Шайтан Иван 7.

Глава 1

Подполковник Дэниэль Флетчер, офицер британской военной разведки, задержался в одном из приграничных селений на турецкой — российской границе. Десять лет службы в Османской империи не прошли даром — турецким он овладел в совершенстве. До недавнего времени служба его вполне устраивала. Дела шли более чем успешно: Флетчер изрядно обогатился, попутно выработав джентльменское безразличие к вопросам о праведности или порочности своих доходов. Подобные тонкости, считал он, не должны волновать варваров — ни здешних, ни тамошних.

Репутация Флетчера у начальства была безупречной. Обладая широкими полномочиями и, что куда важнее, щедрым финансированием, он умело создавал на российской границе перманентное состояние вялотекущей войны. Этот тлеющий конфликт доставлял Кавказскому военному округу изрядные беспокойство и напряженность. Отлаженная агентурная и разведывательная сеть позволяла Флетчеру оперативно реагировать на малейшие изменения в обстановке.

Однако самой драгоценной жемчужиной в его работе был агент, внедренный в штаб русского корпуса. Эта находка разведки казалась Флетчеру подарком судьбы. Умный, изобретательный, безрассудно смелый и решительный в действиях — агент был бесценен. Стоил он, конечно, огромных денег. Но Флетчер был уверен: каждый пенни, потраченный на него, окупался сторицей.

Однако последние два года обстановка неуклонно ухудшалась. Если поначалу неприятности казались лишь мелкими и досадными, то теперь они обрушились на Флетчера сокрушительной, катастрофической лавиной. Один лишь тотальный разгром тыловой службы, та глубокая ревизия и зачистка, что методично выкорчёвывала его агентов — нанесла сокрушительный удар по всей его сети, поставив под смертельную угрозу даже его бесценного агента в штабе.

Долгие годы Флетчер и его агент выстраивали эту сеть, оттачивали её работу до совершенства. Она была не только его оружием, но и источником щедрых доходов для множества заинтересованных лиц по ту сторону границы. Благодаря ей он знал практически о каждой крупной операции, задуманной русским командованием Кавказского корпуса и вдоль линии обороны. Эта осведомлённость была его главным козырем, позволяя не просто парировать действия противника, но и наносить ему чувствительные, унизительные поражения: разгром мелких отрядов, сожжённые селения, захваченные пограничные посты и форпосты, перехваченные обозы с припасами — всё это было возможным лишь благодаря его всевидящему оку в штабе.

Теперь этот отлаженный механизм окончательно дал сбой. Восстановить его в обозримом будущем не представлялось ни малейшей возможности. Последнее донесение агента было полно отчаяния: началась охота именно за ним. Работу по его выявлению ведут сообща армейская разведка и жандармский корпус — силы, чье сотрудничество смертельно опасно.

Агент в панике. Он требует немедленно подготовить для него пути отхода, «выход из игры», настаивая, что это вопрос жизни и смерти. Особое внимание он умоляет уделить казачьему полковнику, графу Иванову-Васильеву, командиру пластунского батальона. Этот батальон — грозная сила: вооружен и оснащен по последнему слову, его боеспособность исключительна.

Но главная угроза — сам полковник. Именно он выступил инициатором и организатором подписания рокового мирного договора с Хайбулой при личном одобрении русского царя. Агент настаивает: Иванова-Васильева необходимо нейтрализовать в первую очередь, любой ценой. Он требует дополнительных средств на организацию устранения полковника со своей стороны, подчеркивая: — Недооценка графа — фатальная ошибка. Она погубит всё.

Невидимая, но всепроникающая тень влияния Иванова-Васильева на обстановку в Кавказском округе стремительно превращается в смертельную опасность. Агент не просто встревожен — он в панике. Обезглавленная, сильно прореженная сеть информаторов практически парализована.

И тут Флетчер ощутил ледяное прикосновение беспомощности. Что делать с полковником? Конкретных идей не было. Придумать реальную, выполнимую операцию по его устранению в сложившихся условиях оказалось не под силу.

Устав от тяжёлых раздумий, Флетчер откинулся на подушки и закрыл глаза. Потеря двух полевых агентов в стычке с этим проклятым «Шайтан Иваном» добавила горечи в его и без того испорченное настроения. Хотя чего ещё было ждать от самоуверенного, заносчивого Донвера? Да и майор Генворд отличался скорее усердием, нежели умом. Тупой вояка.

Может, агент прав? — пронеслось в уставшей голове. Стоит подумать об отставке. Уйти на время, перевести дух. Но его организация не была тем местом, откуда уходят «просто так». Зато на заслуженный отдых — год, а то и два — он вполне мог рассчитывать. Оставалось лишь помочь своему ставленнику, Абдулах-амину, с летним выступлением. Последний дурак понимал: победить Российскую империю тому не светит. Впрочем, Флетчера это нисколько не заботило. Главное — нанести урон, заставить Россию истекать кровью ресурсов, лишая её покоя. Англия готова была подлить масла в любой огонь, поддержать любого бунтовщика под любым предлогом — лишь бы это сулило выгоду Альбиону.

— Сахиб, прибыл Арди, — тихо доложил, почтительно склонившись, Кумар, один из двух сикхов, верных теней, вывезенных Флетчером из Индии. Они были его личной гвардией: слугами и телохранителями в одном лице. В услужении подполковника состояли ещё двое турок — мастера на все руки, ведавшие багажом и прочими житейскими мелочами, и личный повар, тоже турок. Флетчер спокойно переносил походные тяготы, но зачем терпеть лишения, когда можно обеспечить себе минимум комфорта? К тому же он достиг такого уровня, когда руководил операциями из относительно безопасного места, не рискуя собственной шкурой.

— Зови, — тяжело вздохнул Дэниэль. Признаться, албанцев он не переваривал даже больше, чем курдов. Отпетые головорезы и подлецы. Садисты, которых ненавидели и боялись все наёмники без исключения. Но, признавая их дьявольское умение вести партизанскую войну и совершать молниеносные, жестокие рейды, Флетчер ценил их как идеальное орудие для грязной работы, часто нанимая для специфических операций. Их верность измерялась исключительно весом кошелька. В этом свете на относительную надёжность в выполнении щедро оплаченного контракта можно было рассчитывать.

— Приветствую вас, уважаемый Фарух-ага, — Арди приложил правую руку к груди в почтительном жесте, его поклон был глубоким, но в глазах читалась привычная настороженность. — Рад видеть вас в здравии и благополучии. Явился по первому вашему зову.

— Присаживайся, Арди. Угощайся, — Флетчер небрежно махнул рукой в сторону низкого стола, где на блюдах дымилась вареная баранина, лежали пучки свежей зелени, теплые лаваши и стоял глиняный кувшин с вином.

Албанец опустился на подушки с легкостью хищника и тут же набросился на еду. Он ел жадно, почти зверино, разрывая мясо сильными руками, под ногтями которых чернели полосы засохшей грязи. Лаваш и зелень исчезали с той же скоростью. Флетчер наблюдал, с легкой брезгливостью поморщившись, сделал долгий глоток вина, словно запивая и вид этой трапезы, и необходимость иметь с этим человеком дело. Стол опустел с пугающей быстротой. Насытившись, Арди вытер руки о широкие шаровары, схватил свой бокал и осушил его одним махом.

Фарух-ага — этот псевдоним давно стал его второй кожей в турецких пределах.

— Сколько людей у тебя под рукой, Арди? — спросил Флетчер, отставив бокал.

— Восемь десятков верных воинов, — ответил албанец, облизывая пальцы. — Еще три десятка подтянутся днями. У каждого — сменные кони. Вооружены как надо: ружья, пистоли, трое лучников в придачу. Люди проверенные, кровной клятвой связаны.

— Скоро Абдулах-амин поднимет людей в набег. Я пойду с ними. Твоя задача — идти со мной. Охранять меня и выполнять только мои приказы. Ничьи больше.

— Сколько? — Глаза Арди мгновенно зажглись холодным, алчным блеском.

— Сто золотых лир, — отчеканил Фарух-ага сухо и четко, как отдавая приказ. — Фураж, провиант — за ваш счет.

— Двести! — Албанец ткнул грязным пальцем в стол. — И ни монетой меньше!

— Сто двадцать, — парировал Флетчер, даже бровью не повел. — И десятина с ваших трофеев — мне. — Он сделал паузу, его взгляд стал ледяным. — Не согласен? Найму чеченцев. У них цены разумнее.

Арди замер оценивая. Чеченцы были конкурентами. Хриплый смешок вырвался у него.

— Ладно, согласен. Но деньги — вперед. Поход требует подготовки.

— Пятьдесят — сейчас. Остальные — когда вернемся живыми, — Флетчер отрезал, не оставляя пространства для маневра.

Наемник задумался на мгновение, его взгляд скользнул по фигурам сикхов у входа. — Хорошо! — хлопнул он ладонью по колену.

— Кумар, — Флетчер перешел на английский, его голос звучал устало и повелительно. — Отсчитай господину Арди пятьдесят золотых.

За долгие годы в Турции Дэниэль Флетчер не просто приспособился — он пустил корни в местную почву, усвоив её, как свои собственные. Даже пестрая, дурманящая жизнь Стамбула, с её незыблемыми устоями и холодной реальностью узаконенного рабства, со временем стала ему по душе. Он научился ценить её колорит и извлекать выгоду из её правил.

Главным для него всегда оставался фундамент благополучия — надежные средства к существованию. Всё остальное — комфорт, влияние, удовольствия — было лишь производной от их количества. А средств у Флетчера было в избытке. Именно это изобилие и питало все чаще посещавшие его мысли о жизни праздной, размеренной, посвященной исключительно собственным удовольствиям.

Будучи трезвомыслящим прагматиком до мозга костей, Флетчер не знал мук патологической жадности. Он знал цену деньгам и умел ими распоряжаться. В свои тридцать семь, сохранивший холостяцкую независимость, он все чаще задумывался, что после отставки вернется на туманный Альбион. Мечта — тихая гавань: женитьба на подобающей леди и жизнь в собственном каменном доме посреди родового имения, в окружении приличного общества и английского порядка.

Денег на все эти «хотелки», при условии разумного, а не мотовского их расходования, у него скопилось вполне достаточно. А дураком, способным промотать состояние, подполковник Флетчер не был от роду.

— Всё, решено, — мысленно подвел черту Флетчер. — Последний выход в поле. И каков бы ни был его итог — прошу об отставке. Организуем тяжелую контузию с долговременными последствиями, обстоятельный рапорт, состряпанный по горячим следам. Триумфальных донесений не предвидится, но мелкие победы, умело поданные, обязательно отыщутся. Их хватит для достойного отбытия.

Четко расписав в уме ближайшие шаги к желанной свободе, подполковник Дэниэль Флетчер испытал непривычное спокойствие. Все честолюбивые порывы юности давно перегорели дотла. Достигнув звания подполковника, он ясно осознал: дальнейшее карабканье по служебной лестнице его больше не прельщает. Даже получение ордена Бани III степени, даровавшее рыцарское звание и право именоваться «сэром», лишь слегка щекотало тщеславие — словно легкий ветерок по угасшему костру.

Главное свершилось: социальный статус обеспечен, капитал накоплен. А героически сложить голову «во славу Короны» в его нынешние тридцать семь совершенно не лежало на сердце. Пора было жить для себя.

Глава 2

По прибытию в Пятигорск первым делом доложился атаману Колосову Николаю Леонидовичу. Атаман выглядел уставшим и постаревшим.

— Здравия желаю ваше превосходительство.

— О. , Пётр Алексеевич, рад вас видеть, наконец то решили вернуться в родные пенаты. — улыбка мелькнула на губах атамана.

— Вижу, не просто вам досталась проверка тылов наших. — сочувственно проговорил я.

— Что и говорить, Пётр Алексеевич, что есть, то есть. Лет десять жизни пришлось заплатить, переживая подобное. Наложили кучу замечаний и даже несколько взысканий, но оставили при должности. Ладно обо мне, как ваше судебное разбирательство? Признаться я уж грешным делом подумал, что вы не вернётесь. А вам всё нипочём, даже Георгиевским оружием одарены государем.

— Дело закрыто за неимением доказательств, все обвинения признаны ложными. Награждён Георгиевским оружием.

— Всего лишь оружием за мирный договор с Хайбулой. Генерал Мазуров отмечен Владимиром четвёртой степени, мне пожалована Анна третьей степени, кто и чем в штабе линии не ведаю, но все награждены. Вас Георгиевским оружием отметили за бой с отрядом Султана. И это всё?

— Николай Леонидович, не мне судить о моих достоинствах и заслугах.

— Простите, Пётр Алексеевич, — до атамана дошло, что он вторгся в личное и полковнику возможно неприятна эта тема.

— Хочу выразить вам мою благодарность за ваше беспокойство обо мне. Я знаю какое участие вы приняли и поверьте я не забуду этого.

— Полно, Николай Леонидович, свои люди, сочтёмся. Что слышно о Хайбуле? Его жена со мной, хочу быстрей доставить её к мужу.

Атаман задумался. — По всем сводкам и докладам за всё время набегов на него не было. Он хорошо укрепился в Картахе. Веселов поддержал его, когда одно селение попросило помощи. Отбили и зачистили округу от мелких банд. Скот воровали, людей пробовали захватить. Он сам подробности доложит, когда к Хайбуле поедешь. Пока не спокойно там, но не сравнить с тем что было. Есаул твой, неделю тому назад, был у меня, доложился, что всё в порядке, служба идёт как положено.

Попрощавшись с начальством, решил ехать к Хайбуле, видя тщательно скрываемое нетерпение Мелис. Все дела в городе оставил на потом. По пути к базе Веселова проезжали Синявино. Укреплённое селение, в центре небольшое земляное укрепление, вокруг дворов пятьдесят, может немного больше. Проезжая небольшую площадь с колодцем решили напоить лошадей. Мы с Мелис вышли из кареты, чтобы размяться. Вижу странную картину. Три горских подростка, одетые в изрядно поношенную одежду, грязные, с кандалами на руках, под охраной солдата. Вязанки дров лежали у их ног. Тощие волчата со злобными глазами. Старшему от силы четырнадцать.

— Кто такие? — спросил я рассматривая подростков.

— Так это, аманат, ваше высокоблагородие. — Растерялся солдат глядя на меня и моих ухорезов.

— Что за аманат?

— Аманат и есть аманат, обычный — смотрел на меня солдат, как на бестолкового.

— Заложники это, командир. — тихо подсказал Савва.

— А почему они в цепях и на оборванцев похожи? — Спросил я.

— Так, злые они как волчата. А в цепи приказано заковать, потому как родичи их в злоумышлении уличены. Его благородие штабс-капитан Горемыкин приказали.

— И много их?

— Девять, десятый в прошлом годе помер. — вздохнул солдат.

— Давай, грузи дрова и дуй в крепость со своими гавриками.

Мы поехали к крепости. Да и крепость, одно название. Земляной вал не выше двух с половиной метров. Ворота, ногой выбить можно. Часовой, увидев подъехавшую карету, засуетился, послав второго солдата оповестить начальство.

Я вылез из кареты и в сопровождении своих бойцов решительно направился к воротам.

— Стой, далее вход воспрещён. — остановил меня ефрейтор. Одетый в изрядно поношенный мундир, он стоял потный и растерянный, пытаясь совместить устав караульной службы и прибытие непонятного начальства.

— Сейчас начальник караула прибудет, ваше высокоблагородие.

Из ворот, суетливо поправляя мундир, вышел молодой подпоручик. Увидев меня и мою свиту, он окончательно сник и, борясь с непослушными пуговицами, вытянулся в струнку.
— Подпоручик Лунёв, господин полковник. Чем обязан? — голос его дрогнул.
— Желаю видеть вашего начальника, — сухо отрезал я.
— Господин полковник, штабс-капитан Горемыкин… он не совсем здоров… лихорадка, — замялся офицер, избегая прямого взгляда.
— Я вполне могу представить природу его лихорадки. Ведите, подпоручик, у меня нет времени на церемонии, — мои слова прозвучали как приказ.

Лунёв обречённо вздохнул и повёл нас внутрь. Картина, открывшаяся взору, была удручающей, даже по меркам здешних мест. О готовности к обороне и говорить не приходилось — всё здесь с момента постройки медленно, но верно ветшало, представляя собой печальное зрелище запустения. Когда мы приблизились к двери штабного дома, оттуда донесся хриплый, прерывистый крик:
— В шею! Всех… ко всем чертям! Плевать я хотел… — далее поток грязной, бессвязной брани.

Подпоручик замер, густо покраснев. На его лице читалась смесь жгучего стыда и страха.
— Успокойтесь, подпоручик, — холодно заметил я. — Очередной неоценённый стратег, терзаемый тонкими материями. Сколько у вас содержится аманатов?
— Девять душ, господин полковник. Отроки от десяти до четырнадцати лет, — доложил он, с трудом подбирая слова.
— Есть ещё такие пункты содержания заложников?
— Так точно, господин полковник. В укреплении Крестовском, под Грозной. Там, кажется, десять или двенадцать человек. Больше не знаю.
— Хорошо. На обратном пути я заберу ваших аманатов. Под мою ответственность.
— Но, господин полковник… как это возможно? — офицер растерянно замямлил, не веря своим ушам.
— Если я отдаю приказ, значит, имею на то полномочия. Впрочем, можете оставить их себе, — я намеренно сделал паузу, глядя на него, и добавил с ледяным равнодушием: — Ваше дело.
— Нет, нет, что вы! Всё будет исполнено!.. А когда прикажете ожидать? — засуетился он, окончательно сломленный.
— Точного дня не назову. Дня через три. Мне пора.

Мы вышли за ворота. Я уже собирался сесть в карету, но, обернувшись и взглянув на жалкое укрепление и на молодого офицера, который был продуктом и заложником этой системы, не сдержался.
— Послушайте моего совета, подпоручик, — тихо, но так, чтобы слышал он один. — Займитесь укреплением этого гов… этого места. Поверьте мне, набег может случиться когда угодно. А у вас здесь, мягко говоря, не лучший порядок. И не оглядывайтесь на разложившееся начальство. Смерть со спущенными штанами — ещё не самое позорное, что может здесь случиться.

Он молча, тяжело кивнул. В его глазах читалось не только понимание, но и глубокая, безнадёжная усталость.

База третьей сотни меня порадовала. Веселов не только восстановил, он дополнительно укрепил свою базу. Везде порядок и никакого праздного шатания. Все при деле. Мой приезд был неожиданностью для сотника, но он очень обрадовался.

— Здравия командир, давно не бывал у меня, всё по Петербургам мотаешься. О… поздравляю с Егорием. — Заметил он знак Георгия на моей шашке.

— Спасибо, сам клюкву получил. — улыбнулся я. — Вот, что сотник, мне нужно к Хайбуле, жену его отвезти. Как у вас, спокойно?

— Да вроде не балуют, но для верности ещё пяток моих добавлю к твоему сопровождению, командир. Бережёного бог бережёт.

— Вот и ладно. Если есть желание, можешь со мной поехать.

Весь вечер мы проговорили с сотником. Я внимательно выслушал все его достижения и неудачи, его просьбы и пожелания. По состоянию, на сегодня, сотня была в полном порядке, постоянное оттачивание тактических действий бойцов. Помощь Хайбуле и частое совместное патрулирование. Сотню решили посмотреть после визита к Хайбуле.

Ранним утром мы тронулись в Картах и к вечеру прибыли. Нас встретил патруль Хайбулы и разобравшись кто приехал, сопроводили нас в селение. Картах сильно увеличился с последнего моего посещения. Хайбула, как не старался, не смог скрыть своей радости при виде Мелис. Она бросилась к нему, не скрывая своей радости и сразу, после встречи, принялась осматривать свой новый дом. После скромного застолья, мы с Хайбулой уединились в комнате. Я передал ему мирный договор подписанный Императором, он принял его с заметным волнением. Выслушал его обстоятельный рассказ обо всём, что произошло за время моего отсутствия.

— Ходят упорные слухи, Пётр, Абдулах–амин собирает людей, чтобы летом провести набег на вашу линию, на меня и другие селения, которые отказались поддержать его. Он призывает всех встать под его руку и показать неверным и предателям кто хозяин на этих землях. Черкесы с побережья, кабардинцы, лезгины, чеченцы и много добровольцев с турецкой стороны. Поверь, это не просто слухи. Я думаю, что они будут наносить удары во многих местах одновременно. Как я нападал раньше. До последнего момента никто не знал где будет главный удар, а может два. У вас просто не хватит сил прикрыть все опасные направления.

Хайбула, как всегда, был прав и точен. Пока что было трудно даже предположить, какими силами будет оперировать этот имам.

— Скажи, Хайбула, кто будет водить его отряды?

— Говорят, что самым большим отрядом будет править он сам. А главные удары доверят Абдуле и Хочару. Абдул — аварец, Хочар — чеченец. Оба ему слепо преданы. Искусные воины. Особенно Хочар. Храбрый до безрассудства, дерзкий. Воины его и уважают, и боятся, пойдут за ним в самый ад. Абдул осторожен, как старый барс, и уже не так молод. Остальные — предводители мелких шаек. Много курдов, босняков и этих… башибузуков, — он с отвращением сплюнул. — Вот этих-то он наверняка бросит на нас. Им всё равно, кого резать, лишь бы грабить. Они опасны своей жадностью. Им плевать, за кого воевать, главное — добыча. А уж что они творят с побеждёнными… — Хайбула тяжело вздохнул и на мгновение зажмурился, будто стараясь отогнать кричащие воспоминания.

— Скажи, Хайбула, а откуда ты получал сведения перед нападением? Твои лазутчики?

Хайбула задумался. — Лазутчики, это да, но главные и всегда точные сведения передавал Фарух ага. Он англичанин. Как его зовут на самом деле я не знаю. Когда я прибыл из Турции он был здесь. Перед крупными нападениями он давал подробные сведения о количестве солдат, где и сколько. Сведения об обозах, с чем они, охранение и каким маршрутом будут идти. Откуда он брал эти сведения я не знаю. Но и последнему дураку понятно, что у вас предатель.

— Ты случайно не знаешь кто он? — спросил я с затаённой надеждой.

— Нет, конечно, это мои догадки, — усмехнулся Хайбула.

— Ты знаешь где можно найти Фарух агу?

— Нет, да и никто не знает где он находится сейчас. Он чаще обитает на турецкой стороне. Бывает и у нас, но когда не знаю. Думаю в этот раз он будет обязательно. Скорее всего, это он помогает Абдулах–амину нанимать наёмников в Турции.

— Думаю, ты прав, Хайбула. Хорошо бы узнать, где будут главные удары. — мечтательно потянул я.

— Я подумаю и постараюсь узнать — хитро улыбнулся Хайбула.

— Не темни Хайбула, говори, что ты узнал?

— Пока ничего нового, но ко мне приезжал Байсур, сын Алибека. — Хайбула выжидательно смотрел на меня.

— Пётр, это уважаемый старейшина чеченцев ауховцев, ну или аккинцев. Они издавна проживают в равнинной части пограничной с нами и в предгориях. Те, кто граничат с вашей линией, постоянно притесняются военной администрацией. Штрафы, налоги, взяли с них аманат. Дети из семей старейшин. Они устали от войны и разорений. Многие из них и не только чеченцы, аварцы, черкесы не встали бы на сторону Имама, но получается так, что ваши требуют с них нейтралитета и обкладывают налогом, берут аманат, а помощи никакой. Придёт одна рота с пушкой, постоит неделю другую и уходят. Абдулах–амин требует с них налог в виде зерна на борьбу с вами и воинов. Что им делать? Многие уходят в Турцию, если дальше так пойдёт, начнётся мухаджирство.

Я не стал говорить Хайбуле, что исход коренного населения Кавказа не особенно расстроит военную администрацию и самого Императора, это подорвёт его веру в возможное мирное сосуществование. Так и сидел продолжая размышлять.

— У чеченцев предгорий взяли аманат. Они не хотят отдавать детей. Говорят, что их содержат хуже рабов. Они умирают от голода. — Лицо Хайбулы нахмурилось.

— Ты сказал им, что тоже отдал сына заложником?

— Нет, Мурат не заложник, он твой гость. — удивился Хайбула.

— Какая разница? — спросил я недоумевая.

— Ты, не прав, Пётр, если он заложник, то он заложник Шайтан Ивана, это совсем другое дело. Тебе, они готовы отдать своих детей, понимаешь разницу?

— Нет, Хайбула, не понимаю.

— Я заключил мирный договор с самим царём, через тебя. Когда мне грозила опасность уничтожения, войска под твоим командованием сражались вместе со мной. Вернее, это я сражался под твоим командованием. Ты выполнил своё обещание. Все знают о твоей жестокости по отношению к своим врагам, но и знают твою верность данному слову. У нас это много значит. У чеченцев аккинцев нет князей, ханов и других дворян, у них управляет совет старейшин. Алибек, один из уважаемых старейшин. Все прислушиваются к его мнению. Он хочет встретиться со мной и поговорить о мирном договоре с твоим участием. Уверен, говорить он будет об этом.

— Белые придут, грабют, красные придут, грабют, куды крестьянину податься? — тихо проговорил я, переваривая услышанное от Хайбулы.

— Какие, белые? — удивился он.

— Не слушай, это я так размышляю, когда думаю. Старейшины и ты, Хайбула, не должны быть слишком высокого мнения обо мне. Да, я что-то значу, но не настолько много, чтобы решать вопросы мира и войны в одиночку. Могу помочь, но нет гарантии, что всё исполниться так, как договаривались. Россия огромна, я песчинка в ней, Хайбула, и вам никогда не победить в войне с Россией. Никому не победить её.

— Так, что тогда делать?

— Надо пробовать, если долго мучиться, что-нибудь получится. Нужно искать мирные пути. Передай старейшине, что их аманат я заберу к себе. Пока не знаю как всё будет, но голодом морить не буду.

Глава 3

Не стал задерживаться у Хайбулы и через день поехали на базу третьей сотни. Савва и сотник ехали со мной в карете.

— Командир, а на кой-тебе аманат сдался? Мы их у себя содержать будем? — спросил Савва.

Веселов заинтересовался и уставился на меня.

— Ты, что, Пётр Алексеевич, аманат собрался себе забрать? — не выдержал он.

— А подумать?! — раздражённо ответил я. Сам пока толком не решив, что делать с этим аманатом. Но то, что оставлять, в нынешнем виде, содержание заложников, однозначно нельзя.

— Ну …– задумались Савва и Веселов.

— Ну, я думаю, чем на них тратиться, так лучше казачьих сирот собрать и кормить. А эти, сколько волка не корми, а он в лес смотрит. — Уверенно закончил Савва.

— Точно, командир, верно толкует Савва. — поддержал Савву сотник. Их простое и незатейливое понимание проблемы стало искрой, от которой стал складываться чёткий план. Обрывки мыслей, беспокоившие меня с момента встречи с детьми заложниками в Синявино, выстроились в стройную, железную логику.

— Казачьи сироты, десяти лет, заложники, одеть, кормить, учить грамоте и счёту. Физ подготовка и прикладные предметы. Психологический настрой: верность государю и отечеству. Верховая езда, фехтование. Воспитанники пластунского батальона. В шестнадцать лет, при хорошей успеваемости и физ.подготовке, зачисление в батальон. Адаптация горских подростков в нашей среде и зачисление в батальон на равных условиях. Возможность посещения родных в отпусках. Родственники не беспокоится о своих детях. Хорошая аргументация при разговоре с военной администрации. В крайнем случае именной указ Императора. — Построил я логическую цепь своих действий.

— Бодрый вид, форменная одежда и снаряжение воспитанника, лучшее доказательство хорошего содержания. Возможно, это подтолкнет многих определить своих детей к нам. Нет, создавать учебное заведение не по силам. Без государственного финансирования не потянем и забот слишком много. Начнём пожалуй с аварцев и чеченцев аккинцев. Хорошего понемногу.

Глубоко задумавшись, я вдруг заметил терпеливо ожидавших моего окончательного вердикта Савву и Веселова. Тяжело вздохнув, я коротко изложил им суть. Они выслушали и молчали с минуту, переваривая.

— Ежели так… то я согласен, — первым нарушил молчание Веселов. — Толк действительно может быть. Ты же сам, командир, говаривал: ежели человеку с утра до ночи талдычить, что он свинья, так он в итоге и захрюкает. — Он хитро рассмеялся.

— В принципе, ты прав, — улыбнулся я, — но сравнение в данном случае не совсем… корректное.

— Опять ты за своё, командир, словами непонятными бросаешься, — с комичным вздохом пожаловался сотник.

— «Не корректное» — значит не совсем уместное, не подходящее, — уточнил я.
— Так бы сразу и сказал, чего мудрить-то! — оживился Веселов. — Ладно, другой вопрос назрел: а ежели родичи какого-нибудь мальчишки бунтовать вздумают или к тому имаму подадутся, что тогда с воспитанником делать станешь?

— Действительно, что тогда? — тут уж задумался я. — Не знаю, братцы, ей-богу, не знаю. Пожалуй, нужно вовсе прекратить эту практику — брать заложников. Особой пользы от неё нет, одно озлобление.

— Наверное, ты прав, командир, — неожиданно серьёзно сказал Савва. — В старину, слышал я, хоть и брали аманатов, но смысл был не только для острастки. Их растили почти как своих. Человек волей-неволей перенимал обычаи, становился своим для тех, у кого в заложниках жил. Вот и мы… вроде — заложники, а по сути то, будем растить из них пластунов. Своих.

Я с удивлением посмотрел на Савву.

— Силён вахмистр, молодец Савва. В самую суть смотришь, на перспективу.

— Да ладно, командир, мальцов жаль. Мытарят их как взрослых. Забирать надо и сирот собирать. Эт ты, командир, всегда всё по уму делаешь. Небось давно уже всё продумал, а нас проверяешь.

— Не без этого, — усмехнулся я. — К сожалению, не я такой умный. Древние греки и римляне так с детьми варваров поступали, когда в заложники брали. Так что готовь фургон, Ерёма, воспитанников перевозить будем. Проедусь я в четвёртую и пятую сотни. У них в станицах наверняка сироты есть вот и до них доведём что воспитанников собираем.

— Дело, командир, у нас в станицах есть. — сказал Веселов.

— Ерёма, ты не особо разворачивайся, по началу постарше ребят набирай, мальцов если круглый сирота. Скажем пять мальцов. — остудил я его настрой.

— Понял командир, сделаю как надо.

После осмотра третьей сотни, посетил четвёртую сотню, сотника Юшкина Филимона и пятую, сотника Колоды Фрола. В отличие от Веселова им пришлось строить укрепления с нуля. Строилось укрепление на подобии нашего, Пластуновского. Трёх метровый земляной вал, хорошо укреплённый, ров глубиной два метра, крепкие ворота. Вокруг укрепления стали селиться казаки, крестьяне. Служба неслась исправно. Стычки с отдельными мелкими отрядами горцев и мелкими бандами случались намного чаще чем у нас. Округа патрулировалась, и постепенно горцы вытеснялись от линии. Сообщил сотникам о наборе сирот определив им квоту пять человек. По пути прихватив фургон у Веселова, заехал в Крестовск. Здешнее укрепление имело вид немного лучше, ухоженное и подготовленное. Солдаты, стоявшие на посту, имели вид более презентабельный.

— Доложи, братец, начальнику, полковник граф Иванов Васильев прибыл по его душу.

Меня, в сопровождении Паши и Саввы, провели внутрь, к штабу. При входе меня встретил капитан в пехотном мундире и поручик.

— Господин полковник, комендант военного укрепления Крестовск, капитан Билов Илья Иванович.

— Поручик Замков.

— Здравствуйте господа! Мы можем поговорить?

— Прошу вас, — указал капитан на вход. Спартанская обстановка в штабе. Мы расселись за столом. Бойцы остались во дворе.

— Скажите капитан, у вас находится аманат горцев?

— Да, в количестве двенадцати человек, младшему одиннадцать, старшему четырнадцать. — насторожился капитан.

— Дети чеченских старшин?

— Не только, двое ингушей, кумык и двое аварцы. — Всё не мог понять меня Билов.

— А как вы содержите их?

— Обычно, живут в отдельном доме, всем скопом. Питаются с солдатского котла.

— И всё? — Удивился я.

— А с чего брать остальное? Денег на их довольствие не выделяют, никому нет дела до них. Выход за ворота запрещён, привлекаются на уборку и хозяйственные работы. — доложил нахмуренный капитан.

— Я забираю их всех с собой. — заявил спокойно и равнодушно.

— То есть как, забираете, господин полковник? — Оторопел капитан.

— Просто, капитан, принимаю по списку и везу к себе.

–Но вы не можете, вот так, просто, без приказа, без бумаг … ну я не знаю, без чего ещё.

— К сожалению могу, имею полномочия. Оставлю вам рапорт, в котором укажу, что я, под свою ответственность, забрал заложников к себе на базу отдельного пластунского батальона, командиром которого я являюсь. Если вас что-то не устраивает господа, оставьте аманатов себе. Поверьте, я не горю особым желанием обременять себя подобным довеском. Но в таком случае, вы напишите бумагу, в которой укажите, что вы, капитан, отказались передать заложников мне. Простите, но я должен бумажкой прикрыть свой зад от гнева моего начальства.

— Господин полковник, ради Бога, заберите их всех, но как-то всё это действо, выглядит странным. Никогда до сих пор не преходилось сталкиваться с подобным.

— Простите, господин полковник, а что вы с ними собираетесь делать? — поинтересовался поручик.

— Ничего, будут сидеть у меня на базе.

— Не понимаю? — запутался он.

— А вам не надо понимать, господин поручик, идите и подготовьте аманатов к дороге, — строго скомандовал капитан. — Прошу вас, господин полковник, напишите мне рапорт о вашем деянии, пожалуйста. Списки аманатов сейчас подготовят. На них необходимо поставить подписи. Сдал и принял.

— Конечно капитан, дайте бумагу и перо.

Мы вышли во двор, где солдаты вывели двенадцать подростков сбившихся в кучу. Худые, некоторые с узелками, смотрят насторожено. Выглядели они не так затрапезно, как в Синявино.

— Вы все поедите со мной, в пластунский батальон. Бегать от меня не стоит, провинившиеся будут наказаны. Подробно узнаете позже. Вашим родным будет сообщено где вы проживаете. При хорошем поведении вам будет предоставлен отпуск и позволено навестить родных.

Эркен перевёл на аварский. Подростки слушали молча, не выказывая ни каких эмоций. Взгляды не детей, а взрослых, познавших жизнь с нехорошей стороны. — Грузите, выступаем. — отдал команду.

По дороге в Синявино остановились на ночёвку. Аслан приготовил кулеш в котле. Деревянные ложки купили, разнобойные деревянные миски у всех были свои. Как они ели… пришлось прикрикнуть на них. Аслан объяснил, чтобы они не торопились. Всем дадут добавку. Сытые и счастливые они, осоловевшие, сидели у костра, тихо переговариваясь. Эркен подсел к ним с кружкой фруктового отвара.

— Дядя, куда нас везут? Там тоже так вкусно кормить будут. А зачем нас забрали? … — и ещё множество вопросов.

— А ну, молчать! Вы же будущие воины, а болтаете словно старухи у колодца. Привыкайте вести себя как воины — пластуны.

Все подростки с удивлением и недоверием слушали Эркена.

— Нам даже оружие дадут? — раздался вопрос.

— И оружие и обмундирование, и снаряжение, наверное.

— Но мы не русские, мы аманаты? — новый вопрос.

— А вы на меня посмотрите? Я похож на русского? У нас в батальоне служат разные люди, но все мы пластуны. Нам без разницы кто ты, русский, аварец, чечен … и вообще, кем ты был раньше. Если ты стал пластуном, значит ты наш.

— А если я не хочу быть русским пластуном? — спросил самый старший из подростков.

— Не знаю, точно, как командир решит. Скорее всего вернут обратно. Сиди дальше, если не хочешь быть пластуном.

— Всё ты врёшь, — со злостью сказал тот же подросток.

— Пластуны не врут, — нахмурился Эркен. — Всё всем спать, завтра рано вставать.

Все в пол глаза присматривали за подростками.

Веселов, как всегда, сумел удивить. По прибытии на его базу перед нами предстала шеренга подобранных по станицам мальчишек. Рослые, лет десяти-четырнадцати, и — словно запятая в конце предложения — один махонький, лет семи, весь перемазанный, с двумя струйками у носа.

— Ерёма, я вроде бы говорил — от десяти, — голос мой прозвучал сухо.
— Так он круглый сирота, командир, у старого дядьки прозябал, — оправдывался Веселов.

Высокий парнишка с колючим взглядом, стоящий рядом, вызвался пояснить:
— Это Лукашка. Сирота круглый. Тётка его поспешила сбагрить, когда прослышала, что сирот в приют собирают.

— А ты кто? — вклинился Савва, его строгий голос прорезал воздух.
— Я Стёпка…
— Со званиями не знаком? Докладывай по уставу!
Парень выпрямился в струнку: «Степан Зыков, господин вахмистр, из станицы Гремлиновки!»
— Вот так-то лучше. Привыкайте. Отныне вы — воспитанники пластунского батальона. Зыков, ты у них, временно, старший, отвечаешь за всех, — отчеканил Савва.

Я оставался в тени наблюдая. И увидел, как Степан, подведённый к группе горских аманатов, вдруг застыл, будто наткнулся на невидимую стену.
— Я с ними — ни за что! — вырвалось у него, и младшие, словно цыплята, инстинктивно потянулись к нему, ища защиты.

Я велел всем присесть. Веселов, Савва, Паша, Аслан рядом, пластуны — позади, а в центре — два десятка судеб, переплетённых войной.
— В чём причина, Степан? — спросил я, уже догадываясь.
— Они отца моего зарубили, — прорычал он, не сводя горящих глаз с неподвижных горских мальчиков. В его взгляде стояла та самая, старая и страшная правда Кавказа.

Воздух стал густым и тяжёлым.
— Они ли? Или их отцы? — спросил я тихо.
— Какая разница? — голос его сорвался на шепот. — Они — их кровь. Не зря их здесь держат.

Я поднялся, обращаясь ко всем, к каждому:
— Слушайте все! Эта война принесла много горя. И им — тоже. — кивок в сторону аманатов. — У нас, в батальоне, вы либо станете товарищами, либо вам не место среди нас. Законы пластунов — один за всех и все за одного. Вам придётся забыть о личной мести, только интересы батальона. По прибытии в батальон, вам подробно расскажут о наших законах. Насильно никого не берём. Решайте. Час на раздумье.

Тишину нарушило лишь шарканье босых ног. Ко мне подобрался тот самый мальчонка, Лука.
— Дяденька… возьмите. Я буду служить, — в его глазах стояла такая бездонная тоска и надежда, что-то ёкнуло внутри.
— Справишься? — присел я перед ним.
— Справлюсь. Я сильный. Только есть очень хочется.
— Вижу. Но сначала, Лука, не мешало бы тебе умыться. Паша, приведи этого воина в божеский вид.
— Есть, господин полковник. Пойдём, аника воин, — с доброй ухмылкой сказал Паша, уводя его.

— Веселов! — окликнул я сотника. — Котёл нам второй нужен, смотри, сколько ртов. И дроблёнки подбрось.
— Уже, командир! Мясо парни погрузили, хлеба… в дорогу хватит.

Ровно через час колонна тронулась. Отказников не было.

Глава 4

Обоз с воспитанниками под началом Эркена и возчиков тронулся в путь, к базе. Мне же пришлось вернуться в Пятигорск, требовалось доделать неотложные дела. Первым делом я навестил штаб линии, дабы отметиться и нанести визит вежливости. Сначала генералу Мазурову, а затем и подполковнику Александру Константиновичу Шувалову.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич! Вы прямо как ясное солнышко, — приветствовал он, поднимаясь из-за стола.
Я не мог не заметить на его груди новую награду, Анну третьей степени, но уже без мечей.

— Поздравляю с Анной, Александр Константинович.
— Вашими молитвами, Пётр Алексеевич, исключительно вашими стараниями, — отозвался Шувалов. — Если признаться откровенно, все мои награды получены при вашем непосредственном участии. Так что уж будьте добры, дайте знать, когда задумаете очередное дело! — рассмеялся он.

Но его улыбка мгновенно исчезла, когда я перешел к сути визита:
— Вы получили секретную депешу от начальства?
— Так точно, получил, — Шувалов сразу стал серьёзен. — Позвольте спросить, Пётр Алексеевич, это ведь ваша инициатива?

— После некоторых вскрывшихся обстоятельств стало ясно, в наших рядах завелся предатель, и находится он на весьма высоком уровне. Полагаю, что где-то в штабе Кавказского корпуса.
— Согласен. Я, для верности, уже проработал наших генштабистов. Их не так много — всего четырнадцать человек, включая меня. Надеюсь, моей лояльности вы доверяете? — вопросительно посмотрел на меня подполковник.

— Вы упускаете одну важную деталь, Александр Константинович. Вам и всем выпускникам Академии штаба линии, недоступна полная информация о движении тыловой службы Кавказского округа. А у предателя она имеется!
— Я тоже пришёл к такому выводу и провёл профилактическую проверку своих людей. Знаете, удалось выявить нескольких офицеров, потенциально склонных к нежелательным поступкам. Пока не стану называть имён, но ваше стремление прояснить этот вопрос более чем понятно.

— Кто у вас по вашей линии в штабе Кавказского корпуса? — поинтересовался я.
— Полковник Желтов, — сразу ответил Шувалов. — Офицер чрезвычайно грамотный и толковый. Провёл на Кавказе больше шести лет, так что, в отличие от меня, обзавёлся обширной сетью осведомителей и лазутчиков. Уверен, он и сам уже ведёт разработку по этому вопросу.

— Вам известно, каких успехов он достиг? Было бы крайне полезно встретиться и обменяться сведениями. — спросил я.
— В таком случае, вам прямая дорога в Тифлис, чтобы обсудить всё с Желтовым с глазу на глаз, — заключил подполковник.
— Согласен, но несколько позже. Простите, Александр Константинович, вынужден вас покинуть — дела не ждут.

Покинув штаб, я направился к Ашоту. Следовало поторопиться.

— Вай, дарагой джан! Какая радость! — Его лицо озарила искренняя, широкая улыбка. — Проходи, садись, настоящим гостем будешь!
Каким-то чудом его слуги уже минут через пятнадцать накрыли богатый стол. Пока мы ели, о делах не было сказано ни слова — таков был закон кавказского гостеприимства.

— Ну, как твои дела, Ашот? — спросил я, когда трапеза была окончена.
Его лицо сразу потемнело.
— Тяжело, друг. Потерял один караван… Времена настали лихие. Все договорённости забыты, грабят и режут без разбора. Пришлось приостановить крупные перевозки. Прогоняю лишь мелкие караваны через дальний перевал, на твоём участке. Шапсуги, слава Богу, пока слово держат.

Немного развеселившись, он добавил:
— Зато транспортная компания процветает, спасибо тебе за совет! Пассажиров всё прибавляется. Уже восемь карет на линиях, и две из них — люкс. Желающих — хоть отбавляй!

Заметив, что я молчу и жду продолжения, Ашот горько усмехнулся.
— А с той стороны новости нехорошие. У самой границы кучкуются небольшие отряды наёмников. Приграничные деревни, где армяне жили, совсем опустели. Люди потянулись на нашу сторону, стараются уйти за линию, подальше от греха. Ходят упорные слухи о большом летнем набеге. Люди Абдуллах-амина даже не скрывают своих приготовлений.

В гостинице меня навестил владелец обувной мастерской, Горюнов. Радостный и довольный он почтительно вошёл в номер.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, покорнейше прошу извинить меня за вторжение, но узнав, что вы в городе, не мог чтобы не выразить своего почтения.

— Что-то из такого далека заходишь, любезный, или случилось чего? — насторожился я.

— Что вы, ваше сиятельство. Мастерская работает, запустил в оговоренные сроки. По сравнению с прежней наловчились в два раза больше продукции выпускать. Да и заказы ваши хорошо помогают. Так что ещё раз благодарствую, ваше сиятельство. Ваша доля исправно перечисляется, не беспокойтесь на этот счёт. Всё согласно договору.

— Вот и славно, для меня лучшее подтверждение вложения, это твоё процветание. Тебе хорошо, значит и я не в накладе. На будущее, не нужно встречать меня каждый мой приезд. Повторяю, лучший ответ на мою помощь, твое благоденствие.

— Понял, ваше сиятельство. — Горюнов вышел кланяясь. Не люблю подобного проявления подобострастия.

— Аслан, к Лобову едем.

Лобов встретил меня почтительно сдержанно.

— Всё в порядке, ваше благородие. Все ваши распоряжения выполнили.

— Что с Потапом?

— Да всё хорошо, развернулись изрядно. Фургонов больших не хватает, заказали ещё пять у ваших, ждём. Да Потап сам доложиться, послал за ним.

В дом вошёл Потап с сыном Митяем.

— Здравы будьте, ваше благородие — поздоровались они усаживаясь за стол. Потап подробно рассказал о всех делах и криминальной обстановке в городе. Митяй доложил об успехах транспортной компании. Проблемы, возникшие с частниками, решили мирным путём. Предложили работу в компании. Все согласились, за исключением единиц. Криминал на контроле Татарина. Крупных банд нет, давятся в зародыше. Периодически происходят стычки с залётными чужаками. Торговый люд почувствовав стабильность платит исправно, тем более сумма вполне подъёмная и не обременительная. Ну, а, с мелким ворьём сами справляются.

Перед самым отъездом я нанес визит подполковнику Булавину. Застал его в его казённом кабинете, заваленном бумагами и рапортами.

Максим Сергеевич встретил меня с привычной, немного усталой сердечностью.
— Пётр Алексеевич! Здравствуйте! Какими судьбами? Рад вас видеть. Ну, рассказывайте как Петербург? Надеюсь, все те замысловатые недоразумения, что возникли вокруг вашей персоны, благополучно улажены?
— Всё улажено, Максим Сергеевич, — кивнул я. — Как видите, я на свободе и даже вернулся к делам.
— Тем более кстати ваш визит! Вы не поверите — ваше предложение о создании дорожно-строительных арестантских рот обрело плоть и кровь. Мои записки полковнику Баровичу возымели действие. Теперь наши любезные казнокрады и воры всех мастей не томятся в безделье, а с великим усердием искупают вину на строительстве дорог. И вот что… У меня к вам огромная просьба. Не смогли бы вы продать в роту две полевые кухни и инструмент? Ваш инвентарь здесь в большом почёте. Все хвалят ваши лопаты, топоры, кирки… Выделки ваших мастеров! Согласитесь, лучше один раз потратиться на качество, чем каждый месяц выбрасывать деньги на новое дерьмо.
— Мудрая мысль, — согласился я. — Помогу, конечно. Составьте список, я распоряжусь, чтобы ваш заказ выполнили вне очереди.
— Прекрасно! Пока писарь составляет бумаги, давайте выпьем по чашке чаю, а вы мне расскажете о столице. Признаться, соскучился по ней. Три года, как не был — начальство не отпускает, будто без меня здесь всё рухнет.
Пригубив из чашки темный ароматный чай, я спросил:
— Максим Сергеевич, всё забываю спросить: как поживает ваша невеста?
Он потупил взгляд, и на его лице мелькнула тень.
— Послушался вашего совета, расстались, — он горько усмехнулся. — А нового счастья что-то не видно. Не будем о грустном! Меня самого, знаете ли, «наградили»: повесили организацию и оснащение тех самых арестантских рот. Вот я и кручусь как белка в колесе, пытаясь перенять у вас лучшие решения.
— Выходит, наказали инициатора идеи — воплощением инициативы в жизнь? — заметил я.
Булавин громко рассмеялся, и его уныние словно рукой сняло.
— Отличный каламбур, Пётр Алексеевич! Точно в цель. Надо запомнить!

***

Князь Андрей и Егор Лукич, выйдя из штаба, застыли в изумлении. На территорию базы, громыхая колёсами, въезжал необычный обоз: большая карета и два фургона. Из них, понуро и озираясь с испуганным любопытством, начали вылезать подростки — в основном горской наружности, но мелькали и славянские лица. С коня стремительно соскочил Эркен и направился к офицерам.

— Здравия желаю, господин есаул!

— И тебе не хворать, Эркен. Что за балаган? — спросил князь Андрей, с недоумением окидывая взглядом нежданных гостей.

— Командир, объезжая третью, четвёртую и пятую сотни, собрал по станицам сирот и аманат забрал. Приказал доставить на базу. Вам, Егор Лукич, велел обустроить, вымыть и разместить на ваше усмотрение. По прибытии, командир даст дополнительные указания. Сказал также, чтобы были готовы принять ещё человек двадцать, двадцать пять подростков.

— Вот тебе и командир, учудит, так учудит. Не знаешь, плакать али смеяться, — растерянно развёл руками Егор Лукич.

Подростки, сбившись в робкую кучку у фургонов, настороженно поглядывали на командиров. Внезапно из группы отделился малец лет семи, босой, в драной одежонке. Неловко приставив ладонь к виску, он бойко отрапортовал:

— Дяденьки, воспитанник Лукашка приехал на службу! А когда кормить будут?

Кто выдержит такое? Князь Андрей и Егор Лукич не сдержали смеха. К небывалому зрелищу уже начали подтягиваться свободные от нарядов пластуны.

— Что делать-то будем, Андрей Владимирович? — озадаченно спросил Егор Лукич.

— Дежурный! Кликни-ка сюда вольнопёров. Обоих!

— Слушаюсь! — дежурный рванул с места ко второй сотне.

Первым подошёл Анисим. Оценивающим взглядом окинул он толпившихся ребят.

— А это что за банда?

— Да вот, командир всех сирот неприкаянных по станицам собрал, да ещё и аманатов привёз, — вздохнул Егор Лукич.

— Ну а чего? Дело богоугодное. Чего голову-то ломать? Командир знает, что творит. Старших, оденем, переобуем, а вот с мальцами да с обувкой для них… это вряд ли сыщем, — задумался Анисим.

Появились Андрейка и Костя, щегольски отдавая честь.

— Вольноопределяющиеся Сомов и Муравин по вашему приказу прибыли!

— Вот что, голуби сизокрылые, отдаю под ваше начало эту…ээ… команду. Обустроить, вымыть, накормить. Выполнять!

— Господин есаул, но мы не… — начал было Андрейка.

— Отставить! Не могу и не хочу слушать. Ваши внутренние сентенции меня не волнуют. Приказ ясен? — резко прервал его князь.

— Так точно, господин есаул!

— Выполнять.

К штабу подошли Трофим с Михаилом.

— Не перестаю удивляться нашему командиру. Что он на этот раз затеял? — С досадой проговорил Андрей, когда они расселись за столом.

— Как я понимаю, горские подростки — это аманаты? — уточнил Михаил.

— Верно понимаешь. Вот что у него на уме?!

— Командир дня через два-три прибудет и всё растолкует, — рассудительно произнёс Трофим.

В штаб вошёл Эркен.

— Командир приказал собрать сирот и по нашим станицам. От десяти лет и старше. Человек десять, не больше.

— Н-да… — многозначительно промычал князь.

Андрейка, Костя и Эркен стояли перед кучкой подростков. Костя выглядел совершенно растерянным.

— Слушайте все! — твёрдо начал Андрейка. — Сейчас вас разместят, накормят и вы помоетесь. Несёт от вас, скажем прямо, знатно. Все поняли? Я назначен вашим временным командиром.

Эркен перевёл на аварском. В толпе прошелестело понимание.

— С сегодняшнего дня начинаете учить русский! Всё обучение будет на русском языке. Подробности узнаете, когда прибудет командир батальона, полковник граф Иванов-Васильев. Я, прапорщик Сомов Андрей Григорьевич. Это мой заместитель, Муравин Константин Борисович. Вопросы будут потом!

К группе подбежал помощник Егора Лукича.

— Приказали бан… воспитанников разместить в старой казарме!

— Ну, вы слышали? Пошли! Строем вести вас не получится, — скомандовал Андрейка, указывая направление.

Глава 5

Наконец добрались до базы, до дома. Поздний вечер. Вроде и срок не такой большой, а стены стали родными. Задавил краткий переполох на корню. Ни каких торжественных построений, ни каких ломаний режима, всё по распорядку. После помывки у меня в доме собрался весь ком состав базы. В дверь зашёл прапорщик со смутно знакомым лицом.

— Здравия желаю, командир! — поприветствовал меня прапорщик.

— Андрейка! — узнал я своего крестника.

— Так точно, он самый. — Улыбался Андрейка Сомов. Я обнял парня.

— Ну, молодец, не подкачал. Прапорщика получил. — расхваливал я покрасневшего Андрея.

— Как закончил, Пётр Алексеевич и сразу к вам, еле пробился у атамана. Пришлось сказать, что вы мне место хорунжего держите.

— И что, уступил атаман?

— А куда денется. Уступил, только в батальоне меня и Муравина детьми поставили командовать. — Покосился Андрей на князя.

— Обиделись на меня за это, Пётр Алексеевич. — Уточнился есаул.

— А, что поделать, Андрей, кому сейчас легко. Приказ надо исполнять. — Грустно добавил я. Покомандуете мальцами, временно, обещаю. Как только проведём организацию подразделения, так и определим вас по должностям.

После сели ужинать и старались не говорить о делах в батальоне. Не получилось. Угомонились далеко за полночь. Утром, во время общего подъёма, с трудом заставил себя подняться и во главе своих ухорезов побежал вокруг базы. Длительный расслабон сказался с первых метров бега. Стиснув зубы, преодолевал свою леность. Интенсивная зарядка. Заметил на краю плаца кучку подростков с интересом наблюдавших за нами. После завтрака в штабе обстоятельно переговорили о первостепенных задачах. Первая сотня ушла в патрулирование и тренировку, на трое суток.

— Решили мальцов пока не гонять. Пусть откормятся малёха, а то кожа да кости. — Доложился Егор Лукич.

— Согласен, одеть в полёвки, обуть, папахи укороченные пошить. Должны ещё подвезти сирот, ну и наши. Будем полусотню воспитанников формировать.

— Пётр Алексеевич, с нашими понятно, а аманат зачем нам сдался. — Спросил Трофим.

–Зачем говоришь, — потянул я. — Хочу чтобы вообще упразднили подобный институт. Ничего хорошего это нам не даёт, да и исполнение нашими военными данного мероприятия просто ужасное. Себя толком обиходить не могут, да ещё этот аманат. Пусть горские подростки живут и воспитываются среди нас, но содержатся достойно. Нам необходимо воспитывать и внушать им основные законы существования батальона. Они должны стать одними из нас, полностью лояльные Российской империи. В последующем, при достижении шестнадцать лет, будем определять их в батальоне. Мы должны вдолбить им в мозг, батальон превыше всего. Немного узко и однобоко, но в данное время только так. Воинское братство, один за всех и все за одного. Пластуны не сдаются. Каждый из них должен знать это, как отче наш. Национальность, вероисповедание не имеют значения, как и социальное положение. Не уставайте твердить об этом и сами не забывайте. Всем всё ясно!

Смотрю на каждого присутствующего

— Так точно, командир! — не сговариваясь гаркнули все.

— Теперь, Андрей, в мяч играете?

— Бойцы играют, а я как-то не до этого. — замялся он.

— Найти мяч поменьше, обучить мелюзгу и пусть гоняют мяч, пока дурные мысли не пришли на ум. Начинайте обучать грамоте и счёту. Не как в кадетке, по упрощённой схеме. Что бы они были заняты постоянно. Всё понятно?

— Так точно! — встали оба вольнопёра.

— Чего стоим, выполнять.

— Так, Егор Лукич и ты, Анисим, срочно одеть и организовать питание для них отдельно. Выделите отдельную кухню. Не морщись, Егор Лукич, сколько скажешь, столько денег выделю, из гос казны.

— Так это другое дело, командир, — расцвёл зампотыл.-- В таком разе, за ваши деньги, сообразим и выполним.

— Вместо ранцев пошить им вещь мешки, котелки и фляги, обязательный набор и ножи с ножнами. Аслан, принеси вещь мешок.

Продемонстрировал всем, как пользоваться этим девайсом. Оказывается все знакомы с ним, в разных вариантах.

— Добро, — заметил Анисим. — Сделаем командир.

Разгребая завалы батальонных проблем, я наконец добрался до наших оружейников. Тихон и Илья, зайдя в штаб, молча уселись напротив и уставились на меня выжидающе.
— Чего мнёмся и молчим? — подтолкнул я их к разговору.
— Да чего говорить-то, командир? Всё давно уж готово, — развёл руками Тихон.
— Трубы для бомбомётов получили?
— Так точно, три штуки. Плюс капсюли, взрыватели к бомбам и новая форма для литья вышибного заряда, — оживился Илья.
— Что сделано?
— Все пять первых бомбомётов приведены в боеготовность. Изготовили семь десятков бомб. Про мерочные стрельбы не проводили — тебя ждали.
— Ну, так чего ждём? — я потер ладони, едва сдерживая нетерпение. — Поехали пробовать, замеры делать!

На оружейном фургоне мы выдвинулись подальше от базы. На месте стрельб быстро собрали бомбомёт, практически шестидесяти миллиметровый миномёт. Я с трепетом осматривал его, буквально по сантиметру прощупывая каждый изгиб, покручивая винты наводки. Тихон притащил два ящика с бомбами. Андрей и Миша с виду спокойно, но тоже с немалым интересом наблюдали за приготовлениями.

— Командир, первые десять бомб — без взрывателей. Будем мерить расстояние и выставлять метки на угломере, — доложил Илья.
— Дай-ка мне, — я взял увесистую мину.

— Видишь вон тот белый камень? — Подсказал Тихон. — Первая метка — двести шагов. Правее — триста, далее четыреста, пятьсот, шестьсот, и так до тысячи.
— Выставляй первую метку! — скомандовал я и, затаив дыхание, опустил мину в ствол.

Бух… шшш… Бум! Бомба вылетела из ствола с заметной паузой.
— Чёрный порох… Вылетает с задержкой. Этот факт нужно всегда учитывать, а то спустишь в ствол вторую мину и… ага… — мысленно отметил я про себя.
— Чуть больше двухсот шагов, — зафиксировал Илья.

Мы расстреляли все десять бомб, выставив приблизительные метки.
— Давай теперь снаряжённую! — снова скомандовал я. Вывел прицел на пятьсот шагов. Опустил бомбу…

Бах… шшш… БУМ! Мина вылетела и разорвалась рядом с меткой пятьсот шагов.

Я опустился на траву. Волна чистой, детской радости накрыла с головой. Так и подмывало закричать на всю округу. Тихон и Илья, глядя на мою реакцию, тоже расплылись в улыбках.

— Тихон, а почему одни мины с пояском медным, а другие без?

— Вишь, командир, ты говорил медный поясок для более плотного прилегания в стволе. Мы помаялись с этим подгоном, мороки больно много с медью. Чуть форму для отлива бомбы исправили, ободок сразу чугунный отлили, а потом на станке токарном шлифанули, аккурат под размер и всё. Работает, разницы особо нет, а возни меньше. Вона бомбы, без взрывателя, так сделаны.

— Молодцы, получите премию, каждый. Бомб надо наделать много.

— Сделаем, командир. Только порох дороговато выходит. Мы заказ сделали, гранулированный, особый, и дырки в вышибном заряде под углом сделали, вроде работает. Свёрла тонкие, ломаются часто. Надо заказ Захарычу сделать, а то наши скоро изведутся. Отливки батя сделает, плати деньгу и всё будет.

— Получишь деньги у Егора Лукича, закупай, что надо и остальные бомбомёты доделай. Будем артиллеристов готовить.

На базе нас ждал очередной подарок в виде восьми подростков из четвёртой и пятой сотен и семь сирот из наших станиц. Итого сорок два воспитанника. С сиротами приехал приказный из сотни Веселова.

— Здравия желаю, командир, приказный Рудаков прибыл по приказу сотника Веселова, в ваше распоряжение. Без радости на лице, хмурый и недовольный.

— Чего такой смурной? — Спросил я.

–А чего радоваться, как я понял с сиротами маяться придётся. — Буркнул он.

— Чеченский знаешь?

— Чеченский ведаю и аварский. Мать у меня чеченка. — Вздохнул он.

— Как зовут?

— Руслан.

— Так вот, не прав ты Руслан, в настроении своём. Тебе я доверяю воспитание нашего пополнения. Да именно пополнение батальона. Ты должен сделать так, чтобы они стали нашей частью, настоящими пластунами. Не палкой вколачивать, а добром, в самый мозг, в самое сердце. Чтобы они чувствовали себя как дома, чтобы были уверенны в своих братьях по оружию. Как ты, сам то веришь в то, что я сказал?

— Верю командир и знаю, что это так. — Проникся Руслан.

— Вот и славно, иди и начинай работать, но помни, что они ещё дети. Осторожней с ними. Пока они в нас видят врагов. Скажешь прапорщику Сомову, что я послал тебя им в помощь. Аманаты многие плохо говорят и понимают по-русски. Добром и лаской, Руслан, но строго, по воински. Пусть привыкают. Пока не переоденут, особо не напирайте. Сначала подкормим хорошенько. Мяч пусть гоняют. Сам то умеешь играть?

— А то… — улыбнулся Руслан.

Трофим доложился о сообщении Дауда и тревоге Дасенруховцев. Вести действительно тревожные. Сели с Андреем думать, что предпринять.

— Я думаю командир надо ударить с упреждением. Скорее всего они нападут в августе. Подножный корм, припасы таскать не надо и пограбить есть что. У хаджи Али есть осведомители за дальним перевалом, узнаем что они там затевают. По последним данным перевал проходим. В крайнем случае подорвём оба перевала. По нашему перевалу спустимся и у Дасенруховцев устроим засаду. В случае необходимости пойдем на помощь Хайбуле. Хорошо бы с линии ударили тоже с упреждением, а мы, как раз, с тыла, во фланг, пойдём гребёнкой. Казаков сборный отряд возьмём с собой. Соединимся с нашими сотнями и до упора, на сколько хватит сил. Согласовать с генералом Мазуровым и совместный план разработать.

— Вполне хороший план, Андрей, — отозвался я, рассматривая самодельную карту. Вполне жизнеспособный.

— Я думаю турки особо лезть на армянскую область и в сторону Тифлиса не будут, не полезут большими силами. Основное у нас будет происходить. Дагестан, Чечня, малая Чечня. Главное– это Абдулах-амин. Ему нужно вернуть веру людей в его дело. — Размышлял вслух Андрей

— И опять ты прав, Андрей. Хайбула уверен, что бить будут во многих местах одновременно, чтобы растащить наши силы. Сейчас начало июня. Месяца полтора, два, у нас есть, хотя полностью уверенными быть нельзя.

— Слушай, командир, в штабе линии наверное должны знать больше чем мы?

— Всё верно, должны, но не значит, что знают. Затевать что-то крупномасштабное они не могут. Сил не хватает, да и выучка у войск на низком уровне. Мазуров всё понимает и правильно оценивает ситуацию. Он не хочет рисковать лишний раз. — Размышляю вслух.

— Тоже верно. Что тогда делать будем?

— Думать, Андрей, ещё раз думать, ваше сиятельство. — После недолгого раздумья сказал я. — Давай отталкиваться от твоего плана. Ты предлагаешь нанести упреждающий удар. Одно дело, выдвинуться к селениям Хайбулы. Он нам лоялен, и мы можем быть уверены, что он в спину не ударит. Но если мы пойдём в сторону Чечни, оставив за спиной приграничные чеченские аулы… тут уж такой уверенности не будет.

Да, есть селения, принявшие российское подданство, но чем они дышат? Недовольство и озлобленность, вот что там сейчас присутствует. Бесчинства военной администрации, незаконные поборы, аманат… И, конечно, память о жёстких мерах усмирения генерала Ермолова, которого мы уважаем, но он для них — палач.

— Ты что на меня так смотришь, Андрей? — перебил я его немой вопрос. — Во многом именно его политика и стала причиной нынешних бунтов и неповиновения. Если уж следовать его методу до конца, так надо было выжигать силой оружия, выдавливать их с этих земель и заселять казаками, крестьянами. Начать-то он начал, но не довёл до логического конца. Как водится, остановились на полпути. Ни туда, ни сюда. В итоге — получили головную боль и чирей на заднице.

— Не совсем понимаю, командир, поясни? — растерянно спросил Андрей.

— Чего тут непонятного? — Я вздохнул с досадой. — Начали давить силой, сурово, а потом вдруг решили добром да уговорами. Вот горцы и задумались: им чего ждать? Не верят они нам. В таких условиях посеять смуту — пара пустяков, особенно среди этих горных орлов. Они тебе не наши крестьяне, которые всё молча стерпят. Равнинная Чечня соседствующая с нашей линией это житница зерновых для многих в этой области. Местные чеченцы не склоны к разбою и менее воинственные по сравнению с горными сородичами. Если получится договориться миром с теми чеченцами, кто проживает на границе с Дагестаном, показать остальным, что Россия держит слово и поможет отбить нападения желающих пограбить их, это будет совсем другая история. А такой пример уже есть, Хайбула. Дальше объяснять, ваше сиятельство?

Андрей надолго задумался.

— К большому сожалению ты прав, Пётр. Придётся идти длинным путём… Послушай, командир, — вскинулся Андрей. — Так ты поэтому забрал аманат чеченце аккинцев и аварцев?

— Всегда восхищался вашим умом и прозорливостью, ваше сиятельство. — усмехнулся я.

Не стал говорить ему о совершенно случайной встрече с аманатом в Синявино. Пусть лучше думает, что я такой умный и дальновидный стратег.

— Ты, что издеваешься, командир? — нахмурился Андрей.

— Самую малость. Ты не задумывался, Андрей, почему я полковник, а ты есаул?

— Издеваешься…. — вздохнул князь.

***

Апрель 1842 года. За месяц до отъезда полковника Иванова-Васильева из Петербурга.

После долгих и тяжких раздумий граф Васильев решился просить аудиенции у генерала Бенкендорфа. Результатом сего свидания стало приглашение на закрытую беседу с самим императором, в присутствии шефа жандармов.

— Добрый вечер, ваше императорское величество, — почтительно склонился в придворном поклоне Васильев.

— Здравствуйте, граф. Присаживайтесь. Я слушаю вас, Дмитрий Борисович, — молвил государь, указывая на кресло.

— Ваше величество, не смею утомлять ваше внимание мелкими подробностями нашей работы в Иностранной коллегии по восточному вопросу. Осмелюсь сказать лишь, что граф Нессельроде проявляет недопустимую близорукость и поразительное легкомыслие в оценке кавказских дел.

Император нахмурился, но кивком разрешил продолжать.

— Позвольте изложить вам соображения и планы полковника графа Иванова-Васильева, кои он намерен привести в действие по прибытии к месту службы. Решился доложить о сем, ибо усматриваю в них существенную пользу для Отечества.

Подписание мирного договора с аварским ханом Хайбулой есть не просто успех, но важнейшая предпосылка к усилению нашего влияния. Сие событие уже побуждает иные туземные общества последовать сему примеру. Однако деятельность полковника наталкивается на непреодолимые препоны: отсутствие достаточных полномочий, необходимость испрашивать согласие у каждого начальника и чиновника, кои, как вам известно, пекутся более о собственной корысти, нежели о государственном интересе. Сие не только становится для него каменной стеной, но подчас и прямой угрозой для жизни.

Между тем, его стремление привести горские народы к мирному сожительству с нашим населением уже имеет зримые плоды — в лице мирного соседства с князем Баташевым. Создание общей с казачеством торговой зоны втягивает в сферу русского влияния не только ближние, но и дальние селения. Спорные вопросы решаются миром, ибо война ныне невыгодна никому, кроме разбойников. Даже совместное отбитие набегов дополнительно скрепляет сие взаимодействие.

Как итог: на линии соприкосновения с землями князя Баташева практически прекратились враждебные действия, а на землях хана Хайбулы — резко пошли на убыль. Торговля оживилась, благосостояние населения, пусть и медленно, но растёт, что обеспечивает стабильное пополнение казны податями. Правда, здесь требуется усилить контроль за законностью налогообложения принявших подданство туземцев, дабы пресечь грубейшие злоупотребления чиновников военной администрации, кои зачастую и являются причиной волнений и бунтов.

Ныне, после наведения относительного порядка в Кавказском корпусе и в округе в целом, открывается редкая возможность утвердить в сём крае прочный и долговременный мир на выгодных для России условиях. — граф Васильев замолчал, переводя дыхание.

— Дмитрий Борисович, а почему полковник сам не изложил мне свои мысли и планы?

— Ваше величество, вы прекрасное знаете полковника. Его ответ на такой же вопрос с моей стороны был прост: Скажи что ты верблюд, тебе добавят груза, а питаться продолжишь колючками. Бороться с чиновниками хлестая их ремнем по заднице, дело пустое. Я не собираюсь биться с каждым чиновником доказывая, что он вор. Если я плюну на них, они утрутся, а если они вместе плюнут на меня, я утону. Ну и как прикажете разговаривать с ним. У меня просто не нашлось аргументов против него.

— Ни чего сказать не могу, за словом в карман не полезет. — Улыбнулся император. — Я услышал вас, Дмитрий Борисович. Я обязательно обдумаю данный вопрос.

— Благодарю вас ваше величество, за то что приняли и выслушали меня — граф Васильев поклонился и вышел из кабинета.

— Что скажите, Александр Христофорович? — произнёс задумчиво император, когда граф вышел из кабинета.

— Ваше величество, роль полковника Иванова во многих случаях исключительна. Он стал важной фигурой на Кавказе. Дарование ему специальных полномочий от вашего имени значительно усилит его позиции и даст дополнительные возможности в осуществление его планов и замыслов. А они действительно практичны и вполне осуществимы. Со своей стороны я постараюсь оградить его от давления со стороны администрации на него и препятствования ему. Естественно его полномочия будут ограничены, но дадут ему определённую свободу действий. И наградить его, с вашего позволения, золотым знаком. Это значительно усилит его положение. Подотчётность исключительно вам и мне. Полковник умён решителен и непредсказуем в своих действиях. Уверен, он поймёт меру ответственности наложенную на него.

— Решено, так и поступим. Подготовьте указ.

— Слушаюсь, ваше величество.

Глава 6

В который раз я горько пожалел, что посоветовал прапорщику Сомову занять воспитанников игрой в мяч. Внедрённый мной футбол, обозвал игрой в мяч. Придумал правила, кожаный мяч плотно набитый овечьей шерстью. Игра стала очень популярной. В неё играли не только пластуны и станичники. Она молниеносно распространилась по всей линии и охватила многие селения горцев. И вот эта орущая кричащая толпа воспитанников просто глушила всё в округе около плаца, где они играли. Наше поле находилось за стенами базы, рядом с полигоном. Подростков пока туда не пускали, у многих не было обуви и обмундировки. Одели только старший десяток, четырнадцать лет. По моему приказу десятки формировали без учета национальности. Мальчишки всегда останутся мальчишками. Были конечно ссоры, конфликты, потихоньку притирались к друг другу, но наказание, отчисления из полусотни воспитанников, останавливало горячие головы. Почувствовав заботу о себе, хорошее питание и самое главное, перспективу быть зачисленными в батальон, хорошо мотивировала всех. Горские подростки по началу сомневающееся в выполнении командованием обещаний, перестали осторожничать и не смогли устоять перед соблазном погонять мяч и стать воинами. О чём ещё может мечтать настоящий мужчина. Правда их сильно давила дисциплина и необходимость жить по команде, но после разъяснения Русланом всех неписанных законов и правил батальона, они осознали и смирились с этой необходимостью. Андрей и Костя, разделив десятки, стали учить грамоте, счёту и языку, тех, кто плохо владел русским. Но, как водится, материться умели все и выговаривали слова очень чисто. Игра в мяч после обеда не давала возможности спокойно говорить. Егор Лукич только посмеивался на нами, теми, кто работал в штабе.

— Как только обуете этих гавриков, час строевой подготовки, час физ. подготовки и марши, всем. — Ворчал есаул.

К вечеру в штаб заглянул прапорщик Сомов.

— Разрешите, господин полковник?

— Проходи, что случилось. Проблемы?

— Да командир, воспитанники задают вопросы на которые я не могу ответить.

— Понятно. Когда ужин?

— В семь часов.

— Так, два часа есть — глянул я на свой хронометр.

— Ну пошли, прапорщик.

Мы зашли в старую казарму.

— Встать. Смирно. — скомандовал Костя.

— Господин полковник, воспитанники для беседы собраны, докладывает вольноопределяющийся Муравин.

— Вольно. На будущее. В данный момент эта банда не является воспитанниками. Кандидаты. Воспитанниками станут после принятия клятвы. — Сел на лавку напротив кучи настороженно смотрящих на меня подростков.

— У кого есть вопросы? Я слушаю.

— Если я не хочу быть пластуном. Спросил рослый подросток лет четырнадцати на чеченском. Руслан переводил.

— Сначала нужно представиться.

— Байсар Магоев.

— Ранее я говорил. Силой никого не держим. Тебя доставят к месту твоего прежнего пребывания.

— Я не хочу обратно, я хочу здесь остаться. — пробурчал он.

— Байсар, чтобы остаться здесь, ты должен принять клятву воспитанника и по достижении шестнадцати лет, можешь уйти из полусотни. А до той поры строгое выполнение устава службы. Становиться пластуном необязательно. Тем более в пластуны будут приняты только воспитанники с хорошей успеваемостью и сдавшие норматив. Вам потом объяснят, что это такое.

— Ты всё понял, Байсар?

— Да! — его лицо просветлело.

Потом посыпались куча разных вопросов. Самые главные: дадут ли им оружие, кормить будут так же хорошо, в самом конце поднялся горский подросток и спросил тихим голосом, можно ли им видеться с родными. Было видно, как важен для них этот вопрос.

— По желанию, всем, будет дан отпуск двадцать пять дней, с убытием к желаемому месту проведения отпуска, с последующим обязательным прибытием к месту учёбы. В случае опоздания на следующий год он лишается такого права.

Горские подростки стали громко переговариваться взволнованные моим ответом.

— На сегодня довольно. У меня к вам просьба, не орать так сильно вовремя игры в мяч. Я поднялся со скамьи.

— Встать. Смирно. — Скомандовал Андрей.

— Командир, а что за клятва воспитанника? — спросил Андрейка, когда мы вышли из казармы.

— Андрюха, целый прапорщик? Завтра, чтобы клятва была у меня. Всё понятно, вольнопёры?

— Так точно, — вздохнул Андрейка.

— И не надо изображать умирающего лебедя, вам не идёт, господин прапорщик. Вернитесь к исполнению службы, а то эти гаврики учудят что-нибудь.

Дома, после ужина, собрал дальнюю разведку. Эркен, Азим и Халид.

— Вот что, бойцы. Завтра выходите в разведку. Пойдёте через перевал, далее Картах. Зайдёте к Хайбуле и в сторону малой чечни. Сбор всех доступных сведений. Халид, заедешь к родне. Ты говорил с ними о моей просьбе?

— Да командир. Дядя часто бывает в Чечне. Моя тётя чеченка из Делан —юрта. — Ответил Халид.

— Замечательно. Сведения обо всём. Через неделю буду ждать вас у Хайбулы.

Азим и Халид стали своими, пластунами, да ещё разведчиками. Лазутчики из них, под руководством Эркена, получились отличные.

Мои интересы не распространялись дальше Дагестана и пограничных селений чеченцев аккинцев, многие из которых, особенно равнинной части, состояли в Российском подданстве. Селения предгорных районов составляли самостоятельные сообщества, соседствовавшие с кумыками и аварцами. Именно про них говорил Хайбула. Ауховцы находились под сильным давлением Абдулах–амина. Налог зерновыми и сельхоз продукцией, и самое неприятное, воинами, становился непосильным для них. За долгие годы войны они понесли значительные людские потери. Поэтому, видя пример Хайбулы, они ищут выход на меня, не доверяя военной администрации. Возникла насущная необходимость встречи с ними. Нужно было ехать к Хайбуле. Следующим днём собрал большое совещание командного состава батальона. Выслушав все службы об их состоянии и боеготовности, стал раздавать поручения.

— Начальник штаба и оружейники, неделю вам на формирование батареи из четырёх стволов, запас бомб по пятьдесят штук, больше лучше. Уделить внимание к подбору наводчиков, командиров расчёта бомбомёта, всего три человека. Продумать снаряжение в походе. Транспортировка на фурах и лошадях. Что у вас прапорщик? — Спросил я у мнущегося Сомова.

— Как приказывали господин полковник, клятва воспитанника. — протянул он исписанный лист. Внимательно прочитал написанное. Всё упомянуто, коротко и ясно.

— Молодец прапорщик, оформить красиво и готовь кандидатов к присяге. Как только оденете, обучите передвижению в строю и построения, принимайте клятву. Андрей Владимирович, проследите и организуйте. Если меня не будет, примите клятву вы.

— Слушаюсь, — вздохнул князь.

— Ты куда собрался, Пётр? — спросил князь когда мы остались одни.

— Поеду к Хайбуле. Дело намечается, важное.

— Не скажешь о чём?

— Чеченцы аккинцы с предгорий. Будем встречаться и слушать чего хотят.

— Возьми ещё двоих. У Веселова шалят горцы. Мало ли что. — проявил заботу Андрей.

— Веселов всё равно отрядит из своих. Так что управимся. Андрей, бомбомётчики, самое важное сейчас.

— Понял, командир, сделаем.

***

— Ты чего грустный такой, Костя? — спросил Андрейка. — О Марьяне думаешь?

— Ну почему о ней…., хотя о ней. Не выходит, не думать. — смутился Костя

— Так чего мучиться. Знаком ведь. Пришёл, пригласил погулять, спросил у неё, что надо и все дела.

— Чего спросил? — не понял Костя.

— Ну чего обычно спрашивают. Костя, ты как будто в первый раз девку обхаживаешь.

— Дело в том, что я не знаю, как это происходит у вас. — рассердился Константин. — Полно об этом.

— Ну, нет, так нет. Кстати, у Марьяны день Ангела. Точно не помню, но кажется после завтра. Чем не повод навестить?

— Надо наверно подарок какой-то? — воспрял Костя. — А что девушкам дарят?

— Колечко, серьги или украшение какое, ткань наверное. Давай завтра на Базар махнём. Деньга то, есть?

— Деньги есть Андрей, только что брать в подарок не знаю.

— Да нет, Андрей, не пойдёт так. Ежели такое девушке дарить, то на сватовство смахивает. — остановился Андрей. — Вот, что я тебе скажу Костя, определись по началу, чего ты хочешь? Если по-серьёзному, это одно, если так, побаловаться, тут я тебе не товарищ. Сам решай. А лучше выкинь её из головы. Не ровня вы друг дружке. Так спокойней для всех будет. Отпросись у командира и в Пятигорск мотанись.

— Наверное ты прав, Андрей. Так лучше для всех будет — решительно заявил Костя.

А в казарме их ждал неприятный сюрприз. Посреди прохода стояли Байсар с наливающимся фингалом под глазом и Степан, с разбитыми губами и носом. Остальные воспитанники сбились в испуганную кучу, молчаливо уставившись на вошедших Андрея и Костю. В наступившей гробовой тишине хорошо был слышен каждый шаг.

В этот момент в дверь вошёл Руслан.
— Так, — обвёл он взглядом воспитанников, — а я к повару заглядывал. Дядька Захар только что из печи целую гору лепёшек вынул, с мёдом собрался вас угощать.

Ужас на лицах подростков достиг вселенских масштабов. Перспектива остаться без тёплых, хрустящих лепёшек и душистого мёда, была страшнее любого наказания. Она буквально парализовала их волю.

— Что будем делать, господин прапорщик? — тихо спросил Руслан.

— Драка между своими — серьёзнейшая провинность, — с суровой важностью изрёк Костя. — По уставу положено строгое наказание. В первый раз можем обойтись без доклада господину полковнику, но наказать провинившихся обязаны. Тем более, виновные — старшие десятков.

— Мы ведь не все дрались? — робко прозвучал чей-то голос из плотно сбившейся группы.

— Забыли главную заповедь? — холодно и строго перебил его Андрей Сомов. — Один за всех, и все за одного. Ваши десятки наказаны. Лишаетесь дополнительного питания. Остальным, построиться в колонну по двое и следовать в столовую. Руслан, веди.

Степан и Байсар, потупившись, виновато опустили головы. Они молча сносили на себе полные тоски и упрёка взгляды товарищей, которые, старались не смотреть на тех, кто строился и покидал казарму.

Позже, Захар, узнав о наказании, сделал вид, что не замечает, как самые шустрые воспитанники проворно прятали за пазуху тёплые, завёрнутые в тряпицу лепёшки, чтобы отнести своим пострадавшим товарищам.
— Пластуны своих не бросают. — С одобрением подумал старый казак.

Глава 7

Подполковник Бекасов лично провёл смотр наряда, заступающего на суточный караул. В охране государя стояли его люди. В идеально сидящих тёмно-синих однобортных мундирах, с чёрными ремнями, на которых справа в кобуре покоился пяти зарядный пистолет, а слева, короткий кинжал.

Прошло чуть больше месяца с тех пор, как отряд ближней охраны императора разместился в Зимнем дворце. Постепенно государь начал привыкать к их постоянному, почти незримому присутствию. Казаки, собственного конвоя, поначалу скептически морщившиеся, теперь молча смирились. Эти немногословные стражи с цепким, всё подмечающим взглядом, всегда находились рядом с императором, двигаясь особым образом — неотступно, но никогда не мешая его величеству. Осознав, что никто не способен обеспечить охрану так же эффективно, казаки конвоя, ворча и бурча, приняли новую реальность.

Придворные чиновники и приближённые, привыкшие свободно подходить к государю, теперь натыкались на непреодолимую преграду. Без личного разрешения императора никто не мог приблизиться к нему ближе чем на пять шагов. Естественно, это правило не распространялось на членов императорской семьи.

Охрана сопровождала государя повсюду. Даже во время его прогулок по улице рядом неотлучно находились четверо охранников. Император стал воспринимать их как нечто само собой разумеющееся и начал чувствовать уверенность в том, что под их защитой он ограждён от многих внезапных угроз и неприятностей.

Николай I стоял у окна, вглядываясь в хмурое петербургское утро, когда доложили о прибытии генерала Бенкендорфа. Император обернулся, кивком разрешив войти. Они обсудили неотложные дела кратко и по делу, оба ценили взаимную эффективность. Когда аудиенция подошла к концу, государь остановил шефа жандармов жестом.

— Александр Христофорович, останьтесь. Граф Васильев просил аудиенции, и я желаю, чтобы вы присутствовали при этом разговоре.

— Слушаюсь, ваше величество, — отчеканил Бенкендорф, занимая позицию в стороне, с бесстрастным видом истинного хранителя империи.

Ровно в назначенный час дверь кабинета отворилась, впуская графа Дмитрия Борисовича Васильева. Он вошел стремительно, но, увидев императора, сдержал порыв, отдав глубокий, почтительный поклон.

— Здравствуйте, ваше величество. Благодарю за оказанную милость и прошу прощения за мою настойчивость, но обстоятельства, о которых я должен доложить, не терпят отлагательств.

— Присаживайтесь, Дмитрий Борисович, — Николай указал на кресло. — Что же так встревожило вас?

Граф опустился на самый край кресла, выпрямив спину в тщетной попытке скрыть волнение. Его пальцы нервно сжали портфель из потертой кожи.

— Ваше величество, с момента моего назначения в Коллегию иностранных дел я, с подчиненными, предпринял детальнейший аудит всех документов моего ведомства. К моему глубочайшему прискорбию, дела не просто запущены до крайности, обнаружены факты, заставляющие подозревать умышленное вредительство.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и его взгляд стал тверже.

— Наше влияние в Турции, Персии и Афганистане, не говоря уже о среднеазиатских ханствах, низведено до молчаливого, ничего не значащего присутствия. Эти страны ныне целиком во власти британского влияния, их политику диктует Лондон. Позвольте привести пример, который не дает мне покоя. Смерть поручика Полонского. Блестящий офицер, знаток Востока, полиглот. Это он подготовил и провел переговоры о мирном договоре с эмиром Мухамад-шахом. И что же? Его находят мёртвым с нелепой покаянной запиской в руке. Преступное наше бездействие и равнодушие в Петербурге! Ваше величество, не находите ли вы сходства с делом главного финансиста Кавказского корпуса? Та же глупая, необъяснимая смерть, та же покаянная записка… А на фоне этого — какая-то мышиная возня в министерстве, невнятная, робкая политика, граничащая с раболепием перед Лондоном, Веной!

Николай поморщился, отводя взгляд. В памяти всплыли туманные доклады, на которые тогда не хватило времени. Теперь они обретали зловещую четкость. Ему вспомнился доклад Нессельроде, что Афганистан не столь значимая страна на которую стоит обращать внимание и тем более заключение договора с Мухамад шахом накладывает на Россию ненужное бремя. Британия в ответ на попытку Мухамад шаха вести независимую политику свергла его и ввела двадцати тысячный корпус. В итоге Российская империя буквально была выкинута из данного региона. Россия практически перестала участвовать в политической жизни Персии и Турции оставаясь просто врагом.

— Ваше величество, я не смею призывать вас обратить исключительное внимание на Восточный вопрос, — продолжил Васильев, тщательно подбирая слова, — но речь идет о южных рубежах империи. Они по-прежнему беззащитны перед грабительскими набегами, а наша политика выглядит нерешительной. Позвольте доложить… После бесед с полковником Ивановым-Васильевым, чьи идеи разделяю, я позволил себе собрать его взгляды в единую систему. Изложил их в виде записок, добавив и свои соображения. Там многое — общее видение, но есть и конкретные, практические предложения, требующие, на мой взгляд, немедленного осмысления.

Он умолк, переводя взгляд на Бенкендорфа.
— Все бумаги я передал Александру Христофоровичу.

Император вопросительно взглянул на шефа жандармов. Тот ответил почти незаметным кивком.

— Благодарю вас, Дмитрий Борисович, — ровным, чуть усталым голосом произнес государь. — Ваше рвение и преданность интересам империи не останутся без внимания. Мы изучим ваши записки и обсудим их всесторонне. Не исключено, что ваше участие еще потребуется.

— Я всегда к вашим услугам, ваше величество. — Граф склонился в низком, почтительном поклоне и бесшумно вышел, оставив за собой тяжёлую, наполненную раздумьями тишину.

Николай I медленно прошелся по кабинету, остановился у своего письменного стола и оперся на него руками.
— Ну что, Александр Христофорович? Ваше мнение? О записках графа.

Бенкендорф, привыкший обдумывать ответы, сделал паузу. Его лицо, обычно непроницаемое, выдавало глубокую сосредоточенность.
— Я ознакомился с ними, ваше величество. Даже при беглом прочтении мысли полковника представляются чрезвычайно верными и… своевременными. В особенности его предложения о создании стройной системы разведки и контрразведки. То, о чем он писал, давно назрело. Англичане, к слову, уже давно преуспели в этом. Их разведывательная служба централизована и действует под единым началом, что и приносит свои плоды.

Он замолчал, вглядываясь в лицо императора, будто пытаясь угадать его реакцию на следующую, мысль.
— Главный вопрос, ваше величество, не в «что», а в «кто». Кто возглавит такое дело? Кому можно вручить столь тонкий и могущественный инструмент? Требуется человек с безупречной репутацией, железной волей и абсолютной преданностью. Такого кандидата… я пока не вижу.

Император, откинувшись в кресле, разметил на столе лежавшие перед ним бумаги. Его пальцы медленно постукивали по полированной древесине.

— Итак, выходит, что план у нас есть, но нет понимания, в чьи руки отдать его исполнение. Что ж, пока остановимся на соломоновом решении. Александр Христофорович, — взгляд государя обратился к Бенкендорфу, — прошу вас детально обдумать структуру новой организации. Представьте мне расчёт предполагаемых затрат, в общих чертах, без погружения в мелочи. Не будем забегать вперёд. Меня куда более тревожит крестьянский вопрос. Что там?

Бенкендорф, собранный и подтянутый, чуть склонил голову.
— Указ об обязанных крестьянах дорабатывается согласно вашим правкам, ваше величество. Ожидаем его готовности в течение двух недель.

— А как подвигается дело с железной дорогой? — поинтересовался император, пристально глядя на собеседника.

— Межведомственный комитет, учреждённый вашим указом, уже приступил к определению маршрута. Ведомство путей сообщения сформировало рабочие бригады. Они начали с подготовки вокзальной площади и закладки фундамента самого здания вокзала.

Император коротко кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Бенкендорф отвесил почтительный поклон и вышел из кабинета.

В своём кабинете, шеф жандармов, принял своего заместителя, генерала Дубельта.

— Ваше высокопревосходительство, — начал Дубельт, входя в кабинет с папкой под мышкой, — от полковника Лиховцева поступило прошение об отставке. Состояние здоровья более не позволяет ему нести службу.

Бенкендорф молча кивнул, всем видом показывая, что ожидает продолжения.

— На его пост в Третью экспедицию я предлагаю назначить полковника Лукьянова, — продолжил Дубельт. — Он давно работает в экспедиции, человек проверенный и осведомлённый обо всех тонкостях дела.

Бенкендорф задумался на мгновение, его взгляд был устремлён на Дубельта.
— Согласен. Решение здравое, Леонтий Васильевич. А с записками графа Васильева вы ознакомились?

— Так точно, Александр Христофорович.

— И каково ваше мнение? — спросил Бенкендорф сухо, но с лёгким намёком на интерес.

— Если рассматривать их в целом, не вдаваясь в частность, то считаю предложения полковника Иванова более чем своевременными, — твёрдо ответил Дубельт. — После его беседы с генералом Леднёвым стала особенно очевидна вся громоздкость и медлительность нашей системы: межведомственная разобщённость, несогласованность, порой — прямое противостояние. Создание единого центра, наделённого широкими полномочиями, могло бы разом разрешить множество этих проблем и не стыковок.

— Вы думаете, что подобная организация действительно сможет разрешить все неувязки?

— Без сомнений, Александр Христофорович. Организация не будет подменять собой какое-либо из ведомств, а собирая все сведения из них анализировать и принимать решения. В случае необходимости используя возможности этих ведомств, имея собственные сили и средства. Если я правильно понял суть работы организации.

— Вы все правильно поняли, Леонтий Васильевич, — потянул Бенкендорф. — Государь приказал предоставить организационную структуру и обсчитать приблизительные расходы на её содержание. Общие черты, не вдаваясь в мелкие подробности.

— Александр Христофорович, вы прекрасно знаете, что весь подвох кроется этих мелочах, которые порой превышают общее содержание всего ведомства.

— Да, Леонтий Васильевич. Поэтому его величество просил провести расчёт без этих мелочей. — Бенкендорф сделал акцент на последнем.

Глава 8

Собираясь к Хайбуле, закупил для него пороха и свинца. В поездку планировал взять один фургон и своё сопровождение. Мы с Андреем сидели в штабе обсуждая формируемое гранатомётное подразделение. Бомбомёт, мне резало слух, решил называть его гранатомёт.

Вошёл дежурный.

— Командир, там, на воротах, горец какой-то приехал, главного начальника требует. Только с ним говорить будет. Кажись чечен. Шибко злой, — усмехнулся дежурный.

— Ну давай этого злого чеченца.

Через десять минут в штаб вошёл горец в сопровождении дежурного.

— Ты, главный начальник? — Гортанно с сильным акцентом произнёс он. — хочу говорить с Шайтан Иваном.

— А ты, кто такой, чтобы говорить с Шайтан Иваном? — усмехнулся я.

— Я, Джоха, сын Алибека из селения Акин-Аух. — представился он, как будто наследный саудовский принц, гордо подняв голову и выпятив грудь.

— Не знаю таких. Вежливые люди здороваются прежде чем задавать вопросы.

Руслан незаметно появившийся в штабе перевёл.

Джоха растерялся, пытаясь скрыть своё смущение.

— Салам алейкум — приложил он правую руку к груди и слегка кивнув.

— Ва алейкум ас-салям ва-рахмату-Лляхи ва баракатух. — Ответил я полным приветствием.

Было заметно, как неожиданно было моё ответное приветствие для Джохи.

— Я хочу говорить с Шайтан Иваном, мне сказали, что это он увёз аманат к себе.

— Я, Шайтан Иван, слушаю.

Джоха внимательно смотрел на меня, будто пытаясь хорошенько запомнить.

— Зачем аманат забрал?

— Такой приказ. Теперь они будут жить у меня на базе.

Джоха нахмурившись смотрел на меня. Желваки на лице ходили ходуном.

— Я могу увидеться с братом и другими.

— Хорошо, только здесь, на базе. Тебе покажут дом, где ты можешь побыть с братом. Завтра утром ты должен покинуть базу. Иди, тебе всё покажут. Руслан, приведи к нему брата.

Джоха шел за сопровождающим его казаком. Он внимательно рассматривал укрепление, за его жизнью. По виду укрепления, одежде, снаряжению, вооружению можно было судить о готовности гарнизона оказать сопротивление. Хорошо, основательно построенное, по всюду был порядок. Казаки находившиеся в укреплении были одеты в незнакомую форму. Когда они подошли к дому, из казармы, строем, вышла группа подростков одетая в такую же форму. Они стояли в строю слушая своего командира, потом с криками разбежались и принялись сооружать какие-то рамы похожие на ворота. Часть из них, разделившись на две части, по свистку старшего принялись гонять мяч. Остальные стоя за белыми линиями кричали, прыгали, свистели, создавая много шума.

Тот, кого звали Руслан, переговорил со старшим и отвел одного из кучи кричащих подростков. Это был его младший брат Байсар. Он увидев и узнав старшего брата, с трудом сдерживаясь, подошёл к нему радостно улыбаясь.

— Байсар, — еле сдерживая эмоции, сорвавшимся голосом, тихо сказал Джоха обнимая братишку.

— Давно не виделись брат.

— Джоха, пойдём в дом, там спокойно поговорите. Время вам определили до утра. — тихо сказал Руслан.

— Скажи Руслан, я могу увидеть других аманатов.

— Да, командир разрешил тебе встретиться с другими. Скажешь когда пожелаешь, я отведу тебя в казарму где они живут.

— Баркалла хьюна, Руслан (спасибо тебе по чеченски)

— Хала хьума дац, — улыбнулся Руслан и открыл дверь в дом. — Здесь ты можешь отдохнуть и переночевать. Ужин тебе принесёт Байсар. Вода в колодце, нужник направо от дома. Байсар покажешь всё брату. Особо по базе не ходи, не положено. — Руслан вышел из дома.

Братья не виделись больше года. Сидели молча рассматривая друг друга. У мужчин не принято выражать открыто чувства.

— Тебя били? — нахмурился Джоха увидев следы синяка под глазом.

— Нет, брат. Нас пальцем никто не тронул пока мы здесь. Это я подрался с казачонком. Он сирота, его отца убили чеченцы. Поэтому он злой на нас.

— Он знает кто убил его отца? — спросил Джоха.

— Нет. Нас уже наказали обоих, за драку. Здесь хорошо, брат. Не то что в Синявке. Хорошо кормят, одели, учат русскому языку и счёту. Играем в мяч. Плохо только, что всё по команде, как у солдат. Ну ничего, Джоха, так жить можно. Полковник сказал, что как исполниться шестнадцать можно будет уехать домой или остаться служить в батальоне. И то, если буду хорошо учиться и сдам норм.тив. какой-то. Потом расскажут. Если очень хорошо учиться, пошлют в школу где учат на урядника. Можно будет служить и офицером стать.

Увлечённо рассказывал Байсар.

— А ты уверен, что всё это исполнят, что вам обещают? — с сомнением сказал Джоха.

— Я сам слышал, что говорил полковник. Все говорят: Шайтан Иван всегда делает то, что обещает. Если сказал что убьёт, то нет спасения, если обещал, что сделает, то непременно выполнит. Так все говорят. Наш старший воспитатель рассказывал, что полковник с самим царём разговаривает, когда в большом городе бывает и что он спас от смерти сына царя и поэтому царевич ему как брат. — Всё это Байсар рассказывал понизив голос.

— Ты ещё молод, брат, — серьёзно произнёс Джоха, не убирая тяжёлой ладони с плеча Байсара. Его голос звучал устало и по-отцовски назидательно. — Нельзя слепо верить каждому слову, что тебе бросают. Особенно — неверным.

— Не знаю, Джоха, может, ты и прав… — Байсар на мгновение задумался, но тут же оживился. — Но в Синявке с нами обращались как со скотом. А здесь… Здесь никто не тычет в нас тем, что мы чеченцы или аварцы. В батальоне у Шайтана служат и черкесы, и осетины. Ординарец у него — черкес Аслан, его наградили двумя медалями за храбрость! А видел бы ты, как он шашкой владеет… Сам полковник с трудом от него отбивается на тренировках. А полковник… — Байсар понизил голос до почтительного шёпота, — Говорят, в одной схватке троим головы снес. А в большом городе, где царь живёт, одного князя за оскорбление царя зарезал, а его приятелю руку отрубил в честном поединке.

Джоха лишь усмехнулся, но в его усмешке было больше горечи, чем неверия.
— Сказки, брат. Такие сказки они специально для вас рассказывают, чтобы вы боялись и слушались.

Байсар нахмурился, ища аргументы.
— А зачем тогда нас будут учить драться? Шашкой владеть, из ружья стрелять, на коне скакать? Кому, по-твоему, всё это нужно?

— Кто тебе это обещал? Опять полковник? — спросил Джоха, и в его глазах читалась не столько злость, сколько тревога за наивного брата.

— Джоха, я же тебе говорил! — с горячностью воскликнул Байсар. — Если Шайтан Иван что-то пообещал — он это сделает. Он слово не бросает на ветер. Он сказал, что следующим летом нас отпустят в отпуск домой, у кого он есть, на двадцать пять дней!

— Не горячись, — мягко, но твёрдо остановил его старший брат. — Поживём — увидим. Я не говорю, что твой полковник — лгун. Но я поверю только тогда, когда увижу исполнение его слов своими глазами.

Они ещё долго разговаривали, сидя в сгущающихся сумерках. Джоха неспешно рассказывал о новостях из аула, о свадьбе дальнего родственника, о падеже скота у соседей и о новых переделах земли. Байсар ловил каждое слово, жадно впитывая крупицы новостей из дома. Они так увлеклись, что совсем забыл о времени, пока тени за окном не стали совсем длинными.

— Ой, ужин! — спохватился он, срываясь с места. — Я сейчас, брат!

И он выскочил из дома, оставив Джоху наедине с его нелёгкими думами.

Байсар принёс два массивных котелка с душистой кашей, положил на стол стопку ещё тёплых лепёшек и глиняный кувшин, из которого сладко пахло сваренным с мёдом компотом. Чуть позже, как и обещал, пришёл Руслан.
— Ты хотел повидать аманата? Ужин уже окончен, все воспитанники сейчас в казарме, занимаются. Пойдём, сможешь увидеть их и поговорить.

При их появлении в дверях казармы гул голосов мгновенно стих. Десятки глаз с любопытством и лёгкой настороженностью устремились на вошедших. Длинный общий стол был окружён мальчишками самого разного возраста.
— Это их дом, — тихо сказал Руслан.
Джоха окинул взглядом просторное помещение: чистота и строгий порядок. Приглушённый свет масленых ламп отбрасывал на стены колеблющиеся тени. Молчаливые, внимательные взгляды мальчиков разных национальностей сопровождали каждого гостя. Байсар тронул брата за локоть и подвёл к двухъярусным нарам.
— Вот моё место, я сплю здесь, — с гордостью указал он на аккуратно заправленную постель.
Спальное место было небогатым: войлочная подстилка, валик, служивший подушкой, и свёрнутая у изголовья бурка. Вдруг Джоха заметил знакомое лицо — это был Рахим, сын старейшины из Адиль-Отара. Их взгляды встретились, и Джоха с едва заметно кивнул юноше.

Вернувшись в дом, братья засиделись далеко за полночь. А на рассвете, едва первая полоса света тронула горизонт и база начала потихоньку оживать, Байсар вскочил на ноги. Крепко обняв брата, он торопливо произнёс:
— Прости, Джоха, но мне нужно идти. Я десятник, мои ребята ждут.
И, не оглядываясь, быстро вышел, растворившись в утренних сумерках. Джоха посмотрев долгим взглядом в след брату. Вздохнув, он стал собираться.

***

Я не стал заезжать в Пятигорск, направился к Веселову, в третью сотню.

— Здравия, командир! — обрадовался Веселов. — Никак к Хайбуле собрался?

— Смотрю я на тебя Ерёма и вижу, не испытываешь ты никакого пиетета к начальству? Сияешь, как рубль новой чеканки.

— Так чего плохого в том, что начальство рад видеть? — рассмеялся он.

— Ты должен испытывать трепет и почтение при виде меня. Ладно, пошли в штаб, доложишь, что и как у тебя дела обстоят.

После долгого разговора и ужина, когда за окном сгустилась ночь, Ерёма, отодвинув пустую кружку, наклонился ко мне.
— А может, командир, есаул и прав? Чего нам ждать? Доходят слухи, что Абдулах-амин воинство собирает для набега. Давай выйдем наперёд, вдарим первыми! Разведка прознает, где они собираются, и мы их упредим.

Я понимал его порыв, этот зуд в ожидании боя, знакомый каждому солдату.
— Мысль здравая, Ерёма, — остудил я его, — но не всё так просто. Наши действия нужно согласовать со штабом линии. Без их одобрения — ни шагу. Сам понимаешь, не согласованность, бедой обернётся

— Ладно, командир, — сотник вздохнул смиряясь. — На то ты голова, тебе и думать.

К исходу следующего дня мы были уже в Картахе. Хайбула и Мелис встретили меня тепло, с радушием, словно дорогого родственника. Меня уже второй день дожидалась группа дальней разведки. Но они не торопились с докладом, терпеливо дожидаясь окончания всех церемоний. А значит, ничего чрезвычайного не случилось. Довольное лицо Хайбулы и спокойный, ясный взгляд Мелис красноречиво говорили о том, что дела идут своим чередом и обстановка стабильна.

Наконец, когда все формальности были соблюдены, мы остались с Хайбулой наедине в его кунацкой, где потрескивал в очаге огонь.
— Судя по твоему довольному виду, мой друг, ты не слишком-то опасаешься угроз со стороны Абдулаха-амина? — начал я.

— Ты всё видишь, Пётр, — усмехнулся он, поправляя рукоять кинжала на поясе. — Ко мне недавно наведывался Хамид. Рассказал много любопытного. Многие аварские тухумы не горят желанием идти с Абдулах-амином в набег. Опасаются ответа от вас. Все прекрасно понимают: в случае беды Абдулах-амин лёгок на подъём, отступит в высокогорье, а если и там прижмут, так и в Турцию уйдёт. А люди останутся одни на растерзание. На что им тогда надеяться? Старейшины уже четырёх селений, через того же Хамида, просят меня принять их под свою руку и родичи самого Хамида задумались о мирном соглашении с тобой.

Хайбула старался сдерживаться, но не смог унять довольную, чуть торжествующую улыбку.
— Ты был прав, Пётр. Все устали от войны. Хотят мирной жизни. И она возможна. Пусть не такая, как нам мечтается, но всё же — мир. На приемлемых условиях. Жизнь, в которой не дрожишь за завтрашний день, не ждёшь каждую ночь смерти или разорения.

Глава 9

Уже совсем поздно, за полночь встретился с разведкой. Докладывал Эркен.

— Да, командир, все подтверждают подготовку к набегу. Абдулах-амин бросил клич. По рассказам добровольцы есть, но их не так много.

— Мои родственники говорят, что многие не хотят участвовать в набеге и молча не исполняют волю Абдулах-амина. Горные вольные тухумы тоже не откликнулись на его призыв. Они понесли большие потери в последней стычке с нами. Добровольцы конечно есть, но в основном чеченцы, кумыки, лезгины. Очень Абдулах-амин надеется на черкесов с побережья и наёмников с Турции. — добавил Халид.

— Молодцы, моя благодарность вам. Завтра выйдем домой.

Тронуться утром, как планировалось, не вышло. Едва я умылся и оделся, как в комнату постучал слуга хозяина дома.
— Господин, Хайбула просит вас к себе, — почтительно сообщил он.

Я застал Хайбулу в гостевой комнате, где пахло деревом и воском. Он сидел за низким столиком, на котором дымились две чашки крепчайшего кофе.
— Ассаламу алейкум, Пётр, — его приветствие было тёплым, но в глазах читалась серьёзность. — Садись, друг.

Дождавшись, когда я сделаю первый глоток горьковатого напитка, он продолжил:
— Помнишь, я как-то рассказывал тебе об аккинцах?
Я молча кивнул, всем видом показывая, что весь во внимании.

— Сейчас у меня гостит их посланник, старший сын Сулай бека, старейшины из Акин-Ауха. Речь о четырёх селениях в предгорьях. И они хотят говорить не с русским чиновником, а именно с тобой, — Хайбула усмехнулся, — с Шайтан-Иваном. О тебе ходят легенды. Они видят, что наш мир — не просто бумажка, и верят твоему слову. Но не верят твоей же администрации. Их сородичи, живущие у Линии, постоянно жалуются на поборы и притеснения со стороны мелких начальников. Они хотят заключить мирный договор с тобой, лично, надеясь, что ты проследишь за честным исполнением договора со стороны администрации.

Меня будто обухом по голове ударило. Ситуация была чудовищно сложной. Они предлагали мне роль, на которую у меня не было ни полномочий, ни ресурсов. Как я смогу обуздать алчные руки тыловых чиновников и пыл местных военачальников? И кто, в свою очередь, поручится за самих аккинцев?

— Хайбула, — начал я, тщательно подбирая слова. — Ты знаешь, я всем сердцем за такое дело. Но я не всесилен. Есть вещи, которые решаются далеко отсюда, в высоких кабинетах. Этот вопрос… он требует высочайшего одобрения.

— Я понимаю тебя, Пётр, — мягко отозвался Хайбула. — Но так же понимаю и их. Ты ведь сам когда-то сказал мне в минуты моих сомнений. Даже самые великие дороги начинаются с первого шага. Разве не с этого мы начинали с тобой?

— Кто они вообще, эти аккинцы? — спросил я, желая оттянуть время на раздумья.

Хайбула откинулся на подушки, задумался.
— Когда-то давно, с разрешения аварских ханов, они спустились с горных ущелий Акки на эти равнины. Платили ясак, пахали землю. История у них… непростая. Сначала они были среди самых ярых сторонников Абдулах-амина. Их селения не раз грабили и разрушали, но они, как трава после дождя, возрождались вновь. Их хлеб кормит многие аулы. Сейчас они устали. Устали от бесконечной войны, от того, что лучших их юношей убивает чужая вражда. Я думаю, они будут просить у тебя не только мира, но и защиты от предстоящего набега.

Он помолчал, давая мне осознать тяжесть его слов.
— Я не склоняю тебя ни к какому решению, Пётр. Ты волен поступить так, как велит тебе долг и совесть. Посланник ждёт в гостевом доме. Если не готов говорить с ним — не надо. Я найду слова, чтобы деликатно отказать.

Хайбула замолчал, его тёмные, проницательные глаза были прикованы ко мне, выжидая моего ответа, который мог изменить судьбу целого сообщества.

— Что делать? — Мучительные колебания отразились на моём лице.

— Послушай, друг, говорить не значит обещать. Выслушай их, а потом думай. Если ты откажешь, они поймут. Они знают, что Шайтан Иван слов на ветер не бросает и если обещает, то всегда держит своё слово. — ненавязчиво подольстил Хайбула.

— Хорошо, давай посланника, — вздохнул я.

Дверь отворилась бесшумно, и в комнату вошёл молодой мужчина. Его фигура, подтянутая и жилистая, говорила о привычке к седлу и горным тропам, меньше всего напоминала мирного пахаря. Иссиня-чёрная, ухоженная борода оттеняла бледный овал лица. Лет ему было не больше тридцати. Он совершил традиционный поклон, его движения были полны собственного достоинства.

— Адам, полковник согласился выслушать тебя, — представил его Хайбула.
— Я просил встречи с Шайтан-Иваном, уважаемый Хайбула, — мягко, но настойчиво произнёс он, его взгляд скользнул по мне, не задерживаясь.

Хайбула тихо рассмеялся.
— Ты смотришь на него, Адам. Это и есть Шайтан-Иван.

Взгляд молодого чеченца впился в меня с внезапным, обжигающим любопытством. В его тёмных глазах читалось изумление, недоверие и мгновенная переоценка всего, что он знал обо мне. Он ожидал увидеть свирепого воина, а перед ним сидел офицер в походном обмундировании.
— Прости, Иван… я не знал, — его русский был чёток, с гортанным, певучим акцентом, но абсолютно понятен. В его голосе послышалось смущение.

— Не извиняйся, Адам. Я слушаю тебя, — сказал я, жестом приглашая его говорить.

— Уважаемый… э-э… — он запнулся, подбирая обращение.
— Полковник, — подсказал я. — Зови меня полковник.

— Уважаемый полковник. Я — Адам, сын Расула, старейшины Акин-Ауха. Он и старейшины ещё трёх селений… приглашают вас в наше селение. Они хотят говорить с вами о мире. Договориться, если вы согласны. Мы даём слово — ваша безопасность. мы поручаемся своей честью. Вы будете нашим гостем.

Время для такой встречи было выбрано крайне неудачно. Но шанс, представившийся сейчас, мог и не повториться.
— Ты просишь не в самое подходящее время, Адам, — заметил я, мысленно просчитывая сколько это поездка займет времени. — Сколько пути до твоего селения?

— Верхом — день и ещё половина следующего. Если гнать коней без отдыха и не спать — можно успеть за один день.

Риск был огромен, но и потенциальная выгода — мир для четырёх сёл — того стоил. Медлить было нельзя.
— Хорошо, — кивнул я, принимая решение. — Выезжаем сейчас же.

— Пётр, возьми Гасана с пятеркой лучших воинов, — тут же предложил Хайбула, но я покачал головой.

— Нет. Моих людей будет достаточно. Адам, собирайся. Через полчаса у ворот.

Я вышел к своим бойцам, уже ожидавшим у коновязи. Коротко объяснил новую задачу. Ни у кого в глазах не мелькнуло ни удивления, ни страха — лишь мгновенная собранность и готовность. В считанные минуты оседланные кони были готовы к выступлению. Как только Адам вскочил в седло, наш небольшой отряд покинул гостеприимное подворье Хайбулы,

уносясь в сторону предгорий.

Мы продвигались быстро, но без суеты, давая лошадям передохнуть. К вечеру, когда солнце стало угасать за гребнями гор, окрашивая небо в багровые тона, Адам указал на темневшие впереди развалины.

— Вот здесь и остановимся. Это остатки боевой башни, а дальше — совсем брошенное селение. Давным-давно тут жили чеченцы-аккинцы. Не знаю, что заставило их покинуть эти места, но здесь спокойно. Если с рассветом тронемся, к полудню будем в Акин-Аухе.

Ночлег решено было устроить в развалинах башни. Площадка в сорок квадратных метров была обнесена полуразрушенными стенами, по грудь человеку, — вполне надежное укрытие от ветра и посторонних глаз. Мы быстро развели костер, и вскоре по округе поплыл сытный запах дымка и кулеша, закипевшего в походных котелках. Распределив дежурство, улеглись спать. Первым заступил Халид. Устроившись за старой стеной спиной к догорающему костру, он прислушался к ночным шорохам, всматриваясь в сгущающиеся сумерки.

К полудню следующего дня, как и предсказывал Адам, мы уже подъезжали к Акин-Ауху. Селение оказалось относительно большим. По пути нам встретились обширные поля, засеянные злаками, и ухоженные огороды, где трудились сельчане. Наш небольшой отряд проследовал к просторному дому, у которого нас уже ожидала делегация из пяти почтенных горцев. Седобородые, с посохами и в высоких папахах, они стояли неподвижно и с достоинством.

Я соскочил с коня и вместе с Адамом направился к ним.
— Ассаламу алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракатух, уважаемые, — произнёс я, слегка склонив голову и приложив правую руку к сердцу.

— Ва-алейкум ас-салям, — твёрдо ответил крепкий мужчина лет пятидесяти, с проседью в чёрной как смоль бороде. Он был явно старшим среди собравшихся. — Прошу, будь нашим гостем, — широким жестом он указал на дверь.

В дом вместе со мной вошёл Халид в качестве переводчика, все присутствующие, как выяснилось, свободно владели аварским. Когда расселись по мягким кошмам, тот же старейшина, который представился как Сулайбек, начал речь.

— Мы рады приветствовать тебя, полковник, в нашем селении. Мы искали этой встречи, чтобы обсудить вопросы, от которых зависит сама наша жизнь.

Взглядом я скользнул по собравшимся и с удивлением заметил среди них Джоху. Он почтительно поклонился, встретившись со мной глазами.

— Здесь собрались старейшины не только Акин-Ауха, но и ещё трёх селений: Адиль-Отара, Туслара и Мант-Отара. Все мы — тейп Акин-Аух, — Сулайбек сделал паузу, и его лицо омрачилось. — До недавнего времени мы могли выставить три сотни воинов. Теперь же едва наберётся полторы сотни. Ты понимаешь, в каком положении мы оказались.

Он обвёл взглядом всех собравшихся, ища поддержки, и продолжил:

— Совсем недавно у нас были люди Абдулах-амина. Они требуют ещё зерна для своих отрядов, они готовятся к набегу на ваши земли, и всех воинов, которых мы можем дать. Но все мы понимаем: этот набег не принесёт ничего, кроме нового горя. Вы разгневаетесь на потери, ответите нам карательным походом, и пострадаем мы, пострадают другие мирные селения. Наши сородичи, что живут у Линии, уже жалуются на притеснения от ваших начальников: уничтожают посевы, отбирают скот, сгоняют с земель, чинят всяческие безобразия, обвиняя в поддержке мюридов. Мы просим у них защиты, но к нам присылают малочисленные отряды, что стоят две, три недели и уходят. А потом Абдулах-амин обвиняет нас уже в предательстве интересов Имама и веры.

Сулайбек умолк, а его молчание было красноречивее любых слов.

— Что нам делать, полковник? Ты можешь помочь нам, как помог Хайбуле. Мы живём по соседству и видим, как в его землях воцарился относительный мир, а ваша администрация не нарушает условий мирного договора. Скажи, возможен ли такой договор с нами? У нас нет ни князей, ни ханов. Нашу волю определяют старейшины родов и сёл. Мы готовы договариваться с тобой, но мы должны быть уверены, что нас не станут притеснять и силой заставлять принять российское подданство. Не сейчас. Возможно, потом, когда мы сами убедимся, что это — лучший путь для жизни в мире. Ну и самое главное, ты можешь помочь нам защититься в случае нападение отрядов Абдулах-амина, как ты помог Хайбуле? Мы знаем, что нападение Султана отбил ты со своими воинами и казаками. Сам Хайбула не устоял бы.

— То, о чём вы просите, уважаемые, выполнимо. Но свершиться оно не может быстро и просто. Мирный договор с Хайбулой готовился почти год и был подписан самим государем императором. Такой же договор можно заключить и с вами. Для сего надлежит, чтобы ваши старейшины, кои имеют на то полномочия, собрались и обсудили все пункты договора с военной администрацией в Пятигорске или Грозной, а затем он будет отправлен в Петербург на высочайшее одобрение. Все стороны должны ручаться за строгое его соблюдение. Вы, верно, знаете, что по воле государя была проведена строгая ревизия злоупотреблений чиновников на Кавказе. Многие были сурово наказаны за казнокрадство и обман. Но нет уверенности, что те, кто пришёл им на смену, не возьмутся за старое. Я не всесилен и не могу единолично решать вопросы войны и мира, но я могу стать вашим ходатаем и содействовать заключению мирного договора.

— А зачем ты забрал к себе аманат? — внезапно спросил один из седобородых старцев.

— К глубочайшему моему сожалению, аманата пока существует. Я увидел, в каких условиях содержались мальчики, и счёл долгом взять их под свою опеку. У нас тоже хватает нерадивых служак. Я уже подал прошение на имя командующего Отдельным Кавказским корпусом о полной отмене сей практики. Надеюсь на милостивое решение, и аманат будет отменён вовсе. А до того времени они останутся у меня. Джоха был на моей базе и видел ваших мальчиков; он может поведать вам обо всём подробно.

Глава 10

Фарух-ага уже неделю мотался по территории, которую Абдулах-амин с гордым упрямством величал Северо– Кавказским имаматом. На деле от этого «имамата» осталось лишь жалкое подобие — последние неудачи отбросили его в горы, и земли его существенно поредели.

Встреча с самим Абдулах-амином оставила на душе тяжёлый, горький осадок. Предводитель мюридов пребывал в сквернейшем расположении духа. Череда поражений за прошедший год сделала его желчным, раздражительным и до крайности вспыльчивым. Вся беседа свелась к тому, что Фарух-ага «почтительно» выслушивал бесконечные упрёки в адрес Порты — в мнимом предательстве, в недостаточном финансировании, в скудных поставках оружия и ещё в десятке грехов.

Оружие, доставленное Флетчером, вызвало у Абдулах-амина лишь кривую, презрительную усмешку.
— Что мне твоя сотня ружей и жалкая толика пороха? — сдержанно ярился он. — Мне нужно куда больше! Мне нужны пушки!

Четыре разнокалиберные пушки, отбитые когда-то у русских, были каплей в море. Правда, Абдулах-амину удалось разыскать пушкарей — среди пленных и дезертиров — и сколотить из них подобие батареи, способной вести огонь. Собрана пехотная рота в количестве двухсот человек и отдельная сотня из поляков. Это уже было хоть что-то. Во всём остальном дела обстояли из рук вон плохо. Ему удалось собрать под своим знаменем около тысячи двухсот воинов; ждали ещё тысячy наёмников. Для серьёзного удара по русским — катастрофически мало. Но Фарух-аге такого удара и не требовалось. Его задачей было лишь сподвигнуть Абдулах-амина на активные действия, раздуть огонь новой смуты. Конечный результат этой авантюры его не волновал ни с какой стороны. Лишь бы началось. Как только набег будет запущен, он, Флетчер, немедленно отбывает на турецкий берег — переждать, составить подробный отчёт и наконец-то выторговать себе спокойную отставку.

Дела, в общем, шли не то чтобы плохо. Фарух-ага передал Абдулах-амину турецкое золото и серебро (не забыв и о своём проценте), а также оружие и боеприпасы. После этого настроение предводителя мюридов заметно улучшилось. Он сразу оживился, с новым рвением кинувшись обсуждать со своими мудирами и наибами детали осенней кампании. Проводить набег летом сочли нецелесообразным.

Распрощавшись с имамом, Фарух-ага попытался договориться с чеченцами-аккинцами, но его поездка не принесла плодов. Аккинцы отвечали вежливо, уклончиво, не говоря ни «да», ни «нет». Ссылаясь на неурожай и уже выплаченный в полном объёме закят, они отказались выделять зерно сверх оговоренного. Посланец Абдулах-амина лишь бессильно поскрипел зубами, понимая, что открытый скандал лишь усугубит положение.

Флетчер, предложил выкупить провиант, но чеченцы смогли выделить лишь ничтожно малую часть. Недовольный, но сдержанный посланец забрал и это. Продовольствия катастрофически не хватало. А содержать ненадёжных наёмников полуголодными было себе дороже — озлобившись, они первым делом начали бы грабить лояльные имаму аулы, что грозило полным крахом и без того шаткого авторитета Абдулах-амина.

Флетчер переместился на небольшой хутор, где проживала большая семья кумыков, которая была относительно надёжной. Его люди под командованием Арди разбили лагерь в версте от поселения, оставаясь невидимым резервом. Здесь подполковник ожидал своих связных — братьев Ефима и Игната, некрасовских казаков, проживавших в Турции. Почти десять лет они служили у него верой и правдой. Смелые, находчивые и абсолютно преданные, братья были ценнейшими агентами. Они одни из немногих знали главного резидента в лицо и поддерживали с ним прямую связь. Единственные, кому он доверял.

— Сахиб, к тебе человек. — Доложил Кумар.

— Приветствую тебя Фарух ага. — вошли Ефим и Игнат одетые в темные черкески из грубой ткани, в кожаные сапоги не крашеной кожи и мохнатые папахи. Бородатые, неопределённого возраста. От них несло конским потом и дорогой. Флетчер поморщился, но быстро подавил в себе недовольство.

— И я приветствую вас. Какие новости принесли на этот раз?

— Новости плохие. Алтын (кличка агента, золотой) сильно встревожен. Он не может достать никаких сведений. Просил передать чтобы пока, не тревожили его. Он попробует наладить отношения с новым обер-интендантом. Если что-то получиться он даст знать. Ещё, через знакомого чеченца узнали новость, что у чеченцев в Акин -Аухе находится Шайтан Иван, по приглашению старейшин.

— Что ты сказал?! — Флетчер встрепенулся, услышав новость. — Ефим, повтори, что ты сказал! — подполковник подскочил к своему связному. Он не мог поверить в услышанное. Неужели удача улыбнулась ему. Невыполнимая просьба агента могла осуществиться так просто и без предварительной подготовки.

— Ещё раз повтори, что ты сказал!

Ефим едва заметно усмехнулся. — В Акин -Аух приехал Шайтан Иван со своими людьми. Он и шесть человек сопровождения. Зачем он приехал мой знакомый не знает. Завтра он уедет.

— Точно завтра?

— Я не знаю, так сказал знакомый. — Ефим продолжал внимательно следить за Фарух агой.

— Как его можно захватить?

— Напасть в селении не получиться, чеченцы не дадут, он их гость. В полу дне от Акин-Ауха есть старое брошенное селение, ему не миновать его на обратном пути. Нужно посадить в засаду человек тридцать в развалинах селения. Пропустить их вперёд и напасть со стороны дороги. Окружить и уничтожить, а Шайтан Ивана взять в плен.

— Ефим, за голову мертвого Шайтан Ивана я заплачу сто золотых. За живого ещё сто. Кумар извести Арди, чтобы он немедленно пришёл.

Флетчер нетерпеливо ходил по комнате.

— Фарух ага, мне нужно пять золотых. По два золотых мне и брату, один вестнику, он знает в лицо Шайтан Ивана.

— Хорошо, Флетчер достал кошель и отсчитал пять золотых лир. По десять каждому если принесёте голову Шайтана, помимо ранее оговоренных. Ефим кивнул в знак согласия.

Наконец в комнату вошёл встревоженный Арди.

— Слушай приказ Арди. Завтра, рано утром. Сколько от сюда добираться до места? — обратился он к Ефиму.

— Два часа быстрого хода. — ответил он.

— Завтра, как только начнёт светать, вместе с ним, отправишься со своими людьми. Куда, он покажет. Устроите засаду и принесёте мне голову Шайтан Ивана. Он с шестью воинами будет возвращаться из Акин — Ауха. Если сделаете всё как надо, получите сто золотых.

Глаза Арди блеснули алчным светом.

— Сделаем хозяин. — усмехнулся он.

— Не подведите меня, если доставите живого Шайтана, добавлю ещё сто золотых.

— Тем более, радостно оскалился Арди.

***

Переговоры завершились к обоюдному удовлетворению. Мы договорились, что в начале декабря старейшины прибудут к месту, которое я им заранее назначу, предварительно обсудив между собой все пункты будущего мирного договора.

Попрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы в сопровождении Адама и Джохи тронулись в обратный путь к Хайбуле. Они вызвались проводить нас до развалин старого селения.

Всю дорогу я обдумывал предстоящее соглашение с чеченцами-аккинцами. Казалось бы, особых трудностей быть не должно — у меня на руках именной указ императора, дающий мне право заключать мирные договоры от его имени. Но не всё так просто. Командир Отдельного Кавказского корпуса с правами наместника, начальники Сунженской линии, множество чиновников — все они так или иначе будут вовлечены в этот процесс.

Мало договор заключить — важно обеспечить его неукоснительное соблюдение обеими сторонами. Как и в случае с Хайбулой, за выполнением каждого пункта нужно будет бдительно следить. Но договор с Хайбулой имеет высочайшую силу — он ратифицирован самим государем. Именно такой статус нужно придать и этому соглашению. Только будучи скреплённым подписью императора, оно позволит мне реально влиять на ситуацию, принимать меры в случае нарушений и добиваться исполнения. Осознание масштаба работы — сколько ещё людей предстоит подключить, скольких убедить — ложилось на плечи тяжёлой, но необходимой ношей.

— Командир! — встревоженный голос Эркена заставил меня вздрогнуть.

Мы как раз миновали разрушенное селение и приближались к знакомым развалинам боевой башни. Эркен молча указал рукой вперед. Метрах в двухстах, перекрывая дорогу широкой дугой, замерло не менее пяти десятков всадников. Прорваться сквозь этот живой барьер было практически невозможно.

— Может, кто и прорвётся… — мелькнула было мысль, но я тут же отбросил её.

— Командир, сзади! — крикнул Азим.

Я обернулся. Со стороны развалин, смыкая кольцо, вышла ещё одна полусотня всадников. Нас взяли в клещи.

— Засада, — констатировал Паша удивительно спокойным голосом. — Не прорвёмся. Положат всех.

— Это не наши, не нохчи, — гортанно проговорил Джоха, всматриваясь. — Чужак. Одежда другой.

Мозг лихорадочно проигрывал варианты прорыва. Шансы были ничтожны.

— Быстро в башню! Занять оборону! Выполнять! — скомандовал я.

Мы рысью подскакали к развалинам, стоящих в метрах сорока, и начали спешно сгружать поклажу. Паша, к моему удивлению, принялся расседлывать своего коня.

— Это зачем? — не удержался я.

— А пусть будет, седло хорошее, удобное, привык я к нему, — невозмутимо ответил он.

— Адам, Джоха, — обратился я к проводникам. — Поезжайте к себе. Вас трогать не должны. Это за мной пришли. Кто-то сдал нас.

— Нэт, зачем так говоришь? — возмутился Джоха, выхватывая из чехла длинное ружьё. — Мы будем с тобой драться.

Адам молча, уже достав своё оружие, всем видом показал, что остаётся. Бойцы тем временем отогнали наших лошадей прочь. Животные, почуяв недоброе, помчались от нас быстрой рысью. Противники, видя нашу подготовку, неспешно подъехали метров на сто и остановились, не решаясь пока на штурм.

Мои ребята, молча распределив сектора обстрела, хладнокровно готовились к бою.

— Патронов сколько?

— У всех по пятьдесят, в патронташах десяток, к пистолетам по двадцать, гранат по две, — отчеканил Савва.

— У меня шесть десятков и три гранаты, — добавил Эркен.

— У меня пять бомба, — буркнул Аслан.

— Живём, командир! Дня три продержимся, — хрипло рассмеялся Паша. — Дуру сваляли, что не перестреляли нас из засады. Теперича всё — хер им, а не пряник.

— Живым хотят взять, командира, — зорко следя за противником, сказал Савва.

— Похоже на то, — согласился Эркен. — А я всё гадал, с чего это с утра живот прихватило. Никогда такого не было.

— Так остался бы, потом нагнал бы и с тыла вдарил, — усмехнулся Паша.

— Отпустило. Видать, чуйка о беде предупреждала.

Халид и Азим заняли позиции с тыльной стороны.

— Адам, Джоха, будете с ними, — указал я на Азима и Халида. — Аслан — тоже. Мы на этой стороне. Дальше — война план покажет. Гранаты — только в крайнем случае и не все разом.

Достал подзорную трубу и вместе с Саввой принялся изучать всадников.

— Точно не горцы. Разве что один в папахе…

— Похожи на башибузуков, в прошлом разе, в армянской области, точно такие были. — произнёс Эркен рассматривая всадников в трубу.-- Один выехал.

— Эй, русский! Шайтан Иван давай, другой резать не будем. Ходи домой целый. Золото давать будем. — Переговорщик демонстративно потряс кошелём.

— Сколько деньги даёшь? — крикнул я в ответ.

— Сто золотой давать буду. — оживился переговорщик.

— Врёт, — заявил Паша. — Он удавиться за такие деньги.

— Эркен, попадёшь?

— Обижаешь, командир, – насупился он, прицеливаясь.

— Распределить цели. Бей!

Грохнул залп. Трое всадников завалилось в седлах. Переговорщика отбросило назад. Он откинулся на круп, выронив кошель на землю.

Мгновение замешательства — и все оставшиеся всадники обрушилась на нас с диким визгом, отвечая нестройными, поспешными выстрелами. Со спины уже били наши — Аслан и другие. Грохот, пыль, топот.

— Гранаты! По одной! Бей!

Чёрные овалы, чертя дымным следом, понеслись навстречу атаке. Я нырнул за стену. Воздух взорвался серией оглушительных хлопков.

— Отходят! — крикнул Паша.

Обернулся. Атакующие откатывались, разворачивая взмыленных коней. Ветерок рванул дым в сторону, резко запахло кислым и горелым. Я перебежал на другую сторону. Всадники отхлынули, но не ушли. Зловещее кольцо блокады осталось.

Тишина после боя была густой и звенящей, давящей на уши. Воздух, напоённый едкой вонью пороха и свежей крови, казалось, не шевелился.

— Одиннадцать завалили, — нарушил молчание Савва, быстрым взглядом осмотрел поле боя перед нами. — Ещё двоих лошади унесли, волоча в стременах.

— Шесть убитый, одын ранэтый, кричит, — уточнил Аслан, не отрывая от поля боя прищуренных глаз. — Ходыть не может.

— Может, добить? — спросил Савва, чисто машинально проверяя своё ружьё.

— Чего патроны тратить, — хрипло усмехнулся Паша. — Сам окочурится. Не жилец.

— И то верно, — согласился Савва, доставая подзорную трубу и методично осматривая окрестности, где затаился враг.

Эркен, с любовью и нежностью протиравший ствол своего ружья, не глядя на остальных, изрёк своё веское слово:
— Да не полезут они, покуда не очухаются. Потом ругаться начнут. Я, наверно, ихнего главаря завалил. Будут решать, кто теперь старший. На штурм в лоб не захотят — место открытое, до нас шагов двести. Мы ещё многих положим. Так что: либо переругаются и уйдут, либо ночи ждать будут, чтоб по-тихому, в темноте, резать полезут.

— Всё ты знаешь, Эркен, — с лёгкой усмешкой сказал я. — Прямо как дед вещун. С тобой неинтересно.

Я взглянул на хронометр. Стрелки показывали без четверти два. Адреналин постепенно отступал, уступая место глухой усталости.
— Аслан как раненый?

— Малчит уже, — коротко и исчерпывающе ответил горец.

В стороне, прислонившись спинами к прохладным камням древней кладки, сидели Адам и Джоха. Они уже отстрелялись, и теперь в них читалась та особенная, молчаливая усталость, что накатывает после смертельной схватки. Они просто молча наблюдали.

— Джоха, не знаешь, кто это на нас напал? — спросил я, поворачиваясь к нему.
Тот отрицательно мотнул головой, не отводя взгляда от Эркена чистящего ружьё.
— Нэт, полковник, чужие. Раньше не видел. К нам не хадыли.

Тишина снова сгустилась, став ещё более зловещей. Мы знали, что они там, а они знали, что мы здесь. Ожидание нового штурма было лишь вопросом времени.

Однако тлела и слабая надежда. Башибузуки, при всей их ярости, редко отличались упорством в лобовых штурмах укреплённых позиций. Они — стервятники, предпочитающие лёгкую добычу. Мы же доказали, что нас с налёта не взять. Нанесли им чувствительные потери, выкосили едва ли не четверть их банды. Теперь вопрос был в том, кто кого пересидит: наша выдержка — их ярость. Исход этой тихой битвы на истощение был неизвестен, но наш козырь — стены башни — был весомее.

Глава 11

Ефим сидел рядом с кустарником в трехстах шагах от развалин башни, в которой засел этот проклятый Шайтан со своими людьми. Злая досада буквально разрывала его внутри, отдаваясь горечью во рту. Рядом сидел Игнат, который объехал башню на безопасном расстоянии. Досадуя на свою глупость и жадность Арди, Ефим клял себя последними словами. Он полностью положился на Арди и вот результат. Он валяется убитый с дыркой в голове, девятнадцать убито, двое ранено.

— Ведь можно было просто расстрелять их всех из засады. Нет, живым решил брать, сволочь. — Ефим сплюнул. Уже в который раз эта мысль мелькнула в голове. Кто же знал, что они спрячутся в развалинах башни. Как так получилось, что они остановили рядом с ней. Эти бестолковые вопросы громоздились в голове Ефима не давая ответов.

— Что будем делать, Ефим? — спросил Игнат.

— Не знаю братка, не знаю. Эти, меня слушать не будут. — Кивнул он в сторону спорящих башибузуков. Три ближника Арди яростно спорили, кричали, активно жестикулируя.

— Вона, орут уже сколько, решают кто главный и что делать. — досадливо поморщился Ефим.

— Стрелять надо было, втихую. — спокойно высказался Игнат.

— А то я без тебя не сообразил… — взорвался Ефим. Игнат вздрогнул от неожиданности.

— Чего орёшь, как оглашенный, я ж не в укор тебе. Просто не надо было эту банду безголовых брать. Наняли бы ещё пятерых горцев и отстреляли бы по-тихому. Мертвый Шайтан, оно спокойней. Сто золотых тожа не плохо.

— Ладно, апосля умничать все горазды. Чо теперича делать? — примирительно сказал Ефим.

— Да ничо. Послухаем чего эти безголовые удумают. Вдвоем мы много не навоюем.

Наконец албанцы договорились. К братьям подошёл Джабар.

— Ефим, теперь я сотник. Днём штурмовать не будем. Ночью атакуем разом, со всех сторон. Если хотите долю, пойдёте с нами. — категорично заявил Джабар.

Ефим кивнул в знак согласия. Джабар, довольный согласием братьев на его главенство, пошел раздавать приказы.

— Чего нам на перёд лезть, держимся чутка позади и в стороне. — Ефим посмотрел на брата.

— Так и сделаем. — Кивнул Игнат.

***

— Командир, можа перекусим, чего добру пропадать? — подал умную мысль Паша.

— Дело говоришь, Паша. Война, войной, а обед по расписанию.

Аслан с Пашей достали из дорожных мешков хлеб, мясо, разделили на порции. Не смотря ни на что все ели с аппетитом.

— С водой аккуратней. — напомнил я. Вода для меня больная тема. Ещё с той жизни остался след.

— Все фляги полные. Залили перед дорогой, — успокоил меня Савва.

— План такой, бойцы, — открыл я совет после обеда. — Башибузуки не убрались, значит будут штурмовать ночью. Сейчас мы все отдыхаем, когда хорошо стемнеет через восточную стену осторожно просачиваемся в небольшую ложбинку и ждём. Когда баши пойдут на штурм ударим им во фланг, тем кто будет на этой стороне. Режемся молча без суеты. Больше бардака для нас самое то. Не увлекаемся и держимся группой, прикрывая друг друга. Азим, Халид и вы Адам с Джохой прикрываете тыл. Смотрите внимательно. Не отставайте и не теряйтесь. Ни кому не бегать и не суетиться. Идём катком в одну сторону, вокруг башни. Это общее направление. Могут появиться новые вводные. Ещё раз: голову не теряем, работаем спокойно, внимательно следим за обстановкой. — Все слушали мои инструкции.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Всем отдыхать. Савва, распредели часовых. — Я расстелил бурку и практически сразу уснул. Проснулся когда наступили сумерки.

— Ну ты горазд спать, командир. — с завистью произнёс Савва увидев, что я проснулся. Смачно потянулся, до хруста. Не объяснять же всем, как я устал от нервного напряжения, переговоров, разговоров. Это постоянное таскание и ощущение груза ответственности за спиной порядком выматывает. Признаться, меня даже обрадовала неожиданно сложившаяся опасная ситуация. Встряхнула порядком. Особенно радовало то, что нас тупо не перестреляли из засады. Это было непонятно. Предположений десятки, а какое единственно правильное? Аслан поставил котелок с кашей и кружку с взваром. Паша сидел на часах, оглядывая окрестности. Остальные спали кроме Аслана и Саввы.

— Паша, чего там? — поинтересовался я усиленно работая ложкой.

— Да ничего интересного, вечерять готовят.

Ветерок иногда доносил неприятный запах крови и ещё чего-то отвратного, но это ни сколько не портило настроения и аппетита. Все мысли о высокой и не очень, политике, отошли на задний план. Я внутренне настраивался на ночной бой. Он всегда непредсказуемый. Только хорошо тренированные бойцы имеют шанс на победу. Мои бойцы из этой категории. Правда соотношение сил не в нашу пользу, но это терпимый недостаток. Ночь и внезапность, давали шанс отбиться. Сидение в башне лишало нас манёвренности, просто задавят количеством. Так что ночной бой, правильное решение.

Обратил внимание на Аслана, который вздыхая перекладывал рюкзак, сумки, задумчиво оглядывая пространство где мы держали оборону.

— Ты чего, Аслан, потерял что-то? — поинтересовался я.

— Нэт, не потэрял. Резать башибузук пойдём, вещи хороший здесь оставим. Чужой шакал придёт, будэт воровать. Жалко.

— А ты, командир, меня барахольщиком обзываешь, — прохрипел Паша с трудом сдерживая смех.

— Зачем смэятся хочешь? Давай, сматри кругом, чурка с ухами. — разозлился Аслан.

— Отставить! Оставь как есть. Будем живы разживёмся.

Стемнело совсем.

— Командир, у башей замятня какая-то. — Сказал Эркен смотревший в трубу. — Не поделили чего-то, орут, ругаются.

— Видать не хотят на штурм идти, — рассмеялся Паша.

— Всё бойцы, слушаем внимательно, — собрал я всех. — Через час выступаем. Первыми идут Эркен, Азим и Халид. Если всё нормально, остальные. Ждем, если баши будут тянуть со штурмом по моей команде пробираемся к их стоянке. Атаку начинаем тремя гранатами, потом ведём огонь из ружей до последней возможности, в рукопашную в крайнем случае. Если они полезут, действуем по первому плану. Всем понятно?

В ответ молчание. Уже основательно стемнело.

— Эркен выдвигайся.

Трое едва различимыми тенями исчезли за стеной. Через некоторое время чья-то голова показалась над стеной.

— Командир, чисто, — кажется Азим.

Первым полез Савва, потом я, Паша и остальные следом. На удивление перемещались все тихо. Еле слышимое шуршание и сдерживаемое дыхание. Днем, хорошо рассмотрев небольшую ложбинку и пути подхода к ней я уверенно двигался к цели. Не больше пятидесяти метров. По небольшому уклону догадался что на месте и тут же уперся в спину Саввы.

— Тихо, Эркен чуть вперёд подался. Вернётся, доложит. — Прошептал на ухо Савва.

— Добро. — Стал удобней устраиваться, ждать придётся долго. Темнота стала плотной и густой. Невидно даже своей руки. Вдалеке мерцали огни трёх костров, отбрасывая неясные тени.

***

Ефим с братом костра не разводили — зачем светить себя, как на ладони? Расположились поодаль, метрах в двадцати от огня, где устроился новый сотник. Коротко поужинав, сразу устроились на ночлег. Лошади паслись рядом, были лишь ослаблены подпруги — к беде всегда нужно быть готовым.

Игнат никогда не спорил со старшим братом, безоговорочно признавая его главенство. Так было с самого детства. Ефим всегда безошибочно чувствовал, как надо поступить, и младший брат доверял этому чутью безраздельно. Но в этот раз у Ефима случилась осечка. Казавшееся простым задание обернулось сложной, почти нерешаемой задачей. Самый здравый смысл подсказывал плюнуть на всё и бесшумно убраться подобру-поздорову. Но Игнат молчал, подавляя собственную тревогу, вновь полагаясь на брата.

Их молчаливые размышления прервал конский топот. Из темноты вынырнул всадник, подскакавший со стороны башни. Сначала разговор с Джабаром был сдержанным, но очень скоро перерос в громкую, яростную перепалку. Братья не знали албанского, но язык злобы и вражды универсален: по свирепым интонациям, по тому, как приезжий, прорычав что-то последнее, отчаянно дёрнул поводья, вскочил в седло и исчез в ночной мгле, было ясно — договориться не вышло. Взбешённый Джабар зло сплюнул вслед удаляющемуся всаднику.

— Ефим, чую, дело-то нечисто, — тихо, одним лишь шепотом выдохнул Игнат. — Видать, разругались вконец. Может, ну его… уйдём по-тихому, пока не поздно?

— Верно говоришь, братка, — после недолгой паузы согласился Ефим. — Чутка выждем, да и след простынет.

***

Прождав больше часа в густой, давящей темноте, я понял, что ждать дальше смысла нет. Толкнул Савву в плечо.

— К стоянке. Атака. Передай Эркену — вперёд.

Шёпотом, как эхо, приказ ушёл по цепи. Трое разведчиков — Эркен, Азим и Халид — растворились в ночи без единого звука. Мы выждали, бесконечно долгие десять минут, тронулись следом.

В кромешной тьме, что казалась почти осязаемой, мы подобрались почти вплотную к лагерю. Метров за пятьдесят легли и поползли по-пластунски, вжимаясь в холодную землю. Савва прикрыл своим телом Пашу, который чиркал кресалом, высекая робкие искры. Наконец фитили гранат затлели. У костров уже слышались тревожные выкрики, кто-то заметил неладное.

Молча, почти единым движением, метнули три гранаты.

Глухие взрывы разорвали тишину, сразу же сменившись душераздирающими криками и хаосом. В багровом свете огня мельтешили тени, люди вскакивали, бежали, не понимая, откуда ждать удара. Мои бойцы методично, хладнокровно отстреливали мечущихся башибузуков. Но вот кто-то из них опомнился, организовал оборону. Ориентируясь по вспышкам выстрелов, с криком «Аллах акбар!» с десяток воинов рванули в нашу сторону. До наших позиций никто не добежал — плотный огонь из пятизарядных пистолетов скосил атакующих в упор.

Кто-то из врагов успел вскочить на коня — мы услышали частый, удаляющийся стук копыт. И наступила тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная лишь треском догорающих головешек, стонами раненых и тяжёлым дыханием своих ребят.

— Контроль! — нарушил затишье мой голос. — Вперёд, осторожно.

Растянувшись в цепь, страхуя друг друга, мы двинулись к смолкшей стоянке. Внезапно раздался одинокий, сухой выстрел. Савва, без лишних слов, добил пытавшегося отползти раненого. Аслан и Паша орудовали ножами.

— Приготовиться! Отходим вправо, на новые позиции, — скомандовал я. — Ждём подмогу. Она может прийти с той стороны.

Предрассветный свет начал растекаться по небу, растворяя чернильную темень ночи. Видимость улучшалась с каждой минутой.
— Эркен, посмотрите, что там, за башней? — бросил я.

Эркен молча кивнул, и трое бойцов бесшумно растворились в сумраке. Решили провести повторную зачистку — теперь, когда стало светлее, картина прошедшего боя предстала во всех деталях. Повсюду лежали тела башибузуков. Вдруг Аслан ткнул пальцем в сторону:
— Камандыр, лошадь собирать нада.

Я кивнул в знак согласия. Адам вызвался помочь, а остальные принялись неспешно осматривать стоянку. Я же, внимательно следя по сторонам, прикрывал их.

— Здесь семнадцать, у башни — одиннадцать, и семь с другой стороны. Итого тридцать пять. Пока что, — доложил Савва.

Тем временем Паша с Джохой увлеченно обшаривали убитых и собирали трофеи.
— Что-то Эркена долго нет? — забеспокоился я.
— Да будет скоро, не впервой, — махнул рукой Савва. — Холодняк неплохой. Два кинжала — хороши, дамаск, видать. Огнестрел в основном английский, а остальное — турецкое барахло. Изукрашено, конечно, богато, но стволы почти все убитые. Вон Паша уже своё собирает — сам знаешь, командир, этот куркуль ничего не пропустит.

— У всех свои слабости, Савва. Страсть у Паши к хабару — не самый плохой из пороков.
— Так, то оно так… — вздохнул Савва. — Он же с сызмальства в нужде. Цену вещам знает не понаслышке. Вот и не может удержаться, если лежит добро, да ещё и по праву взятое.

Паша с Джохой спелись, обдирая всех подряд, собирали трофеи, аккуратно раскладывая их по кучкам. Довольный Паша о чем-то переговаривался с Джохой.

Наконец появилась разведка.

–Почему так долго? — облегчённо вздохнул я.

— Дошли до развалин селения. Никого нет, Видно услышали стрельбу и ушли. Троих раненых добили и больше ничего. Добили и обобрали свои же, — сплюнул Эркен. Наши вещи вроде на месте, как оставили, так и лежат.

— Вот и славно, а то Аслан весь извёлся. Так бойцы наводим порядок.

Глава 12

Флетчер пребывал в плохом настроении. Остатки сотни Арди прибыли вчера, сорок шесть человек. Керим, ставший сотником, доложил, что задание провалено, Шайтан Иван по всей видимости остался живым. Флетчера раздражала мысль о неуязвимости этого человека. Неужели сотня отпетых головорезов не смогла истребить семь человек. Рассказы Керима о подходе помощи к осаждённым, что послужило причиной их отступления, не вызывало доверия. Его размышления прервал Кумар.

— Сахиб, Ефим.

— Зови.

— Приветствую вас, Фарух-ага, — с порога поздоровался Ефим. Грязный, пропылённый и также распространяющий запах конского пота, вызвал сильное раздражение у Флетчера.

Он молча кивнул, с отвращением поморщившись.

— Рассказывай, что произошло. Только без выдумок. Мне нужны факты, — холодно произнёс он.

Ефим, путаясь и заикаясь, принялся живописать события. Он всячески акцентировал, что предлагал Арди просто расстрелять Шайтана из засады, но тот, ослеплённый жадностью, решил взять его живьём — для двойной награды.

— Будь я главным, Фарух-ага, всё было бы чисто и быстро. Голова Ивана уже лежала бы у ваших ног, — закончил он, подобострастно склонив голову.

— Эта помощь… Кто они были? — прищурился Флетчер.

— Не знаю, господин, но дрались как бесноватые. Так бьются только люди Шайтан-Ивана. Такое же вооружение, та же хватка. Не меньше полусотни, судя по плотности огня. Убивали без разбора, никого не щадили.

Флетчер задумался. В воздухе повисла тягостная пауза.

— Как думаешь, он знает обо мне? О том, где я нахожусь?

— Вполне возможно, господин, — ехидно протянул Ефим. — Они могли кого-то захватить в плен… поговорить с ним.

Флетчер резко поднялся. Решение созрело мгновенно.

— Кумар! — крикнул он слуге. — Мы уходим. Немедленно. На старое место. Пусть всё будет готово в течение часа.

— Слушаюсь, сахиб, — тот безмолвно склонился в почтительном поклоне и выскользнул во двор.

***

День вступил в свои права. Солнце начинало припекать. Появился Аслан на хорошем жеребце.

— Два десять и два. Там, — он махнул в сторону. — Малэнкий рэчка, лошадь там остался, Адам смотрит. Два конь сильно ранэтый, лечить нада.

— Слышь, Аслан, ты пару приведи, таскать мертвяков не хочется. Наших лошадей нет?

— Есть, пять, два нету, искать нада. Адам свой конь нашёл. Командир, Чэрныш, нету.

Аслан поехал к башне за своими вещами.

— Что там насобирал, Паша?

— Пятнадцать английских ружей, не плохие, Эркен смотрит, пистоли так себе. Ятаганы, сабли, хороших не больше полутора десятков, ну и снаряжение к ним. Остальное барахло.

Я сидел на седле и разожженного костра и варил кофе. Подошёл Джоха.

— Полковник, можно я возьму ружьё и пистоль?

— Конечно Джоха, выбери, что тебе по нраву.

Джоха обрадованный пошёл к куче с ружьями.

— Вот, командир, — Паша положил передо мной три кошеля разной наполненности. Не считал, золото, серебро, меди немного.

— Командир, можно себе возьму? — он показал небольшой кинжал для мяса красиво украшенный серебром.

— Тебе зачем эта безделушка? — удивился я.

— Так-то не себе, Лукашке, ему как раз под руку.

— смутился Паша.

— Возьми, конечно, раз Лукашке, — усмехнулся я. Паша явно симпатизировал маленькому Луке. Вспоминая своё тяжёлое сиротство, он старался поделиться с Лукашкой теплом и вниманием, становясь для него старшим братом. Лука, чувствуя заботу Паши, всегда ждал его и радовался при встречах с ним.

Адам пригнал восемь лошадей, пять из которых были наши. Эркен с Азимом и Халидом, оседлав их отправились зачищать по большому кругу. Адам, узнав о разрешении выбрать себе оружие из трофеев, быстро воспользовался появившейся возможностью.

— Всадники! — крикнул Савва. В дали со стороны развалин селения к нам быстро приближалась группа всадников.

— Это наши, — уверенно сказал Джоха. Отряд, шестнадцать воинов, из Акин-Ауха.

— Это Магомед — сообщил Адам. Когда они подъехали к нам.

— Что у вас произошло, Адам. Вчера, поздно вечером, вернулся Хучар и сказал, что у старой башни идёт бой.

— На нас напали башибузуки. Мы сражались с ними.

— Ты уверен, что это были башибузуки? — с сомнением спросил Магомед.

— Если не веришь, можешь сам посмотреть, вон там они лежат, — указал Адам на место, куда мы собрали убитых. Прибывшие медленно разъехались рассматривая поле боя, кучи трофеев и трупы башибузуков. Негромко переговариваясь, обсуждая увиденное.

Подъехал Эркен.

— Нашли ещё одного, раненный был, кровью истёк. — он положил пояс с кинжалом.

Я сидел невозмутимо пил кофе аромат которого распространился вокруг.

— Всех убили вы? — Не мог скрыть своего удивления Магомед.

— Ещё одиннадцать лежит у стен башни, пять с другой стороны. — Гордо произнёс Адам, с высока поглядывая на Магомеда.

— Это всё полковник со своими воинами, Магомед. Мы только помогали им. — остановил пыл Адама Джоха. — Сам до сих пор не могу поверить, что мы сотворили это.

Магомед молча кивнул, о чем-то размышляя.

Эркен со своими разведчиками помогли Аслану перегнать лошадей. Мы, помимо наших лошадей, отобрали двенадцать, навьючили отобранными трофеями, тронулись в путь. Оставшееся оружие и лошадей я отдал Адаму и Джохе. Предоставив им право, распоряжаться на своё усмотрение.

Проводив взглядом удаляющийся караван, Магомед обернулся к Джохе.

— Скажи, Джоха. Как они смогли отбиться от сотни башибузуков?

Джоха тяжело вздохнул, подбирая слова.

— Ты видел их оружие, Магомед? Их ручные бомбы? Но дело не в железе. Они… другие воины. Холодные, как камень. Обученные так, как не обучают у нас. Они не сражаются — они работают. И страх им неведом. Они словно и не боятся смерти.

— Но и мы не трусы! Храбрости нам не занимать. Но я знаю — против такой орды мы бы не устояли. Никто из нас.

— В том-то и дело, Магомед. Секрет не только в храбрости. Ты видишь результат, — Джоха кивнул в сторону холмов из тел. — Мы можем сколько угодно гадать, а доказательство их правоты лежит перед нами.

— Я заметил, у него служат не только русские казаки?

— Да, там и аварец, и черкес. А в его батальоне, когда я навещал брата, я видел других горцев. Честно? Я и сам не знаю, как к нему относиться. Но то, что он заслуживает уважения — бесспорно. И я бы не хотел иметь такого врага. Теперь я начинаю понимать своего отца и его желание заключить мир с русскими. Продолжи мы эту войну — всем нам конец. Либо смерть, либо бегство. Я знаю некоторые рвутся присоединиться к Абдулах-амину. Но взгляни, Магомед! Вот что их ждёт. Русские разозлятся и обрушат всю свою ярость на наши селения. Они не станут разбирать, кто прав, кто виноват. Они сожгут наши дома, вытопчут посевы, угонят скот. Как это уже бывало.

— И ты предлагаешь склонить головы? Встать на колени и стать рабами? — проговорил сквозь зубы Магомед.

— Ты говоришь словами Абдулах-амина, Магомед. Скажи мне: какая разница, кому мы платим дань — ему или русскому царю? Разве Абдулах-амин не сдирает с нас последнее? Он требует и денег, и воинов, а какой защиты мы от него дождёмся? Надерзит русским — и скроется в горах. А мы? Куда нам бежать?

Магомед молчал, уставившись в землю.

— Вот видишь? — тихо продолжил Джоха. — Я тоже молчал, когда отец задал мне этот вопрос. Да, русские чиновники обманывают нас, творят несправедливость. Но если этот Шайтан-Иван, как его называют, поможет нам заключить договор, как с Хайбулой, появится шанс. Хотя бы на несколько лет передышки. Хотя бы на надежду.

Ты говоришь: «Бороться за веру!» Но разве русские заставляют нас отрекаться от неё? Взгляни на наших сородичей у Линии! Многие приняли подданство белого царя — и что? Как были мусульманами, так и остались. Ингуши уже давно живут под русской рукой. И что? Живут по своим законам, исповедуют свою веру. Многие служат в их армии, дослуживаются до офицеров! Что ты на это ответишь, Магомед?

Магомед сидел, сжав кулаки до побелевших костяшек. Лишь резкая игра желваков на его скулах выдавала бурю, бушевавшую внутри.

Не менее тяжелым было и молчание Джохи. Его мысли унеслись в тот недавний разговор с отцом, что состоялся после возвращения из Пластуновки. Он тогда выложил все до мельчайшей подробности: и о встрече с братом, и о своих смутных тревогах, вызванных увиденным. Старик выслушал, не перебивая, а после долгого раздумья, вынес свой вердикт тихо, но так, что каждое слово легло на сердце:
— Не мешай Байсару, Джоха. Он мужчина. Свой путь он должен выбрать сам.

— А как же я, отец? — не сдержался Джоха, вскинувшись. В его голосе звучала не только боль за брата, но и горькая обида — будто его самого лишили этого выбора.

— А ты — нет, — ответил отец, и его взгляд стал твердым и неоспоримым. — Ты — мой старший сын. После меня тебе быть главой рода и нести за него ответ перед людьми и своей совестью. Такую судьбу предначертал тебе Всевышний.

Словно натянутая тетива, вдруг ослабла воля Джохи. Он безропотно склонил голову, ощущая на своих плечах невидимый, но тяжкий груз долга.
— Да, отец, — прошептал он покорно.

— Давай, Магомед, очистим место от этого, — Джоха кивнул на тела убитых.

— Смотрю русские обобрали их до нитки, но щедро поделились с вами.-- усмехнулся Магомед.

— Это их законная добыча, а подарок действительно щедрый, нам пригодится. Они встали, чтобы распределить людей на работы. Адам добросовестно делил оставленные им трофеи. Оружие и лошади стоили дорого.

***

До Хайбулы мы добрались лишь к обеду следующего дня. Я дал команду немного передохнуть, после чего подробно рассказал ему о стычке с башибузуками. Обсудив дальнейшие действия, мы двинулись обратно на базу, оставив Хайбуле трофейное оружие и двух лошадей.

Перед самым выходом от развалин башни заявился Черныш с лошадью, которая ходила под вьюками. Подойдя ко мне, он ткнул меня в плечо, мотая головой, требуя угощения. Пришлось отдать ему целую лепёшку. Верхом на Черныше, в сопровождении Аслана и Паши мы отправились в Пятигорск, отрядив Эркена и Савву с караваном на базу.

Моё начальство приняло меня с грустной улыбкой.

— Здравия желаю, ваше превосходительство. — бодро начал я. — Вижу не рады видеть меня, Николай Леонидович?

— От чего же, Пётр Алексеевич, только благодаря вам мы не зачахли в нашем болоте. Что ни день, так новости о деяниях ваших. Одно интересней другого.

— И что я на этот раз натворил?

— Вы у меня спрашиваете? — театрально удивился Колосов. — Какого чёрта вы забрали аманат к себе, вам что других забот мало. Генерал Мазуров требует вас для разъяснений. Вы знаете, что передовая Сунженская линия выделена в отдельное подразделение. Начальником назначен генерал-майор Головин, его штаб в крепости Грозной. Прошёл слух, что генерала Галлера сменит генерал от кавалерии князь Воронцов. Всё будет меняться, новое начальство, новая метла…. Генерал Головин потребовал объяснений, на каком основании полковник граф Иванов — Васильев, забрал аманат из Крестовской и Синявина к себе? Вы же в моем подчинении и мы, в военных вопросах, подчиняемся генералу Мазуру. Ни он, ни я, не знаем о тех основаниях. Может просветите нас, Пётр Алексеевич?

— Что ж, ваше превосходительство, пойдёмте к генералу Мазурову и, если позволите, пригласите, пожалуйста, генерала Зубарева и подполковника Шувалова. За одно доложу об остановке складывающейся на сегодня.

— Хорошо, пойдёмте, Пётр Алексеевич. — Атаман решительно поднялся и двинулся к выходу.

Глава 13

Адъютант Мазурова, не мешкая, пропустил нас в кабинет генерала.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — чётко отрапортовал я. — Прибыл по вашему приказанию.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — сухо ответил Мазуров. — Николай Леонидович, я полагаю, проинформировал вас о тех затруднениях, что возникли вследствие ваших самовольных действий?

— Так точно. И в связи с этим прошу пригласить в кабинет генерала Зубарева и подполковника Шувалова. Мои объяснения касаются и их непосредственно.

Мазуров молча кивнул адъютанту. Офицеры прибыли быстро. Поздоровавшись с присутствующими, они вопросительно посмотрели на меня. Я не спеша достал из кожаного тубуса аккуратно свернутый лист — заверенную копию указа, изготовленную для меня в канцелярии Его Величества, — и протянул её Мазурову.

Генерал, надев пенсне, внимательно прочёл документ, его лицо стало непроницаемым. Без слов он передал бумагу атаману. Указ молча, по очереди, изучили все присутствующие.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги.

Наконец Мазуров снял пенсне и обвёл взглядом собравшихся.
— Наличие данного указа, подкреплённое именным жетоном, наделяет вас, Пётр Алексеевич, весьма серьёзными полномочиями, — произнёс он весомо. — Надеюсь, вы полностью отдаёте себе отчёт в уровне ответственности, который на вас возложен?

— Господа, — я поднялся с места. — Не стану лукавить: с положением аманатов я столкнулся случайно, во время своей остановки в Синявино. Генерал Ермолов применил институт аманатов, как средство сдерживания и контроля. Он подразумевал, что за нарушения договорённостей горцы будут платить жизнью своего заложника. Но что мы видим теперь?

Я сделал паузу, глядя в глаза собравшимся.

— Их содержат хуже, чем скот. Они голодают, одеты в лохмотья, медленно умирают от болезней. И вы полагаете, что вид этого жалкого существования пугает горцев? Нет! Он оскорбляет и озлобляет их. Этот институт безнадёжно устарел. Он не приносит нам ничего, кроме всеобщей ненависти, усугубляемой нашим же нерадением.

Я выдержал паузу, позволив моим словам прозвучать.

— Я намерен ходатайствовать о полной отмене аманатов и выйду с подробным докладом на имя Его Величества. Пока же вопрос находится на рассмотрении, я собрал заложников у себя. Их обули, одели, лечат и учат русской грамоте и языку. Моя цель — не запугать их, а вовлечь в сферу нашего влияния. Показать, что под скипетром Российской империи жить лучше, чем под властью кого бы то ни было. Я пытаюсь завоевать их умы, а не сломать их дух. Существует много поклонников жестких и решительных мер по отношению к местному населению. В таком случае нужно идти до конца по этому пути.

— Что вы подразумеваете под этим путём? — спросил Мазуров.

— Полное приведение всех в российское подданство, не согласные истребляются под корень. Как это проводит Англия в своих колониях. Да, их кузены, в Америке, тоже не особо придают значение методам приведения аборигенов в повиновение. Тактика выжженной земли и заселение освободившихся мест лояльным населением. Но нам выгоден другой путь. Горцы воинственные и не покорятся, если с ними поступать таким образом. Проще и выгодней для нас, это мирное существование, втягивание в сферу наших интересов с выгодой для них. Пример с ханом Хайбулой. Мирный договор, это первый шаг, он понимает что не устоит без нашей помощи. Следующий шаг принятие Российского подданства. Но нужно сделать так, чтобы он сам хотел этого и просил нас об этом. Довожу до вашего сведения, что чеченцы-аккинцы вышли на меня с подобным предложением. Сами просили о встрече, на которую я ездил. Существует предварительная договорённость со старейшинами, что они приедут в конце ноября в Пятигорск заключать мирный договор. Но они требуют непосредственного моего участия, так как не доверяют военной администрации и чиновничеству. Множество примеров обмана и не соблюдение договорённостей, отталкивают их от мирного договора. Только сильное давление и поборы со стороны Абдулах–амина вынуждают их искать мира с нами. Упустить такую возможность с нашей стороны, будет большой глупостью. Я верю в ваш здравый ум, Станислав Леонтьевич, и в ваше умение решать задачи подобного масштаба, — подбросил я леща в его адрес. — Мирный договор с Хайбулой наглядно показал это.

Мазуров с непроницаемым лицом выслушал меня.

Все сидели молча ожидая решения Мазурова, или хотя бы услышать его мнение.

— Я склонен согласиться с вам, Петр Алексеевич. Решение проблемы с местными мирным путем видится мне более выгодным.

— Ваше превосходительство, аварцы, черкесы, чеченцы и другие народы, отважные воины. Обучить, вооружить и направить их активность в нужное русло, куда как полезнее чем воевать и уничтожать их. Но здесь важно проследить за выполнением договорённостей с нашей стороны. Последние события показали насколько беспринципным и наглым может быть наше чиновничество. Подобные действия подрывают авторитет власти. Бездумное применение силы и жестокость озлобляет аборигенов. Я не спорю, порой необходимо применение жёсткости, но не жестокости. Они уважают силу. Слабый для них жертва. Чеченцы– аккинцы предгорий просят у меня помощи. Вот сейчас нужен ваш военный подход к назревающей проблеме, ваше превосходительство, — обратился я к Мазурову и Зубареву. Абдулах-амин не скрывает своих планов совершить набег на наши оборонительные линии. Вопрос… Когда? И где? Он нанесёт удары. Ко мне поступили сведения что основной удар он нанесёт по чеченцам-аккинцам, если слухи о переговорах с нами достигнут его, и Хайбуле. На это направление он планирует бросить наёмников, а сам во главе других отрядов атаковать нашу оборонительную линию. По моему мнение и другим косвенным признакам, он ударит по новой сунженской линии. Многие станицы находятся в стадии формирования, укрепления и посты не достроены. Они вряд ли смогут оказать организованное сопротивление. В этом случае мы понесём большие потери. На нашей линии он надеяться на нападение черкесов с побережья. Приблизительно так мне видеться осеняя компания.

Зубарев и Шувалов, внимательно слушая меня, смотрели на карту, прикидывая и сопоставляя мою информацию со своей.

— Думаю во много ваши предположения вполне объективны. — Согласился со мной Зубарев. — И данные, собранные подполковником, укладываются в общее канву, но, сегодня, Сунженская линия отделена от нас и подчиняется новому начальнику левого фланга, генерал-майору Головину. К сожалению, я не знаком с ним лично. — Зубарев посмотрел на Мазурова.

— Согласен с вашими доводами, господа, — решительно заключил Мазуров. — Ситуация не терпит отлагательств. Все собранные сведения необходимо без промедления довести до сведения генерала Головина. Нам требуется скоординировать с ним наши действия и, само собой, представить полный доклад командиру корпуса генералу Галлеру, в штаб. Олег Сергеевич, — он обернулся к Зубареву, — прошу вас заняться этим лично и в срочном порядке. Затем его взгляд обратился ко мне.

— Пётр Алексеевич, продумайте ваши действия с Николаем Леонидовичем и доложите мне завтра, после обеда. Вы правы, если наша линия устоит, то надёжность Сунженской линии под вопросом. Всё господа, жду вас завтра в четыре после полудня.

***

Генерал-майор Головин, получивший так долго ожидаемый генеральский чин находился в приподнятом настроении. Окрылённый этим несомненно важным событием, вот уже месяц пребывал в своей новой должности, начальника вновь образованной Сунженской линии. Она являлась передовой, центрального участка Кавказской оборонительной линии. Он сам и его штаб находились в крепости Грозной. Пять станиц и два новых поста были в стадии формирования. Добровольных переселенцев в станицы было очень мало. В основном первыми жителями становились казаки различных войск распределяемые по разнарядке. Они, как никто, понимали всю опасность грозящую первым переселенцам. На их основе планировалось организовать Сунженский казачий полк пяти сотенного состава. Однако на сегодня было переселено двести двадцать три хозяйства, которые могли выставить сто семьдесят казаков призывного возраста, без выделения по очередям. Два военных поста с ротными гарнизонами не полного состава. Старая линия состояла из Терского казачьего полка, четырёх сотенного состава, расположенного в четырёх станицах и третьей пластунской сотни отдельного пластунского батальона, штаб которой находился в Пластуновке. В случае необходимости, командир Терского полка мог привлекать её. В остальном, сотня подчинялась командиру отдельного батальона. Эскадрон Тверских драгун, два линейных пехотных батальона и второй батальон Лучанского пехотного полка, гарнизон Назрани. Гарнизонная артиллерия и конная батарея. Туземная милиция, восемьдесят сабель, состоящая из ингушей и кабардинцев, осетин. Вот таким разношёрстным войском командовал Головин. Он не стал вникать во все тонкости подчинения и структуру своего воинского формирования, на то есть начальник штаба и другие службы. Он осуществлял общее руководство и все почувствовали жёсткую руку нового начальника.

— Умение провести свою волю, заставить подчинённых добросовестно выполнять приказы, вот залог успешной службы. –Так думал Головин работая в своём кабинете.

— Ваше превосходительство, прибыл вестовой с пакетом из штаба генерала Мазурова.

Адъютант положил на стол пакет.

« Ваше превосходительство» — Головин ещё не привык окончательно к своему новому обращению и оно каждый раз ласкало его слух.

Вскрыв пакет, он погрузился в чтение. По его прочтении, вызвал адъютанта.

— Пригласи начальника штаба и капитана Лесникова.

Начальник штаба и его заместитель прибыли незамедлительно уже зная нетерпеливый характер генерала. Кивнув на приветствие подчинённых, Головин указал им на стулья.

— Ознакомьтесь, господа, из штаба генерала Мазурова. Он передал донесение полковнику.

— Ваше мнение? — Дождался генерал, когда начальник штаба ознакомился с ним.

После некоторого раздумья полковник подошел к карте.

— Наверняка лазутчики горцев уведомили своих о неготовности новых станиц и военных укреплений к обороне. Особенно станица Зуевка. Там всего тридцать шесть семей, да и в Черниговке немного больше. Военный пост, Пятёрка, только начал обосновываться, девяносто штыков.

— Вам не, кажется, полковник, что мы придаём слишком большое значение бандам бунтовщиков. Сам генерал Мазуров, со своим штабом, изволят предупреждать нас об опасности ожидающей нас в ближайшем будущем. Если мятежники имеют наглость напасть на нас или даже помыслить о подобном, необходимо калёным железом выжигать подобную крамолу.

Лицо Головина покраснело от его праведного гнева. Он смотрел на подчинённых взглядом вершителя судеб, они в полной мере оценили величие своего начальника.

— Запомните, господа. Ни какой пощады бунтовщикам. Карать без жалости. Эти туземцы понимают только язык силы.

Полковник Савин и капитан Лесников стояли, благоразумно храня молчание, пока генерал Головин, чуть больше месяца, как прибывший на Кавказ и принявший командование над передовой Сунженской линией, изрекал свои напутствия.

Вступая в должность начальника штаба, Савин отчётливо понимал, в какую переделку попал он сам и его только сформированный штаб. Он не мог взять в толк, как командовать такой горячей точкой могли поручить человеку, для которого Кавказ — лишь недавно увиденная на карте точка. Половина офицеров его штаба вела себя так, словно находилась на увеселительной прогулке, зачастую манкируя службой. В подразделениях — множество новобранцев, катастрофическая нехватка унтер-офицеров. Снабжение было отвратительным, а то, что было, — некомплект или непригодное барахло.

Савин с тоской прогонял тяжёлые мысли, не отрывая глаз от разглагольствующего генерала.

— Слава Богу, хоть капитан Лесников, — с облегчением думал полковник, — не первый год здесь служит, в стычках с горцами бывал. Отлично ориентируется во всех особенностях этой службы. Награждён Анненским оружием. Прекрасный офицер. Единственная его проблема, неумение скрывать чувства. — Савин заметил, как кривились губы капитана в ответ на особо пафосные пассажи генерала.

Головин, прибывший из столицы, попросту не представлял, что такое сотня горцев в набеге. Яростные и безжалостные, они появлялись внезапно, сея хаос и смерть, и так же внезапно исчезали. Бороться с ними нужно было умеючи. Что могла противопоставить им пехотная рота в поле? Если только, при условии, что она обучена, хорошо вооружена и командует ею толковый офицер, рота могла противостоять врагу. Это в идеале. Но где же взять всё это, здесь и сейчас?

Наконец генерал выговорился, завершив свою пространную речь:
— Полковник, ваша задача — проверить, продумать и исполнить всё в наилучшем виде. И не дай Бог вам упустить что-либо из приказанного! Всё должно быть под вашим неусыпным контролем. Вы свободны, господа, — резко бросил Головин, даже не пытаясь скрыть своё испорченное настроение.

Глава 14

Поместье Ильино, в двадцати верстах от Петербурга.

Княгиня Констанция Борисовна Оболенская перебралась в имение в конце февраля — живот стал уже слишком заметным. Она не скрывала своего положения, но и не афишировала его. Если первые месяцы давались ей относительно легко, то последний превратился в сплошное мучение. Непомерно тяжёлый живот мешал во всём: сидеть, лежать, просто найти удобное положение. Доктор, навещавший её, уверенно предрекал двойню. Констанция ждала девочек близняшек — ей этого ужасно хотелось.

Сейчас она полулежала в постели и с тоской разглядывала в зеркале своё отекшее лицо. Тяжкий вздох сорвался с её губ, когда она попыталась перевернуться на бок. В дверь постучали, и в комнату робко заглянула служанка.
— Ваше сиятельство, батюшка ваш прибыли. Спрашивают, можете ли принять?
— Пригласи, — безразличным тоном ответила Коста.

В спальню вошёл князь Юсупов.
— Здравствуй, милая! Ну, как ты? — Он приблизился к кровати и нежно поцеловал дочь в лоб. Увидев её усталое, осунувшееся лицо, князь ободряюще улыбнулся. — Потерпи, осталось совсем немного. Доктор говорит, к концу месяца должна разрешиться. Я выписал лучшего акушера из столицы — через неделю он будет здесь и останется до самых родов.

Он присел на край кровати, стараясь быть повеселее.
— Весь Петербург только и говорит что о тебе. Все с превеликим нетерпением ждут, кем же ты разрешишься. Об отце детей уже и не вспоминают — устали строить догадки.

— Надеюсь, батюшка, вы держите слово? — тревожно спросила Коста.
— Разумеется, дитя моё. Только молчание и самое невинное недоумение в ответ на нескромные расспросы, — успокоил её князь.

Он принялся рассказывать свежие и не очень, но забавные светские новости, пересказывать сплетни при дворе императрицы. Больше всего, конечно, говорили о ней. Неоднократно о её здоровье осведомлялась и графиня Иванова-Васильева, передавая самые тёплые пожелания.

— Папенька, как вы думаете… он рассказал жене? — робко проговорила Коста.
— Сомневаюсь, душенька. Мне кажется, он сам и не подозревает, что вскоре вновь станет отцом.

Когда князь впервые узнал о беременности дочери и кто является отцом ребёнка, он, видя её панический страх, спросил прямо: не принуждал ли её граф Иванов? Не совершил ли насилия? В таком случае граф горько пожалеет о содеянном. Коста расплакалась и призналась, что никакого насилия не было — она сама согласилась на близость. Её страх был в другом: рядом с ним она теряла волю, рассудок, саму себя. Она не могла ему противиться и готова была исполнить любое его желание. Именно этой тотальной зависимости, этого рабства собственных чувств она боялась больше всего. И как ни старалась, не могла от них избавиться.

Князь слушал, и в его душе боролись самые противоречивые чувства. Он так и не смог решить, как же ему относиться ко всей этой истории.

***

Жизнь в столице кипела, но теперь это было кипение тревожное, подспудное. Прошедшие чистка и аудит в Кавказском корпусе наделали много шума. Последовавшие за ними суды и суровые наказания виновных заставили многих притаиться и в страхе замереть, поспешно свернув свои тёмные дела.

Во всех ведомствах со страхом ожидали своей очереди на проверку — то, что она неминуемо настанет, не вызывало сомнений ни у кого. Император был потрясён размахом казнокрадства. По городу упорно ползли слухи, что он намерен учредить новый тайный орган в составе жандармского корпуса — Департамент по борьбе с экономическими преступлениями. Многие были уверены, что именно его тайные агенты, уже проникшие во все государственные учреждения, и провели то самое расследование о хищениях. Чиновничья братия содрогнулась и лихорадочно искала способы противостоять этой новой, всесильной и пугающе невидимой организации. В том, что она уже существует, почти никто не сомневался.

В это самое время генерал Бенкендорф готовился к еженедельному докладу государю. Перед ним лежал доклад Дубельта о создании единого разведывательного центра: примерная структура, смета на содержание. Суммы, к его удивлению, требовались не такие уж и большие: денежное довольствие сотрудников, аренда и обустройство помещений, содержание инфраструктуры.

«Дьявол кроется в деталях» — мысленно процитировал Бенкендорф одно из любимых изречений графа Иванова. «А чего стоит его блестящая идея — пустить слух о создании этого департамента! Хотя, — задумался генерал, — а ведь наличие такого ведомства и впрямь не помешало бы».

Размышляя над отчётом, он ловил себя на мысли: «А не перевести ли нам графа Иванова в Петербург? Назначить его начальником Разведывательного центра и Службы специальных операций… да сделать куратором этого нового департамента по борьбе с экономическими преступлениями. Человек, который фонтанирует блестящими идеями, слишком ценен, чтобы оставаться на Кавказе. Как же не хватает толковых людей. Не просто умных, а инициативных, решительных и самое главное преданных престолу „.

Неожиданно в кабинет ворвался адъютант

— На императора совершено покушение!!! — Буквально прокричал он.

***

Император Николай 1, после утомительного совещания в сенатской комиссии по различным вопросам, спустился к выходу. Совещание длилось больше трёх часов и изрядно утомило государя. Выйдя из здания он остановился, чтобы подышать свежим воздухом. С правой стороны вышла молодая женщина и направилась к нему.

— Ваше величество, ваше величество… — она махала рукой привлекая его внимание. Император сделал знак рукой охране давая понять, что он намерен выслушать просительницу. Шагов за восемь, девушка остановилась, достала из плетёной сумочки небольшой, двухствольный пистолет с криком: “ Умри тиран" — выстрелила дважды в императора. Николай застыл столбом глядя в дула пистолета и видел искажённое гримасой ярости лицо девушки. Мелькнула тень заслонившая его от убийцы. Слева и с права его закрыли своими телами охранники. Одновременно прозвучал выстрел. Девушка упала с прострелянной головой. Всё произошло так быстро, что император не смог ничего понять, как оказался в карете, которая с места рванула в сторону Зимнего дворца. Какое-то время люди находившиеся рядом с местом покушения стояли в растерянности. Охранник оставшийся со своим погибшим товарищем и казак из наряда сопровождения.

— Ты глянь ещо разок. Можа живой? — спросил он у охранника.

— Да нет, смотрел. В самое сердце попала, сука. — сквозь зубы проговорил он. Началась собираться толпа любопытствующих. Из здания сената выбегали люди в разных мундирах, что-то громко говорили, махали руками. Свистя в свои свистки, сбегались городовые. Казак и охранник отгоняли любопытных от места происшествия. Подключив городовых и ещё двух полицейских, они оттеснили толпу.

Через некоторое время к месту подъехала карета с подполковником Бекасовым и полковником Лукьяновым. Они подошли к месту, где лежали убитые. Охранник коротко поведал о происшедшем, ответил на уточняющие вопросы. Полковник Лукьянов слушавший охранника, мысленно благодарил бога, графа Иванова — Васильева, который успел создать и подготовить отряд личной охраны. Теперь отпали все вопросы о необходимости и целесообразности существования подобного формирования. Жалко конечно охранника, но у него такая служба и он выполнил свой долг честно. К ним подошёл полицейский подполковник. Начальник следственной части департамента полиции подполковник Рябов.

— Подполковник, убитая террористка ваша. В кратчайший срок установить личность, собрать все сведения касающиеся её. Повторяю, всё, не пропуская ничего.

— Слушаюсь, господин полковник. Кому подать докладную?

— Начальнику штаба жандармского корпуса, генерал-майору Дубельту.

Император по возвращении во дворец пребывал в глубоком шоке. Перед его глазами стоял застывший, полный ненависти и злобы взгляд убитой девушки. Он не мог избавиться от этого наваждения. Напряжение медленно отпускало, и по телу пошла мелкая, предательская дрожь, а виски сдавила тупая, ноющая боль.

— Ваше величество, вам нехорошо? — раздался встревоженный голос Бенкендорфа. Государь даже не заметил, как тот вошёл в кабинет. Его большое, могучее тело вдруг сотрясла сильная дрожь. Бенкендорф мгновенно исчез и так же быстро вернулся со стаканом и серебряной фляжкой крепкого бренди, подарок графа Иванова — Васильева.
— Выпейте, ваше величество, — тихо, но настойчиво сказал он, протягивая на половину наполненный стакан.

Николай машинально принял его, залпом выпил, почти не чувствуя вкуса. Огненный комок вспыхнул где-то в глубине желудка и тут же распространил по жилам благотворное, согревающее тепло. Император тяжело откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Может быть, вам прилечь, ваше величество? — с участием спросил Бенкендорф, не сводя с государя внимательного взгляда. — Лейб-медик уже вызван.

— К чёрту лейб-медика, — тихо, но внятно проговорил Николай. — Налей ещё, Александр Христофорович. И никого не впускать. Скоро… скоро отпустит.

После второго стакана лицо императора слегка порозовело, а дыхание стало ровнее и глубже. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, и казалось, наконец погрузился в забытьё. Прошло минут десять и Николай открыл глаза. Взгляд его был осмысленным и ясным. Бенкендорф незаметно выдохнул.

— Александр Христофорович, собрать все доступные сведения, вечером ко мне на доклад.

— Слушаюсь ваше величество. Может пригласить медика? — осторожно поинтересовался Бенкендорф.

— Оставьте, Александр Христофорович. Да, проконтролируйте прессу и газетные издания. Не допустить всяческие слухи и кривотолки. Дайте официальное сообщение и оценку происшедшего события. Я в полном порядке.

Бенкендорф поклонился и вышел из кабинета.

Николай откинулся на спинку кресло. В очередной раз смерть прошла совсем рядом, обдав холодным дыханием. Липкие, холодные щупальца страха вновь пытались схватить разум и сжать сердце, но император встряхнулся отгоняя наваждение.

— Всё позади. Я жив и цел.

Но память услужливо развернула картину лежащего охранника. Он не увидел его лица, только со спины. Быстрые картинки последующего мелькали калейдоскопом.

— Он без раздумий отдал свою жизнь в обмен на мою. — Боль сдавила тисками виски на краткий миг и отступила.

— Ваше величество … — Лоренц не успела договорить, в кабинет ворвалась императрица. Бледная, с испуганными глазами она подбежала к императору.

— Николя, Николя …. — она не могла сказать другого., тревожно оглядывая и щупая мужа. Пытаясь убедиться, что с ним всё в порядке. Только после этого она выдохнула и покачнулась. Император подхватил жену и осторожно усадил в кресло.

— Успокойся, дорогая, со мной всё в порядке. Не стоит так сильно волноваться. Со мной была охрана, она предотвратила нападение. Прошу тебя, иди к себе. У меня много дел, очень много. Мы обязательно поговорим вечером.

— Что за запах о тебя, Николя? — поморщилась императрица.

— Это успокоительное. Медик заставил выпить. Всё дорогая ко мне посетитель.

Лоренц деликатно хмыкнул.

Ещё раз взглянув на мужа, императрица покинула кабинет.

Император пришёл в себя, отбросив все переряживания и волнения.

— Император Российской империи, изволь соответствовать. — шёпотом приказал себе Николай. Застегнул все пуговицы и, отдернув мундир, развернулся на шум в приемной. В кабинет ворвался Александр. Он буквально подбежал к Николаю и быстро осмотрев его, не выдержал, бросился в объятия отца.

— Отец, — Александр, обняв отца, не мог говорить. Слова застревали в горле, предательские слёзы потекли по лицу.

— Ну полно, сын, всё обошлось. — Николай порадовался том, что успел привести себя в порядок. — Он взял за плечи сына и отстранив его от себя, посмотрел ему в глаза. Александр смущаясь своей слабости тихо сказал. — Я очень испугался за тебя, отец.

— Я знаю, Александр, а сейчас соберись, не время проявлять эмоции.

— Да, я понимаю. — Александр глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. — Не зря, ваше величество, граф Иванов настаивал на усилении личной охраны и вы напрасно пренебрегали его советами.

— Опять, это граф Иванов. — Вздохнул император. — Он словно тень стоит за нашими спинами. Я ощущаю его незримое присутствие даже когда он за тысячу вёрст.

— Кто бы он ни был, но он или его участие, не первый раз спасает нас.

— С этим не поспоришь. Согласен с тобой. Ты можешь приблизить его к себе и опираться на его службу в будущем.

Глава 15

Покушение на императора подобно электрическому разряду встряхнуло все силовые структуры Петербурга. В канцеляриях и казармах забурлила деятельность, кипела видимая, почти лихорадочная активность. Чиновный мир демонстрировал рвение: кто-то — искренне возмущенный и потрясенный, а кто-то — пряча в глубине души досаду от неудавшегося злодеяния.

Отклик в обществе был огромным. Известие о чудесном спасении государя облетело империю, и во многих городах служили благодарственные молебны в честь божественного избавления монарха от смертоубийства.

Высший свет внешне единодушно выражал верноподданнические чувства и поддержку императору. Однако за фасадом этого единства, в кулуарах дворцов и великосветских салонов, велись разговоры совсем иного толка — порой не просто неприятные, но откровенно провокационные, обнажавшие глубокие трещины в обществе.

В кабинете, пропитанном запахом старой бумаги и воска, царило напряжённое молчание, нарушаемое лишь шелестом листов. Полковник Гессен, начальник первой экспедиции Третьего отделения, откинулся на спинку кресла, вновь и вновь прокручивая в голове обстоятельства дерзкого покушения. Холодный чай отдавал горечью, вполне соответствуя его мыслям. Это чудовищное происшествие смешало все карты, поставив во главу угла один, единственный вопрос: кто она, эта фанатичка, и что привело её на Сенатскую площадь с пистолетом в руке?

Сама судьба, казалось, подготовила Германа Ивановича к этой должности. Русский офицер с немецкой фамилией, он был плотью от плоти имперской служилой аристократии. Его предок, Вольфганг Гессен, когда-то присягнул России при Петре Великом, и с тех пор каждый мужчина в роду носил погоны. Даже получив юридическое образование, Герман не видел себя нигде, кроме как на военной службе. Жандармерия, а затем и Третье отделение стали его стихией. Карьера Германа Ивановича — стремительный взлёт от подпоручика до полковника и начальника экспедиции — была построена не на протекциях и связях, а на его личных качествах: феноменальной памяти, аналитическом даре и титанической работоспособности. Именно эти качества не раз позволяли ему находить блестящие выходы из самых безнадёжных положений и решать сложнейшие дела. Бремя первой экспедиции, самой сложной и обширной по кругу обязанностей, он нёс с холодным спокойствием. Здесь почти всё, от мелкой слежки до секретных предписаний, проходило под грифом «совершенно секретно».

Однако сейчас все усилия оказались тщетными. Среди подозреваемых девиц, так или иначе похожих на убийцу, — не проходило ни одной сколько-нибудь вероятной кандидатуры. Оставалось лишь ждать, когда сыскной отдел полицейского департамента установит личность убитой. Не удавалось связать это покушение ни с одним из известных революционных кружков, ни с представителями либеральных салонов, ни, что казалось и вовсе не вероятным, с брожением умов в среде интеллигенции и писательской братии.

— Остаётся террористка одиночка. Докладывать генералу Бенкендорфу нечего. — Тихо, но с ледяной уверенностью подвёл итог своим размышлениям Гессен. Он собрал все бумаги со стола и разложил их по папкам.

Собираясь покинуть кабинет, полковник Гессен укладывал в сейф последние рабочие документы, когда в дверь коротко и четко постучали.
— Войдите! — отозвался он, не отрываясь от замка.

В проеме возникла подтянутая фигура штаб-ротмистра Володина — его заместителя и ближайшего помощника.
— Разрешите, Герман Иванович?

Полковник обернулся и одним взглядом оценил собранное, почти торжественное выражение на лице подчиненного.
— У вас что-то срочное, — не спросил, а констатировал он.

— Так точно, — кивнул Володин. — Только что поступило донесение из штаба генерала Дубельта. Протокол предварительного расследования из Департамента полиции. С пометкой «весьма спешно». Они установили личность террористки.

Он протянул кожаную папку. Гессен взял ее, тяжело прошел к своему креслу и устало опустился в него.
— Так, так… Хоть какая-то хорошая весть за сегодня. — Он распахнул обложку и углубился в чтение.

Текст был сух и лаконичен:
«Людмила Евгеньевна Сулимова, 22 года, причислена к мещанскому сословию. Дочь надворного советника Евгения Никандровича Сулимова и Полины Августовны Новодворской (из дворян). Сулимов-старший, служивший в продовольственном комиссариате Кавказского корпуса, был осужден за растраты, лишён дворянства, чинов и наград, имущество конфисковано. Осужден на семь лет каторжных работ в Кечинск. Его супруга с дочерью переведены в мещанское сословие. Ныне Полина Августовна помещена в клинику для душевнобольных вследствие тяжелого нервного расстройства. До последнего времени Людмила Сулимова проживала в доходном доме купца Семиродова, снимала две комнаты.»

Гессен поднял глаза на Володина, который терпеливо ждал.
— Герман Иванович, я уже поручил следователю, поручику Горину, совместно с чинами полиции отработать все связи и контакты Сулимовой. Со своей стороны, я займусь проверкой родственных связей и возможного прохождения её или родственников по нашему ведомству. Маловероятно, но для порядка необходимо проверить.

Полковник одобрительно кивнул. В очередной раз он мысленно похвалил себя за то, что когда-то заметил этого способного поручика в Московском жандармском управлении и добился его перевода в свою, Первую экспедицию. Инициатива и умение анализировать, просчитывать наперёд следующие шаги, были в нем редкими качествами.

— Отлично, Арсений Олегович, — сказал Гессен, откладывая папку. — Уделите особое внимание всем её связям и контактам за последний год. Даже тем, что на первый взгляд покажутся незначительными.

— Слушаюсь! — Короткий, точный кивок головы — и штаб-ротмистр бесшумно вышел из кабинета, оставив полковника наедине с досье, в котором наконец-то появилось имя.

В Гессене пробудился интерес, и желание работать. Есть отправная точка, остальное зависело от него и его сотрудников. В профессионализме своих людей он не сомневался.

В пятницу, ровно в три часа пополудни, граф Бенкендорф был допущен в кабинет императора. Он застал Николая Павловича беседующим с наследником, цесаревичем Александром, и великим князем Павлом.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество. Здравия желаю, Ваши Высочества, — отчеканил Бенкендорф, коротко кивнув.

— Здравствуйте, Александр Христофорович, — обернулся к нему государь. — Я вчера ознакомился с вашим докладом. Неужели есть новые обстоятельства по делу Сулимовой?

— Так точно, Ваше Величество. Обстоятельства чрезвычайной важности. И, осмелюсь сказать, заставляющие глубоко задуматься о корнях сего злодейского умысла.

— Мы вас внимательно слушаем, — император откинулся в кресле, пристально глядя на шефа жандармов. Оба великих князя насторожились.

— Вчера, начальник первой экспедиции, полковник Гессен, представил дополнительные сведения. После тщательной разработки связей подозреваемой был вскрыт факт её теснейшего общения с неким Жаровским, Яковом Семёновичем, который на протяжении последнего полугода проживал в её квартире. У полковника Гессена сложилось твёрдое убеждение, что под этой фамилией скрывается не кто иной, как Вайсер, Яков Самуилович.

Бенкендорф сделал театральную паузу, давая высочайшим слушателям вникнуть в суть.

— Бывший студент Горного института. На третьем курсе отчислен за подстрекательство к студенческим волнениям. Известен как создатель и главный идеолог подпольного общества «Свобода и революция». Братья Вайсеры — выкресты, крещёные евреи. Отец — владелец преуспевающей ювелирной мастерской в Москве, имеет магазин и здесь, в Петербурге. Семейство весьма состоятельное. Более того, младший брат является учредителем Лионского сберегательного банка в Париже и курирует его московский филиал.

— Продолжайте, — сухим тоном произнёс Николай I.

— После первого ареста Якова Вайсера отец внёс крупный залог и штраф, публично отрёкся от сына и выслал его во Францию. Точных сведений о его деятельности в Европе у нас нет, но, полагаю, связи с революционными кругами там он только укрепил. Для розыска и разработки этой нити я подключил полковника Лукьянова. По словам соседей и знакомых Сулимовой, этот Жаровский-Вайсер не просто жил у неё, но и полностью её опекал: оплачивал жильё, содержание, все её нужды.

— Таким образом, вы полагаете, что истинным вдохновителем и организатором покушения был этот Вайсер? — вступил в разговор Великий князь Павел, до этого внимательно слушавший. — А Сулимова — лишь слепая исполнительница, пешка, которой ловко воспользовались, сыграв на бедственном положении её семьи?

— Ваше Высочество изволили понять суть дела, — кивнул Бенкендорф. — Пока я не могу утверждать с абсолютной уверенностью, это предмет следствия. Но все нити ведут к нему. Все службы империи оповещены, розыскные ориентировки разосланы. Надеюсь, его задержат в ближайшее время. Эта зараза может дорого стоить империи, ваше величество, учитывая постоянные брожения среди молодёжи высших учебных заведений, наших либералов и около них толкущихся деятелей Мельпомены и Калиопы. — скривился Бенкендорф.

— Не любите вы Александр Христофорович, служителей муз. — улыбнулся Павел, услышав конец фразы и реакцию Бенкендорфа.

— Отчего, ваше высочество. Очень люблю слушать военные оркестры, хорошие стихи, а не грязные и пошлые пасквили. Тот же Лермонтов. Замечательное стихотворение «Бородино». Мои подчинённые просто в восторге от песен графа Иванова–Васильева, «Катюша» и «Эх, дороги». Так что ваше замечание не справедливо по отношение ко мне. — Ответил Бенкендорф с непроницаемым лицом.

— Хорошо, Александр Христофорович, — прервал император никчемный спор. — Прошу вас докладывать мне немедленно если появятся новые подробности.

— Слушаюсь, Ваше Величество.
Коротким, чётким, военным поклоном Бенкендорф ответил на молчаливый кивок императора и вышел из кабинета, мягко притворив за собой дверь.

В кабинете воцарилось молчание. Николай I, задумчиво повернув в пальцах перо, первым нарушил его.
— Что ты думаешь, Александр? — обратился он к старшему сыну. Тот на протяжении всей беседы сидел, не проронив ни слова, всем видом показывая глубочайшее внимание.
— Я полностью согласен с графом Бенкендорфом, — твёрдо начал цесаревич. — Простая девица, даже доведённая до отчаяния горем, едва ли способна на такое хладнокровное злодеяние. Здесь чувствуется чужая, опытная рука. Кто-то умело направлял её, внушив, что корень всех её бед — в вас, государь. Уверен, это он подал ей и мысль, и вложил в её руки оружие для преступления.

— Похоже ты прав, — задумался Николай. — Я приказал увеличить штат отряда личной охраны. Хочу чтобы они охраняли и тебя. Не спорь, я уже всё решил.

Николай лишь вздохнул, помня упрямство сына, и перевёл взгляд на младшего.
— Павел, а теперь потрудись объяснить мне, что за недоразумение возникло у тебя с офицерами твоего полка?

Великий князь Павел нахмурился и, встретившись с тяжёлым, требовательным взглядом отца, опустил глаза.
— Не со всеми, государь. Лишь с тремя. Они позволяют себе слишком вольное толкование устава и фривольное отношение к службе.

— Ты — шеф полка. Твои требования к дисциплине и порядку более чем уместны, — поддержал его император.

— Однако они сочли мои замечания чрезмерными и оскорбительными, — с внезапной горячностью возразил Павел. — Но, прошу вас, не беспокойтесь. Я разберусь с этим сам. Сие происшествие недостойно вашего высочайшего внимания.

— Надеюсь на твоё благоразумие, Павел. Отнесись к проблеме со всей ответственностью и не позволяй превращать службу в гвардейском полку в приятное времяпрепровождение. Гвардия должна быть опорой трону, а не опереточным украшением.

Глава 16

В течение двух дней штаб разрабатывал и согласовывал первичный план действий на случай набега горцев. Свой замысел я изложил в общих чертах. Единственное, о чём сразу заявил прямо — действовать буду самостоятельно во главе мобильной группы из трёх, четырёх сотен моего батальона. Никаких сил усиления я не просил. Главное — чтобы другие подразделения надёжно прикрыли свои участки и были готовы к внезапным прорывам мелких партий.

— Пётр Алексеевич, а вы уверены, что обойдётесь без поддержки? — переспросил начальник штаба линии. — Может, как в прошлый раз, придать вам несколько казачьих сотен и драгун?

— Нет, Олег Сергеевич, — твёрдо ответил я. — Они будут только сковывать мои действия.

— Они вас? Или вы их? — удивлённо поднял брови Зубарев.

— Безусловно, они меня, — уверенно ответил я. — Не сомневайтесь. Потребность в значительном количестве фуража, несработанность подразделений и прочие, казалось бы, мелочи в походе оборачиваются большими проблемами. Я знаю возможности своих бойцов, а вести разномастное соединение — не лучшая идея.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — после недолгого раздумья вздохнул Зубарев.

Генерал Мазуров вместе с атаманом, уточнили ещё несколько ключевых моментов, после чего генерал закрыл совещание. Осталось навестить подполковника Булавина и отправить очередной доклад генералу Дубельту по жандармской почте. Подъехав к управлению вижу, как передо мной провели под конвоем молодого офицера без погон. Его лицо мне показалось знакомым. Он шел ссутулившийся и какой-то весь поникший. Во всём виде обреченность и безнадёга.

— Что-то лицо мне его знакомо или показалось? — произнёс я, ни кому не обращаясь.

— Кажись, командир, пушкарь, когда при долине с горцами схлестнулись. — уверенно заявил Савва.

— Точно, он, командир. — подтвердил Паша. — Это чего он учудил, ежели его жандармы под арест взяли?

Заинтригованный я прошёл в кабинет Булавина.

— Здравия, Максим Сергеевич. — поздоровался я с Булавиным.

— Пётр Алексеевич, рад видеть вас. — встал из-за стола подполковник. Он стал подчеркивать нашу разницу в статусе после того, как узнал, что я являюсь обладателем именного, серебряного жетона. Ну и по званию я его обогнал.

— Прошу переслать мою почту — положил я пакет на стол.

— Сделаем. — Булавин достал печать с сургучом. При мне опечатал конверт и вызвал дежурного. — Отправить вне очереди с пометкой «спешно», «секретно».

— Слушаюсь, — дежурный вышел.

— Может чаю, Пётр Алексеевич? — предложил Булавин.

— С удовольствием. — ответил я.

Дождавшись, когда дежурный принёс чайные наборы и разлив чай в чашки удалился, я спросил у Булавина.

— Максим Сергеевич, а что это за арестованный, кажется, офицер?

Подполковник нахмурился.

— Вы правы, Пётр Алексеевич. Штык-юнкер Суворкин Виктор Николаевич. Командир полу батареи форта Градовка. Арестован за нанесение тяжких телесных повреждений штабс-капитану Жаботину, коменданту форта, и подстрекательстве к бунту. С ним арестованы двое с его батареи. –озабоченно произнёс Булавин.

— Прямо к бунту? — спросил я не верящим голосом.

— Признаться, грязная и мутная история, Пётр Алексеевич. Предстоит разбирательство, завтра следователь начнёт дознание.

— Максим Сергеевич, могу я поговорить с ним?

— Вы, можете, — усмехнулся Булавин. — Но в моём присутствии.

— Не возражаю, — согласился я.

Караульный завёл арестованного и вышел. Прапорщик стоял безучастный ко всему.

— Смирно!!! — неожиданно рявкнул я. Всё произошло так внезапно, что подполковник вздрогнул. Прапорщик механически принял стойку смирно и с выпученными глазами уставился на меня.

— Вы что, прапорщик, позволяете себе. Стоите тут, как жёванная тряпка. Имейте уважение к себе, мать вашу. Садитесь, — указал я на стул.

Заметил, как очнувшийся прапорщик, приглядевшись, узнал меня.

— Господин сот… виноват, господин полковник, — поправился он с удивлением рассматривая меня. Георгий, Владимир на шее, Георгиевское оружие, явно впечатлили его. — Вас не узнать!

— Тебя, Виктор, тоже не признаешь сразу. Ну, расскажи нам, как докатился до жизни такой.

Он опустил голову, и по его лицу разлилась краска стыда.
— После того боя меня наградили знаком отличия Военного ордена, произвели в прапорщики и направили командиром двух орудий в форт Градовка. Все, кто участвовал в той схватке, получили медали «За храбрость», а фейерверкер Буланов Георгиевский крест. Год назад к нам назначили нового коменданта, штабс-капитана Жаботина. Самодур и пьяница, с непомерными амбициями. Принялся всех муштровать и строить. Меня с моими артиллеристами просто замучил придирками. Неделю назад он в очередной раз придрался к Буланову и ударил его по лицу — дважды, до крови. Я не выдержал, заступился, напомнил, что кавалеры Георгия не подлежат телесным наказаниям. Он начал кричать на меня, осыпать оскорблениями… Тогда я дал ему пощёчину и вызвал на дуэль. Он кинулся на меня с кулаками, повалил на землю, началась драка. Мои ребята бросились разнимать.

— И пока растаскивали, случайно уронили штабс-капитана несколько раз. А потом — ещё один, для верности, — закончил я за него. Подполковник Булавин тихо хрюкнул, до него наконец дошёл скрытый смысл сказанного.

— Всё было именно так, господин полковник! Никакого призыва к бунту и в помине не было. Клянусь честью офицера!

— Ладно, ладно, я тебе верю, — кивнул я, а затем обернулся к Булавину. — Что скажете, Максим Сергеевич?

— Спорить не буду, ситуация, возможно, и впрямь такова. Но даже в этом случае самое мягкое наказание для него — увольнение со службы без выслуги и лишение мундира. В противном случае его могут ждать куда более суровые меры. Поднять руку на начальника, пусть и подлого… В рапорте штабс-капитана Жаботина чётко указано: «побои и подстрекательство к бунту». Есть подписи двух свидетелей. Не знаю, что и сказать…

— Господин полковник! — с внезапной горячностью воскликнул прапорщик. — Ладно я… Но умоляю, отведите беду от моих людей! Помогите им, если это возможно, ради Бога! — В его голосе звучала искренняя, отчаянная забота о подчинённых. — Это они кинулись меня защищать. Жаботин — здоровенный детина, да ещё и пьяный был, себя не контролировал. Если бы не они, он бы меня просто изувечил…

Я вопросительно посмотрел на Булавина.

— Пётр Алексеевич, даю вам слово, что мы самым внимательным образом рассмотрим дело прапорщика.

— А как же пьяный дебош и явное превышение полномочий со стороны Жаботина? — не унимался я.

— Ни одной официальной жалобы или рапорта на его действия до сего дня не поступало. А показания арестованного, увы, не могут служить основанием для начала расследования против штабс-капитана.

— Максим Сергеевич, ну вы же известный волшебник военной юриспруденции. Неужели нельзя ничего придумать?

Булавин задумался, нервно постукивая пальцами по столу.

— Максим Сергеевич, — наклонился я к нему, понизив голос. — Я верю прапорщику. Две сотни человек находятся под командованием этого, судя по всему, неадекватного типа. Уверен, если ваш следователь под гарантию безопасности свидетелей начнёт расследование, он найдёт массу доказательств пьянства, самодурства и превышения полномочий со стороны Жаботина. И поверьте, тот с огромной радостью согласится уволиться «по собственному желанию». Прапорщик же наказан по всей строгости: уволен без выслуги и мундира. А его люди, чтобы искупить вину, отправятся ко мне в батальон штрафниками. Всё чисто, красиво и укладывается в рамки ваших полномочий. Как вам такой расклад, Максим Сергеевич?

— Ну, я не знаю. , Пётр Алексеевич. — Потянул Булавин раздумывая.

— Хотите я поеду с вашим следователем, и попрошу Жаботина написать рапорт об увольнении?

— Нет! — сразу категорично заявил Булавин. — Ещё раз нет, Пётр Алексеевич. Вы то выкрутитесь, даже не сомневаюсь. А я останусь разгребать после вас с огромным убытком к своей репутации. Остановимся на вашем варианте, попробую протолкнуть его. И не надо благодарить, простой благодарностью не отделаетесь.

— Всегда восхищался вам, Максим Сергеевич.

— Оставьте, Пётр Алексеевич. Я вам не верю, льстец из вас никудышный. Хорошо я пошлю следователя в форт Градово. Думаю всё так и произойдёт, как вы говорили. Бумаги на увольнение и отправку штрафников займёт не меньше двух недель.

— Максим Сергеевич, пусть всё идёт своим чередом. Вам какая разница, где будет сидеть прапорщик и эти два штрафника? Я заберу их с собой, и пусть они начинают отрабатывать все свои провинности. Поверьте это не моя прихоть, это крайняя служебная необходимость.

— Да, но это не положено и вообще, как вы себе это представляете?

— Всё просто. Я напишу вам рапорт, в котором укажу, что забрал штрафников чуть раньше положенного, а прапорщик не при делах. Как только его уволят он приедет и заберёт документы. Они нужны ещё вчера, Максим Сергеевич.

— Ладно, черт с вами, уговорили. Пишите рапорт и за то, что я пошёл вам на встречу, без очереди выделите на управление карету с усиленными рессорами, оплату оговорим при получении.

— Благодарю вас, Максим Сергеевич. Чего встал прапорщик, шевели булками. — Весело скомандовал я довольный исходом тухлого дела.

— Чем шевелить? — потерялся ошарашенный прапорщик от всего происшедшего с ним.

— Дежурный, выдай личные вещи господину прапорщику и двум артиллеристам прибывших с ним. Пусть ожидают господина полковника.

— Слушаюсь. — Дежурный увел прапорщика.

— Теперь скажите мне, Пётр Алексеевич, зачем вам так срочно понадобился прапорщик и его люди? –поинтересовался подполковник когда они остались одни.

— Максим Сергеевич. Я видел прапорщика и его людей в бою. Это честные служаки и умелые артиллеристы. А мне сейчас они нужны, как никто другой.

— У вас что артиллерия появилась? — удивился подполковник.

— Максим Сергеевич, узнаете всё в своё время, да появилась. Искал артиллеристов и вот случайно нашел. Благодарю вас за содействие. А к штабс-капитану Жаботину обязательно присмотритесь, терпение людей не бесконечно.

Я вышел на улицу. Прапорщик со своими людьми стоял рядом с Пашей.

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие. — вытянулись два крепких артиллериста. Слабосильных в артиллерию не брали. Оба без погон, но со счастливыми лицами.

— Благодарствуем, господин полковник. Выручили из беды.

— Ладно, благодарить, службой отработаете.

— Так мы завсегда, со всем старанием. — дружно закивали они.

— Давай Паша к постоялому двору. Покорми страдальцев и поищи, может кто из нашего МТС в сторону базы собирается. А мы прапорщиком в гостиницу пообедаем и помыться тебе не помешает.

Прапорщик смутился от запаха, который шёл от него.

Уже сидя в номере гостиницы я смотрел на то, как оголодавший прапорщик активно поглощает пищу, сидя в исподнем. Его одежду приводили в порядок.

— Гос.ин по…. — пытался сказать Виктор.

— Когда я ем, я глух и нем. — остановил я его. — Ешь спокойно, подавишься ненароком.

— Что со мной будет? — не удержался он от главного вопроса.

— Всё будет хорошо, Виктор. Из армии тебя выгнали, не беда. Пойдёшь служить в Кавказское казачье войско. Ты же имеешь высшее образование?

Виктор помотал головой. — Два курса университета.

— Ну, неоконченное, высшее. Получишь чин хорунжего и будешь командовать двумя четырёх орудийными батареями.

— Вы не шутите? — удивился Виктор.

— Я, что похож на шутника?

— Виноват, господин полковник, — смутился прапорщик.

— Всё будет, как я сказал. Твоё дело хорошо служить и выполнять мои приказы со всем тщанием и старанием. И тогда, прапорщик, жизнь наладится и пойдёт в гору, если тебя не убьют.

Глава 17

Прибыли на базу. Князь Андрей сразу обрадовал меня известием. Во время дружеской встречи наших воспитанников и станичной команды в игре в мяч, произошла массовая драка. Провели совместное расследование со станичной управой и порешили не раздувать из мухи слона. Всяко бывает, а как мальцам выяснять отношения между собой, но при всём должны соблюдать неписанные правила. Лежачего не бить, биться до первой крови, без применения колющих, режущих предметов и других правил.

— Кто хоть в верх взял? — поинтересовался я.

— Наши, конечно, — усмехнулся довольный Андрей. — Раз, все вместе. И наши и аманат. Сомов расстроился, когда увидел такое безобразие.

— Он то с чего расстроился? — удивился я.

— За казачат стало обидно, наши то явно взяли вверх. Теперь, все воспитанники, молча на утреннюю пробежку и зарядку выходят, рукопашку изучают до посинения.

— С чего, началось всё?

— Лукашка наш бегал, орал, за наших болел. Толи толкнул или кому на ногу наступил, такого пендаля получил, что аж отлетел. Байсар, чечен, увидел это и с налёта по морде обидчику, тот ответил. Ну, а потом кто-то крикнул: «Пластунов бьют». Ну и понеслась душа в рай. Еле разняли. — Радостно улыбался князь.

— Ты то чего такой счастливый?

— Да, так, командир. Мелочь, а приятно. Хорошие бойцы подрастают. Мы конечно для порядка провели беседу о не допустимости подобного. Примерно объявили выговор всем воспитателям, при общем построении воспитанников. Вся полусотня назначена в наряды по уборке территории, после занятий. Егор Лукич начал строительство пристройки к казарме, чтобы свободнее было, наряд на стройке помогают.

— Растёте, есаул. Объявляю вам благодарность за хорошую воспитательную работу с личным составом, с занесением в формуляр. И не надо смеяться, проверю запись.

— Служу трону и отечеству. Благодарю, господин полковник. — вытянулся есаул.

— Я привёз трёх артиллеристов, введи их в курс дела и вали всю работу по формированию и обучению нашей артиллерии на них. Чтобы к первому июля две батареи по четыре гранатомёта у нас были, и не только были, но и метко стреляли.

— Вот это дело, командир. Теперь то точно сформируем и обучим. Только, командир, первого июля слишком мало времени.

— Господин есаул, намерены оспорить мой приказ?

— Ни как нет, господин полковник.

— Вот и славно. Командир всегда прав, а твои сомнения не имеют значения, ибо правота командира подтверждена уставом.

— Ну ты и выдал, Пётр Алексеевич. И всё так гладко, не подкопаешься. — восхитился Андрей.

— Сознание военнослужащего должно быть цельнолитым, из стали, чистым, без вредных примесей. Запиши, а то забудешь.

— А почему из стали? — поинтересовался Андрей.

— Чтобы вырубил зубилом не тленные слова устава и на всю жизнь.

— Убедил, командир, вобью себе в мозг. — Закончил Андрей диалог двух отцов командиров.

Виктор Суворкин, со своими батарейцами, как только увидел гранатомёты, забыл обо всём и обо всех. Он дневал и ночевал в оружейной мастерской. Разобравшись со всем, он сразу потребовал проведение учебных стрельб. Полностью переделал прицел и угломер. Фейерверкер Буланов и бомбардир Суслов назначенные командирами полу батарей, по четыре гранатомёта, принялись муштровать прислугу. Опасения князя Андрея не оправдались. К первому июля батарея была готова. Во время учебных стрельб показала хороший результат. Из сорока пяти гранат, не разорвалось две гранаты. Моя уверенность в боевой готовности батальона к осенней операции, подкреплённая значительным увеличением огневой мощи, обрела чёткие очертания. Все метатели гранат пошли на комплектование расчётов к гранатомётам.

После протеста со стороны вольнопёров назначил их хорунжими, Сомова в первую сотню, Муравина во вторую, но с обязательным преподаванием русского языка, грамматики и арифметики воспитанникам. Старшим воспитателем назначил Руслана с присвоением чина вахмистра и урядника Должикова Ивана из казаков второй очереди. Суровый дядька с виду, но полюбивший сирот всей душой. Все в батальоне по-братски относились к полусотне воспитанников. Они, почувствовав искреннюю заботу о себе и ощутив свою причастность к сообществу именуемому пластунский батальон, с гордостью именовали себя воспитанниками. Самое страшное наказание для них было отчисление из его рядов. Они быстро переняли традиции батальона. Учились танцевать «пластунку», помня, что пластунский хоровод танцуют только пластуны. Петь песни, играть в мяч. Помня о драках возникающих в их среде решил ввести такое понятие, как «вызов на поединок». Сшили четыре пары, подобие боксёрских перчаток. Правила простые: по яйцам не бить, в глаза не тыкать, остальное позволено. Понятие «шок”(нокдаун), „аут“ (нокаут). Бойцам и воспитанникам, понравилось. Конфликты и ссоры стали более контролируемые и обходились без серьёзных травм.

***

Паша, сам выросший сиротой и до дна испивший горькую чащу сиротской доли, всей душой привязался к младшему Лукашке. Он старался по мере сил скрасить его жизнь, оберегая и наставляя. Вот и сейчас, сидя на скрипучей лавке у казармы воспитанников, он внимательно слушал братишку. Тот, размахивая руками, с упоением и озорными искорками в глазах рассказывал о недавней массовой драке воспитанников со станичными подростками.

— Выходит, это из-за тебя наши схлестнулись со станичными? — Паша нахмурился, в его голосе прозвучал не укор, а скорее тревога.

— А чего они ко мне пристали? Знаешь, как больно швырком приложили! — поморщился Лукашка, потирая ушибленное место.

— Эх, Лука… Хоть и одели тебя в пластунскую форму, а ты в душе всё тот же станичный простофиля, — с неподдельной грустью вздохнул Паша.

— Брат, да он здоровенный, как гора! Я супротив него — букашка, — обиженно засопел Лукашка, опуская глаза.

— Всё это отговорки, — строго, но без злобы покачал головой Павел. — Ты — пластун. А пластун должен стоять до конца, чего бы это ни стоило. А ты что сделал? Подставил и подвел побратимов. Теперь вся полусотня из нарядов не вылазит, а ты тут хвост распустил и похваляешься. — В его голосе послышалась горькая досада.

Лукашка совсем сник, его плечи обмякли. Он опустил голову, и по загорелым щекам медленно поползли крупные, тяжелые слезы.
— Паш… Я ж не хотел… Честное слово, не хотел, чтобы так вышло… — голос его дрогнул, прерываясь глухими всхлипами.

Видя искреннее раскаяние и слёзы мальчишки, суровая неподвижность Паши мгновенно растаяла. Он смутился, потянулся к нему и, обняв за плечи, крепко прижал к себе.
— Я не виню тебя, браток… Просто после всего ты повел себя не по-товарищески. Не по-нашему.

— А что не так-то, брат? — тихо, уткнувшись мокрым лицом в плечо Паши, спросил Лукашка.

— Ты должен был повиниться перед побратимами. Пойти и сказать прямо, что по твоей вине они несут наряд. Ответствуй за свои поступки — это и есть настоящая пластунская правда.

— Так я сегодня же всё им скажу! Честно, пречестно! — Лукашка вытер лицо рукавом и посмотрел на Пашу с новым, решительным огоньком в глазах.

— Вот это по-нашему, по-пластунски! — Паша одобрительно хлопнул его по плечу и вдруг лукаво улыбнулся. — Держи, это тебе от меня, подарок — Он достал из походной сумки небольшой, красиво украшенный нож в изящных ножнах, отливавших матовым блеском черненого серебра.

— Ух ты-ы-ы! — Восторг мгновенно высушил все слезы. Глаза Луки вспыхнули, как два уголька, отражая драгоценный подарок. — Брат, а можно я ребятам покажу?!

— Ступай, похвастай, — Паша рассмеялся, но вдруг снова стал серьезен и ловко схватил Луку за запястье. — Но смотри, исполни сперва то, что обещал.

— Обязательно! Слово пластуна! — бойко кивнул Лукашка и, крепко сжимая в руке ножны, пулей помчался к казарме.

Весь вечер Лукашка был необычно молчалив и сосредоточен. Он мысленно репетировал слова, сжимая руку на рукоятке подаренного ножа. После ужина, когда в казарме наступило редкое затишье и каждый был занят своими делами, он набрался решимости.

Сделав глубокий вдох, Лукашка вышел на середину помещения. Неловко взобравшись на деревянную лавку, он обвёл взглядом товарищей и громко, чуть срывающимся от волнения голосом, сказал:

— Браты! Прошу вас, послушайте меня…

Он стоял, терпеливо дожидаясь, пока стихнут последние разговоры и на него обратятся взоры. Гул в казарме постепенно затих, любопытные и удивлённые лица подтянулись к нему, образуя тесный круг.

— Давеча из-за меня драка случилась, — голос Лукашки окреп, в нём зазвучала твёрдая решимость. — Через то всех вас наказали нарядами. Благодарствую вам всем за то, что вступились за меня, как подобает побратимам. И низко прошу у вас прощения, за то, что из-за меня вам влетело. Братья…

Лукашка неловко, но от всего сердца поклонился, выпрямившись, смотрел на них прямо, готовый принять любой их вердикт.

В казарме на мгновение повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масляных ламп. Эта искренняя, горькая исповедь стала полной неожиданностью для всех. И именно в этой тишине родилось что-то важное и необъяснимое — чувство настоящего братства, которое сплело их всех в единое, сильное целое. Оно дало понять каждому: они — сила, когда вместе.

Первым пришёл в себя Степан, десятник первого десятка. Он молча подошёл, крепко обхватил Лукашку за талию и снял его с лавки на пол, как равного.

— Как же иначе, Лукашка? Мы же пластуны! — его голос, густой и уверенный, заполнил всё пространство. — Один за всех, и все за одного! Пластуны своих не бросают! Ур-р-р-р….! — выкрикнул он от избытка переполнявших его чувств.

И этот клич был тут же подхвачен десятками глоток. Громовое, дружное: «Ур-р-ра-а-а!» — прокатилось по казарме, сшибая с ног всякую обиду и превращая её в несокрушимую силу братства.

— Растут мальцы, — довольно хмыкнул урядник Должиков стоявший с Русланом у входа в казарму.

— Смирно! — скомандовал дежурный по казарме с опозданием заметив воспитателей.

— Вольно! Десятникам доложиться. — скомандовал Руслан.

Десятники бодро доложились.

— Через двадцать минут отбой. И чтобы тихо. Тем у кого бодрячок через край, я найду лучшее применение их суетливости. Взбодрённые напутствием старшего воспитателя, все навели порядок вокруг себя и готовились к отбою. Ровно в двадцать два ноль, ноль все лежали по своим местам.

— Байсар? — раздался тихий шёпот Степана, когда воспитатели покинули казарму.

— Чэго? — послышался ответный шёпот.

— Ты, это, прости за прошлый раз, не подумав я полез в драку. — в шёпоте Степана слышалось смущение.

— Ладно, забыл. Я тэбе тоже харашо в нос дал. — со стороны послышались сдавленные смешки.

Глава 18

Имение Ильино.

Вот уже неделю приехавший из столицы доктор томился в ожидании родов у княгини. Вчера к нему присоединился обеспокоенный князь Юсупов, не скрывавший своего нетерпения.

— Ваше сиятельство, вы напрасно изволите беспокоиться, — успокаивал его доктор, выпуская колечко дыма. — Природе не прикажешь, и точные сроки родов — великая тайна. — Они сидели на прохладной террасе, в молчании покуривая трубки.

Это молчание внезапно нарушила служанка, влетевшая как вихрь с бледным, перепуганным лицом:
— Доктор, кажись, началось!

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — доктор стремительно поднялся и, бросив трубку, почти бегом последовал за ней.

В опочивальне царила напряжённая тишина, которую разрывали лишь тяжёлые, сдавленные стоны Констанции. Она изнемогала от мучительной боли, накатывавшей волнами и не дававшей передышки. Она потеряла счёт времени, замирая в ужасном ожидании каждого нового приступа. И когда очередная волна достигла невыносимого пика, грозя раздавить её изнутри, она закричала что было сил.

Сквозь туман сознания, застилавший пеленой глаза, она услышала спокойный, властный голос доктора:
— Тужьтесь, ваше сиятельство, тужьтесь, голубушка!

И вдруг она почувствовала, как что-то разом покинуло её тело, и нестерпимая боль отступила, сменившись лишь глухим, ноющим эхом. Вся обессиленная, покрытая испариной, Констанция беспомощно взглянула на доктора.

— Всё, дорогуша, всё позади. Всё хорошо, — произнёс он, утирая лоб. — Поздравляю. У вас двойня. Мальчик и девочка.

— Покажите… — едва слышно прошептала она.

Акушерка и повитуха, помогавшие доктору, бережно поднесли к ней два маленьких, красных и сморщенных личика. Неожиданно один из младенцев пронзительно закричал, и второй, словно подхватив эстафету, тут же поддержал его тонким писком.

— Вот и славно, — удовлетворённо кивнул доктор. — Оба крепкие. Небольшой недобор в весе — обычное дело для двойни. Наберутся.

Констанция откинулась на подушки, остро ощутив долгожданную свободу и вселенскую, пронизывающую каждую клеточку усталость. Её охватила невиданная ранее легкость и блаженное спокойствие. Ей почудилось, будто она опускается в пушистое белое облако, которое мягко принимает её в свои объятия. И она провалилась в крепкий, целительный сон.

Князь Юсупов, ожидавший окончания родов в соседней комнате, весь извелся и не мог успокоиться слыша стоны и крики Констанции. Снующие служанки с озабоченными и испуганными лицами добавляли волнений. Он услышал громкий протяжный крик дочери покрылся испариной и замер, перестав дышать. А потом громкий детский крик, затем второй.

— Слава богу, свершилось, — неистово закрестился князь. Достав носовой платок, стал протирать лицо и шею. Из комнаты вышел довольный доктор.

— Поздравляю ваше сиятельство, у вас внук и внучка. Богато одарил вас господь. Княгиня в полном порядке, уснула страдалица. Роды прошли просто замечательно, с чем нас и поздравляю.

— Благодарю вас, доктор, надо обязательно отметить такое благое известие. Признаться сам чуть не родил, здесь ожидаючи. — Засмеялся с облегчением князь Юсупов.

Повидаться с дочерью князь смог лишь на следующее утро. Тихо войдя в полумрак спальни, он замер у порога: на белых подушках лежала Констанция, и её всегда оживлённое лицо казалось осунувшимся и хрупким.

— Как ты, Коста? — голос князя прозвучал приглушённо, полным неподдельной тревоги.

— Всё хорошо, папенька, — она сделала слабую попытку улыбнуться. — Чувствую себя уже гораздо лучше. Остаётся только эта докучливая слабость.

— А детки-то какие славные! — лицо князя озарила счастливая, отеческая улыбка. — Я вынужден уехать, Коста. Дела не ждут. Ты уж прости меня. Как только освобожусь, сразу же примчусь к тебе.

— Конечно, папенька, не тревожьтесь вы так. Доктор говорил, я уже на поправку иду. Аппетит возвращается, думаю, через месяц-другой и отойду.

— Ну, будь здорова, — он нежно прикоснулся губами к её прохладному лбу и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты.

Приподнятое настроение не покидало князя Юсупова. Он только что стал дедом двух славных внучат, а в предстоящей встрече с доверенным лицом ожидал услышать добрые вести о своих коммерческих делах.

Его юридическая контора, действуя в тесном сотрудничестве с Дворянским земельным банком, специализировалась на скупке за бесценок имений разорившихся помещиков. Банк, выдававший ссуды под залог имущества, часто переуступал конторе князя владения неплатёжеспособных дворян за скромное вознаграждение. Контора приводила приобретённые земли в порядок, оплачивала все долги и с выгодой перепродавала. Со временем скромное предприятие разрослось в крупную и успешную компанию, хотя деятельность эта и не обходилась без презрительных нападок со стороны тех, кто считал такой бизнес недостойным аристократа. Князь, впрочем, своей причастности особо не скрывал.

Как раз один из его аудиторов подготовил обстоятельный отчёт по орловским владениям графа Иванова-Васильева. До князя уже дошли слухи о кратком, но бурном визите полковника в свои имения. Ознакомившись с отчетными документами о состоянии дел в имении, граф немедленно отбыл в Рощино — центральное поместье — в сопровождении верных ухорезов.

Подробностей того, что он там творил, князь не знал, но вскоре два соседних помещика подали жалобу в губернское жандармское управление, умоляя оградить их от самоуправства графа. Ответ Иванова-Васильева был молниеносным и дерзким: он явился в Орёл и так «встряхнул» жандармское управление и губернское чиновничество во главе с губернатором, пообещал на следующий год испросить у Государя разрешение на полную ревизию всей Орловской губернии.

Для ведения дел граф нанял толкового юриста из конторы князя Юсупова. Тот обеспечил безупречное с юридической точки зрения исполнение интересов нанимателя: суд приговорил прежнего управляющего и его помощников к выплате двенадцати тысяч рублей, украденных ими из графской казны, а двух соседей помещиков — к штрафу по пять тысяч каждый за незаконное использование земель Иванова-Васильева на протяжении семи лет. Новым управляющим имениями граф оставил собственного брата, выписав ему обширную доверенность на представление своих интересов во всех инстанциях.

Аудитор и юрист, занимавшиеся делами Иванова-Васильева, лишь разводили руками.
— Самое худшее, что может случиться с вами, ваше сиятельство, это стать его врагом. Человек он чрезвычайно влиятельный, — с предельной серьёзностью заметил аудитор. — Я наводил справки о его делах в Юрьевском. Представьте, он даровал вольную всем крестьянам без всяких откупных. Пожелали уйти лишь семеро, да и те остались в его владениях, перейдя на арендные договоры на землю. Остальные и вовсе не изъявили желания. Полагают, что под его защитой чувствуют себя куда безопаснее, чем будучи свободными. При этом имение не просто существует — оно процветает. Граф умело подбирает в помощники толковых и преданных людей, обеспечивая им достойное содержание. Он отменил для крестьян множество повинностей и податей и переходит к более прогрессивным методам ведения хозяйства. Сумел же, к примеру, доходчиво разъяснить и на деле показать выгоду возделывания картофеля. Под новые посевы он отвел значительные площади.

Князь, до этого, никогда не слышал, чтобы его доверенные лица столь лестно отзывались о ком то.

— Хотя, как я понял, лично он не слишком искушён в практическом земледелии. Однако важнее иное, ему в полной мере дано понимание верного направления и умение двигаться по нему. Волю свою он проводит в жизнь не кнутом и принуждением, а силой убеждения и личным примером. Впрочем, как показала практика, в случае необходимости он не боится применить и силу. Решителен, настойчив, но при этом справедлив и не скуп в отношении тех, кто ему верно служит. Одним словом, прирождённый организатор и искусный администратор. — высказал своё мнение аудитор.

— Не случайно граф Васильев избрал именно его наследником, вручив все права и состояние своего рода. Человек поистине достойный. Теперь я понимаю, отчего моя Коста, обычно столь уверенная в себе, при одном упоминании о нем замирает и трепещет. Она, покорительница мужских сердец и повелительница их душ, и та опасается встречи с графом. Вот она, разгадка появления у меня внуков… Надеюсь, дети вырастут достойными своего отца.

С этими мыслями князь ехал в Петербург.

Ожидания князя не обманули: две крупные сделки, проведённые его конторой, принесли солидный доход. Он только что собрался подписать бумаги, когда в кабинет почтительно вошёл слуга.

— Ваше сиятельство, к вам курьер, — доложил он.

— Проси.

В кабинет уверенной походкой вошёл поручик Измайловского полка в парадном мундире.

— Пакет для вас, ваше сиятельство. — Офицер кратко вручил конверт, отдал честь и так же чётко удалился.

Князь вскрыл пакет. Внутри лежало приглашение на аудиенцию к самому императору. Это было тем более неожиданно, что князь не состоял на государственной службе и всячески избегал официальных сообществ и, уж тем более, политики. Он ломал голову, с чем мог быть связан этот высочайший вызов, но тщетно. Как бы то ни было, отказаться было невозможно.

В назначенный день и час, одетый строго по дворцовому этикету, князь прибыл в Зимний дворец и, ожидая в золочёной приёмной, вновь перебирал в уме возможные причины своего приглашения.

Наконец, дверь в кабинет императора распахнулась.

— Его величество просит вас, ваше сиятельство.

Переступив порог, князь Юсупов склонился в низком, церемонном поклоне.

— Здравствуйте, ваше величество.

— Здравствуйте, Борис Николаевич! Я вижу, вы удивлены моим приглашением? — император внимательно, чуть испытующе посмотрел на гостя.

— Признаться, ваше величество, удивление моё весьма велико.

— Оно объяснимо. Причина, по которой я вас побеспокоил, связана с вопросом государственной важности, в решении которого ваша помощь может оказаться бесценной.

— Я весь во внимании, государь.

— Борис Николаевич, в империи нашей назрел крестьянский вопрос. Дальше откладывать его решение невозможно. Настала пора кардинальных реформ — мы должны упразднить крепостное право. Хочу услышать ваши мысли по данному поводу?

— Ваше величество, столь неожиданный вызов… и вопрос поистине глобального масштаба, — князь был явно смущён. — Признаю, вопрос крепостного права чрезвычайно сложен и едва ли может иметь единственно верное решение. Осмелюсь согласиться лишь с одним: он действительно назрел и требует незамедлительного разрешения. Но каким должно быть это решение — мне, увы, не ведомо.

— Именно поэтому я и намерен включить вас в секретный комитет по крестьянскому делу, — твёрдо возразил император.

— Ваше величество, я опасаюсь, что моё участие принесёт комитету мало пользы, — почтительно, но с лёгкой дрожью в голосе ответил князь.

— Я полагаю, Борис Николаевич, вы глубоко заблуждаетесь. Всем известно, сколь искусно вы ведёте дела по скупке закладных и управлению имениями. Ваши люди — прекрасные специалисты, досконально изучившие все тонкости функционирования помещичьего хозяйства и взаимоотношений с крестьянами. Кому, как не вам, помочь сделать реформу не просто декларацией, но действенной и жизнеспособной мерой. Я опасаюсь, что без трезвого, практического взгляда она рискует остаться мёртвым прожектом, плодом фантазий кабинетных мечтателей, далёких от суровой реальности наших деревень.

— Но ведь вашему величеству доподлинно известно, как отзываются обо мне в высшем свете? — с усмешкой произнёс князь. — «Подлый ростовщик», «спекулянт, наживающийся на разорении дворянских гнёзд»…

— Борис Николаевич, — император взглянул на него прямо. — А разве я придаю значение тому, что мои подданные шепчутся у меня за спиной, величая «Палкиным»? Мы с вами прекрасно понимаем: в своих бедах виноваты по большей части сами должники. Расточительность и неумение вести хозяйство — вот их главные кредиторы. И эти предрассудки света — не повод отказываться от работы на благо империи. Мне нужны дела, а не одобрение салонов. Не хочу принуждать вас к сотрудничеству, Борис Николаевич., но вы должны понимать всю важность данной работы, тяжёлой и не благодарной во всех отношениях. Империя нуждается в вас. — Пафосно закончил Николай. Искушённый в интригах князь понял, что отказаться от предложения императора нельзя.

— Я сделаю всё, что в моих силах, ваше величество. Когда мне приступить к работе?

Глава 19

Кабинет генерала Бенкендорфа.

В кабинете находились начальники первой, четвёртой и пятой экспедиций, начальник штаба Дубельт.

— Герман Иванович, какие результаты удалось получить? — первым нарушил молчание Бенкендорф.

— Ваше высокопревосходительство, доподлинно установлено, что Вайсман-Жаровский вернулся в Россию девять месяцев назад, прибыв из Германии. Мы активизировали агентурную сеть, и поступившие дополнительные сведения свидетельствуют: он не только восстанавливал старые связи в Петербурге и Москве, но и действовал во Владимире и Нижнем Новгороде. Им были организованы и налажены рабочие кружки на Обуховском и Путиловском заводах. Кроме того, он вёл активную пропагандистскую работу среди студентов Политехнического института и Университета. В одном из таких кружков состояла Сулимова.

— На какие средства осуществлялась его деятельность?

— Источник финансирования — счета в филиале Лионского кредитного банка и в Коммерческом банке. Среди учредителей последнего значатся «Дойчебанк» и банк «Ливенсон» из Бремена. К сожалению, эта информация для нас закрыта. Выяснить состояние счетов Вайсера не представилось возможным. Текущее местонахождение субъекта также установить не удалось. Хочу заметить, ваше высокопревосходительство, работа идёт крайне медленно, — начал Гессен, сдерживая давно копившееся раздражение. — Мы тонем в многочисленных недопониманиях и межведомственных согласованиях. Официальные запросы за вашей подписью или подписью генерала Дубельта требуют колоссального количества времени и сил. А откровенно оскорбительное отношение к нашим требованиям со стороны банковских служащих и вовсе сводит все усилия на нет.

Герман Иванович сделал паузу, чтобы подчеркнуть вес следующих слов.

— В этих условиях я невольно вынужден согласиться с предложением полковника графа Иванова-Васильева о создании единого разведывательного центра с широкими полномочиями. Меня особенно заинтересовала его идея о создании специальной службы по борьбе с экономическими преступлениями. Считаю это не просто своевременным, но и абсолютно необходимым.

Бенкендорф с неподдельным удивлением посмотрел на начальника первой экспедиции.

— Ваше высокопревосходительство, я позволил себе ознакомить Германа Ивановича с записками полковника, — поспешил внести ясность Дубельт. — Рассчитывая услышать его экспертное мнение.

— И каково же ваше мнение, Герман Иванович? — спокойно, как было в его обыкновении, спросил Бенкендорф.

— Я полностью разделяю выводы полковника, — твёрдо ответил Гессен. — Все службы, призванные обеспечивать безопасность империи, действуют разрозненно. Каждая исходит из собственных интересов и понимания, а не из общей задачи. Вы требуете от меня быстрого результата, ваше высокопревосходительство, но с чем я сталкиваюсь? — голос Германа Ивановича начал срываться, и он уже прямо смотрел на шефа. — Главное управление пограничной стражи отвечало на мой запрос три дня! На все требования ускорить процесс они спокойно отвечали, что подчиняются Министерству финансов и у них есть иная, более важная работа!

Гессен хотел ещё что-то сказать, но сдержался, нервно теребя кожаную папку.

— Глеб Васильевич, — обратился Бенкендорф после долгой паузы, к начальнику пятой экспедиции подполковнику Шурагину. –Что у вас?

— Официальное сообщение и пояснения по поводу покушения на его Величество напечатаны во всех изданиях со строгим указанием не менять текста и не печатать других мнений, чтобы не вызывать разных толкований.

— Все свободны. Леонтий Васильевич, останьтесь.

Когда дверь за последним из присутствующих закрылась, Бенкендорф повернулся к Дубельту. Его лицо выражало не столько гнев, сколько недоумение и холодную настороженность.

— Как это понимать, Леонтий Васильевич? До появления этого полковника Иванова-Васильева Жандармский корпус и Третье отделение вполне справлялись со своими обязанностями и функционировали без нареканий. Теперь же, едва он представил свои записки, все вдруг заговорили о каких-то непреодолимых трудностях в сношениях с другими ведомствами?

— Александр Христофорович, разрешите задать вопрос: вы желаете услышать правдивый ответ или удобную отговорку подчинённого, угодливую для уха начальника? — осторожно осведомился Дубельт.

— И вы туда же, Леонтий Васильевич? — нахмурился Бенкендорф, в его голосе прозвучала лёгкая укоризна.

— Александр Христофорович, — тихо, но твёрдо начал Дубельт, сделав небольшую паузу. — Граф Иванов-Васильев, в силу своего характера и положения, попросту не побоялся озвучить то, о чём многие давно шепчутся в кулуарах. Он человек, не боящийся начальственного окрика, и имеет смелость открыто высказывать своё мнение по вопросам службы. И что самое неприятное… все его замечания, увы, имеют под собой почву. Остальные же, в силу робости или карьерных соображений, не решаются выразить его вслух. Я говорю не о пустых разглагольствованиях, а о конкретных, дельных предложениях по исправлению недостатков в нашей работе. По моему крайнему разумению, нам следует к ним прислушаться и принять на вооружение новые подходы и решения в нашей работе.

Бенкендорф задумался, не отводя от Дубельта тяжёлого, оценивающего взгляда.

— Насколько правдива информация о пограничной страже и банках? — сухо спросил он.

— Информация абсолютно правдива, ваше высокопревосходительство. С банками вопрос обстоит сложнее. Они укрываются за положением о банковской тайне, прописанной в их уставах. Формально они правы. Но позвольте обратить ваше внимание на следующее: в Империи действуют два десятка крупных банков, чья деятельность распространяется по всей России. Министерство финансов зачастую не имеет ни малейшего представления о реальном характере их операций.

Дубельт сделал многозначительную паузу, чтобы подчеркнуть важность следующей фразы.

— А ведь речь идёт о финансовых потоках, прошу заметить, колоссальных и абсолютно неконтролируемых. Финансирование подрывной деятельности Вайсмана — лишь самый очевидный тому пример. При этом у нас нет ни рычагов давления, ни даже законной возможности потребовать отчёта. Подобных случаев — множество. Вот и приходится для выполнения ваших задач изыскивать возможности… — Дубельт чуть помедлил, — подчас не всегда согласующиеся с буквой закона. — Он не отвел взгляда.

— И как часто вам приходится переступать через закон? — уточнил Бенкендорф, и в его голосе зазвучала холодная нотка.

— Нечасто, ваше высокопревосходительство, но такие случаи, увы, имеются. Штаб-ротмистру Володину пришлось через агентов, близких к банковским кругам, добывать сведения, связанные со счетами Вайсера. Иных способов попросту не нашлось.

— Значит, информация о банковских операциях продаётся? — едва заметно усмехнулся Бенкендорф.

— Всё имеет свою цену, Александр Христофорович. Как метко выразился небезызвестный вам граф Иванов-Васильев: «Кто владеет информацией — тот владеет миром».

— Граф Иванов… — задумчиво протянул Бенкендорф. — Без него никуда!

— Что касается Вайсера, ваше высокопревосходительство, я склонен согласиться с полковником Гессеном: субъект, вероятно, бежал за границу по поддельным документам, под другой фамилией, — добавил Дубельт.

— Скорее всего, так оно и есть, — согласился Бенкендорф.

— Также, Александр Христофорович, поступила жалоба от орловского губернатора на бесчинства полковника графа Иванова-Васильева. И подробный доклад от начальника Орловского жандармского управления.

— Как?! Он и там успел отличиться? Что он себе позволяет?! Кем он себя возомнил? — взорвался Бенкендорф.

Дубельт молча переждал волну возмущения, ожидая, когда шеф прикажет продолжить.

— Докладывайте! — резко бросил Бенкендорф.

— Граф провёл собственное расследование и выявил масштабные хищения управляющего имениями графа Васильева в Орловской губернии. Прибыв на место, он в свойственной ему манере принялся наводить порядок. Вскрылся факт, что два соседних помещика семь лет незаконно пользовались землями графа, выплачивая за это мзду управляющему. Попытки пострадавших от его самоуправства найти защиту у губернатора были графом моментально пресечены. Губернский суд постановил: управляющему с сообщниками вернуть украденные пятнадцать тысяч рублей, а помещикам — возместить ущерб по пять тысяч каждому. Самому же губернатору граф пригрозил на будущий год приехать с полной ревизией и аудитом всей губернии.

— И что, он всё это проделал в одиночку? — искреннее удивление отразилось на лице Бенкендорфа.

— Нет, ваше высокопревосходительство. Его интересы представляли юристы высочайшего класса из конторы князя Юсупова — неофициально, разумеется. Граф основательно перепугал весь чиновничий аппарат губернии, предъявив свой жетон. Согласно донесению начальника Орловского жандармского управления, действия графа Иванова-Васильева были резкими, но строго в рамках закона. Весь аппарат губернатора до сих пор трясётся в ожидании последствий. Они не сомневаются, что проверка состоится. Оба помещика, которых полковник «пригласил к ответу», претензий к нему не имеют, признали свою неправоту и немедленно выплатили назначенные судом суммы. Новым управляющим, граф назначил своего брата.

— У него есть брат? — с новым интересом поинтересовался Бенкендорф.

— Так точно, Александр Христофорович. Сирота, усыновлённый семьёй графа. Он принял их фамилию — Александр Алексеевич Иванов. По отзывам, молодой человек весьма хваткий, расторопный и умный. Успешно ведёт все торговые дела семьи.

— Однако… — Бенкендорф задумчиво постукивал пальцами по столу. — Я, право, не успеваю следить за всеми деяниями этого графа.

Дубельт едва заметно усмехнулся про себя.

— Согласитесь, ваше высокопревосходительство, действия графа хоть и непредсказуемы, но решительны и, как правило, весьма эффективны. Он обладает редким умением добиваться поставленной цели.

— В том-то и вся опасность подобных людей, — мрачно заметил Бенкендорф. — Пока он на нашей стороне — это благо. Но стоит ему выйти из-под контроля или, не дай Бог, обратиться против нас — ущерб для Империи может быть неисчислимым.

— Вполне разделяю ваши опасения, Александр Христофорович. Однако до сих пор граф не подавал ни малейшего повода сомневаться в его лояльности. Позвольте напомнить вам слова, которые он изволил сказать великому князю Павлу Николаевичу: «Правители приходят и уходят, а Россия — пребывает в веках. Я служу именно ей». По моему достойный ответ и как мне кажется у него нет повода обижаться на нас, Александр Христофорович.

Глава 20

— Раз уж мы заговорили о графе… Как у него обстоят дела на Кавказе? — спросил Бенкендорф.

— Нам поступил от него подробный доклад. Главное, о чём он ходатайствует — это об отмене института аманатов, то есть заложников. И обосновал он это весьма аргументированно и убедительно. Я, должен признать, согласен с ним по всем пунктам его представления. Он просит, чтобы указ об отмене был издан за собственноручной подписью Его Императорского Величества — дабы избежать любых разночтений и проволочек при исполнении, которые непременно возникнут, будь он издан какой-либо низшей инстанцией. Что касается работы по выявлению шпиона… она ведётся, но пока, увы, ощутимых результатов нет.

— Хорошо, я ознакомлюсь и решу, как вести дело далее. Что ещё?

— Касательно Секретного комитета по крестьянскому вопросу… Предполагаемые две недели, выделенные его величеством на рассмотрение поправок, растянулись уже на месяц. Воз, что называется, и ныне там, — осторожно доложил Дубельт.

— Его величество неоднократно изъявлял своё недовольство подобной волокитой. Вчера он ввёл в комитет князя Юсупова, надеясь на его познания и опыт в управлении имениями и крестьянами. Вернее, на опыт сотрудников его юридической конторы. Ни для кого не секрет, что князь является её фактическим владельцем, и многие в высшем свете относятся к этому его «детищу» с большим осуждением и неприятием, — нахмурился Бенкендорф.

— Ваше высокопревосходительство, осмелюсь напомнить вам о записках графа Васильева, что хранятся в нашем секретном архиве. На мой взгляд, соображения, высказанные графом Ивановым-Васильевым по сему вопросу, отличаются взвешенностью и глубиной продуманности. Они не увязают в мелких частностях, но в общем направлении вполне могут послужить основой для начала преобразований. Стоило бы внимательно их изучить и выделить рациональное зерно.

— Вкратце напомните мне суть, — оживился Бенкендорф.

— Суть такова: резкая и полная отмена крепостного права вызовет мощную волну недовольства с обеих сторон, особенно среди землевладельцев. Он предлагает поэтапное проведение реформ. Начать с малого и постепенно подвести всех заинтересованных к осознанию, что прежняя форма отношений между помещиками и крепостными не только устарела, но и препятствует всякому прогрессу. И тому подобные здравые суждения. Пример его поместье Юрьевское, несмотря на то, что он дал вольную всем желающим, воспользовались этой возможностью единицы и то остались на землях графа на договорных условиях. Остальные крестьяне пожелали остаться во владении графа. Дарованная вольность пугает крестьян не имеющих понятия, как жить дальше. При хорошем помещике крестьяне защищены от произвола и обмана других. И таких большинство.

— Что ж, схема вполне рабочая. Леонтий Васильевич, доставьте эти записки мне. Ознакомлюсь с ними обстоятельно.

Спустя два дня. Дворец князя Юсупова.

В кабинет, нарушив утреннее спокойствие, почтительно вошёл слуга.
— Ваше сиятельство, к вам нарочный от жандармского управления, корнет, — доложил он, слегка склонив голову.

Князь отложил перо и с лёгким удивлением поднял глаза. Визит столь необычного гостя сулил нечто из ряда вон выходящее.
— Пригласи, — кивнул он.

Спустя мгновение в дверях возникла подтянутая фигура в синем мундире. Жандармский офицер щёлкнул каблуками и чётко отрапортовал:
— Ваше сиятельство, имею честь вручить вам пакет по высочайшему повелению.

Он положил на край стола плотный конверт с сургучной печатью.
— Прошу вас расписаться в получении, — добавил корнет, подавая князю журнал.

Юсупов бегло поставил подпись, едва сдерживая нетерпение. Едва только офицер, отсалютовав, скрылся за дверью, князь сорвал печать.

Внутри лежала краткая записка за подписью генерал-майора Дубельта и несколько листов, исписанных аккуратным канцелярским почерком.

«Его сиятельству князю Борису Николаевичу Юсупову.

Ваше сиятельство, препровождаю по высочайшему соизволению выдержки из дневниковых записей его сиятельства графа Васильева. Оригиналы хранятся в секретном архиве жандармского управления, в связи с чем содержание сих документов не подлежит разглашению. В случае возникновения вопросов, вам дозволяется обратиться за личными разъяснениями к графу Васильеву.

Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов, генерал-майор Дубельт.»

Отложив в сторону лаконичную записку, князь с возрастающим интересом погрузился в чтение. На пяти листах были тезисно, но исчерпывающе изложены смелые и глубокие соображения относительно крестьянского вопроса и предстоящей земельной реформы.

Сперва он пробежал текст глазами, схватывая суть, затем, поражённый, вернулся к началу для вдумчивого, обстоятельного изучения. Перечитывая каждый тезис, он мысленно сверял его с собственными давними соображениями и проектами, которые годами обсуждались в высших кругах. Его взгляд, скользя по строкам, написанным чётким канцелярским почерком, становился всё более пристальным.

— Не готовое решение, конечно, — тихо проговорил он сам с собой, откидываясь на спинку кресла. — Но сколь много в этом рационального зерна! И, что главное, — вполне осуществимо. Полагаю, Киселёв, Харитонов и Сладков ухватятся за подобные положения. Они удивительно созвучны их собственным наработкам.

Однако его мысли, против воли, упорно сворачивали в иную сторону. Он вновь и вновь возвращался к автору этих строк. Его дочь… и этот загадочный граф Иванов-Васильев. Откуда у этого, в сущности, внезапно появившегося молодого человека, столь обширные познания и такая государственная мудрость? Эти мысли выдают не кабинетного мечтателя, а опытного практика, знающего цену и слову, и делу. Нет, — поправил себя князь, — они просты и гениальны в своей неожиданности и прозорливости. Осталось только проработать детали и убедить остальных. Князь поднялся из-за стола и распорядился подать карету — давно уже пора было проведать дочь и внучат.

По дороге в Ильино мысли его вновь и вновь возвращались к графу Иванову. Возникло даже жгучее желание встретиться с ним лицом к лицу, поговорить обстоятельно — не только о реформах, но и о делах.

В душе князь Юсупов был не только аристократом, но и коммерсантом, человеком дела. Мелкая торговля его не занимала — его привлекали проекты масштабные, сулящие влияние и прибыль. Будучи человеком прогрессивным и свободным от предрассудков, он, однако, вынужден был скрывать свою причастность ко многим предприятиям, сохраняя видимость светских приличий.

А граф Иванов, судя по всему, ничего не скрывал. Он открыто занимался торговлей, вкладывал капиталы в производства — и, что удивительнее всего, совершенно не нуждался в признании высшего света. Ходили слухи, что он и вовсе презирает аристократию, предпочитая ей общество деловых людей или его единомышленников. И, учитывая его происхождение и воспитание, свет платил ему той же монетой — принимая сложившееся положение, но не принимая его самого в свой круг. К тому же, в свете ходили упорные слухи о его дружеских отношениях с цесаревичем и великим князем Павлом. Подобная близость к престолу могла в ближайшем будущем коренным образом изменить положение графа при дворе. Да и сейчас он достиг немалого: вести себя с губернаторами и прочими влиятельными лицами с такой независимостью мог позволить себе далеко не каждый. Очевидно, граф пользуется особым покровительством первых лиц государства. Даже шеф жандармского корпуса, судя по всему, благоволит к нему и ценит его. Определённо, стоит присмотреться к этому человеку поближе и, быть может, найти способ сблизиться с ним через графа Васильева.

Зимний дворец. Кабинет Императора.

Граф Бенкендорф вошёл в кабинет, где помимо императора присутствовали его сыновья, цесаревич Александр и великий князь Павел. До его появления они, видимо, оживлённо что-то обсуждали — об этом красноречиво свидетельствовало возбуждённое и несколько разочарованное выражение лица наследника.

— Здравия желаю, ваше величество. Здравия желаю, ваши высочества, — чётко отрапортовал Бенкендорф.

— Здравствуйте, Александр Христофорович. Вы подготовили доклады, о которых я вас просил?
— Так точно, ваше величество. В том порядке, как вы изволили указать. — Бенкендорф положил на стол императора объёмную папку с бумагами. — Помимо этого, осмелюсь просить ваше величество о рассмотрении ходатайства командира отряда личной охраны, подполковника Бекасова, и ротмистра Малышева.

Он бережно положил на край стола ещё одну, менее объёмную папку.
— По моему мнению, их просьбы вполне уместны и даже полезны для будущего.

Император взял папку и углубился в чтение. Присутствующие почтительно замерли в ожидании. Николай Павлович с детства питал слабость ко всему военному, обожал армию, досконально знал её традиции и неписаные законы. Он никогда не гнушался вникать в мельчайшие детали, касавшиеся обмундирования, снаряжения и быта солдат и офицеров.

— «Ввести традицию о зачислении навечно в списки личного состава формирования, во все времена его существования, дабы увековечить память о подвиге, свершённом во славу Отечества», — медленно, вдумчиво прочёл вслух император и на мгновение задумался.

— Ваше величество, — почтительно вступил великий князь Павел, видя его размышления. — Ротмистр Малышев, по всей видимости, увидел подобную традицию в батальоне полковника графа Иванова-Васильева. При каждом торжественном построении командир первого десятка или первой сотни выходит вперёд и зачитывает имена четырёх пластунов, геройски погибших в бою с горцами. Подчеркну, такой чести удостаивается не каждый павший, а лишь тот, кто совершил истинный подвиг.

— И что же это был за подвиг? — с искренним интересом спросил император, отрываясь от бумаг.

— Они вчетвером вступили в бой с превосходящим отрядом горцев. На предложение сложить оружие ответили, что пластуны не сдаются, и бились до последней возможности, пока все не пали. Говорят, они нанесли нападавшим такой урон, что те в бессильной ярости изрубили их тела уже после смерти. Полковник граф Иванов-Васильев тогда и приказал зачислить героев навечно в списки первой сотни. По моему мнению, это весьма достойная традиция. И охранник, павший, защищая вашу особу, безусловно, достоин такой же чести.

— Соглашусь с вами. О героях должны помнить, как и о подвиге им свершённом.

Николай размашисто наложил свою подпись.

— Хотел бы просить вас, ваше величество, –заговорил цесаревич. — Согласитесь, батальон графа Иванова — Васильева заслужил право иметь своё батальонное знамя.

— Что же, и с этим соглашусь. Заслужили. — усмехнулся Николай. Вызвал адъютанта и отдал ему соответствующее распоряжение.

— Простите мою настойчивость, ваше величество, но всё же, вы разрешите мне поездку по южным губерниям и на Кавказ? — с затаённой надеждой спросил цесаревич.

— Мы уже говорили об этом и я не вижу необходимости обсуждать этот вопрос. — нахмурился Николай.

Глава 21

После вечернего намаза артиллеристы батареи отряда Абдулах-амина, закончив скудный ужин, собрались у костра. Батарея была сборной — дезертиры, пленные русские, хоть немного знакомые с пушечным делом. Командовал ею кабардинец Барас, некогда служивший в русской конной артиллерии, а ныне примкнувший к повстанцам. Под его началом было пять трофейных орудий.

Истинной душой батареи был его помощник — бывший бомбардир Сидоров Антип, уже более десяти лет живший среди чеченцев. Приняв ислам, он получил имя Ибрагим, обзавелся семьей и двумя сыновьями.

— Слышь, дядька Антип, а как воевать-то будем? У нас ведь по пять выстрелов на пушку? — нарушил тишину Прохор, новобранец из линейного батальона, сбежавший полгода назад и нашедший пристанище в горском ауле.

Антип молча смотрел на пляшущие языки пламени, его мысли были далеко. Перед ним вставали картины прошлого. Он вспомнил тот бой, где его вместе с фейерверкером захватили в плен. Им предложили выбор: принять ислам и сражаться против царя или смерть. Его командир отказался, и горцы на глазах Антипа холоднокровно перерезали ему горло. Он до сих пор слышал тот ужасный хрип и видел, как алая кровь хлестала на землю, а тело дёргалось в последних судорогах. Не в силах побороть страх, Антип согласился на всё. Его подлечили, он принял новую веру и имя.

Через год Ибрагим уже стрелял по своим. В бою против русского обозного отряда, два его метких выстрела скосили половину прикрытия. За это он получил похвалу от самого Абдулах-амина и денежную награду. Последующие бои принесли ему доверие горцев, женитьбу на Зарине, которая родила ему двух сыновей. Жизнь постепенно наладилась, но прошлое не отпускало. Каждый раз, как требовался артиллерист, его срывали с места. Вот и теперь он, а не беспечный Барас, пропадавший бог знает где, по-настоящему командовал батареей.

Антип тяжко вздохнул, подняв глаза на Прохора.
— А как воевали всегда, Прошка? — тихо ответил он. — Со сбережением.

Прошло столько лет, но Антип, теперь Ибрагим, отлично понимал то, что лишь смутно чувствовал в самом начале: войну горцы не выиграют. Исход её был предрешён. Рано или поздно горцев принудят к миру и Россия заберёт эти земли под свою руку. Он лишь надеялся, что случится это не скоро, что у него есть ещё время.

Очередной набег, в котором им предстояло участвовать, лишь подольёт масла в огонь. Русское командование в ответ наверняка направит карательные отряды. И кто знает, как далеко те зайдут в своем усердии. При штурме непокорных аулов потребуют выдать всех перебежчиков, дезертиров и пленных. Участь дезертиров не вызывала у Антипа сомнений: расстрел или виселица.

В мыслях его созревал единственный выход — уходить в Турцию. Он был искусным шорником, ремесло его высоко ценилось, а значит, мог прокормить семью на новом месте. Да и неплохие сбережения, скопленные за эти годы, были надёжным подспорьем.

— Решено, — тихо выдохнул он, словно заключая сделку с самим собой. — После этого набега — уходим.

Словно сбросив груз, Ибрагим отогнал мрачные мысли и посмотрел на замиравшие угли костра. Оставалось выйти живым из предстоящей передряги.

— Я чего из роты сбежал, дядька Антип. — Грустно вздохнул Прохор.

— Ибрагим я, Прошка, привыкнуть уже должон, Ибрагим, не как иначе.

— Ладно, дядька Ибрагим. Воевать не хотел, из старообрядцев я. Ан вишь как получается, думал вольно жить буду, а тут опять воевать заставляют и отказа не принимаю. — Совсем сник Прошка.

— Ты, это, Прошка, не кручинься так. Меня держись. Даст бог переживём эту замятню и в Турцию уйдём. Возьму тебя в выученики, проживём как-нибудь.

— Век за тебя молиться буду, дядька Ибрагим. — маленькая надежда вспыхнула у Прохора.

— Полно тебе, вот как устроим всё, тогда благодарить будешь. А пока Прохор, придётся тебе веру исламскую принять.

— Это, как же, веру отцов предать? — ошарашенный Прошка уставился на Ибрагима.

— А ты как хотел. С волками жить по-волчьи выть. Да и какая разница тебе, как молиться. Мусульмане тож однобожники, токма пророк у них другой. Без этого в Турции не прожить. Да и тута не получится. Ты Прохор не кобенься, апосля пойдём к мулле. Скажешь ему, так, мол, и так, хочу ислам принять. Через это и отношение к тебе переменится. Сделаешь как я тебе сказываю. Обратной дороги нам нет, порешат нас, как изменщиков. Да и крови русской на нас по самое горло. А ежели с верой православной на туретчине будешь, так в рабы тебя быстро определят.

Прохор совсем сник под грузом тяжких раздумий. Его плечи опустились, а взгляд утонул в догорающих углях костра.
— И стоило ли оно того? — тихо, словно самому себе, проговорил он. — Одно ярмо на другое менять…

Ибрагим внимательно посмотрел на юношу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую жалость.
— Ну, не скажи, — мягко возразил он. — Ярмо ярму рознь. Быть ремесленником в Туретчине — не рай, конечно. Но это и не та беспросветная кабала, что ждала тебя в крепостной неволе. Там ты будешь зависеть от своего мастерства, а не от прихоти барина. Так что думай. Принуждать тебя не буду, Прохор.

Он помолчал, подбирая слова.
— Скажу тебе от души — по нраву ты мне пришёлся. Работящий, руки с того места растут. Из тебя выйдет хороший шорник, даже не сомневайся.

Ибрагим тяжко поднялся, отряхивая полы черкески.
— Ладно, давай спать. Завтра работы невпроворот.

Он устроился на бурке, отвернулся, давая Прохору возможность остаться наедине со своими мыслями.

***

Флетчер благоразумно умолчал о провалившейся вылазке против Шайтан Ивана. Вернувшись в ставку Абдулах-амина, он исподволь, но настойчиво подталкивал имама к скорейшему выступлению. На одном из закрытых совещаний его внимание привлек бывший поручик русской службы, поляк Ян Собеский. Он командовал всеми соотечественниками, собравшимися под знаменем имама, — пожалуй, самой боеспособной частью его войска: семью десятками пехотинцев и четырьмя десятками лихих всадников. Все они горели ненавистью к России за подавленное восстание и перенесённое унижение. «Великая Польша от моря до моря» — вот их мечта, их цель, ради которой они сражались с отчаянной яростью.

Именно поручик предложил на совете детальный план нового набега на Линию.
— Уважаемый Абдулах-амин, — начал Собеский. — Тактика, которую недавно применял Хайбула, мне кажется наиболее верной. Но мы должны развить его успех.

Все сделали вид, что не заметили как скривилось лицо имама при упоминании Хайбулы.

— Я предлагаю нанести не один, а четыре отвлекающих удара по новой линии: по двум недостроенным постам и трём станицам, лишённым защитных укреплений. Пятый, основной удар, следует направить через чечен-ауховские селения в сторону земель аварского хана, дабы покарать тех, кто переметнулся на сторону русских. Мы должны прорваться там, как можно глубже.

Хитрость в том, — голос поручика зазвучал увереннее, — что самый сильный отряд с артиллерией мы скрытно поставим в засаде у реки Асхал, там, где дорога из Грозной вплотную подходит к берегу. До ближайшего брода — не меньше пол версты. Наш берег лесист и порос густым кустарником, идеальное укрытие. Любой отряд, идущий на выручку, окажется у нас как на ладони. Главное — обеспечить полную скрытность, чтобы нас не обнаружили прежде времени.

— А почему ты уверен, что они пойдут именно этой дорогой на помощь? — с искренним интересом спросил Абдулах-амин.

Первым ответил Булат Темроев, мудир Чечни, внимательно слушавший план.
— Он прав. Эта дорога единственная, пригодная для быстрой переброски войск с пушками. Остальные тропы короче, но они трудны для обоза — сплошные овраги и мелкие речушки. — Булат задумчиво провел рукой по карте. — Мы разобьём выдвинутый на помощь отряд и тут же обрушимся на саму Грозную. Нам не нужно брать крепость штурмом, достаточно разорить её предместья, выжечь склады. Это уже будет громкая победа! Русские не рискнут послать слишком большой отряд, чтобы не ослабить гарнизон. А тот, что пошлют, мы сможем расстрелять в упор из пушек из нашей засады. Замысел хорош. Я готов возглавить отряд и лично подготовить засаду.

— На чеченцев-ауховцев пошлём Сайфулу с наёмниками. Под его начало отойдут восемь сотен, — твёрдо заявил Абдулах-амин, обводя взглядом собравшихся. — Усилим их чеченцами из горных тейпов и предгорий. Теперь нужно решить, кто поведёт отряды на Сунженскую линию. Я обдумаю ваши предложения. Благодарю тебя, Ян, за твой острый ум и смелый замысел.

Имам сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.
— Надеюсь, все здесь присутствующие понимают: наши планы должны оставаться в стенах этого дома. Малейшая утечка — и мы все сложим головы. Каждый узнает действия своих отрядов лишь в день выступления.

Совещание было окончено. Ставка опустела, но Абдулах-амин жестом удержал мудира Чечни.
— Булат, останься.

Когда дверь закрылась, имам повернулся к нему, и в его глазах читалась не радость от удачного плана, а привычная, изнуряющая подозрительность.
— Скажи мне как воин воину… Можем ли мы доверять этим русским и полякам? Не занесём ли мы змею себе за пазуху?

Булат внимательно выслушал, его лицо оставалось невозмутимым.
— Уважаемый имам, русским дезертирам дорога назад заказана. Их ждёт только виселица. Поляки… их ненависть к русскому царю — тлеющий уголь, что не остыл с тех пор, как было растоптано их восстание. Поляки горды и мстительны, они воюют не за нас, а против России. Я не вижу для них иной выгоды, кроме нашей победы. Но если опасения ваши не дают вам покоя, — Булат почтительно склонил голову, — мои люди будут их незримой тенью. Порядок будет обеспечен.

Абдулах-амин долго смотрел на трофейную карту, лежащую на столике. Сгущались вечерние сумерки. Наконец он обернулся, и его голос прозвучал с новой решимостью.
— Готовь главный отряд, Булат. Осмотри место для засады сам, всё продумай до мелочей. И готовься — я сам поведу ударную силу. Если всё исполнится, как задумано, мы не просто разобьём карательный отряд… мы заставим содрогнуться стены самой Грозной.

После совещания Флетчер пригласил Яна Собеского к себе в шатёр. Ужин остался позади, и теперь они беседовали на французском, потягивая густое вино.

Флетчер, которого здесь знали как Фарух-агу, сделал первый тост.
— Дорогой Ян, я должен выразить своё искреннее восхищение вашим планом набега на русскую линию. Блестящая стратегия. Впрочем, для поляка это неудивительно. Ваш народ рождён для войны — мужественный и отчаянно храбрый.

Ян с лёгкой, почти незаметной улыбкой склонил голову.
— Благодарю вас, Фарух-ага. Ваши слова для меня много значат. Вы правы, мы не смиримся с участью слуг русского царя. Мы будем бороться, пока не вернём себе былое величие.

— Похвальное стремление, — кивнул Флетчер, и в его глазах мелькнул расчётливый блеск. — Поверьте, я искренне хочу помочь вам в этом. Но скажите, как вы видите своё собственное будущее?

Собеский отвёл взгляд, уставившись на пламя свечи.
— Я не строю далёких планов. Для меня достаточно того, что сабля в моей руке направлена против русских. Это мой долг — мстить за отца и брата, павших во время восстания. — Он замолчал, а затем с внезапной горечью добавил: — Меня огорчает лишь одно: Абдулах-амин не доверяет мне полностью. Его люди не понимают, что упускают шанс нанести врагу сокрушительный удар. Единое командование, чёткое исполнение приказов — и мы могли бы добиться куда большего. Но за три года в их рядах я убедился: это невозможно. Единственный, кто мог хоть как-то управлять этой стихией, был Хайбула. Под его началом отряды действовали куда успешнее. И сейчас я не уверен, что Абдулах-амин прислушается к моему совету и решится привести план в действие.

Флетчер ободряюще улыбнулся и наполнил бокалы.
— Не сомневайтесь, Ян. Он прислушается. Ваш план безупречен. Просто потому, что других вариантов у него нет. — Он сделал паузу, изучая поляка поверх края бокала. — Но что-то мне подсказывает, что вы раскрыли далеко не все карты, дорогой Ян. — В уголках его глаз заплясали хитрые морщинки.

Ян оценивающе взглянул на собеседника, затем сделал большой глоток вина.
— Превосходное вино, — одобрительно протянул он, ставя бокал на стол. — Вы правы, Фарух-ага. Абдулах-амин, без сомнений, захочет принять командование на себя. Он видит, что шансы на победу велики, а ему позарез нужен авторитет «великого победителя русских». Пусть себе. Мне не нужна слава — мне нужен результат.

Он обвёл пальцем по краю бокала.
— Финал операции напрашивается сам собой. Я предусмотрел переправу кавалерии для нанесения завершающего удара по разбитой колонне. А дальше… — Ян многозначительно усмехнулся, — дальше — как вам будет угодно. Можно пройтись огнём по предместьям Грозной. Можно обрушиться с тыла на две станицы и всё, что есть в округе. Осталось лишь всё это осуществить.

— Прекрасно, — тихо прошептал Флетчер, и в его глазах вспыхнул огонь азарта. — Сделайте всё возможное, Ян. И знайте — вы не останетесь без моей поддержки. Если возникнут осложнения, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— Благодарю вас, Фарух-ага. Я не забуду этих слов, — Ян поднялся. — Ужин и вино были великолепны, но мне пора к своим людям.

— Постойте, — остановил его Флетчер и крикнул в сторону входа: — Кумар, принеси-ка ещё одну бутылку этого вина! Выпейте на досуге, Ян. И вот ещё… — Он достал из складок халата небольшой, туго набитый кошель и протянул его Яну. — Здесь двадцать золотых. На продовольствие и фураж. Не смущайтесь — голодный солдат плохой воин.

Ян на мгновение задержал взгляд на кошельке, затем твёрдой рукой взял его и бутылку.
— Благодарю вас, — кивнул он без лишних слов, и вышел из шатра в сгущающиеся сумерки.

Флетчер сидел в глубокой задумчивости, его взгляд был устремлен в одну точку, но видел не убогие ковры шатра, а далекие перспективы. Ему отчаянно нужен был громкий, оглушительный успех — не просто удачный набег на русскую линию, а нечто такое, о чем заговорили бы в штабах и канцеляриях. Ценность имел не столько реальный урон, нанесенный врагу, сколько шум, молва, пересуды вокруг этой операции. Искра сомнения, раздутая в слух, — вот что могло стать его пропуском к свободе. С этим в кармане он мог бы уже смело просить отставки, завершить эту изматывающую душу игру. Уголки его губ непроизвольно дрогнули, и на лице, на мгновение, расцвела тихая, мечтательная улыбка.

Глава 22

Начальник штаба Сунженской линии полковник Савин Давыд Ильич, получив тревожное донесение от своего первого помощника капитана Лесникова, в который раз безуспешно искал выхода из сложившегося опасного положения. Вынесенные далеко вперёд, на самый край оборонительной линии, новые станицы и военные посты были подобны незажившим ранам на теле линии обороны. Их укрепления строились медленно и находились в разной, но всегда недостаточной степени готовности. В случае внезапного нападения горцев их участь была предрешена. Все попытки полковника донести эту простую мысль до начальника, генерала Головина, наталкивались на глухую стену высокомерного непонимания и вызывали лишь раздражение.

— Послушайте, Давыд Ильич, — на этот раз генерал, отложив перо, посмотрел на полковника с нескрываемым раздражением. — Неужели вы и вправду так серьёзно опасаетесь этих банд разбойников? Вам должно быть стыдно, как офицеру. Помню, во время компании в Польше, я с тремя ротами при одном орудии обращал в бегство тысячи восставших. А ведь поляки, смею заверить, не самые плохие солдаты в Европе! А вы всё твердите мне об опасности со стороны каких-то диких горцев. Хватит сеять панику!

Он резко встал и прошелся по кабинету.
— Приведите войска в полную боевую готовность, ускорьте строительство укреплений силами гарнизонов. Направьте в помощь сапёрную роту. Пусть солдаты займутся делом, а вы не предавайтесь пустым опасениям. Право слово, не понимаю вашей тревоги, полковник.

Полковник тяжело вздохнув сказал единственное, что у него оставалось.

— Слушаюсь ваше превосходительство.

Вернувшись в свой кабинет, полковник Савин ещё долго не мог справиться с гнетущим раздражением. Генеральские насмешки жгли душу обиднее, чем открытое хамство. Наконец, сжав кулаки, он принял решение.
— Ординарец! Немедленно ко мне капитана Лесникова!

Вскоре в дверь постучали, и на пороге появился знакомый силуэт.
— Здравия желаю, господин полковник. Вызывали?
— Проходите, Вадим Сергеевич, — устало кивнул Савин. — Только что был у его превосходительства. В очередной раз. Снова выслушал лекцию о чести мундира и был удостоен звания «главного паникёра Кавказа». По мнению Головина, мы тут сидим и зря казённый харч проедаем, пугаясь «шаек дикарей».

Капитан, внимательно выслушал, мрачнел с каждым словом.
— Сочувствую, Давыд Ильич. Но я вынужден быть прямолинейным: если грянет беда, а мои источники уверяют, что горцы не просто собираются, они готовят набег, то отвечать головой придётся нам. И в первую очередь, вам. Позволю себе даже предположить, какими будут первые слова на разборе последствий набега.

Савин горько усмехнулся.
— Не томите, Вадим Сергеевич, поделитесь своим пророчеством.

— Скажут так: «Господин полковник, его превосходительство человек новый, на Кавказе всего несколько месяцев. Но вы то здесь пятый год служите! Вы должны были настоять, убедить, предусмотреть! Почему не были приняты меры?» А потом посчитают убитых и сожжённые станицы… дальше рисовать картину.

Полковник тяжело откинулся на спинку кресла, его взгляд уставился в потолок.
— М-да… Весьма убедительная картина. И совершенно справедливые вопросы. — Он перевёл на капитана усталые глаза. — Так что же нам теперь делать, капитан? Вот в чём главный вопрос. И ответить на него предстоит нам с вами. Других вариантов не вижу.

— Давыд Ильич, давайте исходить из существующих реалий, — капитан Лесников подошёл к карте, висевшей на стене кабинета. — Самый слабый участок на нашей линии — вот здесь: три новые станицы и два военных поста. Они как гнилые зубы — шатаются, и одного хорошего удара будет достаточно. Предлагаю усилить их за счёт резервов со старой линии. Можно временно перебросить казачьи сотни Терского полка и пластунскую сотню Отдельного Кавказского батальона. Чуть дальше, здесь, — он ткнул пальцем в точку на карте, — стоит ещё одна сотня Моздокского полка. Её тоже можно задействовать.

— То есть, вы предлагаете, Вадим Сергеевич, выдвинуть в этом году несколько регулярных команд и казачьих сотен вперёд, создав временный укреплённый рубеж? — уточнил Савин, вдумчиво изучая карту.

— Именно так. Казаки в тех станицах только-только готовятся собрать урожай. Потеря его для них, верный голод. Но есть нюанс, — Лесников сделал многозначительную паузу. — Любые перемещения казачьих подразделений необходимо согласовать с войсковым атаманом. Военная администрация может командовать ими напрямую только в условиях объявленного военного положения.

— Думаете, атаман откажет? — полковник вопросительно поднял бровь.

— С атаманом? Нет, Давыд Ильич, с Николаем Леонидовичем мы найдём общий язык. Он человек разумный, и речь идёт о защите его же станиц. А вот с командиром Пластунского батальона, полковником Ивановым, я лично не знаком. Много о нём слышал от подполковника Шувалова, тот отзывается о нём с нескрываемым восхищением. Пересказывать все слухи — дело неблагодарное. Скажу одно: сделать столь стремительную карьеру, из подпоручика в полковники, за такое короткое время да ещё и при таком иконостасе… Георгиевский кавалер, ко всему прочему. Согласитесь, это о многом говорит.

— Да, и я о таком чуде слышал, — хмыкнул Савин. — Но чести быть представленным ему не имел. Где его штаб?

— В Пластуновке, под станицей Романовской. Штаб и две сотни.

Савин помолчал, обдумывая план, затем резко поднялся.
— Вот что, Вадим Сергеевич. Ваша задача — отправиться в Пятигорск. В кратчайшие сроки согласуйте с атаманом и полковником Ивановым вопросы взаимодействия. И… — полковник понизил голос, сделав акцент, — кулуарно, очень осторожно, объясните им всю деликатность нашей ситуации. Пусть это останется между нами. Генералу докладывать пока не будем.

— Слушаюсь, господин полковник. Будет исполнено.
Капитан чётко повернулся и вышел из кабинета, оставив полковника наедине с картой и тяжёлыми мыслями.

***

Хорунжий Егор Лукич Фомин, начальник тыловой службы Отдельного пластунского батальона, подъехал к дому своего двоюродного брата, приказного Григория Наледина. Они были с Гришкой и Анисимом не разлей вода — вместе служили в четвёртой сотне Семёновского полка, хлебнули лиха в стычках с горцами, дружбу закалили в бою. Потому-то Егор и привлёк проверенного товарища к прибыльному «ковровому делу» — предприятию, организованному под эгидой их командира.

Суть была проста: Григорий закупал у горянок узорчатые ковры, формировал из них партии и отправлял на продажу в Москву и Петербург. Фомин, вкладывавший в это дело и казённые, и свои средства, доверял другу как себе и редко проверял его отчёты — всё всегда сходилось «тютелька в тютельку».

Удар пришёл откуда не ждали. Второй служащий приёмной конторы, случайно подсмотрев, сколько одна из мастериц получила на руки, заинтересовался и провёл своё маленькое расследование. Оказалось, Григорий систематически недоплачивал каждой горянке по полтине с ковра, проводя в книгах полную сумму. Разница оседала в его кармане. При оборотах в сотни ковров набегала очень приличная сумма. Горянки, наивно полагая, что так и должно быть, жаловаться не смели.

Егор Лукич, узнав о подлом деле, отказывался верить. Предательство брата било больнее, чем любая финансовая потеря. Всё ещё надеясь на ошибку или навет, он решил лично поговорить с Григорием и посмотреть ему в глаза.

— Здравствуй, Егор. Проходи в дом, — Григорий распахнул дверь, но сразу по лицу гостя понял, что визит этот неспроста. — Что случилось?

— Случилось, Гриша, — тяжело вздохнул Егор, проходя в горницу и садясь за стол. Он обвёл взглядом знакомую обстановку, будто ища ответа на полках, и упёрся суровым взглядом в глаза брата. — Сам покаешься, али нам иначе решать придётся.

— Ты о чём, Егор? — в глазах Григория мелькнула тревога, но он попытался сделать вид, что не понимает. — Чего не так?

— Значит, по-хорошему не выйдет? — тихо, но твёрдо спросил Егор, не отводя взгляда. — По-родственному?

Григорий не выдержал этого взгляда. Его глаза опустились, уставились в деревянную столешницу. Он молчал, сжав кулаки.

— И много успел прикарманить? — почти шёпотом спросил Егор.

Молчание стало невыносимым.

— С чего это ты вздумал меня вором называть?! — вдруг вспылил Григорий, срываясь на крик, в котором злость смешалась с отчаянием. — Подумаешь, отщипнул у вашего барчука копейки! Чай, не убудет с него! А то я не знаю, сколь он загребает с нашего горба? Прыгаете вокруг него, как шавки прикормленные, всё в рот ему заглядываете! Земли у него, имения, добра — завались! Не обеднеет он от моей доли малой! Решил попенять меня из-за этих жалких грошей?!

Он тяжело дышал, сверкая глазами. Но под испытующим, спокойным взглядом Егора его пыл вдруг угас. Григорий сник, будто из него выпустили весь воздух. Голова его бессильно опустилась, плечи ссутулились под тяжестью внезапно нахлынувшего стыда.

— Ну вот он я… — прошептал он уже беззвучно. — Хошь зарежь… хошь под арест… Всё едино.

— «Шавки» говоришь? «Земли, имения»? — спокойно, но с ледяной холодностью в голосе начал Егор. — Быстро ты, Гриша, забыл, как мы перебивались с хлеба на квас до прихода нашего командира. Он сам, без роду и племени, желторотый щегол, выслужился в люди и нас за собой потянул! А ты… сучий потрох… — голос Егора внезапно сорвался в низкий, звериный рык. Он резко наклонился к брату, и тот инстинктивно отшатнулся. — Ты себя дерьмом вымазал и нас с Анисимом в эту грязь втоптал!

Егор выпрямился, смотря на брата с презрением.
— То, что командир богат и знатен то его заслуга! Кто тебе мешал тянуться к лучшему? Нет, ты решил воровать, ибо по скудоумию своему ничего путного придумать не смог! Дали тебе шанс — золотой шанс! Работай, честно зарабатывай, радуйся жизни. Ан нет! Зависть да жадность тебя сгубили. И кто ты теперь? Неблагодарная свинья, позорище казачьего рода!

Егор умолк, давясь собственной обидой.
— Ты даже не представляешь… какую занозу ты мне в душу вогнал. Мой собственный брат… Тебе ж плату хорошую положили — больше, чем ты за год в поле видел! В том-то и беда, Гриша, что ты за жалкие гроши свою казачью честь в грязь растоптал.

— Прости, братка… бес попутал… — по скулам Григория прокатились редкие, тяжёлые мужские слёзы. Он утёр лицо рукавом рубахи. — Что же теперича делать-то? Ежели ославлюсь — не жить мне в станице. И сам не пойму, как решился… Думал, никто и не заметит… — его голос звучал безнадёжно.

— «Не заметит»… — горько передразнил его Егор. — Дурья твоя башка! Ты что, думаешь, в пустыне один живёшь? Сколько ни хоронись, а лжа на правду выйдет. Сколько успел схитить? Смотри, не ври мне, Григорий.

— Сто целковых… — выдохнул Гриша, потупив взгляд.

— Жалованье твое — двенадцать рублей в месяц. Будешь каждый месяц отдавать по пяти. До последней копейки. И смотри у меня, Григорий… — Егор пригрозил ему пальцем, — не дай бог, ещё что сподобишься выкинуть…

— Богом клянусь, Егор! Никогда более! Спаси тебя Господи, брат… — истово перекрестился Григорий.

Уже возвращаясь домой в Пластуновку, Егор Лукич не находил себе места. «И как ему верить после этого?» — терзала его душу чёрная мысль. Он замял это дело лишь по одной причине, чтобы не уронить собственную честь. Ведь это он выпросил у командира доверить дело брату.

Рассказать командиру придётся. Как ни горько, а скрыть — нельзя. Потерять доверие Петра Алексеевича, этого Егор Лукич не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах. Это было бы хуже любого позора.

Глава 23

Солнце клонилось к закату, и на базу, жившую своей размеренной жизнью, спускались мягкие сумерки. Их тишину теперь нарушали сдержанные крики воспитанников. Младшие, разгоряченные игрой в мяч, не в силах были совладать с эмоциями.

Ко мне приехал Азамат. Он по-прежнему числился в батальоне старшим урядником, но всё своё время отдавал сотне, собранной у отца. За год ему удалось невозможное: сколотить из вольных всадников настоящее подразделение, семьдесят четыре человека. Ежедневные тренировки и железная дисциплина сделали их грозной силой. Мне пришлось уступить и продать ему пятнадцать ружей и пистолетов первого образца. Теперь личная охрана хаджи Али и его лучший десяток были вооружены по-нашему.

— Командир, ты должен взять меня в боевой выход! — Азамат, разгорячённый, напористо стоял передо мной. — Я знаю, сотни готовятся. Прошу, хотя бы два десятка! Мои воины обучены, мы не подведём. Нам нужна не только тренировка, нужен настоящий бой, а не одни учения!

— Азамат, нельзя снимать защиту с тылов, — я пытался остудить его пыл. — Угроза набега с побережья никуда не делась. Абдулах-амин призывает черкесов к походу. Ты и станичные казаки — единственная сила, что прикроет ваше селение и Базар.

— Нет, командир! Наши лазутчики докладывают: прибрежные черкесы не горят желанием идти на нас, они тебя опасаются. Да и перевалы после прошлого раза так и не восстановили.

— Ну хорошо. Пойдёшь ты с десятком. Подчиняешься Косте, действовать будешь в разведке.

— Спасибо, командир, ты не пожалеешь. — Заулыбался довольный Азамат.

— Отец жалуется на тебя, Азамат. Говорит, что ты не хочешь жениться?

— Пожаловался тебе, — вздохнул Азамат. — Зачем мне жена, мне и так хорошо. Если совсем честно, командир. Та, кого отец с матерью выбрали мне в невесты, совсем некрасивая — понизив голос признался Азамат. — Что я с ней буду делать?

Я не смог удержаться и рассмеялся.

— Ну тогда я понимаю тебя. Насильно мил не будешь. Ну может быть у неё характер хороший и душа светлая? — попытался я смягчить приговор Азамата.

— Какой душа, командир?! — возмутился Азамат. — Она толстая и маленький ростом. Даже хороший характер и хороший семья, не заставят меня жениться на неё. — Перешёл на акцент возмущённый Азамат, с негодованием смотрящий на меня.

— Всё, молчу, — поднял я руки в знак примирения, — я выполнил просьбу твоего отца, попробовал уговорить тебя. Если, конечно, ты не врёшь, я тоже навряд ли женился на такой. Даже если бы хорошее приданое давали.

— Вот, командир, себе красивую жену взял, приданое хороший взял. Почему меня уговариваешь на такой жениться?

— Успокойся, не женись, если душа не лежит. Довольно об этом.

Дверь приоткрылась, появился Аслан.
— Командир, тэбя приказный из пэрвой сотни, Заур Галоев, принять просит. Говорит, дело нэотложный.
— Пусть зайдёт.

В проёме возникла фигура Заура. Лицо его было серьёзным, даже озабоченным.
— Здравия, командир, — чётко отрапортовал он, но взгляд был отрешённым.
— Проходи, Заур. Присаживайся. Что случилось? — я убрал со стола карту, давая понять, что всё внимание его.

Заур молча кивнул, снял пластунку, благоговейно перекрестился на потемневшую от времени икону Николая Угодника и лишь потом тяжело опустился на ковёр.
— Родня жены моей приехала, командир… — начал он, смущённо отводя глаза. — Тесть и два племянника.

Я молчал, давая ему собраться с мыслями. Азамат, поняв, что разговор принял серьёзный оборот, замер и не вмешивался.

— Тесть привёз внуков, детей своих покойных сыновей, — продолжил Заур, поднимая на меня полный надежды взгляд. — Умоляет взять их в воспитанники. Знаю, командир, правило, только сироты. Но история у них безвыходная. Отцов их убили. Кровная месть. Тесть остался последним мужчиной в роду, да и тот старик. А эти мальчишки, вся его надежда. Одному двенадцать, другому десять. — Заур тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч мешок с камнями.

— А вражду эту нельзя уладить миром? — спросил я.
— Вражде этой, командир, лет пятьдесят, если не больше. Род тестя моего, Окоевы. Дело давнее, украли у них девушку, сын князя Хитогурова. Через время объявили, что она сама себя кинжалом заколола. Окоевы не стерпели, нашли того княжича и прикончили. С тех пор и режут друг друга. Семь лет назад старшего сына тестя убили, три года назад — среднего. Хитогуровы, княжеский род, многочисленный. Поклялись весь род Окоевых под корень пустить. Мальчишки эти последние. Остальные по женской линии, не в счёт. Пока дети при тесте, их найдут и убьют. А здесь, под твоей защитой, есть шанс, что выучатся, окрепнут и смогут честь рода отстоять.

— Выручи, командир! — голос Заура сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Мы всё оплатим! Сколько скажешь! Иного пути у них просто нет. Как подрастут, так и сгинут.

Я молчал, тяжело раздумывая над его словами. Взгляд мой сам собой переметнулся на Азамата, ища хоть какую-то подсказку.

— Кровная месть — дело опасное, командир, — мрачно произнёс Азамат. — Если примешь их в воспитанники, они станут нашими. И если Хитогуровы посмеют тронуть их, когда те уже будут пластунами, нам придётся ответить. Нам всем.

— Сильно сказано, Азамат, — я покачал головой. — Но Заур упомянул, что Хитогуровы состоят на русской службе. Это меняет дело. Если мальчишки выучатся и будут зачислены в батальон, войдут в казачий реестр — они получат статус. Хитогуровы не посмеют поднять на них руку. Убьют служивого, атаман учинит спрос, да что там, весь батальон спросит с них по полной. Но Хитогуровым нужно заранее и чётко объяснить все правила. Ты понял, о чём я говорю, Заур? — пристально посмотрел я на него. — Это не убежище, а шанс. Шанс, который они должны будут оплатить верной службой.

— Так точно, командир! Понял. Благодарю тебя! Не забуду этой милости до конца своих дней. — Лицо Заура просияло от облегчения. — Разреши привести племянников?

— Приводи. Скажешь Руслану, что я распорядился зачислить их, — сделал глубокий вдох. — И чтобы ты сразу всё им объяснил. Открыто и без прикрас. Что их ждёт.

— Обязательно, командир! Я сам за них в ответе. — Заур отдал честь и, едва сдерживая готовую вырваться наружу радость, стремительно вышел.

Как только дверь закрылась, атмосфера в комнате снова накалилась. Азамат повернулся ко мне, и на его лице читалась неподдельная тревога.

— Командир, кровная месть — это не шутки, — начал он, тщательно подбирая слова. — Если этот Хитогуров дал клятву истребить весь род, он будет обязан её исполнить. Иначе его род потеряет честь. Тебе не стоит ввязываться в это…

Он не договорил. Я медленно наклонился вперёд, уперев локти в стол и впившись в него взглядом. Взглядом, в котором не осталось и тени от прежней расслабленности. Азамат инстинктивно отшатнулся, будто от внезапного порыва ветра. Он замер, и лишь через мгновение, с трудом сглотнув, напряжённо выдохнул:

— Я помню… Шайтан Иван. Прости. Я и вправду на мгновение забыл, с кем разговариваю.

— Азамат, ты сам настоял, чтобы состоять пластуном, ты подданный Российской империи, ты один из нас. Назад ходу нет.

— Я помню, командир. Я старший урядник, отдельный батальон. — с волнением проговорил Азамат.

Внимательно посмотрев ему в глаза и не увидев фальши, кивнул и отпустил его.

— Свободен урядник. Аслан, найди мне зампотыла.

Сидя в пустой комнате, я вновь стал прикидывать, во что может вылиться моё решение взять в воспитаники кровников князя Хитогурова. Такая длительная волна убийств из-за давнего дела была непонятна мне во всех ипостасях, что в нынешней, что в прошлой. Тупое, упорное уничтожение друг друга на протяжении десятилетий было совершенно непонятно, но это для меня. Для тех кто выполнял клятву данную предками, всё обстояло иначе. Не выполнение обета означало несмываемый позор, урон чести рода, последствия которого были страшнее смерти. «Что делать, в случае возникновения проблем с Хитогуровыми?»

Мои размышления прервал Егор Лукич.

— Здравия, командир. Звал? — вошёл мой зампотыл. Кивнув на его приветствие, предложил ему сесть. По всему виду старшины был он не в настроении и сильно озабочен.

— Ну, рассказывай Егор Лукич, чем так расстроен?

–А чему, радоваться, командир. — Глубоко вздохнув, он выложил про вскрытое воровство своего брата. — Решил сам тебе рассказать, всё одно дойдет до тебя окольными путями. Уж лучше я скажу, всё как было, а то непременно извратят. Людская молва на такое злая. Вот и весь сказ. — опустил голову старшина.

— Чего молчишь, командир. — Спросил Егор Лукич, выждав некоторое время.

— Что я должен сказать? Ты же решил всё. Пусть будет так.

— Добрый ты командир. — Вздохнул старшина. — Брата моего простил. Вона, сирот привечаешь. Не можно так, ко всем с добром. Люди они какие, добро быстро забывают, а маленькую обиду, до конца жизни помнить будут. Всех не пожалеешь, всем не поможешь. Я бы не простил Григория. Только из-за того, что брательник мой и я его присоветовал. Потому прошу тебя простить его, ибо позор этот на меня тож падает, как не верти. Стыдно мне от того и пусть замаливает грех свой. А я уж прослежу, чтобы всё до копейки возвернул и работал за двоих. — Со злостью в глазах закончил говорить Егор Лукич.

— Добрый говоришь… — потянул задумчиво я. — Да нет, Егор Лукич, не добрый я, а хитрый или расчетливый. Так вернее будет. Насчёт брата твоего, ты сам ответил на вопрос. Ты пристроил его к делу, с тебя и спрос. Я с тебя спрашивать буду, а не с него. Я тебе верю и доверяю, а не ему. И если с ним произошёл конфуз, то доверие потеряет не он, а ты. Потому тебе всё исправлять. Если ты, конечно, дорожишь моим доверием. — Внимательно слежу за реакцией старшины.

— А насчёт сирот, опять не прав. Я собрал их не из жалости и милости к ним. Я их выкормлю и воспитаю, как пластунов. Они будут обязаны всем батальону. Преданней бойцов не будет. Даже не сомневайся. Так что добротой тут и не пахнет. Уяснил старшина?

— Уяснил, командир. Ох не зря тебя горцы «Шайтаном» прозвали. Вроде и прост с виду. Ан нет, в несколько слоёв твоё нутро спрятано. По первости и не разберёшь, какой ты на самом деле.

— Хочешь сказать, человек — загадка? — усмехнулся я.

— Вот, в самое яблочко, человек–загадка. Могёшь ты, командир, мудрённо сказать. — улыбнулся старшина. — А доверие твое, Пётр Алексеевич, ты не сомневайся во мне. Всем сердце и душой я с тобой. Более говорить не буду. Слов много наговорить можно. Делом буду твоё доверие оправдывать.

Все эти слова, Егор Лукич, говорил глядя мне в глаза. И в этом взгляде читалось всё, и стыд за брата, суровая решимость и казачья прямота.

— С этим делом решили. Теперь слушай меня. Аслан?!

— Здэся, командир, — заглянул он в комнату.

— Иди сюда, совет держать будем.

Дождался, когда он уселся с нами.

— Дело у нас такое. — Я подробно изложил мой разговор с Зауром и его бедой. Наступило молчание после моих последних слов.

— Вона, значит как. — глубокомысленно изрёк старшина. — Кровная месть дело сурьёзное, командир. Даже и не знаю, что сказать. Ежели ты мальцов взял на себя, значится могут и с нас ответ спросить.

— Это почему?

Аслан после некоторого раздумья вступил в разговор.

— Они большой станут. Учить будем, как убивать надо. Они пойдут, много, хорошо рэзать, стрэлять Хитогуровых будут. Хитогуровы к нам ходыть будут. Скажут твой человек наших убивает, мы ваших убивать будем. Такой дело будет. Нас много и мы, конэчно, можэм всех Хитогуровых резать. Твой приказ, командыр, мы его будем выполнят. Только твой большой начальнык тебя ругать сильно будет. Они на русский служба служат.

— Аслан прав, командир, — почесал щетину старшина. — Может и так обернуться. Если Хитогуровы повстречают мальцов на стороне, то порешат их. Русская служба им не указ. Они по своим законам живут. А кровная месть для них святое. Они же как мыслят. Иной раз и сами забыли с чего началось. У них на уме только недавние убийства. Пять лет назад одного родича убили, в другое время другого и так по кругу. От раза к разу всё больше убийств и всё это копится, они злобятся ещё больше. От отца к сыну и так далее.

— Неужели нет возможности прекратить это? — возмутился я.

— Ну почему, командир. Ежели обе стороны соберутся и при всём мире скажут, конец вражде, то может и прекратиться резня. Токмо, вишь как обернулось. Окоевых осталось два мальца. Проще выполнить клятву и дорезать их, чем собирать большой сбор рода и оглашать мир. К тому же слишком много накопилось за это время. Так что не резон княжескому роду идти на мировую.

— Старшына правду говорыт, так будэт. Не захочет мыр кназ. — Вставил Аслан.

— Ладно, я услышал вас. Будем посмотреть, как оно всё сложится. Решение мною принято. Всё свободны.

Глава 24

Смена командира Кавказского корпуса обошлась без помпы и лишнего шума. На смену генерал-адъютанту Галлеру пришёл генерал от кавалерии князь Фёдор Воронцов. Не кабинетный чинодрал, а боевой офицер — герой 1812 года, участник Заграничного похода, отличившийся в Персидской войне и раненый при подавлении Польского восстания. Свой генеральский чин он выслужил не на паркете, утирая подошвы бальных туфель, а на поле боя.

Воронцов пользовался в армии репутацией лихого кавалериста и терпеть не мог интендантов, познав на себе весь их произвол. Легендарная быль о том, как он вынудил собственного интенданта участвовать в кавалерийской атаке, была известна во всех штабах. Неудачливый чиновник, не доехав до врага, от страха обмочился, свалился с коня и сломал ногу. Едва узнав о назначении Воронцова, вся интендантская служба корпуса вздрогнула и замерла в тревожном ожидании.

Оставлять на службе верного генерала Галлера, после случившегося скандала, император не мог. Поэтому для генерала Воронцова, изнывающего от скуки и безделья многолетней отставки, новое назначение стало глотком свежего воздуха. Вызов императора и назначение его командиром Кавказского корпуса взбодрило его, позволило сбросить с плеч годы забытья. Новый командир корпуса и глава военной администрации Кавказского округа, после краткого ознакомления с управлением корпуса, отправился в ознакомительную поездку осматривать доставшееся ему наследство. Сопровождали его несколько офицеров штаба, полуэскадрон драгун, полусотня казаков и небольшой обоз. Эта поездка была столь неожиданной для всех, что подготовиться к встрече столь высокого начальства никто не успел. Все были застигнуты, как говориться, со спущенными штанами. Спустившись по военной грузинской дороге, генерал Воронцов прибыл во Владикавказ совершенно неожиданно для его коменданта. Генерал Воронцов на некоторое время задержался в городе знакомясь и вникая в дела. Следующими он планировал осмотреть Грозную, Назрань, Пятигорск. Он молчал и не рассказывал никому о своих планах. Его окружение, состоявшее из адъютанта и нескольких офицеров штаба не знало куда далее он последует. Узнав, кто прибыл с проверкой, к генералу Воронцову стали прибывать некоторые Кабардинские и Осетинские князья и уздени, чтобы выразить своё почтение и присоединиться к свите князя.

***

После краткого пребывания на базе мне пришлось вновь отбыть в Картах. Помимо посещения Хайбулы я хотел провести учебные манёвры с третьей, четвёртой сотнями. Необходимо было отработать взаимодействие в предстоящей компании. Хотел быть уверенным в их подготовленности. Четкое знание и выполнение своего манёвра имело большое значение. Помимо моего обычного сопровождения со мной вышел Костя со своими разведчиками. Два десятка. Решил ехать в карете.

— Здравия, командир! — Встретил меня Веселов.

— И тебе не хворать, Ерёма. Опять скажешь, что счастлив видеть меня? — Усмехнулся я.

— Скажу, командир. Сотня к выходу готова, четвёртая должна завтра выйти. Встречаемся за Ума-отаром. Не спеша, два дня ходу. — улыбается никогда не унывающий Веселов.

— А чего грустить, командир. Солнце светит, сотня в порядке. Гранаты привёз, командир? — вдруг озаботился он.

— Привёз, двести штук. Про два гранатомёта с сорока гранатами к каждому я промолчал. Командир нашей артиллерии Суворкин просто напросился на манёвры, чтобы испытать гранатомёты в свободной обстановке, во всех режимах. С ним его артиллеристы Буланов и Суслов, на двух фургонах. Пришлось уступить. Всю дорогу они отрабатывали быстрое развёртывание и тренировались упорно и со старанием.

— Прежде чем учить кого-то, должен сам уметь это делать лучше всех. — Доложил Суворкин заметив, что я наблюдаю за его тренировками.

— Согласен, Виктор, правильная постановка вопроса.

Выступили рано утром. На отработку манёвров вышла вся сотня, сто пятнадцать человек, полевая кухня, два фургона. Десяток разведчиков присоединился к батальонной разведке и они ушли вперёд. По мере движения сотня четко выполняла команды сотника. Разворачивалась, перестраивалась, занимала оборону и вновь перестраивалась от различных вводных исходящих от меня. Придраться было не к чему. Веселов отменно подготовил сотню и он гордился своими бойцами. Мы быстро двигались к месту встречи с четвёртой сотней, аккуратно обходя посевы селян. Ночью встали лагерем с соблюдением всех положенных предосторожностей.

— Что сказать, Ерёма, молодец. Сотня подготовлена отменно. База твоя содержится в порядке. Объявляю тебе благодарность.

Ерёма, довольно улыбаясь, посмотрел на своего хорунжего, чтобы убедиться, что он слышал похвалу командира в его адрес. Мы сидели у костра. Лагерь затих почти сразу после ужина. Бойцы, уставшие после всех манёвров и экзерциций, спали едва присев на спальные места.

— Скажи, командир, — голос хорунжего Вани, из сотни Веселова, прозвучал из темноты, — бают, ты с самим царём чаи распиваешь запросто. Ну, каков он, царь-то?

Вопрос застал меня врасплох. От такого простодушного любопытства я на мгновение растерялся.
— А что тебя интересует, Иван?

— Про чай, правда, что ли? — не отступал хорунжий.

— Правда, Ваня. Только не запросто, а всего один раз. Мне выпала честь провести час в обществе царской семьи.

— Ну и каково это? — в голосе Ивана загорелось неподдельное любопытство, и вокруг костра воцарилась тишина, слышно было лишь потрескивание дров.

— Да ничего особенного, — пожал я плечами, стараясь говорить легко. — Чай, если честно, остывший, удовольствия мало. А вот пирожные… те были объеденье. А царь… он такой же человек, как и мы с тобой. Высокий, бородатый, с бакенбардами. И чай пьёт самым обычным образом.

— Это как же, командир? — не понял Ваня.

— Через рот, Ваня. По другому никак.

Повисла секундная пауза, а потом тишину ночи разорвал грохот всеобщего хохота. Смех был таким громовым и дружным, что несколько бойцов, спавших неподалёку, вскочили на колено и стали вглядываться в темноту, нацеливая ружья.

— Да ну вас, черти, — сконфузился Ваня, и даже в тусклом свете костра было видно, как он заливается краской.

— Тихо! — гаркнул я, хотя улыбка сама рвалась на губы. — Чего ржёте? Бойцов перепугали, бестолочи!

Мне стало искренне жаль смущённого Ваню. Для меня, человека из двадцать первого века, царь — всего лишь человек, волею судеб заброшенный на самую вершину власти. Я могу критично рассматривать его достоинства и недостатки, видеть в нём политика, отца семейства, пленника собственного статуса. Но для Вани, для этих простых людей, вышедших из низов, фигура царя — нечто мифическое, почти божественное. Не удивлюсь, если особо впечатлительные мужики падали в обморок при одной лишь возможности приблизиться к нему. Вершитель судеб. Тот, чьё слово или легкий росчерк пера мог вознести до небес или в мгновение ока уничтожить. Как же ещё должен воспринимать такого человека простой хорунжий Иван Сватов?

— Ерёма, посты проверь. Остальным отбой.

***

Генерал Воронцов прибыл в крепость Грозную внезапно и без предупреждения, это было его привычкой. Он и его конь, покрытый дорожной пылью, остановилась у комендантского дома, прежде чем часовые успели доложить о важном госте.

Генерал-майор Головин, начальник Сунженской оборонительной линии, выскочил на крыльцо, на ходу застёгивая мундир. Он узнал о визите высшего начальства лишь в последнюю минуту.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — вытянулся он, делая под козырёк.

Генерал Воронцов, сухой и подтянутый, легко соскочил с коня. Его пронзительный взгляд скользнул по Головину, оценивая каждую деталь — от не совсем идеальной выправки до тени смущения на лице.
— Здравствуйте, генерал, — отрывисто и без тени улыбки ответил Воронцов. Его глаза тут же перевели внимание на другого офицера, стоявшего чуть поодаль.

— Начальник штаба линии, полковник Савин, — представил его Головин.
Воронцов кивнул, и его взгляд, холодный и всевидящий, вновь вернулся к Головину.
— Ну что же, господа, не будем терять времени. Пойдёмте, ознакомите меня с крепостью и гарнизоном.

Инспекция была стремительной и тотальной. Воронцов, невзирая на чины и звания, лез во все «щели»: заглядывал в пороховые погреба, трогал пальцем полки в солдатских казармах, проверял качество овса в конюшнях. Он заговаривал с рядовыми и унтерами, задавая неожиданные, каверзные вопросы. Испуганные молодые обер-офицеры терялись под его пристальным взглядом.
— Ваши действия при объявлении боевой тревоги, господин подпоручик? — внезапно спросил он, обращаясь к бледному юноше.

Большинство отвечало бойко, но находились и те, кто путался и мямлил. Генерал не кричал и не топал ногами. Он лишь внимательно слушал, коротко кивал и шёл дальше. Его молчаливое неодобрение было красноречивее любой брани. Было ясно: этот человек знает службу от и до, все её изнанки и неприглядные стороны.

Во время обхода он приказал подать себе еду из первого солдатского котла, мимо которого проходил. Проглотив несколько ложек простого варева, он сухо поблагодарил растерянных кашеваров и, погружённый в думы, направился к штабу.

Этот суровый человек, которого теперь боялся весь гарнизон, был продуктом собственной судьбы. Князь Воронцов происходил из боковой, захиревшей и обедневшей ветви знатного рода. После смерти отца и уплаты его долгов семья осталась почти ни с чем. Крохотное имение и полторы сотни душ крепостных. Фёдор Воронцов начал службу с самых низов: окончил школу прапорщиков и поступил в полк простым вахмистром. Он прошёл через горнило Бородино и всю войну с Наполеоном, тянул лямку, поднимаясь ступень за ступенью — от корнета до генерала от кавалерии. Его грудь украшали «Георгий» IV степени, «Анна» II степени, «Владимир» III степени, «Станислав» I степени — и все с мечами, знаки воинской доблести и боевых заслуг. Он не получил ничего просто так. Он знал цену службе, потому что прошёл её всю — от самого низа до вершины.

***

Утро было ясным, безоблачным, и день обещал стать знойным. Торопиться было некуда, к вечеру ждали четвёртую сотню. Лагерь жил ленивой, почти идиллической жизнью.
— Сотник! — Окликнул я проходившего мимо Веселова.
— Слушаю, командир. — Ерёма присел на корточки рядом.
— Вот что, не дёргай бойцов до обеда. Пусть отдыхают. После начнёшь экзерциции устраивать.
— Слушаюсь.

Мы стояли лагерем в двух верстах от дороги на Пятигорск, у небольшого ручья. Бойцы воспользовались передышкой: кто-то мылся в прохладной воде, кто-то стирал заношенные портянки, кто-то чистил оружие. Я гармонично вписывался в картину мирного быта, с наслаждением потягивающий крепкий черный кофе. Никто из моих людей так и не смог разделить мою страсть к этому горькому напитку.

Идиллию нарушил Эркен, подошедший ко мне с тревожным видом:
— Кажись, наша разведка возвращается. Скачут, торопятся.

Я допил кофе, не спеша. Лагерь встрепенулся, но без паники и суеты. Бойцы привычно и быстро стали собираться к своим подразделениям, занимая оборону на всякий случай.
— Разведка торопится, — констатировал подошедший Веселов, не отрываясь от старой, потресканной подзорной трубы.
— Вижу, Ерёма. И ты всё не расстаёшься с этой убогой дудой? — заметил я, кивнув на его «реликвию».

Вскоре два разведчика, подняв тучи пыли, влетели в лагерь. Спешно спрыгнув с коней и бросив поводья дежурным, они выпалили:
— Командир, горцы! Не меньше четырёх сотен! Идут спешным порядком прямо на нас!
— Сколько до них? — тут же спросил Веселов.
— Версты полторы, уже меньше! — запыхавшийся боец вытер пот со лба.

— Ерёма, строй коробку! Но пусть бойцы изображают лагерь на отдыхе, — скомандовал я.
— Понял! — Сотник бросился исполнять приказ.
— Суворкин! Готовь артиллерию!
— Слушаюсь, господин полковник!

Артиллеристы споро извлекли два гранатомёта и начали их собирать. Буквально через две минуты установки были готовы и заняли позицию позади двух шеренг сотни, которые делали вид, что беззаботно сидят на земле.
— Виктор, бери мою трубу, — протянул я командиру артиллеристов свою подзорную трубу.

Он приник к окуляру, прикидывая расстояние и делая мысленные метки.
— Веселов, перестроение! Отходим вплотную к ручью!
— Слушаюсь!

Вся наша коробка плавно отошла к воде, сделав ручей своим тылом.
— Ну, вот и за водой далеко ходить не надо, — с усмешкой подытожил я.

— Идут… — негромко, почти шёпотом, произнёс кто-то из бойцов.

Вдалеке показалась тёмная полоса, которая с каждой секундой превращалась во всё более чёткую, жирную линию. Сквозь пыль уже начали проступать очертания всадников.
— Виктор, командуй сам. Начинай с дальней дистанции, какой только можно. Веселов, создай видимость паники!

Ерёма кивнул и побежал к шеренгам. Несколько десятков бойцов вскочили и принялись бестолково метаться между фургонами, стоявшими по флангам. Виктор от возбуждения чуть ли не подпрыгивал на месте. Мы уже отчётливо видели всадников. До нас донеслись дикий визг, улюлюканье и нарастающий гул копыт.

— Батарея, двумя гранатами, бей!

Расчёты опустили снаряды в стволы.
— Бух-шш… Бум! — Оба ствола почти одновременно выплюнули гранаты.
— Бух-шшш… Бум! — ещё залп.
— Прицел четыреста, две гранаты, бей! — звонко скомандовал Виктор.

Всё повторилось. Среди атакующей лавы взрывы были мало заметны, но я-то знал, что они делают своё дело.
— Прицел двести, по гранате, бей!

Последние взрывы были отчётливо видны шапками серо — чёрного дыма. Послышалась отрывистая команда Веселова:
— Сотня, первый залп, полный! Далее — карусель!

Вся разведка встала третьей шеренгой.
— Сотня… Огонь!

Треснул оглушительный залп. Следом залп пожиже, следующий, и ещё, и ещё. Прозвучало семь залпов с двухсекундными перерывами. Атака замедлилась, потом захлебнулась окончательно, споткнувшись о ковёр из убитых и раненых. Горцы попытались было зайти с флангов, но сотня быстро перестроилась и дала по три метких залпа по каждой атакующей группе. После этого неприятель начал поспешно отходить.

— Кавалерия! По левому флангу, переправляются через ручей! — прокричал Савва. — Кажись, наши!

В подтверждение его слов прозвучало нестройное: «Ура-а-а-а!»

В сотне метров от нас, лихо перескочив через ручей, пёстрая масса наших всадников ринулась вдогонку за отступающими.
— Куда, дебилы?! — с досадой прохрипел я. — Костя, собери разведку и конных! Присмотри, в случае чего прикрой этих горячих баранов огнём! На нож, только в крайнем случае!
— Слушаюсь, командир!

Собрав человек тридцать, Костя повёл их вслед за увлёкшейся погоней кавалерией. Я молча кивнул Азамату, разрешая присоединиться. Аслан с Эркеном тем временем вскочили на коней и поскакали собирать трофейных лошадей, разбежавшихся по округе. Сотня вышла цепью, чтобы провести контроль местности и собрать трофеи.
— Пойду, командир, подмогну ребятам, — попросился Паша.
Я лишь кивнул в ответ.

— Ты куда? — остановил я пытавшегося запрыгнуть в седло Виктора.
— Нужно посмотреть на результаты дальней стрельбы, господин полковник!
— Отставить! Посмотришь потом, когда контроль проведут.

Я принялся снова варить себе кофе. Бой прошёл чётко, как на учениях. Сотня продемонстрировала прекрасную выучку. Огромная работа, проделанная за месяцы тренировок, того стоила.

Глава 25

Проведя сутки в Грозной, генерал Воронцов отдал приказ выступать. На рассвете колонна покинула крепость, но около одиннадцати часов утра головной дозор вернулся в смятении.

К генералу во весь опор поскакали взволнованный урядник и хорунжий.
— Ваше высокопревосходительство! В двух верстах отсюда, слева по ходу, — урядник выпалил, едва переводя дух. — Жаркий бой! Наши с горцами схлестнулись. Горских всадников — не менее трёх сотен. Наших… пехотинцев, не разглядеть за дымом, но не больше сотни, точно!

Воронцов на мгновение задумался, а затем на его лице появилась улыбка.
— Господа, нас полторы сотни. Негоже оставлять своих в беде. Оставить десяток для охраны обоза, остальные со мной!

— Ваше высокопревосходительство! Позвольте возразить, — встревожился поручик, командовавший драгунами. — Силы неизвестны. Это рискованно…

— Э-э-э, не трусь, поручик, — громко рассмеялся осетинский князь, вскинув голову. Рядом с ним замерли пятеро его джигитов. — Поедем, порубим этих разбойников, и делу конец!
Кабардинский уздень лишь усмехнулся, бросив на поручика насмешливый взгляд. Его тоже окружала горстка личных воинов.
— Коли боишься, оставайся с обозом. Нам и своих хватит.
Поручик побагровел от унижения и гнева.

— Довольно! — властно прервал их генерал. — Вперёд!
Он резко пришпорил коня, и вся пёстрая кавалькада — казаки, драгуны, горские всадники, ринулась следом, поднимая тучи пыли.

По мере приближения грохот сражения нарастал, сливаясь в сплошной оглушительный гул. Частые залпы ружей, дикие крики, стоны. За ручьём, залегшая в обороне, отчаянно отстреливалась пехотная рота. Поле вокруг было усеяно телами людей и лошадей. Основные силы обороняющихся скрывала сплошная пелена порохового дыма. Атакующие горцы уже начали отступать, пытаясь выйти из-под убийственного огня, и появление свежей кавалерии заставило их отступать ещё быстрее.

Воронцов с криком «Ура!» выхватил саблю. Его внезапно накрыла давно забытая горячая волна азарта, всепоглощающая ярость боя. Он отдался этому чувству без остатка, всей душой рванувшись навстречу схватке.

Основная масса горцев не стала дожидаться и спешно, собираясь в группы, стала уходить от места боя. Кавалькада преследующих растянулась. Лошади у всех были разные по силе и выносливости. Вскоре генерала опередили с три десятка всадников. Воронцов был опытным кавалеристом и командиром.

— Стой! Ослабь! Прекратить преследование! — прокричал он несколько раз, замедляя бег своего коня. Вероятность засады была велика. Драгуны и казаки, приученные к дисциплине, выполнили команду. Кроме лихих джигитов, которые азартно продолжили преследование. В погоне они настигли, в общей сложности, троих горцев и срубили их. Казаки захватили четверых лошадей скакавших без всадников. Воронцов развернул коня и они легкой рысью поспешили обратно к месту боя. Минуты через три, неспешного хода, они наткнулись на четыре десятка всадников стоявших в линию. Генерал Воронцов подскакал к ним. Три десятка, судя по головным уборам были казаки, но обмундирование и вооружение были незнакомы, и десяток горцев одетых в традиционную одежду. Они стояли молча, спокойно и даже как-то равнодушно смотрели на генерала и его сопровождение.

— Кто такие? — спросил Воронцов, ещё не остывший от скачки.

Из строя выехал вахмистр.

— Немедленно доложитесь. Перед вами командир Кавказского корпуса, Его высокопревосходительство князь Воронцов. — Встрял адъютант генерала.

— Командир разведывательного взвода Отдельного пластунского батальона, вахмистр Рыбин. Направлен командиром батальона вслед за вами, чтобы прикрыть в случае чего.

А это, командир милиции князя Баташева, старший урядник князь Баташев. — Азамат коротко поклонился.

— А почему, вахмистр, вы не последовали с нами, преследовать противника? — спросил Воронцов.

— Мы пластуны, разведка, ваше высоко превосходительство. Мы огненным боем сильны, а не сабельной рубкой. Рукопашная только в крайнем случае. — Спокойно ответил Костя.

— Всадники. — сказал Азамат. — К нам скачут.

Подскакал осетинский князь на взмыленном коне, который танцевал на месте хрипя и мотая головой.

— Засада! Погоня, не меньше сотни! — выкрикнул он.

— Всем отходить к месту боя! — скомандовал Воронцов, сам оставаясь на месте.

— А вы, чего стоите? — посмотрел он удивлённо на вахмистра.

— Вы ехайте, ваше превосходительство. Мы прикроем. — спокойно ответил Костя.

— А если их больше? — переспросил Воронцов.

— То наша забота, ваше превосходительство. Ехайте, без вас разберёмся. Приготовиться к отражению атаки. — Костя отвернулся от генерала и стал командовать.

Генерал Воронцов приказал всем двигаться в сторону лагеря пластунской сотни, а сам с десятком драгун и казаков остановился в пятидесяти метрах позади линии пластунов и стал наблюдать за их действиями.

Они спешились и приготовились вести огонь с колена. Показалась первая группа всадников, не больше двух десятков. Боя не случилось. Заметив шеренгу стрелков, они стали замедляться и повернув лошадей поскакали обратно, не пытаясь вступить в бой.

— Вот тебе и вся война. — тихо сказал поручик.

— Трогаем к лагерю, — скомандовал генерал Воронцов.

***

Ко мне подошёл довольный Веселов.

— Восемьдесят шесть убитых, трое легко ранены, двоих не смогли спасти. Савва троих потрошит. Один кумык, двое чечены.

— Что, молчат как партизаны? — Спросил я.

— Да нет, чего им запираться. Я толком не расслышал. Савва доложит. Наших пятеро раненых. Одного сильно поранило. Лицо задело. — вздохнул Ерёма.

— Давай, собирай раненых, лечить будем. Аслан, скорую помощь тащи.

Четверым обработал раны, наложил лечебную мазь. Касательное ранение плеча и так по мелочи, а вот у пятого пуля хорошо задела левую скулу и щеку. Рана получилась большая. Пришлось иссекать неровные края и шить. Провозился больше двух часов.

— Командир, тут генерал какой-то пожаловал. Тебя требует. — Влез Паша, когда я зашивал рану. Я так посмотрел на него, давая понять, что лезет под руку.

— Понял, командир. — Паша сразу осознал и исчез из вида. Пациент кряхтел, сопел, но не более того.

— Командир, можа ещо дашь обезбол? — простонал страдалец.

— Ещё слово, брошу всё. Ходи кривой. — психанул я, раздражённый помехами, которые мешали работе.

— Всё, молчу. — испугался раненый.

***

Генерал подъезжал к лагерю пластунов. Офицеры и некоторые из его сопровождения остановились в стороне, наблюдая за работой пластунов. Они аккуратно укладывали в ряды убитых горцев. Видно было, что у убитых забрали всё оружие и кое-что из снаряжения. Но трупы не были обобраны до нитки, в них оставалась мрачная тень достоинства. Рядовые драгуны и казаки тихо переговаривались не вмешиваясь в процесс. Подъехал хорунжий из полусотни сопровождения.

— Знатно пластуны навоевали. Под сотню положили. — С завистью сказал хорунжий. — это сотня из пластунского батальона Шайтан Ивана. Они тут на манёвры вышли вот и горцы случайно наткнулись на них. Сразу не разобрались с кем имеют дело, с дуру полезли на свою беду. Они и без нас тут делов наделали. Им не впервой сотней на три воевать. Бывало и от большего отбивались. Вы гляньте, ваше высокопревосходительство, на их вооружение и снаряжение. Пластун до восьми выстрелов в минуту может дать, по их правилам, против наших четырёх. От того и не может конница через такой плотный огонь прорваться. Ещё гранаты у них есть. У нас все про них знают. Так и попасть к ним служить, не каждого берут, испытания прежде пройти надо. А уж как горцы его уважают и пластунов, тута слов нет.

— И кто этот мифический герой? — язвительно бросил молодой поручик, адъютант генерала, бросая вызов суровой реальности Кавказа своим столичным высокомерием.

— Полковник граф Иванов-Васильев, — отчеканил хорунжий, и его взгляд, тяжёлый и недовольный, на мгновение остановился на адъютанте, словно припечатывая его к седлу.

— Кажется, нечто подобное я слышал в Петербурге. «Казачий выскочка»… Уж не тот ли это легендарный спаситель цесаревича? — переспросил генерал, полуобернувшись к своему подполковнику.

— Так точно, ваше сиятельство. Он самый.

— И что же никто не спешит оказать нам честь? Всё-таки не каждый день сюда генералы наведываются, — заметил Воронцов, и в его мягкой интонации явственно прозвучала стальная нотка.

— Сию минуту, ваше сиятельство! — адъютант, словно ошпаренный, рванул поводья и понёсся к лагерю. Вскоре он вернулся вместе с сотником, чьё обмундирование было испачкано дымом и пылью непарадной службы.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — голос сотника прозвучал чётко и громко, его прямой, испытующий взгляд сразу нашёл генерала. — Командир третьей сотни отдельного пластунского батальона, сотник Веселов!

В его осанке и глазах не было и тени заискивания.

— Здравствуйте, сотник. А где же ваш командир, полковник Иванов? — спросил Воронцов, слегка сузив глаза.

— Он занят, ваше высокопревосходительство.

— То есть как «занят»? — генерал откровенно опешил от такой простоты.

— Вы что, сотник, совсем разум потеряли? — Громыхнул подполковник. — Перед вами командующий Кавказским корпусом, генерал от кавалерии, князь Воронцов! Прикажите полковнику немедленно явиться!

— Э-э-э… Виноват, ваше высокоблагородие, но это уж вы без меня, — даже руки развёл Веселов. — Командиру в работе мешать — себе дороже. Ежели очень нужно, милости прошу, вы уж сами. Обождите немного. Он скоро освободится и явится. Или прибудет. Это уж, как вам будет угодно.

Воздух сгустился от неловкости. Свита застыла в немом ожидании, не смея даже перевести дух.

— Сотник, — первым нарушил молчание Воронцов, — чем же полковник занят настолько, что забыл о долге?

— Он опр… оперх… — Веселов нахмурился, с трудом выковыривая из памяти учёное слово. — Короче, раненому помощь оказывает. Лицо тому разворотило, вот командир и зашивает.

— Неужели он и во врачевании искушён? — удивление генерала теперь было неподдельным.

— Ещё как! Наш командир не одного раненого от смерти оттащил. Любого фелшара коновала за пояс заткнёт! Батальонный доктор у него, бывает, советы спрашивает, — выпалил Ерёма, и по его лицу расплылась круглая, бесхитростная улыбка гордости.

— Что ж… Это меняет дело, — после паузы произнёс Воронцов, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. — Сотник, в таком случае проводите меня. Подполковник, разбейте лагерь на том берегу ручья. И сдвиньтесь правее, подальше от этого… поля.

Глава 26

Я закончил шитьё, перерезал нить. Под пальцами кожа раненого была холодной и липкой. Он лежал с закрытыми глазами, измученный до предела, но молчал. Терпел, как умеют терпеть только на войне.
— Вот и всё, пластун. Теперь, главное, молчи как партизан. Не смей смеяться — швы разойдутся. Дам тебе капель, чтобы поспать и боль унялась. Аслан, накапай ему десять капель сонного зелья в воду.

Я вышел из-под брезентового навеса, моргнул, привыкая к резкому свету. Вся спина затекла от неудобной позы. И будто из ниоткуда, возник Паша. В одной руке свернутое грубое полотенце, в другой сменная одежда. Молча повёл меня к ручью. Я с наслаждением скинул полёвку, сбросил с плеч рубаху, и снова, и снова поднимал к лицу ладони, полные холодной воды. Потом повернулся спиной: Паша вылил на меня воду из котелка. Ледяные струи побежали по позвоночнику, смывая пот и усталость. Он протянул полотенце.

Пока я вытирался, за спиной бесшумно, как и положено пластуну, материализовался Савва.
— Докладывай, — сказал я, не оборачиваясь.
— В лагере сам командующий корпусом, генерал от кавалерии князь Воронцов. Инспектирует укрепления. С утра выехал из Грозной.
Савва сделал паузу, давая мне это осмыслить, затем продолжил тише:
— А дальше — интереснее, командир. Та банда, что на нас нарвалась… В три с половиной сотни, сидела в засаде. Ждала какого-то генерала. Чтоб напасть и прикончить. — Савва смотрел мне в глаза, проверяя, понимаю ли я смысл сказанного. — Пленные проговорились. Один скончался, двое живых подтверждают.
— Так… — я медленно одел чистую рубаху и полёвку, собирая мысли воедино. — Значит, они знали, по какой дороге и когда поедет генерал. Знали, сколько с ним людей. А на нас вышли случайно.
— В точку, командир. Всё сходится, — Савва даже улыбнулся уголком рта, довольный тем, что я сразу схватил суть.
— Ладно, будем думать. Костя вернулся?
— Нет. Приезжал его посыльный. Костя ведёт осторожную разведку, вернётся с результатами, доложиться.
— Хорошо. Что ж, не будем заставлять высокое начальство томиться.

Привёл себя в более или менее человеческий вид и направился к фургону, под навесом которого Веселов устроил генерала с адъютантом и каким-то штабным капитаном.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Командир отдельного пластунского батальона, полковник граф Иванов-Васильев.
Воронцов поднял на меня взгляд. В его глазах читалась усталость, но и живой интерес.
— Здравствуйте, полковник, — он обвёл меня взглядом, рассматривая непривычное для него обмундирование. — К вам, я погляжу, просто так не попасть. А это что за обмундирование на вас и ваших пластунах? — Воронцов с нескрываемым интересом окинул взглядом мою походную форму.

— Это, ваше высокопревосходительство, полевая форма собственного образца. Погоны мы сменили на зелёные с чёрными кантами, чтобы не демаскировали лишний раз. Особенно офицеры, со всем блеском мундира. — разъяснил я.

— А это, что за ленты? — он кивнул на мою грудь, где вместо орденов красовалась скромная колодка.

— Колодка с орденскими лентами. В походе и в бою ордена только мешают, да и потерять награду — дело нехитрое. Уже бывали прецеденты. Вот и подстраховался, — ответил я.

— И что за ордена скрываются за этими лентами? — поинтересовался генерал, прищурившись.

— Орден Святого Георгия четвёртой степени, Орден Святого Владимира третьей степени, Святой Анны второй степени, Станислава третьей степени. Все с мечами, кроме Станислава. — скромно перечислил я.

— Однако, полковник, вы меня удивили, — генерал был впечатлён, покачал головой. — Это заслуживает уважения. Да и ваши пластуны достойны высшей похвалы. Действия сотни в бою поражают слаженностью и эффективностью. Отбить атаку втрое превосходящего противника с минимальными потерями — это достойно наивысшей похвалы.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. Долгие тренировки, храбрость и доблесть нижних чинов и командиров — вот единственный залог наших успехов.

— Не буду спорить, вы абсолютно правы, — согласился Воронцов. — Я также заметил превосходное устройство лагеря. И ваша полевая кухня — загляденье! А у нас в войсках в основном артельное питание, а те кухни, что есть, никуда не годятся. Вам, полковник, придётся уделить мне время и подробно разъяснить устройство вашего батальона, тактические приёмы и элементы ведения боя. И многое другое. Давайте решим так: вы простоите здесь ещё пару дней?

— Так точно, сегодня должна подойти четвертая сотня. Мы как раз планировали учебные манёвры.

— Вот и замечательно! Мы посмотрим на ваше учение. А далее вы со мной последуете в Пятигорск. По дороге, как раз, пообщаемся обо всём. Договорились?

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Вот что, полковник, — смягчив тон, сказал Воронцов. — В походе, да и пока мы наедине, позволяю вам обращаться ко мне «Фёдор Иванович».

— Благодарю, Фёдор Иванович.

В этот момент к нам подошёл Веселов.
— Разрешите обратиться, ваше высокопревосходительство? Кулеш готов. Не изволите ли откушать с нами?

Мы переглянулись с генералом.
— Давайте ваш кулеш, если не жалко, — усмехнулся Воронцов.

— А чего его жалеть-то, — заулыбался Ерёма. — Мяса после боя хоть отбавляй, не пропадать же добру. Кашевары отварили, бульончик на славу получился. У меня кашевары — мастера первостатейные, можете не сомневаться!

— Ладно, хвастаться, — мягко остановил я его. — Накрывай стол.

— Слушаюсь! — Веселов лихо развернулся и побежал отдавать распоряжения, а в воздухе уже вкусно пахло дымом и горячей едой.

Кулеш подали в походных котелках, а на большом деревянном блюде красовалась отварная конина.
— Простите, Фёдор Иванович, у нас всё просто, по-походному, — извинился я за нашу скромную сервировку.
— Что вы, полковник! Я и не из такого ел. Начинал-то службу вахмистром в гвардейских уланах, каждую ступень прошёл, — разоткровенничался генерал.
Судя по тому, как энергично он, адъютант и капитан принялись за еду, гости проголодались основательно.
— Признаться, очень вкусно! Это из общего котла, господин полковник? — поинтересовался адъютант, откладывая ложку.
— Так точно. Вся сотня сегодня это ела, — пояснил я.
— В таком случае выражаю дополнительное удовольствие постановкой службы в вашем батальоне, — объявил генерал. — Остаётся лишь позавидовать вашим пластунам, Пётр Алексеевич. Благодарю за угощение. Теперь нам к своему биваку, нужно посмотреть, как там обстоят дела. Вечером, возможно, загляну. Вы не возражаете?
— Мы всегда рады вам, Фёдор Иванович, — сказал я, изобразив на усталом лице подобие радости.

Проводив гостей, собрался прилечь и немного отдохнуть. Размечтался.

— Командир, четвёртая сотня подошла. — сообщил Паша. — Они чуть далее встали. Там, это, генерал со своими со стороны глядят.

— Колоде довели, кто за ним наблюдает?

— Веселов всё разъяснил. Сделают всё красиво, командир. Да вон, сотник, идёт.

— Здравия командир! — Поздоровался Колода, с постным лицом.

— А ты, Фрол, чего такой не весёлый? — спросил я Фрола.

— Да вот, командир, расстроился от того, что всё веселье пропустил. — Рассмеялся Ерёма.

— А чего радоваться? Настоящий бой пропустил. Вона сколько настреляли. Хабар знатный взяли. Видел я табун на выпасе, — вздохнул Фрол.

— Ладно грустить. Сказали тебе, что командир корпуса присутствует.

— Не переживай, командир, бойцы службу несут как положено. — заверил меня Фрол.

— Завтра проведём манёвры по полной программе. Бойцов не напрягать. Делаем всё спокойно, без показухи. Дошло?

— Понятно, командир, за то не переживай. Тут такое дело. Генерал заприметил жеребца из трофеев. Серый в яблоках, трёхлетка. — С намёком посмотрел на меня Ерёма.

— Что, так хорош? — спросил я.

— Полукровка, но стати знатные, красавец. Генерал видать хороший лошадник.

— Ну ещё бы, генерал от кавалерии, старой закалки. Паша, найди Эркена или Аслана, спросим у них.

Генерал Воронцов наблюдал за развёртыванием вновь прибывшей пластунской сотни. Лагерь возводили быстро, в определённом и отработанном порядке. Всё делалось чётко, без малейшей суеты. Походная кухня уже дымила. Невольно бросалась в глаза разница между биваком его собственного сопровождения и лагерем пластунов — они принадлежали к разным мирам.

Рядом с генералом находились поручик драгунского полка, хорунжий и подполковник. Адъютант с ординарцем, как всегда, были неотлучно при нём.

— Надо признать, полковник Иванов — личность неординарная, — озвучил свою мысль генерал, глядя на лагерь и не обращаясь ни к кому конкретно.

— Безусловно, ваше превосходительство, личность, которую на Кавказе воспринимают неоднозначно, — подхватил подполковник. — Столь стремительный карьерный рост… и ведь несмотря на позорное изгнание из регулярной армии! Он всегда сторонился и светского, и офицерского общества. Даже женитьба на графине Васильевой не изменила к нему отношения. С этой графиней тоже какая-то тёмная история. А эти мифы о его похождениях, прямо легендарный герой! Понятно, что выдумки, — подполковник брезгливо скривился. — Его же собственные придумки, чтобы выделиться. Не зря же он прижился в этой казачьей вольнице. К тому же, поговаривают, полковник тесно связан с жандармским корпусом. Имеет именной, серебряный жетон, — сообщил подполковник, понизив голос до конфиденциального шепота.

— Неужели это правда? — удивился генерал.

— Так точно, ваше превосходительство! Был случай: во время работы судебной исполнительной комиссии, полковника арестовали за махинации с оружием и казёнными средствами. Но стоило ему предъявить этот жетон, как его моментально освободили.

Хорунжий, до этого момента терпеливо слушавший, не выдержал.
— Ты говори, подполковник, да не заговаривайся! Чего напраслину возводишь на полковника? То, что он уважаем на всём Кавказе — истинная правда. Любой здешний житель знает, кто таков Шайтан-Иван. Не чета вам, штабным армякам! Насчёт женитьбы его, всё было по чести. Графиня сама из Петербурга приехала, да чуть ли не сама его на себе и женила. А то, что он до полковника дослужился, так за красивые глазки атаман чин не присвоит! — возмущённо парировал хорунжий.

— Довольно, господа! — строго оборвал их генерал. — Подполковник, ордена, коими удостоен полковник, все, прошу заметить, с мечами! Не заполучить никакими происками. Они даются лишь за личную храбрость и доблесть. А превратить иррегулярное подразделение в столь боеспособное формирование — это дорогого стоит. Результаты его трудов мы видим воочию. Неприятие великосветским обществом, на мой взгляд, самая малая из неприятностей. Но то, что он превосходный командир и неординарная личность — факт неоспоримый. — Закончил спор генерал.

Глава 27

Констанция довольно быстро оправилась после родов. Материнское чувство, что зрело в ней все месяцы беременности, наконец обрело выход в безграничном обожании, которое она дарила своим детям. Довольный князь Юсупов при каждом посещении имения радовался столь лёгким родам дочери и здоровью внуков.

— Коста, ты так похорошела, что от тебя просто глаз не отвести! — восклицал он.

— Вы преувеличиваете, папенька, лишь для того, чтобы поддержать меня, — румянец покрыл щёки Констанции.

— Нисколько, моя дорогая. Из прелестной девушки ты превратилась в настоящую женщину, и сила твоего очарования стала поистине опасной. Ещё пара месяцев и ты сможешь вернуться к светской жизни. Боюсь, мне придётся просить у государя его лучших охранителей, чтобы они оберегали тебя от армии поклонников, — шутил князь, но в его словах сквозила доля правды. — Известие о твоём счастливом разрешении от бремени вновь всколыхнуло море слухов и догадок об отце твоих детей.

На лице Косты мелькнула лёгкая тень недовольства.

— Папенька, надеюсь, вы держите своё слово?

— Не сомневайся, дитя моё. Можешь быть совершенно спокойна.

Констанция с тревогой наблюдала за тем, как меняется её тело после родов. Процесс восстановления шёл медленно, и больше всего её пугала мысль, что изменения могут оказаться необратимыми. Особенный ужас вселял живот: сразу после родов он обвис сморщенным кожаным мешком, и Косту бросало в дрожь от мысли, что он таким и останется. С большим трудом кормилице и прислуге, видавшим виды женщинам, удалось убедить её, что время и терпение вернут телу прежнюю форму.

С той минуты Констанция с фанатичным рвением посвятила себя уходу за собой. Травяные ванны, процедуры, — она использовала всё, что могло ускорить долгожданное восстановление. Физически она изнемогала от вынужденного затворничества в имении. Её душа, изголодавшаяся по свету, жаждала блеска, интриг и восхищённых взглядов. Ей страстно хотелось вновь блистать, вернуть себе власть над мужскими сердцами, купаться в их обожании. Видеть перед собой коленопреклонённого, зависимого, готового на всё ради её улыбки мужчину… или мужчин? Какая, в сущности, разница! Она жаждала поклонения и обожания.

Аничков дворец. Резиденция цесаревича Александра.

Александр пребывал в приподнятом настроении. Наконец-то была завершена многомесячная работа над законом об обязанных крестьянах. После повторной переработки документ отправили на высочайшее рассмотрение, и теперь оставалось лишь ждать императорской подписи.

Работа секретной комиссии по крестьянскому вопросу, которую возглавлял цесаревич, с самого начала не смогла сохранить секретность. Сведения утекали сквозь стены дворца, словно сквозь решето. Борьба вокруг каждого пункта будущего закона была яростной и бескомпромиссной. Александр с тревогой думал о дальнейшей судьбе реформы. Растущее раздражение и недовольство среди землевладельцев и всего дворянства предвещали серьёзное противодействие. Именно эти опасения заставили императора согласиться с программой поэтапной отмены крепостного права, предложенной цесаревичем.

План во многом опирался на идеи, изложенные графом Ивановым-Васильевым в его записках, которые были переданы на рассмотрение генералу Бенкендорфу. Немалую роль в успехе сыграло и введение в состав комиссии князя Юсупова, чьё влияние помогло провести ключевые статьи закона. По самым острым вопросам удалось найти компромиссы, но все понимали — это лишь первый шаг. Придворные, осознавая неизбежность перемен, стояли перед трудным выбором: чью сторону принять — реформаторов или консерваторов.

Самым же радостным событием для Александра стало разрешение отца на ознакомительную поездку по южным губерниям и на Кавказ. Эта перспектива волновала его и будоражила воображение. Желание младшего брата, Павла, составить ему компанию, император категорически отклонил: два наследника не могли рисковать собой одновременно.

Размышляя обо всём этом, Александр лежал на кушетке в необычной комнате, расположенной рядом с его спальней. Стены её были сплошь обложены плитами поваренной соли. Комнату эту, по совету графа Иванова-Васильева, устроили первоначально для супруги цесаревича, Марии, в профилактических целях против чахотки. Узнав, что и Александр страдает от хронических приступов удушья, граф рекомендовал и ему проводить здесь хотя бы полчаса перед сном.

Вот уже три месяца они с женой неукоснительно следовали этому совету, и надо было признать: самочувствие обоих значительно улучшилось. Еженедельные бани, специальное питание для Марии и приём лечебных настоек поразительным образом сказались на их здоровье. Даже внешне великая княгиня преобразилась: на щеках появился румянец, она словно расцвела, наполнилась жизнью и энергией. Александр стал часто посещать жену, чем несказанно радовал Марию и как результат, Мария была непраздна. О чём, смущаясь, известила супруга.

Болезнь Александра тщательно скрывали. Лично для него граф привёз сбор особых трав и изготовил папиросы, которые следовало курить, вдыхая особым образом. По началу цесаревич скептически отнесся к такому способу лечения, он не курил. Однажды приступ застал цесаревича за обедом; он спешно закурил, как ему советовал граф, и с изумлением обнаружил, что удушье отступило очень быстро. С тех пор Александр не расставался с портсигаром, в котором всегда лежало с десяток спасительных папирос.

Лёжа в тишине соляной комнаты, Александр в который раз вспомнил недавние слова отца: «Слишком много стало в нашей жизни графа Иванова-Васильева». Подумав недолго, император распорядился соорудить такую же комнату и в Зимнем дворце.

В поездку было решено отправляться второго августа. В сопровождение определили казачью полу сотню и взвод конных жандармов. Десяток из отряда ротмистра Малышева и пять человек из личной охраны императора. Адъютант, штаб-капитан, поручик, порученцы. Обслуга, повар, медик и камердинер. Получался приличный караван с обозом.

Отъезжая в длительную поездку, цесаревич испытывал лёгкую тревогу за Марию. С самого начала императрица Мария Фёдоровна была против брака сына с Гессен-Дармштадтской принцессой. Двор упорно судачил о её сомнительном происхождении, но Александр, пленённый кротостью и умом юной принцессы, настоял на своём, чем навлёк на себя долговременную холодность матери. Императрица никогда не скрывала неприязни к невестке, и их отношения оставались натянутыми, что было хорошо известно всей петербургской знати.

Как-то раз в приватной беседе с графом Ивановым-Васильевым цесаревич с горечью посетовал на эту семейную распрю. Он опасался, что в его отсутствие супруга будет томиться в пустых дворцовых покоях в окружении навязанных ей фрейлин. Граф, человек прямой и деятельный, выслушав, дал неожиданный совет: «Её императорскому высочеству следует отбросить уныние и взять обустройство своего малого двора в собственные руки. Почему бы Её высочеству не основать, к примеру, женское учебное заведение для всех сословий? Институтов для благородных девиц у нас достаточно, а простолюдинкам учиться негде. Можно при нём же открыть школу сестёр милосердия или учительских курсов. Дело найдётся, было бы желание. Пусть занимается благотворительностью, общается с народом — подданные должны знать свою будущую императрицу с лучшей стороны. Авторитет, Александр Николаевич, создаётся ежедневным трудом. Вместо того чтобы печалиться о сущих пустяках, лучше обратиться к делу полезному. Вспомните Екатерину Великую: она никогда не гнушалась учиться и беседовать с учёными мужами, чем и стяжала себе славу, хоть и не была урождённой русской».

Эта беседа, состоявшаяся на дружеской встрече у графа, глубоко запала Александру в душу. Обдумав всё, он поделился смелой идеей с супругой. Предложения графа привели Марию в восторг. Вместе они обсудили первые шаги, и великая княгиня решила начать с основания женского училища для девиц всех сословий на полном казённом коште. На осторожное замечание мужа, готова ли она к столь трудному делу, Мария твёрдо посмотрела ему в глаза и заверила, что доведёт начатое до конца. В отсутствие Александра она продумает всё до мельчайших подробностей, чтобы по его возвращении немедленно приступить к реализации замысла.

С той поры Александр с радостным изумлением наблюдал, как его супруга преображается. Прежней меланхолии и уныния будто не бывало. Мария постоянно была занята: делала заметки в специальной тетради, советовалась, к кому можно обратиться по тому или иному вопросу, давала поручения фрейлинам, понемногу определяя, кто действительно предан и полезен. Цесаревич поражался перемене: перед ним был новый, целеустремлённый человек, полный сил и энергии. Единственно, что его беспокоило, не отразится ли эта активность на её беременности.

Зимний дворец. Кабинет императора.

— Александр Христофорович, как вы считаете, не мало ли сопровождения для Александра? — Император смотрел в окно, терзаемый сомнениями. Отпускать наследника в долгую и небезопасную поездку было непростым решением.

— Ваше императорское величество, будьте покойны, — плавным, уверенным жестом Бенкендорф поправил аксельбант. — Сопровождение я счел более чем достаточным. Мною уже направлены распоряжения во все жандармские управления вдоль маршрута его императорского высочества. Местные власти примут все зависящие от них меры. Что же касается личной охраны: пятеро лучших сотрудников из отряда личной охраны, а также десяток из отряда ССО, под командой ротмистра Малышева, человека проверенного и решительного. Их дополняет взвод конных жандармов и полу сотня казаков. По прибытии на Кавказ цесаревича встретят и будут оберегать с удвоенной силой.

Государь обернулся, и Бенкендорф, встречая его взгляд, мягко добавил:
— Позвольте его императорскому высочеству проявить себя. Пришло время для первого ответственного испытания. Ваше величество, вы не можете всю жизнь опекать цесаревича. — Вы правы, Александр Христофорович. К слову, что за идея возникла у Великой княгини Марии?

— Она горит желанием учредить женское училище. Набирать туда девочек с десяти лет, без учёта сословий, разумеется, на полном казённом обеспечении.

— И на какие средства она планирует содержать это училище? — проявил интерес император.

— Часть готов покрыть цесаревич, остальное рассчитывает собрать с помощью благотворителей. Надо сказать, желающих оказалось немало. Я нахожу это решение весьма разумным. Будущей императрице подобает ближе знакомиться с жизнью своих подданных. Я и сам намерен внести посильный вклад.

— Неужели? — удивился государь. — Что ж, видимо, и мне стоит присоединиться к этому прогрессивному начинанию Великой княгини. Помогите ей, Александр Христофорович, подыскать подходящее здание. Хороший почин нужно поддержать.

— Также Её Императорское Высочество намерена открыть при училище школу для подготовки медицинских сестёр и курсы для учителей начального обучения. — Деликатно дополнил Бенкендорф.

— Похвальное стремление. Посмотрим, как она справится с этой нелёгкой задачей.

Глава 28

— Добрый вечер, господин полковник. — К моему навесу, где я пытался отдохнуть, подошёл капитан, который был в свите генерала Воронцова.

— Капитан Лесников, помощник начальника штаба Сунженской линии. — Представился он.

— Присаживайтесь, капитан, — указал я на бурку.

— Благодарю, — он основательно уселся.

— Разговор похоже долгий, — с грустью подумал я, уставившись на капитана ожидающим взглядом.

— Господин полковник. Я направлен начальником штаба в Пятигорск для встречи с атаманом Кавказского войска и с вами. Встретить вас здесь — случайность, но счастливая. Позвольте ей воспользоваться.

Я устало вздохнул, оценивая взволнованного офицера.
— Послушайте, капитан. Вы, если не ошибаюсь, коллега подполковника Шувалова?
— Так точно, господин полковник.
— Тогда ближе к делу. Коротко — в чём суть?

Капитан выпрямился, собравшись с мыслями.
— Хорошо. Мы получили ваше донесение о готовящемся набеге. Данные моих источников это подтверждают. Пять новых станиц и два укрепления — они практически беззащитны. Строительство не завершено, гарнизоны малочисленны. А резервов для их усиления у нас нет.

Он сделал паузу, глядя на меня с предельной серьёзностью.
— Новый начальник Сунженской линии, генерал Головин, прибыл из Петербурга чуть более двух месяцев назад. Он не понимает, какая опасность нам грозит. На все наши доклады он отвечает обвинениями в паникёрстве и трусости. Если меры не принять, потерь среди мирного населения не избежать.

— Почему вы не обратитесь напрямую к командующему корпусом? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

Капитан смущённо потупил взгляд.
— Господин полковник, обращаться через голову непосредственного начальства… не принято. Да и не положено.

— Капитан, — мои слова прозвучали жёстко и весомо, — если ваш рапорт начальником проигнорирован, вы, ставя его в известность, имеете полное право апеллировать выше. Или я ошибаюсь?

Он не выдержал моего взгляда, опустив глаза.
— Всё так, господин полковник, но обстоятельства… складываются таким образом…
— Вы боитесь испортить отношения с начальством, — отрезал я. — А подумали ли вы о тех, кто погибнет, пока вы оберегаете свою карьеру?

Моё замечание ранило его самолюбие. Щёки капитана покрылись румянцем.
— Именно чтобы не допустить гибели людей, начальник штаба и направил меня к вам! Да, мы не хотим ссоры с генералом. Нам служить под его командованием неизвестно сколько. И ваша попытка укорить меня в малодушии неуместна.

Он говорил горячо, с вызовом. Мы замолчали, и наступившая тишина стала полем битвы наших взглядов — моего уставшего и, пылающего обидой и решимостью, капитана.

— Ладно, проехали, — я отмахнулся, окончательно осознав двойственное положение начальника штаба и капитана. Говорить правильные слова легко, а вот сделать что-то, ломая устоявшуюся армейскую иерархию… «Я начальник — ты дурак» — этот принцип проявлялся здесь во всей своей силе и красоте.
— Итак, капитан, к чему сводится ваше предложение? Зачем вы искали встречи с атаманом и со мной?

Капитан, видя мою готовность слушать, заметно оживился.
— Господин полковник, учитывая выучку вашего батальона, мы надеялись просить атамана разрешить выдвинуть ваши две сотни для усиления станиц. Наиболее опасные участки могли бы прикрыть казачьи сотни. А мы со своей стороны готовы выделить сапёрную роту и роту линейного батальона. Больше ничего снять нельзя — остальные силы охраняют Грозную и левый фланг. Если оголим один участок, получим брешь в другом.

Он развёл руками, и в этом жесте читалась вся безысходность.
— Это хоть какая-то мера. Мы также попытаемся сформировать небольшой резерв из гарнизонных частей крепости — максимум две, неполных, роты пехоты и полуэскадрон драгун с казаками. Но вы сами понимаете, насколько это мизерно для всей линии.

Судя по всему, обида капитана прошла, уступив место деловой настойчивости и надежде на помощь.

— Паша! — окликнул я.
— Здесь, — отозвался он, появившись как из-под земли.
— Найди Веселова с Колодой. И карту пусть прихватят.
— Слушаюсь! — Его ответ прозвучал подчёркнуто по-уставному, чётко и холодно. Ясно давая понять присутствующему капитану, что здесь он — чужак.

Подошли сотники. Заметив постороннего офицера, доложились по всей форме устава.
— Карту взяли?
— Так, это… карта только моего участка, командир, — уточнился Ерёма.
— Сойдёт и такая, — сказал я, разворачивая на бурке потертый лист. — Показывайте, где эти станицы и укрепления.

Когда с картой разобрались и я изложил сотникам всю подноготную, они буквально засыпали капитана вопросами, выясняя каждую мелочь.
— Ну что, ваши предложения, господа сотники? — подытожил я.

Ерёма задумчиво почесал затылок, не отрывая глаз от карты.
— Да уж… А вы, господин капитан, как наши действия видите? — Веселов ловко вернул вопрос.

Капитан, видимо, был готов к этому.
— Мне представляется самым простым усилить оборону станиц вашими полусотнями, а укрепления — сапёрами и пехотной ротой.

— Не пойдёт так, господин капитан, — протянул задумчивый Ерёма.
— Точно говоришь, Ерёма, — тут же поддержал Фрол Веселова. — Дробить сотни — только себя ослабить. И манёвра лишимся. Сидеть в глухой обороне — не дело.

— А что же предлагаете вы, господин сотник? — оживился капитан.

Веселов вопросительно посмотрел на меня.
— Ну что, командир, будешь приказывать или самим думать?
— Действовать вам, Ерёма, вот и излагай свои мысли, стратег, — усмехнулся я.

— Понял. Тогда так. Вы, господин капитан, пехоту с сапёрами по станицам распределите для усиления. А мы с Фролом чуть вперёд выдвинемся. Встретим, как положено, и будем маневрировать. Где тонко — там и подлатаем. Если и прорвутся — не беда. Полковые казаки прикроют, у них защита крепкая. А мы уж на отходе их ещё разок встретим. Как план, командир?

Я перевёл взгляд на Фрола. Тот крякнул, прочистив горло.
— План ничего. В поле нам сподручнее. В круговую, если что, встанем. Вряд ли горцев больше двух, трёх сотен наскоком придёт. Только местность заранее осмотреть надо. Мы им сразу весь настрой собьём — глядеть потом будут не так весело. Одного прошу, командир: гранат побольше. Думаю, пригодятся. И рубежи для манёвра нам заранее определить, чтоб под удар своих не попасть.

— Молодцы, толково сообразили, — похвалил я сотников. — Всё почти как я и думал.

— А почему «почти», командир? Чего не так?
— Пятую сотню Юшкина, наверное, к вам подтяну.

— Ну, это тогда совсем праздник будет! — рассмеялся Веселов.
— Это я так пока полагаю. Послушаем, что атаман скажет.

— Простите, господа, а вы уверены, что устоите против горцев в чистом поле? — с сомнением в голосе спросил капитан.

— А чего бы мы тогда тут планы строили? — искренне удивился Фрол.

— Знаете ли, сотне против трёх конных сотен, а то и больше — перспектива, мягко говоря, сомнительная, — не унимался капитан.

— Ежели командир пятую подтянет, да ещё к концу сам подойдёт с первой и второй… — Веселов вопросительно посмотрел на меня. — Командир, подойдёшь? Или своими делами заниматься будешь?

— Пока не знаю. У атамана уточним, тогда и планировать станем.

— Да вы не сомневайтесь, господин капитан, — уверенно сказал Ерёма. — Мы своё дело знаем. Вы за своими пехотными приглядите, чтобы в лихие атаки без толку не ходили, а спокойно в укреплениях отсиживались. Вот ежели они в атаку пойдут во главе с блестящим офицером — он за орденом, а солдаты по приказу, — вот тогда точно беда будет.

— На этом совещание объявляю закрытым. Свободны. — объявил я. Когда сотники ушли капитан несколько смущаясь спросил.

— Господин полковник, а не слишком ли самоуверенны ваши сотники? Только не примите в обиду мои сомнения. –Поспешил заверить меня капитан.

— Завтра увидите во время учебных манёвров и думаю сомнения ваши развеются.

— Что же, благодарю вас, господин полковник, что выслушали меня. Надеюсь у нас всё получиться. Очень на это надеюсь. — Капитан простился и ушёл. Даже думать на эту тему не хотелось. К чему эти бесполезные рассуждения и растекания по философскому древу.

Следующий день с самого утра сотни вышли в поле. Под пристальным взглядом командующего Кавказским корпусом, генерала Воронцова, они продемонстрировали своё умение. Действовали спокойно, чётко и слаженно. Каждая сотня по отдельности и совместно. Генерал молча наблюдал, лишь изредка что-то помечая в записной книжке.

— Полковник, все ваши сотни подготовлены подобным образом? — наконец прервал он молчание.
— Так точно, ваше высокопревосходительство.
Воронцов повернулся к сопровождавшему его подполковнику штаба:
— А есть ли в корпусе пехотные подразделения, действующие на таком же уровне?
— К сожалению, нет, ваше превосходительство. Разве что егерский батальон подполковника Мангера. Нельзя сравнивать пластунов и линейную пехоту. Да и задачи у них разные.
— Задачи разные… — задумчиво протянул генерал, а затем снова взглянул на меня. — Полковник, разъясните мне, кавалеристу, в чём принципиальная разница между вашей сотней и пехотной ротой?

Я был готов к этому вопросу.
— Ваше высокопревосходительство, мои бойцы делают упор на огневой бой. Рукопашная для нас — последняя необходимость, а не тактика. Мы не стоим в шеренгах под выстрелами — в основном ведём бой с колена или лёжа. Тупое стояние перед лицом противника, отказ укрыться от пуль — на мой взгляд, давно устаревшая и не самая разумная тактика. Я твёрдый сторонник высказывания: «Героически умирать за своё Отечество должны наши враги. Наша же задача — громко праздновать победу во славу Отчизны». Я сказал это ровно, без вызова и пафоса, просто констатируя факт.

Уголки губ Воронцова дрогнули в подобии улыбки.
— Что ж, ваша позиция мне нравится, полковник. Действия ваших пластунов впечатляют и… внушают оптимизм. — Он снова повернулся к подполковнику. — Через два часа выступаем. Полковник, вы следуете со мной.

Я отдал распоряжения сотникам, велев готовить в дорогу карету. Когда наш небольшой обоз готов был тронуться к нам поехал Воронцов.
— Полковник, вы и впрямь собираетесь ехать в карете? — усмехнулся он, легко держась в седле.
— Так точно, Фёдор Иванович. Кавалерист из меня аховый. С седла, может, и не падаю, но при возможности выбираю карету. Кстати, ваше превосходительство, мне доложили, что вам приглянулся тот серый жеребец из наших трофеев?

Глаза генерала оживились.
— Признаться, конь великолепный. Я готов купить его — назовите цену.
Я лишь махнул рукой. По этому знаку Аслан подвёл к генералу оседланного жеребца. Тот беспокойно перебирал ногами, кокетливо выгнув сильную шею.
— Примите, Фёдор Иванович, в подарок от батальона.
— Нет, Пётр Алексеевич, не могу принять такой щедрости. Назовите цену, — настаивал Воронцов, но по тому, как он не мог оторвать взгляд от животного, было ясно — серый уже покорил его сердце.
— Это не моя прихоть, а решение сотни. Это их трофей. Дайте бойцам столько, сколько сочтёте справедливым, они разделят между собой.

Генерал кивнул, подозвал денщика и вынул из полевой сумки пачку ассигнаций.
— Вот, передайте своим пластунам, — протянул он мне двести пятьдесят рублей. — И скажите им… скажите, что я благодарю их за столь щедрый подарок.

Кивнув в ответ, я подозвал Эркена.

— Передай Веселову, от генерала.

Глава 29

Двигались мы очень быстро. Генерал Воронцов не терпел тащиться со скоростью обоза, поэтому все были вынуждены подстраиваться под него.

— У вас знатный выезд, полковник. Где раздобыли подобную пару? — спросил он на одной из стоянок.

— По случаю достались, Федор Иванович.

— Явно не здешняя порода. — сказал он внимательно рассматривая лошадей. — У ляхов встречал.

— Профи, — с уважением подумал я.

— А с чего так, Пётр Алексеевич, пренебрежение к верховой езде? — спросил генерал присаживаясь у моего костра. — Ваш Черныш хорош, право слово.

— Утомительно для меня и потом конским несёт. Не лошадник я. Не всем же в кавалерии служить, кто-то и в пехоте должен. Я, Федор Иванович, из мещанского сословия, отец выслужил только личное дворянство. Верховой езде учиться не было возможности. Прибыв в Семёновский казачий полк, сразу сразил командира полка и есаула тем, что не умею ездить верхом.

— Офицерское звание подразумевает владение верховой ездой, — сказал генерал, задумчиво глядя на огонь. Помолчав, будто взвешивая что-то, он поднял на меня взгляд: — Скажите, Пётр Алексеевич, это правда, что вы обладаете наградным серебряным жетоном жандармского корпуса?

— Так точно, правда. Именным, серебряным жетоном, с золотой каймой, Фёдор Иванович, — уточнил я.

— И за какие же заслуги столь высокая награда? Как я понимаю, вы не состоите на службе в Жандармском корпусе? — откровенное удивление прозвучало в голосе генерала.

— Нет, не состою. Выполнил ряд поручений Шефа жандармского корпуса. Участвовал в спасении цесаревича, остальное — по мелочи, — я намеренно сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное. — Вас ещё что-то интересует, Фёдор Иванович?

— Прошу прощения за столь грубое вторжение в ваше личное, — он покачал головой, — но я человек прямой и не терплю всяких недомолвок и кулуарных интриг. Хотелось сразу отделить истинное от слухов и сплетен. Знаете ли, такого наслушался о вас, не знал, как и относиться к вам, Пётр Алексеевич.

— Признаюсь вам, Фёдор Иванович, я тоже сторонник открытых отношений. Но именно за это многие господа офицеры и не жалуют меня своим обществом, — я пожал плечами. — Что ж, это меня нисколько не расстраивает. Я вполне комфортно чувствую себя в нынешнем положении. А если говорить совсем откровенно… многие из них меня попросту бесят своим самодовольством и глупостью. Не все, разумеется, но многие.

— Надеюсь, вы не относите меня к этой почтенной компании? — усмехнулся Воронцов, и в его глазах мелькнула искорка.

— Боже упаси, Фёдор Иванович. Вы — боевой генерал, который сполна и честно выслужил свой чин. Я отношусь к вам с искренним уважением.

— Ну, спасибо на добром слове, — рассмеялся Воронцов, и его смех прозвучал легко и открыто. — После… неких событий в корпусе, во многих частях и подразделениях царит раздрай и неразбериха. Многие укрепления и форты содержатся не в подобающем состоянии. Отношение к службе у некоторых офицеров наплевательское. — Тяжело вздохнул Воронцов. — Даже поверхностное ознакомление с оборонительными линиями заставляет о многом задуматься.

Уловив его настроение, я решил осторожно поднять тему готовящегося нападения горцев. Меня тревожило, что многие здесь попросту не воспринимают угрозу всерьёз, — подобная беспечность могла дорого обойтись.

— Фёдор Иванович, разрешите вопрос?
— Разумеется, Пётр Алексеевич.
— Вам докладывали о возможности осеннего набега? — спросил я намеренно нейтрально.
— Да, начальник штаба упоминал. Но что особенного? Мы всегда должны быть готовы к таким вылазкам. — Воронцов посмотрел на меня, ожидая продолжения.
— В том-то и дело, Фёдор Иванович. Одно дело — числить боевую готовность в рапортах, и совсем другое — быть по-настоящему готовым к отражению атаки. Простите мне мою настойчивость, но долгая служба на Кавказе даёт мне право указать на некоторые… местные особенности.

— Послушайте, Пётр Алексеевич, хватит тянуть кобылу за хвост. Что вы обхаживаете меня как девицу на выданье. Говорите прямо и и по делу.

— По делу, так по делу, — согласился я.

И выложил генералу всё, что думаю о предстоящем набеге: о трудностях, с которыми столкнулся штаб генерала Головина, о множестве местных особенностей и о менталитете здешних товарищей. Говорил не меньше получаса — спокойно и обстоятельно, мягко выделяя самые важные моменты.

Надо отдать должное Воронцову — он ни разу не перебил, лишь изредка делал пометки в своей тетради. А когда я закончил, ещё какое-то время сидел в задумчивом молчании.

— Хорошо, Пётр Алексеевич. Я учту всё, о чём вы мне доложили. А теперь ответьте на мой вопрос. — Взгляд генерала стал пристальным. — Генерал Головин сообщает, что вы забрали к себе всех аманатов из укреплений Крестовское и Синявино, лишив его, таким образом, рычагов давления на старейшин. Это правда?

— Паша, принеси-ка мне тубус с бумагами.

Паша быстро обернулся и подал его мне. Я достал копию указа императора и протянул Воронцову.

Он развернул бумагу и стал читать при свете костра. Закончив, аккуратно свернул её и посмотрел на меня новым, заинтересованным взглядом.

— Однако, полковник, вам вновь удалось меня удивить. Ваши полномочия, подкреплённые именным жетоном, во многом сопоставимы с моими — по крайней мере, в определённых сферах.

— Что вы, Фёдор Иванович, вы преувеличиваете мои скромные возможности, — я улыбнулся со всей возможной доброжелательностью. — И, пожалуйста, учтите — лишь в некоторых вопросах. Единственное, что могу добавить: эти полномочия даны мне Его величеством для выполнения особых заданий, о сути которых я не вправе распространяться. Даже с вами, Фёдор Иванович.

Я позволил себе напустить немного туману — на всякий случай. Пусть знает, что меня лишний раз тревожить не стоит.

— Допустим. А в чем суть того, что вы забрали аманат к себе? — Спросил Воронцов, действительно не понимая моего поступка. — Вам то зачем влияние на старейшин селений. Они находятся далеко от вашего участка ответственности.

Пришлось с самого начала рассказать историю того, как аманат оказался у меня.

— Да, Фёдор Иванович, аманат даёт возможность в какой-то мере сдерживать противоправные действия горцев. Но нет абсолютной уверенности в том, что при определённых обстоятельствах сообщество будет учитывать интересы старейшин. Оно поступит так, как решит большинство, вопреки решению старейшины. Оставив его самого, решать свои проблемы. Даже казнив аманата, вы не остановите их. Это озлобит и ожесточит горцев и сделает их ещё более непримиримыми.

— Хорошо, Пётр Алексеевич. Ну, а чем вы отличаетесь от прежних содержателей аманата?

— Всем, Фёдор Иванович.

Я описал генералу нынешнее положение аманата. Смысл всех моих действий по отношению к ним.

— Теперь они не аманат, а воспитанники пластунского батальона. Они втянуты в сферу нашего влияния и у них появилась альтернатива их жизни в селении. Это очень долгий разговор, Фёдор Иванович. Мною подано прошение на имя его императорского величества, с просьбой отмены института аманата. — Закончил я свой рассказ. — Вы считаете мой поступок опрометчивым?

— Не могу сразу ответить вам, полковник, но, думаю, вы правы. Времена подобных действий прошли. Проку от них мало. По сему, позвольте откланяться, завтра ранний подъём.

Генерал легко поднялся и в сопровождении адъютанта, находившегося рядом, прошёл к своему биваку.

Я улегся на лежак, под навесом фургона. Два фургона следовали в Пластуновку за гранатами, которые я обещал сотникам и десяток сопровождения, конно, из сотни Веселова. Мои сидели рядом у костра и я невольно слышал их разговор.

— Слышь, Эркен, ты своих известил, что у тебе невеста образовалась? — поинтересовался Савва.

— Нет, ещё. Недосуг как-то было. — Нехотя ответил Эркен. — Тебе то, какой интерес? — ворчливо спросил он.

— Как какой? Друг ты мой, вот и волнуюсь за тебя.

— Если, друг, так не поминай Анфису на ночь глядя. — Добавил твердо Эркен.

— Всё, молчу, не серчай Эркен, как скажешь.

Вспоминая эту историю, которая произошла на базе, рот непроизвольно растянулся в улыбке.

Весь комсостав сидел на совещании в полном составе. Вдруг за дверью послышалась возня и сдержанный голос дежурного. Дверь распахнулась и в комнату ворвалась девица, вырвавшись из рук дежурного.

— Да отцепись ты. Вот же, пристал, как репей, — возмущалась она, поправляя платье.

— Дежурный, отставить. — Скомандовал я.

— Кто такая? Почему врываешься без разрешения? — нахмурил я брови.

— Так это Анфиса, командир, Кондрата Бедового дочь, Сани сеструха. — Уточнил Егор Лукич. В комнату вошёл обеспокоенный Саня. — Анфиса! Ты чего тут забыла? Быстро домой! — Возмутился Саня.

— Не уйду, покуда не расскажу, Петру Алексеевичу, про свою беду. — Упрямо сказала она, прижавшись к стене. Я внимательно осмотрел Анфису: невысокая, стройная, сероглазая, брови в разлет. Не бросается в глаза, но присмотришься … красавица.

— Оставь, Саня. Ну рассказывай Анфиса, что за беда у тебя приключилась?

— Пётр Алексеевич, есть у вас такой, старший урядник Эркен Сангулов.

— Есть такой, — насторожился я.

— Так вот, год назад на день ангела Сани они в гости к нам приходили. Так он весь вечер глаз с меня не спускал. Так глядел, что чуть дыры не протёр. Потом ещё бывал у нас, и у прудика подстерегал, когда я по воду ходила. Приедет и глазеет, ни словечком не перемолвиться. Уже вся Пластуновка насмехается надо мной. А он молчит аспид. Уже год, как издевается надо мной.

— Он что приставал к тебе? — спросил Андрей.

— Вот ещё. Пусть только попробует. — Сверкнула глазами Анфиса.

— Так чего ты хочешь от меня? — растерялся я.

— Пётр Алексеевич, вы командир его, вот и прикажите ему, чтобы пришел, посватался по-людски. А то все смеются надо мной.

Тут уже никто не смог сдержаться и грохнули таким смехом, что стены вздрогнули.

— Вот и вы все смеётесь, а мне каково. — Расплакалась Анфиса.

— Дежурный, старшего урядника Сангулова ко мне, срочно. — Выговорил я с трудом сквозь слёзы.

Эркен явился быстро и увидев в комнате Анфису, притормозил и смутился.

— Господин полковник, старший урядник Сангулов по вашему приказу явился.

— Эркен, являются черти и другая нечисть, а военнослужащие прибывают. — строго заметил я. — Знакома тебе эта девица?

— Так точно, знакома. — Осторожно согласился Эркен.

— На каком основании вы, урядник, портите жизнь такой хорошей девушке?

— Не правда это, ни словом, ни делом не причинил ей урона. Да я даже пальцем её не тронул, а ежели кто обидел, так тому яйца отрежу. — возмутился искренне Эркен.

— Урону не причинил…. — мстительно прошипел я. — На девку у Сани на дне ангела глядел, у пруда подстерегал?

— Глядел, — признался Эркен.

— Вот, что урядник, девку всю до дыр проглядел, на всю Пластуновку ославил, теперь, как порядочный пластун, должен жениться на Анфисе Бедовой.

Эркен вскинулся и хотел что-то сказать, но встретившись взглядом с Анфисой, промолчал.

— Если девица не по нраву, сейчас скажи, честно.

— По нраву, командир, — совсем тихо ответил Эркен.

— Вот и славно. В таких вопросах приказывать не могу, но настоятельно советую, в ближайшее время определиться со сватовством и свадьбой. Об исполнении доложить. Все свободны. Быстро освободить помещение, работать мешаете.

— Дожили, девки женихов в приказном порядке добывают. — Усмехнулся Егор Лукич.

— Признаться впервые подобное встречаю. Хотя …… — Андрей посмотрел на меня, но встретившись со мной взглядом благоразумно промолчал.

Глава 30

Кабинет начальника штаба Отдельного корпуса жандармов генерала Дубельта.

В воздухе витал густой запах воска и свежей кожи — на креслах и стульях только недавно сменили обивку. За массивным столом, погружённый в чтение донесений, сидел Леонтий Васильевич Дубельт. Бесшумно войдя без стука, полковник Лукьянов, Лев Юрьевич, занял место напротив, терпеливо дожидаясь, когда шеф закончит.

Дубельт, не отрывая глаз от бумаг, первым нарушил молчание:
— Лев Юрьевич, что-то срочное?

— Не столько срочное, сколько любопытное, Леонтий Васильевич. В моё поле зрения попал достаточно интересный субъект.

Дубельт наконец поднял взгляд, и его пронзительные глаза уставились на собеседника.
— Что по Вайсеру?

— Ничего нового, к сожалению. Без сомнения, он уже за границей. Я разослал депеши нашим агентам во Францию, но… — Лев Юрьевич быстро стёр с лица досаду, — как вы знаете, у нас там всего один человек, и его возможности, увы, весьма ограничены. Да и исполнитель не блещет талантами. Полагаю, у военной разведки куда больше ресурсов для такой слежки. Я позволил себе обратиться за содействием к генералу Леднёву.

— Нужна моя помощь? — уточнил Дубельт, откидываясь на спинку кресла.

— Ваше подкрепление моей просьбы было бы как нельзя кстати, Леонтий Васильевич.

— Хорошо, — коротко кивнул Дубельт. — Так что за новость, ради которой вы меня отвлекли, Лев Юрьевич?

— Недавно от баронессы фон Пален поступила весьма интересная информация.

Уголки губ Дубельта дрогнули в насмешливой улыбке. Лев Юрьевич, не смутившись, продолжил:
— Леонтий Васильевич, не стоит улыбаться и относиться к баронессе легкомысленно. Она значительно выросла в профессиональном плане. У нас сложились… прекрасные рабочие отношения.

— Даже так? — улыбка Дубельта стала шире, в его глазах мелькнул живой интерес. — Я вас внимательно слушаю, Лев Юрьевич.

— Баронесса осталась вне подозрений после разгрома польского подполья. Мы представили её едва ли не героиней, пострадавшей от произвола жандармов, и, не найдя существенных доказательств её вины, отступились. Надеемся, что нашу игру восприняли именно так. Помощник нового посла Англии, Майлок Эмерсон серьёзно увлёкся баронессой, или же искусно это изображает. Так или иначе, по его протекции в её круг вошёл Мишкевич Лема Иосифович. Сын Мишкевича Иосифа Адамовича, мелкопоместного польского шляхтича.

— Ну и чем интересен для нас этот Мишкевич Лема? — равнодушно спросил Дубельт.

— Леонтий Васильевич, он — ближайший помощник и соратник Якова Вайсера! — с победоносным видом заключил Лукьянов.

— Вот как, — оживился Дубельт.

— Мишкевич приехал из Парижа полгода назад с намерением сделать карьеру в Петербурге. Окончил Сорбонну, философский факультет, и мнит себя идеологом движения «Свобода и революция». Он — голова и мозг организации, Вайсер — кошелёк и исполнительный комитет, — выдохнул Лукьянов.

— Очень… интересно… — задумчиво протянул Дубельт. — Так кто же из них главный и как они сошлись? Лев Юрьевич, есть подробности о Мишкевиче?

— Работаем над этим, Леонтий Васильевич. Эти сведения я передал полковнику Гессену, в первую экспедицию. Его епархия и надеюсь мы получим от него более подробную информацию.

— Согласен. Лев Юрьевич, вы стали часто употреблять слово «информация», откуда веяние? Не ошибаюсь, если это граф Иванов–Васильев?

— Не ошибаетесь, Леонтий Васильевич, — смутился Лукьянов. — От него. И, знаете, я часто ловлю себя на мысли, как не хватает его здесь, в настоящее время.

— И почему? — Дубельт с интересом посмотрел на полковника.

— Меня всегда поражал его нестандартный подход к решению задач. Он универсален и непредсказуем. И хотя его решения подчас кажутся неожиданными, в итоге они приносят плоды. А я, как ни стараюсь, мыслить так не могу. Он… он просто другой.

— Во многом с вами согласен, Лев Юрьевич, — кивнул Дубельт. — Но мы не вправе перевести его сейчас в Петербург. У начальства на графа свои виды. Так что будем работать по-старинке. — Дубельт мягко улыбнулся.

Первая экспедиция Третьего отделения С. Е.И.В.К.

Полковник Герман Иванович Гессен с головой ушёл в изучение донесений по вновь открывшемуся делу Мишкевича Лемы Иосифовича. Дело обещало быть чрезвычайно занятным.

Согласно документам, Лема был единственным сыном мелкопоместного польского шляхтича Иосифа Адамовича Мишкевича и Изольды Абрамовны, в девичестве Цукерман. Мать будущего философа происходила из семьи богатого промышленника Абрама Цукермана, владельца трёх часовых мастерских. Особенно известна была его варшавская фабрика, выпускавшая фирменные часы «Хронос», высоко ценимые в Российской империи.

Брак дочери купца и окончательно обедневшего дворянина, который был на двадцать восемь лет её старше, недвусмысленно наводил на мысль о расчёте. Изольда получала дворянский титул, а их сын, родившийся год спустя, — урождённый Мишкевич Лема Иосифович — становился законным наследником древнего, хоть и захудалого, польского рода. Схема была проста, легко реализуема и, что важнее всего, абсолютно законна.

Если в Польше истинное происхождение пана Мишкевича было секретом полишинеля, то в Петербурге его никто не знал. Юноша получил блестящее образование во Франции, в Сорбонне — университете, чьё имя говорило само за себя. По возвращении в имперскую столицу он подал заявление на вакансию преподавателя кафедры философии Петербургского университета, но по неизвестной причине в конкурсе не преуспел.

После поступления сведений от полковника Лукьянова, утверждавшего, что Мишкевич является идейным вдохновителем тайного общества «Свобода и революция», Гессен активизировал все свои ресурсы. Через этого философа неудачника он надеялся выйти на след Вайсера, в причастности которого к подготовке покушения на государя полковник не сомневался ни секунды.

В кабинет вошёл штаб-ротмистр Володин.
— Разрешите, Герман Иванович?
— Да, конечно, Арсений Олегович. Надеюсь, с чем-то новым?
— Так точно. Поступил доклад ротмистра Зиневича из Варшавского жандармского управления. — Володин положил папку на стол.

Гессен с нетерпением раскрыл её и погрузился в чтение. Он всегда был ретив в работе, отдаваясь ей полностью. Володин терпеливо ожидал, когда начальник обратит на него внимание.
— Вы ознакомились с докладом? — спросил Гессен, не отрываясь от папки.
— Так точно, Герман Иванович. Зиневич прекрасно справился с работой в краткие сроки. В пояснительной записке он сообщает, что после сбора дополнительных сведений незамедлительно известит нас.
— Хорошо, Арсений Олегович. Не забудьте отметить ротмистра от моего имени. Раскопать такие мелкие, но важные подробности за столь короткое время… Просто молодец.

Из доклада следовало, что брак Мишкевича с Изольдой Цукерман был чистой воды сделкой. По непроверенным данным, шляхтич ни разу не переступал порог спальни супруги, однако ровно через год та родила мальчика. Внезапно разбогатевший Мишкевич разом вернул все долги и последующие восемь лет вёл жизнь праздную, после одной из гулянок скоропостижно скончавшись от удара. Умер смертью, как подобает шляхтичу. Безутешная вдова так и не вышла повторно замуж, посвятив себя воспитанию сына. Поместьем управлял нанятый управитель Михаил Жаботинский. Владения вдовы Мишкевич со временем увеличились вдвое, а спустя пять лет у неё родилась дочь.

Сын Лема получил домашнее образование и по достижении восемнадцати лет был отправлен во Францию, где шесть лет изучал философию в Сорбонне. Ещё два года после выпуска он путешествовал по Европе. По отзывам знакомых, в Париже он встречался с Михаилом Александровичем Бакуниным, состоящим под негласным надзором Третьего отделения, а также с неким Карлом Генрихом Марксом, увлечённым революционными идеями (точных данных нет). Не исключено, что в тот же период состоялись его контакты с Яковом Вайсманом, проживавшим тогда в Париже (точных данных нет).

— Очень интересно… Очень. — Гессен надломал сургучную печать на следующем документе. — Вот что, Арсений Олегович. Свяжитесь с полковником Лукьяновым и уточните: он намерен действовать самостоятельно или полностью передаёт дело в наши руки?

— Уже выяснил, Герман Иванович. Они отдают дело нам и обещают содействие в случае необходимости, — доложил Володин.

— Прекрасно. Берите в разработку. Важно установить, какую именно роль этот Мишкевич играет в организации «Свобода и революция». И кто на самом деле стоит во главе неё, — усмехнулся полковник.

— Слушаюсь.

— Кстати, Арсений Олегович, подайте мне материалы по Бакунину. Совсем запамятовал этого господина.

— Суть его учения — создание безгосударственного общества на основе самоуправления. Проповедует анархию: добровольный союз свободных людей без сословий и принуждения, основанный на взаимопомощи. — доложил Володин.

— И кто-то верит в этот бред?

— К моему величайшему сожалению, последователи находятся. Я ознакомился с черновыми вариантами его трудов. В настоящее время Бакунин находится в Берлине.

— Насколько я помню, его отец был предводителем тверского дворянства?

— Так точно. Древний дворянский род. Отец, Александр Михайлович, и сам, в молодости, отличался либеральными взглядами. По непроверенным данным, был связан с декабристами, состоял в переписке с Никитой Муравьёвым.

— Выходит, Мишеньке было у кого учиться, — заключил Гессен, задумчиво глядя на портрет императора на стене.

Ротмистр Гессен был свидетелем тех событий и не по наслышке знал все подробности восстания и ознакомился со многими его участниками в процессе расследования. Именно после этих событий было создано третье управление Собственной его Императорского Величества Канцелярии куда был назначен служить Гессен, в Первую экспедицию. Своё отношение к декабрьскому восстанию он выразил для себя коротко.

–Утопия, демагогия и подрыв государственных устоев. Из чего следовало быстрое и глубокое искоренение подобной ереси. Он стал свидетелем не только бестолкового и наивного героизма, но и примеров малодушия, трусости и прямого предательства. Революцию только на эмоциях не делают. И самое запоминающееся высказывание граф Бенкендорфа когда он собрал всех арестованных офицеров по этому делу.

«Вы утверждаете, что поднялись за свободу для крепостных и Конституцию? Похвально. Прошу тех из вас, кто дал эту самую свободу крепостным — да не выгнал их на улицу, чтобы те помирали, как бездомные собаки, с голоду под забором, а отпустил с землёй, подъёмными и посильной помощью — поднять руку. Если таковые имеются, дело в их отношении будет прекращено, так как они действительно поступают согласно собственной совести. Я жду. Нет никого? Как странно… Я-то своих крепостных отпустил в Лифляндии в 1816-м, а в Тамбовской губернии в 1818-м. Все вышли с землёй, с начальными средствами. Я заплатил за каждого из них податей за пять лет вперёд в государственную казну. И я не считаю себя либералом или освободителем! Мне так выгоднее. Эти люди на себя лучше работают. Я зарабатываю на помоле, распилке леса и прочем для моих же бывших крестьян. Я уже все мои расходы покрыл и получил на всём этом прибыль. И я не выхожу на площадь с безумными заявлениями или протестами против Государя или, тем более, против Империи!..

Так как вы ничем не можете доказать, что дело сиё — политическое, судить мы вас будем как бунтовщиков и предателей Отечества, навроде Емельки Пугачёва. А теперь — всех по камерам! В одном этапе с уголовными пойдёте, сволочи!»

Ротмистр Гессен присутствовал при разговоре и после этого его уважение к графу Бенкендорфу было непоколебимо.

Глава 31

Известие, что княгиня Оболенская родила двойню, всколыхнуло весь петербургский бомонд. И великосветское общество, и те, кто помельче, с жадностью принялись обсуждать пикантную новость. Снова всплыл извечный вопрос: кто же отец детей?

Эта история вызвала крайне острую реакцию в семействе Оболенских. В отличие от праздных зевак, с упоением судачивших о скандальной подробности, Оболенские сочли произошедшее тяжким оскорблением чести рода. Слухи один нелепее другого приписывали отцовство то конюху, то дворовому, а то и вовсе смаковали историю, будто княгиня подверглась насилию во время пребывания на Кавказе — то ли одним горским удальцом, то ли целой шайкой. Со временем молва и вовсе приняла непристойный оборот, пороча княгиню в самых грязных тонах.

Князь Оболенский, не выдержав потока клеветы, обрушившегося на его невестку, подал жалобу на имя государя. В ней он требовал наконец разобраться в ситуации и установить истину. В случае подтверждения «непристойного поведения» княгини он настаивал на лишении Констанции Борисовны поместий и земель, доставшихся ей после смерти мужа, с возвратом владений в управление семьи Оболенских. Одновременно была подана жалоба в Дворянское собрание Петербурга с требованием рассмотреть вопрос о праве княгини носить фамилию Оболенских и лишить её этого права в случае доказательства «поносного поведения, недостойного дворянки княжеского рода».

Констанция, узнав о потоке слухов, буквально затопивших её волнами нелепицы и откровенной грязи, была ошарашена и подавлена. Князь Юсупов, как и его дочь, оказался озадачен столь пристальным вниманием петербургского общества. Но больше всего его задела реакция князя Оболенского, посмевшего публично усомниться в поведении Констанции.

Он прибыл в Ильино, ожидая застать дочь в слезах или сломленной под тяжестью событий. Но не тут-то было. Констанция встретила его молчаливой холодностью. Лишь глаза сверкали недобрым, стальным блеском.

– Здравствуй, Коста. Уверен, тебе не следует придавать значения слухам и грязным сплетням. Будь выше всего, что творится вокруг. Всё со временем уляжется.

– Да, конечно, папенька, я совершенно спокойна. Вам не стоит беспокоиться обо мне.

По тому, как прозвучали эти слова, нетрудно было догадаться об её истинном состоянии.

– Коста, прошу тебя — сама ничего не предпринимай. Доверься мне, я сумею защитить твою честь. Князь Оболенский ещё принесёт тебе извинения за то, что посмел усомниться в твоей порядочности.

– Но прошение императору уже подано. Последует официальное разбирательство. Он обязан ответить князю Оболенскому. Что в таком случае отвечать мне? Учтите, папенька, я не хочу и не буду отвечать на вопрос, кто отец моих детей, — и вас прошу держаться данного мне обещания.

Юсупов молчал, с тревогой глядя на дочь. Он и сам не ожидал столь яростной реакции со стороны князя Оболенского. Возможно, тот отнёсся бы к рождению детей спокойнее и даже признал их со временем, но после всей грязи, вылитой на Косту, иначе поступить уже не мог. Князь продолжал молчать, понимая: сейчас говорить — не лучший выход. Да и что он мог сказать ей в утешение? По большому счёту, Констанция действительно не имела возможности существенно повлиять на ситуацию.

Если она откажется давать ответ государю, тому ничего не останется, как лишить её наследства мужа и вернуть всё семейству Оболенских. Впрочем, дочь, без сомнения, не останется нищенкой и не пойдёт по миру с протянутой рукой. Он уже сейчас может переписать на неё крупное имение в Псковской губернии — с тысячей душ. Имение это как раз приводится в порядок его людьми. Всё идёт по отработанной схеме: отмена части податей и повинностей, прощение мелких долгов, выдача ссуд крестьянам без процентов. Даже такие, казалось бы, небольшие уступки помогали им подняться из голодной нищеты. После налаживания хозяйства помещичьи угодья продавались новому владельцу — с настоятельной рекомендацией не разрушать сложившуюся хозяйственную конструкцию. Многие прислушивались к совету и в случае нужды обращались за помощью в контору князя.

Князь Юсупов многое мог позволить себе и не переживал за будущее дочери и детей. Но её упрямство и решительный характер могли не понравиться государю и это сильно волновало князя. Оскорблённая Констанция могла затаить обиду на Оболенских: дочь всегда возвращает свои долги и не прощает обид. Князь Юсупов знал князя Оболенского. Общественное мнение имело для него и его семейства огромное значение. Перспектива вернуть себе поместье и земли погибшего сына конечно заманчивы, но не первостепенны. Урон нанесённый его чести, вот что толкнуло его на столь решительный шаг. Этот вопрос можно было обсудить кулуарно, по-семейному, но он демонстративно обратился с жалобой к императору, чтобы таким образом показать свету, как он печётся о чести своего рода. Так и не решив, что предпринимать дальше, князь уехал в Петербург. Завтра планировалось заседание земельного комитета с участием цесаревича.

Комитет заседал в Зимнем дворце под председательством цесаревича Александра. Обсуждался новый законодательный пакет — второй этап реформы. Цесаревич, уже давно потерявший терпение, на этот раз в резкой форме потребовал от членов комиссии готовить прожекты так, чтобы каждый автор мог кратко и аргументированно изложить свою мысль. Этим он разом прекратил привычное переливание из пустого в порожнее.

Князь Юсупов уже собирался покинуть дворец, когда к нему подошёл флигель-адъютант императора.
— Ваше сиятельство, государь император просит вас пожаловать к нему на аудиенцию.

По пути в кабинет князь мысленно перебирал возможные темы разговора и готовился к неприятной беседе.
— Здравствуйте, Ваше величество, — с безупречным придворным поклоном произнёс Юсупов.
— Здравствуйте, Борис Николаевич! Вы, верно, догадываетесь, почему я вас пригласил?
— Да, Ваше величество. — Князь твёрдо держал взгляд, ожидая продолжения.
— Признаюсь, это первое подобное обращение ко мне. Честно говоря, я не совсем понимаю, как на него реагировать. Неужели нет возможности уладить всё миром с князем Оболенским?

Юсупов на мгновение задумался, подбирая слова.
— К моему глубочайшему сожалению, Ваше величество, князь Оболенский переступил черту допустимого. Он публично усомнился в порядочности моей дочери, тем самым подтвердив гнусные слухи и нанеся тяжкое оскорбление нашей чести. Рождение детей вне брака само по себе не даёт повода порочить доброе имя женщины. Мне, признаться, непонятна вся эта истерия вокруг появления на свет моих внуков. Если легкомысленное поведение иных особ я могу оставить без внимания, то вопиющий поступок князя Оболенского не оставляет мне возможности простить подобную обиду. При таких обстоятельствах остаётся лишь один выход — вызвать его на дуэль.

— Борис Николаевич, не следует горячиться, тем более дуэли запрещены высочайшим указом. Скажите мне прямо: вы знаете отца этих детей?

— Ваше величество, личность отца мне известна, — твёрдо ответил князь. — Но я дал дочери слово чести не разглашать это имя.

— Борис Николаевич, именно это молчание и порождает самые мерзкие догадки и слухи.

Князь стоял неподвижно, всем своим видом показывая, что не отступит от данного слова.

— В таком случае я вынужден пригласить на беседу как вас, так и саму княгиню Оболенскую. Надеюсь, это не оскорбит вашу дочь, — сухо заключил император.

— Ни в коем случае, ваше величество, — низко поклонился Юсупов.

— Прекрасно. Жду её послезавтра, в полдень.

Было заметно, что государь раздражён исходом разговора. Ситуация складывалась крайне щекотливая. Внебрачные дети дворян — да и самого императора — были явлением обычным и редко вызывали такой скандальный интерес. Чем вызвана эта буря вокруг рождения детей княгини Оболенской, Николай понять не мог. И именно это непонимание вызывало у него глухое раздражение.

После ухода князя Юсупова по вызову императора прибыл генерал Бенкендорф.

— Ваше величество, — начальник Третьего отделения замер в ожидании, прекрасно понимая, что вызов в столь поздний час не сулит ничего хорошего.

— Александр Христофорович, вы в курсе, что княгиня Оболенская родила двойню?

— Об этом знает уже весь Петербург, ваше величество.

— Следовательно, вам известны и слухи, порочащие княгиню?

— Так точно, ваше величество. — Лицо Бенкендорфа оставалось непроницаемой маской.

— Объясните мне, чем вызвано это истеричное внимание? Князь Оболенский подаёт прошение о выяснении отцовства! Чёрт знает что творится! — император вышел из себя.

— Ваше величество, прошу вас не утруждать себя подобными пустяками. Глупость и болезненное воображение князя Оболенского — это его личная беда. Я проведу с ним соответствующую беседу. Полагаю неслыханной дерзостью обращаться с такими просьбами к вашему величеству.

— Совершенно верно. Объясните этому старику, что пределы моего терпения не безграничны. И княжеский титул не даёт ему права беспокоить императора подобными семейными дрязгами. Выяснение, кто отец его внуков — это его личное, семейное дело.

— Слушаюсь, ваше величество. Прикажете отменить визит княгини Оболенской? — осведомился Бенкендорф.

— Ни в коем случае. Я непременно приму княгиню. В такое время её необходимо поддержать.

— Разрешите быть свободным, ваше величество?

— Да, вы свободны, — кивнул император.

Оставшись один, государь подошёл к окну. Внезапно он поймал себя на мысли, которая досадно и назойливо сверлила сознание: ему, до болезненного зуда, хотелось узнать, кто же является отцом детей княгини. С лёгким раздражением он передёрнул плечами, будто стряхивая недостойное любопытство, и твёрдыми шагами вернулся к письменному столу, с головой уходя в государственные бумаги.

В назначенный день, ровно в полдень, в кабинет императора вошла княгиня Оболенская в сопровождении отца.

— Здравствуйте, Ваше величество, — княгиня совершила глубокий придворный реверанс, изящно склонив голову.

Император не мог не заметить, как она похорошела. Известная покорительница мужских сердец, она теперь обрела ту зрелую прелесть, что делает женщину поистине неотразимой.

— Здравствуйте, княгиня! Уверяю вас, я твёрдо убеждён, что вы были и остаётесь образцом добропорядочности. Все эти слухи — не более чем досадное недоразумение, вызванное завистью. Потому призываю вас не придавать им значения.

Николай заметил, как лица его гостей просветлели от этих слов.

— А теперь, князь, прошу оставить нас наедине, — обратился император к Юсупову.

Тот молча поклонился и вышел.

— Княгиня, прошу понять меня правильно: я обязан задать этот вопрос. Не было ли над вами совершено насилие? Если да — назовите имя, и он будет наказан по всей строгости.

Император смотрел на Констанцию мягко и участливо, давая понять, что готов защитить оскорблённую вдову.

— Нет, Ваше величество, эта близость была желанна. Просто я не ожидала, что она приведёт к беременности, — Констанция опустила глаза, лёгкий румянец залил её щёки.

— Можете ли вы, под моё слово чести, назвать его имя? Я не настаиваю, но хочу положить конец этой вакханалии.

Констанция встретила взгляд императора, мучительно раздумывая.

— Вы действительно даёте слово, что никому не откроете моей тайны? Я не хочу, чтобы он знал. Это мои дети, и только мои.

— Даю слово, — император по-отечески кивнул.

— Граф Иванов-Васильев, — выдохнула она.

По лицу государя промелькнула гамма чувств, которые ему с трудом удалось скрыть.

— Что ж, княгиня, вполне достойный дворянин. Но почему вы не хотите открыться ему?

— Позвольте не отвечать на этот вопрос. Причин множество. Я счастлива своими детьми, и мне этого вполне достаточно.

— Простите, что вторгся в вашу личную жизнь. Я полностью удовлетворён вашим ответом и всегда готов вам помочь.

— Благодарю вас, Ваше величество, — Констанция вновь совершила изящный реверанс.

«Хороша чертовка!» — не без восхищения подумал император.

Глава 32

Набег Абдулах-амина стал для нас ошеломляющим и неожиданным ударом. Парадокс был в том, что мы его ожидали, но это не сделало его менее внезапным. Командование линии, оказались подобно коммунальным службам, которые знают о неизбежности зимы, но каждый раз первый снегопад застает их врасплох.

Абдулах-амин начал свою операцию на месяц раньше предполагаемого срока. Она была блестяще спланирована, а исполнение горскими формированиями можно было назвать образцовым. За всем этим чувствовалась рука грамотного и сведущего в военном деле человека. Каждый шаг был тщательно просчитан с учётом горского менталитета и боевых возможностей его отрядов.

Однако это понимание пришло к нам слишком поздно, уже после того, как мы понесли тяжелейшие потери — материальные, человеческие и, что самое горькое, репутационные. Командующий Кавказским корпусом был взбешён нашей неудачей. Но это осознание, как и гнев командующего, настигли нас потом, когда стихла буря того провального месяца и появилась возможность наконец проанализировать произошедшее в спокойной обстановке.

Шестого августа две сотни батальона, батарея из пяти гранатометов, разведывательный взвод и два десятка бойцов из сотни Азамата двигались в направлении Картаха, центрального селения Хайбулы.

Андрей с второй батареей гранатомётов и тридцатью стрелками последовал к сотне Веселова. Ему предстояло принять командование над тремя сотнями, которым ставилась задача прикрыть передовую Сунженской линии. К счастью, к гранатомётам успели изготовить по пятьдесят выстрелов на ствол, что вселяло в меня некоторую уверенность в положительный исход нашей операции.

Хайбула встретил меня с видимым облегчением. Пока сотни разбивали лагерь, он сразу же прибыл для встречи.
— Салам алейкум, Пётр!
— Ва алейкум ас-салям, Хайбула!
— Лазутчики принесли тревожные вести. Наёмники выступили в набег.
— Как выступили? — встрепенулся я. — Тебе доносили, что в конце августа, а сегодня только девятое.
— Так и есть, но человек от Хамида сообщил, что они уже выдвинулись и через три дня будут у Адиль-отара.
— Паша, Трофима и Лермонта — ко мне! — скомандовал я.

Подошедшие сотники молча выслушали тревожные новости.
— Выступаем с рассветом, — коротко отдал я приказ. — Через полтора суток мы должны быть у Адиль-Отара. Свободны.
— Пётр, у меня в распоряжении две с половиной сотни конных воинов и около сотни пеших ополченцев, — обратился ко мне Хайбула, когда сотники отошли. — Скольким выступать с тобой?
— Конные сотни встанут второй линией за мной и будут отбивать тех, кто прорвётся через нас. Остальные останутся для прикрытия Картаха.

— Хорошо, я поведу конных, — кивнул Хайбула.

Путь занял у нас ровно полтора суток. Когда колонна показалась у Адиль-Отара, встречать её высыпало всё селение — от мала до велика. Меня поджидала группа старейшин и воинов. Я направил коня к ним.

Старейшины Расул и Алибек, воины Адам и Джоха во главе с Магомедом ответили на моё приветствие с подчёркнутой, достойной уважения сдержанностью.
— Мы рады приветствовать вас, господин полковник, — произнёс Адам. — Просим в селение, мы ждали вас.

Приказав сотникам разбить лагерь, я последовал за старейшинами. В доме, где собралось не меньше двадцати человек, я сразу ощутил напряжение, которое неприятно отозвалось тяжким предчувствием где-то в глубине души.

Едва все расселись, слово взял незнакомый мне пожилой старейшина.

— Я Самад из Туслара, — представился он. — На прошлой встрече меня не было, но я в курсе всех договорённостей. Мы обещали готовить мирный договор, но вышло иначе. Наш совет постановил не вмешиваться в вашу распрю с Абдулах-амином. Ты, Хайбула, иди своей дорогой, а у нас — своя. И вы, господин полковник, — он повернулся ко мне, — можем не опасаться нашего вмешательства. Мы не желаем вражды с русским царём и обещаем не поднимать на вас оружия. Надеемся на ваше понимание. Решение принято, и мы просим вас покинуть наше селение.

Я встретился с ним взглядом и уловил в его глазах едва заметную, но торжествующую нотку. С трудом подавив раздражение и злость, разгоравшиеся в груди, я старался сохранить спокойствие. Расул и Алибек, прежде ратовавшие за договор, смотрели в пол. Сказать, что я был выбит из колеи, — значит, ничего не сказать. Все взгляды были прикованы ко мне и Хайбуле, ожидая нашей реакции. Хайбула, в отличие от меня, не смог сдержаться и был готов взорваться от негодования. Я положил ему руку на плечо, давая понять: молчи.

— Уважаемые старейшины, — начал я, обводя собравшихся взглядом. — Не сомневаюсь, что у вас побывали люди Абдулах-амина. Они уверили вас, что их гнев обрушится лишь на Хайбулу, а вас не коснётся, раз вы дали слово не вмешиваться. Вы — правоверные, братья, вам ли вступать в союзы с неверными? Живите спокойно, платите ясак, и всё. Ваше дело. Поступайте, как считаете нужным. Но ответьте мне на один вопрос: выполнил ли я своё обещание прийти к вам на помощь в случае угрозы?

В доме наступила краткая, но гулкая пауза.

— Да… — негромко, после некоторого замешательства, произнёс тот же Самад.

— Громче! — потребовал я. — Чтобы все слышали, что Шайтан Иван свои обещания выполняет!

— Да, ты выполнил! — с подавленной злобой выкрикнул Самад.

— Благодарю, уважаемый Самад. Твоего слова мне достаточно, — спокойно ответил я и поднялся, слегка подтолкнув Хайбулу к выходу. — Завтра мы покинем ваше селение, чтобы не смущать вас перед лицом Абдулах-амина.

Мы вышли из совета под оглушительное, красноречивое молчание.

Всю дорогу до лагеря Хайбула молчал. А что он мог сказать? Вся эта затея с мирным договором с чеченцами-аккинцами была его инициативой, и теперь он безнадёжно терял лицо. Нас попросту предали. Сторонники Абдулах-амина, видимо, сумели взять верх и задавить мирные настроения.

Первые порывы ярости и раздражения уже отступили. Если аккинцы не выступят против нас на стороне имама — это уже облегчение. Но ненадолго. Сейчас Абдулах-амин показывает себя мягким и пушистым, но позже он непременно напомнит чеченцам-аккинцам их настоящее место в этом мире. Эти мысли неспешно и тяжело текли в моей голове.

— Пётр, прости, — смущённо произнёс Хайбула, уже сидя у костра в лагере. — Я втянул тебя в эти переговоры с аккинцами. Клянусь Всевышним, я не ожидал от них такой подлости. Самад — один из ярых приверженцев Абдулах-амина, и всегда им был.

— Не извиняйся, Хайбула, — спокойно остановил я его. — Он ясно дал понять: у него свой путь. Что ж, пусть идёт по нему. Время всё расставит по своим местам.

— Наверное, ты прав, Пётр. Время покажет.

Из сгущавшейся темноты бесшумно, как тень, возник Эркен.
— Командир, к тебе гости, — тихо сообщил он.

К колеблющемуся свету костра вышли пятеро, старейшины, Алибек и Расул, с ними Адам, Джоха и Магомед. Их лица, освещённые пламенем, были суровы и непроницаемы. Я молчаливым жестом пригласил их занять места на разостланных бурках. Когда все устроились, на несколько тягостных минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Наконец, склонив седую голову, заговорил Алибек.
— Полковник, твои слова оказались пророческими. Лазутчики Абдулах-амина были среди нас. Они сыпали обещаниями, словно зерном, но мы-то знаем, кого на деле кормят такие посулы… В набег на Хайбулу движется больше тысячи наёмников, всех мастей и языков. Страх — плохой советчик, полковник. Многие в наших селениях, опасаясь, что мы не устоим даже с вашей помощью, дрогнули и поддались на уговоры Самада. Но мы, старейшины Акин-Ауха и Мант-Отара, говорим тебе: наш выбор сделан. Мы просим: не оставь нас. Все наши воины, все, кто может держать оружие, готовы встать в твои ряды, чтобы вместе отразить эту черную орду.

Я перевел тяжелый взгляд на Хайбулу, стоявшего чуть поодаль, мысленно примеряя его к роли полевого командира.
— Ваши аулы — первые на пути врага?
— Да, — кивнул Алибек. — Мы можем выставить двенадцать десятков бойцов. Командовать ими будет Магомед, — он указал на немолодого, с обветренным лицом джигита, чьи чёрные глаза сурово смотрели на меня из-под сросшихся бровей.

Я несколько секунд молчал, взвешивая всё, и наконец кивнул.
— Хорошо. Я принимаю вашу помощь. Но у меня есть условие. Жесткое.

Алибек насторожился.
— Мы слушаем, полковник.

— Чтобы ни случилось в Адиль-Отаре и Тусларе, какие бы мольбы о помощи оттуда ни доносились — я не сдвинусь с места. Не брошу своих позиций. Вы можете поступать, как велит вам долг или сердце, но потом ни словом, ни взглядом не посмеете упрекнуть меня в чёрствости. Ваши воины будут сражаться под началом Хайбулы на правом фланге.

Старейшины переглянулись. Условие было горьким, но иного выхода не было. Алибек, не до конца понимая все последствия моего решения, но доверяя мне, от имени всех произнёс:
— Хорошо. Мы согласны.
— Завтра на рассвете выступаем. Встанем лагерем у Акин-Ауха.

На следующее утро, с высоты одного из холмов, я изучал в подзорную трубу местность. Оба селения — Акин-Аух и Таслар — лежали у подножия гор, словно два сторожа. Акин-Аух — ниже и впереди, на почти ровной равнине, прорезанной неглубокими оврагами. Таслар — позади и выше, притулившись к склону. Вокруг Акин-Ауха золотились поля, готовые к жатве. «Подгадал время, сволочь, — с ненавистью подумал я о предводителе наёмников. — Урожай под боком, селения без защиты — лёгкая добыча». Я опустил трубу и обернулся к своим офицерам.
— Ну, что думаете, сотники?

— А чего думать, командир, — первым нарушил молчание Трофим, его коренастая фигура была неподвижна, как скала. — Или вдоль той гряды, — он мотнул головой на возвышенность, — или правее, поперёк, вставать. Другого места нет.

— Виктор, а ты чего молчишь? — обратился я к артиллеристу, который, прищурившись, оценивал расстояния.

— Моя позиция — там, на гряде, — твёрдо сказал он. — С неё видимость как на блюдечке, бить можно во все стороны. Справа сектор похуже, в лощину не достать.

— Согласен, — кивнул я, карта местности уже сложилась в голове. — Значит, диспозиция будет такой. Первая сотня Трофима — встаёт справа, поперёк, правым флангом вперёд. Вторая сотня и батарея Виктора — вдоль возвышенности. Фланг вынесен, чтобы не мешать друг другу вести огонь. Хайбула!

Он шагнул вперёд.
— Ты со всеми конными — на правый фланг. Твоя задача, не дать обойти нас с фланга. В бой пойдёшь только по моему сигналу — белый флажок. И запомни: не увлекаться! Дальше трети версты не преследовать. Если на тебя двинут превосходящие силы — немедленно отходишь на исходную и дерёшься только огнём, из ружей. Всем ясно?

По лицам офицеров пробежала твёрдая решимость. Кивки были красноречивее любых слов.
— Выдвигаемся на позиции. Савва, высылай разведку вперёд. Хочу знать о каждом шаге противника.

Глава 33

Князь Андрей с резервом прибыл в расположение третьей сотни есаула Веселова. Лагерь встретил их привычным гулом приготовлений, но в глазах у пластунов читалась напряженная готовность.

— Здравия желаю, господин есаул! — Андрей отдал честь, подъезжая к знакомой фигуре.

— И тебе не хворать, Ерёма, — откликнулся есаул. — Фрол где?

— Вчера прибыл и сразу сотню повел на ту позицию, что командир определил, — доложил Ерёма, отирая пот со лба заскорузлой ладонью.

— Добро. Что с укреплениями и станицами? — князь окинул взглядом окружающую местность.

— Укрепления на половину устроили, так себе, — махнул рукой сотник. — Укрыться от шальной пули можно, но ежели попрут силой — не устоят. Командир в прошлый приезд наказал им сидеть тихо и отбиваться по возможности. В атаки не ходить ни в коем разе. Со станичными беда, — продолжил он, хмурясь. — Отказались на отрез уходить. Урожай добрый созрел, не хотят бросать. Ежели не собрать, зиму голодать будут. К ним полуроту сапёров на усиление поставили. Дай бог, отобьются. Мы же впереди кордоном встанем.

— Ладно, с командиром всё решено, будем исполнять, — кивнул Андрей. — Я к тебе с усилением. Артиллеристы с нами, батарея гранатомётов. Рома со своими стрелками в полном комплекте.

— Ну, так жить можно, — заметно повеселел Ерёма, и его глаза по-молодому блеснули. — Прикажете выступать, Андрей Владимирович? Через два часа будем на местах.

— Командуй, выступаем.

Едва третья сотня успела встать и разбить временный лагерь рядом с четвертой сотней, как к князю Андрею уже скакал запыхавшийся вестовой. Сотник Колода, только прибывший с докладом, не успел ни слова вымолвить.

Всадник соскочил со взмыленного коня, едва переводя дух.

— Господин есаул! Горцы! Не меньше пяти сотен! Идут прямо на нас!

— Сколько им идти? — спросил Андрей, не отрываясь от подзорной трубы.
— Не менее пяти вёрст. Идут скоро, — доложили ему.
— Сотник, объявляй боевую тревогу! Занять обозначенные позиции! Вестовых — к укреплениям и в станицу! Выполнять!

Словно муравейник, взбудораженный палкой, лагерь мгновенно преобразился. Люди разбежались, началась деловая суета, повсюду зазвучали отрывистые команды. Третья сотня переместилась на версту вперёд, заняв центральное место в линии обороны. Четвёртая сотня встала чуть в стороне от укрепления, образовав построение «коробкой». Пятой сотни всё не было, и от неё не поступало никаких вестей. Все застыли в напряжённом ожидании. Андрей ещё раз медленно прошелся подзорной трубой по горизонту.

— Господин есаул, батарея готова. Какие будут приказания?
Перед ним стоял фейерверкер Буланов, недавно получивший чин старшего урядника.
— Вот что, урядник, — твёрдо сказал Андрей, — без моей команды огонь не открывать. Горцы, скорее всего, будут конными, не поспеешь за ними. Так что будьте наготове.

— Что-то рано горцы поперлись, — вслух размышлял Ерёма, щурясь навстречу ветру. — Может, случилось чего?
— Шут его знает, что у них в головах, — отозвался Роман. — Пять сотен — уж больно хлипко для нас. Чой-то они удумали, к бабке не ходи.

Наконец на гребне холма показались всадники. Но тактика горцев на этот раз была иной. Они не стали, как прежде, атаковать сотни в лоб. Вместо этого, разделившись на три колонны, они устремились в промежутки между нашими позициями. Смысл их манёвра был понятен: они не собирались ввязываться в затяжной бой. Их целью был прорыв сквозь наши порядки, чтобы, не сбавляя хода, уйти вглубь, за линию обороны. Послышались команды, линия сотни сломалась и совершила перестроение встав во фланг скачущей массе всадников. Раздался залп, за ним второй. Среди горцев стали падать с громким ржание убитые и раненые лошади вместе со всадниками. Противник немного не рассчитал расстояние и поплатился за это. Пластуны доставали из своих ружей, поэтому горцы понесли большие потери. Но всё равно половине удалось прорваться. Они не останавливаясь скакали вглубь нашей территории. Прискакал посыльный казак с известием, что около трёх сотен горцев прошли мимо станицы, пощипали по краям, обстреляли и двинули дальше. Убили троих казаков, двух женщин.

Подошла пятая сотня Юшкина Филимона.

— Здравия есаул. Что случилось? Чего горцы раньше напали? Да и непонятно как-то воюют. Два раза набегали, но так, постреляют из далека. Близко не подходили. — Доложил озадаченный Филимон.

— Вот и я о том же. Видать глубже решили зайти. Там Синявино за нами. Всего сотни четыре, пять, прорвались. Далее что делать будут? — подхватил Фрол. — Ладно, хабар возьму в Синявино, ну и куда они с ним попрут? Обратно мы тут, ещё глубже терцы подойдут и тогда хана им.

Андрей молча выслушал сотников.

— Потери?

— Так нет потерь, Андрей Владимирович. — ответил за всех Веселов. — Бойцы вышли посчитать скольких побили, ну и контроль, зачистку провести.

— То, что вы сказали, это правильно, — проговорил Андрей после краткого раздумья. — Важно понять, что они дальше делать будут.

— Так одно им остаётся, после идти по дороге в сторону Грозной. Там брод через речку, перейти на ту сторону и к себе. — пояснил Веселов. — Тем более нет в том месте никого. Ни постов, ни селений.

— А горские селения? — спросил Андрей.

— До ближайшего не менее пятнадцати верст, можа поболее. Земли там, неудобье, глухие.

Андрей разложил карту и надолго задумался.

— Значит так, братцы, четвёртая сотня идёт следом за теми кто прорвался. Если они атакуют Синявино, осторожно выдавливай их из станицы. Осторожно, Фрол, ты понял меня?

— Так точно господин есаул. — Подтянулся Фрол.

— Мы, Веселов, выдвигаемся на перерез и выйдем за Синявино и перекроем дорогу на Грозную. Юшкин! Ты остаёшься здесь и прикрываешь на случай если прорвутся или ещё кто атакует. Ну и хабар прибери.

— Точно, а то местные всё растащат, — вставил Веселов.

— Всё, братцы, исполнять.

Всё сотники разбежались по сотням и через час выступили по своим направлениям. Андрей с четвёртой сотней и всеми резервами совершали марш-бросок на двадцать верст, чтобы успеть перекрыть дорогу. Андрей усиленно размышлял о правильности выбранной тактики, разделив сотни. В разработанном плане командира такого не предусматривалось. Но он дал есаулу свободу действий в случае не предвиденных обстоятельств. Андрею вспомнились напутственные слова командира: «Учись брать ответственность за свои решения, Андрей. Чует мой сердце командовать, тебе батальоном». В тот раз Андрей не придал значения словам командира, а сейчас они прозвучали по-особенному.

Стряхнув воспоминания, Андрей приказал ускорить движение.

***

День прошёл в томительном ожидании. Вестей от разведки не было, и время тянулось мучительно медленно. Лишь в пятом часу пополудни в лагерь прискакал посыльный от Кости. По спокойному виду разведчика было ясно — чрезвычайных происшествий пока не случилось.

— Наёмники подошли к Адиль-Отару, — доложил он. — Обошли его и встали на окраине. Силы — четыре сотни пехоты и около семисот всадников. Сборная солянка. По пути мы перехватили местного, который как раз ехал сюда по своим делам.

Поздно вечером вернулся и сам Костя. Его лицо было серьёзным.
— Здравия, командир. Вечером в ауле вспыхнула замятня. Местные с наёмниками схлестнулись не на шутку. Пришельцы начали громить дома. Уже видны пожары. Эркен с Азимом и Халидом остались там для наблюдения.

Едва Костя закончил доклад, как в стане местных чеченцев поднялся шум и суета — из Адиль-Отара примчался вестник. Вскоре ко мне уже спешили Магомед, Джоха и Адам. Спешившись, они подошли ко мне возбуждённые и полные гнева.

— Полковник, наёмники грабят и убивают наших братьев! — выпалил Магомед.

— Успокойся, Магомед, — сказал я. — Объясни толком, что произошло.
Адам перевёл мои слова. От возмущения Магомед и впрямь не мог говорить по-русски.

— Когда наёмники разбили лагерь, они стали забирать и резать наш скот для ужина. Наши люди попытались воспрепятствовать этому произволу, но те заявили, что защитникам веры нужно хорошо кушать. Спор перерос в драку, и теперь они крушат всё подряд, убивая и грабя.

— И что вы хотите от меня? — спросил я. — Вы же помните мои слова. Чтобы ни случилось, я не сойду с этих позиций. И вы с этим согласились.

Джигиты растерянно опустили головы, их пыл сменился подавленным молчанием.

— Но они же наши братья, полковник! — с болью в голосе произнёс Магомед.

— Ваши старейшины при всех отказались от моей помощи. Что ещё вы хотите от меня услышать?

— Мы пойдём им на помощь! — решительно вскинул голову Магомед.

— Это ваш выбор. Я не буду вам мешать. Но подумайте, Магомед: двенадцать десятков против ста? Хайбула останется здесь. — Я пресёк его попытку втянуть в это дело Хайбулу, обратившись к его чувствам.

Хайбула замер с открытым ртом, но под тяжестью моих слов его протест застыл, не родившись. Взгляды джигитов — словно раскалённые стрелы, впились в меня. Я отступил на шаг, опустился на бурку и уставился на потрёпанную карту, пытаясь отыскать в хаосе эмоций единственно верный путь.

Мысленно я прикидывал: Сейчас седьмой час. До Адиль-Отара — пять часов марша. Плюс два — на подкрадывание и развёртывание в темноте. Плюс час на подготовку… Пять утра. Идеально. Фактор внезапности, рассвет на нашей стороне. Противник — сброд, «сборная солянка», где о слаженности и речи быть не может. Ждать в обороне — спокойнее, но это значит отдать инициативу. Нет, лучше ударить самому. Ночной бой — наш конёк.

Я поднял голову, встречая десятки вопрошающих взглядов.
— Готовимся к выступлению. Будем бить на рассвете.

Порыв горцев был читаем в их посветлевших лицах.
— Стоять! — одним словом охладил я их пыл. — Магомед, выдели каждому отряду по два надёжных проводника. Они должны в темноте точно вывести бойцов на указанные позиции. Командиры, ко мне!

Круг сомкнулся вокруг меня.

— Слушайте боевую задачу! Выступаем через час. Бойцы — по полной выкладке. Обозы — на час позже, Магомед, обеспечь и их проводниками. Задача для сотников: без шума и суеты, к четырём часам утра выйти на вот эти рубежи, — я обвёл карандашом позиции на карте. — Строимся в две шеренги, держим интервал и ждём сигнала. Сигналом будет обстрел из гранатомёта — серия из четырёх выстрелов. Под прикрытием этого огня начинаете скрытное выдвижение вперёд, не более чем на двести шагов. Как обстрел стихнет — резкий бросок на сближение и атака гранатами. Открываем огонь только после этого. К тому времени уже начнёт светать. Зачистку проводить не спеша, методично. Повторяю: главное — неторопливость и выдержка.

— Хайбула, твоя задача — со всеми конными скрытно обойти селение и встать здесь, — я ткнул в карту, — чтобы оказаться во фланге у отступающего противника. Действуешь с умом и осторожностью. Если противник окажется сильнее — отходишь, не принимая лобового боя. Если увидишь явный перевес и удобный момент — атакуешь, но без фанатизма, не увлекайся погоней. И не забудь, как отличить своих от чужаков.

Хайбула молча кивнул, всем видом показывая, что понял.

— Азамат, ты идешь с ним для прикрытия и поддержки огнём. Все готовятся к выходу. На месте проведём дополнительное совещание. Вопросы есть?

В ответ повисла краткая, но уверенная тишина.

— Тогда разойдись!

К намеченному рубежу, в трех верстах от противника, вышли без потерь. Сотники доложились о готовности в половине четвертого утра, и нас уже ждала разведка Кости.

Кругом стояла непроглядная темень, и лишь изредка выглядывавшая луна ненадолго облегчала путь. Проводники уверенно привели нас к указанным позициям.

— Костя, как с охранением? — сразу спросил я.
— Два поста, шагах в ста от лагеря, по пять человек в каждом. Эркен сообщил, что с тыла их прикрывает еще около сотни.

— Понятно. Твоя задача — тихо снять посты. Сотни выходят на рубежи и ждут сигнала. Запомните все: сначала обстрел из гранатомётов — ровно четыре залпа. После залпа — рывок, атака гранатами и огневой бой. Затем аккуратно зачищаем. Хайбула, начинай обход селения и действуй по плану. Всё, удачи.

Командиры бесшумно растворились во тьме. Конечно, идеальной тишины добиться не удалось — на этом рубеже мы оставили все тыловые подразделения, дальше шли только боевые группы. Наша артиллерия с помощниками, нагруженными боезапасом, вышла на позицию, указанную разведчиками, и быстро развернулась. Суворкин в который раз нервно проверял наводку.

— Виктор, не волнуйся, всё получится, — ободряюще сказал я ему. — Дашь четыре залпа и ждешь дальнейших команд.

До начала операции оставалось двадцать минут.

Пять часов тридцать минут. Ночной мрак начал отступать, уступая место холодному, предрассветному сумраку.

— Виктор, начинай.

Он лишь кивнул, нервно сглотнув сухой ком в горле. — Бей, братцы… — выдохнул он.

Почти одновременно стволы пяти гранатомётов выплюнули смертоносный груз. Бах, шшш… Бум! — эхом раскатилось по округе. Один, второй, третий… Ровно четыре залпа, как и приказывал.

И наступила звенящая тишина с наших позиций, которую тут же поглотили крики и начавшаяся суматоха в лагере противника. Грохот разрывов доносился приглушённо, но в сполохах взрывов отчётливо виднелись мечущиеся, обезумевшие тени.

И тут в сторону вражеского стана полетели десятки светящихся точек — летящие гранаты создавали гипнотически прекрасное и завораживающее зрелище.

— Красиво! — прошептал Виктор, захваченный картиной ада, который они же и развязали.

Сотни мелких взрывов гранат слились в сплошной гул, нарастающий, как морской прибой. К тому времени окончательно рассвело: местность вокруг залило серым, водянистым светом, видимость улучшилась, а значит, и стрельба стала прицельнее. Грохот боя из сплошной стены превратился в неравномерные, но яростные всплески и начал удаляться — наши шли в наступление.

— Савва, пусть тылы медленно подтягиваются. И ты, Виктор, — обернулся я к артиллеристам. — Особо не торопитесь. Работа ваша сделана.

Я вскочил на Черныша и рысью направился в сторону стихающего, но не умолкавшего боя. Теперь стрельба и крики доносились в основном с центра участка. Прикрывая меня с флангов, как тени, двигались Паша и Аслан.

К тому моменту, как я подъехал, бой уже затихал. Навстречу мне, шёл разгорячённый схваткой Михаил Лермонтов. Азарт боя ещё не погас в его глазах.

— Задача выполнена, командир. Как и планировали. Трофим зачищает остатки, — его слова тут же подчеркнул не стройный залп неподалёку.

Лагерь предстал во всем своём ужасе на земле. Повсюду, в немыслимых, застывших в последней агонии позах, лежали тела. Тлели обугленные остовы шатров и повозок. Бойцы, разбившись на тройки, методично прочёсывали территорию, изредка прерывая зловещую тишину контрольными выстрелами.

— Те, кто мог, бежали, — голос Михаила был ровным и усталым. — Селение разгромлено. Нашли восемь женщин и девушек, живых. Замученных… не считали. Как Трофим закончит, двинемся в селение. Костя уже ушёл на подмогу к Хайбуле.

Едва наши сотни втянулись в селение, с другой его стороны донёсся нарастающий гул перестрелки, крики, звон стали и конское ржание. Мы быстро пересекли опустевшие улочки и вышли на подмогу группе Хайбулы, что сошлась в конной схватке с горсткой прорывающихся наёмников. Разведчики Кости, заняв позиции по краю, меткими выстрелами из пистолетов отсекали врага. Я не стал им мешать, наблюдая за работой.

Пластуны тем временем прочёсывали селение. Они действовали жёстко и методично: находили укрывшихся в развалинах врагов и, не ввязываясь в лишние схватки, безжалостно их ликвидировали. Эпизодически глухо рвались гранаты. Бойцы помнили мой наказ: «Патроны и гранаты мы сделаем снова. А убитого пластуна — никогда. Мне не нужны герои. Мне нужны живые профессионалы». В большинстве своём в первой и во второй сотнях служили пластуны прошедшие горнило боёв батальона и очень бережно относились к своим жизням. Потери были незначительные. Двое убитых девять раненых. Двое погибли при зачистке селения.

Среди конных Хайбулы восемнадцать погибших, семь раненых. Кроме четверых, все чеченцы-аккинцы.

— Я не смог их удержать, Пётр. — с горечью произнёс Хайбула.

Я промолчал, ожидая доклады всех командиров. Не заметил как рассвело. Селение было разорено основательно. Хайбула мрачно смотрел на содеянное наёмниками и молчал. Бойцы вернулись к лагерю наёмников.

Глава 34

Крепость Грозная.

Предрассветная мгла еще окутывала крепость, когда сквозь крепостные ворота вихрем ворвался запыхавшийся вестовой. Лицо казака было иссечено ветром и усталостью, а на лошади вздымалась пена. Бросив дежурному измотанного коня, он, не теряя ни секунды, бросился к зданию штаба.

Уже через полчаса у его порога стали появляться офицеры, на ходу застегивая мундиры. Вскоре в зале собрался весь командный состав гарнизона. Крепость Грозная, самый мощный опорный пункт левого фланга Кавказской линии, пробуждалась тревожным утром. За ее валами и бастионами стояли батальоны нескольких пехотных полков, артиллерийские команды, казачьи сотни Моздокского и Кизлярского полков. Здесь хранились большие запасы провианта, снаряжения и пороха.

В наступившей тишине раздались твердые шаги — в штаб вошел генерал Головин. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, медленным кругом обвел собравшихся.

Первым слово дали вестовому.
— Ваше превосходительство, младший урядник Ковалин, Синявинская сотня! — отчеканил казак, застыв по стойке «смирно». — Вчера к полудню станицу атаковали горцы. Силы не менее пяти сотен. Часть жителей успела укрыться в укреплении, но многие были застигнуты врасплох. Шла уборочная страда… На момент моего выхода горцы хозяйничали в станице и штурмовали укрепление.

Генерал медленно перевел взгляд на полковника Савина.
— Какой гарнизон в укреплении?
— Неполная рота, ваше превосходительство, при двух орудиях, — последовал сдержанный ответ.

Головин подался вперед, и его голос зазвучал с холодной, язвительной усмешкой:
— Полковник, вы мне докладывали, что три сотни пластунов встанут кордоном перед станицами. И где же этот батальон?

Савин, побледнев, пытался оправдаться:
— Ваше превосходительство, тремя сотнями невозможно закрыть тридцать пять верст! Они должны были прикрыть лишь наиболее опасные направления…

— А что предприняли лично вы, полковник, для укрепления этой линии? — не отступал Головин.

Савин молча опустил глаза, впиваясь взглядом в полированную столешницу. Стоявший чуть в стороне капитан Лесников сжал челюсти так, что его скулы напряглись и заиграли желваками.

— Молчите? — тихо произнес генерал, и эта тишина прозвучала громче любого крика. — Что ж… Срочно готовить к выступлению второй батальон Куринского полка, Кизлярскую казачью сотню, драгунский полуэскадрон и два орудия конной артиллерии. Отряд поведу лично.

В зале поднялся сдержанный гул изумления. Офицеры переглядывались, не веря своим ушам. Наконец, полковник Савинов, собравшись с духом, сделал шаг вперед:
— Ваше превосходительство, в вашем личном участии нет необходимости! Позвольте поручить командование подполковнику Ступину — он вполне справится с этой задачей.

— Довольно споров, полковник. Я принял решение, вы остаётесь временно комендантом Грозной. Будьте готовы к нападению. Хотя, это маловероятно.

В десять утра, отряд под командованием генерала Головина выдвинулся в сторону Синявино.

— Вадим Сергеевич, выступайте вместе с отрядом. — Савинов с тревогой смотрел на Лесникова. — Не к добру этот выход.

— Слушаюсь! — капитан Лесников вышел из кабинета начальника штаба.

***

Ибрагим прикорнул у замаскированного ветками орудия рядом с Прошкой. Мысли путались, возвращаясь к одному — предстоящему бою. Какой отряд и в каком числе выйдет из Грозной на выручку, оставалось лишь догадываться.

Их засада была крепка: пять орудий его батареи, пешие поляки и полсотни русских дезертиров да пленных. Даже здесь, в лесу, их разделяла незримая стена. Поляки, молчаливые и собранные, с открытым презрением косились на русских, своих вынужденных союзников. Одни шли в бой за идею, яростно и осознанно, другие — по жуткой необходимости, спасая шкуру. Помимо них, в зарослях затаилась пешая, сборная рота горцев — чеченцы, кабардинцы, кумыки.

Самая близкая точка — участок дороги в двухстах шагах. Орудия были наведены, пристреляны по пустому месту. Ждали. Сегодня.

Чуть ниже, в версте у брода, стоял в засаде конный отряд поляка Яна. А на противоположном берегу, скрытый лесом, покоилась главная сила — две тысячи всадников Абдулах-амина. Куда он обрушит этот удар, Ибрагим не знал. Да и не нужны были ему эти знания. Он лишь надеялся отсидеться на этом берегу, выполнить свое дело и уцелеть.

Где-то около полудня по дороге пронесся всадник, отчаянно размахивавший шестом с привязанной белой тряпкой. Это был условный сигнал от дозорных: колонна вышла и движется в их сторону.

Рядом с орудием, словно из-под земли, вырос чеченец Абаз.
— Ибрагим, готовься. Очень надеюсь на тебя и твоих артиллеристов, — тихо, но четко бросил он. Абаз командовал всей засадой, и в его словах чувствовалась тяжесть ответственности.

Ожидание затянулось. Лишь часа через два показался казачий разъезд, проскакавший рысью и скрывшийся вдали. Вслед за ним, поднимая облако пыли, показалась конная колонна казаков в темно-синих черкесках. За казаками, мерно позванивая амуницией, двигались драгуны, а в их голове — группа командиров с эполетами, которые ослепительно поблескивали в лучах солнца. Чуть далее, тяжело ступая, тянулась длинная колонна пехоты.

Орудие Ибрагима было первым в линии. Он, не дыша, следил за «блестящей группой» офицеров. Когда те поравнялись с его позицией, он сунул раскаленный фитиль в запальник. Орудие оглушительно рявкнуло, выплюнув в сторону дороги смертоносный заряд дальней картечи. Тотчас, неровной очередью, грохнули остальные орудия батареи.

Прислуга, относительно быстро перезарядила орудие, вкатив его на прежнюю позицию. Ибрагим сместил прицел вправо и выстрелил по новой цели — скучившейся группе драгун. Батарея отработала очень даже неплохо, выпустив все пять зарядов на ствол, и смолкла. Ее задача была выполнена, и участвовать в дальнейшей бойне смысла не было.

Едва рассеялся дым, на разгромленную колонну стремительно налетела конница Абдулах-амина. Несколько разрозненных групп пехотинцев успели сомкнуться в каре, но форма его была уродлива и ненадежна. Конница проломила его с первой атаки, и началась страшная, беспощадная рубка практически беззащитной пехоты.

Из двух орудий, бывших в колонне, одно было повреждено первым залпом, а второе успело дать один ответный выстрел, прежде чем прислугу изрубили в считанные секунды. Конные горцы прибывали со всех сторон, как саранча, завершая уничтожение разбитого отряда. Абаз с пехотой отправился к броду отдав приказ батарее сниматься, и двигаться след за ними.

Абдулах-амин, воодушевлённый разгромом крупного русского отряда, медленно подъехал к месту недавнего боя. Воздух был густым и тяжёлым, пропитан запахом пороха, пыли и крови. Вокруг, в немых и неуклюжих позах, лежали тела его врагов, что могло быть слаще этого зрелища? Что могло сильнее утвердить его правоту и мощь?

Воины, занятые сбором трофеев, встречали его громкими криками, вскидывая вверх окровавленные шашки. Но имам, кивая в ответ, уже думал о следующем шаге. Почти сразу он отрядил преследовать бегущих остатки отряда под командованием Яна Собеского и около шести сотен Хочара.

Затем его внимание привлекла группа пленных. Более восьми десятков человек. В основном — пехотинцы в изодранных и запылённых мундирах, к ним добавилась горстка казаков и драгун. Четверо офицеров стояли чуть в стороне. Двое из них, тяжелораненые, не могли подняться и лежали на земле, уставившись пустыми взглядами в небо. Все стояли с опущенными головами, охваченные либо стыдом, либо животным страхом. Абдулах-амин молча разглядывал их, наслаждаясь своей полной властью над этими сломленными людьми.

— Анзор, — обратился он к подошедшему нукеру. — Много ли мы потеряли?
— Восемь десятков погибших, есть раненые, — тот почтительно склонил голову.

Имам окинул взглядом поле, его лицо оставалось невозмутимым.
— Не будем терять времени. Оставь здесь сотню пеших для охраны пленных и сбора добычи. Остальным — немедленно выступать к Грозной. Все селения и станицы на пути проходить быстрым маршем, не ввязываясь в стычки. Главная цель теперь — Грозная.

— Слушаюсь, имам, — Анзор поклонился ещё раз и отошёл, торопливо отдавая приказания, чтобы поднять войско в новый поход.

***

Капитан Лесников сидел, прислонившись к колесу разбитой телеги, и с трудом сдерживал стон. Грудь пылала огнём, каждый вдох давался с хрустом и острой болью. Хотелось пить — до тошноты, до помутнения в глазах. Во время последней атаки его сбила с ног лошадь — чудовищный удар, от которого он потерял сознание. Очнулся он уже тогда, когда всё было кончено. Отряд был полностью разгромлен.

Основные силы горцев ушли в сторону Грозной, оставив для охраны пленных пешую сотню. Те спешно собирали трофеи и готовились наутро уходить в горы. Все, кто мог хоть как-то двигаться, были поставлены на работы. Тяжелораненый подполковник уже скончался, а штабс-капитан с перебитой ногой не мог передвигаться. Лесников и молодой подпоручик, сами едва держась на ногах, кое-как перевязали его и теперь сидели под надзором двух бдительных горцев.

Когда совсем стемнело, пленных разбили на группы и связали. Горцы принялись «ухаживать» за ранеными — добили троих искалеченных казаков. Видя это, один из казаков, коренастый и рыжеволосый, внезапно начал кричать что-то на чеченском языке. Охранник грубо оборвал его, ударив прикладом в лицо. Но казак, словно зверь, мгновенно вскочил на ноги, и лезвие ножа блеснуло в темноте. Он полоснул охранника по горлу и с низким, нечленораздельным рычанием кинулся на второго, успевая ранить того в руку.

Еще двое его товарищей, будто ждавшие только этого сигнала, ринулись в отчаянную драку с голыми руками. Озлобленные горцы, взбешённые гибелью двоих своих и ранением третьего, обнажили шашки и принялись рубить всех подряд, кто оказывался рядом. Эта кровавая вакханалия прекратилась лишь тогда, когда к месту побоища прибежал их сотник. Он грубо расталкивал воинов, осыпая их отборными ругательствами и пинками.

Поднялся невообразимый шум — воины, горячась, пытались что-то доказать командиру, тыкая окровавленными клинками в тела зарубленных казаков. Когда всё утихло, выяснилось, что в результате этой вспышки ярости погибло двое горцев и двенадцать пленных.

Привезли, наконец, бурдюки с водой. Лесников жадно глотал тепловатую, пахнущую овчиной влагу, чувствуя, как она почти физически гасит огонь в пересохшем горле. Утолив жажду, он откинулся назад, закрыв глаза. Но облегчение было недолгим. Помимо тупой, раскаленной боли в груди, там же, глубоко внутри, начинало жечь иное, куда более гнетущее чувство — обида. Обида за то, что не погиб в честном бою, а оказался здесь, в плену, беспомощный и униженный. По его грязным щекам текли горячие слезы. Он боялся даже думать, что ждет его впереди — рабство, пытки, медленная смерть. От боли и отчаяния сон не шел, и лишь под самое утро, совершенно измученный, он ненадолго провалился в тяжелое, болезненное забытье.

Проснулся он внезапно, будто от сильного толчка. В сером, предрассветном сумраке его взгляд зафиксировал странное движение: серые, бесшумные тени скользили между спящими телами и разбитыми повозками. Они двигались как призраки, целенаправленно и смертоносно.

Тишину рассвета разорвал внезапный, гортанный крик, почти сразу же захлебнувшийся. И тут же рассветную мглу прошили первые выстрелы, за ними отрывистые вопли горцев, лязг стали, короткие, обрывающиеся стоны. Резня была молниеносной и безжалостной.

Мимо лежащего капитана, не замедляя шага, промелькнули несколько фигур в знакомой форме. Один не задерживаясь, хладнокровно застрелил поднявшегося с земли охранника. Второй, не сбавляя хода, взмахнул укороченным плащом, и тело второго горца беззвучно осело. Они не останавливались, исчезая в лагерном хаосе как тени. Никаких криков «ура», никаких возгласов — только молниеносная, тихая работа.

— Контроль и зачистка. Сторожко, братцы. Пленных не брать, — раздалась где-то рядом негромкая, властная команда.

«Пластуны… Полковника Иванова…» — пронеслось в голове у Лесников с такой ясностью, что он внутренне вздрогнул. И тут же, накрыв его с головой, хлынула волна такого всепоглощающего, оглушительного счастья, что у него перехватило дыхание. Он не мог говорить, не мог шевельнуться, лишь беззвучно рыдал, и слезы облегчения и радости текли по его лицу, смешиваясь с грязью и прошлыми дорожками слез отчаяния. Его просто сломила, раздавила эта внезапная, невероятная перемена судьбы.

Глава 35

— Наши! — пронесся крик часового с воротной башни.

Скрипнув тяжелыми створами, ворота распахнулись, и во двор влетела группа всадников. В центре, пригнувшийся к шее лошади, был виден генерал Головин.

— Генерал ранен! — кричал его адъютант, осаживая взмыленного коня.

К группе бросились несколько офицеров и осторожно, почти на руках, сняли Головина с седла. На плацу и в свободных углах теснились повозки беженцев из предместий. Целые семьи, с испугом вглядывались в бледное лицо раненого генерала и потрёпанных, запыленных всадников. Генерала бережно понесли в сторону госпиталя.

— Поручик, доложите, что произошло? — полковник Савин шагнул к драгунскому офицеру, с трудом державшемуся на ногах. От него несло конским потом и порохом, мундир был покрыт густым слоем пыли и в нескольких местах разорван.

— Отряд попал в засаду и, вероятно, полностью уничтожен, — голос поручика был хриплым и прерывистым. Он опустил взгляд. — Ручаться не могу, может, кто-то и уцелел…, но это маловероятно. Головной казачий разъезд, видимо, был уничтожен сразу. Колонну расстреляли из орудий с того берега. Били картечью… не знаю, сколько залпов. Мы потеряли до половины состава. Лошадь генерала встала на дыбы и сбросила его. Не знаю, насколько он ушибся — было не до того. Подполковник приказал посадить генерала в седло и прорываться к крепости. Сам же остался с капитаном, пытаясь собрать оставшихся в каре. В этот момент нас атаковала лава горской конницы. Трудно сказать, сколько их было…, но поверьте, очень много. Мы уходили от погони, сделали лишь короткий привал ночью и с рассветом поскакали сюда. Генерал держался в седле до последнего, и лишь у самых ворот ему стало плохо…

Полковник Савин молча выслушал, лицо его стало каменным.

— Привести крепость в полную боевую готовность! — раздалась его громовая команда.

Вестовые и ординарцы бросились по подразделениям. В считанные минуты гарнизон начал занимать позиции согласно боевому расписанию.

***

После ночного боя с наёмниками я приказал немедленно организовать преследование остатков отряда Сайфулы. У него оставалось не меньше четырёх сотен бойцов, которые теперь поспешно отступали, бросая всё, что могло замедлить их движение. Местные отряды рассыпались мелкими группами, уходя в горные районы, а наёмники, не задерживаясь, уходили дальше, пытаясь соединиться с основными силами Абдулах-амина.

Теперь мне стал ясен весь замысел этого набега — надо признать, продуманный и исполненный с исключительной дерзостью. Оставалось лишь убедиться, куда именно Абдулах-амин направит свой главный удар: на крепость Грозную или вглубь наших территорий, на Назрань.

Тем временем две мои сотни спешным маршем двигались к укреплениям Сунженской линии, где мы и встретили пятую сотню под командованием Юшкина Филимона. Получив от него донесение о прорыве горцев в сторону Синявина и о действиях Андрея, я, дав людям краткий отдых, повёл их на соединение с третьей сотней, которая как раз пыталась перекрыть противнику пути отхода в сторону Грозной.

На следующий день мы подошли к её лагерю. Бойцы наводили порядок после недавней схватки. Как выяснилось, Андрей буквально в последний момент успел с марша атаковать колонну горцев, отходивших из Синявина. Всего их было около трёх сотен, но прорваться удалось не больше одной. Остальные остались лежать вдоль дороги.

Андрей явно обрадовался моему появлению.
— Ну, слава Богу, командир, дождались! Хорошо погуляли тут джигиты. Разорили Синявино, укрепление едва не захватили… Но вовремя подоспела четвёртая сотня вместе с двумя сотнями терцев. Хорошо, что Фрол тогда остановил их есаула и провёл зачистку сам — так удалось избежать больших потерь.

— Здравия желаю, командир! — появился словно из-под земли сияющий Фрол, а рядом с ним есаул терцев.
— Здравия желаю, Пётр Алексеевич! — стоял улыбающийся есаул Худяков.
— Здравствуй, Ефрем, — улыбнулся я в ответ. — Доложитесь о ваших действиях, потерях?

— Прибыл посыльный с сообщением, что горцы пошли в набег. До нас дошли залётные, не больше сотни, — начал есаул. — Мы отбили их и пошли на выручку в Синявино. Решили с налёта напасть, а тут ваш сотник остановил. Говорит: Не лезте в станицу, мы первые пойдём, вы за нами. Так и сделали. Ваши, пятёрками, впереди, а мы сзади помогали. Ловко они прошлись. Где стрельнут, где гранатой кинут. Горцы укрепление почти взяли, а тута мы их со спины подпёрли. Опять же ваши пластуны быстро зачистили всех кто остался. Основные сразу ушли, не задерживаясь, остались не более сотни, пограбить. Вот, значит, мы их зачистили. Далее пошли следом, ну и с вами встретились. Потери: у меня двое убитых, трое ранено.

— У меня, восемь убитых, семь ранено, — нахмурился Филимон.

— Итого одинадцать убитых и тридцать два раненых, из них трое тяжело. — теперь уже нахмурился я.

Собрались все сотники батальона, есаул терцев и Суворкин Виктор.

— Значит так, отцы командиры. На рассвете выступаем в сторону Грозной. До сего момента, ваши действия одобряю и выражаю всем благодарность за умелое и результативное командование подразделениями.

Вечером вернулась разведка. Докладывал Костя.

— В двенадцати верстах по дороге, у брода, был бой. Видно побили наш отряд. Осталось около сотни горцев в охранении пленных, ну и хабар собирают. Отряд по всему видать был не маленький, даже пушка есть.

— Много пленных?

— Десятков семь. — задумался Костя.

— Значит так. Костя отдыхаешь со своими. Трофим, готовь полусотню.

— Командир, позволь и моей сотне участвовать?! — Влез Михаил.

— Я тоже хочу в бою участвовать, — Азамат поспешил подать заявку.

— А ну молчать! — рявкнул я. Присутствующие воодушевились. — Вы что, на дворянском собрании? Хочу, не хочу. Распустились….!!! — выдал я короткую, но очень ёмкую характеристику присутствующим командирам. Все превратились в деревянные чурки с преданными глазами.

— Хватит исполнять тупых командиров, у вас и без того прекрасно получается. — Устало произнёс я. — Хорошо, полусотня из первой сотни и полусотня из второй, разведка. Просчитайте так, чтобы атаковать на рассвете. И сон крепче и видимость хорошая. Действуйте на своё усмотрение. Старший Трофим. Вопросы есть? Вопросов нет.

После совещания решил навестить батальонного доктора Ждановича.

— Добрый вечер, Николай Иванович!

Застал доктора за перевязкой.

— Кому как, этот вечер. Скончался раненый из третьей сотни, тяжёлых двое.

Жданович был в перепачканном кровью халате. Закончив перевязку, он устало сел на складной стул и закурил трубку.

— Петр Алексеевич, посмотрите со мной, пулевое в грудь?

— Хорошо! — ответил я, морщась от дыма крепкого табака.

Старшины сотен насобирали всякого добра и мучительно боролись со своими «жабами». Захватили сто шестьдесят семь лошадей. Раненых и ослабленных оставили селянам в хозяйство. Старшины с замиранием сердца ждали от меня команды оставить лишнее и заранее просили своих сотников уговорить меня увеличить обоз. Утром приказал всех годных лошадей под седло, трофейное оружие и снаряжение оставить в укреплении Синявино. С собой фураж и продовольствие. Старшины на радостях до последней возможности забили укрепление трофеями.

Эркен с Асланом отобрали семь лошадей. Бойцы Азамата взяли себе по одной лошади в качестве вьючных. Первая и вторая сотни, временно, стали драгунскими. В таком порядке выступили из Синявино, к обеду достигли место разгрома отряда.

— Здравия, командир, приветствовал меня Трофим с Михаилом. — Задачу выполнили, атаковали на рассвете. Тихо взяли на нож. Пленных горцев нет. Отказались сдаваться. Полон отбили, шестьдесят семь человек. Трое офицеров, все ранены, один тяжело. Остальные целые. Наших побили много. Пехотный батальон, сотня казаков Кизлярского полка, полуэскадрон драгун и два орудия с прислугой. — Вздохнул Трофим. — Пленные говорят отряд горцев не менее двух тысяч, с артиллерией, шесть орудий. Главный Абдулах-амин. Ушли на Грозную. — дополнил Трофима Михаил. Пока я выслушивал доклады, подошёл боец.

— Командир, там тебя капитан раненый спрашивает, просит подойти. Он у доктора. Раздав поручения, подошёл к санитарному фургону. Жданович перевязывал капитана Лесникова из штаба Сунженской линии.

— Капитан, рад вас видеть в здравии. Вы никак ранены? Сидите! — остановил его попытку встать.

— Перелом трёх рёбер справа, сильный ушиб грудной клетки. — Выдал диагноз Жданович.

— Ну это поправимо, главное, что остались живы. — деланно бодро сказал я, чтобы поддержать уныло сидящего капитана.

— Здравия желаю господин полковник. Хочу поблагодарить ваших пластунов за освобождение из плена. По правде сказать, я уже стал прощаться с жизнью, завидуя павшим. — мрачно закончил Лесников.

— Господин полковник, присоединяюсь к капитану. Поблагодарите своих пластунов от моего имени. Мои перспективы были куда мрачнее, учитывая моё ранение. — подал голос штаб-капитан, лежащий в стороне. В грязном, разорванном мундире. Пронзительные серые глаза. Умный и спокойный взгляд, несмотря на тяжелое ранение. — Простите, господин полковник, не представился, штабс-капитан Левашов, начальник штаба второго батальона.

— Что с ним, Николай Иванович? — спросил я у доктора.

— Раздроблено левое колено, в лучшем случае хромота, пожизненно, а так, бог его знает. — тихо выдал свой диагноз Жданович.

— Ладно, рассказывайте капитан, как дошли до жизни такой.

Лесников начал свой рассказ с самого прибытия вестового. Я молча слушал его не перебивая.

— В последний раз видел генерала упавшего с лошади, пересевшего на другого коня и ускакавшего в сторону крепости в сопровождении четырёх всадников. — устало закончил свой рассказ капитан.

— Разрешите дополнить, господин полковник. Я присутствовал когда подполковник Ступин приказал посадить генерала в седло и доставить его в Грозную. На мой взгляд генерал не пострадал сильно при падении, однако он не отдав никаких приказаний молча сел в седло и ускакал прочь. — В последних словах штаб-капитана слышалась скрытая горечь и злость. — Большего добавить не чего, господин полковник. Больно было смотреть, как умирает подполковник Ступин. Он был ранен в живот. Я два года служил во втором батальоне Куринского полка вместе с подполковником.

— Что ж, господа, плохое, думаю, миновало, выздоравливайте. Вынужден покинуть вас, дела.

По дороге к своему импровизированному штабу встретил сотника пятой сотни Юшкина.

— Почему задержался?

— У брода горцы побросали побитых. Наши, Кизлярцы и драгуны, похоронили всех. — мрачно доложил Филимон.

— Дело нужное, пошли на совет.

У моего фургона собрались все командиры.

— Слушаем мой приказ. Весь батальон в спешном порядке выдвигается к Грозной.

— А, мы? — спросил Виктор.

— Я сказал, весь батальон. — посмотрел я недовольно на смутившегося начальника артиллерии. — Терцы двигаются с обозом, в охранении. — Есаул молча кивнул.

— Сотники подготовиться к маршу. Грозную наверняка осадили. С рассветом выступаем. Все свободны.

Глава 36

Полковник Савин с мрачной тревогой взирал с вала на долину, где раскинулся огромный лагерь горцев. Ирония судьбы была горькой: они стояли на том самом поле, где обычно формировались русские колонны, отправлявшиеся на усмирение непокорных аулов. Теперь, здесь, у стен Грозной, бушевало иное, грозное воинство. По самым скромным прикидкам — не менее трёх тысяч сабель.

Внизу, за стенами, кипела жизнь враждебного стана. Хаотичные биваки дымили десятками костров, в котлах варилась пища. Вчера Абдулах-амин плотно взял крепость в осаду. С северо-востока к нему подошло подкрепление — тысячный отряд Абдулы. Первый яростный натиск горцы обрушили на укрепления солдатской слободы, где жили семьи служивых. Стены там были не столь мощными, как у цитадели, но штурм захлебнулся, стоив нападавшим немалой крови. Потери защитников оказались в разы меньше.

Все ключевые ресурсы — порох, ядра, провиант — хранились за надёжными стенами крепости. Кавалерия, моздокские казаки и уцелевшие драгуны, была также стянута внутрь. Артиллерия Абдулах-амина пока довольствовалась трофеями, захваченными у разбитого отряда: пушками, зарядами и картечью.

Савин судорожно сжал эфес сабли. Он не сомневался: помощь придёт, и очень скоро. Но до её прибытия нужно было выстоять. Во что бы то ни стало. Генерал Головин самоустранился от руководства обороной крепости и мрачный лежал в госпитале. Командовал полковник Савин. Адъютант генерала, поручик, с озабоченным видом сообщал о тяжёлой контузии генерала, сомневаясь в самой возможности ходить. Все молчали, вежливо кивая в ответ. Полковник, опасаясь ночного штурма, держал усиленные наряды на стенах. Солдаты ночевали рядом с боевыми постами. Все с уверенностью в скором снятии осады, не предавались унынию, спокойно несли свою службу.

***

Батальон спешно совершал марш. Разведка ушла далеко вперёд, чтобы прощупать обстановку. Первые две сотни, двигавшиеся быстрее основных сил, уходили в небольшой отрыв, чтобы к приходу остальных трёх сотен подготовить лагерь и горячую пищу. Прибывшие бойцы могли сразу поесть и лечь спать, скорость движения была предельно высокой. С наступлением вечера я выслушал доклад разведчиков.

— Горцев собралось не менее четырёх тысяч, — доложил Константин. — Они взяли крепость в кольцо. Небольшие предместья разорены, но жители успели укрыться за стенами.

Эркен, изучая нарисованную на колене схему, ткнул в неё пальцем:
— Нам лучше выйти вот тут. Возвышенность. Атаковать в конном строю неудобно — много буераков. Можно и здесь, но место ровное. Если навалятся всем скопом… отобьёмся, конечно, но потери будут слишком велики. И сразу окажемся в окружении.

Вариантов, по сути, не оставалось.

— Какие будут предложения? — Я обвёл взглядом командиров. В ответ — молчание. Незнакомая местность не давала возможности строить смелые планы.

— Выходим на возвышенность и начинаем обстрел из гранатомётов, — сказал Андрей. — Полезут — встретим огнём всех стволов. Лучше не придумать. — Его слова озвучили общее мнение.

— Слушай приказ! — мой голос прозвучал чётко и властно. — Разведка выводит нас на возвышенность. Выступаем затемно. К рассвету должны быть на позиции. Стоим всем батальоном. Обоз — вплотную к нашим тылам. Есаул, будешь рядом со мной. В бой вступаете только по моей команде. На марше — усиленное боковое охранение. Выступаем в три часа.

Начинало светать. Разведка привела батальон точно к назначенной возвышенности. По пути были бесшумно сняты два сторожевых поста и один разъезд горцев. Соблюдать тишину уже не имело смысла — как раз на рассвете Абдулах-амин начал штурм крепости.

Мы вышли на позицию и быстро развернулись. Лагерь горцев лежал как на ладони, всего в полуверсте от нас. Поглощённые штурмом, они или не заметили нашего манёвра, или не придали ему значения, но развёртывание прошло без помех. Виктор уже расставил все девять гранатомётов.

— Виктор, пять гранатомётов — на максимальную дальность, четыре — по центру лагеря! По тем трём шатрам! Дальше — действуй по обстановке. Начинай!

— Батарея, внимание! — раздалась его команда. — Первый, пятый, максимум дальности! Шестой, девятый, прицел шесть сотен! По четыре мины… БЕЙ!

Бух… шшш… бам! — неровный залп разорвал молчание батальона, и мины ушли в сторону лагеря. Заряжающие, работая размеренно и чётко, посылали в стволы новые мины. Весь батальон, затаив дыхание, следил за результатами. Все три шатра и стоящие рядом навесы были уничтожены.

— Прицел семь сотен! Цель — орудия! Три гранаты… БЕЙ!

Снаряды накрыли вражескую батарею из четырёх пушек, которая до этого вела редкий, но методичный огонь по крепости.

— Молодец, Виктор! — вырвалось у меня после последнего, точного залпа.

Первые минуты растерянности прошли. Нас обнаружили.

Из лагеря, словно разворошенный муравейник, выплеснулась большая группа всадников — человек пятьсот. С диким визгом и улюлюканьем они ринулись в атаку. Однако скачка в гору сбавила их пыл, атака теряла стремительность и уже не казалась такой грозной.

Батальон, вытянувшийся в три шеренги на двести метров, замер в ожидании. Команды не требовалось — каждый знал свое дело. Подпустили горцев метров на восемьдесят.

Прозвучал первый залп. Затем, с холодной, двухсекундной выдержкой — второй, третий, четвертый, пятый.

Результат был ужасающим. Все пространство перед фронтом оказалось усеяно грудами тел — убитых лошадей и всадников. В предсмертной агонии бились раненые кони, стонали и кричали люди. Еще несколько минут назад это была грозная боевая сила, а теперь — лишь сплошная кровавая преграда из убитой и умирающей плоти. Назад сумели вырваться лишь несколько десятков всадников.

Тем временем Виктор методично продолжал утюжить лагерь. Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался: батарея выработала свой лимит — двадцать гранат на ствол. В запасе оставалось еще по пятнадцать.

В стане врага началась нездоровая, хаотичная суматоха. Штурм крепости захлебнулся, горцы откатывались от стен, спешно перегруппировываясь подальше от зоны нашего огня. В центре лагеря копилась новая сила — конные и пешие.

— Быстро сообразили, — бросил Андрей, не отрываясь от подзорной трубы. — Пойдут на нас или нет? Командир с флангов обходить будут.

— Вижу, есаул, не суетись под клиентом, — проговорил я на автомате.

— Чего? — Андрей посмотрел на меня.

— Не суетись, князь. Командуй перестроение.

— Слушаюсь. — он поскакал на левый фланг.

Пока основные силы горцев двумя большими группами обходили нас с флангов, лобовая атака через завал из тел и агонизирующих лошадей становилась для них невозможной. Батальон тем временем спокойно и четко перестроился, встретив угрозу с двух направлений: три сотни встали на левом фланге, две — на правом. Терцы и стрелки с разведчиками надёжно прикрыли тыл.

Атаки, в привычном смысле этого слова, так и не случилось. На левом фланге горцы дрогнули и повернули вспять после третьего залпа, на правом — и вовсе после второго. Виктор, недолго думая, послал им вдогон по две мины на ствол. Выпросил, паразит, разрешение и безбожно промазал. Стрельба по движущимся целям пока не давалась гранатомётчикам.

— Ну и что, боги войны? — я сдержанно, но жестко посмотрел на артиллеристов. — Просрали двадцать гранат.

— Восемнадцать, командир, — смущённо поправил Виктор, потупив взгляд.

— Всё одно, командир, троих побили, — раздался голос от артиллеристов.

— Ладно, ожидаем приказа. За орудия, вернее их побитую прислугу, благодарность вам. Заслужили. Чем наградить подумаю.

Гранатомётчики довольно засуетились, изображая бурную деятельность по обслуживанию гранатомётов.

***

Штурм укреплений солдатской слободы начался на рассвете. Полковник Савин, предвидя атаку, успел усилить оборону двумя дополнительными орудиями и спешенными казаками и драгунами. Едва забрезжил свет, горцы пошли на приступ. Они дрались с отчаянной яростью, и их натиск поддерживали пять орудий. Те стреляли картечью нечасто, но метко, и каждый залп наносил защитникам болезненные потери. В один из критических моментов, опасаясь прорыва, Савин приказал перебросить на угрожаемый участок роту с южной стороны, где атаки были не столь яростными. Высокие стены и глубокий ров заставляли горцев здесь лишь имитировать штурм, отвлекая на себя часть гарнизона.

— Господин полковник, смотрите! На северо-запад, на возвышенность! — взволнованно воскликнул подполковник Судаков. — Неужели подмога?
Савин прильнул к подзорной трубе. Прибывшее подразделение стремительно развернулось и замерло на позициях. В следующее мгновение из его рядов вырвались чёрные точки, оставляя в воздухе пороховые дымные следы. По лагерю горцев заплясали частые разрывы, густо усеивая его территорию. В ответ противник выделил крупный отряд конницы, который устремился на угрожающую высоту. То, что произошло дальше, было одновременно жутко и прекрасно. Частые залпы окутали стрелков плотной пеленой порохового дыма, а под этим убийственным огнём почти вся конная масса полегла, будто скошенная.

— Чёрт побери, кто это? Подполковник, вы разглядели, что за часть?
— Никак нет, Давыд Ильич, не пойму. Но не меньше батальона, а по частоте залпов — наверняка больше, — отозвался Судаков.
— Впрочем, какая разница! Главное, что подоспели очень вовремя, — сказал Савин, не отрывая трубы от глаз.

***

— Командир! — подбежал ко мне Савва. — Горцы, кажись, отходить задумали!
Я вышел на край позиции и взглянул на вражеский стан. Там и впрямь творилось нечто непонятное: горцы спешно грузили три крытые повозки, явно трофейные, похоже изготовлены в наших мастерских. Обоз в сопровождении трёх сотен всадников двинулся прочь от крепости. Остальные, быстро сбиваясь в отряды, начали медленно отступать вслед за ушедшим караваном.
Ко мне подскакал Ефрем Худяков, его лицо пылало азартом.
— Пётр Алексеевич! Разреши ударить им в тыл, неужто так просто уйдут?
— Слишком их много, Ефрем, не менее восьми сотен. Задавят в миг. Андрей! — крикнул я своему начальнику штаба. — Бери первую и вторую сотни, занимай тот склон. Они мимо вас обязательно пройду, иначе ни как. Пощиплем их на прощание. А ты, Ефрем, заходи с хвоста, потревожь. Только без лихой удали, ясно?
Андрей, которому не требовалось лишних объяснений, лишь козырнул:
— Слушаюсь!
Через мгновение он уже бежал, раздавая команды на ходу. Пластуны первой и второй сотен вскочили в сёдла, рысью выдвинулись параллельно отходящему противнику и, отмерив примерно версту, развернулись в грозные шеренги, перекрыв горцам путь. Те, сообразив, что угодили в огневой мешок, рванули вперёд, но было поздно. Конная лавина, проносившаяся мимо пластунов, попала под сокрушительный шквал их огня. Остальные три сотни начали методично проводить зачистку, медленно спускаясь с возвышенности к брошенному лагерю. Эркен и Аслан с частью разведчиков метались по лагерю собирая лошадей. Работы хватало всем. Наш обоз спустился с батальоном и встал в стороне от места боя. Обозники разбивали лагерь и легко раненые помогали им оборудовать стоянки для сотен. Старшины как угорелые носились по местам боёв активно собирая трофеи. Вдумчиво и тщательно отбирая их. Притащили три более или менее уцелевших шатра и соорудили доктору госпиталь. Батальон работал как хорошо отлаженный механизм. Я устало присел под навесом фургона. Напряжение боя медленно отпускало, нестерпимо захотелось кофе.

— Паша, найди мои кофейные причиндалы. Кофе сообразить хочу.

— Счас, командир. — он быстро обернулся таща на плече сумку с кофейным набором.

Глава 37

Я сварил себе крепкого кофе и с наслаждением потягивал обжигающий, горький напиток, чувствуя, как он возвращает меня к жизни.

— И как ты, командир, эту горечь пьешь? — Паша с нескрываемым любопытством наблюдал за мной.
— Тебе не понять, Павел. Ты не любил.
— Чего это я не любил? И при чём тут кофий?
— Да ну тебя, не ломай мне кайф.
— А что такое кайф? — не унимался он.
— Паша, ты чёрта достанешь! Кайф — это удовольствие, от арабского слова «кэйф», которое ты сейчас благополучно рушишь.
— Ладно, ладно, молчу, — Паша, видя моё возмущение, благоразумно отступил.

К костру подошли Савва с Эркеном.
— Докладываю, командир, — Савва присел на корточки. — С юга подошёл отряд полковника Буген…. Бугенталера, — запнулся он. — Два неполных батальона пехоты, Моздокский и Кизлярский полки — тоже не в полном составе. Конная батарея, четыре орудия. Горцы ушли, не дожидаясь их. На той стороне было около восьми сотен конных. Также подошли терцы и наши семёновцы, скоро будут у тебя — всего пять сотен. Допросил пленных. Прошёл слух, что Абдулах-амин тяжело ранен.

— Абдулах-амин ранен? — переспросил я, отставив чашку.
— Командир, это пока только слух, — уточнил Савва.
— Поэтому они малый обоз собрали и стали уходить, — добавил Эркен. — Пленный сказал, что сам видел, как в фургон грузили носилки с Абдулах-амином. Наша шальная граната его достала. Какое ранение — не знает.

— Так, так… — У меня мгновенно закружились мысли о последствиях ранения имама. — Если он ещё и умрёт, всё может так закрутиться, что мама не горюй…

— Командир, к тебе, — Паша выдернул меня из размышлений.
К костру подходили Соловьёв и Дорожный.
— Здравы будьте, господин полковник! Позволите присоединиться? — весело пробасил Василий Иванович.
Мы обнялись с командирами семёновцев.
— Что-то вы припозднились, господа, — слегка поддел я их.
— Торопились как могли, Пётр Алексеевич, да только к шапочному разбору поспели. А вы, гляжу, славно погуляли тут?
— Ну, а кто бы сомневался! Чтобы пластуны без хабара остались? Вон, накосили сколько — не унести всё, — рассмеялся Дорожный.
— А мы на что? Всегда поможем братьям хабар до дому донести!

— Потери большие? — поинтересовался Соловьёв, оглядев лагерь. — По всему видать, бои были серьёзные.
— Есть потери, — вздохнул я. — Не получается без них. Последние данные ещё не доложили. Пока хабар не соберут, есть не будут, — с досадой произнёс я.
— Тут ты не прав, Пётр Алексеевич. Хабар для казака — дело святое.

— Здравия желаю, господа казаки! — К костру вернулся Андрей, спрыгнув с лошади. — Командир, потерь нет, а побили их с две сотни.
Андрей, довольный удачным боем, был на взводе.
— Всегда бы так, — облегчённо выдохнул я. — Сядь, успокойся.
Я налил ему бренди из фляги. Он одним духом опрокинул кружку и благодарно кивнул.
— Вам, господа? — предложил я гостям.
— Наливай, Пётр Алексеич! Хороша твоя «брендя» — самое время принять на грудь, — Дорожный с удовольствием крякнул. — Теперь рассказывай, как вы тут воевали.

Пришлось коротко поведать о наших действиях у крепости. Все войска постепенно разместились на большом поле. Батальон ставший в левой половине, четко ограничился от остальных. Правильный прямоугольник, сотни по его сторонам. Оборудованные отхожие места, места для приёма пищи. Тела горцев отвозили подальше, к выкопанным рвам и хоронили в братских могилах. Семёновцы и Терцы расположились рядом. Местные жители вышли из крепости, активно помогали в разборе завалов и остатков того, что не взяли трофейные команды пластунов и казаков. Старшины сотен запасали мясо погибших лошадей. Глядя на хозяйственных пластунов, из крепости прибыли команды, которые присоединились к ним. Пластунов, казаков кормили мясом до отвала. Так получилось, что все командиры собрались в нашем лагере, вечером приехал полковник Бугенталер.

— Добрый вечер господа! Полковник Бугенталер, командир сводного отряда присланного на помощь.

— И вам не хворать. Полковник граф Иванов-Васильев, командир отдельного пластунского батальона, а это командир Семёновского полка подполковник Соловьёв, командир Терского полка, войсковой старшина Буханин, офицеры полков и моего батальона. — Представил я всех на правах старшего. — Присаживайтесь к нашему огоньку. Вы не голодны, господа? — обратился к полковнику и командирам Моздокцев и Кизлярцев.

— Признаться, ваше сиятельство, с утра так и не пришлось поесть нормально. Не откажемся.

Аслан и бойцы быстро принесли кулеш в котелках и блюдо с отварным мясом. Пока гости насыщались, остальные продолжили беседу о сражении, что происходили вокруг крепости.

— Дозволь спросить, ваше сиятельство, командир Кизлярского, Луговой Фёдор Степанович. Сказали, что вы ведаете, как сотня наша погибла? — он нахмурился, глядя на меня тяжёлым взглядом.

— Нет, Фёдор Степанович, как казаки пали не знаю. Отбили мы полон у горцев, солдаты, и двое ваших раненых казаков. Скажу тебе одно, старшина. До нашего прихода, трое казаков с голыми руками схватились с охраной. Двоих убили, одного ранили. Горцы озлобились и зарубили их. Те, кто видел весь бой, сказали, что первый, кто кинулся и зарезал горца, рыжий был. Их похоронили отдельно.

Луговой напряженно слушавший меня вдруг замер и опустил голову. Разговоры стихли.

— То братишка мой, самый младший из нас. — Хрипло сказал старшина. — Один в мать пошёл, рыжая она у нас была. Трех месяце нет, как дочь у него народилась, вторая. Всё жалел, что не мальчик. — Тяжёлая мужская слеза скатилась по лицу старшины и упала на землю. Он сидел с застывшим взглядом погружённый в воспоминания и все старались не мешать ему прощаться с братом в своих мыслях.

— Ты не кручинься так, старшина. Доля наша такая, казацкая. Горцев там пластуны навалили изрядно. Виру кровью взяли в достатке. — Вздохнул Дорожный.

— Ты глянь в нашем хабаре, старшина, может оружие брательника найдёшь или чего ещё из ваших. Там твои казачки у нашего доктора лечатся. Они то уж тебе все в подробности обскажут. — Добавил Трофим.

Луговой тяжело поднялся.

— Благодарствую, ваше сиятельство. Дозвольте, пойду я, навещу казаков.

— Ступай Федор Степанович.

Неловкое молчание повисло в воздухе, прерываемое лишь потрескиванием углей в костре. Его прервал полковник Бугенталер.

— Господин полковник, имею распоряжение от командира корпуса, генерала Воронцова: провести зачистку от остатков отрядов горцев вдоль Сунженской линии, с правом захода на прилегающую территорию. Какие силы можете выделить для усиления моего отряда?

— Думаю, с вами выступят Семёновский полк и четыре мои сотни, — ответил я после короткого раздумья.

— Замечательно. Завтра на совещании у начальника линии утвердим окончательный состав. Благодарю за ужин и гостеприимство. Честь имею, господа.

Проводив гостя, мы остались в кругу своих. Настал тягостный момент докладов о потерях. Цифры прозвучали горькие: двадцать три убитых, двадцать семь раненых, из них пятеро — тяжело. Основная тяжесть легла на четвертую сотню, что приняла первый удар во время зачистки Синявино и прорыва оттуда горцев.

— Плохо, господа сотники, — обвёл я собравшихся тяжёлым взглядом. — Потери непозволительные.

Фрол, опустив голову, молча признавал свою вину.

— Можно найти оправдания, но корень зла — в слабой подготовке личного состава. Слишком рано вы успокоились, решив, что бойцы готовы. Для кого-то это приемлемый результат, но не для нас. С сегодняшнего дня — усиленная отработка боёв в населённых пунктах. В поход выходят все сотни, кроме четвёртой. Четвёртая отвечает за охрану обоза и артиллерии. У тебя, Фрол, самые большие потери, нужно дать людям возможность оправиться. Всем проверить готовность к выступлению по полной программе. Андрей Владимирович, каковы наши возможности по конскому составу?

— Четыре сотни посадить можем, командир, — доложил начальник штаба. — Но с фуражом проблема. Сена хватает, а овса — в обрез.

— Попробуйте решить вопрос с интендантами в крепости.

— Так мы уже пытались. После того, как заняли драгунские казармы, к нам прискакал их интендант, поднял шум и попытался обвинить нас в хищении.

— А вы, конечно, ни сном ни духом? Ни горсти овса не прихватили? — поддел я его.

— Обижаешь, командир! — Андрей посмотрел на меня с напускной святостью. — Мы, наоборот, даже трофейное оружие, сотню лошадей и прочее барахло сдали.

— То-то я смотрю, лошади фургоны сдвинуть не могут. Ладно, будем решать. Четвёртой сотне: с нашим уходом начинайте планомерное движение к Синявино, а далее — на базу к Веселову. Там и дожидайтесь нашего возвращения. Свободны.

В полдень следующего дня в Штабе Грозной собрались все командиры частей. Совещание открыл полковник Савин.

— Господа, начальник линии генерал-майор Головин, в следствии тяжёлой контузии, находится в госпитале. Я, начальник штаба, полковник Савин, временно, исполняю обязанности начальника линии.

Заметил рядом с полковником капитана Лесникова, у которого, помимо воли, скривился рот в горькой усмешке. Полковник Савин полчаса вещал о всех перипетиях прошедшей осады и в конце озвучил план предстоящего боевого выхода и состав участвующих частей и подразделений. Совещание провёл в общем быстро и по-деловому. Все стали расходиться переговариваясь и планируя вопросы взаимодействия.

— Господин полковник, ваше сиятельство, прошу вас задержаться.

— Ваше сиятельство, хочу лично поблагодарить вас за вовремя оказанную помощь. Если бы не ваше вмешательство, горцы бы прорвали оборону.

Я слегка поклонился соглашаясь с Савиным.

— Пришло донесение, вам необходимо прибыть в Тифлис к командиру Кавказского корпуса. Туда вызваны начальники линий, атаман Кавказского казачьего войска и вас приказано непременно известить.

— А с чем связан столь экстренный вызов?

— Право слово, не знаю, полковник. Наверное, это связанно с последними событиями. У меня просьба к вам. Не сочтите за труд, возьмите с собой все рапорта и донесения, передайте его высокопревосходительству.

К нам подошёл капитан Лесников.

— Ещё раз благодарю вас, ваше сиятельство. За спасение из плена. Долг за мной.

— Не стоит господа. Я выполнял свой долг и хватит об этом. Вашу просьбу обязательно выполню, господин полковник. Пусть передадут бумаги моему ординарцу. Честь имею господа.

— Чего хотели от тебя? — встретил меня Андрей дожидавшийся у коновязи.

— В Тифлис срочно вызывает командир корпуса. Мазурова, атамана и меня. Не задавай глупых вопросов… Не знаю. — остановил я Андрея.

— А как же выход на успокоение недовольных?

— Ты поведёшь, князюшка. Или слабо?

— Ты меня на слабо не бери, сиятельство. Отчизна сказала надо, я ответил есть.

— Силён, Андрей Владимирович. Теперь не боюсь за судьбу империи с такими защитниками.

— И не надо ёрничать, Пётр Алексеевич. — нахмурился Андрей.

— И в мыслях не держал, Андрей Владимирович. — рассмеялся я.

— Когда тронешься?

— Сказано, скорейшим образом. То есть немедленно.

— Только своих возьмёшь? Может пяток разведчиков? Неспокойно на дорогах. — Озаботился Андрей.

— Нет, моих хватит. Плохо, что мундир в карете остался у Хайбулы. Придётся в полевке рисоваться. Не комильфо получается.

— Да ладно, нашёл о чем переживать. Ты, командир, из гущи сражения и сразу, по первому клику начальства, прибыл и встал по стойке смирно. Явился и не запылился. Награждать изволите или по шеям дать. — Стал развивать свою фантазию Андрей.

— Довольно есаул, панибратство не допустимо на службе. — сурово я прервал его.

— Виноват, ваше сиятельство. Может все-таки возьмёшь усиление, командир? — стал серьёзным Андрей.

— Нет, на легке пойдём.

По прибытии в лагерь, дал команду своим ухорезам готовиться к дороге в Тифлис. Через час мы выехали из лагеря подняв за собой облако пыли.

Глава 38

Князь Воронцов, командующий Кавказским корпусом, был раздражён до крайней степени. Причиной тому был набег Абдулах-амина — дерзкий, хорошо спланированный и, что всего обиднее, во многом удавшийся.

Исполнение его, возможно, и не было идеальным, но оказалось достаточно хорошим, чтобы нанести Сунженской линии значительный ущерб. Были разграблены Синявино, несколько мелких укреплений и постов, серьёзно пострадали три станицы. В довершение всего горцы осадили саму крепость Грозную. Точные потери ещё не подсчитаны, ущерб не оценён, но масштаб ясен и без цифр. Пусть нападение в итоге отбили быстро, а противнику нанесли чувствительные потери, — это не смягчало главного: сокрушительного удара по репутации самого Воронцова.

В памяти невольно всплывали обрывки разговора с графом Ивановым-Васильевым, который не раз намекал на необходимость усилить именно участок под началом генерала Головина. Логика была железной: слабое место и привлекает удар. Но Головин мер не принял, и вот результат — Абдулах-амин проломил оборону в нескольких местах, нанеся войскам линии чувствительное поражение.

Ситуацию усугубляло одно, самое неприятное обстоятельство: всё это произошло накануне визита наследника престола, цесаревича Александра, чей приезд ожидался в середине сентября. Воронцов уже получил предписание усилить охрану в местах пребывания высокого гостя. А что он имел теперь? Взбудораженное местное население, воодушевлённое пусть и небольшими, но победами Абдулах-амина. Для князя, вступившего в командование корпусом всего два месяца назад, ситуация складывалась более чем неблагоприятно. Сроки его командования не могли служить оправданием — разве что небольшим смягчающим обстоятельством.

Особо горькой иронией казалось ему то, что правый фланг, где начальствовал генерал-лейтенант Мазуров, отделался лишь стычками с мелкими бандами, а участок, контролируемый отдельным пластунским батальоном, и вовсе отличался образцовым порядком. Даже здешние черкесы, настроенные дружески, участвовали в недавних операциях батальона в Дагестане и Малой Чечне. Контраст был разительным.

Набег вскрыл множество недостатков и упущений, которые теперь требовалось срочно исправлять. В дополнение ко всему замечена нездоровая активность турок в Армянской области. Они не решались на полноценное вторжение, но мелкие банды регулярно нападали на приграничные селения. Князь Воронцов сидел за столом, заваленным бумагами, в которых нужно было разобраться и наложить резолюцию. Он мысленно тонул в этом ворохе проблем и отчётов. Тяжело вздохнув, он взял первую попавшуюся бумагу и погрузился в чтение.

***

На третьи сутки, без особой спешки, мы добрались до Тифлиса. Остановился в гостинице «Астория». Первым делом смыл с себя дорожную пыль и переоделся в повседневную форму, которую предусмотрительно захватил мой ординарец Аслан. Его забота и дальновидность были для меня надёжной стеной, за которой я мог отдохнуть, не думая о бытовых мелочах.

Подумав, решил не являться к князю Воронцову с дороги, отложив визит на завтра. Отправил Пашу с бумагами в канцелярию, наказав сдать их под роспись — никак иначе. Сам же направился в жандармское управление, чтобы отправить в штаб генералу Дубельту краткий отчёт о недавних событиях. За мной числилась обязанность докладывать ему обо всём значительном, давая свой анализ, и отвертеться было невозможно.

В управлении я попросил доложить о моём приходе начальнику. Дежурный, ненадолго удалившись, быстро вернулся. — Прошу, господин полковник, начальник ждёт вас.

В кабинете меня встретил жандармский полковник в голубом мундире, на котором красовались ордена: Владимир четвёртой степени, Анна третьей степени и Станислав третьей степени с мечами. При моём появлении он вышел из-за стола.

— Здравия желаю! Командир отдельного пластунского батальона, полковник граф Иванов-Васильев, — отрекомендовался я по уставу.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Полковник Барович, Юрий Германович, начальник управления. Не удивляйтесь, я с вами давно знаком заочно — не по любопытству, а по служебной необходимости. Так вышло. Рад личной встрече.

Барович, лет сорока пяти, с мягкими, почти профессорскими манерами, смотрел на меня умными, проницательными глазами.

— Чем вызван ваш визит в Тифлис? — По предписанию командующего корпусом явиться к нему немедленно. Причины мне неизвестны. — Так… — Барович на мгновение задумался. — Вероятно, это связано с приездом цесаревича Александра. — Цесаревич на Кавказе? — искренне удивился я. — Вы, вижу, не в курсе: в середине сентября ожидается прибытие его императорского высочества. Мы получили массу указаний по обеспечению его безопасности, а тут такие неприятные события… Князь Воронцов пребывает в сквернейшем расположении духа. Должны прибыть генерал Мазуров и ваш атаман. Подполковник Булавин уже здесь. И что важнее, есть новости по делу генштабиста.

— Насколько они серьёзны, Юрий Германович? — Я не мог скрыть интереса. — Об этом доложит полковник Желтов. Он плотно занят этим вопросом и кое-что выяснил. Просил о встрече завтра. Так что все заинтересованные лица соберутся здесь, и вы всё узнаете, — предложил жандармский полковник.

— Отлично. Завтра с утра на приём к князю, а затем сразу к вам. И ещё, прошу отправить мой пакет вашей почтой. Заметил, как Барович незаметно посмотрел, кто получатель, когда принимал пакет.

Процедура повторилась. Барович при мне опечатал пакет сургучом, сделал пометку «Весьма срочно» и передал дежурному.

Уже под вечер, спускаясь в ресторан гостиницы, я встретил подполковника Булавина. — Добрый вечер, Пётр Алексеевич! — Здравствуйте, Максим Сергеевич! Не присоединитесь? — пригласил я его к своему столику.

Булавин, сделав заказ, сразу перешёл к делу: — Вы, конечно, в курсе последних событий? — В общих чертах — да. А вы можете добавить какие-то детали? — Что именно вас интересует?

В этот момент подошёл официант, и разговор прервался. — Давайте сначала поужинаем, Максим Сергеевич, — предложил я, — а потом поднимемся ко мне, выпьем чаю. — С удовольствием! — Булавин с видимым аппетитом принялся за еду.

Тем временем Тифлис окончательно погрузился в вечерние сумерки. Центральные улицы, освещённые фонарями, были полны гуляющей публики; из открытых дверей кофеен и ресторанов доносился оживлённый гул. Эта картина мирной, спокойной жизни действовала умиротворяюще.

Поднявшись в номер, мы удобно устроились в креслах с чашками ароматного чая. — Ваш вызов, Пётр Алексеевич, не случаен, — начал Булавин. — Полагаю, князь Воронцов намерен просить вас усилить охрану цесаревича. Тот прибывает в середине сентября и, думаю, непременно пожелает ознакомиться с вашей базой и батальоном. Насколько мне известно, вы близко знакомы с его императорским высочеством и даже, можно сказать, дружны.

— Вы весьма осведомлены обо мне, Максим Сергеевич. — Что вы, Пётр Алексеевич! Наше местное общество, хоть и с опозданием, но всё же знакомится со столичными сплетнями. Мир не без добрых людей, — усмехнулся Булавин. — А вы стали фигурой довольно заметной. Благосклонность императора, покровительство графа Бенкендорфа и самого цесаревича… Кого угодно впечатлят. Я уж не говорю о вашей супруге — ни для кого не секрет, чья она дочь. Как, по-вашему, должен реагировать на всё это простой дворянин из захолустного городишки? Молчите? То-то и оно… Зависть, обида на вселенскую несправедливость — обычные чувства.

— Надеюсь, вы лично, Максим Сергеевич, не испытываете ко мне ничего подобного? — рассмеялся я. — Вам смешно… — задумчиво и с лёгкой грустью произнёс Булавин. — Нет, пожалуй, не испытываю. Разве что самую малость. Я, знаете ли, тоже не без слабостей, и ничто человеческое мне не чуждо. Но довольно о личном. Князь Воронцов просто взбешён из-за успешного набега горцев. Полный разгром и уничтожение нашего отряда, разорение станиц и осада Грозной серьёзно подрывают авторитет Воронцова. Если бы не визит цесаревича, то можно было бы как-то смягчить, лишнее не сообщать, а нужное выделить в нужном свете. Ну вы сами знаете, Пётр Алексеевич, как всё это делается. Цесаревич, несмотря на неспокойную обстановку, всё равно будет настаивать на посещении тех мест и, не дай бог, полезет в какую-нибудь заваруху. Вот князь Воронцов будет просить вас охранять цесаревича и останавливать от совершения необдуманных поступков.

— Вы говорите со мной об этом с подачи вашего начальника, Максим Сергеевич?

— Нет, конечно, Пётр Алексеевич. Это чисто мои измышления по данному вопросу. Другие варианты не столь важны. Князь долго ждал подобного места службы. Он боевой генерал и может принести много пользы будучи командующим Кавказского корпуса. И не ошибусь, если моё начальство будет оказывать поддержку ему. Князь весьма разумен и не похож на бездушного солдафона.

— Да, вы правы, Максим Сергеевич, согласен с вашей оценкой генерала. Посмотрим, что покажет завтрашний разговор.

— Надеюсь, Пётр Алексеевич, вы сможете понять и поддержать князя. Учитывая ваши возможности, это вполне возможно сделать.

— Боюсь вы переоцениваете меня, Максим Сергеевич. — улыбнулся я в ответ.

Уверенность в том, что беседа ведётся с подачи Баровича стала очевидна. Ранним утром я вошёл в приёмную командующего Кавказским корпусом, адъютант узнал меня.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Генерал ожидает вас. — Он быстро исчез за дверью кабинета. Открыв дверь, жестом пригласил меня войти.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — Я чётко поприветствовал генерала.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич! — Лицо князя выражало искреннюю радость. Он подошёл ко мне и протянул руку для пожатия.

— Ознакомлен о вашем участии в отражении набега Абдулах-амина. Весьма впечатлён и обрадован тем, что на линии существует формирование, способное на такие дела. Действия вашего батальона не дали возможности захватить Грозную. Даже боюсь представить последствия этой катастрофы. — Нахмурился Воронцов.

— Ваше высокопревосходительство…

— Оставьте, Пётр Алексеевич, — поморщился Воронцов.

— Фёдор Иванович, вы слишком драматизируете ситуацию, — поправился я.

Воронцов тяжело опустился в кресло и жестом пригласил меня занять противоположное. Приказав адъютанту распорядиться насчёт чая, он замолк, дожидаясь, пока накроют низкий столик. Лишь сделав первый глоток, генерал поднял на меня взгляд, ожидая продолжения.

— Набеги горцев были, есть и будут, — начал я. — Вопрос в том, как мы на них отвечаем. Я уже докладывал его величеству о своих соображениях, и результатом стал именной указ, расширяющий мои полномочия. Я являюсь сторонником более гибкого установления контроля на Кавказе.

— То есть, вы предлагаете отказаться от карательных экспедиций в ответ на вылазки? — уточнил Воронцов.

— Отнюдь, нет, Фёдор Иванович. Ответ должен быть жёстким, но адресным, а не мазать всех одной краской. И уж точно не стоит бездумно взваливать на себя вину за все грехи прежних командующих и с покаянной головой ожидать все кары небесные. Ваша задача — принять сложившуюся ситуацию как данность и выработать твёрдый план действий. План, который обеспечит спокойствие на Кавказе и позволит мирно подвести местные народы под руку империи. Простите мой менторский тон, я, кажется, увлёкся.

Воронцов смотрел на меня по-новому, будто открывая с неожиданной стороны.

— Что вы, Пётр Алексеевич, продолжайте! — с искренним интересом сказал князь. — Подход более чем любопытный.

Наша беседа затянулась больше чем на час. Воронцов слушал внимательно, временами делая пометки в тетради и задавая точные, проницательные вопросы.

— Что ж, мысли чрезвычайно интересные, — подвёл он черту. — Нам необходимо встретиться ещё и обсудить всё обстоятельнее. А теперь — о главной причине вашего визита, Пётр Алексеевич. К нам прибывает с ознакомительной поездкой цесаревич Александр. Мне известно, что вы дружны с его высочеством… — Воронцов многозначительно посмотрел на меня. — И потому я хочу попросить вас: усильте его охрану вашими пластунами и, если возможно, оградите его высочество от необдуманных шагов.

— Разумеется, Фёдор Иванович. Можете быть спокойны. Я приложу все усилия, чтобы и охрана была надёжной, и настроение у цесаревича было конструктивным.

— Признаться, Пётр Алексеевич, я не перестаю удивляться вашему дару, — задумчиво произнёс Воронцов. — Вы, несмотря на происхождение, начали с самых низов и за кратчайшее время достигли таких высот. Честно говоря, в вашем присутствии, порой, чувствую себя дремучим солдафоном. Я всегда был далёк от светских радостей. Сперва не было возможностей, а когда они появились — пропало всякое желание, — он грустно усмехнулся. — Но довольно о грустном. На днях состоится совещание по поводу визита цесаревича, где нам волей-неволей придётся обсуждать и последние неприятные события. Ваше присутствие там необходимо. На сегодня свободны, полковник. До встречи.

Наконец то освободившись, отправился в жандармское управление, с нетерпением ожидая новостей по вопросу о генштабисте. В кабинете начальника управления меня ожидали Барович и Булавин.

— Здравствуйте, господа! Простите, немного задержался. Генерал потребовал полного отчёта о действиях батальона.

— Присаживайтесь, Пётр Алексеевич. Ожидаем прихода полковника Желтова, — сообщил Барович.

Минут через пять дверь кабинета отворилась, и на пороге появился офицер в безупречно сидящем пехотном мундире. На груди — орден Святой Анны третьей степени с мечами и Станислав третьей степени. К эфесу сабли была прикреплена анненская темлячная лента. Он был красив той брутальной, воинской красотой, что нравится женщинам: аккуратные усы, цепкий холодный взгляд, уверенные движения.

— Здравия желаю, господа, — произнёс он, быстрым взглядом окинув меня, а затем остановившись на Баровиче.

— Полковник Желтов Яков Елизарович, начальник первого отделения штаба корпуса. А это полковник граф Иванов-Васильев, командир пластунского батальона. — Представил нас Барович.

Желтов заметно расслабился.

— Рад знакомству, ваше сиятельство. Много наслышан о вас.

Я вежливо поклонился в ответ.

— Яков Елизарович, можете не стесняться присутствия графа. Он один из первых заподозрил неладное и был инициатором начала расследования этого дела.

— Что ж, это всё меняет, — Желтов кивнул. — Пожалуй, начну с самого главного, опуская незначительные подробности. После отработки всех офицеров, подходящих под заданные рамки, у нас осталось три кандидата на роль предателя: полковник Вихров, подполковник Новиков… и последний — я.

Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное.

— Но два дня назад произошло событие, которое, на мой взгляд, ставит всё на свои места. Пропал подполковник Новиков. Он проходил по интендантской службе в отделе снабжения войск фуражом. До этого я тщательно его проверял — ничего порочащего не обнаружил. Даже масштабная ревизия не выявила грубых нарушений. Напротив, его отметила комиссия, и он был повышен в должности. За три с половиной года службы на Кавказе он сделал хорошую карьеру.

Желтов помедлил, выбирая слова.

— Мои изыскания, видимо, не остались незамеченными. Сведения о негласной проверке просочились в офицерскую среду и вызвали настороженность. А тот факт, что к делу подключились жандармы, и вовсе посеял тихую панику.

— Итак, как именно пропал подполковник? — уточнил Барович.

— Позавчера он не явился на службу без предупреждения. А вчера его денщик доложил, что Новиков уехал, не сказав ни слова, и с тех пор о нём ни слуху ни духу.

Барович задумчиво покачал головой:

— Одного невыхода на службу, конечно, мало для обвинения в предательстве. Что ещё вы о нём знаете, Яков Елизарович?

— Выпускник академии Генштаба. Начинал в пограничной страже на западе, но был тяжело ранен в ногу… Отстранили от строя, и он согласился на перевод по интендантской части в Кавказский корпус, где получил звание подполковника.

— А каков он был по характеру? — спросил Булавин.

— Человек замкнутый, держался особняком. С сослуживцами почти не сходился. Говорили, что ранение и хромота его изрядно надломили. Холост, постоянных связей с женщинами не замечено. Из наград — Станислав третьей степени. Из семьи — лишь старший брат, служит в судебном ведомстве в Самаре.

И при всём при этом он имел доступ к важной информации? — вновь вклинился Барович.

— Именно так. Он работал с данными о маршрутах, сроках движения и прочими деталями нашей транспортной линии. Доступ был ограниченный, но весьма обширный. При определённой сноровке он мог добыть и больше. К тому же, по долгу службы он постоянно контактировал с местными, закупая фураж. Идеальные условия для вербовки или для утечки.

— А что вы можете сказать о полковнике Вихрове? — поинтересовался Барович.

Желтов слегка пожал плечами, как бы отмахиваясь от самой возможности подозрений.
— Офицер штаба. Исполняет обязанности одного из заместителей начальника, ведает учётом и планированием. Служака, что называется, от Бога. Семья у него в Тифлисе — жена, дочь, сын. Всё чисто. Подозревать Вихрова… даже нелепо.
Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым.
— Что же касается последнего человека, в нашем кругу подозреваемых, то остаюсь я, господа. Как начальник канцелярии, обладаю доступом ко всем секретным документам. Что делает меня одновременно самым информированным и самым подозрительным. Исключая информацию о транспортных маршрутах и перевозках. Они не находятся в моей компетенции.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое прервал я. — Яков Елизарович, а комнату подполковника Новикова вы осматривали?

— Зачем? — полковник недоумённо поднял брови. — Денщик доложил: вещи на месте. Уехал в служебной форме, на своём коне. Ничего с собой не брал. Кажется, всё очевидно.

— Тем не менее, я хотел бы её осмотреть, — настаивал я.

— Как пожелаете. Я пришлю к вам посыльного. Он проводит вас к офицерским казармам, на окраину города.

Поблагодарив его, я подтвердил, что буду ждать. Желтов крякнул, поднялся из-за стола. — Вынужден извиниться, господа, дела не ждут. Честь имею. И, щёлкнув каблуками, он вышел.

— Ну вот, — произнёс Булавин, едва за дверью затихли шаги. — Похоже, полковник уже нашёл себе козла отпущения. А вы что на сей счёт полагаете, Пётр Алексеевич?

Я медлил с ответом, в голове крутилась неуловимая мысль. — Не знаю. Слишком уж всё… гладко. Безупречный офицер вдруг бежит, не взяв даже носового платка. Это больше смахивает на спектакль. Объявить розыск, конечно, необходимо, Юрий Германович. И желательно успеть до визита его императорского высочества, — я нарочно упомянул цесаревича, чтобы придать делу высочайший приоритет.

Внутри всё сопротивлялось этой простой версии. Я не стал делиться сомнениями, лелея в душе тихую надежду: быть может, в жилище Новикова мне удастся отыскать ту самую неочевидную деталь, что прольёт свет на это странное исчезновение.

Обещанный посыльный прибыл примерно через час. Распрощавшись с жандармами, я вышел из управления на яркую, шумную улицу. — Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Младший унтер-офицер Сивков. Приказано сопроводить вас до офицерских казарм. — Веди, унтер.

В сопровождении моих верных «гавриков», выстроившихся в боевой порядок, мы двинулись в путь. Ехать пришлось долго, почти на самую окраину города, где каменные лики центра сменялись глинобитными стенами и покосившимися заборами. Казармы уже виднелись впереди, когда у меня вдруг возникло острое, до дрожи неприятное чувство — ощущение пристального взгляда в спину. Чужого и тяжёлого.

Я обернулся.

И в тот же миг в левую половину груди врезалась огненная молния. Будто в тело вогнали раскалённый штык. Боль вспыхнула ослепительно и ярко, затмив на миг всё вокруг. Я не услышал выстрела — только заметил, как земля внезапно и неудержимо набегает навстречу.

Последней мыслью пронеслось: «Какая… глупая… смерть…»

И нахлынула густая, кромешная тьма.

Конец 7 книги.

Content

Шайтан Иван 7.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38