонник научной фантастики, он сразу же окрестил этот металл космическим.

— Да, да, именно космический, — громко произнес он, уже совершенно забыв про стоявшего рядом испуганного матросика. — Это металл новой эпохи, эпохи невероятного взлета науки, эпохи, в которой человек шагнет далеко за пределы нашей Земли…

Удивительно, но сейчас, когда шла страшная война, когда враг рвался к самому сердцу страны, Курчатов думал о великом будущем великой страны. Эта крошечная и с виду ничем не примечательная пуля в его голове оборачивалась величественного картинами исполинских космических станций на орбитах планет, огромными звездолётами в глубинах глубокого космоса.

— Э-э-э, товарищ Курчатов, а мне можно идти? — полет его фантазии вдруг прервал осторожный голос паренька.

— Да, да, конечно. Только прежде сдай оставшиеся патроны и гильзы… А мне нужно срочно позвонить…

Вскоре, нагруженный тяжелой котомкой, Курчатов уже спешил в порт, в неприметное кирпичное здание, где размещался особый отдел. Сейчас за его плечами находилось величайшее сокровище, о котором можно было рассказать только одному человеку. И пусть этого человека, ученый, мягко говоря, недолюбливал и даже где-то побаивался, но в его верности стране не сомневался даже на грамм.

— Товарищ дежурный! — он влетел в здание особого отдела порта, как выпущенный из орудия снаряд. — Срочно свяжите меня с Москвой! Только быстро, быстро!

Дежурный — усталый сержант НКВД, сидевший за столом с горой бумаг, даже привстал от удивления. К ним обычно приводили людей, которые при этом вели себя тише воды, ниже травы. Здесь же человек прибежал и начал что-то требовать.

— Что? — переспросил сержант.

— Свяжите меня с Москвой, с народным комиссаром внутренних дел товарищем Берией! — не выдерживая волнения, крикнул Курчатов. В тот же момент двери кабинетов на этаж приоткрылись и оттуда высунулись удивленные лица. Похоже, имя грозного наркома здесь точно не слишком часто звучало.

— Что? Товарища Берию⁈ — сержант окончательно вскочил, начиная лапать кобуру.

* * *

Между тем к похожим выводам о невероятных свойствах обнаруженных пуль примерно в это же время пришли и в Германии. Вердикт, как был совершенно идентичен: необходимо в кратчайшие сроки обнаружить место изготовления указанных боеприпасов и захватить всю необходимую технологическую документацию.

И гонка началась…

Глава 24

Из огня да в полымя

* * *

В Москве

Мобилизационное советское управление при всех своих недостатках имело одно главное преимущество, которое с лихвой перевешивало все остальное. Это способность сверх быстро концентрировать максимально возможные ресурсы для решения жизненно важных для страны вопросов. Примеры строительства Днепрогэс, крупнейшей на момент строительства гидроэлектростанции в СССР и Европе, Беломоро-Балтийского канала, БАМАа.

Нечто подобное происходило и в этот раз. Доставленные в Москву предметы с необычными свойствами рассматривались руководством не как загадка или тайна, а как задача с понятным алгоритмом решения. Именно в этот момент нарком внутренних дел Берия и докладывал Сталину о своих соображениях по поводу решения задачи.

— … Наши умники, товарищ Сталин, могут годами искать ответ на вопрос — что это такое и с чем его едят, — в воздухе главного кремлевского кабинета застыло напряжение. Сталин сверлил недовольным взглядом Берию. Тот нервничал, хотя и старался не подавать вида. — Мы же ни дня не можем ждать. Пусть нет никакой ясности, это все равно ничего не меняет. Нужно сегодня же отправить туда группу, обеспечить ей поддержку со стороны фронтовых соединений, авиации, если понадобится.

Сталин же попыхивал трубкой и молчал. Ему, напротив, не хотелось спешить, пока ученые не дадут ему какой-то внятный ответ о природе всего этого. Пока у них были лишь один вопросы и непонятные ответы, от которых, в свою очередь, откровенно попахивало дезинформацией.

— Знаешь, Лаврентий, где нужна спешка? — вынув из рта курительную трубку, спросил хозяин кабинета, и сам же ответил на этот вопрос. — Спешка, как известно, нужна лишь при ловле блох. Ты же, Лаврентий, замахнулся на целую войсковую операцию, да еще с высадкой десанта и ударами бомбардировочной авиации! А куда ты собрался десант высаживать? Прямо на головы немцев? Ведь, Артемовск снова взяли немцы, за Ворошиловград ведутся тяжелые бои. Город вот-вот падет. И кого ты там в руинах искать собрался? Назови мне хоть одну фамилию?

Нарком после этой отповеди поморщился, явно признавая правоту Сталина. У них, и правда, почти не было никакой достоверной информации обо всем этом. По-настоящему более или значимая зацепка у них была всего лишь одна — это оттиск печати на картонной коробке от патронов. Там местом изготовления указан патронный завод № 60, одно из секретных обозначений патронного завода города Ворошиловграда.

— Словом, Лаврентий, не будем гнать лошадей, а то они нас совсем не туда завезут, — многозначительно прищурился хозяин кабинета. — Думаю, здесь нужно действовать осмотрительнее. Прежде всего, как можно скорее собери ученых по списку Курчатова, и пусть они наизнанку вывернутся, но выудят мне всю подноготную этого металла. На Донбасс отправь небольшую группу подготовленных специалистов — человек десять, не больше. Пусть установят связь с местным подпольем, найдут и опросят рабочих с завода. Главное, чтобы они не шумели, тихо действовали. Если немцы тоже об этом узнают, то…

И здесь не нужно было договаривать. Оба они и так понимали, что тогда случится. Окажись технология производства металла с такими невероятными свойствами первыми у немцев, то они смогут «уже завтра» все поставить на поток. Ведь, на Германию работает вся Европа, весь ее промышленный и научный потенциал.

С этого момента управленческий механизм закрутился сильнее, обозначив новую задачу для решения. Примерно в одно время начали формироваться группа опытных диверсантов для заброски в тыл противника и группа ученых, которые должны будут провести исследование доставленных образцов металла.

Уже через четыре дня после встречи в Кремле с подмосковного аэродрома взлетел неприметный транспортный самолет, на борту которого были девять молчаливых мужчин крепкого телосложения с оружием и тяжелыми рюкзаками. Задание, полученное группой, выглядело довольно странным. Нужно было собрать сведения о последних днях работы патронного завода № 60, обнаружить заводской архив, любую другую документацию о производстве, опросить работников. И только командир знал, что именно они искали.

Одновременно сотрудники наркомата внутренних дел в Москве и Ленинграде начали искать ученых вполне определенных специальностей — материаловедение металлов и сплавов, физика-химия материалов и процессов. Благодаря подробной записке от Курчатова имелся список из семи фамилий ученых, и оставалось лишь найти их.

В течение недели в неприметный особняк на окраине Москвы, до революции принадлежавший купцу первой гильдии Иннокентию Рябушинского, были доставлены те, кого удалось обнаружить. Это металловед А. А. Бочвар, уже отмеченный государственными наградами за создание сверхлегкого сплава — цинковистого силумина; химик и металлург А. А. Байков, известный своими работами в области химии высоких температур; физиохимик Г. В. Акимов, один из основателей теории коррозии металлов. Еще двое из списка погибли во время одного из авианалетов, один — лежал в больнице с инсультом.

— … Товарищи ученые, все вопросы потом! — коренастый майор из ведомства Берии поднял руку вверх, привлекая всеобщее внимание. Мужчины, только что бурно обсуждавшие причину своего здесь появления, замолчали. — Вас собрали для выполнения важного правительственного задания. На столе лежат металлические изделия, состав и свойства которых неизвестны. Ваша задача — в течение максимально возможно короткого времени провести все возможные исследования и выяснить, что это такое.

Ученые в полном молчании уставились на то, что лежало на столе. Это были четыре картонных коробки с винтовочными патронами, примерно с десяток патрон россыпью и две небольшие металлические черные пластины с заклепками.

— Э-э-э, товарищ, извините, — к столу подошел невысокий полноватый мужичок с профессорской бородкой и круглых очках на носу. С недоуменным видом он взял один патрон и несколько секунд внимательно его разглядывал. — Зачем проводить какие-то исследования, эксперименты? Я вам и так скажу, из какого металла это сделано. Сердечник пули изготовлен на 70–80 % из свинца, на 20–30 % из стали. Оболочка состоит из латуни. Сама гильза — это тоже сталь. Товарищи, это же общеизвестно! Неужели, нас оторвали от важной работы из-за этого?

— Действительно, к чему эти вопросы для школьников? — подошел ближе другой ученый, худой как каланча, в сером драповом пальто. Горло замотало шарфом, простуженный голос. — Совершенно обычные, ни чем непримечательные патроны для винтовки или пулемета.

Майор в ответ как-то странно хмыкнул, словно ученые произнесли что-то смешное.

— Обычные, значит, говорите? Хорошо, — многозначительно качнул головой командир, подходя к стене. Взял винтовку, зарядил патрон. — Видите, печная заслонка из чугуна? Это настоящий чугун еще царского времени толщиной в три пальца.

Он быстро прицелился и выстрел. В закрытой комнате грохнуло так, что у всех заложило уши.

— А теперь полюбуйтесь, что сделал ваш совершенно обычный патрон! — майор показал на печь в углу комнаты. — Надеюсь, теперь у вас возникнут совершенно другие вопросы.

Судя по ошеломленному виду ученых, с дикими лицами смотревших на здоровенную дыру в печке, вопросы у них точно возникли. Даже больше, поднялся такой гул, что уши в трубочку сворачивались.

— Мать честная!

— Товарищи, это же чугун! А дыра с кулак!

— Смотрите, там улицу видно! Это какая же мощь! Там чугунная плита, две кирпичные стены в два метра толщиной…

— Этого не может быть, товарищи! Обычный патрон, как же так? Не может быть такого отверстия! Понимаете, просто не может быть!

— Как же так?

Майор развел руками.

— Ваша задача, товарищи, это и выяснить!

— А как? У нас же ничего нет, — растерялся один из ученых. — Понимаете, нужно провести специальные исследования. Нужны разные приборы, лаборатория.

На столе появился блокнот и карандаш.

— Сейчас вы подготовите список того, что вам нужно, — майор показал на блокнот. — И все это привезут.

Так и случилось. В течение суток на втором этаже особняка была смонтирована самая настоящая лаборатория, оборудованная по последнему слову техники. На длинных столах разместились разнообразные микроскопы, реторты, горелки, колбы всех размеров и форм, баночки и бутылочки с различными кислотами и щелочами. Вместо печки даже появился портативный горн с горкой угля рядом. Дым из горна отводился в трубу от печки.

— … Коллеги, предлагаю начать с базовых тестов! — первым у стола оказался Бочвар, маленький, худой, подвижный как ртуть. Схватил один из патронов и свободную колбу. — Проверим реакцию на кислоты и щелочь. Посмотрим, что за соль и газ выделятся.

— Отлично, а я пока займусь горном! — к бывшей печке направился металлург Байков, явно решивший знаться знакомым делом. Многие его исследования как раз и были связаны с воздействием высоких и сверхвысоких температур на металл. — Товарищ, отрежьте, пожалуйста, небольшой кусочек от вон той пластины.

Один из бойцов, что сопровождали ученых, схватил ножовку по металлу и начал пилить, точнее попытался начать. Минут пять мучился, ширкая пилой по железке. Несмотря на холод в комнате, вспотел, красными пятнами пошел. Бесполезно, на пластине не осталось ни следа от полотна.

— Товарищ, вы скоро?

— Не выходит, — извиняющее развел руками боец, показывая совершенно пластину.

— Как это так? — не понял Байков, подходя к нему. — Чего тут сложного? Взял и отпилил. Дайте-ка мне.

Следующие десять минут уже он сам старался отпилить кусок от металлической пластины, но тоже безрезультатно. Вспотел не хуже, рядового. Снял пальто, а потом и пиджак, но все равно у него тоже ничего не вышло.

— Хм, полотно по металлу стерлось! — удивленно вскрикнул ученый, показывая абсолютно ровное полотно ножовки. — Ничего себе закалка у этой пластины! Чем это-то так интересно сделали? Тогда придется ее целиком положить в горн.

Собственно, так и сделал. С помощью двух бойцов разжег огонь в горне и положил туда эту пластину. Оставалось лишь дождаться результата, чтобы узнать температуру плавления этого материала.

— Ну-с, голубчики, что у получилось? Что-то не очень-то и плавится, — задумался Байков, бросая удивленные взгляды на небольшую пластинку на раскаленных углях. — Товарищи, а можно еще наддать?

Сотрудники НКВД, стоявшие у горна, переглянулись и стали еще энергичней нажимать на меха. В горне тут же зарычал раскаленный воздух, вылетавший по дымоходу в трубу.

Потребовалось около получаса, чтобы ученые окончательно убедились, что в условиях этой лаборатории им так и не удастся расплавить объект. Было истрачены все запасы угля, но пластина так и не изменила цвет.

Похожие результаты, то есть их полное отсутствие, получились и у других ученых, что они тут же и стали бурно обсуждать.

— И у нас ничего! — огорченно развел руками Бочвар, тщательно закрывая крышкой емкость с кислотой. — Честно говоря, никогда такого не сидел! Его не берет ни кислота, ни щёлочь! Поразительная нейтральность ко всему! Такого же просто не может быть!

— Тихо, тихо, товарищи! Подведем промежуточный итог, товарищи, — кулаком постучал по столу Акимов, призывая коллег к тишине. — Итак, образцы удивительно устойчивы к любым механическим, физическим и химическим воздействиям. Нам не удалось не расплавить, не прожечь, не растворить, не поцарапать.

Вид в этот момент у них был довольно растерянный.

— Получается, в специальном костюме, изготовленном из этого металла, можно смело гулять в жерле самого настоящего вулкана или даже на дне Марианской впадины, — вдруг произнес один из них, мечтательно прищурив глаза.

— А представляете, как из него броня получится. Такой танк, вообще, будет не уничтожить! — подхватил второй ученый.

— Главное, что металл совсем не подвержен коррозии. Он же не будет ржаветь. Вы понимаете, что это такое⁈ — перебивая их заговорил третий. — Да, такого металла просто не должно существовать в природе! Понимаете, его просто не должно быть.

Когда они замолчали, вышел вперед майор, про которого за работой все уже благополучно забыли.

— Товарищи ученые, слова — это, конечно, хорошо, но подробная бумага с вашими подписями — это гораздо лучше. Прошу вас, как можно скорее подготовить подробный отчет о результатах исследования и передать его мне.

* * *

На фронте

Встретив ожесточенное сопротивление советских войск по всему фронту, группа армий «Юг» застопорила свое продвижение. В немецкой армии резко возросли потери в живой силе, технике, кратно увеличился расход боеприпасов. На растянутых коммуникациях начали активно действовать партизаны и диверсанты, что чрезвычайно осложнило логистику и ротацию войск.

В центре, напротив, обстановка для советских войск серьезно ухудшилась. После небольшой оперативной паузы ударные части группы армий «Центр» начали наступление на Москву. В бой активно вводились крупные моторизованные и танковые соединения, которые просто проламывали обороны Красной Армии. На отдельных участках фронта, где немцы концентрировали наибольшие силы, перед советским командованием отчетливо замаячила катастрофа. Фронт начинал медленно, но неуклонно сыпаться. Немцы наступали столь стремительно, что Красная Армия просто не успевала выстроить глубоко эшелонированную оборону на пути противника.

Советское командование начало судорожно стягивать к Москве все доступные силы. Проходила дополнительная мобилизация рабочих оборонных заводов, работников советских и партийных органов. Вытягивались отдельные соединения с других фронтов и направлений. Не избежали этой участи и потрепанные части 12-ой армии, выведенные с южного фронта на перегруппировку. Их срочно погрузили в эшелоны и направили к Москве, где формировался новый фронт.

* * *

Волоколамск

Ближе к вечеру поезд отошел от станции. Старенький паровоз, окутанный густым дымом, с трудом тащил около трех десятков теплушек. Два сводных шахтерских полка из 12-ой армии все ближе и ближе приближались к Волоколамску, где они должны были влиться в состав 316 стрелковой дивизии.

Над теплушками выглядывали огрызки труб буржуек, из которых тянуло жаром. В небольших окошках мелькали люди. У одного из таких окошечек сидел и я, с любопытством разглядывая незнакомую мне местность.

Мимо проносились серые дома деревушек, деревья, давно уже сбросившие листву. Поля скованны необычайно сильным для ноября морозцем. Редко мелькали медленно бредущие лошади, тянувшие за собой телеги.

— Как просторно, — не переставал я шептать, поражаясь открывающимся просторам. — Много деревьев, полей, озер.

— Зачем так говоришь? Разве это просторно? — услышал меня стоявший рядом смуглый боец. Раскосый, коренастый с очень сложным именем, которое я никак не мог правильно выговорить, и от этого чувствовал себя перед ним виноватым. — Вот у нас в Калмыкии просторно! Там неделю можно на жеребце скакать, а вокруг тебя, по-прежнему, будут лишь поля, поля, поля.

Он принялся еще что-то рассказывать, но уже его не слушал. Просто продолжал любоваться открывающимся передо мною видам, и все сильнее и сильнее влюблялся в этот мир, эту землю. Чувствовал, что я больше не чужой здесь человек, а свой, плоть от крови этой земли.

— … Саня, дай водички, а то в горле совсем пересохло, — с верхних нар высунулся отец, живой и невредимый, но с перевязанной рукой. Зацепили уже в самый последний момент боя, когда немец дрогнул и побежал назад.

— Держи, бать, — тот кивнул, беря в руки кружку с обжигающе холодной водой.

— Кружка какая-то черная, — отец выпил воду, а потом принялся с недоумением разглядывать саму кружку. — Крашеная что ли…

Я в ответ лишь ухмыльнулся. Неудивительно, что кружка темная, почти черная. Была самой обычной, алюминиевой, а стала из адамантия.

— Крашенная, бать, крашенная, — кивнул я.

Это я, чтобы в дороге не мучиться, всю дорогу тренировался. Весь эшелон излазил, в каждый вагон заглянул в поисках железа для своих экспериментов. Старался, чтобы и сил особо не тратить, и металл крепче становился.

Когда железа не осталось, перешел на патроны и оружие. Ходил и клянчил у бойцов винтовку подержать. Мол, очень оружие люблю и хочу все о нем знать, чтобы проклятого немца лучше бить.

— Сань, слышишь? — отец, прилегший было, снова высунулся сверху. — Похоже, подъезжаем.

Я встрепенулся и сразу же прильнул к окну, стараясь хот что-то разглядеть в темноте. К сожалению, из-за светомаскировки различал лишь черные силуэты каких-то построек и деревьев.

— Народ, прибываем на место! — со своего места, у самой печки, встал сержант. — Волоколамск! Говорят нас сам комдив встречать будет! Цените, братцы!

— А кто комдив-то? — спросил отец.

— Генерал Панфилов, а дивизия у него не хухры-мухры, а самая геройская, гвардейская.

* * *

Волоколамск

Вокзал

Паровоз подал пронзительный сигнал, выпустив в небо очередной густой клуб дыма. Пора освобождать место для очередного состава с войсками.

Стуча колесами, эшелон отправился дальше, и никому невдомек, что он уже неуловимо изменился. Внешне все выглядело так, как и раньше — старые, потрепанные жизнью, вагоны, серые доски с облезлой краской, грязные окошки, скрипучие двери, ржавые скобы. Внутри же, не было ни грамма «земного» железа, лишь чуждой этому миру металл — адамантий.

Никто этого не заметил, вплоть до того момента, когда состав на очередном перегоне попадется под бомбежку. Эскадрилья немецких бомберов лихо «отработает» по беззащитному эшелону, «поймав» его где-то в сталинградских степях. Будут мощно взрываться бомбы, во все стороны станет разлетаться снег, мерзлая земля. Рельсы перед и за поездом закрутятся в спирали, дерево теплушек прогорит дотла, а металлический каркас вагонов с колеса останется совершенно невредимым.

Глава 25

Новая сила — новые возможности

* * *

Тем временем по фронту продолжали распространяться слухи, один неправдоподобней другого. Поначалу это было нечто простенькое, из разряда «одна бабка сказала», «земляк с соседнего полка рассказывал», а затем все это уже было с подробностями, с примерами, клятвами и битьём в грудь — «мол, лично видел». Одни слухи, словно катившийся с горы снежный ком, обрастали другими слугами.

По эту и по ту сторону фронта рядовые и командиры рассказывали об испытании нового чудо оружия — особых патронов, производства сверхсекретного научно-исследовательского института. Шепотом даже называли название этого НИИ, естественно, очень секретное — завод № 60. В слухах отмечали, что именно здесь использовали особый металл — то ли тантал, то ли бериллий, который обладал невероятной пробивной силой. Мол, открытый советскими ученым способ закалки наделял пулю удивительными свойствами, равнявшими ее едва ли не со снарядом. Рассуждая о мощи таких патроном, бойцы спорили чуть ли не до драки. Одни говорили, что такие патроны по своей пробивной силе равны снаряду от сорокапятки. Другие, с пеной у рта доказывали, что нужно брать «выше», и называли семидесяти шести миллиметровое орудие.

Едва среди военных стало «гулять» название завода, как за этими патронами развернулась самая настоящая охота, которую очень метко назвали «патронной» лихорадкой. Бойцы и командиры по-настоящему гонялись за картонными пачками с тем самым оттиском печати, за которым хранились вожделенные боеприпасы. К интендантам выстраивались целые очереди ходатаев, «просителей», которые даже не просили, а требовали, чтобы им выдавали патроны именно производства фабрики № 60. Мол, никакие другие и в руки брать не станут. Дело доходило до ругани и драк, когда снабженцы двух соседних рот или полков могли запросто устроить потасовку, если кому-то из них выдали те самые патроны, а кому-то, наоборот, не досталось. По-настоящему известной стала история, когда за десять цинков именно этих патронов дивизионному интенданту привезли целый грузовик тушенки.

В конечном итоге, поднявшаяся вокруг патронов истерия начала принимать, и вовсе, невероятные формы. Политоделы фронтов политруки стали заваливать донесениями о том, что многие бойцы, да и некоторые из командиров всех рангов, стали носить эти патроны вместо амулетов. Распространялась вера в то, что они обладают особой мистической силой и были способны приносить удачу, защищать человека от врагов. Стали известны случаи, когда бойцы из среднеазиатских республик и Сибири устраивали этим патронам поклонения. Мол, там жили очень сильные духи, которых нужно задабривать и тогда, мол, они явят свою силу.

К десятым числам ноября 41-го года «помешательство» вокруг патронов, производства завода № 60 перекинулось с южного фронта на другие фронта. Патроны с невероятными свойствами, которые удавалось достать, мгновенно завоевали признание со стороны рядовых бойцов и их командиров, как чрезвычайно эффективное средство для поражения танков и легкобронированной техники противника. Ротные начали обращаться с запросами к командирам полка, те — к комдивам, последние — еще выше. Следом патронами стали интересовать и на уровне армий и фронтов. Созванивались между собой командармы, шептались друг с другом члены военного совета. В конце концов, на ближайшем заседании генерального штаба генерал Жуков напрямую спросил об этом.

— … Товарищ Сталин, до меня дошли слухи, что в некоторых частях и соединениях Южного фронта используются секретные патроны особой мощности? Рассказываются просто невероятные вещи, в которые сложно поверить. К примеру, недавний успех 12-ой армии южного фронта, связанный с разгромом немецкого 4-го армейского корпуса генерала фон Шведлера, был целиком и полностью обусловлен использованием новейших боеприпасов. Мне лично докладывают, что снабженцы, словно с ума посходили, разыскивая по всем складам эти самые патроны. С мест нескончаемым валом идут заявки именно на эти патроны. Товарищ Сталин, почему мы не в курсе всего этого? Если это не так, то следует незамедлительно пресечь распространение этих слухов. Если же да, то нужно в самом срочно порядке обеспечить такими боеприпасами части и соединения, которые будут задействованы в нашем контрнаступлении под Москвой…

— Соответствующие органы, товарищ Жуков, работают над этим вопросом, и в самом скором времени будет полная ясность, — медленно проговорил Сталин с неизменной курительной трубкой в руке. — Пока же информация противоречивая, не полная.

* * *

Соответствующие органы, и правда, работали с невероятным усердием и настойчивостью.

В середине ноября по фронтам с подачи наркомата внутренних дел прошла директива об изъятии со складов патрон калибра 7.62, коробки которых имеют маркировку Ворошиловградского патронного завода № 60. Специальные группы политоделов армий, усиленные автоматчиками наркомата внутренних дел, самым тщательным образом проверяли интендантские части всех уровней. В случае утайки патронов, подходящих под объект поисках, тут же арестовывались виновные, независимо от звания и должности. Под трибунал шли и рядовые, пойманные с полными подсумками тех самых патронов, и комбаты, старавшиеся заранее запастись этими боеприпасами, и даже комдивы, покрывавшие своих интендантов.

Все изъятые коробки с нужной маркировкой в сопровождении охраны немедленно отправлялись в Москву, где начиналась сортировка боеприпасов. Специальные сотрудники отстреливали строго по одному патрону из каждой пачки, чтобы убедиться, что здесь было искомое. Ведь, на каждую пачку с нужными патронами приходилось не меньше двух, а то и трех десятков пачек с совершенно обычными патронами. Тем более, сортировка осложнялась тем, что визуально нельзя было отличить один патрон от другого. Одним можно было пробить броню танка, а вторым — только поцарапать краску на железной боевой машине.

К сожалению, все усилия аппарата НКВД по поиску информации о технологии изготовления патронов особой мощности не увенчались успехом. Результат, конечно, был, но совсем не тот, что ожидался.

Специально подготовленные группы сотрудников НКВД, направленные в окрестности Ворошиловграда, столкнулись с активным противодействием немецкой контрразведки. Донбасс был буквально наводнен частями СС, сотрудниками Абвера, особыми противодиверсионными группами, которые, как выяснилось, занимались тем же самым. В результате, прифронтовая зона, где еще продолжались бои, превратилась вдобавок в арену борьбы для советской и немецкой разведок.

Советским диверсантам, некоторые из которых отличились еще в Испании, удалось вывезти в Москву часть заводского архива, содержащего документы кадровой службы. После тщательного изучения материалов, особенно за начало 1941-го года, были определен круг фамилий работников, которые могли обладать информацией о технологии изготовления особых патронов. В списке оказалось более двухсот фамилий, принадлежащих мужчинам и женщинам, обычным рабочим, мастерам и руководителям. Были даже фамилии около десятка школьников-пионеров, на которые, правда, никто особого внимания поначалу не обратил. В самом деле, что могли знать о сложных технологических процессах подростки-недавние школьники, которых мобилизовали в первые месяцы войны? Вот и искали взрослых работников, в первую очередь трудившихся в цехах. Думали, что они-то и есть обладатели ценной информации.

Обнаружить всех работников завода из списка в условиях непрекращающихся боев за город едва ли было возможно. Одни были мобилизованы на фронт и уже где-то сгинули, другие воевали где-нибудь под Ленинградом или Москвой, третьи были эвакуированы вглубь страны и о них, вообще, не было никаких известий. Требовались тысячи и тысячи запросов во все органы власти, которые во время войны могли отвечать месяцами, если не годам. В итоге, в Москву было доставлено лишь восемь работников ворошиловградского завода № 60, из которых один был водителем, пятеро рядовыми рабочими — станочниками и двое мастерами.

Изучение заводских документов и опрос привезенных свидетелей вновь толком ничего не дал. Как оказалось, никакой технологический процесс во время изготовления патронов здесь не меняли, особых новшеств не вводили. Изобретательская и рационализаторская работа, естественно велась, чему было найдено подтверждение в бухгалтерских платежках. Однако, ничего серьезного не было запатентовано ни в сфере производства, ни в сфере контроля, ни в сфере логистики. Патроны особой мощности, по-прежнему, оставались одной большой загадкой.

Словом, все концы в воду.

* * *

Окрестности Волоколамска

Взвод истребителей танков 4-й роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка

Мне повезло, по-другому и не сказать. Командир взвода истребителей танков, куда распределили отца, младший лейтенант Дикарев сразу не отправил меня в тыл, хотя вполне и мог бы. После недолгого раздумья сначала определил «на кухню», а потом — в «хозчасть», как называли блиндаж сержанта Хропанюка, который во взводе был по снабженческой, так сказать, части. Увидев его запасы — аккуратно сложенные пачки с патронами, деревянный ящик с гранатами, тщательно разложенные инструменты для починки и обслуживания оружия — я сразу понял — это точно мое!

— … Вот гляжу я на тебя, хлопче, и бачу, что ты с наших краев, — умилялся Хропанюк, внимательно следя, как я корпел над разобранной винтовкой. Спусковой механизм вышел из строя, и я пытался его починить. — Все у тебя по уму, никакого беспорядка на столе, деталька к детальке. И ведь к этой бестолковщине ключик подобрал! Я уж ее, окаянную, на запчасти хотел пустить…

Винтовка, и правда, оказалась с норовом. С первого раза у меня и разобрать ее не получилось. Детали были перекошены, в пазах застревали, приходилось то изо всех сил давить, то, напротив, тянуть. Иногда, нужно было и за молоток браться.

— И ко всякой железяке подход имеешь, — сержант махнул рукой в сторону деревянного ящика, где у него уже лежал отремонтированный мною немецкий пистолет, который где-то раздобыл ротный и просил его «подшаманить». Там же лежали большие командирские часы, к починке которых то же я руку приложил. — Талант у тебя, хлопче, как есть талант! Если бы не проклятущая война, озолотился бы. Эх…

Мне, и правда, нравилось возиться с «железками», как Хропанюх называл всевозможные механизмы — от трофейного портсигара с хитрой защелкой и до вечно глохнущего двигателя от ротной полуторки. Днями напролет я с удовольствием ремонтировал оружие, которое приносили бойцы. Брал на починку часы от командиров. Один раз даже принесли патефон — чудную машину, которая могла играть музыку и петь человеческим голосом.

— Да, товарищ сержант, люблю с железками возиться, — пробормотал я. — Очень люблю…

Сержант продолжал меня расхваливать. Обещал за меня кому-то словечко замолвить, чтобы мне выправили настоящую военную форму и сапоги по размеру. Мол, оденет меня с иголочки в такую форму, что генералы завидовать станут.

Я же в ответ кивал, словно со всем соглашался. Сам же, не поднимая головы, копался в полуразобранной винтовке. Спусковой механизм поддавался, но с трудом. Что-то там все равно мешало, какая-то деталь встала не так, как должная была, и это мне никак не давало покоя.

— … А як победим, я тебя прямо на наш судоремонтный завод устрою. Ты ведь не видел наш завод? Это я тебе скажу, хлопче, громадина! Николаевский судоремонтный завод — махина! Цельными днями там такой грохот стоит, что оглохнуть можно. За раз по десятку судов строят. Вот немца погоним, и сам посмотришь…

Я толком не вслушивался в его слова, занятый своим делом. Слова, словно фоном шли, как нечто мало разборчивое — быр — быр — быр — быр — быр.

— … Там тебе и гарну дивчину найдем. Знаешь, какие у нас дивчины⁈ Э, брат, нигде таких нет! Рукодельные, с косами, не ходят, а плывут. Вот с такенными сись…

Я в ответ снова кивнул, по-прежнему, не поднимая головы. Весь погруженный в свое занятие, пытался увидеть поломку, понять, как же по-настоящему должен работать механизм. Прилаживал детали то так, то эдак, выискивая дефект.

И в какой-то момент неожиданно все получилось — с сытым щелчком детали встали на свои места!

— Ух ты, осилил все-таки! — удивленно воскликнул сержант. — Силен, хлопче, силен!

С чувств даже хлопнул меня по плечу.

— Сиди-ка, а я за водой сбегаю. Сейчас чайку заварим, я тут парочку монпансье припрятал, отметим это дело.

Хропанюк вышел из блиндажа, а я все сидел и, выпучив глаза, смотрел на винтовку. Казалось бы, чего такого? Ну, разобрался, наконец-то, нашел поломку, и что такого? Только дело-то совсем не в этом было.

— Подгорные боги, я же все целиком вижу, — я едва не задохнулся от восторга.

Боялся даже дышать, чтобы не «спугнуть» ощущение невероятной ясности. Лежащая на столе, винтовка вдруг «ожила». Она перестала быть просто искусно соединенным набором из деревяным и металлических деталей.

Я смотрел и не мог оторвать взгляда от оружия, любуясь видом каждой из его деталей. Оно казалось совершенным, словно вышедшим из мастерской самих Подгорных богов.

— Это же невероятно… Подгорные боги, просто невероятно… Человек… Человек никогда не сделает такого…

У меня пересохло в горле только от одной этой мысли

— Не-ет, не может быть…

Сделанное человеком, гномом или любым другим живым мужеством могло выглядеть так только в одном случае, если эта вещь перестала быть просто вещью, а превратилась в зачарованные артефакт.

— Это же сделал я, — у меня волосы зашевелились на голове, едва я произнёс эти слова. — Я… Я…

Все, что до этого мне казалось удивительным, невероятным — превращение обычного железа в священный адамантий, «горное» чутье, сейчас воспринималось не иначе, как детская шалость. Ведь, даже древние гномы из моего мира, известные своей мудростью и магическим искусством, не могли создавать артефакты. Только Подгорные боги превращали обычные вещи в зачарованные, магические.

— Не-нет, нет, этого просто не может быть, — снова и снова повторял я, даже мысли не допуская, что способен на такое. — Я просто сплю…

Я ущипнул себя один раз, второй раз, третий. Рука украсилась большим красочным синяком, а я все равно не верил своим глазам.

— Это настоящий, самый настоящий артефакт.

В родном мире я никогда не видел настоящих артефактов, а уж тем более никогда не держал их в руках. Поговаривали, что в тщательно охраняемых сокровищницах великих королей еще хранятся древние артефакты. Правда, в это уже никто особо не верил.

И все мои знания о них были только из древних легенд, которыми я зачитывался в детстве. Там, на страницах пожелтевшего пергамента зачарованным мечом можно было прорубать стены крепостей, зачарованной булавой — крушить башни. Здесь Подгорные боги одаривали своих избранников артефактами невиданной силы, с помощью которых они становились великими правителями, побеждали армии нежити.

— Ба, Санёк! Ты чего с винтарем-то сделал⁈ — неожиданно вернувшийся, сержант застыл в дверях с открытым ртом и выпученными глазами. — Никогда такой красоты не видал! Дай-ка, руками потрогаю.

Хропанюк взял винтовку, с замиранием сердца ее огладил.

— Нет слов, совсем нет слов. В руку, как родная ложится. Это же чудо какое-то…

Я смотрел на это с улыбкой, представляя, что будет дальше. Ведь, оружие, ставшее артефактом, уже перестает быть просто оружием.

Глава 26

Новый след

* * *

Окрестности Волоколамска

Взвод истребителей танков 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка

15 ноября 1941 г.

Чуть ли не до глубокой ночи я приходил в себя, снова и снова прокручивая в памяти то, что недавно произошло.

Винтовка, превращенная в артефакт, лежала на кровати. Сержант прикрыл ее от чужих глаза, заботливо закутав в старую гимнастерку. От завидущих глаз и загребущих рук, как он сказал.

— Вот и дела, Сани, — мои глаза нет-нет да и «стреляли» в ту сторону. Артефакт тянул к себя не хуже магнита железку. — Посмотрю еще раз, больно уж хочется.

Положив винтовку на стол, начал медленно разворачивать потрёпанную штопанную-перештопанную гимнастерку. От предвкушения замер. Дыхание сбилось, кожа на лице горела. Невероятно волнительно, что и говорить.

— Хороша, — восхищенно прошептал я, когда освободил оружие от укрывавших ее тряпок. — Невероятно хороша.

Я любовался, нежно оглаживая руками плавные линии приклада. Музыкой звучало мягкое клацанье затвора. Каждое касание дарило особое ощущение уверенности, с которым никак не хотелось расставаться. Тревоги, страхи, неуверенность, словно растворялись, оставляя после себя лишь каменное спокойствие.

— … Понятно теперь, как в древних легендах герои побеждали чудовищ, — понимающе улыбнулся я. — С таким настроем можно и с маленьким ножичком против гиганта выйти.

Решив проверить эту мысль, я отодвинул от себя винтовку и вновь накрыл ее тряпкой. Ощущение уверенности, силы, только что наполнявшие меня, тут же исчезли, словно по мановению волшебной палочки. Раз, и все стало по-прежнему. Внутри меня снова «ожил» подспудный страх за отца, мать и братьев. В голове, словно специально, стали появляться другие тревожные образы.

— Вот бы всем такое оружие…

И тут я замер, ловя ускользающую мысль. Ведь, создание большого числа артефакторного оружия и раздача его бойцам взвода стало бы очень хорошей защитой для отца. С такими винтовками никто из них бы не боялся врага, а спокойно воевал.

— Почему бы не попробовать? Лишь бы только сил хватило.

С этими словами я вскочил с места и рванул к выходу. В проходе чуть не свалил с ног Хропанюка с чайником в руке, тут же разразившегося руганью:

— Вот же оглашенный! Чуть все на ху… кипятком не залил…

Но я уже был наверху, где сразу же начал осматриваться. Мне нужен был командир взвода, с которого и нужно было начинать. Ведь, храбрый командир — это уже пол дела.

— А вот и он!

Заприметив коренастую фигуру командира, я тут же сделал стойку. Тот шел по траншее, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с кем-то из бойцов.

Чтобы не плутать по извилистому окопу, я решил махнуть напрямки. Подтянулся, взобравшись на бруствер, и махнул прямо по полю к ближайшей нашей позиции. В метрах тридцати до места до меня стали доноситься голоса.

— … Все нормально? Поужинать успели? — голос звонкий, мальчишеский, точно принадлежал младшему лейтенанту.

— Успели, товарищ младший лейтенант, успели! Только вот без курева плохо. Нам бы табачку, товарищ младший лейтенант.

— Будет курево, обязательно будет. К вечеру обещал политрук Клочков подойти для политинформации, как раз принесет… Тихо! Ползет вроде кто-то!

Похоже, заметили. Я чуть привстал, чтобы меня узнали.

— Санька, ты? — радостно вскрикнул отец. — Чего на передок на ночь глядя приперся? Сказал же тебе, сидеть в блиндаже да со своими железками возиться. Так ведь, товарищ младший лейтенант?

— Совершенно верно, товарищ Архипов! — командир тут же принял грозный начальствующий вид, что при его молодом возрасте, смотрелось довольно комично. — А если немцы в атаку пойдут? Здесь находится очень опасно. Пошли, я тебя сей доведу до бли…

Тяжело повздыхав, я принял печальный вид.

— Товарищ младший лейтенант, а давайте пока здесь, хоть оружие у бойцов осмотрю. Может где что-нибудь подкрутить нужно? Смазать, почистить?

Чуть подумав то, тот кивнул. Неудивительно, ведь все во взводе знали, что починкой оружия во взводе занимался не сержант Хропанюк, а я. К тому же, какой командир откажется от такого предложения?

— Хорошо, посмотри, только по-быстрому! Нечего тут лишнего задерживаться. Бойцы, по очереди предъявите оружие к осмотру.

По-быстрому, конечно, не получилось. Здесь было семеро бойцов, причем один из них с тяжеленой железной дурой — противотанковым ружьем, на который во взводе делали большую ставку в борьбе с танками. Пришлось с каждой винтовкой и автоматом повозится, причем стараясь не выдать себя чем-то необычным. Зачем смущать людей? Словом, было чем знаться чуть ли не до глубокой ночи.

* * *

Окрестности Волоколамска

4-ая рота 2-го батальона 1075-ого полка входила в состав 316-ой стрелковой дивизии, занимавшей оборону в том самом месте, где планировал прорыв противник. Рубеж советской обороны здесь напоминал бутылочное горлышко: впереди вплоть до самого Волоколамска постирались открытые поля, справа и слева примыкал лес. Поэтому место было самым благоприятным для наступления крупных немецких танковых сил, отчего здесь и оборонялись части истребителей танков — обычная пехота с противотанковыми ружьями.

16 ноября начался заключительный этап операции «Тайфун» — плана немецкого генерального штаба по захвату Москвы. Вместо удара по Серпухову, как ожидало советское командование, немцы начали наступление по Волоколамскому шоссе. Основной ударной силе немцев, 2-ой танковой дивизии вермахта в составе 132-ух танка разных типов, противостоял довольно сильно потрепанный 1075-ый стрелковый полк Красной Армии, оказавшийся на острие немецкой атаки.

Казалось бы, несопоставимые силы. Против танковой армады опытного врага, успевшего повоевать в Испании, Франции и Польши, стояли недавно мобилизованные бойцы и командиры, не имевшие толком военного опыта. В пользу немцев было и то, что советские силы на этом участке фронте испытывали острый недостаток в артиллерийском вооружении. Приданные 316-ой дивизии артиллерийские дивизионы были сосредоточены на других участках обороны, где и ожидался наиболее сильный натиск немцев.

Все «играло» на руку немцам. Закаленные в боях немецкие части просто физически должны были с легкостью прорвать оборону у разъезда Дубосеково, выйти на Волоколамское шоссе, откуда открывался прямой путь на Москву. Командование 2-ой танковой дивизии, убедившись в выигрышном для себя раскладе сил, уже готовилось открывать шампанское и писать победные реляции, как случилось то, что кроме как чудом и нельзя было назвать.

* * *

Почти неделю в районе Волоколамска шли ожесточенные изнурительные бои. Воспользовавшись просчетами советского командования, немцы смогли продавить оборону Красной Армии в среднем на глубину до десяти километров. Были захвачены деревня Жданово, Нелидово, Большое Никольское, Петелино. 316-ая дивизия под командованием генерала Панфилова медленно пятилась в сторону Москвы, судорожно цепляясь за каждый населенный пункт и стачивая силы врага.

В Кремле создалось впечатление, что враг вот-вот выйдет на оперативный просто и его моторизованные части «рванут» прямо на Москву. В спешном порядке в район Волоколамска начали перебрасывать подкрепления. Из резерва верховного главнокомандующего были выделены два батальона тяжелых танков КВ-2, три стрелковые дивизии.

25 ноября стало окончательно ясно, что наступательный порыв врага иссяк. Понесся в ходе наступления гигантские потери, особенно в танках, немцы на отдельных участках фронта начали переходить к обороне.

Именно к этому времени и относятся первые упоминания о героическом сражении горстки бойцов панфиловской дивизии с немецкими танками. Сообщения об этом были самыми противоречивыми, нередко противоречащими друг другу. Дивизия понесла серьезные потери, многие из командиров и участников тех событий погибли, часть донесений была уничтожена при отступлении или просто утеряна. В донесениях и рапортах разнилось буквально все — и число павших героев, и количество уничтоженных танков, и обстоятельства боя. Во всех известиях о бое у разъезда Дубосеково в районе Волоколамска совпадала лишь одно обстоятельство. Все, как один были убеждены, что именно там 2-ая танковая дивизия немцев нанесла свой главный удар, и только героическая оборона гвардейцев-панфиловцев не дала ей прорваться к Москве.

* * *

Газета «Красная звезда», 28 ноября 1941 г.

«О 28 павших героях»

'Далеко по советской земле разнеслась весть о подвиге двадцати восьми гвардейцев-панфиловцев, сложивших свои головы на поле брани. Мы еще не знали всех подробностей их гибели, еще не были названы имена героев, тела их еще покоились на земле, захваченной врагом, но уже обходила фронты молва о сказочной доблести двадцати восьми советских богатырей.

Только теперь нам удалось восстановить полную картину гибели горстки храбрецов-гвардейцев.

Это было 16 ноября. Панцирные колонны врага находились на Волоколамском шоссе. Они рассчитывали, не останавливая заведенных моторов, ворваться в Москву. 316-я стрелковая дивизия, ныне 8-я гвардейская краснознаменная имени генерала Панфилова, преградила им дорогу. Товарищ Сталин отдал приказ — задержать немцев во что бы то ни стало. И на пути гитлеровцев выросла непреодолимая стена советской обороны.

Теперь мы знаем, что прежде, чем двадцать восемь героев, притаившихся в окопчике у самого разъезда, отразили мощную танковую атаку, они выдержали многочасовую схватку с вражескими автоматчиками.

…Воспаленными от напряжения глазами политрук Клочков посмотрел на товарищей.

— Тридцать танков, друзья, — сказал он бойцам — придется всем нам умереть, наверно. Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва…'.

* * *

Кремль

Кабинет Сталина

В кабинете было непривычно тихо. Лишь поскрипывание паркета под сапогами Сталина и его глухое покашливание изредка нарушали тишину. Не издавал ни звука Берия, молча сидевший с толстой папкой за столом.

— … Гм, значит, говоришь, все эти статьи в газетах, эти наградные донесения, рапорты вранье? — наконец, прервал молчание хозяин кабинета. Голос был глухой, тяжелый, явно выдавая его недовольство. — Так?

Разговор шел о подвиге 28-и гвардейцев-панфиловцев, которые, как утверждалось в донесениях с фронта, в течение суток уничтожили больше 30-и немецких танков, четвертую часть 2-ой танковой дивизии вермахта. Известие об этом невероятном бое уже «гремело» по всей стране. О нем читали на страницах союзных газет, заводских многотиражек, боевых листков; о нем рассказывали на собраниях коллективов, встречах с трудящимися и крестьянами, школьниками и студентами; о нем писали песни, ставили героические пьесы. На заводах, колхозах и совхозах уже появлялись передовые бригады, носящие имя 28-и гвардейцев-панфиловцев. Пошли первые заявки от скульпторов с предложением увековечить память об этом героическом бое.

Словом, до прихода Берии с материалами неоконченного расследования все было ясно и понятно. Советский народ в лице 28-и бойцов Панфиловской дивизии в очередной раз продемонстрировал, что слова «Родина», «честь» для него не пустые слова, а неотъемлемая часть жизни, его ценностно-смысловой стержень. И повсеместное чествование героев, и увековечивание памяти об этом бое — есть важное и чрезвычайно ответственное дело для страны во время страшной войны.

Однако сейчас появился вопрос, а так ли это было на самом деле?

— Лаврентий, давай еще раз, и без эмоций.

— Понял, товарищ Сталин. Итак, Просматривая наградные листы я встретил в них большое число нестыковок. Сначала махнул рукой. Во время боя всякое бывает — что-то забывается, что-то кажется другим. Но потом решил проверить, и тут такое выяснилось…

Он открыл свою папку и начал вытаскивать из нее документы — потрепанные наградные листы, рапорты с рваными краями, смятые листы донесений. Отдельно выделялись гербовые документы с показаниями.

— Что не было никакого боя? Наврали для красного словца? — угрюмо спросил Сталин, прерывая наркома. Чувствовало, что виновному точно не поздоровиться. — И кто же такой умный?

Берия после недолгого молчания продолжил.

— Нет, товарищ Сталин, бой, действительно, был, но совсем не такой, как везде описывают. Оказалось, многие из тех бойцов, на которых посмертно подали наградные листы, живы и отлично себя чувствуют. Вот у меня есть список, где девять бойцов из двадцати восьми живы и сейчас проходят лечение в госпиталях.

На стол перед Сталиным лег лист с фамилиями, куда он глянул лишь мельком.

— Это ведь не все?

Берия хмуро кивнул и продолжил.

— Мои сотрудники переговорили с каждым из этого списка и выяснили, что все они воевали на других участках фронта. Никого из них не было у разъезда Дубосеково.

— Дальше.

Сталин был мрачнее тучи.

— Еще полное несовпадение с числом уничтоженных танков, товарищ Сталин.

— Приписали лишнего? Сколько? 20, 10?

— Нет, товарищ Сталин, больше, — почему-то замялся нарком, в руках которого появился еще один документ. — В руки нашей разведки попал один документ с той сторону. Разведчики умыкнули одного капитана из штаба этой самой 2-ой танковой дивизии, и нашли у него вот эту самую бумагу. Командование дивизии докладывает в Берлин, что дивизия практически полностью потеряла боеспособность. Немецкая группировка, судя по этому документу, в течение 16 ноября у разъезда Дубосеково потеряла половину боевых машин: 62 танка из 134. В числе них числятся все тяжелые и большая часть средних танков. Понимаете, товарищ Сталин?

Хозяин кабинета кивнул. Услышанное, и правда, было серьезно. Тяжелые немецкие танки очень серьезные боевые машины с хорошим бронированием и мощным вооружением. И уничтожение каждой такой машины давалась советским бойцам очень и очень непросто. Поэтому озвученное заслуживало самого пристального внимания.

— 62 танка — это очень много, слишком много, — покачал головой Сталин. — Тут не 28-м бойцов нужно, а целую дивизию с усилением.

Берия то же кивнул. Недооценивать немцев просто глупо. Немецкий солдат воюет очень хорошо, что и показали первые месяцы войны. Будь все иначе, это они бы стояли у Берлина, а не они у Москвы.

— Но это не главное, товарищ Сталин, — в голосе у Берии послышалось напряжение.

— А что тогда главное? — Сталин прищурил глаза. — Что может быть важнее 62-ух уничтоженных немецких танков?

— Дело в том, как были уничтожены эти танки. В донесении в Берлин говорится о больших отверстиях в броневых плитах, в некоторых из которых может пролезть голова ребенка.

Сталин заинтересованно наклонился вперед.

— А вот тут, товарищ Сталин, показания сержанта Хропанюка, — из папки Берия извлек еще один документ, и начал его зачитывать. — Сообщает, что вел стрельбу по танкам из обычной винтовки. Причем от каждого его попадания танк загорался…

— Ты понимаешь, Лаврений, что это означает?

Нарком кивнул.

— А ты говорил, что мы потеряли след, Лаврентий. Видишь, как все обернулось. Значит, сделаем так. Шумиха про 28-м панфиловцев пусть продолжается. Стране нужны герои, нужны примеры.

Берия что-то чирканул карандашом в блокноте.

— Немедленно поднимай всех сотрудников, весь политотдел 18-ой армии Рокосовского. Поголовно опросить весь 1075-ый полк, каждого без исключения! Искать хоть какую-то связь с Донбассом, с ворошиловградским заводом № 60. Лаврентий разберись в этом деле, настоятельно тебя прошу, разберись. Или ты не понимаешь всю важность этого дела?

Сталин положил курительную трубку на стол, но сделал это с такой силой, что она хрустнула.

— Я не знаю, что это, но оно может изменить ход войны. Понимаешь, Лаврентий? Если обычная винтовка будет наносить такой же ущерб, что и артиллерийское орудие, то Красная Армия просто сметет немцев, как хлебные крошки со стола.

Глава 27

С той стороны то же не спят…

* * *

Берлин

Рейхсканцелярия

Рейхсканцелярия поражала своими размерами и монументальностью. Один только имперский орел из мрамора с размахом крыльев 7,75 метров, нависший на фасаде здания. Внутри все здесь было устроено лишь с одной целью — поразить, восхитить, заставить почувствовать величие нового Рейха и его руководства. На это «работали» и десятиметровая высота потолков в помещениях, и протяженные галереи с гигантскими окнами и проемами, и многочисленные красочные мозаики из драгоценных материалов, и бесчисленное число изображений и скульптур нацистских символов, и двухметровые здоровяки-эсэсовцы в парадной форме у всех дверей.

По галерее в направлении зала заседаний прогуливались двое мужчин. Слева, одетый в полувоенный коричневый костюм с нарукавной повязкой со яркой черно-красной свастикой, был Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружения и военного производства. Активно жестикулируя, он что-то рассказывал своему близкому другу Густавы Круппу, советнику фюрера по экономике и главе крупнейшей оружейной корпорации Германии. Они вели спор о важном для обоих вопросе — увеличение объемов производства продукции военного назначения.

— … Дорогой Густав, бросьте вы уже свою жалобы на нехватку рабочих рук! — Шпеер дружески похлопал по плечу товарища. Их связывала не просто дружба, а очень серьезные финансовые интересы. Ведь, только благодаря Шпееру предприятия Круппа не были национализированы во имя интересов Рейха, а работали сутками, загруженные сверх меры выгодными государственными заказами. — Очень скоро вы получите столько рабочих рук, сколько вам будет нужно. С восточного фронта прибывает очень много пленных…

Заметив недовольную гримасу промышленника, рейхсминистр рассмеялся:

— Я помню, помню, Густав, что вы очень плохо отзывались о прошлой партии. Больше такого не повторится. Я лично переговорил с Гимлером, и он обещал мне, что к вам будут направляться только квалифицированные рабочие. Поэтому нет никаких причин для беспокойства о рабочей силы.

Шпеер снова похлопал по плечу товарища. Настроение у него было отличным, несмотря на вызов к фюреру.

— Лучше расскажите мне о ваше подарке на день рождение фюрера. Ходит слух, что вы готовите что-то совершенно грандиозное, а? Никто толком ничего не знает. Везде полная секретность, — он подмигнул. — Надеюсь, хотя бы мне расскажете?

Круп в ответ развел руками. Мол, какие могут быть секреты между старыми друзьями?

— Только я надеясь на твое молчание, — рейхсминистр тут же провел пальцами по рту, словно закрывал его на замок. — Скоро у меня будет готов действующий экземпляр нового тяжелого танка. Такой машины фюрер точно еще не видел и, уверен, будет в полном восторге.

— Я так понимаю, это ответ на русские танки, — понимающе кивнул Шпеер. — Это хорошо, очень хорошо, Густав. Признаться, русские КВ и Т-34 оказались для нас весьма неприятным сюрпризом.

Пересекая галерею, он как раз и успели обсудить эти новые танки, их бронирование, танковое орудие. И оказавшись и высокой двухстворчатой двери, сошлись на мнении, что новая боевая машина завоюет полное господство на поле боя.

— Хотя, дорогой Густав, учитывая темпы нашего наступления под Москвой, работа над твои подарком для фюрера явно может подождать. Думаю, что в самое ближайшее время столица большевиков падет, а их сопротивление окончательно будет сломлено. Поэтому, подумай, может быть тебе сделать колесный танк? — промышленник недоуменно вскинул голову, не поняв шутки. Рейхсминистр же со смехом стал разъяснять. — Большевики будут так быстро убегать, что нашим храбрым солдатам понадобятся не гусеничные, а колесные танки, чтобы догнать улепетывающих русских. Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, они прошли через двери в великолепной ротонде, которую на верху на высоте почти тринадцати метров венчал стеклянный купол. От этого все помещение было залито ярким светом, причудливо игравшим на стенах из красного известняка.

— Господа! — распахнулись новые двери и на их пороге выросла рослая фигура адъютанта фюрера. Он внимательно посмотрел на них, прежде чем продолжить. — Фюрер готов принять вас!

Шпеер, хорошо знакомый с офицером, дружески кивнул ему, но в ответ неожиданно получил холодный взгляд. Рейхсминистр тут же напрягся, почувствовав нехорошее.

— Густав, в вашем концерне все в порядке? — наклонив голову в сторону товарища, тихо спросил Шпеер. — Ничего не случилось? Может какая-нибудь диверсия?

Тот покачал головой. На предприятиях, входящих в концерн семьи Круппов, дела шли не просто хорошо, а отлично. Только за последние четыре года они почти удвоили свое состояние. Военные заказы от правительства Германии оказались очень даже прибыльными.

— Говоришь, все нормально. Хм… Точно, в чем же дело?

Вот это сейчас им и предстояло выяснить. Они оба замолчали, перебирая в памяти недавние события, которые гипотетически могли бы вызвать гнев фюрера. Однако ничего особого им и в голову не приходило. Как раз, наоборот, новости были в высшей степени положительные. На восточном фронте все шло к окончательному разгрому большевиков и взятии Москвы. В Берлине уже поговаривали, что фюрер планирует провести победный парад на Красной площади в первый день нового года, что было бы очень символично. Фюрер, как известно, любит символы. Получилось бы, что в новом году Рейх окончательно низверг с политической карты мира большевистскую империю.

— Господа, прошу.

Адъютант открыл перед ними очередные двери, пропуская их в святая святых рейхсканцелярии — личный кабинет фюрера. Оказалось, здесь их уже ждали. Фюрер, как и всегда, стоял у окна, отчего свет падал на него и создавал вокруг него еле заметный сверкающий ореол. Поговаривали, что некоторые особо впечатлительные люди, оказавшись здесь, даже падали в обморок, а позже рассказывали, что видели настоящего ангела с крыльями и огненным мечом. За столом сидели люди из его ближайшего круга — рейхсфюрер СС и рейхсминистр внутренних дел Гиммлер, начальник верховного командования вооруженных сил Кейтель и личный секретарь Гитлера Борман. Причем лица у них были совсем не радостные, а, напротив, напряженные, обвиняющие.

— Шпеер, Крупп, как вы объясните это? — высоким, почти визгливым голосом спросил Гитлер, быстрыми шагами подходя к столу.

Фюрер вытянуло руку, буквально ткнув указательным пальцем в гору какого-то железа на своем столе.

— Мой фюрер, я… я не понимаю, — первым заговорил Шпеер, с искренним недоумением рассматривая то, что лежало на столе. — Что это такое?

Крупп, ничего не говоря, сделал шаг вперед. Из нагрудного кармана пиджака извлек мешочек с моноклем, аккуратно извлёк его и принялся самым внимательным образом рассматривать металлические предметы.

Какое-то, совсем недолгое, время в кабинете царила тишина. Фюрер сверлил взглядом Шпеера и Круппа, а те, в свою очередь, не сводили глаз со стола.

— Я жду ответа на свой вопрос! — Гитлер, судя по звенящему от злости голосу, едва сдерживался. — Что это такое?

Он резко развернулся в сторону Круппа и громко рявкнул:

— Крупп, вы совсем разучились работать⁈ Рейх вам мало платит денег? Тогда что это такое? — Гитлер поднял одну из массивных толстых стальных пластин с крупным отверстием по середине и с чувством потряс ей в воздухе. — Почему вашу броню на наших танках можно пробить винтовочной пулей⁈

Тряхнул еще раз и кинул ее на стол, отчего с металлическим звоном в стороны полетели другие железки. Тоненько звеня, на пол посыпались пули.

— Шпеер, черт вас дери, а вы куда смотрите⁈ Как вы могли такое допустить⁈ Что вы молчите и хлопаете глазами⁈

— Мой фюрер, — осторожно начал Крупп с совершенно бледным вытянутым лицом. — Здесь какая-то ошибка. Винтовочным патроном просто невозможно пробить мою броню. Это первоклассная закаленная сталь.

— Что⁈ Ошибка⁈ Вы слышали это⁈ — буквально взревел Гитлер, взмахивая руками перед собой. Похоже, у него начинался очередной приступ бешенства, который он сам называл не иначе, как моменты мистического озарения. — Даргес⁈ Живо неси сюда винтовку!

Буквально через мгновение в дверях появился личный адъютант с советской винтовкой в руках. Не иначе, где-то рядом ждал.

— Покажи этим двум остолопам что здесь происходит!

Офицер невозмутимо зарядил патрон в винтовку, взял со стола одну из металлических пластин и поставил ее у стены. После этого по кивку фюрера прицелился и выстрелил.

Ба-ах! — раздался громкий выстрел, в комнате остро запахло порохом.

— Вот, вот! — фюрер подбежал к валявшейся пластине, схватил ее и бросил прямо на стол. — Видите! Видите, что сделал самая обычная пуля с вашей броневой плитой! А мы ведь эту броню ставим на наши танки!

Крупп первым схватил этот образец, и начал его тут же тщательно ощупывать руками, словно хотел убедиться в его реальности. Лицо при этом было растерянным, словно он потерял что-то очень важное и не знал что теперь делать.

— Как же так? Это же с виду обычная пуля, — промышленник едва не принюхивался к винтовке, из которой только что выстрелили. — Этого же не может быть… А здесь броня, самая настоящая броня, настоящая катанная сталь…

Он смотрел на громадное отверстие в броневой пластине, и ничего не мог понять. Отверстие представляло собой круг с ровными границами, словно бы выплавленными в металле. Зрелище было настолько странным, что волосы на голове начинали шевелиться. Ведь, настолько ровные края у входного отверстия могли возникнуть только в двух случаях. Во-первых, если пуля имела чуть ли не космическую скорость, чего явно не наблюдалось. Во-вторых, подобная картина могла возникнуть, если твердость пули многократно превышала твердость всех известных металлов и камней. Но такого просто не могло было быть. На земле просто не было ничего подобного от слова совсем.

— Что это такое, Крупп? — хозяин кабинета оказался рядом, сложив руки на груди. — Не знаешь? А я знаю! Мне сообщили, что это новейшая разработка русских! Понимаешь, недочеловеки смогли разработать серхбоеприпас, а мы не можем! Как это понимать? Ну?

И Шпеер и Крупп молчали, хлопали глазами, Увиденное не лезло ни в какие рамки. Они просто не знали, что и ответить.

— Что вы молчите? Вы совсем ничего не понимаете⁈ Немецкие танки стоят у стен Кремля, а ваше из-за вашего разгильдяйства все может пойти прахом!

— Но, мой фюрер, мы же ничего не… — рейхсминистр вооружения и военного производства попытался было оправдаться, но лучше бы он этого не делал.

У фюрера даже глаз задергался в этот момент, что бывало только в минуты сильного душевного волнения.

— Молчать, Шпеер! Молчать, когда я с вами говорю! Из-за вашей лени и глупости мы потеряли 2-ую танковую дивизию! Понимаете, было уничтожено почти семьдесят танков! Куда вы смотрели⁈ Почему у наших танков настолько слабая броня⁈ Не вы ли несколько недель назад уверяли меня, что наше германское оружие не имеет себя равных в мире⁈ Вы! Это были вы, Шпеер! Даю вам трое суток, чтобы во всем разобраться. Слышите, Круп, Шпеер, трое суток, а потом я начну действовать! А теперь вон отсюда!

Фюрер кричал так громко, что от его голоса звенели стекла. Шпеер и Крупп, бледные, с явным выражением испуга на лицах, медленно пятились к выходу.

— Трое суток, слышите⁈

* * *

Крупп и Шпеер справились за двое суток, но какой ценой…

* * *

Берлин

Загородный дом семейства Крупп

Крупп-старший уже вторые сутки ночевал в штаб-квартире своего концерна, работая вместе со своими лучшими инженерами над личным заданием фюрера. Никто из домашних, даже его старший сын, Альфрид, наследник и продолжатель дела всей его жизни, точно не знали, что именно фюрер поручил их отцу. Были лишь слухи, один неправдоподобнее другого. Причем один слух звучал чаще других. Мол, Густаву Круппу было поручено создать новое чудо-оружие — вундерваффе, призванное повергнуть врагов Рейха шок и трепет.

— … Альфрид, я буду ждать тебе в спальне, — белокурая головка супруги мелькнула в дверях рабочего кабинета, но Крупп-младший даже не повернулся. — Не засиживайся допоздна.

Мужчина внимательно вглядывался в свои записи по поводу повышения эффективности производства военной продукции на заводах концерна Круппа. Война явно набирала обороты, превращаясь в вечно голодного монстра, легендарного библейского Левиафана, который требует в жертву все больше и больше жертв. Уже сейчас воевали миллионы человек на двух гигантских континентах, ползали десятки и десятки тысяч грозных боевых машин, перепахивали сотни тысяч снарядов разных калибров. Поэтому уже сейчас было ясно, что немецким заводам придется в самом скором времени в разы увеличить объемы производства всей военной техники и боеприпасов — самолеты, танки, бронетранспортеры, артиллерийские орудия, винтовки, снаряды и патроны.

Но как все это сделать с наименьшими временными и финансовыми затратами? Вот последние несколько недель Альфрид и старается придумать наиболее оптимальный план преобразований заводов концерна.

В этот момент тишину кабинета вдруг разорвала громкая трель телефонного звонка. Это была так неожиданно, что мужчина вздрогнул всем телом. Резко развернулся в сторону телефонного аппарата, уставился так, словно не верил, что звонок раздавался именно отсюда.

— Альфрид Крупп у аппарата, — осторожно произнес он, приложив трубку к уху. — Что? Отец… Отец жив? Что с ним? Инсульт, значит. Он жив? Где он сейчас? В штаб-квартире? Почему? Почему он не в больнице? Что вы там мямлите? Почему отца не отвезли в больницу?

Он крепче прижал трубку к уху, совсем ничего не понимая. Помощник отца сообщил, что у Круппа-старшего, по всей видимости, случился инсульт. Честно говоря, об угрозе инсульта его уже давно предупреждали. Причем предупреждали члены семьи, друзья, знакомые и даже совершенно незнакомые люди. Тем более было совершенно непонятно, почему Круппа-старшего не перевезли в больницу?

— Что? Вы там в своем уме? Немедленно в больницу! Я вам устро… Что⁈ Отец… Отец, это вы?

Альфрид от неожиданности чуть не выронил из рук телефонную трубку. В трубку зазвучал голос, хриплый, немного невнятный, но точно принадлежавший его отцу.

— Отец? Я не понимаю, что ты говоришь, не могу разобрать. Отец, тебе срочно нужно в больницу! Подожди! Отец…

Он еще что-то хотел сказать, но не стал. Отец первый раз на его памяти выругался! Никогда до этого Альфрид не слушал, чтобы отец с ним ругался. Все эти годы он был невероятно сдержан, и несмотря на вечную нехватку времени всегда старался своему сыну все разъяснять.

— Да, отец. Я понял, отец, понял, — судя по голосу, отец был явно разгневан. Альфрид даже встал со своего места. — Я немедленно выезжаю.

Положив трубку на место, он тут же принялся одеваться. Крупп-старший даже не просил, а требовал немедленно приехать в штаб-квартиру концерна. Похоже, это было связано с тем самым секретным поручением фюрера. И тут никак нельзя было медлить, раз отец даже отказался от госпитализации.

— Зигги, немедленно готовь машину, — Альфрид позвонил во флигель, где в последнее время часто оставался ночевать его личный шофер. — Мне нужно срочно попасть в нашу штаб-квартиру.

Он быстро спустился в холл, накинул пальто, надел шляпу, и прошел в гараж.

— Все готово, господин Альфрид, — Зигфрид коротко поклонился, ожидая его у заведенного автомобиля. — Прошу.

Крупп сел в машину, шофер прикрыл за ним дверь, и через минуту автомобиль тронулся.

Пока они ехали по темным улицам, Крупп-младший напряженно думал обо всем происходящим. Десятки вопросов крутились у него в голове, и ни на один из них у него не было ответа. Что же это было за поручение? Почему оно настолько секретное? Если оно секретное, для чего тогда отец его вызвал? Непонятно, совершенно непонятно.

— … Надеюсь, на месте все станет понятно…

Наконец, громко засвистели тормоза, и автомобиль остановился у темного здания. С высокой лестницы к ним уже бежали люди.

— Господин Альфрид, слава Богу, вы прибыли! Он уже справлялся про вас! Скорее, пошлите скорее! — заговорили они на разные голоса, когда Крупп-младший выбрался из автомобиля. — Он лаборатории! Скорее…

Оттолкнув всех, кто был рядом, Альфрид рванул вверх по лестнице. Быстро пробежал через огромный холл с большим числом выставочных макетов и вновь стал подниматься по лестнице. Лаборатория находилась на втором этаже, рядом с личным кабинетом Круппа-старшего, чтобы хозяину не приходилось далеко бегать в случае нужды.

— … Отец⁈ — он начал кричать уже в коридоре. — Отец, ты здесь⁈

Резко распахнул дверь, и буквально влетел в лабораторию.

— Отец?

Огляделся и замер, увидев отца.

— Отец, что случилось?

Крупп-старший сидел в огромном кресле, которое явно принесли сюда из его кабинета. Его голова была откинута на спинку кресла, на лице застыла неподвижная бледная маска. Ужасное зрелище. Если раньше это был подтянутый зрелый мужчина, выглядевший сильно моложе своих лет, то сейчас в кресле сидел глубокий старик, явно находившийся на грани смерти. Рядом с креслом стоял баллон с кислородом, от которого тянулся шланг с маской.

— Сын… — еле слышно прошептал Крупп-старший, с трудом оторвав головы от спинки кресла. — Альфрид? Подойди ближе.

Правая часть его лица было неподвижной, похоже, парализованной. Речь маловнятной, с трудом различимой.

Альфрид наклонился, чтобы разобрать речь отца.

— … Это конец, Альфрид. Понимаешь? Мы проиграли, Альфрид.

В его голосе было столько горечи и отчаяния, что сын внутренне похолодел. Никогда еще отец не позволял себе впадать в отчаяние. Всегда собранный, всегда уверенный, жесткий, готовый сражаться до самого конца. И тут он услышал такое.

— Работа всей моей жизни — пшик. Ты понимаешь? Концерн Крупп всегда делал лучшую в мире сталь, лучшее в мире оружие. Я верил в это, верил всей душой. Но все не так, Альфрид! Слышишь меня? Все совершенно не так! Большевики превзошли нас! Иди, там… на столе… результаты опытом… посмотри…

Сын подошел к большому столу, забитому различными приборами. Особенно выделялся громадный микроскоп, одно из самых передовых устройств на всем континенте. Здесь же лежала пачка листов, где фиксировались результаты опытов.

— … Читай…

Альфрид взял первый лист, потом — второй, и «пропал». Очнулся лишь тогда, когда вся пачка была полностью прочитана, от корки до корки.

— Господи, — еле слышно прошептал мужчина, когда до него дошло все, что происходило здесь в последние сутки.

Оказалось, в руки германского командования попали образцы какого-то металла, обладавшего совершенно невероятными свойствами — исключительной твердостью, инертностью, нейтральностью ко всем известным химическим и физическим раздражителям. Пули из этого металла пробивали метры первоклассной крупповской стали, танки из этого металла было бы просто невозможно уничтожить существующим оружием. Самое страшное, что изделия военного назначения из этого металла ставило крест на всех планах новой германской империи. Тот, кто обладает технологией изготовления этого металла, станет повелителем мира, вселенной.

— Альфрид… — Альфрид, разберись в этом… Ты должен понять, что это… Спаси Германию, Альфрид…

Глава 28

Новый путь и новая надежда

* * *

Докладная записка сотрудников НКВД Т. Р. Семенова и Г. В. Трофимова наркому внутренних дел Л. П. Берии о проведении операции «Поиск»

В ходе проведения операции «Поиск» было установлено следующее.

1) 6 ноября 1941 г. при контрнаступлении на г. Артемовск командующий 12-армией генерал Коротеев приказал задействовать бронепоезд «Красный шахтер» и два сводных шахтерских полка. Во время развернувшегося боя было уничтожено два танковых батальона противника и до двух полков пехоты. Части 12-ой армии сумели сломать сопротивление врага и вернули контроль над городом.

После установления местонахождения бронепоезда была организована его круглосуточная охрана, а также его изъятие из состава 12-ой армии. Инженерами — Кульковым Н. А и Серовым Т. Н. — был проведен полный осмотр бронепоезда, составлен подробный акт и направлен в Москву. В ходе осмотра установлено, что все металлические детали бронепоезда произведены из неизвестного металла с высокой прочностью. В полевых условиях не удалось повредить металл (ломались сверла, плющилось железо кувалды, сминалась сталь долота).

Командир бронепоезда — капитан Морозов — в середине боя получил сильную контузию, весь оставшийся бой провел без сознания. Осмотревший его врач, полностью подтвердил эти слова. Кто руководил боем в оставшееся время, кто давал указание артиллеристам, и связывался со штабом по радиосвязи, УСТАНОВИТЬ НЕ УДАЛОСЬ. Голос говорившего опознать также не представлялось возможным. Микрофон рации был поврежден и сильно искажал голос говорившего.

Получено свидетельство, что после боя в составе экипажа бронепоезда был замечен подросток. Примерно описание прилагается в дополнительных материалах. Отзывался на имя Александр (Саня). Обнаружить и опросить о событиях на бронепоезде не удалось.

2) Во время розыскных мероприятий в г. Ворошиловград были атакованы врагом. Взятые пленные показали, что в районе г. Ворошиловград действовали как минимум три спецгруппы СС под общим командованием полковника Загеля. Загель должен был любой ценой выяснить кто и каким образом производит на патронном заводе № 60 патроны особой мощности. Проведенные в полевых условиях исследования показали, что металл патронов и бронепоезда имеет сходный химический состав и физические свойства. Вследствие этого было принято решение продолжить поиски в г. Ворошиловград, обратив самое пристальное внимание на работников завода

Из-за ухудшения оперативной обстановки на фронте провести поисково-розыскные мероприятия в полном объеме не представилось возможным. После изучения части заводских архивов и бесед с заводчанами установлено, что на заводе производилось производство или испытание новой продукции. Все технологические процессы по производству боеприпасов полностью соответствовали утверждённым стандартам. Каким образом на заводе были изготовлены патроны особой мощности и оборудован бронепоезд УСТАНОВИТЬ НЕ УДАЛОСЬ.

3) 10–15 ноября велся поиск рабочих патронного завода № 60, согласно установленному списку. Большая часть работников из списка погибли — одни на фронте, другие от бомбежек. Оставшиеся, пошли двести человек, вошли в состав сводных шахтерских полков, полностью сформированных из жителей ворошиловоградской области.

УСТАНОВЛЕНО, что сводные шахтерские полки во второй половине ноября были передислоцированы под Москву и вошли в состав 316 стрелковой дивизии по командованием генерала Панфилова. Установить, кто из состава бойцов сводных полков имел отношение к патронному заводу номер 60, НЕ УДАЛОСЬ. Направленные телефонограммы и запросы к моменту начала немецкого наступления остались без ответа.

4) Реконструкция боя взвода истребителей танков 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка 316 стрелковой дивизии генерала Панфилов показала, что высокие потери немцев в танках обусловлены применением советскими бойцами патрон особой мощности. Все подбитые, сожжение у разъезда Дубосеково немецкие танки имели характерные отверстия с ровными краями и значительного диаметра. Проведенные испытания подтвердили, что стрельба по противнику велась внешне обыкновенными винтовочными патронами калибра 7.62. Химический состав и свойства металла, из которого были изготовлены пули для советских винтовок, были сходны с тем металлом, из которого был изготовлен бронепоезд.

Силами двух сводных полков НКВД было оцеплено место боя, весь уцелевший личный состав 4-ой роты 2-го батальона 1075 полностью изолирован. В ходе допроса НЕ УДАЛОСЬ УСТАНОВИТЬ связь между событиями в г. Артемовск, г. Ворошиловград и у разъезда Дубосеково.

5) Из всех уцелевших бойцов 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка только один высказал предположение, почему внешне обычные винтовочные патроны оказались такими эффективными. При допросе сержант Хропанюк заявил, что «это дело рук Саньки, который с любой железкой был на 'ты». По словам Хропанюка, этот «Санька для всей роты чинил оружие», «после него любая винтовка или пистолет так стрелял, что любой снайпер бы обзавидывался». При проверке показаний «Санька» обнаружен не был. В ходе боя снарядом были уничтожены списки бойцов, поэтому фамилию «Саньки» установить не удалось.

6) В настоящее время проводятся проверка находящихся на излечении в госпиталях и медсанбатах, а также сверяются списки погибших бойцов 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка.

Список погибших прилагается:

Аганин И. К., рядовой, 1921 г.р.

Азаров И. В., рядовой, 1923 г.р.

Архипов Ф. П., рядовой, 1901 г.р.

Вашурков С. И., рядовой, 1917 г.р.

Гленов Т. С., рядовой 1921 г.р.

…

* * *

с. Покровское Московской области

Медсанбат 316-ой гвардейской стрелковой дивизии

Зашуршал полог палатки, и я тут же встрепенулся. Вот уже около часа я сидел здесь, подложив вниз скомканную фуфайку, и внимательно следил за серо-зеленой парусиной. Там пытались спасти тяжелораненого отца.

— … Держи, замори червячка, — раздалось шуршание халата и за моей спиной послышался знакомый женский голос. Медсестричка Лена снова пришла. Жалостливая, все норовила мне то конфетку в руку сунуть, то по голове погладить. — Ты держись, Санечка, держись. Михаил Петрович самый лучший хирург во всей дивизии.

Она присела рядом, и обняла меня. От нее пахло всем понемногу — и карболкой, и спиртом, и кровью.

— Да что там в дивизии⁉ Он же в Москве работал. Мне девчонки рассказывали, что Михаил Петрович самого наркома Ворошилова оперировал. Ты, главное, держись, Саня. Ой!

Она ойкнула, увидев выходящего из палатки хирурга.

Видно было, что тот смертельно устал. Сутки или двое не спал. Пара минут, пока готовили к операции очередного бойца, были не в счет. Он просто садился с давно уже потухшей сигаретой в зубах, прижимался к столбу и замирал. Потом его будили, и все начиналось заново.

— Зайди, — в его глубоко запавших глаза мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло. Он слишком часто видел смерть, выгорел дотла, и жалеть или сочувствовать просто больше не осталось сил. — Он зовет тебя.

Я тут же резко вскочил, и рванул в палатку. Все было ясно — он ничего не смог сделать, и это было прощание с отцом.

— Отец? — едва я оказался внутри, как в нос тут же ударил тяжелый тошнотворный запах крови, человеческого говна. Покачнулся, когда под ногой оказалась, скользкая от крови, земля. — Отец, это я.

Тот лежал с самого края — бледный, через разрезанную гимнастерку был виден живот в крови, скрученных повязках.

— Са… Иди… сын, — он, похоже, пытался улыбнуться при виде меня, но синие губы его уже не слушались. — Там… там…

— Что? Воды? Доктора позвать? — я не мог понять, что он хотел сказать, и перебирал варианты. — Перевязка нужна?

Он закрывал глаза, пытался качнуть головой, но не мог, не выходило.

— Там… возьми… — наконец, отец собрался с силами, и его речь стала понятной. — В кармане, на груди…

Я кивнул, и осторожно расстегнул кармашек на груди его гимнастерки. Там было письмо — залитый кровью треугольник.

— Тебе… Прости, сын… Я не сказал тебе…

Его рука дернулась, словно он хотел что-то схватил. Я тут же взял его руку в свою и осторожно сжал.

— Прости… Прости… Сын… покажи им… покажи…

Я смотрел в его глаза, и видел, как в них угасает жизнь. Наконец, его пальцы разжались, и рука бессильно обвисла.

— Отец… Отец… — тихо шептал я, все еще веря в то, что он вот-вот улыбнется и встанет. — Отец…

Запершило в горле, я всхлипнул. По лицу скользнули слезы. Потянулся их вытереть, и наткнулся на что-то острое — письмо.

Осторожно развернул. На мятом листке было написано пару строк, но от слез на глазах буквы расползались, слова становились непонятными, нечитаемыми.

— Не вижу.

Снова растер глаза, и стало чуть понятней.

— … Извещает, что ваша жена, Архипова Прасковья Филипповна, и…

У меня встал ком в горле, не давая не сказать ни слова. Тяжелое ощущение ужаса накатывало с такой силой, что перехватывало дыхание.

Я собрался с силами и снова начал читать.

— … Ваши сыновья, Николай и Пётр, погибли во время немецкого налёта…

Слезы текли уже, не останавливаясь, сплошным потоком. Теперь-то мне все стало ясно. Вот, значит, что отец хотел сказать своим «прости». Он просил прощение за то, что не сказал о гибели моей мамы и братьев.

— … Они похоронены на кладбище города…

Листок выпал из моих пальцев.

Вот я и остался совсем один. Без семьи, без клана, ведь именно они и были моей семьёй и моим кланом.

— Я опять не защитил свою семью, клан. Я снова не защитил их…

Тихо застонав, я вышел из палатки. Не слыша, как со мной пыталась заговорить медсестра, шел дальше и дальше.

Не разбирал дороги, не смотрел под ноги. Мне было все равно, куда идти. Я просто шел, стараясь не упасть.

— Я снова не защитил… Подгорные боги, я снова всех подвел…

Накрывшее его ощущение было жутким, съедающим его изнутри.

— Я же столько могу, и не защитил…

Как же все это было глупо. Я возомнил себя чуть ли не равным подгорным богам. Радовался, что могу ощущать душу металла, как древние мастера. Был вне себя от счастья, когда у меня первый раз получилось выковать адамантий. Я верил, что теперь смогу спасти своих родных в этом мире.

— Каким же я был дураком, Подгорные боги…

Получалось, что я был виноват в их смерти. Они надеялись на меня, верили мне, а я все упустил из-за своей самонадеянности.

— Это же наказание… Подгорные боги, это ведь наказание? Да, да, наказание… Я виноват, а это наказание…

Вот так, с тяжелым чувством вины, беспросветного отчаяния и полной растерянности я и брел. Мне было все равно, куда и зачем идти. Я просто переставлял ноги. Шел по снегу, перебирался через овраги, сквозь густые кустарники. Не чувствовал, что продрог до костей, что обморозился. Вся эта боль была справедливым наказанием за мою самонадеянность, глупость. Я был уверен, что должен страдать, должен очень сильно страдать. Ведь я все потерял.

Я не знаю, сколько так шел. Просто шел и все. Когда окончательно выбивался из сил, падал на снег и провалился в беспамятство. Просыпался и снова шел вперед. Потом снова падал, снова поднимался. Иногда даже полз, если доходил до полного изнеможения.

Может быть это продолжалось сутки, может быть двое или даже трое суток. Или я брел неделю, две недели, месяц. Не знаю, да и какая разница⁈ Я ведь все потерял, я остался один.

— Я один…

* * *

В лесу

Конец ноября, а мороз стоял такой, что с непривычки и часа на одно месте не простоишь. Градусов за двадцать пять было точно, а может и чуть больше. Присыпанные снегом деревья стояли, словно выкованные из железа. Ни одна веточка не шелохнется. Все зверье то же попряталось по норам и оврагам. Птицы сидели на ветках, как каменные изваяния.

Казалось бы, кто в такой мороз в лес выйдет? Ни человек, ни зверь не должен был. Но вышел ведь…

Сразу видно было, что этот человек шел издалека, и держался из последних сил. Сам невысокий, но плечистый. Красноармейская шинель дранная, истрепанная, висела на нем, как пальто на вешалке. Ноги в ватных штанах заиндевели, покрывшись плотной серебристой коркой льда. На голове теплая шапка с ушами набекрень. То же покрытая инеем. Лицо темное, почти черное.

— Я оди… — человек что-то шептал обкусанными губами, голос был хриплым, простуженным. — Совсем оди…

Его шаг был неровным, дерганным. Он шел от дерева к дереву, за которое тут же хватался, как утопающий за спасательный круг. Почти у каждого ствола переводил дух, но только для того, чтобы, отдохнув, пойти дальше.

В какой-то момент силы его оставили окончательно. Фигура словно переломилась надвое, и рухнула прямо в снег. Человек еще пытался ползти, судорожно загребая снег, напоминая запаниковавшего пловца. Потом оставил свои попытки, свернулся в клубок, поджал колени к груди, крепко обхватил их руками, и затих.

Снег тем временем продолжал идти. Большие снежинки медленно кружили, падая на ветки деревьев. Упавший человек уже напоминал сугроб, и лишь торчавшая шапка еще напоминала, что здесь кто-то есть.

* * *

В 40 километрах от с. Петрищево Московской области

26 ноября 1941 г.

В хороший мороз в лесу звуки разносятся очень далеко. Топор дровосека можно за пять — шесть километров услышать, если лес не очень густой. Вот и сейчас было слышно, как хрустел снег. Где-то совсем рядом по лесу пробирались люди.

Они шли довольно быстро, хоть все и сильно устали. Диверсионно-разведывательная группа штаба Западного фронта была заброшена в немецкий тыл около суток назад, и почти все это время они пытались уйти как можно дальше от места высадки.

Зимой темнело быстро, и скоро им нужно было готовиться к ночлегу. Поэтому и место для лагеру следовало уже искать, чем, собственно, все и занимались. Члены группы вертели головами, высматривая подходящее место. Обычная поляна не подходила, слишком открыто для посторонних глаз. Нужно было что-то другое — например, овраг, где можно было осторожно разжечь небольшой огонек и чуть обогреться.

— Стой! — еле слышно прошептал командир группы, поднимая вверх руку с сжатым кулаком — знак остановки для остальных.

Крайнов осмотрелся по сторонам, прислушался к тишине, как их учили в диверсионной школе. Тишина в лесу, говорили наставники, — это открытая книга, которая обо всем расскажет вам: и о животных, и о птицах, и о незнакомых людях. Главное, нужно уметь слушать.

— Ребята, осмотритесь, — он повернулся к остальным и показал на неглубокий овраг. — Вроде бы место подходящее

Место, и правда, очень подходило им. Овраг был не глубоким, но тем не менее мог с головой укрыть стоявшего человека. По краям плотно росли деревья, кроны которых образовывали над головой плотный навес из веток. Если постараться, и разжечь костерок из сухих веток, то дыма почти не будет. Словом, удачное место для скрытой ночевки.

— Ой! — вдруг тоненько вскрикнул один из бойцов, стоявший у массивного дуба. Девушка, а этим худеньким бойцов оказалась именно девушка, вдруг принялась что-то откапывать прямо перед собой. — Ребята, скорее идите сюда!

Командир группы тут же вскинул перед собой винтовку, передернул затвор. Неужели из нашли немцы? Остальные тоже выставили вперед оружие, и приготовились к бою.

Но вокруг все было тихо. Не слышалась грубая немецкая речь, не лаяли овчарки.

— Зоя, что там? — Крайнов, настороженно оглядываясь по сторонам, пошел к девушке.

— Ребята, тут мертвый человек! Наш, красноармеец…

Вскоре уже все окружили ее находку. У дуба, действительно, лежал, свернувшись в клубок, человек в красноармейской шинели. В его руках была сжата винтовка и… кирка.

— Закопать обратно! — бросил командир, отворачиваясь от тела. — Нам нужно отдохнуть перед завтрашним делом.

— Боря, его же нельзя так оставлять! — Зоя насупилась, присев рядом с телом. Ладошкой начала убирать снег с лица красноармейца. — Слышишь⁈

С тяжелым вздохом Крайнов развернулся и строго посмотрел на нее.

— Боец Космодемьянская, у нас есть приказ! — парень глядел с напором, но она не отступала. — Завтра у нас тяжелый день. И мы не можем всю ночь долбить мерзлую землю, чтобы похоронить этого бой…

И тут тело, которое все посчитали мертвым, вдруг дернулась. Раздался хриплый кашель

От автора.

Ничего не закончилось. Все только начинается. Главгеру нужно лишь понять, что он не один, что его клан не только семья.

Часть история завершилась. Главный герой лишился новой семьи, он в отчаянии, не знает, что ему теперь делать. Но впереди его ждет Надежда, новый смысл и конечно же великие подвиги.

Конец, и до встречи на страницах новой книги

Благодарю за такое активное внимание к этой истории и терпение к неторопливой работе автора

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гном, убей немца!

Content

Гном, убей немца!

Глава 1 Начало

Глава 2 Здравствуй, новый странный, непонятный, но такой притягательный мир!

Глава 3 Зов

Глава 4 Не просто «иду к успеху», а лечу…

Глава 5 Заслуженная награда

Глава 6 Это мой дом

Глава 7 Трагедия

Глава 8 Благодарность

Глава 9 Новые способности

Глава 10 Уважили

Глава 11 Все слишком хорошо… или затишье перед бурей

Глава 12 Первое испытание

Глава 13 И что теперь? Как? Куда?

Глава 14 На новом месте

Глава 15 Когда прилетела птица Обломинго

Глава 16 Немного о быте

Глава 17 Больше ничего уже не будет прежним

Глава 18 Началось

Глава 19 Взгляд со стороны

Глава 20 Изменения нарастают

Глава 21 Пришла пора сразиться

Глава 22 Первый бой

Глава 23 Да начнется гонка

Глава 24 Из огня да в полымя

Глава 25 Новая сила — новые возможности

Глава 26 Новый след

Глава 27 С той стороны то же не спят…

Глава 28 Новый путь и новая надежда

Nota bene