Скребицкий Георгий Алексеевич

Наши заповедники

Георгий Алексеевич Скребицкий

Наши заповедники

ПО ЗАПОВЕДНЫМ МЕСТАМ

«Широка страна моя родная…» — поется в песне. Действительно, взгляните на карту хотя бы только Европейской части нашей страны и окиньте мысленным взором эти необъятные просторы.

Бесконечно разнообразна и всюду по-своему хороша природа всех этих мест. Бережно охраняют ее советские люди. В самых различных уголках нашей страны организованы государственные заповедники. В них не только оберегается растительный и животный мир, но и тщательно изучается, с тем чтобы еще полнее и лучше служить человеку.

Есть у нас заповедники и в самых центральных областях страны.

Под Москвой, всего в тридцати минутах езды на поезде по Савеловской железной дороге, возле станции Лобня, находится небольшое озеро Киёво. Оно почти сплошь покрыто пловучим островом. И вот на этом острове ежегодно гнездятся тысячи речных чаек.

Это огромное гнездовье диких птиц, охраняемое юными натуралистами, чувствует себя в полной безопасности.

В степной полосе под Воронежем раскинулся зеленым островом Усманский бор. Вся северная часть этого обширного лесного массива занята заповедником.

Самым ценным зверем Воронежского заповедника является бобр. Оберегаемый человеком, этот зверь за последние годы быстро размножился.

Сотрудники заповедника ежегодно отлавливают сотни бобров и расселяют их в самых различных областях нашего Союза и даже за его пределами.

При заповеднике имеется питомник, или бобровая ферма. Там животных разводят в вольерах[1].

А теперь заглянем на Крайний Север, в далекое Заполярье. И там по берегам морей Баренцева и Белого устроены заповедники. Они охраняют гнездовья приморских птиц, в основном — гнездовья морской птицы гаги.

С Крайнего Севера мысленно перенесемся на Юг и поднимемся на высокие, покрытые лесом горы Кавказа. Здесь тоже организованы заповедники: Кавказский и Тебердинский.

Кавказский заповедник занимает горный район к северу и северо-востоку от поселка Красная поляна.

Задача этого заповедника — охрана и изучение растительного и животного мира Кавказских гор. Заповедник занимается также искусственным разведением ценнейшей древесной породы — тиса, или; как его принято называть в общежитии, красного дерева.

Чрезвычайно богат и животный мир заповедника. В горах Кавказа водятся олени, косули, туры, серны, кабаны, медведи и множество других животных.

Но заповедник не только охраняет и изучает этих обитателей гор. За последние годы на заповедную территорию выпущены привезенные из Подмосковья и из Беловежской пущи зубробизоны и чистокровные беловежские зубры. Эти редчайшие животные первое время после привоза содержались в специальном питомнике — зубропарке, а в настоящее время уже свободно разгуливают по горным пастбищам.

На Черноморском побережье Кавказа имеются места с очень теплым и мягким климатом — наши «субтропики». Это позволило советским ученым поставить смелый опыт — организовать в Сухуми питомник обезьян.

В Сухумском питомнике некоторые виды обезьян прекрасно акклиматизировались. Лето и зиму они живут под открытым небом в огромных вольерах. Для десятков и сотен обезьян, появившихся на свет в питомнике, наши «субтропики» стали их второй родиной.

В теплом, солнечном Закавказье, на самом побережье морей Черного и Каспийского, тоже находятся заповедники. Они охраняют зимовки несметного количества водоплавающих, болотных и прочих птиц. Отсюда весной птицы летят на север и северо-восток — на заболоченные берега рек и озер, в изобилии заполняя охотничьи угодья нашей страны.

Об этих заповедниках и питомниках мы и расскажем юным читателям в своих очерках.

Мы не ставим перед собой задачу полностью описать работу того или иного заповедника или питомника. Предлагаемая книга — всего лишь записки натуралиста, который побывал в различных заповедных уголках природы и хочет поделиться со своими юными друзьями-читателями тем, что ему удалось там увидеть.

У нас в стране широко развит туризм. Каждое лето на каникулы тысячи школьников отправляются в разные, порой весьма отдаленные, уголки. Наверно, многим из вас, мои читатели, тоже удастся попасть в тот или иной заповедник. Постарайтесь же повнимательнее рассмотреть все, что вы там увидите, и напишите нам о своих наблюдениях;

Записи наблюдений, фотографии и зарисовки юных натуралистов мы бережно храним и используем их в работе над книгами о родной природе.

ПОД САМОЙ МОСКВОЙ

На озере Киёво

начале мая я собирался в далекую экспедицию на Новую Землю. Институт психологии поручил мне изучить инстинкты гнездящихся птиц на птичьих базарах.

Перед самым отъездом ко мне в институт зашел один приятель-зоолог. Узнав о том, куда я намерен ехать, и о цели моей поездки, он сказал:

— Зачем вам в такую даль забираться? Поезжайте лучше и Лобню.

Признаться, я немного смутился: вылетело из головы, что такое Лобня. Наверно, какой-нибудь островок на Севере. Но где именно он находится?

Сознаваться в своей географической неосведомленности мне не хотелось, и потому, приняв рассеянный вид, я небрежно ответил:

— Ах, да, Лобня! Припоминаю: островок, кажется, в Баренцевом море.

Приятель улыбнулся и перебил меня:

— Нет, не в Баренцевом, а в Подмосковье. От Москвы с полчаса езды на дачном поезде по Савеловской железной дороге. Лобня — это не остров, а станция. Впрочем, там и островок тоже есть, и птичий базар на нем. Поезжайте — всё сами увидите.

Больше рассказывать приятель ничего не захотел; так и ушел. А я остался в неведении и крайне заинтересованный тем, что же это за необыкновенное место под самой Москвой, где, будто на морских островах, разместился птичий базар.

На другой день с первым дачным поездом я отправился на разведку. Минут через двадцать — двадцать пять поезд остановился у станции «Лобня».

Я вышел из вагона и огляделся. Налево были запасные пути с отцепленными товарными вагонами, направо, за станцией, виднелась старая березовая роща, и прямо в ней — небольшой поселок.

Утро было ясное, весеннее. В вершинах деревьев слышался громкий крик грачей. Большинство берез было занято их гнездами. Иссиня-черные птицы оживленно хлопотали над ремонтом своих нехитрых строений, другие же важно разгуливали по дороге возле самой станции, разыскивая в конском навозе уцелевшие зерна овса.

Я не спеша пошел по дороге через поселок, осматриваясь по сторонам и с удовольствием слушая крики грачей — этот первый приветный гомон наступившей весны.

В палисадниках возле скворечен распевали трескучие песни скворцы. А в воздухе низко, едва не касаясь верхушек берез, то и дело пролетали чайки.

«Откуда же их здесь такое множество? — подумал я. — Ведь поблизости нет ни роки, ни болота».

Но долго раздумывать было некогда. Мне хотелось поскорее попасть в это диковинное подмосковное царство птиц, обещанное мне приятелем.

Следуя его указанию, я миновал поселок и сразу же за ним очутился на берегу небольшого озера. Собственно, то, что я увидел перед собой, озером даже было трудно назвать. Всю низину занимал открытый заболоченный остров, а кругом его опоясывала узким кольцом вода. Ширина водного протока от берега до острова была не больше ста, а местами даже пятидесяти — шестидесяти метров.

Взглянув на этот плоский, заболоченный остров, я сразу понял, почему у станции и над поселком летало так много чаек. Здесь, на островке, сплошь окруженном водой, они, очевидно, устроили свои гнезда.

Над островом виднелось огромное количество летающих птиц. Одни из них садились в желтые, завядшие камыши, другие, наоборот, взлетали из них и с криком носились в воздухе. Но вот что меня удивило: вся середина острова была сплошь белая — очевидно, там в камышах до сих пор еще лежал снег.

«Странно, — подумал я, — ведь даже в лесу он уже давно растаял».

Я хотел, вынуть из футляра бинокль, чтобы взглянуть на остров, но тут за поселком на станции послышался грохот — очевидно, сгружали железо, — и в тот же миг все то белое, что я принял было за снег, с невероятным шумом и криком взметнулось вверх. Это были птицы — тысячи белых птиц. Они закружили над островом, снежной тучей закрыв противоположный берег, село и дальний лесок. Ничего не было видно, кроме массы трепещущих крыльев. Постепенно чайки, по-видимому, успокоились и вновь уселись на землю. И весь островок снова будто покрылся белыми пятнами снега.

Минуту я стоял на месте, пораженный этим чудесным зрелищем, а потом, опомнившись, чуть не бегом поспешил обратно в поселок.

«Лодку! Скорее найти лодку и перебраться туда, на остров! Хорошо, что я надел высокие болотные сапоги. Проберусь на самое место гнездовья, всё осмотрю, а потом — обратно в Москву, в институт, расскажу о своей находке и перееду сюда на все лето. Зачем же тащиться куда-то на край света, когда вот тут, под самой Москвой, такая чудесная гнездовая колония птиц?»

У местных ребятишек я узнал, что на краю поселка живет старичок. У него имеется лодка, на которой он ставит в озере вентеря, ловит в них карасей.

Ребята проводили меня до самого домика рыбака.

Хозяин был дома, он копал в огороде грядки.

Я поздоровался и рассказал, что хочу пробраться на остров и осмотреть гнездовье — наметить места будущих наблюдений.

Старичок слушал меня, добродушно чему-то улыбаясь.

— Погоди, сынок, — неожиданно перебил он. — А как же ты по острову ходить-то будешь?

В ответ ему я подтянул повыше свои охотничьи сапоги и подмигнул:

— Ничего, дедушка! Нам, охотникам, никакие болота не страшны. Не в таких мы еще бывали.

— Ну и храбрец! — покачал головой старичок. — Что ж, поедем, а я полюбопытствую, как ты там разгуляешься.

Он сходил в сарай, вынес оттуда широкую деревянную лопату вместо весла, и мы отправились к берегу. Там стояла маленькая плоскодонная лодочка, похожая скорее на лохань для стирки белья, чем на лодку.

Мы уселись в нее. Старик устроился на корме; он стал загребать лопатой воду, и лодка медленно поплыла к острову.

Вот мы и у цели. Нос лодки ткнулся о завядшие, прошлогодние камыши.

Я быстро встал и уже занес ногу, чтобы выбраться на остров. Но тут я почувствовал, что старик придерживает меня сзади за куртку.

— Что ты меня держишь? — улыбнулся я. — Чай, не маленький, не первый раз по болоту хожу.

Я ступил ногой на болотистый берег острова и вдруг почувствовал, что нога свободно уходит куда-то вниз — край берега опустился в воду. Хорошо, что старик придерживал меня, иначе я потерял бы равновесие и свалился за борт.

Я отдернул ногу, и край острова вновь всплыл над водой.

В недоумении я обернулся к моему спутнику, а он, хитро посмеиваясь, глядел на меня:

— Ну, что ж ты не идешь? Иди, коли задумал.

— Дедушка, да ведь по нему вовсе ходить нельзя!

— Вот в том-то и дело, сынок. Наш остров не простой, а пловучий — это сплавина, а под нею вода. Утонуть здесь, правда, нельзя — глубина-то в любом месте по грудь, не больше. Летом, к примеру, ежели окунешься, так не беда, измажешься только. Ну, а теперь, конечно, купаться еще рановато: вода как лед.

Так я и вернулся в Москву ни с чем. А главное, что было обидно: ведь вот тут же, совсем рядом, такое чудесное место для наблюдений, а пробраться туда невозможно.

Спустя несколько дней кто-то из моих товарищей — сотрудников института — рассказал мне, что летом на этот самый островок все-таки ухитряются пробраться юные натуралисты из Зоопарка. До островка они добираются вброд, а по самому острову ползут на животе, конечно рискуя на каждом шагу провалиться в топкую грязь и в воду. Так юннаты отлавливают и кольцуют на острове подросших чайчат.

Увы, все это меня совсем не устраивало. Во-первых, ждать до лета я не мог, так как должен был наблюдать гнездование птиц с самого начала; и так уже часть времени была упущена. А кроме того, вести наблюдения и ставить опыты, ползая на животе по топкому болоту, вообще вряд ли было возможно.

Однако что же, собственно, представляет собою остров? Это ковер, сплетенный из плавающих на воде корневищ болотных растений: рогоза, белокрыльника, стрелолиста, хвоща и других.

Как только ступишь ногой на него, этот пловучий ковер погружается в воду. Кроме того, под ногами он может легко прорваться — тогда еще скорей окунешься.

А если попробовать ходить по нему на лыжах? Может, большая поверхность лыж удержится на зыбком сплетении корневищ, не прорвет его и не будет так быстро погружать его в воду?

Сказано — сделано. В столярной мастерской института мне смастерили специальные «болотные» лыжи: короткие, широкие, с тупыми концами, чтобы они не цеплялись за корневища. Кроме того, на случай, если лыжа все-таки зацепятся, в переднем конце каждой из них было просверлено отверстие. Через эти отверстия продевалась тонкая бечевка, которую я должен был держать в руках, а в случае надобности мог приподнять за нее лыжу и вытащить из трясины. В общем, «теоретически» все было продумано, и я, вооружившись лыжами, вновь отправился в Лобню с твердым намерением пробраться на этот пловучий островок.

В мае на лыжах

Теперь дорога мне была уже хорошо известна… Прямо с поезда я прошел к старичку, показал ему мое новое приспособление и попросил опять перевезти на остров.

Но старичок, видимо, совсем не одобрил мою затею. Он поглядел на лыжи, покачал головой и сказал:

— Эх, милый, хоть бы погоду получше выбрал!

Действительно, погода в этот день была очень плохая: сильно похолодало, накрапывал дождь, и даже изредка падали мокрые хлопья снега.

— А при чем тут погода? — сказал я. — На мне ватная куртка, лыжные брюки — авось не замерзну.

— Это-то конечно, — охотно согласился старичок. — А вот как окунешься в воду вместо со своими лыжами — тогда будешь знать. — И, видимо, не желая больше со мной разговаривать, он обратился к жене: — Ты, старуха, подтопи-ка печку еще разок да сухую одежу достань. Он сейчас искупается, на печке-то славно будет погреться.

Признаюсь, такие напутствия мне были совсем не по душе, и я сам уже начал сомневаться в целесообразности всей этой затеи. Но отступать назад было уже поздно.

Пока мы собирались в путь, дедушка посоветовал мне взять с собой о лодку побольше хворосту и несколько длинных палок, которые он приготовил для плетня.

— Набросаешь их на край острова — все-таки не сразу в самую топь полезешь.

Так я и сделал.

Когда мы подплыли к острову, я устроил у самого края настил из хвороста и положил на него свои лыжи. Кроме того, я взял в руку длинную палку. Может, где и пригодится.

Ну вот, все приготовления закончены. Наступил решающий момент вылезать из лодки и становиться на лыжи. Я осторожно попробовал опереться на лыжу одной ногой.

Пробую, а сам чувствую, как дедушка опять держит меня сзади за куртку. Молчу, будто не замечаю, — думаю: «Держи, держи, так-то надежнее будет».

Лыжа под ногою не погружалась в трясину, но, может, потому, что под ней был настил из хвороста? «Э-э, будь что будет!» Я шагнул из лодки и обеими йогами встал на лыжи. Держат, не тонут. Сделал шаг вперед — прямо с пастила в болото. Под ногами все задрожало, закачалось и стало медленно опускаться вниз. Но я уже перешагнул дальше и пошел, балансируя на каждом шагу, пошел, как по волнам, по зыбкой, колеблющейся поверхности болота.

Сзади из лодки старик мне что-то кричал, но мне некогда было прислушиваться к его словам — нужно было все время двигаться вперед, чтобы не провалиться, и в то же время управлять лыжами.

Вот когда я оценил веревки, прикрепленные, как вожжи, к носам лыж. Почти на каждом шагу мне приходилось приподнимать концы лыж, иначе они зацепились бы за корневища и зарылись в топкую трясину.

«Но о чем кричит мне старик?» Сделав шагов двадцать от лодки, я наконец прислушался.

— Беги, беги! — услышал я.

«Куда бежать? Зачем?» Я обернулся. Следом за мной по лыжне широким потоком лилась вода. Вот-вот настигнет и разольется вокруг.

Я изо всех сил стал удирать от воды и, к своей радости, почувствовал, что с каждым шагом почва под лыжами делалась все крепче. Она уже не так сильно колебалась. Можно было на минуту приостановиться и перевести дух, не рискуя, что тебя затопит нахлынувшая вода или что ты в тот же миг погрузишься в болото.

Я отошел от лодки в глубь острова уже шагов на сто. Теперь можно было и оглядеться по сторонам.

Вокруг меня находились сплошные заросли поломанных, примятых снегом к земле стеблей и листьев рогоза — того самого рогоза, который в конце лета так красиво темнеет на топких болотах своими бархатными головками. Но сейчас, ранней весной, никаких бархатных головок, конечно, еще не было. Всюду виднелась одна только серовато-бурая щетина прошлогодних стеблей.

Поверхность острова была совершенно плоская и однообразная; впереди ни одного холмика, ни одного признака твердой земли.

Однако долго разглядывать все это было некогда. Я ведь стоял не на берегу, а на топкой сплавине. Она начала подо мной медленно погружаться. Но к этому ощущению я уже немного привык.

Двинулся дальше в глубь острова. Среди серой щетины поломанного прошлогоднего рогоза я уже различал сидящих белых птиц. Еще немного усилий — и я на месте гнездовья.

Вот ближайшие чайки срываются со своих мест, с громким криком взлетают в воздух; за ними взлетают те, что подальше, еще и еще… И вдруг вся масса встревоженных птиц летит… но летит не прочь от меня, а на меня, прямо мне в лицо.

Я едва успел заслонить руками глаза, как почувствовал сильный удар в лоб. Шапка слетела с головы куда-то в сторону. А птицы с яростным криком носились вокруг меня, поминутно больно ударяя в голову грудью и крыльями.

Опомнившись от неожиданности, я замахал над головою палкой, которую все время не выпускал из рук, и разогнал птиц. Они продолжали летать вокруг, но уже нападать на меня не осмеливались.

«А где же моя шапка?» Я сделал несколько шагов в сторону, нагнулся за ней и тут только заметил под самыми ногами чаечье гнездо. Это была небольшая кучка тех же самых прошлогодних стеблей и листьев рогоза; а на ней в углублении — два крупных яйца, поменьше куриных. Они были буроватой окраски с пестринками и совершенно сливались с окружающим фоном. Оглянувшись назад, я увидел, что нечаянно уже раздавил лыжей яйца в одном из таких же гнезд.

А вот впереди еще точно такая же кучка стеблей, и на ней тоже яйца. И рядом — еще и еще… Гнезд было такое множество, что невозможно идти на лыжах, не рискуя подавить яйца.

Но идти дальше мне, собственно говоря, было и незачем: первое задание — пробраться к месту гнездовья — мною уже выполнено. Я осторожно повернул лыжи и пошел назад, к лодке.

Обернувшись, я увидел, что чайки туг же за моей спиной вновь занимали свои гнезда. Птицы деловито поправляли в них клювом яйца и садились их насиживать.

Все это происходило в каких-нибудь пяти-шести шагах от меня. Прямо не верилось, что это дикие, а не домашние птицы.

Возвращаться к лодке оказалось труднее, чем уходить от нее. Чем ближе к краю островка, тем почва под ногами становилась все более и более зыбкой. Делалось жутко, что корневища не выдержат, лопнут и провалишься в грязь, в ледяную воду. Но я все-таки не провалился и благополучно добрался до лодки. Вот когда я, наконец, облегченно вздохнул! Сиял лыжи, поудобнее уселся, и мы поплыли к дому.

Весь короткий обратный путь старичок поглядывал на меня, качал головой и добродушно посмеивался:

— Ну и чудак! Какую штуку надумал — по болоту на лыжах ходить! Смехота, да и только. Добро бы мальчишка был, а то уж человек в летах, а чудишь хуже маленького.

Но я не обижался на все эти замечания. «Пусть себе посмеивается, дело все-таки сделано».

Крылатые обитатели островка

В эту же весну я снял комнату в поселке на самом берегу озера и начал вести наблюдения над инстинктами и повадками гнездящихся птиц.

Мне предстояло выяснить целый ряд интересных вопросов: как дикая птица относится к гнезду, яйцам и птенцам. Отличает ли она свои яйца от чужих и будет ли насиживать последние, если их подложить в гнездо. Может ли птица в случае необходимости изменить срок насиживания, удлинить или сократить его. Возможно, ли искусственно изменить в гнезде количество яиц, увеличить или уменьшить их число. Очень важно было также установить, отличают ли птицы своих птенцов от чужих и как отнесутся к малышам, подсаженным в их гнезда. Возникало и еще много других, не менее интересных вопросов. Их решение помогло бы разобраться в том, что собой представляет инстинкт материнства у птиц и как его можно будет использовать в практических целях. Возможно, ли подкладывать в гнезда одних диких птиц яйца совсем других и заставлять выводить приемышей. Если бы это оказалось возможным, мы смогли бы в дальнейшем заселять по своему усмотрению наши болота, поля и леса именно теми видами птиц, которые нам были бы нужны, — ценными охотничьими птицами или такими, которые помогают нам охранять поля и леса от насекомых и прочих вредителей.

Конечно, нужно было учитывать, что разные птицы, вероятно, по-разному будут относиться к своим и чужим яйцам и птенцам. Чайки, над которыми мы начинали опыты, являлись только очень удобным «материалом» для таких наблюдений. На этих птицах нам хотелось выработать приемы и методы наблюдений, с тем, чтобы потом перенести их и на других, более цепных птиц.

Но в эту первую весну я столкнулся с одним большим затруднением: на пловучем острове негде было затаиться, чтобы понаблюдать за птицами; нельзя было даже долго стоять на одном месте, а приходилось все время передвигаться с места на место. Это, конечно, пугало птиц и весьма мешало работе.

Правда, путешествуя ежедневно по острову на лыжах, я постепенно совсем освоился с таким необычным способом передвижения. К тому же скоро наступили теплые, а потом и жаркие дни, так что провалиться по пояс в грязь и в воду было совсем не страшно.

В моей работе мне помогала жена. С утра мы отправлялись в лодке на остров и проводили там целый день. Для этих поездок мы одевались в легкие спецовки, а на голову, несмотря на жару, надевали зимние шапки. Шапка предохраняла голову от ударов птиц, которые продолжали яростно нападать на нас, как только мы приближались к их гнездам.

Все удобные места на острове были сплошь заняты чаечьими гнездами. В некоторых местах гнезда располагались почти совсем рядом. Ходить на лыжах по острову приходилось с величайшей осторожностью, чтобы не подавить яйца.

Если кладка была закончена, в гнезде чайки обычно находилось три яйца, и только очень редко их бывало четыре.

Наблюдая за птицами, я установил, что даже и после того, как чайки садились насиживать яйца, они все время продолжали подстраивать свои гнезда, подсовывая под яйца стебли и листья завядшего камыша. Таким образом, гнездо с каждым днем становилось все выше и выше, представляя собою в конце концов своеобразную башенку, на самом верху которой в углублении — в лоточке гнезда — сидела птица.

Растительность вокруг гнезд день ото дня тоже поднималась вверх, и птицам, сидящим на высоких гнездах, легче было наблюдать за тем, что творится кругом.

Находясь на острове, мы вскоре подметили, что яйца у чаек насиживает не только самочка, но и самец.

Вот в гнезде сидит одна из птиц. Неожиданно она начинает беспокоиться, вертеть головой — видимо, что-то заметила. Так и есть: к гнезду подлетает ее парочка. Кто из птиц самец и кто самка, сразу сказать очень трудно — по внешнему виду они совсем одинаковые: оба белые, с сизыми крыльями и темными, будто бархатными головками. Но если получше приглядеться, обычно в паре находящихся рядом птиц одна бывает немного покрупней, помассивнее; это самец. А та, что потоньше, поизящнее, — самочка. Именно она-то чаще всего и сидит на гнезде; самец занимает его гораздо реже.

Но вот самец подлетел к гнезду. Самочка сейчас же встает с пего, тянет к своему «другу» головку, а он — к ней, будто здороваются. Потом самочка улетает покупаться и покормиться, а самец садится насиживать яйца вместо нее. Прежде чем усесться в гнездо, он хлопотливо оправляет его края, подсовывает небрежно торчащие стебли и листья, потом переворачивает клювом яйца на другой бок, укладывает их в лоточке гнезда и, только приведя все в порядок, усаживается в гнездо и деловито оглядывается по сторонам. Так он и будет сидеть в гнезде, пока не вернется самочка и не сменит его.

Ну, а если к сидящей в гнезде птице подсядет чужая чайка? Тогда «хозяйка» гнезда стремительно бросается на нее и гонит прочь.

Много еще занятных сценок из жизни птиц удалось наблюдать нам, расхаживая по острову.

Но, помимо того, мы неожиданно обнаружили, что, кроме чаек, на острове гнездятся и другие птицы.

Однажды, передвигаясь на лыжах среди зарослей рогоза, я заметил прямо перед собой какую-то пеструю кочечку. Я чуть было не наехал на нее. И вдруг мне показалось, что «кочечка» слегка шевельнулась. Наклоняюсь, гляжу: «Да ведь это же кряковая утка сидит в гнезде!» Птица всем телом припала к земле и замерла.

Я был поражен такой стойкостью инстинкта насиживания у дикой птицы. Ведь я находился совсем рядом, мог схватить ее прямо рукой, а утка, припав к гнезду, не двигалась с места.

Других крылатых обитателей островка мы обнаружили, плавая возле него на лодке.

Во многих местах края сплавины представляли собой очень тонкую, полужидкую тряснистую поверхность, едва-едва скрепленную отдельными пловучими корневищами. На этой трясине по закрайкам острова гнездились не чайки, а более мелкие болотные птицы — черные крачки. Они, так же как и чайки, устраивали свои гнезда из завядших стебельков и листьев болотных растений; но только эти гнезда были значительно легче чаечьих и отлично могли удержаться даже на полужидкой трясине.

Когда мы приближались на лодке к гнездовью крачек, птицы яростно нападали на нас; однако бить грудью и крыльями, как это делали чайки, не решались, а только с громким писком носились над головой.

Но совершенно иначе вели себя крачки, если на территорию их гнездовья залетала чайка. Тут они бросались на непрошенную гостью и щипали ее своими острыми, как иголочки, клювами. Чайка сейчас же спешила убраться прочь.

Помню даже такой случай. Это было в июне, когда чайчата начали подниматься на крыло. И вот один из чайчат случайно пролетел над местом гнездовья крачек. На него накинулись две крачки, вероятно имевшие поздний выводок птенцов.

Небольшие птицы принялись колотить и щипать чайчонка, который был значительно крупнее их. Одна из крачек с разлету ударила чайчонка в голову. Тот затрепетал крыльями и, пролетев несколько метров, упал в воду.

Я сейчас же сел в лодку и попытался подъехать к птенцу. Но он, опомнившись от удара, пустился вплавь удирать от меня и скрылся в прибрежных зарослях.

Однако в воздух он так и не поднялся.

Кроме тех птиц, которые гнездились на самом островке, нам удалось наблюдать и других, строивших пловучие гнезда в зарослях камышей, на мелководье.

Как-то, пробираясь на лодке сквозь камыши, я наткнулся на пловучее гнездо лысухи. Оно было свито на ворохе прошлогоднего камыша, который, подобно небольшому плотику, держался на воде. В гнезде я насчитал девять глинисто-белых с черными пятнышками яиц немного помельче куриных.

Позднее нам часто приходилось видеть на озере саму лысуху — крупную черную птицу с белой лысинкой на лбу. Она плавала с выводком и держалась в небольших прогалинах между камышами.

Пловучее гнездо еще одной обитательницы озера Киёва нам так «не удалось разыскать, но зато в июне мы нередко видели на воде эту птицу с ее птенцами. Издали она походила на небольшую дикую уточку — чирка. Однако в бинокль можно было легко разглядеть, что это совсем не утка. Голова у нее заканчивалась прямым заостренным клювом, а по бокам головы перышки торчали в виде рожек. Птица эта носит забавное название: поганка.

На озере Киёво мы обнаружили три выводка поганок. У каждой птицы было по два — три птенца.

Помню, когда первый раз мы заметили на воде поганку с птенцами, мы поторопились подплыть поближе, чтобы получше их рассмотреть. Однако поганка-мать близко нас не подпустила. Она быстро поплыла к тростникам, а следом за ней, словно темные шарики, покатились по воде ее малыши. Отплыв от нас подальше, птица приостановилась. Птенцы сейчас же подплыли к матери и взобрались к ней на спину, будто на лодочку. Так поганка и увезла на себе своих малышей.

Позднее нам много раз приходилось наблюдать такую же забавную сцепку: как только приустанут птенцы, сейчас же забираются на спину к матери и отдыхают, сидя на ней.

А однажды, помню, мы нечаянно испугали поганку, когда она везла на себе птенцов. В одни миг птица нырнула и все семейство исчезло под водой.

Вынырнула поганка уже далеко от нас, у самых камышей; тут же из воды, как две пробочки, выскочили и птенцы, и все семейство исчезло в зеленых болотных зарослях.

Так наблюдали мы обитателей озера Киёво, то бродя на лыжах по острову, то заплывая на лодке в тихие, глухие заводи.

Первое лето ушло на то, что мы хорошенько освоили этот замечательный островок, а главное — выяснили, в каких его участках больше всего гнездятся чайки, и присмотрелись к самим птицам, к их жизни, повадкам. Ведь именно над чайками нам и предстояло в дальнейшем вести свои наблюдения и ставить различные опыты.

Сами же наблюдения и опыты мы как следует развернули только на следующую весну, когда наконец построили на острове помосты. Затаившись на них, мы могли беспрепятственно наблюдать за тем, что творится в этом необыкновенном птичьем поселении.

Но прежде чем говорить о дальнейшей работе, мне хочется рассказать об одном забавном происшествии, которое случилось именно в это первое лето нашей работы на острове.

Забавное происшествие

Однажды ранним утром к нам приехал мой приятель-художник. Это был уже пожилой человек, очень высокий, худой, в какой-то остроконечной шляпе. По внешности он был похож на древнего звездочета. Приятель очень любил природу, всякую живность и великолепно ее рисовал.

— Решил взглянуть на ваш сказочный островок, — весело говорил он, ставя в уголок ящик с красками и снимая пыльник. — Уж помогите мне туда пробраться, сделать пару этюдов.

— Пробраться туда я, конечно, вам помогу, — ответил я, — по рисовать там на месте вам вряд ли удастся. Ведь это пловучий остров. Ни сидеть, ни даже стоять на одном месте нельзя, иначе провалишься в воду. Нужно все время ходить, а на ходу какое же рисование!

— Эх, жаль! — огорчился приятель. — А мне бы хотелось именно там, на месте, кое-что набросать.

Мы стали думать и вот что придумали: взять ла остров большой лист фанеры н положить его там, где корневища сплелись покрепче. Приятель поставит на этот лист свой трехногий походный стульчик, сядет на него и будет рисовать.

— Только долго на одном месте не сидите, — предупредил я. — Как увидите, что лист начал погружаться вглубь, а кругом выступила вода, — сейчас же становитесь на лыжи и перетаскивайте файеру на другое место. Весь остров очень однообразен, так что в любом месте будет одна и та же картина: рогоз и среди него масса гнезд.

— Ну и прекрасно, — охотно согласился мой гость.

С большим трудом мы разыскали в поселке двухметровый лист толстой файеры, взяли его с собой в лодку, положили туда же двое лыж и поплыли на остров. Приятель захватил с собой складной стульчик, лист бумаги, приколотый к картонной папке, и маленький ящичек с акварельными красками. Тяжелый коробок с маслом пришлось оставить дома. Пузырек с водой, чтобы макать туда кисточку, товарищ повесил на веревочке себе на шею. В общем, все художественное снаряжение получилось очень легкое и совсем не громоздкое.

Подплыв к острову, мы высадились на него, стали на лыжи, положили фанеру на головы и двинулись к гнездовью.

Идти на лыжах, неся фанеру на голове, было крайне неудобно, но зато этот щит надежно предохранял нас от нападения чаек.

Мы благополучно, пи разу не провалившись, добрели до середины островка, где корневища были наиболее крепко сплетены, и там опустили наш щит. Приятель поставил на него свой стульчик, сел, огляделся по сторонам и уже хотел взяться за рисование. Но ему очень мешали птицы. Они то н дело налетали на непрошенного гостя, ударяя его грудью и крыльями.

— Не машите руками, потерпите немного, — посоветовал я, — тогда они скорее успокоятся и перестанут на вас нападать.

Я отошел в сторону, а приятель замер, предоставляя сердитым птицам полную возможность себя колотить. При каждом нападении он только поеживался и забавно втягивал голову в плечи.

Kак я и ожидал, неподвижность сидящего человека подействовала на чаек успокоительно. Через какие-нибудь пять — шесть минут они уже оставили его в покое и начали рассаживаться на гнезда.

Приятель осторожно взялся за рисование, а я отправился обратно к лодке. Приплыв домой, я сел за стол, собираясь записать все то, что наблюдал накануне.

Из окна моей комнаты был виден весь островок. «Что-то там делает мой гость?» Я взглянул в окно. Из зеленых, уже подросших за весну зарослей рогоза по пояс высовывалась долговязая фигура художника. Отсюда, издали, он в своей серой полотняной блузе и остроконечной шляне сам походил на какую-то забавную хохлатую птицу, сидящую в гнезде.

«Ну, пусть рисует», — подумал я, принимаясь за работу.

Минут через десять — пятнадцать я вновь поглядел в окно. Художник сидел все на том же месте, но теперь из камышей он виднелся уже не по пояс, а только по шею.

«Эх! Ведь предупреждал его: как начнете слегка погружаться, сейчас же перебирайтесь на новое место, — с досадой подумал я. — Досидится, пока не юркнет. Тогда и рисование, и краски — все пропадет. Ну, да не маленький, сам понимает».

Мне хотелось поскорее закончить описание своих наблюдений, и поэтому я снова принялся за работу. Сколько я проработал — не знаю, но только вдруг в соседней комнате послышался взволнованный голос жены:

— А где же Петр Иванович?

Глянул в окно, а из камышей только одна шляна торчит. Тут уже ждать было нечего, скорее лыжи в охапку — и на остров.

Подхожу ближе, смотрю — сидит мой Петр Иванович в воде выше пояса, будто в большущей ванне. Коробочек с красками тут же рядом плавает. Пузырька с водой нигде нет, да он и не нужен — воды кругом хоть отбавляй. Петр Иванович макает кисть и вправо, и влево, куда захочет. А в другой руке держит свой рисунок.

Я издали на рисунок взглянул и прямо ахнул: какой там этюд — настоящая картина, да еще какая! Смотрю на нее — будто в зеркале отражается весь островок, с зелеными камышами, с чайками. Взглянул на картину, потом опять на художника. Глубоко прогнулась под ним сплавина, много воды кругом набралось. Еще минута — не выдержат корневища, лопнут, прощай тогда все труды, и картина прощай, все в грязи очутится.

Кричу приятелю:

— Кончайте! Выбирайтесь скорей!

А он, видимо, так увлекся, ничего и не замечает.

— Сейчас, сейчас, — говорит, — еще два штриха…

— «Два штриха», — перебиваю я, — и вы на дне. Понимаете? Провалитесь, и все пропадет.

Тут только до Петра Ивановича наконец дошло, что он не у себя в мастерской, а на толком болоте. Огляделся кругом.

— Да, — говорит, — малость того, подзагруз! Как же мне теперь выбраться?

«Ну, — думаю, — это уже не беда, здесь неглубоко, выберется как-нибудь. А вот как рисунок спасти? Подойти поближе и взять невозможно — сразу же оба провалимся. Как же быть? Да вот как!» Я быстро протянул приятелю палку, которую всегда носил с собой, когда ходил по острову, и говорю Петру Ивановичу:

— Оторвите рисунок от картонки, приколите кнопкой к палке, вот так. Теперь я его возьму.

Ну, рисунок в моих руках, он спасен! Значит, труды не пропали даром, а остальное не так уж важно. Я повернулся и поскорее пошел прочь, подальше от ненадежного места.

Только отошел несколько шагов — слышу сзади какой-то всплеск, возню н потом испуганный крик:

— Алексеич, спасайте!

Оглянулся, а мой Петр Иванович уже в воде — вернее, в грязи; барахтается выше пояса. Вид перепуганный.

— Ничего, ничего, — успокаиваю я, — здесь неглубоко, утонуть нельзя. Вы животом старайтесь на корневища лечь и ползите; ползите подальше от места, где провалились. И лыжи с собой тащите.

— Да как же я их потащу? — не понимает Петр Иванович.

— Очень просто: веревку в зубы, вот так… Ну, поползли помаленьку. Смелее, смелее!

Петр Иванович ползет, то погружаясь в топкую грязь, то выбираясь из нее. В зубах он крепко держит веревку от лыж. От этого вид у него кажется сердитый, прямо зверский.

Я еле удерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Наконец он выбирается на более твердое место и встает на лыжи во весь свой огромный рост. Теперь я уже не могу больше выдержать и громко смеюсь. С одежды Петра Иоановича ручьями течет вода; на его шляпе, на плечах, даже на бороде повисли какие-то длинные зеленые водоросли. Сейчас он похож не на звездочета, а на настоящего водяного. Как жаль, что у меня с собой нет фотоаппарата! Получился бы замечательный снимок.

По возвращении домой я дал приятелю переодеться. Правда, моя одежда была ему не совсем по плечу: рукава рубашки едва по локоть, а брюки — немного ниже колен. Но разве это могло кого-нибудь огорчить в такой чудесный, солнечный день?

— А как же краски и стульчик? — вдруг вспомнил приятель про вещи, оставшиеся на месте «катастрофы».

— Все устроим, — утешил я его. — Сейчас возьму удочку, схожу на остров и выужу.

Однако на деле это оказалось совсем не так просто. Стульчик я зацепил крючком и сразу же вытащил, а вот деревянный ящичек с красками хоть и плавал на жидкой поверхности, но подцепить его крючком никак не удавалось. Так и пришлось мне лечь на живот, подползти почти к самому месту происшествия и концом удилища кое-как подтащить злополучный ящичек.

Через час мы уже пили на крылечке чай и весело поглядывали на зеленый остров, над которым, как белые бабочки, носились чайки.

Свой рисунок Петр Иванович вставил в рамку и повесил у себя над диваном.

Сколько раз потом, сидя у него в кабинете, особенно в зимние вечера, когда за окном завывала вьюга и сыпала в стекла горсти мерзлого снега, мы весело вспоминали о том, с какими трудностями и приключениями явилось на свет это произведение искусства.

Мы готовимся к наблюдениям

Зимой, когда все озеро Киёво и пловучий остров покрылись льдом и снегом, мы решили соорудить специальное приспособление, с тем чтобы будущим лотом было удобнее наблюдать за поведением гнездящихся птиц.

В ближайшем лесхозе мы купили столбы и доски, привезли весь этот материал на санях прямо на остров, потом пробили ломом смерзшиеся корневища, опустили в прорубь столбы и вколотили их в дно водоема. На этих столбах мы устроили из досок широкие настилы. Получились просторные помосты, примерно около двух квадратных метров каждый. Их мы сделали четыре штуки в разных концах островка. На такой помост можно было лечь, затаиться и спокойно наблюдать в бинокль, а может, даже и простым глазом жизнь диких птиц. Чтобы наши помосты нe очень выделялись на общем фоне острова весной, когда стает снег, мы их сделали низкими, вровень с поверхностью самого острова, да еще сверху забросали сухим рогозом — в общем, как можно тщательнее замаскировали места наших будущих наблюдений. Теперь оставалось только ждать весны и прилета птиц.

И какое же это было томительное ожидание! Все время в душу закрадывалось сомнение: а что, как чайки заметят паши сооружения и не будут вить вокруг них свои гнезда? Тогда все труды пропали даром.

Наконец наступила весна, растаял снег и лед, и мы первый раз после зимнего перерыва вновь приехали на берег озера.

Как и в прошлом году, вся поверхность острова, будто снегом, была покрыта белыми птицами. Они уже устраивали гнезда. Но гнездятся ли чайки возле помостов — это, увы, с берега даже в бинокль разглядеть оказалось невозможно.

Конечно, нам очень хотелось сейчас же сесть в лодку, сплавать на остров и все осмотреть на месте. Но делать это было рискованно: дикая птица особенно осторожна в то время, когда она начинает строить гнездо. Если ее в это время потревожишь, она бросает его и перебирается в другое, более спокойное место. Иное дело, когда гнездо уже выстроено и в нем снесены яйца, — тут уж птица совсем не так легко расстается с ним. Поэтому мы решили подождать еще несколько дней — дать чайкам как следует освоиться на месте гнездовья.

Прошло четыре-пять дней. Теперь, пожалуй, без всякого риска можно было пробраться на остров. Основная масса чаек должна была уже за гнездиться.

И вот мы в хороший, солнечный день подплываем к острову, встаем на лыжи и бредем по его зыбкой поверхности к месту гнездовья.

Чайки встречают нас встревоженными криками, налетают, бьют грудью, крыльями. Но все это уже ис ново.

Отбиваясь от нападающих птиц, мы спешим вперед, туда, где зимой устроили помосты. Вот первый из них. Мы его едва замечаем из-под наваленного на доски сухого рогоза.

Ура! Чайки, видно, не обратили никакого внимания на нашу постройку и свили гнезда совсем рядом. Гнезд вокруг помоста очень много, некоторые от него не далее метра.

Идем дальше, ко второму помосту. Там нас ждет уже совсем неожиданный сюрприз: два гнезда свиты прямо на помосте. Как же с ними быть? Не будут же дикие птицы насиживать яйца и выводить птенцов у нас под самым боком! Придется или не посещать совсем этот помост, или пожертвовать двумя гнездами. Ну, уж это не такой серьезный вопрос. Главное, что и вокруг второго помоста чаечьих гнезд не меньше, чем возле первого.

Мы обошли все четыре помоста, и повсюду нас ожидала та же радостная картина. Чтобы не терять дорогого времени, мы под конец дня уселись на одном из помостов и попробовали понаблюдать за птицами. Хотелось прежде всего выяснить, надо ли будет в дальнейшем маскироваться при наблюдениях пли чайки не станут обращать на нас особого внимания.

В первые полчаса, проведенные на помосте, сразу все выяснилось. Как только мы уселись и перестали двигаться, чайки тут же успокоились и тоже расселись по своим гнездам.

Картина была необыкновенная. Ничего подобного в прошлом году нам не удалось наблюдать. Да это и понятно: непрерывно бродя на лыжах по острову, мы все время пугали птиц с ближайших гнезд. А вот теперь вся эта масса чаек спокойно расселась вокруг нас. Стоило протянуть руку, и можно было погладить одну из них, сидящую на гнезде возле самого края помоста.

Наш первый опыт мы проделали как раз на том помосте, на котором находились два гнезда. Одно из них было свито посередине дощатого помоста, и нам пришлось это гнездо отодвинуть к самому краю. Зато второе было устроено на уголке; его мы совсем не тронули.

Хозяева этих гнезд отнеслись к нам по-разному. Чайки с передвинутого нами гнезда все время с беспокойными криками носились над нами, присаживались на край помоста, но свое гнездо так и не заняли. Зато самочка с другого гнезда, которое было свито на уголке помоста, очень быстро освоилась с нами и как ни в чем не бывало уселась в свое гнездо.

Это было совершенно необычайное зрелище: дикая птица сидела в гнезде не далее двадцати сантиметров от кончика моего сапога! Я боялся им пошевелить. Но когда нога затекала и приходилось ее слегка подвинуть, чайка с испуганным криком взлетала с гнезда и потом занимала его, видимо, с некоторой опаской.

Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем эта чайка совсем освоилась с нашим ежедневным присутствием на помосте. Она взлетала с гнезда, только когда мы забирались на помост, а потом усаживалась в гнездо и преспокойно сидела в нем. Если я осторожно двигал ногами, чайка сердито шипела и, вытягивая шею, старалась клюнуть меня в сапог.

У каждой парочки есть свой гнездовой участок

Наконец-то мы смогли как следует приняться за изучение жизни диких птиц. Теперь уже, кажется, ничто не мешало пашей работе. Мы не только пробрались в самый центр гнездовой колонии, но и обосновались там на твердом, сухом месте. Теперь с восхода солнца и до позднего вечера мы почти не сходили с помоста.

Прежде всего нам необходимо было разобраться в том, что происходило вокруг нас. Вся поверхность острова была сплошь покрыта гнездами. Однако каждый день прибавлялись еще новые и новые. На наших глазах из-за любого клочка земли происходили ожесточенные драки. Очевидно, птицы, ранее занявшие эти места под свои гнезда, весьма неохотно пускали рядом с собой новых соседей. Но кто с кем дерется, нам установить было очень трудно — ведь все чайки похожи друг на друга. Попробуй-ка разберись, кто из них хозяева старых гнезд, а кто вновь прибывшие. Чтобы разобраться во всем этом пернатом поселении, нужно было как-то пометить птиц. А как это сделать? В решении такой нелегкой задачи нам помог простой случай: одна из сидящих на гнезде чаек вымазала в чем-то кажется, в смоле — свою белоснежную грудку. Эту птицу было легко отличить от прочих. Значит, надо попробовать окрасить и других чаек, сидящих на гнездах вокруг наших помостов. Конечно, ловить их было бы очень трудно, да и совершенно недопустимо: перепуганные птицы могли бросить гнезда. Пришлось придумывать, как окрасить дикую птицу, не беря ее в руки. Для этого мы взяли тюбик масляных красок и выдавили немного краски на поверхность одного из яиц, лежащих в гнезде.

После того как мы вновь уселись на помост, спугнутая нами чайка тут же вернулась к гнезду. Она не обратила никакого внимания на то, что одно из яиц немного испачкано краской. Чайка, как обычно, начала грудкой поправлять, размещать их поудобнее в гнезде. При этом птица сильно окрасилась не смываемой в воде масляной краской. Цель была достигнута. Мы тут же наложили краски на яйца и в других гнездах и к вечеру имели вокруг помоста чаек с разноцветными грудками: красной, синей, зеленой, оранжевой, черной, голубой…

Птицы невольно и сами помогали нам. Посидев на гнезде, то та, то другая слетала с него, уступая место своей паре. Слетевшая с гнезда начинала приводить в порядок перышки, чистила их клювом и при этом, естественно, размазывала краску по всей грудке, бокам и даже по спинке. Тут же выявилась и еще одна приятная неожиданность: обычно на гнездах сидели самочки; самцы сменяли их только на короткое время. Таким образом, окрасились в первую очередь почти во всех гнездах самочки, и окрасились очень ярко. А сменявшие их самцы пачкали свои перышки в краску того же самого цвета, но уже гораздо слабее, так как самочки стирали с яиц значительную часть краски. Таким путем мы могли теперь различить не только обладателей разных гнезд, по и членов одной и той же пары.

На следующий день мы принесли в заплечных мешках на остров деревянные колышки с четко написанными на верхушке номерами и воткнули их в болотистый грунт возле каждого гнезда, а в своем дневнике отметили номера гнезд и цвет, в который окрашены его обитатели. Вот теперь мы уже могли свободно ориентироваться в том, что происходило перед нами.

Первые же наблюдения показали, что, несмотря на кажущуюся суматоху и неразбериху в поведении птиц, на самом деле на острове царит строгий порядок. Каждая пара отлично знает свое гнездо и, как правило, не подлетает, и не садится на чужие. Мало того: мы скоро заметили, что вокруг каждого гнезда имеется свой гнездовой район, в который птицы-хозяева не пускают других. В тех местах, где гнезда располагались пореже, районы были большие, площадью до двух — трех квадратных метров. В более уплотненных участках острова и районы гнезд тоже уменьшались, иногда до одного квадратного метра.

При этом гнездо чайки совсем не обязательно должно находиться в центре района. Нередко, особенно на сильно уплотненных участках острова, два чаечьих гнезда помещались совсем рядом. Птицы сидели бок о бок, а районы их гнезд расходились в противоположные стороны. Очень забавно было наблюдать, что такие близкие соседки, которые при насиживании нередко касались друг друга крыльями и хвостами, никак не разрешали одна другой пройтись по своему району, но сейчас же успокаивались, когда соседка переходила на свой собственный участок, хотя он был тут же, под самым носом сидящей в гнезде птицы.

Такое строгое распределение площади возле гнезд казалось нам вначале странным и ничем не оправданным. В целесообразности этого явления мы убедились только позднее, когда в гнездах появились птенцы.

Гнездовые районы не оставались неизменными в течение всего гнездового периода. Как я уже сказал, гнезда на острове были выстроены чайками далеко не сразу; постепенно появлялись все новые и новые. Пришельцы, естественно, попадали в районы чужих гнезд. Хозяева яростно отстаивали свою «площадь». Побеждал более сильный и настойчивый. В результате пришельцы или удалялись искать для гнезда новое место, или твердо отстаивали намеченный гнездовой участок и в конце концов отвоевывали его. После этого мир между новыми и старыми «поселенцами» быстро устанавливался.

Наблюдая это занятное явление-распределение гнездовой территории вокруг наших помостов, — мы составили себе на листе бумаги план, на котором каждый гнездовой участок имел свой номер и был закрашен тем же цветом, который украшал перья его обитателей.

После того как на этой территории появлялись новые гнезда и соответственно менялись старые гнездовые участки, мы тоже вносили изменения в наш план, предварительно выкрасив вновь поселившихся возле нас птиц.

К этому времени нашей работы относится один комичный случай.

Однажды, проведя утренние наблюдения на острове, мы пришли домой в поселок позавтракать. Вдруг видим — к нам бежит целая ватага ребятишек. У всех лица страшно взволнованные. Спрашиваем, что случилось. Отвечают все разом, ничего не разберешь. Наконец выяснилось, в чем дело. Оказывается, за деревней пашут землю под огород. На свежую пашню слетелись чайки, и среди них какие-то необыкновенные: синие, красные, зеленые… Ребята требовали, чтобы я сейчас же взял ружье и застрелил для их школьного музея несколько этих невиданных птиц.

Пришлось разочаровать ребятишек и рассказать, откуда появились такие «невиданные» птицы.

Как чайки находят гнездо

Наблюдая за чайками, мы никак не могли понять, как они не путают своих гнезд с чужими. На острове не было, казалось, никаких опознавательных точек, вся его поверхность была совершенно однообразна и вся сплошь покрыта такими же однообразными на вид гнездами. И все-таки, как показала окраска птиц, все чайки безошибочно садились именно на свое, а не на чужое гнездо. Что же, птицы запоминают точно данное место гнезда или находят гнездо по каким-то побочным, мало заметным для нас зрительным ориентирам?

Чтобы решить этот вопрос, мы разыскали на острове небольшой кустик ивы, вокруг которого находилось несколько чаечьих гнезд. Птиц с указанных гнезд мы окрасили в разные цвета и после этого на другой день приступили к опыту. Я легко выдернул из болотистой почвы кустик ивы, перенес его на несколько метров в сторону и воткнул в илистый грунт.

Мы отошли подальше и стали наблюдать, что будет. Вот вспугнутые нами чайки вновь расселись по своим гнездам. И только одна птица, гнездо которой находилось у самого кустика, не села на свое гнездо. Она подлетела к перенесенному кусту и пыталась сесть возле него на чужое гнездо. Однако оно было занято другой чайкой, его хозяйкой, и та никак не позволяла непрошенной гостье занять его.

Понаблюдав за этой сценкой, я перенес кустик ивы в новое место. И снова эта же чайка пыталась сесть возле него. Видимо, она привыкла отыскивать место своего гнезда, ориентируясь на этот кустик, и теперь совершенно растерялась.

Скоро прилетела и вторая чайка, ее пара, и обе птицы растерянно метались над островом, следуя за передвигаемым мною кустом и не находя своего никем не занятого гнезда.

Наконец я возвратил кустик на старое место, и чайки тут же заняли свое гнездо.

Этот опыт показал нам, что, при всем кажущемся однообразии поверхности острова, чайки, разыскивая свои гнезда среди тысяч других, очевидно, ориентируются на какие-то зрительные вехи. Одной из таких вех был найденный нами кустик ивы. Но он являлся ориентиром только для той пары птиц, которая гнездилась непосредственно возле него. Другие же птицы никак не реагировали на наше перемещение куста и безошибочно занимали свои гнезда. Из этого ясно, что для указанных птиц кустик не являлся такой зрительной вехой. Вероятно, при нахождении своих гнезд они руководствовались какими-то другими ориентирами.

А что, если попробовать передвигать само гнездо? Найдут ли его птицы на другом месте? Такой опыт мы проделали с одним из гнезд возле нашего помоста. Результаты получились весьма интересные. Гнездо, над которым проводился опыт, имело довольно большой гнездовой район — около двух квадратных метров. При этом оно располагалось не в центре его, а с краю, рядом с соседним гнездом. Мы очень осторожно приподняли гнездо вместе с яйцами и перенесли его на метр, в самый центр гнездового района. Чайка сейчас же заняла свое гнездо на новом месте, как только мы отошли от него. Тогда мы перенесли гнездо в самый дальний участок района. И там птица немедленно заняла его. Но стоило нам вынести гнездо за пределы его района и поместить в чужой, как чайка гнезда уже не нашла. Она беспокойно бегала по своему пустому району, подбирала клювом сухие стебли рогоза, даже пыталась на прежнем (основном) месте гнезда что-то построить и вовсе не обращала внимания на свое собственное гнездо, которое было тут же, в каких-нибудь двадцати-тридцати сантиметрах от нее.

Зато птица-соседка, в чей район попало теперь гнездо, проявила к нему большой интерес. Она влезла в него, начала поправлять там яйца и наконец, уселась их насиживать. Однако, посидев немного, она вернулась в свое собственное гнездо. Потом вновь перелетела в подложенное нами. Так она попеременно пыталась насиживать яйца то в одном, то в другом гнезде, до тех пор пока не прилетела ее пара — самец. Тут дело сразу наладилось: самец сейчас же сел в свободное гнездо, и обе птицы, сидя почти рядом, принялись насиживать яйца в обоих гнездах.

Понаблюдав около часа, мы вернули взятое нами гнездо на его прежнее место, и первая чайка, потерявшая было свое гнездо, теперь вновь забралась в него. А птицы-соседи, после того как второе гнездо исчезло из их района, не проявили к нему больше никакого интереса. Самка улетела кормиться в поле, а самец занял ее место на гнезде.

Этот опыт показал нам, что, во-первых, чайки узнают свое гнездо, очевидно, в основном не по его внешнему виду (который, кстати говоря, непрерывно меняется, так как птицы все время подстраивают гнездо), а по тому району, где гнездо находится. Если там неожиданно появляется второе, никем не занятое гнездо, птицы и его тоже считают своим и принимаются насиживать в нем яйца.

Другим интересным результатом этого опыта было то, что, оказывается, место гнезда для птицы вовсе не является чем-то неизменным. Если гнездо передвинуть (не переходя границы чужого района), птица следует за ним н охотно его занимает.

Подобный опыт был впоследствии повторен с гнездом степного орла. Научный сотрудник, работавший по борьбе с сусликами, решил попробовать перемести гнездо этого орла поближе к тем местам, где проводились опыты. Сотрудник хотел заставить орла вылавливать зверьков именно из намеченного нм подопытного участка.

Постепенно перенося гнездо с птенцами с места на место, он в конце концов переместил его более чем на километр. Орел тоже перелетел на новое место и начал кормить птенцов, охотясь за сусликами именно там, где это было намечено человеком.

Будет ли птица насиживать чужие яйца

А как отнесутся птицы к изменению количества яиц в гнезде? Этот вопрос нам решить было очень важно, чтобы выяснить, можно ли в гнездо дикой птицы подложить большее количество яиц по сравнению с тем, что она снесла сама.

У чайки полная кладка — три яйца, очень редко — четыре. Мы попробовали подкладывать в гнездо пятое, шестое, седьмое яйцо… Птица садилась на гнездо с увеличенной кладкой, не выражая никакого беспокойства.

Один случай, подмеченный нами, помог нам значительно интереснее поставить тот же опыт и заставить самих птиц принимать в нем более активное участие.

Как-то раз к сидящей в гнезде чайке подлетела другая, совсем посторонняя, и уселась в районе ее гнезда. Первая птица сейчас же сорвалась с гнезда, прогнала прочь вновь явившуюся. Но, вернувшись обратно к гнезду, птица вдруг заметила выкатившееся из него яйцо. Она же сама случайно и вытолкнула его, слетая с гнезда. Чайка очень взволновалась, начала бегать вокруг яйца. Вдруг она прижала его клювом к груди и, пятясь, втащила обратно в гнездо.

А что, если подложить чайке к гнезду яйцо, взятое из чужого гнезда? Мы попробовали это сделать. Птица сейчас же втащила к себе четвертое яйцо. А если подложить пятое, шестое, седьмое?… Мы продолжали подкладывать все новые и новые яйца, и птица тут же втаскивала их в гнездо.

Но вот оно уже полно до краев. Чайка втаскивает еще одно, а сзади вываливается не уместившееся. Птица оборачивается и спешит втащить выпавшее. Все равно все не умещаются. А чайка все хлопочет и хлопочет.

Пришлось наконец вмешаться нам самим и лишние яйца разложить назад по гнездам.

Однажды нам удалось наблюдать еще более любопытный факт. Придя, как обычно, на остров, я принес с собой на завтрак вареный картофель. Одна из картофелин случайно выпала из моей сумки. Возвращаться за ней мне не хотелось, так как я уже взобрался на свой помост, к тому же ею заинтересовалась чайка, сидящая на гнезде. Любопытно понаблюдать, что она будет с картофелиной делать. Очевидно, съест?

Чайка слезла с гнезда, но картофелину есть не стала, а прижала ее клювом к груди и втащила в гнездо. Втащила, уложила поудобнее вместе со своими яйцами и уселась насиживать.

На другой и третий день картофелина продолжала лежать несъеденной в гнезде вместе с яйцами.

Тогда мы решили попробовать вынуть из одного чаечьего гнезда яйца, а возле пего положить несколько картофелин. И что же? Чайка тут же втащила их в гнездо и стала насиживать точно так же, как и собственные яйца.

Аналогичные опыты мы провели, заменив картофель округлыми камешками, деревянными шариками от настольного крокета, а также деревянными яйцами различной величины и окраски: синими, желтыми, голубыми…

Птицы втаскивали все эти предметы и насиживали их так же, как и спои собственные яйца.

Но неужели же чайки не отличают все эти ярко раскрашенные предметы от своих яиц?

Чтобы решить этот вопрос, мы сделали следующий опыт: рядом с чаечьим гнездом, в котором находились яйца, мы подложили другое, искусственное гнездо и в него поместили разноцветные деревянные шарики.

Как только мы отошли в сторону, птица сейчас же подлетела к обоим гнездам, заглянула в них и уселась в то, где лежали настоящие яйца. Мы переменили местами в гнездах яйца и разноцветные шары. Чайка села на другое, подложенное нами гнездо, где теперь находились яйца.

Л если яйца на время совсем убрать, оставить одно гнездо пустым, а в другом пусть лежат шары?

После этого чайка уселась насиживать шары, отдав им явное предпочтение перед пустым гнездом. Но стоило нам вновь положить в пустое гнездо яйца, как чайка тотчас же уселась на них, оставив шары без внимания. На этом опыт мы и закончили.

Но каково же было наше изумление, когда, придя на следующий день на помост, мы увидели, что чайка разорила оба гнезда, свое и подложенное, и сделала из них одно большое гнездо, в которое втащила и яйца и шары! И все это она спокойно насиживала.

Подобные опыты показали нам, что птица, конечно, отличает свои яйца от других округлых предметов и отдает явное предпочтение яйцам. Но и другие округлые предметы все же возбуждают у птицы стремление их насиживать.

Вывод из этого напрашивался сам собой: дикой птице можно подложить в гнездо и чужие яйца; если они даже будут резко отличаться по виду (величине и окраске) от ее собственных, она все же будет их насиживать.

В дальнейших опытах мы стремились выяснить, может ли птица удлинить или, наоборот, сократить естественный срок насиживания яиц. Такой вопрос возник у нас в связи с утверждением орнитолога Альтума:

«Целым рядом опытов он (Альтум) убедился, что птицы не столько высиживают птенцов, сколько отсиживают на яйцах определенный срок, без всякого представления о том, что из этого насиживания выйдет.

Так, если яйца после 7–8 дней насиживания на них самки заменить свежими из другого гнезда, то птица будет сидеть на подложенных ровно столько времени, сколько ей вообще для этого процесса полагается. По миновании срока (16–18 дней, напр.) она прекращает насиживание, хотя бы для выведения птенцов оставалось всего 5–6 дней»[2]

Утверждение Альтума относительно неизменности у птицы срока насиживания яиц нам казалось маловероятным. Однако это все же следовало экспериментально проверить. Мы взяли из ряда подопытных чаечьих гнезд яйца, сварили их и вновь подложили обратно в те же гнезда. Птицы тотчас же сели их вновь насиживать. В других гнездах мы заменили вынутые яйца картофелем, деревянными или каменными яичками или шариками. Все эти предметы чайки также принялись насиживать.

Естественно, ни из вареных яиц, ни из деревянных и каменных фигурок вылупиться ничего не могло. Чайки просидели на всех этих предметах, превысив нормальный срок насиживания в два — три раза.

В третьей серии подопытных гнезд мы меняли яйца местами. Брали яйца из гнезд очень ранней кладки перед самым вылупливанием птенцов и подкладывали их в гнезда с запоздалой кладкой. Таким путем в этих гнездах птенцы выводились значительно ранее нормального срока.

Опыт показал, что вылупившихся досрочно птенцов птицы тотчас же принимались кормить, а вовсе не дожидались конца срока насиживания, как это утверждает Альтум. Таким образом, утверждение этого ученого относительно неизменности сроков насиживания и какой-то «машинообразности» поведения птицы в наших опытах совершенно не подтвердилось. Наоборот, как уже сказано, мы наблюдали очень большую изменчивость в поведении птицы в один из ответственнейших моментов ее жизни — в период насиживания яиц. Чайки энергично вкатывали в гнездо выпавшие из пего яйца и усердно насиживали их, не прерывая насиживания, если даже в гнезде резко менялись количество яиц или их внешний вид (замена яиц искусственными округлыми предметами различной окраски и величины).

Тут же необходимо отметить, что, если мы заменяли в гнезде яйца не округлыми предметами (яйцами и шарами), а фигурками, имеющими углы H грани (кубиками и многогранниками), такие предметы птицы не насиживали и бросали гнездо.

Все проведенные нами опыты, помимо теоретического интереса, имели еще и чисто практический. Они свидетельствовали о том, что можно заставить диких птиц одного вида насиживать яйца, а следовательно, и выводить птенцов совершенно других видов, в том числе полезных и нужных человеку. Однако при этом возникал еще один очень важный вопрос: смогут ли «приемные родители» выкормить и вырастить «приемышей»? Можно было предположить, что такое выхаживание чужих птенцов окажется возможным в том случае, если характер кормления и ухода за птенцами будет подходящим для приемышей.

Для того чтобы выработать методику подсаживания птенцов в чужие гнезда и понаблюдать за тем, как взрослые птицы отнесутся к подкидышам, мы решили на первых порах заняться пересадкой из одного гнезда в другое разновозрастных чайчат.

Но, помимо всех этих опытов, нам, конечно, очень хотелось и просто понаблюдать за тем, как чайки будут выкармливать и выхаживать своих собственных чайчат. Поэтому мы с нетерпением ждали начала вылупливания птенцов.

Чайки и их птенцы

Однажды в последних числах мая, бродя, как обычно, на лыжах по острову, я вдруг увидел: в одном из чаечьих гнезд копошится что-то живое — очевидно, птенец. Я наклонился, стараясь разглядеть его.

Чайчонок, по-видимому, только недавно вылупился из яйца, хотя уже успел обсохнуть. Он очень походил на обычного цыпленка: такой же пушистый, будто из ваты. Окраска пуха у него была желтовато-серая с темными пестринками.

Чайчонок спокойно сидел в гнезде, прижавшись к двум яйцам, из которых одно уже было наклюнуто и из него торчал наружу клювик второго птенца.

В этот же день мы нашли еще несколько вылупившихся чайчат. А в последующие дни птенцы появились уже в большинстве гнезд.

Чайчата выводились на всем острове очень дружно. Теперь мы имели полную возможность наблюдать за их поведением, а также за тем, как птицы-родители заботятся о своих малышах.

В первые три — четыре дня после вылупливания из яйца чайчонок обычно сидел в гнезде, а потом понемногу начинал из него выбираться и разгуливать неподалеку. Вот тут-то и выявилось биологическое назначение гнездовых участков. Если чайчонок бродил в районе своего гнезда, то взрослые птицы — ближайшие соседи его не трогали. Но стоило птенцу забрести в район другого гнезда, как его хозяева сейчас же набрасывались на малыша, клевали и прогоняли прочь.

Конечно, чайчонок никак не мог знать, где ему можно бродить и где нельзя. Поэтому, забредя на чужую территорию и подвергнувшись нападению взрослых птиц, он нередко пускался бежать еще дальше от своего гнезда и, попадая в районы других гнезд, подвергался все новым и новым преследованиям.

Вероятно, такое изгнание птенцов с чужой территории имеет определенный биологический смысл. Оно до известной степени удерживает птенца в районе своего гнезда, не дает возможности уйти от него слишком далеко и затеряться среди тысяч других таких же гнезд.

Возможно, что это явление следует объяснить и как-то иначе. Но, во всяком случае, для нас, наблюдателей, оно имело весьма странный и необычный вид. То тут, то там взрослые чайки вдруг срывались со своих гнезд и принимались гнать заблудившихся малышей, а те, как мыши, старались юркнуть под упавший прошлогодний рогоз и спрятаться от своих преследователей.

Тут же рядом мы наблюдали сценки и совсем иного характера.

Вот возле гнезда бродят птенцы. Внезапно к ним подлетает взрослая птица — их мать или отец. Она принесла своим детям корм. Усевшись на гнездо или возле него, птица наклоняет голову и, как бы давясь, выбрасывает изо рта на землю принесенную пищу: целую кучу земляных червей, личинок водяных насекомых пли мелких рыбешек. Птенцы сейчас же бросаются к корму и поедают его.

Накормив чайчат, взрослая чайка вновь улетает, оставляя малышей беспризорно бродить возле гнезда.

Только к вечеру птицы-родители возвращаются к своим гнездам и, подобрав под себя чайчат, остаются вместе с ними на всю ночь.

Наблюдая за тем, как взрослые чайки кормят и согревают своих птенцов и как они же яростно гонят прочь чужих чайчат, мы просто недоумевали: как птицы-родители отличают своих малышей от чужих? Все чайчата одного и того же возраста были настолько похожи друг на друга, что казалось немыслимым их различить.

Разобраться в этом нам помогло одно интересное наблюдение.

Однажды, следя за птенцами, я увидел, что один из них забрел в район чужого гнезда и был изгнан его обитателями. Испуганный чайчонок кинулся бежать куда попало. Подвергаясь преследованиям все новых и новых птиц, он добежал до открытой площадки, на которой случайно находилась какая-то чайка. Спасаясь от своих преследователей, чайчонок бросился к этой чайке. И тут вдруг она распустила крылья и спрятала под себя птенца; при этом чайка вытягивала шею, угрожая клювом другим птицам, которые гнались за чайчонком.

Чайка, приютившая птенца, не была одним из его родителей. Это я знал наверное, так как обе взрослые птицы с гнезда, откуда убежал чайчонок, нами были давно уже окрашены.

Я продолжал наблюдать, желая знать, чем кончится эта странная сценка. Она кончилась весьма неожиданно. Посидев под крылом птицы, чайчонок наконец выбрался из своего укрытия и побежал прочь. И тут та самая чайка, которая только что приютила птенца и защитила его от других попадавших, теперь бросилась клевать и гнать удиравшего чайчонка.

Вся эта сцена навела меня на мысль, что в различении своих птенцов от чужих играет роль не столько внешний вид птенцов, сколько их поведение. Чайчонок, находясь возле своего гнезда и заметив подлетающих с кормом родителей, спешит к ним навстречу, пищит и просит есть. Такое поведение птенца вызывает у взрослой птицы стремление покормить его. Попав же в район чужого гнезда, малыш ведет себя по-иному: он старается убежать от чужих птиц, и такое бегство влечет за собой преследование чайчонка.

Все это были, конечно, одни только предположения, которые требовалось проверить на опыте. Для этого мы попытались подложить в гнезда чаек чужих чайчат.

Опыты показали, что, если подложенные нами птенцы были еще очень малы (одного — двух дней) и спокойно сидели в новом гнезде, чайки — хозяева этого гнезда, как правило, не только не гнали подкидышей, но кормили их так же, как и своих птенцов, хотя бы те были даже значительно старше и резко отличались по внешнему виду от подкидышей.

Но когда мы подсаживали более старших птенцов, результат получался совсем иной: такие чайчата не сидели в чужом гнезде, бежали прочь от него и неизбежно подвергались преследованию.

Тогда в виде опыта мы осторожно связали лапки одному из чайчат и посадили его в чужое гнездо. Как-то он будет там принят?

Я не спускал глаз с этого гнезда, готовясь в случае надобности сейчас же прийти на помощь связанному чайчонку. Но моя помощь совсем не потребовалась. Подлетевшая к гнезду взрослая птица и не пыталась нападать на смирно лежащего птенца. Она выплюнула принесенный корм; птенцы сбежались его клевать, а подложенный птенец оставался лежать в гнезде.

Спустя некоторое время мы его развязали. Тут он пустился удирать и подвергся обычному преследованию, пока не добрался до своего гнезда.

Этот опыт еще раз подтвердил паше предположение, что в «узнавании» птенцов родителями играет роль не столько внешний вид птенца, сколько его поведение.

Мне невольно вспоминается довольно обычная история с кукушонком.

Наверно, многие знают, что кукушка не строит гнезда, а подкладывает свои яйца в гнезда других мелких птиц. Вылупившийся из яйца кукушонок выкидывает из гнезда других птенцов и остается один. Он растет, как говорится, «не по дням, а по часам». По своей величине и по внешности он совсем не походит на птенцов тех птиц, гнездо которых занимает, и все же птички — хозяева гнезда продолжают кормить своего столь необычного птенца-великана. Тут тоже основную роль, очевидно, играет не внешний вид кукушонка, а его поведение. Увидя своих приемных родителей, он открывает рот, просит есть, — этого уже довольно, чтобы птицы принялись его кормить.

Весьма забавный случай, подтверждающий это же положение, описывает Евгений Елачич:

«На одном дворе жила сорока. Ей часто попадался маленький воробушек, еще плохо летавший. Этот воробушек, по-видимому потерявший родителей, подскакивал к каждой птице и, трепеща крыльями, ждал корма. Его кормили воробьи и даже чаще — сорока, так что воробей этот стал бегать за ней»[3].

Все эти наблюдения и наши опыты показали нам, что выращивание птицами чужих птенцов, очевидно, вполне возможно, лишь бы сам корм, характер кормления и вообще уход взрослых птиц за птенцами оказались пригодными для малышей.

Кроме решения задачи о возможности выращивания птицами чужих птенцов, мы попутно вели наблюдения над жизнью и повадками пернатых обитателей нашего острова, совсем не вмешиваясь в их жизнь.

С момента вылупления чайчат прошло уже две — три недели. Птенцы значительно выросли. Теперь они были не желтые с темными пестринками, а сделались серыми. У своих гнезд они почти не сидели и все время сновали по острову, вызывая непрерывные преследования со стороны чужих птиц. Но как только чайки с того или другого гнезда прилетали с кормом для птенцов, те моментально являлись и с жадностью накидывались на еду.

Подросшие чайчата и сами уже понемногу начинали добывать себе корм, разыскивая на острове различных личинок.

Совершенно необычное зрелище наблюдали мы ежедневно, когда приходилось сойти с помоста и идти на лыжах по острову. Неизменно впереди бежал целый «табун» — несколько сотен подросших серых чайчат.

Весь остров, куда ни посмотри, буквально кишел птенцами. Казалось, это должно было привлечь сюда огромное количество ястребов, коршунов, ворон и других хищных птиц. Однако ни одного пернатого хищника мы ни разу не видели даже поблизости от этой колонии. Очевидно, чайки умели постоять за птенцов и не допускали к гнездовью врагов.

Это мы отлично чувствовали на собственном опыте. Несмотря на летнюю жару, нам приходилось все время ходить в ватных шапках, чтобы защитить голову от постоянных ударов птиц.

Однажды мне удалось сделать интереснейший фотоснимок.

К нам из Москвы приехал научный сотрудник, чтобы ознакомиться с колонией чаек. Бродя по острову, он взял в руки птенца, хотел его разглядеть. В тот же миг чайка-мать яростно набросилась на «врага». Она несколько раз, пролетая, ударила его грудью в голову, а под конец буквально села на голову и начала долбить клювом.

Со мной был фотоаппарат, и я успел заснять это необычное зрелище — нападение птицы на человека.

Ну, а что будет, если нарочно принести и выпустить на остров ястреба или другого пернатого хищника? Конечно, ловить чайчат он не станет, а поспешит сам убраться прочь. Но как при этом будут вести себя чайки?

Мы обратились в Зоопарк с просьбой дать нам для такого опыта ястреба-тетеревятника или какого-нибудь другого крупного хищника. Нам дали коршуна.

Чтобы запечатлеть поведение птиц в момент появления над островом крылатого хищника, мы пригласили специальную киносъемку. Операторы разместились на наших помостах.

И вот я с клеткой, в которой сидит коршун, выхожу на середину островка, ставлю клетку на кучу прошлогоднего рогоза, отворяю дверцу…

Секунду коршун как бы в нерешительности смотрит в открытую дверь, потом неуклюже вылезает из клетки, оглядывается по сторонам. Взмах крыльев — и большая темная птица уже поднялась в воздух.

В тот же миг будто снежный смерч взметнулся с земли и закружился над островом. Тысячи белых птиц взлетели с гнезд и кинулись на хищника. Коршун мгновенно скрылся из глаз в этом крутящемся вихре. Но вот он вновь показался, уже над самой землей. Чайки со всех сторон налетают, бьют его. Коршун вынужден сесть на остров. Но и тут ему нет спасения.

Я спешу на помощь, с трудом разгоняю птиц и свободно беру голыми руками сидящего коршуна. Он так ошеломлен и напуган, что даже не пытается сопротивляться.

Отнеся его немного в сторону, я вновь сажаю его на остров. Но коршун и не пытается — больше взлететь. Над ним белым кипящим клубком уже снова кружат чайки, готовые кинуться на врага. Только мое присутствие несколько сдерживает птиц.

Кинооператоры машут мне шапками и весело что-то кричат с помостов, но оглушительный крик чаек не дает расслышать слова. Я забираю коршуна в клетку и подхожу к помосту. Съемка, кажется, удалась. Операторы сумели заснять эту удивительную воздушную сцену.

В благодарность за удачную съемку мы отвозим коршуна на автомашине подальше от острова и выпускаем на волю.

Теперь он свободно взлетает и поднимается высоко вверх. Оттуда, с вышины, ему отлично виден чаечий остров. Коршун летит в противоположную сторону. Никогда в жизни он больше уже не приблизится к этому страшному месту, где живут и выводят птенцов самые «мирные» птицы — речные чайки.

С киноаппаратом на острове

Киногрупна снимала у нас не только коршуна с чайками — мы засняли на пленку самые различные моменты из жизни пернатых обитателей островка.

С огромным терпением кинорежиссер и его помощники по целым дням вместе с нами сидели на помостах, выжидая любопытные сценки из жизни птиц.

Каждый день удавалось подметить и снять что-нибудь интересное. То вкатывание чайкой в гнездо выпавшего яйца или подложенного нами деревянного шарика (насиживание яиц в некоторых гнездах еще не кончилось); то операторам удавалось запечатлеть, как чайка притащила птенцам мелких рыбешек и выбрасывает их из клюва, будто живой серебряный фонтанчик.

А вот уж совсем забавная сценка. Оператор хочет сделать портрет чайки, сидящей в гнезде. Он наводит аппарат и, очевидно, забыв, что перед ним не артистка, а дикая птица, рассеянно говорит:

— Отодвиньтесь подальше — слишком крупно, кончик носа не входит в кадр.

Мы не можем удержаться от смеха. Испуганная птица слетает с гнезда, а оператор пытается убедить всех, что он «просто так — пошутил».

Но дело исправить очень легко. Мы ведь отлично знаем, что, если гнездо передвинуть в пределах своего же района, чайка его не бросит. Мы отодвигаем гиездо от помоста, отходим в сторону. Птица тут же занимает свое место, и оператор снимает нужный ему кадр.

Бывали и еще более забавные сценки. В наших опытах мы уже раньше пытались установить, в каких пределах можно изменить величину яиц, чтобы чайка продолжала их все-таки насиживать. Оказалось, что размер яйца для насиживания его птицей существенной роли не играет.

Пу, а если в гнездо взамен трех чаечьих яиц положить всего одно деревянное, но величиной со страусиное, что тогда будет?

Я был очень доволен, что этот опыт можно будет запечатлеть прямо на пленке.

Итак, одно огромное белое яйцо, выточенное из дерева, заменяет в гнезде три пестреньких чаечьих яйца. Мы садимся на помост и ждем, а оператор наводит объектив на гнездо.

Вот подлетела чайка. Она как бы в недоумении оглядывает яйцо и все же пытается на него сесть. Садится и скатывается, как с горки. Снова попытка сесть — результат точно такой же.

Я спешу вынуть деревянное яйцо из гнезда, заменить его обычными чаечьими, а оператор даже потирает руки от удовольствия. Действительно, сценка получилась презабавная.

Проходили дни за днями. Чайчата быстро росли. У них уже начали пробиваться белые перья. Подросшие птенцы постепенно выбирались на водоем. Теперь вся поверхность озера прямо рябила от пестрой массы чайчат. Тут же плавали и взрослые снежно-белые птицы.

Белые чайки и их пестренькие птенцы на воде — это было очень красиво и давало чудесные кинокадры для будущей картины «Остров белых птиц».

Эта картина нами предназначалась для всех любителей нашей родной среднерусской природы и в первую очередь — для юных натуралистов. В картине «Остров белых птиц» мы стремились показать зрителю, сколько интереснейших моментов из жизни самых обыкновенных птиц сможет он подсмотреть, если будет внимательно приглядываться к тому, что его окружает в природе. И все эти замечательные сценки он может увидеть не где-то за тысячи километров, на безлюдных островах Крайнего Севера или на Юге, во время зимовки птиц, — а тут же, у самого дома, на небольшом островке, в каких-нибудь десяти минутах ходьбы от станции железной дороги.

Этот остров, на котором гнездятся десятки тысяч речных чаек, должен был послужить ярким примером того, что дикая птица не сторонится жилья человека, а может мирно селиться возле него, если только сам человек не нарушит ее спокойствия.

Птичьи кольца

Во второй половине июня многие из чайчат раннего выводка уже начали постепенно подниматься на крыло. Пора гнездования заканчивалась. Заканчивалась и наша работа на острове.

В последние дни к нам на озеро приехала из Москвы бригада юных натуралистов.

Они привезли с собой кольца для птиц. Подросших, уже начинавших летать чайчат нужно было окольцевать.

Кольцевание птиц — это большая и очень интересная работа. Она проводится в самых различных странах.

На лапку пойманной дикой птицы надевается легкое алюминиевое кольцо, на котором выгравирована серия, номер, а также краткий адрес организации, которая занимается кольцеванием. Например, на наших кольцах, помимо серии и номера, выгравировано еще: «Moskwa».

Особенно усиленно как у нас, так и за границей кольцуют перелетных птиц.

Окольцованные птицы летят осенью с мест гнездовий на зимовку, а весной совершают обратный путь. Совсем не так редко птицы с кольцами попадаются в руки людей. Чаще всего охотничьи птицы — утки, гуси и прочие — бывают застрелены охотниками, а певчие — пойманы любителями-птицеловами.

Заинтересовавшись тем, что на лапке убитой (или пойманной) птицы надето кольцо, охотник обычно или сам посылает его в Бюро кольцевания или отдает в ближайший краеведческий музей, на биостанцию или в местное общество охотников, а те уже сами, распрямив кольцо в виде пластинки, вкладывают его в конверт и отправляют в Центральное бюро кольцевания. Адрес нашего бюро весьма прост: «Москва, Центральное бюро кольцевания». Почта уже сама знает, куда нужно доставить письмо с таким адресом.

Помимо кольца, в конверт необходимо еще вложить краткое письмо, говорящее о том, когда, где и при каких обстоятельствах добыта окольцованная птица.

Если птица была окольцована у нас в СССР, то по серии и номеру кольца Бюро кольцевания точно устанавливает место и время кольцевания. Если же, судя по надписи на кольце, птица была окольцована за пределами нашей страны — например, в Англии, Франции, Египте, — Бюро кольцевания сообщает в соответствующую заграничную организацию о факте отстрела или поимки окольцованной птицы и просит, в свою очередь, сообщить сведения — когда, где и при каких обстоятельствах она была окольцована.

Таким путем кольца на лапках птиц дают возможность ученым выявить и уточнить места гнездовий и зимовок отдельных видов птиц, а также сроки и пути их перелета.

Кольцевание птиц помогает натуралистам выяснить и еще много неясных вопросов из жизни птиц: их возраст, продолжительность жизни, привязанность к тому или иному месту гнездования, сезонные перекочевки и проч.

Кстати сказать, кольцуют не только птиц, по также рыб и многих млекопитающих, в особенности промысловых зверей.

Кольцевание подросших чайчат на озере Киёво ведется юными натуралистами уже не один год и дало много интересных случаев возврата колец с добытых чаек.

Путем кольцевания было установлено, что чайки с озера Киёво летят на зимовку Днепром к берегам Черного моря, а зимуют на Средиземном море, вокруг Балканского полуострова. Отдельные птицы залетают и дальше, достигая даже дельты Нила.

Но как только повеет весной, чайки вновь возвращаются в свои родные края. Многие из них прилетают снова на озеро Киёво.

Наблюдая со своих помостов за птицами, мы очень часто отмечали взрослых чаек, у которых на лапке красовалось блестящее металлическое колечко. То были птицы, окольцованные на этом же озере год или два назад. Иные из них уже не раз побывали на южной зимовке, а к лету вновь вернулись на свой родной островок.

Кольцевание чайчат бригадой юных натуралистов мне пришлось видеть в первый раз.

Разобрав кольца, нанизанные на нитку в виде ожерелья, и надев эти ожерелья на шею, ребята отправились на остров.

У меня имелось несколько пар лыж. Я предложил их юннатам, но они отказались.

— Мы и без лыж их окольцуем, — весело отвечали ребята.

Перебравшись вброд через проливчик, юннаты оказались на острове и направились в глубь его, в самый центр гнездовой колонии. При этом они не шли, а то передвигались на четвереньках, то — в более топких местах, ложились прямо на живот и ползли.

Добравшись до середины острова, где почва была покрепче и зеленели густые заросли рогоза, ребята вставали во весь рост и ловко шли по зарослям, подминая под ноги упругие стебли и листья.

То тут, то там из-под самых ног взлетал затаившийся чайчонок. Заметив его, юный натуралист делал прыжок, и пойманный птенец уже трепыхался в руках ловца. Тут же из ожерелья юннат брал одно кольцо, надевал на лапку птенца, и чайчонок вновь получал свободу.

Три дня с утра до ночи трудились юннаты на острове. За этот срок было окольцовано несколько сотен чайчат.

В эти дни даже думать о каких-нибудь наблюдениях на острове нам, конечно, не приходилось: все птичье население с утра до ночи находилось в страшном смятении.

Наконец юннаты закончили свою работу и уехали в Москву. Переждав два дня, чтобы птицы успокоились, мы снова отправились на остров.

За пять дней нашего отсутствия картина гнездования резко изменилась. Почти все чайчата уже настолько выросли, что перебрались в водоем. Многие из молодых птиц теперь хорошо летали.

Остров совсем опустел. Лишь кое-где на нем отдельные чайки продолжали докармливать запоздалых птенцов.

Прошло еще несколько дней, и не только остров — опустело и само озеро: поднявшаяся на крыло молодежь вместе со взрослыми чайками перекочевала на большие открытые водоемы. Вот и кончилась пора гнездования.

Уезжая с озера Киёво в Москву, мы увозили с собой толстые тетради, исписанные карандашом, со страницами, позеленевшими от болотной сырости и испачканными водорослями и чаечьим пухом. Но, помимо этого, мы увозили еще сотни фотоснимков и целую кинокартину о жизни диких птиц на небольшом озерке, расположенном возле самой Москвы.

А я, кроме записей, фотоснимков и кинокадров, увозил с собой с озера Киёво еще затаенную мысль о том, чтобы написать детскую книжку — не научно-популярный очерк о том, как гнездятся птицы, а увлекательный рассказ, с различными приключениями его героев.

«Пусть, — думал я, — дело будет происходить на таком же пловучем островке, только этот остров находится не под самой Москвой, а где-нибудь на озере, затерявшемся среди глухих, непроходимых лесов. Главными героями моего рассказа будут не взрослые люди, а ребятишки. Бродя по лесу, они наткнутся на это озеро и случайно откроют необыкновенный пловучий остров».

Так у меня возникла мысль написать свою первую детскую книжку. Я написал ее и назвал так же, как и кинокартину: «Остров белых птиц».

С этой книги и началась моя литературная работа как писателя-натуралиста.

У ЧЕТВЕРОНОГИХ СТРОИТЕЛЕЙ

Усманский бор

тепь да степь кругом…» — и, кажется, нет конца этим просторам.

Подул ветерок, заволновались хлеба, побежали по ним сизые волны. Словно к берегу, подкатились они к пригорку. А на пригорке — деревня. В низине — пруд, окруженный старыми ветлами. На самом бугре — ветряная мельница, а за бугром, за околицей, куда только ни кинешь взор, — снова поля и поля. И так на сотни километров потянулись на юг распаханные черноземные степи.

И вдруг среди этих просторов, среди золотистого моря хлебов зеленым островом встает перед вами Усманский бор.

Минуту назад в открытой степи вас жгло и палило солнце, слепило глаза. В горле пересыхало от зноя. А здесь прохладная тень, шелест листвы, острые запахи влажных мхов и сыроватой грибной прели.

Лесная трона идет по тенистому коридору. Кругом стволы коренастых дубов и кленов. Их вершины сплетаются над головой в сквозной зеленый полог. Там, в вышине, пробегает ветер и будто стряхивает на землю пригоршни солнечных золотых монеток. Сплошным потоком сыплются они вниз на дорогу, сверкают и катятся в траву, в мягкий зеленый мох. Шелест листвы и разноголосый птичий гомон наполняют воздух.

Трона поднимается кверху, на косогор. Почва становится суше. Под ногами уже не влажный грунт, а серый сыпучий песок.

Солнце все сильнее и сильнее пробивается сквозь ветви деревьев. В воздухе пахнет смолой. Вы входите в светлый сосновый бор. Сосны здесь очень старые, многим значительно больше сотни лет. Их толстые прямые стволы уходят куда-то ввысь, будто хотят дотянуться верхушкой до далеких прозрачных облаков.

В летние дни облака медленно проплывают над бором и к вечеру собираются на горизонте в розовые снежные горы. Это верный признак долгих погожих дней.

Взобравшись на холм, тропинка вновь спускается вниз, перебегает через болотце. Под ногами хлюпает пропитанный водой сфагновый мох. Все болотце поросло березняком и чахлыми сосенками.

И что это за небольшое растеньице поднимает вверх свой прямой гибкий стебель? Листьев на стебле нет, а вверху он сплошь усажен мелкими беленькими цветочками. Зато у самого основания стебля по земле раскинулась розетка округлых зеленых листьев. Каждый из них сидит на длинном черенке.

Если присмотреться к такому листочку, то увидишь, что верхняя часть его пластинки покрыта тонкими красноватыми волосками. Поглядите: одни листочки распрямлены, а другие почему-то совсем скрючились, будто сжались в кулачок. В чем же тут дело? И вообще что это за растение? Это росянка — «мухоловка» — представитель далеких таёжных болот. Красноватые волоски, покрывающие поверхность ее листьев, выделяют клейкое вещество. Как только какое-нибудь мелкое насекомое сядет на лист росянки, оно сейчас же прилипнет к нему. И вот листок начинает как бы сжиматься. К попавшейся в «ловушку» добыче тянутся новые волоски с такой же клейкой жидкостью. Под действием этой жидкости ткани насекомого растворяются и всасываются листком.

Наконец животное «съедено» растением, и листок его вновь медленно распрямляется, принимая прежнюю форму округлой пластинки.

Росянка хотя и невзрачна на вид, но это, как видите сами, очень занятное растеньице.

А пройдемте-ка еще дальше в глубь болота, туда, где оно на середине покрыто водой. Посмотрим, нет ли и там чего-нибудь любопытного.

Вот из воды торчит другое растеньице с кисточкой ярко-желтых цветов. Попробуем его сорвать. Да его и рвать не приходится, оно и корней не имеет. Густая сетка его ветвистых побегов с тонкими рассеченными листьями свободно плавает в воде. На листьях виднеются едва заметные пузырьки. Каждый такой пузырек это тоже ловушка, но только не для летающих насекомых, а для плавающих в воде мелких животных. В каждом пузырьке имеется клапан. Если слегка толкнуть его, он свободно открывается и пропускает добычу внутрь пузырька. Пропустит я слова закроется, а открыть его изнутри нельзя.

Заплывет в такой пузырек какой-нибудь крохотный обитатель болота, и захлопнется за ним предательская «дверка». Нет выхода из ловушки. Погибнет в ней попавшееся животное, и пойдет оно на питание растению-ловцу.

Множество ловчих пузырьков имеется на подводных листьях затейливого ловца. Потому и называется это растение пузырчаткой…

Осмотрев пузырчатку, мы выбираемся из болота, идем сначала по кочкам, увитым стеблями клюквы, потом попадаем на твердое место — «закраек» болота. Здесь на земле под сосенками зеленеют кустики брусники, черники…

Однако где же мы с вами находимся? Клюква, брусника, черника, росянка-все это представители северных болот. А ведь мы здесь в южном степном районе. Мы только что проходили по тенистой дубраве, какой не встретишь нигде на Севере. И вдруг теперь попали в сфагновое болото. Но этим-то и интересен Усманский бор. В нем спокойно могут ужиться растения и южной степной полосы, и представители Севера.

Ученые установили, что когда-то, тысячи лет назад, всю эту местность Тамбовскую низину — покрывал надвинувшийся с севера ледник. Он размельчил твердые породы и превратил их в глину и песок.

Потом холодный ледниковый период сменился более теплым. Мощные пласты льда начали постепенно таять, отступать обратно на север, оставляя после себя толстый слой ледниковой глины.

На освободившейся из-подо льда земле стала появляться растительность, сперва очень скудная, тундровая. Прошли века, и тундру сменила тайга. А при дальнейшем потеплении тайгу, в свою очередь, заменил смешанный хвойно-лиственный лес. Затем лес оттеснила степь, и он уцелел только по низинам, по долинам рек. От обширных таежных, а потом смешанных лесов в этой местности сохранились только сравнительно небольшие островные леса, и среди них самый значительный по своей величине Усманский бор.

В этом бору, под покровом столетних деревьев, во влажном сумраке, еще уцелели до наших дней типичные представители тундры и тайги: «олений мох», клюква и другие.

За тысячелетия они постепенно приспособились к изменившимся условиям существования и продолжают спокойно жить бок о бок с жаркой, открытой степью, являясь как бы живыми свидетелями бесконечно далеких минувших эпох.

Нигде на Севере, среди безбрежных лесных просторов, вы не встретите такого удивительного разнообразия растительности, как здесь, на этом сравнительно небольшом участке земли, всего около шестидесяти тысяч гектаров.

Забредя в Усманский бор, вы побываете и в тенистых дубравах, и в светлом сосновом бору, и в густых зарослях осинника, где даже в яркий, солнечный день свежевато и воздух наполнен сыростью и острым запахом преющего листа.

Весной, как только растает снег, в дубравах и осиновых перелесках вся земля покрывается голубыми подснежниками. А осенью по опушкам, среди побуревшей травы и желтой листвы тут и там виднеются упавшие на землю дикие яблоки. Ими охотно лакомятся четвероногие обитатели бора — чуткие, осторожные олени. Усманский бор, и в особенности его заповедник, дает надежный приют этим редким животным.

Кроме оленей, в бору водятся и другие лесные обитатели: зайцы, лисицы, куницы, белки… Нередко сюда забредают и волки, с которыми заповедник ведет непрерывную борьбу.

С весны и до поздней осени в зеленой чаще леса слышатся разноголосые птичьи песни. Усманский бор очень богат певчими птицами. А по окраинам болот, среди зарослей брусники и черники иногда удается спугнуть и выводок тетеревов.

Но наиболее интересными и цепными обитателями этих мест являются жители глухих заболоченных речушек — бобры. Когда-то, сотни лет назад, бобры во множестве водились по лесным рекам и их притокам в Европейской части нашей страны. Но охотники-промышленники непрерывно преследовали этих зверей из-за их прекрасного, теплого и очень красивого меха. И вот постепенно, год за годом, бобры почти были истреблены. О том, что эти звери раньше водились даже в самых центральных районах нашей страны, свидетельствуют только названия отдельных пойменных водоемов: Бобровое, Бобры, Бобрянка и т. д.

Но в конце XIX века эти замечательные животные были вновь завезены на территорию нынешней Воронежской области. Их завезла из Белоруссии принцесса Ольденбургская и выпустила в свой зверинец около поселка Рамонь. Привезено было всего пять бобров. Четверо из них вскоре же убежали из зверинца в пойму реки Воронежа. Весьма вероятно, что там в заболоченных, малодоступных человеку местах, по лесным речушкам еще сохранились и местные, единичные бобры.

И вот в самом начале XX века бобры снова появились по речкам Усманке, Ивнице и другим.

Увидеть этих чутких ночных животных было, конечно, трудно, и об их появлении прежде всего узнали по следам деятельности — погрызам в лесу, а также появившимся на болотистых речках плотинам и хаткам.

К тому времени, когда бобры только начали вновь заселять пойму реки Воронежа и когда местные жители о них еще ничего не знали, относится забавное происшествие. Оно случилось на реке Усманке.

Лес по берегам этой реки принадлежал одному помещику. Однажды хозяин решил заглянуть в свои владения. Заглянул, да так и ахнул: осиновый лес возле речки местами был сильно порублен, одно дерево навалено на другое, и не разберешь, что там творится.

Хозяин зовет лесника — смотри, мол, что у тебя тут делается: самовольная порубка? А тот и попять ничего не может, кто это у него столько лесу напортил. Кажется, из деревни никто не захаживал. Да и то сказать, дерево ведь не гриб, не ягода, его с собой не утащишь, а на лошади в такую трущобу и не проехать. Стали хозяин с лесником глядеть на пеньки, на сваленные деревья. Глядят — диву даются: деревья не пилой, не топором свалены, а будто их кто перочинным ножом или стамеской строгал. Что за оказия! Кому бы это могло прийти в голову такую работу проделать? И зачем зря лес губить? Его отсюда и вывезти невозможно — кругом болота, топь непроходимая. Так сразу и не поняли ничего. Только потом разузнали, кто у них в лесу самовольно порубку чинит: оказалось, не двуногие порубщики, а четвероногие — бобры это все нахозяйничали.

Так постепенно бобры вновь стали заселять в этих местах заболоченные лесные речушки.

В 1922 голу небольшая часть Усманского бора (около двух тысяч гектаров), где больше всего по речкам водилось бобров, была объявлена заповедной. В дальнейшем заповедную часть значительно увеличили, и теперь Воронежский заповедник занимает всю северную половину Усманского бора общей площадью в тридцать одну тысячу гектаров.

Кроме бобра, другим редким и ценным зверем заповедника является европейский благородный олень.

Эти красивые животные вначале тоже содержались только в зверинце принцессы Ольденбургской, но в 1917 году разбежались из зверинца по всему бору. В первые годы после революции очутившихся на воле оленей сильно истребляли волки; много оленей погибло также от рук браконьеров.

С организацией заповедника олени нашли на его территории надежное убежище. Достаточно сказать, что общее поголовье этих животных увеличилось с одиннадцати штук в 1922 году до четырехсот пятидесяти в 1947 году.

Помимо охраны ценных животных и борьбы с хищниками, Воронежский заповедник проводит большую работу по сохранению и улучшению самого лесного массива.

Лес в степи — это огромная ценность, это источник сырья: топлива и строительной древесины, а самое главное, это хранитель почвенной влаги, преграда для суховеев, надежный защитник от зноя и засухи наших колхозных полей.

Охранять, изучать и беречь эту ценность, этот зеленый остров среди открытой степи и есть одна из главных задач Воронежского заповедника.

На реке Усманке

В Воронежский заповедник я приехал в середине лета. Сойдя с поезда на станции Графской, я разузнал дорогу до управления заповедника и, захватив свой вещевой мешок, отправился туда пешком. Идти пришлось всего километра три. Дорога вела чудесным сосновым бором.

А вот и управление заповедника. На поляне среди зелени деревьев белеет красивое каменное здание. Рядом — еще несколько таких же высоких зданий; а за ними по всей поляне расположились одноэтажные деревянные домики, вроде небольшого дачного поселка.

Когда-то эти каменные здания были монастырем. Теперь в них разместились лаборатории и кабинеты заповедника. В одноэтажных дачках живут сотрудники.

С чего же начать знакомство с работой заповедника? Я решил, что лучше всего начать с того же, с чего начинали и сами сотрудники заповедника, когда впервые попали в эти места. Если так подойти к делу, то я смогу живее представить себе тот сложный и интересный путь в работе, который проделали они, создавая методы охраны и разведения бобров. Итак, я нарочно не стал сразу знакомиться с клеточным содержанием животных на ферме, а на следующий же день поехал на кордон к наблюдателю и вместе с ним отправился осматривать поселения бобров на речке Усманке.

Речка Усманка небольшая, узкая, но глубокая. Течет она среди леса. Берега ее густо заросли кустарником. Старые, развесистые деревья склонились к воде. Год за годом вода подмывает их корни; некоторые столетние великаны не выдержали этого и рухнули в речку, образовав коряжистые, завалы. А местами река почти сплошь поросла тростником, камышом и другими болотными растениями. Русло совершенно теряется в них. В таких местах трудно пробраться даже на узком и очень легком челне. Но вот густые болотные заросли кончаются, и мы выплываем в глубокий тихий омут. Вода совершенно неподвижная, она кажется черной, с зеленоватым блестящим отливом. И на ней, будто на черном отполированном мраморе, ярко белеют цветы кувшинок.

Когда мы подплыли к ним совсем близко, раздался сильный всплеск. Плавающие цветы и листья кувшинок закачались от неожиданного волнения. Это всплеснулась и ушла в глубину затаившаяся у самой поверхности старая щука. Щуки в Усманке очень крупные, до двадцати и более килограммов.

Мой спутник рассказывает, что такие гиганты не разгуливают по всей реке где угодно, а придерживаются определенных омутов.

Редко посчастливится рыбаку выловить подобную рыбину. Чаще всего, попавшись на удочку, она рвет даже очень прочную леску, разгибает или ломает крючок и уходит, а у рыбака только и остается, что горечь разочарования да бесконечные рассказы о чуть-чуть не сбывшемся счастье.

Но как-то раз такую «пудовую» щуку все-таки поймали. Это было настоящее речное чудовище, с огромной зубастой пастью, в которой свободно мог поместиться целый арбуз. В желудке щуки оказался проглоченный бобренок.

Я слушаю рассказ моего проводника и поглядываю по сторонам. За омутом речка делает крутую излучину, потом совсем пропадает под низко нависшими кустами и вновь расширяется в небольшой бочажок. Берега здесь крутые, с глубокими подмоинами. Если заглянуть в глубину, из-под берегов высовываются, как черные щупальцы, подмытые водой корни деревьев. Среди этих корней плавают или неподвижно стоят, подкарауливая мелких рыбешек, полосатые крутоспинные окуни.

Мой спутник указывает на толстое дерево, склонившееся к самой воде.

— Вот под этим деревом бобровая нора, — говорит он.

Я наклоняюсь через борт, пытаюсь разглядеть нору, но ничего не вижу, кроме илистого дна, подмытых и переплетенных корней водорослей.

— Сейчас не увидите, — говорит проводник. — А осенью, когда растительность на дно осядет, тогда можно разглядеть и вход в нору, и подходную тропу на дне. Здесь много нор, всюду по берегам нарыты.

— А где же плотины и хатки? — спрашиваю я.

— В таких местах бобры хаток не строят и речку не запруживают. Ни к чему это, и так глубоко. В глубокой реке, да еще, если берега крутые, бобру самое житье в норе. Ну, а уж если вода мелковата да берега низкие, болотистые, хочешь не хочешь, приходится речку прудить и хатку строить. Сейчас сами увидите. Тут недалеко ручей в речку впадает. Пойдем вверх по нему — там и плотины и хатки настроены, все посмотрите.

— А зачем же тогда бобры на мелких ручьях живут, если в речке удобнее?

— Жилплощади всем не хватает, — объяснил проводник. — Как подрастет в бобровой семье молодняк, исполнится ему два года, тут старики-бобры и качнут молодежь от себя отгонять, отпугивать: пора, мол, врозь расходиться. Вот постепенно бобрята и отобьются от родителей, начнут по реке плавать, для жилья место себе искать. А найти его не так-то просто. У каждой старой семьи свой участок возле норы имеется. На этот участок и заплывать не думай — хозяева так накинутся, что только успевай ноги унести. Расплывется молодежь кто куда и по речке и по ручьям, а то и просто по земле в пешее путешествие отправится. Мы частенько таких путешественников в лесу ловили, иной раз километра за два от речки. Этим манером бобры и в другие, не смежные водоемы заходят. Сойдутся два таких бродячих зверя — бобр с бобрихой — облюбуют себе незанятое местечко на реке или на ключе и примутся жилище устраивать. Местечко бобрам надо с толком выбирать, чтобы кругом осинник был, тальник, ольховник; особенно осиновая кора. Для бобров это первое угощение. Вот, значит, молодой парочке и надо себе жительство поудобнее выбирать. От родителей отобьются, а на следующий год, глядишь, своим домком обзавелись. Где много бобров, там всякий лесной ручеек ими обжит, облюбован.

Мы подчалили лодку к берегу, у самого впадения в реку небольшого лесного ручья, и пошли по нему вверх.

Сперва мы с трудом пробирались сквозь густые кусты лозняка, а потом вышли в осинник.

Я сразу заметил, что он сильно «порублен». Одни деревья валялись на земле, другие, падая, зацепились за сучья соседей, да так и повисли на них.

Я глядел на «порубленный», беспорядочно сваленный лес и просто не мог поверить, что все это сделали не люди, вооруженные пилами и топорами, а изгрызли зубами удивительные лесные звери.

Некоторые из сваленных деревьев были толстые, до полуметра в диаметре. Но больше всего валялось молодого осинника.

— Сколько же бобров на таком участке трудится?

— Одна семья. Зверей пять, а то и побольше.

— Как же они работают? Каждый в отдельности или вместе?

— Как когда, — ответил наблюдатель. — Да чего вам все рассказывать! Покараулите ночь — сами увидите. Теперь светло, луна. Только сидеть тихонько надо, не подшуметь, иначе враз уйдут.

Я решил больше ни о чем не расспрашивать. Действительно, если погода позволит, сегодня же постараюсь увидеть все сам.

А пока что мы пошли осматривать плотины и хатки.

Я и раньше, конечно, читал и слышал рассказы об этих сооружениях. Теперь же представлялся случаи взглянуть на них собственными глазами.

Мы подошли к берегу ручья. Но в этом месте был собственно не ручей, а небольшой прудик, метров пятидесяти — шестидесяти шириной. Его сдерживала бобровая плотина. Она очень напоминала собою запруду, какую делают летом на ручьях ребятишки. Плотина была сделана из осиновых обрубков, палок и сучьев, беспорядочно наваленных поперек течения ручья и по сторонам от него, где плотина сдерживала разлившуюся воду. Палки и сучья были надежно замазаны и скреплены илом и грязью. В общем, плотина оказалась настолько крепка, что мы свободно перешли по ней на другой берег. Только в одном месте я как-то неловко оступился и продавил запруду. В пролом потекла вода.

— Ничего, они ночью починят, — успокоил меня мой спутник.

Осмотрев бобровое сооружение, я увидел, что выше по течению ручья находилась вторая такая же плотина и дальше третья. Они располагались одна за другой. Видимо, бобры действительно полностью освоили этот небольшой лесной водоем. Прельщало их тут, очевидно, обилие корма; кругом по болотистым берегам рос сплошной осинник. В некоторых местах он уже был сильно «порублен».

— А вон их хатка, — указал мне проводник.

Вдали, посреди болота, вернее, посреди разлива ручья, образованного бобровой плотиной, виднелась большая куча палок и хвороста.

Пробраться к бобровой хатке оказалось нелегко: кругом вода и болотная топь. Приходилось перебираться от дерева к дереву, с кочки на кочку. И все же во многих местах нужно было брести по колено в воде.

Наконец мы добрались до самой хатки. Она располагалась среди болота на «кобле», то есть на островке земли, скрепленном густо разросшимися и переплетенными между собою корнями ольхи.

Бобровая хатка и вблизи представляла собою кучу осиновых обрубков, сучьев и веток, залепленных грязью и илом. Ни входа, ни выхода наружу из хатки не было видно.

— Вот их проход, — указал проводник на глубокий проток воды, который выходил откуда-то снизу, из-под хатки, и тут же исчезал среди болотных зарослей. — У них не один ход, а несколько и все в речку. Как только услышат, что кто-то подходит к ним, сразу в реку уйдут, и не приметишь.

Я обошел вокруг бобровой хатки.

— Не очень-то хороша. Я думал, они лучше строят.

— Да это только снаружи так кажется, — ответил мой спутник, — а внутри у них хоромы знатные. Помещение просторное, чистота, порядок. В хате иной раз не одна горница, а две, а то и три — одна над другой.

— Значит, вроде двух- или трехэтажного дома? — спросил я.

— Похоже на то. Если вода низкая, они в нижней горнице проживают, а случится паводок, вода поднялась, они в верхние этажи переселяются. Внутри у них очень хорошо: постель настлана мягкая; как на пружинном матраце спят.

— То есть как на пружинном?

— Очень даже хитро устроено, — усмехнулся мой спутник. — Затащат бобры в хату осиновый обрубочек, кору обгрызут, съедят, а само дерево на тоненькие стружки разделают — белые, чистенькие. Этими стружками все гнездо устлано. Вот и получается постелька мягкая, пружинистая и всегда сухая. Бобры хоть и на болоте живут и почитай полжизни в воде проводят, а сырости в гнезде не любят. Вынырнет в хатку из водоема и никогда мокрый на постель не полезет: сперва сядет у входа, шкурку лапками отожмет хорошенько, отряхнется, тогда уж и на покой отправляется.

— А зимой им, наверно, туго приходится? — спросил я.

— Конечно, не сладко. Как только водоем покроется толстым льдом, их там в воде и прикроет, будто крышкой, из-подо льда трудно выбраться. Вот и сидят почитай всю зиму в своей хатке, света белого не видят. А если проголодаются, вынырнут из хатки прямо в воду и плывут подо льдом к берегу, где у них еда заготовлена.

— Какая еда?

— Да разные сучья, ветки, больше всего осиновые. Бобры еще с осени начинают к зиме запасы готовить: валят осинник и таскают его в воду, под берег. Взрослый бобр на зиму себе несколько кубометров заготовит. Зимой ему приходится одной моченой корой пробавляться. Вытащит из-под берега ветку и плывет с нею подо льдом в свою хатку; приволочет, тогда уже есть начинает. Всю зиму бобры либо в хатке, либо в водоеме находятся. Зато как потеплеет немножко, появятся на реке продухи, бобры сразу из-подо льда повылезут. Тут у них игрища, свадьбы их начинаются. Ночью выберутся на лед — и давай жировать, баловаться. Бобр вокруг бобрихи так и увивается, поглядеть — умора! Сам неуклюжий, толстый, будто кулек с мякиной, а уж гак бодрится, иной раз даже подпрыгивает. Или оба поднимутся на дыбочки и ну бороться, кто кого осилит. Сами борются, а сами охают, стонут. Если в эту пору да при луне затаиться где-нибудь возле речки — такого насмотришься, что и уходить неохота. Уж больно они потешные! Поиграют, повозятся и опять под лед, в хатку к себе. А то иной раз отправятся по снегу в лес — значит, охота им свежей коры поесть, моченая-то, видать, за зиму надоела.

— А когда же бобрята у них родятся?

— Это уже весной, в конце апреля или в начале мая. У молодых-то, по первому разу, один или два бобренка бывает. А у тех, что постарше, всегда по два и по три.

— А в этой хатке, как вы думаете, есть бобрята?

— Не думаю, а наверное знаю: два бобренка имеются. Они уж большие: плавают, ныряют, от родителей ни в чем не отстают.

— А сейчас они в хатке или в водоеме?

— Скорее всего, в водоем ушли. Теперь, летом, им всюду схорониться можно. Вишь какие заросли, какая гущина! Разве увидишь их? Только ночью на кормежке и можно подкараулить.

В лунную ночь

Едва начало смеркаться, я снова был уже на берегу лесной речушки. Мой проводник выбрал мне хорошее место для наблюдений. Невдалеке от воды лежала толстая, поваленная бобрами осина. Звери давным-давно обгрызли с нее и утащили в воду все сучья и ветви, оставив на берегу только покрытый жесткой корою ствол. Теперь бобры не посещали этого дерева, а хлопотали ночами тут же поблизости, в молодом осиннике. Об этом явно свидетельствовали свежие погрызы и плотно утоптанная трона из водоема.

— Ветер сегодня дует с реки на берег, — сказал проводник, — значит, бобры вас не учуют. Сидите смирно, не шумите, не кашляйте — насмотритесь вдоволь.

Мой наставник ушел, оставив меня одного. Я испытывал приятное волнение от мысли, что через какие-нибудь полчаса, час, может быть, мне удастся понаблюдать интересную, скрытую от посторонних глаз жизнь осторожных лесных зверей — тех самых зверей, о которых рассказывают столько удивительных, почти сказочных историй.

Я устроился поудобнее в развилке лежащего дерева, надел накомарник и стал ждать.

Солнце давно уже спряталось за лес. С востока медленно поднималась луна. Над луной, касаясь ее, протянулось продолговатое облако, очень похожее на опущенную руку. Оно вместе с луной поднималось вверх. Казалось, огромная рука поднимает над горизонтом желтовато-красный фонарь.

Кругом было тихо; только далеко в усадьбе заповедника наигрывала гармоника.

Но вот, откуда-то с заболоченной низины, раздались отрывистые гортанные звуки. Было похоже, что там взлаивает собака: «Гав!» С минуту молчание — и потом снова: «Гав, гав!»

Слушая эти лающие звуки, я тут же вспомнил, как много пришлось мне когда-то потратить времени и сил, чтобы проследить, кто именно по ночам на болоте так странно кричит. Но теперь я хорошо знал таинственного ночного крикуна. Я нарочно присел как можно ниже, чтобы получше видеть небо над самым болотом.

Вот низко над зарослями камышей показался темный силуэт летящей птицы. Она летела совершенно бесшумно, редко махая широкими мягкими крыльями. В тишине ночи снова послышался над болотом ее громкий, отрывистым крик: «Гав, гав!» Это вылетела на ночную прогулку одна из самых странных по виду болотных птиц — выпь. Днем она обычно забирается в густые камыши и сидит там до сумерек. Если выпь заслышит что-нибудь подозрительное, она в один миг встанет столбиком, вытянувшись среди камышей, и замрет в этой позе, сама похожая на какую-то бурую, засохшую камышину. Только с наступлением темноты эта странная птица выбирается из болота и начинает бесшумно летать над ним, изредка нарушая тишину ночи своим громким, лающим криком.

Еще одна небольшая острокрылая птица бесшумно мелькнула надо мной и, сделав в воздухе замысловатый пируэт, исчезла в темноте. Это ночной охотник за бабочками и другими крупными насекомыми — козодои тоже вылетел на охоту.

Козодоя часто называют ночной ласточкой. Однако на ласточку он. похож только тем, что так же ловко хватает в воздухе насекомых. Своим видом он совсем не походит на эту миловидную птичку. Оперение у козодоя бурое, совиное. И особенно интересен рот. Вернее, это не рот, а широкая пасть. Ею-то козодой и хватает с удивительной ловкостью на лету крупных ночных насекомых.

Из леса послышался крик совы. А вот негромко, как бы нехотя, заквакала лягушка.

Сидя в развилке дерева, я слушал все эти столь знакомые мне ночные звуки, поглядывал на тусклый блеск воды, освещенной луною, и мне стало казаться, что я сижу на рыбалке, что, может, уже пора встать, пройтись по высокой росистой траве, осмотреть поставленные на ночь удочки.

Но тут неожиданно где-то совсем близко раздался легкий всплеск воды, потом какой-то шорох.

Я внимательно пригляделся и сразу же замер. Из реки на берег не спеша вылезал бобр. Его темный силуэт мне был хорошо виден на серебристом фоке воды.

Толстый, солидный зверь выбрался на сухое место, огляделся и стал прислушиваться и принюхиваться. Не обнаружив ничего подозрительного, бобр уселся на задние лапы и начал передними, как руками, отжимать воду со своей шкурки. Он забавно поглаживал себя по бокам, по животу. Окончив «обтирание», бобр встал на все четыре лапы и, волоча по земле широкий, плоский, как лопата, хвост, не спеша, вперевалочку побрел по троне от воды к осиннику. На пути зверь несколько раз приостанавливался и чутко прислушивался, даже один раз, видимо испугавшись чего-то, бросился обратно к воде. Но потом снова остановился, долго слушал, нюхал и, очевидно, успокоившись и решив, что это ложная тревога, снова побрел к осиннику.

Добравшись до первых деревьев, бобр немного походил среди них, будто примериваясь и выбирая, с какого начать. Наконец он облюбовал молодую осинку, примерно в руку толщиной, и присел возле нее. Затем он привстал на задние лапы, уселся поудобнее, обхватил передними лапами ствол дерева и принялся за работу. Послышался легкий хруст — это бобр своими сильными резцами начал грызть древесину.

Работая, зверь медленно передвигался вокруг дерева.

Я осторожно взглянул на ручные часы. Освещенные фосфором стрелки показывали десять минут одиннадцатого. «Сколько же времени потребуется бобру для того, чтобы свалить это деревце?» Я думал, что он проработает с полчаса, однако не прошло и десяти минут, как раздался шум падающего дерева.

Четвероногий «дровосек» отскочил в сторону, но, как только дерево упало, вновь быстро подбежал к нему. Ветви упавшей осины заслонили от меня бобра. Мне не было видно, что он там делает.

Но тут я вдруг заметил, что из воды по той же троне вышел второй бобр и тоже направился к сваленному дереву. Этого бобра мне было хорошо видно. Добравшись до осины, он быстро отгрыз от нее довольно толстую ветку и, держа ее в зубах, поволок по тропинке к реке. А вот и первый бобр спешит следом и тоже тащит в зубах длинную ветку. Добравшись до берега, оба зверька уселись у самой воды и начали с аппетитом обгрызать с принесенных ими ветвей кору и молодые побеги. Управившись с этой едой, бобры тем же путем отправились к сваленному дереву за новыми ветками.

Вскоре к двум взрослым бобрам присоединились еще два молодых. Они были значительно меньше и напоминали толстых, неуклюжих щенят. Бобрята, так же как и родители, вперевалочку, не торопясь, отправлялись к лежавшей осине, тоже отгрызали от нее ветви, тащили к воде и потом, сидя на бережку, лакомились корой и побегами.

Потом вся бобровая семья отправилась в речку, плавала там, пыряла, вытаскивала на берег какие-то длинные водяные растения и поедала их, видимо, с большим аппетитом. Затем бобры занялись ремонтом своей плотины в том месте, где в ней просачивалась вода. То один, то другой из зверей вылезал на берег и, схватив в зубы обгрызенный кусок дерева, тащил его к плотине. Неуклюже вскарабкавшись на нее, он укладывал принесенную ношу пли же, приподнявшись на задние лапы, пытался воткнуть свой обрубок в илистый грунт. При этом зверек придерживал обрубок передними лапами. Затем бобр пырял и вновь появлялся на плотине, шлепал чем-то по ней — очевидно, замазывал щели в своей запруде илом, который доставал со дна.

К сожалению, бобровая плотина находилась от меня довольно далеко. К тому же луна часто пряталась за облака, все подергивалось беловатой мутью, и мне трудно было наблюдать за работой зверей. Насколько я мог видеть, молодые бобры ни в чем не отставали от стариков. Они так же таскали обглоданные сучки и палки и так же старались приладить их к общей постройке.

Несколько раз за ночь у бобров неожиданно и, казалось, без всякого повода возникала тревога. В ночной тишине вдруг раздавался резкий удар хвоста по воде — сигнал об опасности, и все бобры тут же бросались в воду и исчезали. Проходило не менее получаса, пока звери вновь появлялись на поверхности, внимательно обследовали все кругом и тогда уже принимались вновь за прерванную работу.

Наблюдая за этими удивительными животными, я и не заметил, как прошла короткая ночь.

Луна закатилась, начал брезжить рассвет. Бобры все еще хлопотали, кто в воде, кто на берегу. Но под самое утро над рекой поднялся густой туман и совсем скрыл от меня четвероногих строителей.

Делать было нечего, пришлось уходить домой. Добравшись до домика наблюдателя, я забрался на сеновал и там отлично выспался после бессонной ночи.

На отлове

Рассказы наблюдателя и особенно ночь, проведенная на берегу Усманки, познакомили меня с тем, как живут бобры в глуши лесов и болот. Конечно, это было только самое мимолетное, самое поверхностное знакомство. Я сразу почувствовал, что не одну ночь, а целые месяцы нужно провести на берегах этих лесных речушек, чтобы как следует, по-настоящему изучить жизнь замечательных четвероногих строителей. Но откуда же взять столько времени? Мне уже нужно было ехать дальше, на речку Ивницу, знакомиться с тем, как сотрудники заповедника отлавливают бобров для их содержания на ферме и для отправки в другие заповедники.

Отлов проводился совсем в другом конце заповедника, и я отправился туда на подводе.

У лесной сторожки, куда мы приехали, я встретил научного, сотрудника заповедника Игоря Васильевича, который на этом участке руководил отловом бобров, и вместе с ним пошел на речку.

По дороге Игорь Васильевич рассказал мне, что его бригада ловит уже второй день, ио условия отлова очень трудные и пока что поймали только одного зверя — старую бобриху.

— А как вы думаете, сегодня удастся поймать?

Игорь Васильевич пожал плечами:

— Кто знает! Вот сами увидите, как приходится их ловить.

Пройдя лесом около километра, мы вышли в пойму небольшой речушки. Вся пойма была сплошь заболочена; она густо заросла камышом, кустами тальника и черной ольхой. Собственно, ни реки, ни вообще открытой воды не было видно. Перед нами была густо заросшая, заболоченная низина, а по сторонам ее возвышался лес.

Мы спустились в низину. Под ногами захлюпала вода, терпко запахло болотными травами. Растительность была выше пояса, а нередко укрывала пас с головой. Мы с трудом пробирались по топкой трясине, раздвигая руками цепкие болотные заросли.

— Осторожнее, проток! — сказал мне Игорь Васильевич.

Действительно, дорогу нам преграждала узкая, будто прорытая кем-то канава. Я попробовал палкой ее глубину. «Ого, да тут около метра! Вот бы ввалился!»

— Это бобры проход себе проделали, — пояснил Игорь Васильевич. — Они по таким протокам сами плавают и сучья в речку сплавляют.

Скоро мы натолкнулись на второй, третий, четвертый бобровые протоки. Видимо, все болото было пронизано этими своеобразными водными путями зверей.

Неожиданно впереди я услышал голоса. Мы вышли на открытую луговину. Здесь я увидел троих людей — очевидно, ловцов: двух взрослых и одного паренька лет шестнадцати — семнадцати. Все трое были мокрые выше пояса. Ловцы переходили через луговину и перетаскивали какие-то сачки на палках — вроде тех, которыми вычерпывают из невода рыбу, — топоры, лопаты и колья. Мы поздоровались и присоединились к бригаде ловцов.

Войдя вновь в заросли камышей, мы с большим трудом добрались до бочагов[4] открытой воды. Эти бочаги и представляли собой русло речки Ивницы. Они сообщались друг с другом узкими протоками, сплошь заросшими осокой и камышом. А по берегам было почти непроходимое болото — топь, заросли лозняка, коблы, на которых росли корявые ольхи, и снова кругом трясина, осока и камыши.

— Где же ловить? — изумился я. — Их ведь здесь не найдешь.

— Ничего, находим помаленьку, — отозвался крепкий, коренастый парень — бригадир по отлову.

Я с любопытством и, признаюсь, с недоверием в успех дела стал следить за тем, как все трое ловцов, войдя по пояс в воду, начали что-то ощупывать под болотными кочками, под корнями ольхи, совали, куда-то под воду колья, искали какие-то проходы, выходы…

«Да там же сплошь одни промоины воды, нет ни суши, ни берега, — подумал я. — Всюду переплелись в воде корни и корневища, что же среди них можно нащупать?»

Неожиданно бригадир весело крикнул:

— Вот тут ход прямо под ту кочку пошел! Ну-ка, пошарь под ней.

Второй ловец сунул колом куда-то в воду, под кочки.

— Насквозь идет, наверно, под те коблы, — ответил он.

Все трое перебрались к коблам, на которых росла ольха, и начали совать под них колья.

— Гляди, пошел! Вон, вон пузыри! — закричал кто-то из ловцов.

— Держи, не пускай в проток! — отозвался бригадир.

Паренек схватил сачок и быстро перегородил нм узкий проток воды из одного бочага в другой.

Я тоже подбежал к месту ловли.

— Затыкай! Второй проток затыкай! — командовал бригадир.

Вдруг я заметил, что на поверхности бочага из глубины воды показалась струйка пузырей. Это бобр, плывя у самого дна, выдохнул воздух. Судя по пузырям, бобр плыл к незагороженному протоку.

«Уйдет!» При одной этой мысли меня сразу же охватил охотничий азарт. Схватив валявшийся тут же второй сачок, я бултыхнулся по пояс в воду и загородил сачком свободный проток из бочага.

Выходы зверю отрезаны. Ио здесь ли он или успел уже улизнуть? Мы все замерли, стоя в воде и не спуская глаз с ее поверхности. Но она нигде даже не дрогнула.

— Неужели он столько времени может быть под водой? — тихо спросил я одного из ловцов, стоявшего рядом.

Тот кивнул головой и так же тихо ответил:

— Ляжет на дно и не пошевельнется. Минут пятнадцать может так пролежать.

Прошло с получаса, а признаков зверя не было заметно.

— Видать, ушел! — с досадой сказал бригадир. — Нужно в следующие бочаги переходить, там пошарить.

Мы с Игорем Васильевичем, оба мокрые до нитки, побрели прямо по воде вслед за ловцами.

Опять начались поиски под водой, в этом бесконечном подводном лабиринте среди корней и промоин воды. И опять по каким-то неуловимым для меня приметам бригадир обнаружил под одним из коблов присутствие зверя.

— Копай землю здесь. Подрубай корни. Загораживай сачком проход!'- командовал он.

И мы все, то прокапывали узкий глубокий колодец, то подрубали корень и засовывали в щель длинный кол, то затыкали сачком какой-то подводный ход.

И вновь во время этой возни в трясине, в путанице корней и корневищ раздался взволнованный крик:

— Пошел, пошел!

На поверхность воды поднялась тонкая струйка пузырьков. Мы бросились заставлять сачками выходы из бочага. На этот раз я очутился рядом с Игорем Васильевичем. Он держал сачок, а я, стоя тут же, загораживал собой свободную часть прохода.

Вдруг перед нами на поверхности воды совершенно бесшумно показалась бурая голова зверя. Она показалась только на мгновение и так же бесшумно скрылась в глубине. Я даже думал, что мне это только почудилось. Но Игорь Васильевич легонько свистнул и указал бригадиру на то место, где только что появлялся зверь.

Бурля водой, бригадир подбежал к нам и начал ощупывать ногами дно. Но бобр снова исчез.

— Вот окаянный-то! — не выдержал бригадир. — Опять проскочил где-то.

— Да вот он! — неожиданно завопил парнишка, хватая кого-то руками в воде.

Не успел я опомниться, как бригадир был уже там. Он тоже сунул руки под воду. Что-то заплескалось, и я увидел крупного зверя. Его вытаскивали из реки.

— Давай мешок! Подставляй! Завязывай!

Бобр был пойман. Он барахтался в мешке, стараясь из него вырваться.

Мокрые до ушей, но возбужденные и довольные этой удачей, выбрались мы на берег. Парнишка торжествовал — ведь именно он прямо руками схватил бобра.

— Стою в воде и чувствую, будто мне что-то в колени ударилось, — думал, щука. Потом еще. Глянул, а он вот тут, у самых ног! Я его цаи за лапу — стой, не вырвешься! А тут и Аким подскочил…

— Ну, брат, счастлив ты! — покачал головой бригадир. — Разве можно его так просто за лапы хватать? Хорошо, что он тебя не хватил. Видал, какие у него зубищи? Враз кость перекусит. Его умеючи брать надо, не то беды наживешь. Знаешь, что один раз на отлове случилось? — добавил он. — Вот так же гоняли, гоняли бобра, никак поймать не могут. Наконец совсем к берегу приперли, некуда ему больше деваться. Тут он как выскочит на берег — и бежать. Ловцы за ним. Хотели уж прямо руками хватать. А он обернулся — да на людей. Как собака бросается. Ребята — врассыпную: кто на дерево, кто на пень… Всех разогнал, а сам опять в воду и до свиданья. Так и не поймали… Вот, брат, что значит старый бобр. Его рукой не больно возьмешь.

— Ишь ты, какой сердитый! А я и не знал, — усмехнулся парнишка.

Мы отдохнули немного и начали заделывать и засыпать землей только что прорубленные нами в коблах и кочках щели.

— А наши раскопки не потревожат других бобров? — спросил я. — Будут они здесь опять водиться?

— Конечно, будут, — ответил Игорь Васильевич. — Вы знаете, — продолжал он, — мы как-то при ловле всю бобровую хатку разломали, а бобров поймать не смогли, да еще лопату на этом месте забыли. Через день приходим туда за лопатой, глядим — что за диво: на том же месте опять бобровая хатка построена, а из самой верхушки рукоятка нашей лопаты торчит. Значит, бобры и ее в свою постройку заделали. Так и пришлось им лопату оставить, не хотелось из-за нее второй раз их жилище тревожить.

— Ну что же, будем мы еще сегодня ловить? — спросил я.

— Нет, сегодня, пожалуй, уже поздно, надо в сторожку идти. Завтра других половим. Здесь еще штуки четыре осталось, всех надо выловить.

На обратном пути, перебираясь через узкий, неглубокий проток, я увидел какое-то странное сооружение: над самой водой висела на веревке тяжелая металлическая клетка без дна.

— Это ловушка для бобров, — пояснил мне Игорь Васильевич. — Видите, от нее в воду натянута бечевка, а на дне сторожок. Если бобр пойдет этим протоком, он обязательно зацепит за сторожок. Тут ловушка упадет и накроет его.

— Остроумно придумано, — сказал я. — Не нужно сачком ловить и норы портить.

— Так-то оно так, — кивнул головой Игорь Васильевич, — да только всю семью ловушками, пожалуй, не выловишь, вот и приходится применять различные способы.

Мы вернулись в сторожку. Пойманного бобра в этот же день отправили на ферму, и я решил поехать туда же, чтобы посмотреть, как его устроят на новом месте.

Но перед отъездом мне удалось увидеть еще одно любопытное зрелище.

Накануне была поймана бобриха. Она оказалась старой. Ее решили не везти на ферму, а окольцевать и выпустить обратно в тот же водоем.

Бобриха сидела в перевозной клетке. Ее осторожно вытащили оттуда и продели в ушную раковину алюминиевую пластинку с номером. Предварительно пластинка и ухо зверя были продезинфицированы.

Окольцованную бобриху посадили, в мешок, один из ловцов взвалил его на плечи и потащил пудового зверя по пойме через кочки и тростники к самой воде. Я следовал за ловцом. На берегу парень, несший бобра, снял мешок с плеча, потихоньку развязал его и осторожно вытряхнул зверя на берег.

В первую секунду бобриха, очевидно, не могла понять, где она и что ей теперь надо делать. Но вот она как будто опомнилась, огляделась, сделала несколько шагов к воде и вошла в нее. Вошла совершенно бесшумно. Ни малейший плеск не выдал присутствие зверя. Так же бесшумно бобриха отплыла от берега на середину бочага и погрузилась в воду. Казалось, что она утонула. Только легкая струйка пузырьков воздуха, появившаяся на поверхности, указывала нам подводный путь зверя. Пузырьки уже у противоположного берега, исчезают под одним из коблов, поросшим ольхой…

— Ушла, — сказал парень. — Наверно, обрадовалась, что опять на волю попала.

И мы пошли к подводе, чтобы ехать на ферму и везти туда другого пойманного бобра.

Из прошлого

На следующий день, прежде чем отправиться осматривать бобровую ферму, я решил сначала зайти к заведующему научной частью заповедника и попросить его рассказать мне об этой ферме.

— Да что же вам рассказать? Ничего достопримечательного у нас, кажется, не было и нет. Работаем, разводим бобров, вот и все, — ответил мне Леонид Сергеевич.

— Нет, не всё, — возразил я. — Ведь не всегда же эта ферма существовала. Когда-то вы ее организовали, с чего-то начали работу, приручали бобров, учились ухаживать за ними… Вот об этом и расскажите, пожалуйста.

— Давненько все это было-то, — улыбнувшись, сказал Леонид Сергеевич. — Уж я и не упомню всего… Ну что же, попробую, расскажу о том, что припомню… — Он помолчал минуту, видимо собираясь с мыслями, и потом начал: — Организовали мы бобровую ферму еще в 1932 году, скоро уже двадцатипятилетие праздновать будем. Тогда Наркомвнешторг закупил в Америке пятерых бобров. Всех этих животных решили передать нам: Выпускать их прямо в речку, конечно, не имело смысла. Они бы там незаметно исчезли среди местного поголовья. Да и трудновато пришлось бы им на новом месте — ведь бобры не больно пускают пришельцев на обжитые ими места. Значит, нужно было их в клетках держать. А как к этому приступить, неизвестно. У самих опыта еще не было никакого, и в иностранной литературе тоже данных не имелось. Ведь за границей бобров, в основном, разводят в естественных условиях. Ну, мы все-таки решились на пробу. А проба была не из дешевых: за каждого купленного бобра заплачено около полутора тысяч золотом. Сами понимаете, какая это сумма.

Начали мы с того, что построили в помещении бывшего монастыря загончики и рассадили туда наших иноземных питомцев. Тут же приступили и к отлову своих бобров. Решили — раз уж ставить опыт, так ставить как можно шире. За август и сентябрь отловили двадцать шесть бобров. Вот с этим поголовьем и начали работу по их разведению. Прежде всего возник вопрос: чем бобров кормить? Стали давать им разные ветки, осину, иву, болотную растительность, пробовали даже рыбой кормить. Конечно, до нее ни один бобр и не дотронулся, так что от кормления рыбой мы тут же отказались. В общем, с питанием и содержанием бобров в клетках все быстро пошло на лад; бобры прижились у пас довольно легко.

Прожили они год, другой, отъелись; внешний вид у всех прекрасный, как будто бы все в порядке, а на самом деле никуда не годится — звери-то ведь не размножаются. В чем тут причина, не поймем. Вот с этой задачей пробились мы не одни еще год.

Наконец решили организовать у клеток непрерывные наблюдения за животными. А сделать это было совсем не легко. Бобр ведь ночной зверь — днем он в домике спит, а гуляет и кормится ночью. Попробуй-ка понаблюдай за ним! Электричества у нас тогда еще не было, пришлось над загончиками повесить керосиновые лампы. Первое время этот свет беспокоил зверей. Оли, должно быть, никак не могли попять, что это такое: не то луна, не то звезды. Вылезут, бывало, из своих конурок, на задние лапы встанут и тянутся к лампам — любопытно им разглядеть их получше. Но постепенно все бобры к этому освещению привыкли, перестали обращать на него внимание и начали по ночам заниматься своими делами…

Вот бы вам, когда нужно было сюда приехать, — неожиданно улыбаясь, прервал свой рассказ Леонид Сергеевич. — Поглядели бы собственными глазами, что они только проделывали. Бывало, как выйдут на прогулку да как примутся за дела, такой шум, грохот поднимут — за километр слышно. Кто не знает, и не поймет, что такое по ночам на ферме творится: то ли строят что, то ли бочки пустые с места на место перекатывают. А это, оказывается, наши бобры физкультурничают или просто балуются, кто их там разберет.

Бывало, как выйдут из домиков, напьются, выкупаются в корыте и давай развлекаться: один дверцы в клетке начинает трясти, другой перетаскивает с места на место осиновые поленья. Ему их для еды положили, а он старается одно на другое пристроить. Приладит пирамидкой и сам на них лезет. Конечно, вся постройка сразу рухнет, он тоже на пол шлепнется. И вот ведь какой настырный! Привстанет, отряхнется и опять за свою городьбу принимается. Каждый бобр всю ночь по-своему развлекается. Шум, гам такой стоит, хоть затыкай уши и беги вон… А один бобр занятнее всех оказался — прямо хоть в цирк отдавай. Бывало, ухватит свою кормушку и толкает ее перед собой, как тележку. По всему загончику и ездит из угла в угол.

За ночь наши бобры наедятся, набалуются вдоволь, а под утро все по своим домикам разбредутся — спать до следующего вечера. Наблюдали мы за ними и удивлялись: все звери сытые, веселые, ручные стали, людей совсем не боятся, — все бы, кажется, хорошо, а вот приплода нет и нет. В чем же тут дело?

— Тогда попробовали мы одну пару вывести из помещения и содержать в более естественных условиях. Построили вольеру на самом берегу Усманки, туда пару бобров и посадили. Было это еще осенью 1933 года. И вот оказалось, что, несмотря на холодную зиму, бобры прекрасно перезимовали в открытой вольере. А весной, помню, второго мая, прибегает ко мне дежурный зверовод и сообщает новость, да еще какую! В бобрином домике кто-то пищит — должно быть, бобрята. Ну, мы, конечно, к вольере, слушаем — действительно, пищат. Очень хотелось открыть домик и посмотреть, но разве можно! Еще напугаешь мать, начнет волноваться, замнет детей, затаскает в зубах или кормить бросит.

Решили ждать. У домика установили круглосуточное дежурство. Отмечали по часам, что могли расслышать или увидеть. Ночью оба бобра, самец и самка, выходили из домика, ели корм и даже купались, потом опять забирались в свое жилище. Так мы всю ночь и продежурили. Но к утру писк бобрят стал слышаться почему-то реже, потом они совсем замолчали. Долго прождали мы, все прислушивались. А в домике тишина. Наконец решили — будь что будет. Открыли крышку, глядим — в гнезде на подстилке два бобренка, и оба мертвые. Вынули их, рассмотрели хорошенько: уж очень малы, будто недоношенные какие-то.

Вы понимаете, как это нас всех огорчило? Все надежды, значит, задаром пропали. Единственное утешение оставалось в том, что мы получили в неволе первый приплод, хоть и совсем неудачный, а все же приплод.

С этих пор всех бобров мы перевели из закрытого помещения в наружные вольеры на берегу Усманки и устроили их так, чтобы наши звери жили возможно ближе к естественной обстановке. Домики сделали из бревен, а выгул в каждой вольере заканчивался купальней в реке. Трудов и хлопот с переводом бобров на новое местожительство потратили немало, по зато они не пропали даром: на следующую весну одна из бобрих родила двух бобрят, да еще каких!

При воспоминании об этом счастливом событии Леонид Сергеевич сразу заулыбался. Видно было, что и теперь, почти через двадцать лет, он вновь переживает что-то такое хорошее, чего не забудешь всю жизнь.

— Вы не поверите, какое это для всех нас было событие. Ведь решили самую главную задачу — получили в неволе у бобров нормальный, здоровый приплод. Значит, не пропали зря все старания, все бессонные ночи у клеток. А ночи-то бывали, ой, как нехороши, особенно зимою! На дворе вьюга, мороз, да и в помещении немногим теплее. Иной раз и керосину не очень хватало. Ламна еле горит, темно, тоскливо, а ночь тянется, тянется, конца ей нет. И вот за все невзгоды, за все труды — награда.

В этот день на ферме был настоящий праздник. Куда ни пойдешь, кого пи послушаешь — везде только и разговору, что о бобрятах. А уж до чего они хороши были: толстые, мягонькие! Глаза сразу же приоткрыли, и зубы-резцы наметились. Правда, в первый день резцы были еще прикрыты тоненькой пленочкой, а уже на второй окончательно прорезались. Один бобренок родился бурый, а другой совсем черненький. Бобриха-мать от них, помню, и не отходит, обнюхивает, облизывает и урчит как-то совсем по-особенному.

— А как же папаша-бобр к малышам отнесся? — спросил я.

— Он их и не увидел. Мы его еще задолго в отдельное помещение отсадили. Ведь у зверей, особенно в неволе, самец иной раз не очень-то жалует детей. Бывают случаи, даже загрызает их. Но на этот раз все обошлось вполне благополучно. Мы торжествовали победу… — Леонид Сергеевич на минуту задумался. — Да, победу, — повторил он. — Но только далеко еще не полную. Ведь из всех бобров, которые жили тогда на ферме, принесла приплод только одна бобриха. Остальные почему-то не дали. Значит, что-то неладно в самом их содержании. Стали думать: в чем же недочет, что у пас не так, как в природе? И вот что решили. Первое — это разница в температуре. В природе бобровая хатка куда лучше утеплена, чем наш искусственный домик. Значит, надо попробовать его утеплить, сделать из более толстых бревен. А второе — наверно, дело в кормлении. В природе бобры осенью отъедаются, а зимой им приходится в основном питаться теми запасами веток, которые они заготовили под воду еще с осени. А на моченой коре не очень разъешься…

Так обстоит дело в природе, а у нас на ферме как? Мы и лето и зиму своих бобров, бывало, как на убой, кормим. Они у нас к весне совсем зажиреют, станут вялые, неподвижные. Может, в этом-то и причина, что они у нас не размножаются? Не попробовать ли кормить их зимой меньше?

Так всё и сделали: утеплили домики, изменили кормовой режим. И что же вы думаете, на следующую весну все пять самок дали приплод. Родилось тринадцать бобрят, и все как на подбор, один лучше другого. Вот теперь это была уже полная победа. Теперь мы могли ответить на много вопросов, которые в науке были еще не решены.

Раньше, например, спорили о том, сколько времени носит бобрят беременная бобриха. Одни ученые говорили — сорок дней, другие — девяносто. А вот паши наблюдения показали, что у бобров беременность продолжается от ста трех до ста семи дней, у американских — на два дня больше, чем у наших. И насчет внешнего вида бобрят тоже все было выяснено. Оказалось, что родятся они не голыми и не слепыми, как думали некоторые ученые, а в шерсти и с приоткрытыми глазками, с намеченными резцами. Теперь на все эти спорные вопросы мы дали ясный и точный ответ. Но самое главное было, конечно, в том, что мы уже умели разводить в неволе этих ценных зверей. Вы понимаете, какие это открывало перспективы?

— Конечно, понимаю, — ответил я. — Ну, а что же с бобрятами дальше было?

— За бобрятами мы продолжали вести наблюдения: как они растут, развиваются, как постепенно переходят к самостоятельной жизни. Вначале малыши вовсе не показывались из домика, и матери тоже большую часть времени сидели с ними в гнезде. Выйдут, бывало, бобрихи, поедят, искупаются — и назад. Так прошло недели две. Потом бобрята стали понемножку вылезать наружу. Сперва матери беспокоились, загоняли малышей обратно в домик. Схватит зубами за шиворот и несет, а чтобы бобренок опять не выскочил, выход из домика стружками затыкает.

Бобры и в природе точно так же с детенышами поступают. Дело в том, что бобренок двух — трех педель еще очень мал и легок. В нем пуху больше, чем тела. Плавать он может отлично, а нырять не может, так и держится на поверхности, как поплавок. А вы сами понимаете, как это опасно. Тут его любая хищная птица схватить может. Вот, значит, бобриха-мать и не дает из гнезда вылезать бобрятам, пока они не окрепнут. И у нас на ферме то же самое было.

Но мало-помалу бобрята окрепли, подросли. Тогда и бобрихи немного успокоились. Постепенно малыши начали выбираться из домиков. Забавные приходилось видеть картины. Бывало, первая выхолит бобриха, большая, толстая; выходит медленно, вперевалочку, а следом за ней детвора поспешает. И все семейство направляется к водоему купаться.

А то как-то раз, глядим, вылезает бобриха из домика, а бобренок у нее на хвосте, как на лопате, сидит. Так и выехал на прогулку.

Я живо представил себе эту картинку:

— Вот бы сфотографировать!

— Да, фотографировать у нас многое можно, — согласился Леонид Сергеевич. — Мы и сами наших бобрят не раз снимали. Росли они быстро. Вскоре начали уже вместе с матерями растительный корм есть: морковь, свеклу, конский щавель, клевер. Ну, конечно, и ветки осиновые. Это ведь для бобров самый обычный корм… Все лето и осень прожили бобрята со своими матерями. Стала приближаться зима. Мы с нетерпением ждали первого снега. Хотелось понаблюдать, как же бобрята к нему отнесутся. И вот наконец снег пошел. Много сразу нападало, всю землю укрыло. В первый день, видать, бобрята струсили, даже боялись выходить из домиков. Выглянут, увидят, что кругом все бело, и назад. Верно, долго пришлось бы нм так сидеть, но тут помогли бобрихи. Им-то ведь не впервой ходить по снегу. Ходят себе как ни в чем не бывало, вязнут по самое брюхо, а все же идут.

Помню, остановились мы как-то у одной вольеры и наблюдаем. Бобриха из домика вышла, глядь, и бобрята за ней: понемножку, понемножку и тоже следом за матерью по снегу побрели. Так и добрались до самого водоема.

Бобриха начала его ото льда очищать, льдины на берег выпихивать… Смотрим, и бобрята от матери не отстают: подгонят льдинку к самому берегу и ну ее передними лапами на сушу толкать.

Очень скоро бобрята со снегом и вовсе освоились. Бобры принялись лепить из него крытый коридор, пристраивать его к входу в домик, чтобы: туда ветер не задувал. Вот уж когда мы насмотрелись на их работу!

Для строительства они брали и снег, н льдины, и осиновые палки. Сперва обгрызут с них кору, а потом на постройку пустят. Воткнет, бывало, палку в снег, льдинку к ней привалит, а потом еще снегом все щели: заделывает. Отличные тамбуры получились. И молодежь не хуже родителей работала.

Видим, бобрята наши совсем взрослые стали, приспособились к самостоятельной жизни; значит, матери им уже не нужны.

Тут мы решили старых бобрих отсадить в другие вольеры и опять соединить их с бобрами. Думали, это будет нетрудно сделать. Однако за полгода бобры друг от друга отвыкли и встретились не очень дружелюбно. Некоторые так сцепились — никак не растащишь. Пришлось даже особую перегонную клетку делать и их сперва туда сажать. Эта клетка у нас решеткой на две половины перегорожена. Вот бобры сначала через решетку познакомятся, обнюхаются, а потом уж мы дверцу откроем и соединим их…

Леонид Сергеевич помолчал немного и добавил:

— Да, хлопот, возни было немало, пока научились как следует управляться с бобрами! Зато, нужно правду сказать, и толк из этого получился: ведь на ферме — это не то что в природе, тут мы могли по желанию соединять в пары именно тех зверей, каких нам было нужно, выводить бобров с более темным мехом, более крупных, с более спокойным характером. В общем, работа у нас развернулась вовсю, да только не надолго.

— Почему же? — спросил я.

— Как почему? Наступил сорок первый год, война. Ведь фашисты Воронеж брали, а оттуда до нас рукой подать. Вот и пришлось всю работу сворачивать. Директор приказал бобров, которые на ферме были, выпустить в речку, чтобы врагу не достались. Я в то время на фронте был, сам не видал, а рассказывают — открыли дверцы в вольерах, думали, что звери сейчас же выскочат в речку и уйдут, но получилось совсем иное: большинство бобров ни за что не хотели уходить. Выйдут из вольеры, поплавают в речке и назад спешат. А другие и вовсе даже из домика не выходят. Так и пришлось их насильно гнать.

Выгнали кое-как всех и дверцы в вольерах закрыли. Что тут только, говорят, поднялось! Вся река возле фермы так и кишит бобрами. Плавают возле вольер, на решетку карабкаются, хотят домой пробраться.

В эти дни сотрудников в заповеднике мало осталось: какие мобилизованы, какие эвакуировались. На ферме работал только один старый зверовод, Степан Сергеевич. Он-то и выпускал в речку своих питомцев.

Подумайте, каково ему было тех самых зверей, которых он собственными руками выкормил, выходил, приручил, выгонять теперь с фермы! Выгонит, а они назад спешат, на берег вылезают, следом за ним бегут.

Вот так и мучился Степан Сергеевич: каждый день с фермы бобров разгонял. Да только видит, все равно не уходят они.

А тем временем наши войска стали фашистов от города оттеснять. Тут в заповеднике решили снова ферму налаживать, открыли дверцы вольер, дали бобрам* возможность домой вернуться. Но, конечно, далеко не все вернулись. Некоторые от места отбились, уплыли далеко, а другие уже одичали. Плавают около, а в вольеру идти не хотят.

Начал Степан Сергеевич их заманивать. В положенный час кормления придет на берег и примется ведрами греметь.

Глядь, один, другой, третий бобр плывут к нему и прямо на берег выходят. Степан Сергеевич накроет сеткой бобра — и в вольеру. Таким путем почти всех зверей собрал…

— И снова начала жить наша ферма, — закончил свои рассказ Леонид Сергеевич. — Так и работаем по сей день, разводим бобров, изучаем их жизнь и пытаемся получить от них все, что можно взять от зверя, не убивая его.

— А что же, собственно, кроме цепной шкурки, можно получить от бобра? — спросил я.

— А про пух-то вы забыли, — ответил Леонид Сергеевич. — Мы периодически вычесываем бобров и получаем от них чудесный пух, мягкий, теплый. Из пего приготовляются лучшие сорта фетра. Ну, а кроме пуха, наши звери дают нам еще «бобровую струю». Это такое пахучее вещество, которое бобр выделяет из особых желез. Путешествует он по своим подводным владениям, постоянно пролезает там между корнями, между разными корягами. Зверь трется о них брюшком и как бы смазывает их выделившейся струей. Биологический смысл таких «душистых заметок», очевидно, в том, чтобы дать знать другим бобрам, что этот участок водоема уже занят. Мы же на ферме решили попытаться собирать бобровую струю. Для этого при выходе из домика в водоем мы устанавливаем особый приборчик: твердую металлическую щетку, а под ней небольшой сосуд. Бобр, путешествуя из домика в водоем и обратно, невольно трется о твердую щетку и оставляет на ней некоторое количество струи, которая потом стекает в стоящий ниже сосуд.

— А зачем же нужна бобровая струя?

— Она главным образом употребляется в парфюмерии, — ответил Леонид Сергеевич. — Ее прибавляют в дорогие сорта духов, по не для улучшения запаха, а для того, чтобы придать ему большую стойкость, чтобы он дольше не выдыхался… Вот так мы и используем наших питомцев. Ну, а кроме того, мы расселяем бобров, передаем отловленных зверей в другие заповедники, заказники, в охотничьи хозяйства. За все время существования нашего заповедника мы отловили и передали в различные уголки Союза и зарубежных стран сотни бобров.

Теперь паши бобры широко расселились в лесных водоемах и в Средней полосе и на Севере. Почти всюду они отлично прижились, нормально приносят потомство. А в некоторых местах бобров уже развелось так много, что встает вопрос об их частичном отлове и переселении в новые водоемы. Так постепенно мы все шире и шире расселяем наших бобров. Уже скоро можно будет начать добывать их не только для расселения, но и на шкурки.

Директор встал, приподнял крышку ящика, стоявшего возле его стола, и вынул оттуда чудесную бобровую шкуру:

— Видите, какой красавец!

— Но ведь вы же сказали, что не убиваете ваших бобров?

— Систематически не бьем, только очень немного — для экспериментальной работы. Кроме того, ведь бобры иногда гибнут при отлове и у пас на ферме. Они тоже попадают к нам в лабораторию и в музей.

Леонид Сергеевич вынул из ящика еще одну бобровую шкуру.

— Сравните-ка, — сказал он. — Мex на первой очень плотный, жестковатый, блестящий, а на второй — совсем мягкий, как коричневый плюш. У этой, второй, шкуры вся жесткая ость выщипана, оставлена одна подпушь. А первая шкура не щипаная, мех здесь таков, какой он и есть в природе. Вот и получились два сорта бобрового меха: мягкий, бархатистый, как у выхухоли, и плотный, более жесткий — натуральный бобровый. Покупайте на шапку, на воротник любой, какой только понравится, — улыбаясь, закончил директор.

Я поблагодарил его за интересные сведения о бобрах и пошел знакомиться с фермой.

Бобровым ферма

Заведующая бобровой фермой Надежда Ивановна охотно согласилась показать мне, как живут ее многочисленные питомцы.

Мы пришли на ферму. Она находится на самом берегу реки Усманки и состоит из целого ряда отдельных помещений, как бы отдельных квартир для каждой бобровой семьи. Бобровую хатку с успехом здесь заменяет бревенчатый домик.

Надежда Ивановна приподняла крышку одного из таких помещений, и я заглянул внутрь бобровой «квартиры». Она состояла из двух «комнат»: передней — как бы прихожей, и основной — жилой.

В жилом помещении, как и в природных условиях, бобры устроили себе из мелко нагрызенных стружек мягкую, пружинистую постель. Она была совершенно сухая и белоснежной чистоты. Но и в переднем помещении я тоже увидел немного осиновых стружек, причем они были значительно более темные, видно, еще сырые. Надежда Ивановна пояснила мне, что бобры, прежде чем устроить постель, нагрызенные ими стружки сперва просушивают в первой камере своего помещения и только, потом уже употребляют их на подстилку.

Вообще в бобровом домике было очень чисто. Видимо, четвероногие хозяева жилища об этом весьма заботились. Но самих зверей ни в первой, ни во второй камере мы не нашли.

— Они купаются, — сказала Надежда Ивановна. — Вон, поглядите.

Я взглянул, куда она указывала. От домика вниз по берегу шел широкий выгул, огороженный с двух сторон толстыми железными прутьями и открытый сверху. Заканчивался он в речке решетчатой купальней. В ней-то и находились обитатели этого домика. Они привольно плавали и ныряли.

Мы пошли дальше осматривать ферму. Рядом с первым помещением бобров находилось второе, третье и т. д. Мы осмотрели внутренность еще нескольких бобровых «квартир». Многих бобров мы застали дома. Они относились к нам по-разному. Одни бобры, как только приоткрывалась крышка, выскакивали из домика наружу и бежали в купальню; другие встречали нас весьма дружелюбно: привставали на задние лапы, упираясь в пол широкими хвостами, и тянули к Надежде Ивановне свои тупорылые усатые мордочки, как будто приветствовали ее. Тут же в домиках были и бобрята; по внешности они мало отличались от взрослых бобров, были только значительно меньше размером и попушистее.

Затем Надежда Ивановна показала мне более просторное помещение. Там сидели вместе около десяти бобров.

— Это наш молодняк. Они ручные. Мы их содержим вместе. Потом будем рассаживать — не по парам, а к одному бобру по две бобрихи. Такие опыты мы уже проводили, они дают хорошие результаты.

Рассматривая бобров, я заметил, что они не все одинаковы по внешнему виду. Об этом мне уже рассказывал Леонид Сергеевич. Действительно, одни из зверей имели светло-бурую окраску и были поменьше, другие — более черную и были немного крупнее. Я сказал об этом Надежде Ивановне.

— Это верно, — ответила она. — Черные бобры обычно несколько крупнее светлых, и мех у них более красивый. Вот мы и стараемся разводить именно таких крупных и черных бобров.

— А как же этого добиться?

— Все опытом дается, — ответила Надежда Ивановна. — Мы уже давно наблюдаем за тем, у каких родителей какие родятся бобрята, и вот что подметили: у бурых родителей или у такой пары, где один бурый, а другой черный, могут родиться бобрята и бурые и черные. — Но зато, если оба родителя черные, и бобрята у них обязательно черными родятся, бурых никогда не бывает. На ферме мы и подбираем пары по цвету меха, и потомство у пас получается именно такое, какое нам нужно… А теперь пойдемте взглянуть на наш питомник для малышей, — сказала Надежда Ивановна.

Мы миновали узкий проулочек и вошли в небольшое кирпичное здание. Внутри была просторная комната. По стенам стояли решетчатые ящики. Я подошел к одному из них. В нем сидел чудесный зверек — мягкий, пушистый бобренок, а рядом в соседней клетке еще один; и дальше в каждой клетке было по бобренку.

— Тут вам Зина покажет свое хозяйство, — сказала Надежда Ивановна, указывая мне на румяную, веселую девушку. — А я пойду на кухню погляжу, как бобрам корм готовят.

Пока Зина показывала мне бобрят, в комнату вошел еще один сотрудник в белом халате.

— Это Виталий Александрович, наш врач, — познакомила меня Зика. — Сейчас увидите, как мы будем купать и кормить «детвору».

Я отошел в сторону, чтобы не мешать.

В комнату принесли большой таз, туда налили воды, и началось купанье. Зина брала из клеток по одному бобренку и сажала в таз. Малышу это, видимо, очень нравилось. Он забавно шлепал по воде лапами и хвостом, очевидно воображая, что плавает, а Зина в это время слегка поливала на него воду. Так принял ванну по очереди каждый бобренок.

Не менее занятно было наблюдать и за кормлением этих чудесных зверьков. Несмотря на то что они прекрасно грызли морковь и ели другой растительный корм, их еще подкармливали молоком из соски. Зина брала к себе на колени бобренка и начинала его кормить.

С каким аппетитом бобрята принимались за еду! Они чмокали, как-то особенно покрякивали и уплетали молоко, придерживая бутылку передними лапами. Только у одного малыша почему-то никак не ладилось. Бобренок сердито фыркал, отворачивался и отталкивал от себя бутылку.

— Долго ты еще будешь у меня безобразничать? — рассердилась Зина. — Глупый! Попробуй сначала, а уж потом отворачивайся, если не по вкусу придется. — И она очень ловко, как-то сбоку, подсунула соску в рот непослушному малышу. И сразу дело пошло на лад. Почувствовав во рту вкус молока, бобренок громко чмокнул и засосал.

— Ну, вот и понравилось, — засмеялась Зина. — Он только два дня как поймай и к нам привезен, — объяснила она мне поведение бобренка. — Ничего, привыкнет, молодцом будет, — ласково говорила ока, поглаживая малыша по шелковой шерстке.

Доктор внимательно наблюдал за купаньем и кормлением бобрят и записывал в дневник, кто как ел и как вел себя во время купанья.

Среди малышей некоторые оказались не совсем здоровы. Их Виталий Александрович выслушал, ощупал и прописал лекарство.

Когда кормление и осмотр были закончены, Виталий Александрович пригласил меня заглянуть в его лечебницу. Она находилась в этом же здании, по соседству.

Там все сверкало белизной. Посередине стоял белый стол, а у стены — стеклянный шкаф с инструментами.

— На этом столе мы наших пациентов и осматриваем, — сказал доктор. — Да вот, кажется, несут одного.

Вошла женщина, неся на руках толстого, крупного бобра. Он сидел совершенно спокойно и ничуть не смутился присутствием посторонних людей. Зверек был, по-видимому, ручной.

— Что с ним такое? — спросил доктор.

— Где-то о проволоку или о гвоздь хвост оцарапал.

— Сажайте сюда, — указал Виталий Александрович.

Пациента водрузили на стол и начали осматривать хвост.

К такой процедуре бобр отнесся тоже весьма спокойно. Ранка оказалась незначительной, и ее тут же продезинфицировали.

— Можете домой отправляться, — сказал доктор.

— Ну, толстяк, иди сюда, — шутливо позвала женщина, с трудом поднимая мешковатого, толстого зверя. — Ух, ты, какой тяжелющий! Все руки оттянет, пока донесешь.

И нянюшка с пациентом ушла.

— Это все пустяки, — сказал Виталии Александрович. — А вот иной раз так погрызутся, такие раны понаделают, просто жуть! Тут уж настоящую операцию делать приходится и швы накладывать.

— Что же, вы усыпляете их?

— Конечно, под общим наркозом делаем, по всем правилам. Вот и маски для хлороформа, — указал он на стеклянный шкаф, где лежали различные хирургические инструменты.

— И часто приходится оперировать?

— Да когда как. Один раз, помню, каждый день приходилось, да еще по нескольку раз.

— Откуда же столько больных набралось?

— А это очень занятный случаи вышел. У нас в загоне содержались вместе пятнадцать ручных бобров. Как-то в начале сентября утром приходит сотрудник к ним в вольеру и видит — у одного бобра хвост очень сильно поранен. Принесли в лечебницу, осмотрели — хвост, видимо, погрызен. Пришлось зашивать. А на следующее утро уже двух из той же вольеры несут, и тоже с изгрызенными хвостами. Что за чудеса! Никогда эти бобры между собой не дрались, жили мирно, и вдруг!.. Глазам не верим. Но раны явно от зубов, и раны огромные. Стали следить за этими бобрами. Сидят смирно, спят все вместе, кучей, никто никого не трогает, а как утро — так снова раненый. Кто же их портит? Уж не снаружи ли какой враг пробирается? Устроили суточное дежурство, назначили премию тому, кто обнаружит или поймает таинственного врага.

Один из служителей решил поставить в воде вокруг этой вольеры ловушки. И что же вы думаете? Наутро в одной из них оказался крупный дикий бобр. Он-то нашим бобрам хвосты и пообгрызал. Потом уж мы разобрались, как дело было. В бобровой купальне пол решетчатый. Бобры рассядутся в воде у берега, хвосты вниз через щели свесят, а между дном купальни и дном реки свободное пространство; вот туда-то и заплывал этот разбойник. Заплывет, да и рванет зубами за хвост. А вы видали, какие у взрослого бобра зубищи? Он ими дерево, как ножом, режет.

— Но, зачем же ему понадобилось хвосты у бобров грызть да еще за этим под купальню забираться?

— Ну, уж об этом вы у него самого спросите, — засмеялся Виталий Александрович. — Кстати, его как поймали в ловушку, так и оставили на ферме. Отличный зверь оказался, красавец, черный, как головешка.

— И ни с кем из бобров не дрался на ферме?

— Ни с кем решительно, — ответил Виталий Александрович.

Мы посидели еще немного, но «пациентов» больше не приносили.

В это время снаружи за дверью что-то громко застучало, загремело…

— Значит, уже четыре часа, — сказал Виталий Александрович, — время кормежки. Пойдите взгляните, как их кормить будут.

Я поспешил наружу.

Вдоль вольер по рельсам катилась тележка. Сзади ее подталкивал служащий. В тележке находился корм для бобров. Подойдя поближе, я увидел, что бобрам привезли нарезанную морковь и свеклу. Все это было перемешано с отрубями и мукой. Этот корм служащий заповедника развозил от одной вольеры к другой.

Но что в это время творилось в самих вольерах! Все бобры, очевидно, уже давно привыкли к определенному времени кормежки. Стук тележки был условным сигналом, возвещавшим, что «кушанье сейчас будет подано».

И вот все бобры повыскочили из своих домиков, из водоемов и, стоя на задних лапах, заглядывали через решетку. Звери с большим нетерпением поджидали, когда им дадут закусить. Некоторые из бобров от нетерпения хватали в лапы свои кормушки и громко ими стучали.

Я узнал, что каждый бобр в день получает по два килограмма комбинированных кормов, а кроме того, осиновых или ольховых палок.

Слушая рассказ служителя о бобровом меню, я невольно улыбнулся: «Хорош обед из осиновых палок!» Но бобры, видимо, придерживались иного мнения. Усевшись у самой воды, они с аппетитом уплетали свежую осиновую кору, ловко обгрызая ее своими мощными острыми резцами.

В ЗАПОЛЯРЬЕ

К Белому морю

ак-то в Москве на выставке я видел картину «Белая ночь в Кандалакше»: низкое полуночное солнце, золотистый отблеск в воде залива и дымчатая синева округлых лесистых гор…

И вот я в вагоне дальнего поезда Москва-Мурманск. Еду в эту чудесную страну.

Поезд идет лугами. Оттуда тянет холодком, запахом свежей травы. Далеко у речки краснеет огонек костра. Наверно, ребята в ночном пли на рыбалке. Невольно вспоминается, как сам еще мальчишкой ночевал у костра, поглядывал на побелевший восток, слушал звонкий бой перепелов, надрывный скрип коростеля в ближайшем болотце, а потом, на заре, лазил по высокой мокрой траве осматривать расставленные на ночь живцовые удочки. Давно это было. Сколько с тех пор утекло воды: ученье в школе, Москва, университет, потом литературная работа, и через все это, как самое дорогое воспоминание, — мальчишеские ночевки у костра, холодок утренних зорь, перепелиный крик в лугах… Да, много лет прошло с тех пор, как я в речке у старой мельницы поймал на удочку первого голавля и на всю жизнь сделался рыбаком, охотником, путешественником по родной стране…

А теперь я еду в заповедник, буду жить на острове среди моря, изучать повадки диких птиц, писать о Севере. Теперь на все лето покончено с городской жизнью. Вместо трамвая — просмоленный морской бот, вместо душной комнаты — парусиновый холодок палатки, а вместо электрической лампочки — яркий, не гаснущий летом свет полуночного солнца.

Мои спутники — Николай и его жена Наташа — строят самые веселые планы на будущее. На Севере они уже не в первый раз. Коля — один из организаторов заповедника. Теперь ему предстоит изучать жизнь ценнейшей морской птицы — гаги[5]. Для охраны и разведения этой птицы, собственно, и организован в Кандалакшской губе Белого моря специальный заповедник. А Наташа займется изучением различных моллюсков.

Мы уже проехали Ленинград. За окнами мелькают болотца, торфяники с редким низкорослым сосняком, лесные речонки, поросшие черноталом, изредка густые еловые гривы и опять торфяные болотца с чахлым сосновым криволесьем. Поезд на минуту останавливается на маленьких полустанках, заваленных строевым лесом, пахнущих смолой, и спешит все дальше и дальше на север.

За Петрозаводском характер местности резко меняется: круче лесные склоны, из-под зеленого мха выглядывают гранитные скалы, целые россыпи серых валунов виднеются на земле среди мха. Потом лес и скалы вдруг расступятся, и засинеет озеро, за ним второе. А дальше опять скалы и лес, лес — до самого горизонта.

Вчера была последняя ночь. Теперь мы уже в полосе непрерывного северного дня. Сейчас одиннадцать часов вечера, а в окно вагона все еще светит низкое ночное солнце. Оно как будто остановилось на небе, задумалось, глядя на землю, и не хочет уходить.

Ночное солнце, скалы, чахлое криволесье и синие задумчивые озера — это уже настоящий Север. Скоро покажется и Кандалакшская губа Белого моря.

Спрятавшись на минуту за верхушки леса, солнце вновь всплывает. Наступает утро. По вагону со свернутыми флажками идет кондуктор.

— Кому до Кандалакши, приготовьтесь! — говорит он.

Вот и конец нашего пути.

На острова

В первый же день по приезде в Кандалакшу мы отправились на заповедные острова.

Не без труда и с величайшими предосторожностями втащили мы в моторный бот инкубатор — прибор для искусственного выведения птенцов.

Это большой и очень тяжелый шкаф. Внутри него множество трубок для горячей воды, которая заменяет яйцам тепло наседки. Николай хотел применить инкубатор для искусственного выведения гагачат.

Наконец мы тронулись.

Кандалакша осталась позади.

Мерно постукивал мотор. Нос бота разрезал на две крутые зеленоватые волны спокойную гладь залива.

— Вот мы и на море. А казалось, не выберемся из Москвы, — сказал Николай.

А мне даже как-то странно было слышать эти слова: «на море». С морем у меня с детства связалось представление о безбрежном водном просторе, а тут всюду виднелась земля. Налево от нас возвышался гористый, покрытый лесом берег, а справа и далеко впереди — острова. Мы проплывали мимо одного, другого… Вдали острова сливались с противоположным берегом. И, глядя на них, невольно казалось, что мы плывем по озеру или по широкой реке. Но от этого морской залив не терял своей прелести — наоборот, для меня он был еще прекраснее. В нем я чувствовал что-то привычное, свое, что-то от наших родных мест.

Как чудесно! Вокруг сверкающая гладь залива, зеленые, лесистые берега, а над головой безоблачное небо. Солнце слепило глаза. Было жарко. Так и тянуло сбросить одежду и окунуться в эту прозрачную зеленоватую воду. А я-то представлял себе Север вечно хмурым, ненастным…

Я опустил руку за борт и невольно вздрогнул: пальцы обожгли ледяные брызги: «He-ет, пожалуй, в такой воде не искупаешься!»

— А вот и туда! — сказал Николай, показывая на груду серых камней, торчащих из воды.

Наш бот подошел к ближайшей луде. С нее слетели несколько больших белых чаек и с криком стали кружиться над головой. Вон и еще какие-то долгоносые птицы с писком летят нам навстречу.

— Кулики-сороки! — показал Николай. — Их на каждой луде пропасть! Гнезда у них тут.

Кулики-сороки! Вот ведь где встретились старые приятели! Сколько раз я гонялся за ними с ружьем по окским песчаным отмелям…

Прошло около часа. Мы проплыли несколько островков. Вдруг впереди, на самом берегу большого зеленого острова, показался белый домик.

— Вон, вон наш дом виднеется! — радостно воскликнула Наташа.

Бот подчалил к каменному берегу, почти к самому дому. Мы прибыли во время прилива, и это не случайно. Местные жители привыкли пользоваться подъемом и спадом воды. Каждые шесть часов вода в море поднимается — приливает, и каждые шесть часов опускается — отливает. Если бы мы приплыли во время отлива, наш бот остановился бы метров за двадцать до дома, и было бы трудно перетащить по грязи тяжелую поклажу.

На берегу нас поджидало все население острова: два научных сотрудника заповедника — Ирина и Рая, и старший наблюдатель — Иван Галактионович, о котором я уже много наслышался от Николая во время нашего пути.

Общими силами мы перетащили из бота на берег привезенную поклажу. Инкубатор понесли в специально выстроенный для этого домик.

Мы наскоро разместились и принялись разбирать вещи. Наконец все было разобрано, расставлено по местам. Я облегченно вздохнул. Кажется, можно пойти посмотреть остров. Но не тут-то было. Николаю не терпелось сейчас же попробовать инкубатор в действии — хорошо ли он нагревается и сохраняет тепло.

Испытание могло занят не менее двух часов. По правде сказать, оно меня мало интересовало, но было как-то неудобно отставать от своих, и я скрепя сердце пошел вместе со всеми в инкубаторий.

На пороге меня остановила Наташа.

— А я хотела показать вам остров, — сказала она и, не дожидаясь моего согласия, крикнула: — Коля, мы пройдемся с Георгием Алексеевичем по острову! А когда наш научный самовар закипит, вы нас чай пить зовите.

Я с облегчением вздохнул и от души поблагодарил Наташу за избавление.

Мы пошли по берегу, усеянному большими и мелкими камнями, вышли на длинную песчаную отмель. Еще издали оттуда неслись протяжные крики, похожие на стоны: «Ой, — о-ой, о ой!» Это кричали морские чайки. Уже начался отлив, и они хлопотали у самой воды, на обнажившемся дне: добывали себе пищу.

От берега мы свернули вглубь острова и сразу попали в густой еловый лес. Кругом возвышались старые, обросшие бородами лишайника ели. Ноги тонули в толстом, пушистом слое мха. Пахло смолой, моховым болотом, багульником. Ну совсем как в нашем лесу, где-нибудь на Клязьме, под Владимиром. И не верилось, что мы за тысячи километров, и далеком Заполярье.

Мы пошли дальше. Неожиданно деревья поредели, расступились, и перед нами засверкала вода.

— Что же это? Опять вышли к морю? — удивился я.

— Вот так море!

Но я уже сам видел: мы стояли на берегу тихого лесного озера. Откуда оно здесь? Ведь мы на острове, среди моря. И весь островок-то двух-трех километров в длину и в ширину. Я подошел и попробовал воду: совсем пресная, настоящая ключевая вода.

— Потому-то здесь лабораторию и построили, — сказала Наташа. — Вода рядом, и пресная и соленая, выбирая любую.

За гагачьими яйцами

Проба инкубатора удалась на славу: он отлично прогревался и держал ровную температуру. На радостях мы все уселись закусывать, потому что за хлопотами не ели целый день.

Николай был очень оживлен:

— А что, товарищи, не поехать ли нам сегодня же за гагачьими яйцам для инкубатора? — предложил он.

Вот это мне было по душе: я ведь еще не видел ни гаг, ни их гнезд. Несмотря на усталость, я сразу же согласился. Все поддержали Колино предложение. Случайно я взглянул на часы:

— Куда же мы собираемся? Уже десять часов вечера, поздно.

Наташа и Рая посмотрели на меня и рассмеялись. Ах да, я ведь совсем забыл, что ночи летом здесь вовсе нет! К этому сразу привыкнуть нелегко. Невольно по привычке делишь время на день и ночь. А как это хорошо, что ты не связан в своих действиях временем: можешь, если хочешь, работать двадцать четыре часа, а потом в любое время ложись на мягкий, душистый мох и спи.

Мы нагрузили бот ящиками, так что и самим почти негде было сесть.

— Зачем же так много ящиков? — спросил я. Ведь мы не за шишками а лес едем, а за гагачьими яйцами.

— А я думаю, как бы маловато не оказалось, — ответил Николаи.

Мы тронулись в путь.

Ветер стих. Залив совсем замер: ни волнения, ни ряби. Северная ночь. Сколько я ни представлял себе ее по описаниям, и все-таки на самом деле она совсем иная. Да и вообще — какая же это ночь, если светит солнце, если не спят птицы! Белые чайки по-прежнему кружат над водой, протяжно стонут на отмелях. Длинноносые кулики-сороки с писком летают над лудами, садятся на огромные серые камни у самой воды и замирают, свесив свой длинный красноватый клюв. Птицы не спят. Им вовсе пет дела до того, что скоро полночь.

Над заливом, над скалистыми лудами, над всем краем по-прежнему тихо горит голубой северный день, такой же спокойный и ясный, как это море и небо над ним, как сам Север.

Я никогда не видел такой чистоты красок. Воя позади нас, далекодалеко на горизонте, синеет какая-то полоска. Что это, облачко или островок на море? Всматриваюсь… Да это же струйка дыма от нашего мотора расплылась и застыла в воздухе!

Впереди показывается лесистый остров. Гляжу и не могу понять: что это — мираж? Остров висит в воздухе, а под ним опрокинулся и так же повис в воздухе другой такой же остров. Нет, это не мираж, это море и небо настолько прозрачны, что совершенно слились в бесконечной голубизне. Исчезла граница между землей и небом, больше нет ни воздуха, ни воды — есть только эта голубая, прозрачная даль и в ней сказочный воздушный остров с его двойными очертаниями скал и двувершинными соснами и елями.

Мы подплыли ближе. Вдруг нижняя, опрокинутая часть острова дрогнула, заколебалась и наконец вдребезги разбилась на голубые осколки. Легкие всплески волн от подходящего бота лизнули береговые камни. Дрогнула водная гладь и вмиг отделилась от неба — и остров уже не висит в воздухе, а спокойно и величественно возвышается над водой.

Мы причалили к берегу и по мокрым, скользким камням перебрались на песчаную отмель.

— Вот теперь можно и за сбор яиц приниматься! — весело сказал Николай.

Но мне все еще было не ясно, зачем нужно выбирать яйца из гагачьих гнезд и класть их в инкубатор. Я спросил Колю, почему он думает, что инкубатор лучше выведет гагачат, чем это сделали бы сами гаги.

— А я вовсе этого и не думаю, — ответил он. — Тут вот в чем дело: если у гаги выбрать из гнезда первую кладку яиц, она обычно откладывает вторую. Я и хочу попробовать от одной и той же птицы получить вместо одного два выводка. Первую кладку яиц мы заберем для инкубатора, а в это время гаги нанесут новые яйца и сами выведут гагачат. Если все удастся так, как я рассчитываю, мы сможем примерно вдвое увеличить количество птенцов. Для гагачьих хозяйств такой опыт может быть весьма полезен. Ведь эти ценные птицы очень истреблены.

— А кто же будет воспитывать наших гагачат?

— Ну, за этим дело не станет — гаги отлично принимают к своему выводку чужих гагачат. Скоро сами увидите: где-нибудь в заливчике плавают вместе две — три мамаши, а кругом них целый детский сад. Тут и большие и маленькие…

Вот теперь и мне стала вполне ясна наша задача. Я уже без всякого угрызения совести смогу выбирать яйца из гагачьих гнезд. Вместо яиц мы ведь вернем гагам их же собственных пушистых птенцов.

А может быть, мы выведем их даже лучше, чем сами гаги. Ведь нам не помешают ни холод, ни снег, ни какие-нибудь другие капризы природы, от которых здесь гибнет немало выводков дикой птицы.

Мне казалось, что гагачьи яйца нужно искать на берегу, возле воды. Ведь гаги — это морские птицы, где им иначе и гнездиться!

Но мои спутники направились от берега прямо в лес. Я спросил Ивана Галактионовича, где же мы будем искать гагачьи гнезда.

— В лесу, — спокойно ответил он.

В старом ельнике мы разошлись в разные стороны.

Раздвигая ветки, я пробирался меж кустов. Сваленные полусгнившие стволы деревьев повсюду преграждали путь. А вот и полянка, густо поросшая брусничником.

На полянку вышел Иван Галактионович.

— A-а, ягодки! — сказал он, сгребая на ходу, целую горсть переспелой красной брусники и отправляя ее в рот. — Сладкие, томленые. Всю зиму под снегом томились.

Я смотрел и не верил глазам: кругом все было красно от прошлогодней брусники, и даже некому полакомиться этой благодатью.

— Иван Галактионович, а где же гагачьи гнезда?

Вдруг вместо ответа он поднял руку, поманил меня к себе и показал на старую свалившуюся ель.

Я осторожно подошел. Возле самого ствола среди мха и набросанных веток что-то пестрело. Я, как охотник, сразу подметил: что-то живое.

Подкрался ближе, присматриваюсь: под густыми ветками притаилась большая бурая утка. Она втянула шею и плотно прижала к спине голову. Сидит не шевельнется. Пройдешь рядом — и не заметишь. Только глазок, круглый и живой, внимательно следит за нашими движениями.

— Гага? — вопросительно прошептал я.

— Гага, — так же тихо ответил Иван Галактионович. — Ты к ней полегоньку отсюда подходи, а я с другой стороны.

И вот мы тихонько крадемся к добыче. Все ближе и ближе. Но, почему, же она не взлетает? Ведь она видит нас. Какая сила приковала к земле эту дикую птицу?

Мы уже совсем близко. От волнения у меня захватывает дух. Я протягиваю сквозь ветви руки. Вдруг — громкий треск, хлопанье крыльев. Невольно отскакиваю. Большая птица отчаянно мечется по земле, стараясь выбраться из-под ветвей, а за нею следом, без шапки, растопырив руки, гонится, спотыкаясь о ветки, Иван Галактионович:

— Попалась, теперь не уйдешь!

Иван Галактионович прижимает к груди пойманную гагу.

— Вот она! — торжествует он.

Лицо его изодрано, в крови, но сияет гордостью. Это первая наша добыча.

Подошел Николай, погладил пойманную птицу:

— Всю зиму вас, утюшки, не видал, соскучился!

Мы окольцевали гагу — надели ей на лапку, как браслет, легкое алюминиевое колечко с номером.

Иван Галактионович уже собрался отпустить пленницу на свободу, но я попросил подождать. Мне хотелось в память этой необыкновенной охоты сфотографировать Ивана Галактионовича с его добычей. Вот замечательный момент: Иван Галактионович немножко наклонился и смотрит на гагу, а та — на него, как будто разговаривают.

— Уть-уть-уть-уть… — нежно зовет Иван Галактионович, еще ниже склонясь к гаге.

А она, совсем как ручная, тоже поднимает голову и тянется к нему. Навожу аппарат.

— Ай-ай-ай!

Гага хватает клювом за нос своего ловца.

Иван Галактионович вопит, трясет головой; гага машет крыльями. Я щелкнул затвором и запечатлел эту замечательную сцепку.

Мы кое-как освободили из цепкого утиного клюва нос незадачливого охотника и посадили гагу на землю. Она огляделась, потом приподнялась на лапы и тяжело побежала, хлопая крыльями. Только отбежав на другой конец поляны, птица с шумом взлетела и понеслась туда, где между редкими стволами синел морской залив.

Я заглянул под ель. На земле, среди травы и мха, виднелось гнездо с пятью крупными зеленовато-серыми яйцами. Оно все было сделано из мягчайшего пуха. Я взял его пальцами. Вот этот замечательный пух — самый легкий, самый теплый на свете! Недаром он так высоко ценится, и не случайно одежда полярных исследователей, летчиков, мореплавателей — всех, кому приходится бороться с северной стужей, делается на гагачьем пуху.

Гагачий пух — изумительное произведение природы. Он окутывает тело птицы, не давая ей замерзнуть в мороз. Ведь гаги не улетают зимовать на юг, а только откочевывают в незамерзающие части моря, чтобы весной вновь вернуться на прежние места гнездовий. И тут инстинкт материнства заставляет птицу выщипывать клювом пух из собственной груди и выстилать им гнездо. Прежде чем покинуть его, чтобы покормиться на море, гага бережно укрывает свои яйца пухом. Теперь она может свободно оставить их даже на несколько часов — драгоценный пух сохранит яйцам тепло. Кроме того, пух еще и скроет их от глаз врага: на пестром фоне земли светлые яйца были бы очень заметны. В лесу их сразу бы нашли и расклевали главные враги гаг — вороны, а если гагачье гнездо свито на открытом берегу, яйцами полакомились бы чайки. Но укрытые бурым пухом яйца пернатым грабителям трудно разглядеть.

Люди раньше не только собирали гагачий пух в гнездах, но нередко убивали и самих гаг, чтобы ощипать их. И вот что любопытно: пух, выщипанный самой гагой для гнезда, и пух, ощипанный людьми с убитой птицы, отличаются по своим качествам: «живой» пух лучше, теплее «мертвого». Меня радует этот факт — торжество жизни над смертью. Да как, же и может быть иначе: ведь гагачий пух предназначен самой природой для поддержания новой, нарождающейся жизни.

Мы выстлали отделения одного из ящиков гагачьим пухом и положили туда взятые нами яйца. Оставшийся в гнезде пух Николай тоже забрал.

— А зачем вы берете весь пух? — спросил я. — Ведь гага будет класть в это гнездо вторую кладку.

— Нет. Если мы у нее взяли яйца, она это гнездо бросит и сделает себе новое. Только в том пуха будет уже значительно меньше. По этому признаку можно отличить гнездо первой кладки от повторной.

— А хватит во втором гнезде пуха, чтобы согреть яйца?

— Конечно, хватит.

Покончив с гнездом, мы отправились дальше. Только отошли шагов пять, гляжу — в кустах сидит вторая гага. Стал подкрадываться к пей, хотел один поймать. Вдруг у самых ног как затрещит, захлопает… Третья взлетела. Я чуть на нее не наступил. Вот ведь как затаилась! А за кустами снова шум — еще одну поймали.

Где-то в лесу кричит Наташа — просит дать ей щипцы, чтобы окольцевать птицу. Они с Ириной тоже поймали гагу.

Теперь я и сам увидел, что мы скоро наполним яйцами все наши ящики. При желании можно было бы набрать яиц и во много раз больше — ведь мы только с самого края обшарили прибрежную часть леса. Гаг было так много, что отыскивание их гнезд потеряло для меня интерес.

Но мне было любопытно узнать, далеко ли от берега моря гаги устраивают свои гнезда.

Я направился по лесу в глубь острова и больше не ловил гаг и не собирал их яйца, а только отмечал сидящих на гнездах птиц. Последнее гнездо нашел примерно метрах в трехстах от берега; дальше гнезд не попадалось.

Вдруг из-под ног у меня с шумом взлетела большая птица. Блеснув на солнце иссиня-черным пером, она скрылась в кустах. Это петух, тетерев. Эх, ружье бы!.. Впрочем, здесь, в заповеднике, стрелять нельзя.

Кто-то, потрескивая валежником, шел мне навстречу. Я приостановился.

Из-за кустов показалась бурая спина коровы. Она, верно, паслась в лесу. Ветви раздвинулись; корова пробиралась сквозь кусты на полянку.

Но откуда, же она здесь взялась? Ведь на этом острове никто не живет. Я замер.

Корова высунула из зеленых ветвей свою горбоносую, длинную, как у лошади, морду с большими ушами. Да ведь это лосиха! Возле нее из кустов выглядывал такой же лопоухий рыжий лосенок.

Я не шевелился, но лосиха уже заметила меня. Она вскинула голову, насторожилась. Секунда — и огромный зверь, сделав скачок, скрылся в кустах. Лосенок тоже исчез. По лесу слышался удаляющийся треск сучьев.

Все стихло. Я поспешил обратно к своим, чтобы рассказать о встрече.

Пленница

Мы возвращались домой с большим запасом яиц и рюкзаками, набитыми ценнейшим гагачьим пухом. Кроме того, на дне бота в корзине ехала паша пленница — живая дикая гага. Коля взял с собой одну из пойманных птиц, чтобы дома понаблюдать за нею.

— Знаете, Коля, — сказал я, — вот смотрю нa гагу и поверить не могу, что мы эту дикую птицу прямо руками поймали.

— Вам бы на Семь островов[6] поехать, — заметил Коля. — Вы на птичьих базарах никогда не бывали?

— Нет, не бывал.

— Эх-х вы, путешественник! — улыбнулась Наташа. — Знаете, я там кайр прямо на удочку ловила.

— Смейтесь, смейтесь надо мною! — ответил я.

— Да она вовсе не смеется, — возразил Коля. — Правда, мы там птиц на удочку ловили. Представьте себе огромные отвесные скалы над морем. Все выступы скал, все углубления сплошь заняты птицами, большей частью кайрами. Сидят друг возле друга, плечо к плечу. У каждой тут же на выступе, на голом камне положено одно яйцо, и каждая свое яйцо насиживает.

— Как же у них яйца держатся на голом камне, без гнезда, и не скатываются в море?

— А у них яйца совсем особой формы — вроде конуса. Толкнешь такое яйцо, оно почти не катится, а вертится на месте. А если яйцо покатилось по утесу, все соседние птицы сейчас же вытянут шеи и стараются клювом его задержать. Конечно, бывают случаи, что яйца падают и разбиваются, только не так уж часто. Сами кайры тоже очень занятные птицы, прямо на открытых скалах сидят. Спустишься к ним по веревке, они все глядят на тебя, а не улетают. Вот мы и придумали, как их ловить для кольцевания: берем удилище, привязываем на конце петлю, как для силка, накидываем ее на шею кайре и тащим к себе. Так на удочку и ловим. Сколько угодно наловить можно.

— Подумайте, ведь это же целое птичье хозяйство!

— Да еще какое хозяйство! Оно не требует для содержания ни средств, пи ухода, только нужно бережно его использовать. Можно каждый год без всякого ущерба для гнездовья собирать тысячи чудесных яиц.

— И вкусные у них яйца?

— Очень вкусные, не хуже куриных, а размером раза в два крупнее. Птичьи базары — это прямо золотое дно. — Коля кивнул головой в сторону ящиков с гагачьими яйцами и весело добавил: — Нужно и нам поторапливаться гаг разводить; попробуем-ка помочь природе.

Нашу пленницу мы поместили в пустую комнату. Гага оказалась очень спокойной. Она не билась, не металась по комнате, а, оглядевшись, побежала в дальний угол и уселась там.

Мы оставили гагу в комнате и отправились в инкубаторий. Разложили в инкубаторе привезенные яйца, чтобы они не переохладились и не испортились.

Когда мы часа через два вернулись к гаге, она уже сидела в другом углу. Коля хотел взять ее, чтобы отнести в сарайчик, но едва приблизился, как она, не вставая с места, вытянула шею и угрожающе зашипела. Помня, как гага проучила Ивана Галактионовича, Коля не без опаски вытащил птицу из ее угла. И тут все мы так и ахнули от изумления: под гагой на полу лежал аккуратно собранный в кучку картофель. Вероятно, оставив свой угол, гага обследовала комнату и наткнулась на разбросанный по полу картофель. Птица подгребла его под себя и уселась на нем. как на яйцах. Инстинкт насиживания победил страх перед необычной обстановкой.

Тут Коле пришла интересная мысль: «А нельзя ли использовать этот инстинкт и заставить гагу у нас, в неволе, высидеть гагачат?»

Сейчас же в уголке сарая, куда решили поместить гагу, мы устроили из привезенного пуха гнездо, положили в него гагачьи яйца и замаскировали еловыми ветками, а на землю набросали свежего мха.

Сквозь щели в стенах и крыше сарая пробивались солнечные лучи и желтыми полосами ложились на землю. Крепко пахло смолой и свежей хвоей, совсем как в лесу.

Посреди сарая мы поставили на полу широкий противень с морской водой и пустили туда мелких ракушек — обычный корм гаги.

Когда все было готово, мы принесли в сарайчик гагу. Она сейчас же забилась в самый дальний угол. Мы затворили дверь и оставили гагу в покое.

Очень интересно, найдет ли она гнездо с яйцами и сядет ли на них, или в этой необычной обстановке инстинкт насиживания у нее уже угас и она только случайно села в комнате на кучку картофеля.

Я еще раз вернулся и заглянул в щелку сарая. Гага по-прежнему сидела в том же углу, вдали от гнезда.

«Нет, все это ерунда, — подумал я. — Конечно, никаких — яиц дикая, только что пойманная птица в неволе насиживать не будет». И я отправился домой.

Наконец-то кончены все дела этого бесконечного дня. Можно лечь и заснуть. Но сколько, же теперь может быть времени? Я огляделся. Все так же светило солнце, плескалось море и стонали на отмелях чайки.

Что же сейчас — ночь или уже настал следующий день? Э, да не все ли равно!

Вон летит большая белая птица; наверно, она не считается со временем, а когда устанет, сядет на прибрежный камень, отдохнет — и снова в путь. Нечего и нам обращать внимание на время. Поспим часок-другой, да и опять за дело…

На следующий день я прежде всего отправился посмотреть на гагу — на гнезде она или нет. Даже сердце у меня замерло, когда я заглянул в щелку. Сразу, со света, в сарае казалось совсем темно, ничего не разберешь. Но постепенно глаза привыкли. Вот, вижу, посреди сарая противень; вокруг пего вся земля мокрая и валяются ракушки — значит, гага вылезала из своего угла и плескалась тут, наверно, пила, а может быть, и ела корм. Но, где, же она сама? Я вгляделся в дальний угол, где вчера сидела гага, — никого нет.

Осторожно отворил дверь и вошел в сарайчик.

В другом углу, там, где были набросаны сосновые ветки, что-то темнело. Да это же гага притаилась на гнезде! Сидит неподвижно, втянув голову, и наблюдает за мною.

На общем совете за чаем решили гагу сегодня не трогать, не ходить к ней в сарай. А когда она немного привыкнет к новой обстановке, переменить ей в противне воду и корм.

Раннее утро

Вот уже три дня, как я после утомительной городской сутолоки наслаждаюсь каким-то поистине первобытным покоем.

Кругом зеленоватый водный простор, скалистые острова, поросшие мохом, сосной да елью, а над ними прозрачное, как первый осенний лед, северное небо, Шепчутся ели, возится и ворчит море. Чайки охают и стонут на песчаных отмелях. Трудно поверить, что где-то есть города, асфальтированные улицы, автомобили, трамваи, что где-то бывает темная ночь, когда в домах и на улицах зажигается электричество. А здесь оно ни к чему — день и ночь светит солнце, не такое, как на юге, палящее, знойное, а какое бывает в ясный сентябрьский день где-нибудь под Москвой. И все здесь кругом как-то удивительно напоминало нашу раннюю погожую осень.

Мы походили на путешественников, попавших на необитаемый остров. Правда, мы жили не в палатках, а в доме, но он еще более подходил к общей обстановке. Палатка — это что-то походное, что-то немного от того же города, от туризма. А наш дом — настоящая лесная хижина. Он только что был отстроен из свежих еловых бревен и вместо пакли проконопачен мохом. Внутри дома некоторые бревна были даже не совсем обструганы, и на них еще виднелись остатки коры и веточки с завядшей хвоен. Везде по стенам проступали прозрачные смоляные слезы, и от этого в доме пахло совсем как в бору.

Из трещин порой выползали солидные жуки-дровосеки. Они медленно ползали по стенам, поводя огромными усищами, как бы недоумевая, куда они попали.

Дом был разгорожен дощатыми перегородками на три помещения. В первом у окна стояли большой свежевыструганный стол и кровать. Это мое пристанище. Рядом за перегородкой поместилась Ирина. В третьей комнате — Наташа с Николаем. Рая устроилась отдельно, в инкубатории. Она заявила, что это ее гнездо; наседка не может его оставить, пока не выведутся дети. А их у Рая было больше двухсот штук. Можно с уверенностью сказать, что пи у одной наседки в мире еще не было такого многочисленного потомства.

Мы жили настоящей коммуной: вместе работали и вместе вели наше несложное хозяйство. Горожанам, живущим в огромных каменных домах с водопроводом, электричеством и газом, неизвестны труды, невзгоды и радости такой привольной жизни.

По утрам, пока паши хозяйки еще не встали, мы с Колей отправлялись к морю мыться. Это совсем не так просто, как отвернуть кран умывальника иля налить в таз воды. Прежде всего мы разыскивали среди огромных прибрежных камней тихий заливчик, в котором в этот день не было волны и вода сверху немного нагрелась солнцем; мы быстро раздевались и клали одежду на согретые камни. Наступал самый решительный момент: ухитриться войти в ледяную воду так, чтобы не взбаламутить ее верхний, теплый слой. Мы забирались по колено. Ноги нестерпимо ломило. Зато как чудесно мыться, осторожно зачерпывая в ладони чуть подогретую солнцем воду! Вымылись. Теперь — раз, два, три! — мы разом окунались в «ледяной кипяток» и, как ошпаренные, выскакивали на берег. После такой ванны на солнышке казалось очень тепло. Но греться было некогда, приходилось скорее одеваться и браться за дела.

Иван Галактионович притаскивал целую корзину только что наловленной трески. Хозяйки начинали ее чистить, а на пашей обязанности лежали колка дров и разведение костра. Колоть дрова — совсем не легкое дело, если перед тобой чурбачок толщиной в полметра. Сперва нужно изучить его анатомию, рассмотреть, как в нем расположены сучки, чтобы колоть вдоль, а не поперек их. Правильно наметить удар — это уже полдела. Сам удар должен быть коротким и точным, как выстрел. В этом искусстве мы ежедневно соревновались с Николаем. Часто попадались кряжистые «старички», которые никак не хотели сдаваться. На их желтом срезе — «на лысине», как мы называли в шутку, — ясно виднелись годичные кольца древесины. По этим кольцам легко можно было сосчитать, что такой «дедушка» прожил уже не одну сотню лет.

Мы с Колей выбивались из сил: колун отскакивал от векового дерева, как от железа. Частенько в эти трудные минуты появлялся Иван Галактионович. Он покуривал, хитро прищурившись, смотрел на нашу работу, потом не выдерживал:

— А ну-ка, дай сюда, я разок!..

Он брал колун, нацеливался, как ястреб на цыпленка, потом вдруг подскакивал и с каким-то выдохом — «хэх!» — обрушивался на полено. Раздавался сухой, короткий удар, и, полуметровый кругляк разламывался пополам, открывая, как чудовище свою пасть, розоватую влажную сердцевину.

Дрова наколоты. Мы сносили их на скалистый берег, к дому. Там у нас был устроен очаг из серых гранитных глыб. Наверно, такие же очаги делали первобытные люди. Возле очага две очередные «стряпухи» чистили свежую треску.

Огонь разведен. Оставалось последнее дело — принести воду. Конечно, морская вода для питья не годится, она горько-соленая, зато озеро с пресной водой рядом, до него каких-нибудь сто — двести метров. Кажется, чего проще — сходил и принес воду, но на самом деле это было не так просто.

С пустыми ведрами идти одно удовольствие: идешь леском по извилистой, глубоко протоптанной во мху тропинке. Вот и озеро. Оно всегда тихое, укрыто со всех сторон вековым лесом. Столетние ели склонились к самой воде. Заберешься по шатким мосткам подальше от берега и зачерпнешь в ведра чистую, холодную, как лед, воду. Но тут-то и начиналось самое сложное, Тропинка больше чем на полметра утопает во мху, ведра все время приходится держать на полусогнутых руках, а главное, на каждом шагу во мху скрываются камин. Или споткнешься, или ведром зацепишь — и все труды пропали даром. Вода разольется, да к тому же и окатит тебя. Иной раз такое несчастье случалось у самого дома.

Жена Ивана Галактионовича, правда, показала нам очень простой способ избавиться от мучений — носить ведра на коромысле, но к этому искусству ни я, ни Николай оказались совсем неспособны.

Наконец все утренние труды по хозяйству закончены и мы рассаживаемся на берегу вокруг очага.

Весело потрескивает еловое смолье, откуда-то тянет ветерок, примешивая к дымку костра запах леса и моря. Треска на огромной сковороде шипит н жарится в собственном соку.

Треску, соленую, копченую и вяленую, в огромном количестве развозят по всему свету. Она считается одной из дешевых и невкусных рыб. Но только что пойманная, совсем свежая треска, как говорят, «с морской подливкой», да еще поджаренная на костре тут же, на берегу моря, ни с чем не сравнима.

После завтрака каждый из нас наливает себе из закопченного на костре чайника по кружке крепкого чаю. В нем обычно плавают обугленные веточки от костра. Может, именно от них-то этот чай и кажется особенно вкусным.

Хорошо в ранний утренний час сидеть на берегу моря, глядеть в прозрачную голубую даль, слушать ленивый шорох волны…

Но вот кто-нибудь смотрит на карманные часы и говорит:

— Ого, товарищи, уже шесть часов! В Москве сейчас отходит первый поезд метро, пора и нам за работу.

Наша работа

С утра мы принимались за дела. Рая направлялась в свое «гнездо» — в инкубаторий. Ей приходилось наблюдать за тем, чтобы в инкубаторе держалась нужная температура и влажность. Время от времени Рая вынимала из инкубатора на пробу несколько яиц и просматривала на свет, как в них идет развитие зародыша. Для этого она привезла из Ленинграда особый приборчик с электрическими лампочками и батарейками.

Я тоже как-то вместе с нею просматривал яйца. Они уже не были прозрачны. Больше половины яйца занимал зародыш. Когда он начинал шевелиться в яйцо, мы радовались: «Зародыш жив!»

Но лабораторной работой я мало интересовался — меня тянуло в лес, к морю, к диким, свободным птицам. Мне хотелось наблюдать нравы и повадки птиц именно там, где они зародились и развивались в течение миллионов лет.

Я шел на берег моря и обычно встречал Наташу. С сачком и ведерком она возилась на отмели. Часто Наташа проводила здесь целые дни, изучая жизнь рачков и моллюсков.

Ирину я почти не видел. Она появлялась у нас на несколько часов, забирала провизию, садилась в лодку и уплывала на соседние острова. Там она обследовала растительность и собирала гербарий.

Николаи, Иван Галактионович и я образовали «мужской союз»: вместе хозяйничали, кололи дрова, носили воду и вместе вели работу по изучению жизни и повадок разных птиц. Мы лазили по скалам, бродили по лесу, по отмелям, отыскивая птичьи гнезда, изучали пернатое население наших островов: в каких условиях кто из птиц гнездится, сколько откладывает яиц и как высиживает.

Когда мы подплывали к пологим песчаным островам, с них срывались сотни птиц и с писком и криком неслись нам навстречу. Птицы кружили над головами, образуя в воздухе живой, трепещущий смерч.

Мы разыскивали гнезда чаек, крачек и куликов. Собственно говоря, их и гнездами назвать нельзя. Одни из них представляли собой несколько небрежно свитых стебельков засохшей травы, а другие — просто углубления в прибрежном песке или гальке, и в них три — четыре пестреньких яйца, совсем как окружающие камешки.

Нередко на открытом берегу моря мы находили и гнезда гаг.

— Глянь-ка, как ловко устроила, и не разглядишь! — обычно говорил Иван Галактионович.

На земле темнела кучка дымчато-серого пуха — гнездо гаги.

Значит, сама гага улетела кормиться на море. Она теперь ныряет где-нибудь в тихом заливчике, обирая своим мощным клювом моллюсков с подводных камней.

О яйцах гага может не беспокоиться: они лежат в полной безопасности, укрытые от холода и от глаз врага ее замечательным пухом.

Интересно, что, укрыв пухом яйца, гага обычно сразу не слетает с гнезда. Она сперва осторожно крадется меж кустов и камней подальше от гнезда; отойдет метров на пятнадцать — двадцать и только тогда взлетает и летит на море. Бросится чайка или ворона к тому месту, откуда вылетела гага, а гнезда там вовсе и нет. Поди-ка отыщи его!

Удивительно тонко выработались инстинкты и повадки птиц в вековой борьбе за существование. Чайки, например, или крачки при приближении опасности никогда не остаются на гнездах; они носятся в воздухе, яростно нападая на врага и стараясь прогнать его. Если бы эти птицы остались на гнездах, они сразу бы выдали их местоположение своим белым, приметным оперением. Яйца чаек, куликов и крачек спасает от глаз врага покровительственная окраска. А вот у гаги яйца светлые, их легко было бы заметить. Зато сама гага, сидящая на гнезде, почти незаметна. Увидев врага, гага до последней возможности не слетает с гнезда.

Кажется, какая сообразительность, какое разумное использование окружающей обстановки! На самом же деле это не разум, а только инстинкт. Птицы вовсе и не понимают целесообразности своих повадок. Мы не раз ставили опыты, заменяя в птичьих гнездах яйца округлыми камешками и даже картофелинами, — птицы так же усердно насиживали их и яростно защищали от врагов.

Мы записывали в полевую книжку каждое найденное гнездо и возле каждого из них втыкали колышек с номером. Гнездо взято на учет. Теперь мы должны следить, как пойдет насиживание, когда выведутся птенцы. Ведь острова заповедника — это наше птичье хозяйство.

Конечно, самой ценной птицей в нем была гага. Мы всячески оберегали ее и боролись с врагами гаг — воронами и большими чайками: разоряли их гнезда, а где возможно, стреляли этих птиц.

В тех местах, где острова были слишком голыми и гага не могла найти для своего гнезда подходящего укрытия, мы устраивали из камней небольшие ниши. В некоторых из них уже поселились гаги, очевидно, с повторной кладкой яиц.

К этим гагам мы невольно чувствовали особенную симпатию и даже благодарность за то, что они оценили наши труды. Это уже были «наши» гаги.

— А, пожалуй, года через два — три все отмели будут в таких «домиках», — сказал однажды Николай. — Представьте, на каждой отмели целый гагачий городок!

— Только нужно побольше домов им настроить, — поддержал его Иван Галактионович.

И мы ç еще большим рвением принялись за постройку новых гагачьих жилищ.

Однажды на самом берегу я наткнулся на странное сооружение из обломков гранитных плит, вроде небольшой крепости, даже окошечки-бойницы были устроены, некоторые из них почему-то у самой земли. Все окошечки были обращены в сторону моря.

— Что это за строение? — спросил я у подошедшего Ивана Галактионовича.

— А это скрадок раньше был.

— Какой скрадок?

— Чтобы гагу бить. До революции, когда еще заповедника здесь не было, охотники в таких скрадках в караулили. Ох, и много же гаги раньше тут было, тучи целые!

— А куда же она потом девалась?

— Как — куда? Выбили, да и поразогнали всю. Как понаедут охотники — и палят, и яйца собирают, и прямо с собаками на гнездах гагу ловят… Чуть не извели совсем. Теперь она опять разводиться стала.

Я подошел ближе, чтобы осмотреть охотничий скрадок.

Внутри него на земле что-то пестрело. Да ведь это же гага на гнезде! Вот так картина: заброшенный охотничий скрадок — и прямо в нем гагачье гнездо! Раньше из-за этих камней постоянно гремели выстрелы, птицы и близко опасались подлетать к ним. А теперь скоро здесь выведутся пушистые шустрые гагачата, вылезут из гнезда и побегут вслед за матерью через старые бойницы, как через ворота, на волю, к широкому морскому заливу.

Бычки

Как-то вечером я сидел дома и писал.

— Лексеич, едем со мной рыбу ловить! — окликнул меня Иван Галактионович, проходя мимо окна с лопатой и банкой для червей.

Я накинул куртку и вышел. Мы отправились за червями.

— Постой, Иван Галактионович: где ж мы их рыть-то будем? — удивился я, когда увидел, что мой спутник идет по отмели прямо к морю.

— А вот здесь и пороем.

Был час отлива. Мы пошли по обнажившемуся дну.

— Тут надо копать, — указал мне Иван Галактионович на кучки взрытого песка. — Это морской червь, такой нам и нужен.

Иван Галактионович копнул лопатой раз, другой и вместе с песком и галькой выковырнул огромного червя. Я положил его в банку. Иван Галактионович выкопал второго, третьего…

— Ну-ка, дай я покопаю, — попросил я лопату.

— Копай, копай, а я покурю пока.

Я нашел свежую кучку песка и попробовал копнуть. Э, да это совсем не так просто! Лопата упиралась в гальку и никак не входила. Насилу я ее воткнул и выкинул большой ком песка. Но червя там не оказалось. Я продолжал рыть, выкопал целую яму — и все без результата.

Иван Галактионович, лукаво улыбаясь, покуривал и следил за моей работой.

— Ну, будет здесь, рой в другом месте, а то все дно насквозь пророешь, — добродушно пошутил он.

Я принялся копать возле следующей кучки песка. Опять сначала никак не мог воткнуть лопату, и опять ничего не выкопал.

— Куда ж они деваются? — удивился я.

Иван Галактионович докурил, сплюнул, взял у меня лопату:

— Гляди, учись.

Он копнул раз, два и сразу выбросил большого червяка.

— Вот как у нас! — подмигнул он и деловито добавил: — Ты лопатой гальку не толки, а поддевай ее — враз и выроешь. А то, пока ты шебуршишь по гальке-то, он учует — и наутек. В песке-то он ходкий, даром что без ног.

Я опять хотел взять лопату и попробовать, но Иван Галактионович не дал:

— После, на свободе, займись, а теперь за рыбой ехать надо.

Он накопал целую банку морских червей, и мы отправились к боту. Привязали на веревку большой камень, взяли его с собой и отплыли метров сто от берега.

— Вываливай, — скомандовал Иван Галактионович.

Я осторожно опустил за борт тяжелый камень. Он пошел на дно, увлекая за собой веревку. Другой ее конец мы привязали к боту, и он закачался на одном месте.

— Вот теперь мы на якоре, — сказал Иван Галактионович.

Он достал из-под сиденья два мотка бечевы, аккуратно намотанной на дощечки. Один моток передал мне. На конце бечевы вместо грузила была привязана небольшая гирька, а сбоку на поводке — огромный крючок. Мы насадили куски червей и опустили свои нехитрые снасти в воду. Конец веревки я держал в руке, ожидая, когда клюнет рыба.

Не прошло и минуты, как кто-то со дна дернул за веревку. Я подсек и, замирая от волнения, стал выбирать снасть. Вот из глубины показалось что-то темное — значит, попалась, не ушла. Я вытащил из воды добычу. На крючке прыгала и билась небольшая, на редкость безобразная рыба с огромной, усаженной шипами головой. По бокам рыбы, как крылья бабочки, топорщились два широких пестрых плавника. Небольшое тело ее было покрыто светлыми пятнышками. Я сразу узнал, что это бычок.

«Ну, для начала недурно», — подумал я, снимая с крючка рыбу и бросая ее на дно лодки. Почти сейчас же я поймал второго, третьего бычка. Потом я вытащил небольшую, величиной с ладонь, камбалу. Я с любопытством рассматривал эту замечательную, круглую и плоскую, как лепешка, рыбу. Верхняя, темная сторона ее очень подходит под цвет бурых подводных камней. Здесь помещаются оба глаза. Нижняя сторона рыбы почти белая. Рот у камбалы маленький и кривой. Вот уж страшилище!

Я бросил на дно лодки и эту добычу и не без тайного торжества взглянул на Ивана Галактионовича, который с мрачным видом сидел на другом конце лодки и не поймал еще ни одной рыбы. Я чувствовал свое явное превосходство в рыболовном искусстве.

Иван Галактионович мельком взглянул на меня и проговорил:

— Неправильно снасть держишь. Ты ее на дно кладешь, а надо, как стукнет груз, малость приподнять и держать на весу, а то так никогда ничего не поймаешь.

— Как не поймаю? Да я уж четыре штуки поймал!

Иван Галактионович презрительно усмехнулся:

— Да разве это рыба?

— А что же?

— Так, лабуда. Она по дну ползает, вот и цепляется. Ты повыше снасть подымай, — еще раз сказал он. — Держи на весу, а то насадку только зря тратишь.

Вся моя рыбацкая гордость мигом слетела. Выходит, мой улов даже не стоит тех червей, которые я на него трачу. Я был задет за живое.

Вскоре Иван Галактионович подсек и стал быстро выбирать снасть. Мне очень хотелось, чтобы и он вытащил такую же «лабуду», — вот тогда узнает, как других учить! Но в этот миг Иван Галактионович выбросил в лодку довольно крупную рыбу.

— Почин есть! — весело сказал он, этим как бы еще раз подчеркивая, что моя рыба в счет не идет. — Теперь, значит, стайка подошла, будет брать. Треска всегда стаями ходит.

И действительно, мы начали таскать рыбу за рыбой. Глядя на этих крупных, мясистых рыб, лежащих в боте рядом с моими нелепыми уродцами, я должен был поневоле согласиться, что, с точки зрения настоящего рыбака, на них и в самом-то деле червей тратить не стоило.

Но я все-таки не сдавался и спросил:

— А разве у вас бычков не едят? У нас в Москве их, маринованных, в банках продают.

Иван Галактионович удивленно взглянул на меня:

— Да что ж ты в них есть-то будешь? Голову или хвост? Мяса-то, почитай, никакого пет.

— А камбалу?

— Камбалу мы едим, только не такую мелюзгу, — он презрительно кивнул головой на мою добычу. — Камбала должна быть во какая, с блюдо хорошее, — это камбала! Мы ее острогой колем. Знаешь, что такое острога? Шест, а на конце вроде как вилы с зазубринами. Вот едешь по отмели и глядишь. Она, как блин, на дне лежит. Сама под цвет дна, сразу и не приметишь, а как приметил, нацелишься острогой, цоп — и в лодку.

Пришлось еще раз признать, что и камбала моя за рыбу тоже в счет не пойдет.

Треска брать перестала — очевидно, стайка отошла. Но мы продолжали сидеть тихо в ожидании, когда подойдет новая.

Вдруг невдалеке от лодки из-под волны вынырнула чья-то большая темная голова.

Я вздрогнул и не успел еще сообразить, в чем дело, как голова фыркнула и скрылась под водой.

— Ишь, нерпа играет, — недовольно проговорил Иван Галактионович. — Всю треску теперь разгонит.

Нерпа вновь вынырнула, но уже поодаль.

— Ушла, — сказал мой товарищ. — А то иной раз начнет нырять кругом лодки, рыбу распугает. Тогда снимай с якоря и переезжай на новое место.

— А можно ее из ружья убить?

— Осенью можно, а теперь нельзя.

— Что ж, запрещается летом бить?

— Не в том дело, — ответил Иван Галактионович. — Летом хоть и убьешь, враз утонет. Летом нерпа тощая, вода ее не держит. А к осени она жир нагоняет. Если убьешь — как поплавок, на воде будет держаться.

Мы посидели еще немного, но рыба не брала. Подул холодный ветер, залив заволновался. Наш бот начинало сильно покачивать.

— Теперь толку не будет, надо ко двору подаваться, — проворчал Иван Галактионович.

Мы поплыли домой.

— Ну, как дела? — закричала, выбегая на берег, Наташа. — Я и корзину для рыбы принесла.

— Плохи дела, — ответил Иван Галактионович.

— Как плохи? — удивился я.

Мы начали выкладывать из лодки в корзину треску. Ее оказалось тридцать две штуки. Тридцать две крупные рыбы за какие-нибудь полтора — два часа ловли! И это называется плохо! Я живо представил себе нашу подмосковную речку, какую-нибудь Клязьму или Протву. Ведь если бы оттуда рыболовы-удильщики привезли такую добычу, их подвиг был бы записан в рыболовные летописи. А тут о таком улове просто — говорят: «плохи дела». И я с невольным уважением посмотрел на морской залив.

Ветер дул все сильнее. Масса воды потемнела, и где-то далеко от берега уже играли белые барашки.

— Вот вы наш залив ни во что считаете, — обратилась ко мне Наташа. — Не хотите, ли сейчас покататься на лодочке?… А это кто же наловил? — вдруг расхохоталась она.

Я обернулся к лодке в ту самую минуту, когда Иван Галактионович с деловым видом выкидывал в море моих бычков.

Мы пришли домой обедать.

Я никак не мог помириться с тем, что мой товарищ по рыбалке не одобрил наш замечательный улов.

— Иван Галактионович, а сколько же нужно наловить рыбы, чтобы ты был доволен? — спросил я.

— Полну лодку, — ответил он, уплетая кашу и весело улыбаясь. — Вот это было бы дело. А то что ж это за ловля — еле-еле одну корзину наловили! Да и вообще, разве здесь ловля? — Он пренебрежительно взглянул на корзину с треской. — Разве это рыба?

— А что же, по-твоему?

— Так, мелюзга, подсолнухи. — Иван Галактионович отодвинул пустую тарелку и вздохнул. — Вот, Лексеич, под Мурманском это треска, это ловля! Не то что здешняя.

— Что ж, там треска прямо без насадки, на голый крючок попадается? — засмеялся я.

— Именно на голый крючок, — совершенно серьезно ответил Иван Галактионович.

— То есть, как?

— А очень просто. На поддёв там ловят. Выедешь вот так же в море и ловишь на голую снасть, совсем без наживки. Снасть такая же, как здесь, только крючок побольше. Опустишь его в воду, а сам сидишь на боте и подергиваешь веревку, засекаешь рыбу. Как стая трески подошла, обязательно засечешь какую за бок, какую за живот, а то и за хвост. Засек — и тащи в лодку. А треска-то в полстола, не меньше, отборная, вся одна к одной. Как на стаю попал, за час полну лодку натаскаешь. Вот это ловля! А здесь что? Только одно времяпровождение.

Иван Галактионович с досадой махнул рукой, взял корзину и пошел на берег чистить рыбу.

Инстинкт материнства

Пойманная нами гага продолжала упорно сидеть на гнезде.

По утрам вода у нее в противне бывала расплескана, корм съеден. Значит, гага в наше отсутствие выходила из своего угла, кормилась и вновь возвращалась на гнездо. Но что же все это значит? Насиживает она яйца или просто прячется в угол, за ветки, и сидит там на гнезде только потому, что больше негде сесть? Признаюсь, я скорее допускал последнее. Как же это проверить?

И вот однажды все сразу объяснилось. Я вошел в сарай в то самое время, когда гага кормилась в противне.

Птица испугалась и бросилась прочь — не на гнездо, а в дальний угол. Я подошел к гнезду и остановился в радостном изумлении. Все яйца были закрыты пухом. Значит, гага бережно укрывала их, так же как она делает это на воле. Теперь я мог убедиться, что гага не случайно сидела в углу на гнезде, а насиживала в нем яйца.

«Как это чудесно! — подумал я. — Наверно, у нас выведутся свои гагачата, и не в шкафу с металлическими подогретыми трубочками, а прямо под настоящей, живой гагой».

Я поспешил к нашим сообщить о своем открытии. Коля бросил работу, и мы помчались с ним обратно к сарайчику, чтобы успеть посмотреть на гнездо, пока гага на него не села.

Подбежали и ахнули: дверь в сарайчик распахнута. Значит, впопыхах я оставил ее открытой. «Все пропало! Вог тебе и гагачата!»

Коля старался меня утешить:

— Ничего, не огорчайтесь, поймаем другую…

При этих словах он взглянул в угол, да так и не договорил: гага преспокойно сидела под ветками на своем гнезде. Она смотрела в раскрытую дверь, за которой виднелся освещенный солнцем морской простор, она видела его и не двигалась с места.

Мы осторожно отошли. Коля хотел запереть дверь на задвижку.

— А может, и запирать не стоит? — заметил я.

— А ну-ка улетит, — сказал Коля, — или кто-нибудь к ней заберется? Запереть-то надежнее.

Мы закрыли дверь и ушли.

— Удивительная вещь — материнство… — в раздумье проговорил Коля. — Вы знаете, какой раз был случай на Семи островах? Нашли мы тоже гагу на гнезде, да заметили ее, когда чуть йогой не наступили. А она и не летит. Посмотрели, не мертвая ли. Только дотронулись, она цап за палец! Шипит, клюв раскрывает, а сама ни с места. Может, больная, думаем, какая? Взяли ее в руки, осмотрели — ничего не заметно. Только отпустили, она бегом к гнезду и опять уселась. Вот ведь, и людей не боится!

И мне тоже вспомнился одни интересный случай. Как-то в начале лета пошел я в лес со своим Джеком. Вдруг мой пес стал возле куста на стойку. Я скомандовал: «Вперед!» Джек бросился в кусты, но оттуда никто не вылетел, а только послышался какой-то странный писк. «Что такое?» Я полез в кусты и вижу: стоит Джек возле кучки прошлогодних листьев и нюхает что-то, а вокруг него бегает, пищит и норовит укусить его за морду большой старый еж. Признаться, я глазам своим не поверил: первый раз в жизни видел, чтобы еж на собаку нападал да еще кричал при этом. Я заглянул в развороченные листья и сразу все понял: там копошились три крохотных новорожденных ежонка. Это мать-ежиха защищала своих детей…

Я оставил Колю и отправился бродить по берегу, думая о том, как разнообразно проявляется в природе забота о потомстве.

Вон белые чайки хлопочут на дальних отмелях. Там среди песка и гальки у них устроены гнезда, и в каждом гнезде положено по три пестрых яйца. Три — четыре недели подряд, и днем и ночью и в дождь и в ветер, эти птицы упорно сидят на гнездах, высиживая птенцов. А потом начинается еще более трудная и хлопотливая пора — выкармливание детворы. И так год за годом, век за веком.

Миллионы лет потребовались на то, чтобы у животных выработались эти изумительные инстинкты. А каковы они были у какого-нибудь прародителя современных птиц? И во что они превратятся еще через миллионы лет?…

Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Я даже вздрогнул от неожиданности, обернулся.

Передо мной с лопатой на плече стоял Иван Галактионович.

— Ты что, Лексеич, пригорюнился?

— Да ничего. Вот смотрю и думаю, что здесь будет через миллион лет.

— Через миллион-то? Эк, куда хватил! — удивился Иван Галактионович. Он немного подумал и уверенно ответил: — Да что, милок, будет? Все то же, что и теперь: морс, да берег, да чайки… А ты чего об этом тревожишься?

— Я не тревожусь, а так, интересно бы знать.

— Конечно, интересно, — согласился Иван Галактионович. — Только ведь, пожалуй, сколько ни думай, не угадаешь. А ты лучше идем-ка со мной червя копать. А то вот о таких делах беспокоишься, а червя вырыть никак не можешь. Только лопатой шебуршишь.

— Это верно, — согласился я, и мы отправились на отмель.

Таинственный грабитель

Однажды утром после чая мы с Николаем решили поехать на соседний остров, как следует его облазить и провести учет гагачьих гнезд.

Усевшись в бот, отгребли от берега и поставили парус.

Свежий морской ветер ударил в холст, надул его, и бот, покачиваясь, легко побежал по волнам.

— Вот теперь и грести не надо! — весело сказал Коля, вынимая кисет, трубку и закуривая. — Ну что, Георгии Алексеевич, не жалеете, что к нам сюда приехали?

— Что вы! Конечно, не жалею.

— А как здесь осенью хорошо, когда листья вянут! Горы все разноцветные: желтые, зеленые, красные… А небо и море совсем синие…

Я невольно улыбнулся.

— Чего вы смеетесь?

— Да как-то забавно слышать, когда вы говорите «море». Разве это море? Так, не то озеро, не то заливчик.

Коля хитро взглянул на меня:

— Погодите, попадете как-нибудь в погодку, сразу небо с овчинку покажется… Один раз мы с приятелей плыли здесь вот так же на боте. Тепло, солнышко. Вдруг облачко набежало, ветерок… сильнее, сильнее, да как рванет! Закружилось все, волны так и захлестывают, швыряет нас, как щепку. И островок рядом, а добраться не можем. Думали, уж конец. Потом подхватило пас волной и выкинуло на берег. Вымокли до нитки: одежда, еда, табак… И, знаете, разошелся ветер, дует и дует, хоть плачь. А «заливчик»-то весь белый, ревёт. Куда там плыть! Сидим на островке и ждем. Досадно так: до дому рукой подать, каких-нибудь пять-шесть километров, а поди-ка доберись! Так двое суток и высидели.

Я слушал Николая, смотрел на эту зеленоватую, чуть-чуть волнующуюся водную гладь и не мог себе представить ее ревущей и бушующей.

Вон впереди нас на воде мирно покачиваются, будто детские бумажные лодочки, какие-то птицы, наверно, чайки.

Я посмотрел в бинокль. Нет, не чайки, а крупные белые утки с темными головками.

Коля тоже взглянул на них:

— Ишь, мужья-то собрались, целый клуб!

— Какие мужья?

Николай усмехнулся:

— Это же гагуны. Жены их теперь на гнездах сидят, а они без дела. Целой компанией собрались. Скоро уйдут в открытое море, к дальним лудам, перо менять.

Я с любопытством начал рассматривать в бинокль этих замечательных птиц. Вот уж настоящие моряки! Наши лесные птицы во время линьки забиваются куда-нибудь в кусты, в чащу, а для этих самое безопасное место — открытое море. Да ведь и правда, попробуй найди-ка их среди безбрежной водной пустыни! А голода им бояться нечего — кормит их море.

Мы подплыли ближе. Гагуны насторожились и вдруг с шумом поднялись. Они полетели, часто махая короткими крыльями и вытянув белые шеи с темными головками.

Летящие гагуны очень забавны: они похожи на большие бутылки, к которым приделаны крылья.

Птицы пролетели над самой водой несколько сот метров и опустились на море, у берега лесистого острова. Вдруг из-за верхушек деревьев что-то большое, темное стрелой бросилось на гагунов. Всплеск воды — вся стая шарахнулась в сторону. Огромный орлан-белохвост тяжело поднялся в воздух; в когтях у него белел схваченный гагун. Медленно махая широкими крыльями, грузная птица полетела со своей жертвой обратно к острову.

— Ах, разбойник! — вздохнул Николай, глядя вслед улетающему орлану. — Мало ему рыбы в море, еще и за гагунами охотится!

— Ну, уж, я думаю, большого вреда он не сделает, — сказал я, невольно любуясь огромной птицей.

— Конечно, не сделает, — согласился Николай. — Ведь он в основном рыбой питается.

Подплыв к острову, мы перебрались по обнажившимся при отливе камням на берег и пошли разыскивать гагачьи гнезда.

Я заглядывал под каждое свалившееся дерево, под каждый куст в поисках гаг, ио их нигде не было. Что за странность?

Вот под елкой разбросан старый гагачий пух, и больше ничего нет. А вот опять пух и скорлупки. Да ведь это же разоренное гагачье гнездо! Я подозвал Николая; он внимательно все осмотрел:

— Да, разорено… Наверно, вороны. Это злейшие наши враги. Вы знаете, сядет, негодница, на верхушку дерева и выслеживает, когда гага с гнезда кормиться сойдет. Если заметит — сейчас же к гнезду, все яйца побьет и выпьет.

Мы пошли дальше. Опять разоренное гагачье гнездо. Еще, и еще…

Николай с беспокойством оглядывал их.

— Э, да это уж не ворона! — Он поднял остаток гагачьего крыла. — Кто-то не только яйцами, а и самой гагой полакомился.

Мы продолжали искать гагачьи гнезда, но все они были разорены.

Всюду в лесу виднелись разбросанный пух, скорлупки от яиц, а нередко тут же лежали остатки и самих гаг.

После трехчасовых трудов, обшарив половину острова, мы обнаружили шесть нетронутых гнезд. Все остальные были уничтожены.

Мы вышли на берег и сели отдохнуть.

— Как вы думаете, кто это натворил? — спросил я.

Николай пожал плечами:

— Завтра устроим облаву, тогда увидим.

На другой день мы отправились на злополучный остров, чтобы выследить и уничтожить того, кто разоряет гагачьи гнезда.

Николай, Иван Галактионович, Ирина и я взяли ружья, а Наташа, Рая и жена Ивана Галактионовича с ребятами должны были быть загонщиками.

На двух ботах приплыли на остров. Мы, стрелки, стали цепью вдоль одного берега, а загонщики должны были зайти с другого края, идти через лес, кричать и гнать на нас зверя.

Я встал возле старой сосны. Впереди — поляна, за поляной — кустики, дальше — лес.

Вот где-то вдали, в лесу, раздались первые крики загонщиков. Хоть бы на меня выгнали! А кого? Может, рысь или росомаху… Зимой ведь залив замерзает, могли и они сюда забежать с материка.

Крики загонщиков становились все слышней и слышней. Потревоженный рябчик торопливо перелетел поляну. Где-то в лесу послышалось хлопанье крыльев. Я всматривался в кусты за поляной. Только бы не пропустить. От напряжения зарябило в глазах, мешало глядеть.

Вот что-то мелькнуло! Невольно вздрогнул, схватился за ружье. Или это только показалось? Нет, нет, опять мелькнуло. Какой-то зверь шмыгнул в кусты и затаился, боится выскочить на поляну. Наверно, высматривает.

Где-то совсем близко крикнул загонщик. В кустах шевельнулось, захрустело…

Я вскинул ружье и тут же разочарованно опустил: большой серый заяц выскочил на поляну и сел прямо передо мной, насторожив уши.

Вдруг, как раскат грома, прокатился по лесу выстрел. Заяц исчез в кустах. Вдали послышался призывный крик.

Кого же убили?

Я поспешил на зов. Навстречу из-за поворота показался Иван Галактионович. В руках он держал убитую лису.

— Вот она! — крикнул Иван Галактионович, высоко поднимая за задние ноги свою добычу. — Теперь уж не созорничает! — И он энергично потряс ею в воздухе.

Все собрались к ботам и отправились домой.

— А какие еще звери на островах в заповеднике водятся? — спросил я у Ивана Галактионовича.

— На небольших островах, почитай, одна птица, а из зверья только мелочь. Разве какой настоящий зверь с берега зимой забредет и останется, когда море вскроется. Вот на Великом острове — там любой зверь имеется. Обязательно надо нам с тобой туда проехать. Хороший остров, большущий и весь лесом покрыт. Лосей там полно и медведя тоже пропасть. Прошлым летом медведица сторожа прямо в море загнала.

— Как же так?

— Шел он по берегу, а она, значит, тоже на бережку с детками гуляет. Увидела его и — вот ведь озорница какая! — вместо того чтобы тихо, благородно идти себе в лес, она прямо к нему. Куда деваться? Он в воду. А вода-то у нас в море, сам знаешь, как лед. Залез по пояс, дух захватило, того гляди свалится. А медведица гуляет по бережку взад-вперед, фыркает, урчит, никак не уберется. Насилу ушла. Уж он до сторожки-то еле-еле добрел… Обязательно нужно нам с тобой на Великий проехать. Может, какая медведица и тебя искупает.

— Вот тебе раз! За что же ты мне этого желаешь?

Иван Галактионович добродушно улыбнулся:

— А чтобы тебе о нашем заповеднике получше память осталась. А то ведь уедешь, да и забудешь про нас.

Планы на будущее

Наша гага в сарайчике погибла. Мы нашли ее утром на гнезде мертвой. Наверно, ей чего-нибудь не хватало в корме или было слишком душно.

Как жаль, что мы не оставили тогда дверь сарая открытой! Ну, что ж делать, теперь беды уже не поправишь.

Мы второй день не выходили из дому: ветер и море так разбушевались, что носа не высунешь.

Волны с грохотом ударяли в береговые камни. Водяная пыль взлетала в воздух и мелким дождем сыпалась на берег, на степы нашего дома. Низкие рваные тучи бежали над самой водой. Захолодало. Вот-вот, казалось, пойдет снег.

А в нашей хижине было тепло и по-лесному уютно. Мы затопили печку.

Жарко полыхали дрова, пахло дымком и смолой. Усатые жуки-дровосеки повылезли из щелей и тоже грелись на стенах.

Мы с Колей сидели за столом, заваленным книгами, тетрадями, и разговаривали о том, как бы скорее превратить наши северные острова в сплошные гагачьи поселения.

— Прежде всего, — сказал Коля, — нужно убедить местных жителей, что несравненно выгоднее ежегодно собирать пух с гагачьих гнезд, чем убивать самих гаг.

— Хорошо бы устроить выставку по гагачьему хозяйству, — заметил я.

— Верно, — согласился Коля. — Ведь, по существу, только теперь мы и начали по-настоящему налаживать охрану гаги. До революции ее только истребляли. В Исландии гагу разводили еще в пятнадцатом веке, а в восемнадцатом там была предложена премия за лучший проект покровительства гаге.

Коля встал из-за стола, достал с полки небольшую книгу и начал читать вслух об исследователе Шепарде, посетившем северо-западную часть Исландии:

— «Мы высадились на скалистый, изъеденный волнами берег. Перед нами было самое удивительное орнитологическое зрелище, какое только можно себе представить. Повсюду были гаги и их гнезда; большие бурые самки сидели на гнездах в огромных количествах и на каждом шагу выскакивали из-под наших ног. Лишь с большим трудом нам удавалось не наступать на гнезда. На противоположном берегу как раз над уровнем прилива тянулась очень толстая стена из больших камней вышиной около трех футов. Из низа стены с обеих сторон было вынуто через одни по камню, так что образовался ряд квадратных помещений, служащих птицам гнездами. Почти каждое помещение было занято, и. пока мы шли вдоль берега, из них вылетала целая вереница гаг, одна за другой. Поверхность воды была совершенно белая от самцов, приветствовавших своих буроватых подруг громким и шумным криком. Даже дом человека был настоящим чудом. Его земляные стены и отверстия окон были заняты гагами; вокруг дома на земле бахромой сидели те же птицы. Мы могли их видеть также на торфяных скатах крыши, а одна гага сидела на скребке у порога. На лужайках, обращенных к морю, дерн был снят квадратными кусками величиной около восемнадцати квадратных дюймов, и каждая из образовавшихся ямок была занята гагами. Этой птицей были наводнены ветряная мельница, все постройки, все бугры, все скалы и трещины. Гаги были повсюду. Многие из них оказались такими ручными, что мы могли гладить их на их гнездах» [7]. — Николай закрыл книгу. — Вот сколько раз» вели! — с невольной завистью сказал он.

— Коля, а ведь и у нас гага могла бы гнездиться тут же, рядом с домом!

— И будет, непременно будет, — ответил он. — Исландия для гаги вовсе не какая-то особенная страна. Гагу прекрасно разводят и в Дании, и в Норвегии… Там тоже давно уже перестали смотреть на нее как на объект охоты. У них это не дикая, а домашняя птица… Знаете, в Норвегии гаги так привыкают к людям, что строят свои гнезда не только во дворах, но даже заходят в дома рыбаков.

— Ребята — вот кто наши лучшие помощники, — сказал я. — Им-то и нужно привить интерес к охране гаги. Почему бы не устраивать в приморских школах весенний праздник — День птиц, как у нас в Средней России? Наши школьники развешивают скворечни, а здешние на своих пустынных островах сооружали бы из камня гагачьи домики.

— Это идея! — сказал Коля. — Кстати, ведь гага, так же как и скворец, привыкает к месту своего гнезда. Из года в год она устраивает его не только на одном и том же островке, но даже старается занять ту же самую ямку. Вот у каждой школы и были бы свои домики, свои гаги.

Я случайно взглянул в окно.

Наконец-то солнце выглянуло из-за туч.

Море плескалось в голубых огненных вспышках. Блестели мокрые камни на берегу, а на них — белые чайки, как комья снега. Совсем по-весеннему.

И мне невольно вспомнились старые-старые стихи, которые мы читали когда-то, еще в раннем детстве:

Пол вешним солнцем тает снег,

Проснулось море к новой жизни.

Здесь каждый камень дорог мне,

В моем краю, в моей отчизне.

Водяное крещение

Была уже вторая половина июня. Приближалась самая интересная пора — вылупливание гагачат. Дружная весна и теплое, погожее лето предвещали, что выводки будут очень ранние. Когда мы открывали инкубатор, оттуда слышался приглушенный писк — это пищали еще не вылупившиеся птенцы. Пришло время позаботиться о будущем молодняке.

Николай собрал наш маленький коллектив. Он надумал построить в морском заливчике возле инкубатория вольеру для гагачат. Этот заливчик интересен тем, что во время отлива почти вся вода из него уходит. В это время нам и нужно было успеть соорудить нижнюю, подводную часть вольеры: укрепить на дне проволочную сетку так, чтобы гагачата не смогли под нее нырнуть и вылезти из вольеры.

— Проволочная сетка у нас есть, — сказал Николай, — а за досками дело не станет.

Действительно, на соседних островах строительного материала валялось сколько угодно. Волны выбрасывают на берег доски и бревна — это остатки лесных заготовок, принесенные морем.

Вольера для выращивания гагачат была нам очень нужна. Конечно, птенцов можно будет сразу же подпустить к диким гагам; у них вот-вот тоже должны были вылупиться гагачата. Однако в вольере мы смогли бы день за днем наблюдать наших птенцов, изучать их жизнь и повадки.

На другой же день мы с Иваном Галактионовичем в большой лодке отправились собирать доски для вольеры. До соседних островов добраться было не так легко, потому что дул встречный ветер. Но зато мы выехали во время отлива, с попутной водой, так что плыть пришлось по течению. А через несколько часов начнется прилив — вода пойдет обратно, и возвращаться можно будет опять по течению.

На ближайшем пологом острове по берегам мы нашли множество самых различных бревен и досок. Не прошло и трех часов, как мы натаскали их к лодке целую кучу и принялись грузить.

Но чем дальше шла погрузка, тем с большим беспокойством поглядывал я на лодку. Она была уже полна, а Иван Галактионович все еще накладывал сверху длинные доски. Лодка совсем осела, так что края ее почти касались воды.

— Иван Галактионович, что ты делаешь! Нас волной сразу захлестнет.

— Ты грузи да помалкивай, — добродушно отозвался мой спутник, продолжая таскать доски.

— Да что ты, в своем уме? — не на шутку забеспокоился я. — Тогда плыви один, мне еще жить не надоело!

Иван Галактионович остановился с доской на плече и презрительно сплюнул:

— Э-эх ты, баба рязанская, а еще тоже, мужик! — И он зашагал к лодке.

— Ну, тогда делай что хочешь, я с тобой все равно не поеду, — решительно сказал я и, отойдя в сторону, сел на камень.

Наконец Иван Галактионович закончил погрузку и туго прикрутил канатом поклажу к лодке.

Прилив еще не начался, приходилось ждать с полчаса.

— Вот теперь и покурить можно, — весело сказал мой товарищ, подсаживаясь ко мне. — А ты не сердись и не сомневайся, докатим в лучшем виде. Поставим парус, ветер попутный, вишь как задувает.

Действительно, пока мы грузили, ветер усилился, залив потемнел. Начинался настоящий шторм.

— Нет, Иван Галактионович, — сказал я твердо, — я тебя так не пушу. Утонешь, а потом за тебя отвечай. Смотри-ка, что на море делается! Лучше переждем здесь, а пока давай-ка сбросим половину досок.

Иван Галактионович негодующе поглядел на меня:

— Ай ты рехнулся? Грузили, грузили, а теперь сгружай? Ты что ж, кататься сюда приехал?

— Нет, не кататься, но и не топиться. На море буря, а ты плыть собрался, да еще с таким грузом!

Иван Галактионович вдруг расхохотался:

— Э-эх, да чего же ты так забоялся? Я ж тебе говорю, не потонем. Ты сам подумай: чем лодка-то у нас гружена? Лесом, сушняком. Разве сухой лес потонет? Он все, как поплавок, поверху будет плыть. Пустую лодку скорее захлестнет. Тут только нужно глядеть, чтобы волной все у нас не расшибло да не перекувырнуло бог, а потонуть не потонем. Ты знаешь, в прошлом году я раз вовсе без лодки приплыл — доски собрал, скрутил канатом, сел на них-и айда. А ветрило такой — жуть прямо, волны, что горы. Меня ка-ак подхватило да ка-ак понесло! Ну, думаю, сейчас всю мою укладку по дощечке расшвыряет — и пропал… Думаю, а сам не поддаюсь: правлю доской прямо на остров. Волной сзади как поддаст, поддаст-с головой накроет. Холодно! Зуб на зуб не попадает. Уцепился за канат, держусь, чтобы не сшибло. А доски тоже не упускаю. Как к острову стал подплывать, на берегу заметили, сбежались. Глядят, что за диво — человек плывет, а на чем, и не поймут. Думали, с кораблекрушения. Уж хотели на помощь лодку гнать, да только не смогли против ветра выбиться. Сунулись — а их волной назад, чуть лодку о камни не расшибло. Ну, а я уж тут и выкатил прямо на берег — ничего себе, живой, только нитки сухой нет. Руки, ноги так свело, не разогнуть. Мне, значит, сразу стакан вина, одёжу сухую, и все в порядке.

— Ну и молодец! А ты, верно, на море и родился?

— Не-ет, я не здешний, я владимирский. Знаешь?

— Как же не знать! Я во Владимире не раз бывал. Почитай, земляки.

— Вот видишь, а ты плыть со мной боялся — «утоплю», говоришь. Да разве можно земляка утопить! Ты даже насчет этого и не сомневайся. Доедем тихо, спокойно, как в сапках по первопутку.

Я живо представил себе плавание в бурю на бревнах; это мало походило на спокойное путешествие в санях, но делать было нечего. Уверенность Ивана Галактионовича лишила меня возможности отказаться плыть вместе с ним.

Начался прилив. Мы подняли парус, взобрались на доски и отчалили от берега. Едва только мы выплыли из-за острова на открытое место, ветер со страшной силой ударил в парус. Лодку подбросило, как сухую щепку, и вдруг я почувствовал, что мы летим куда-то вниз, будто проваливаемся в бездну. Ледяная — вода окатила нас с ног до головы. В ужасе я ухватился за доски: «Тонем!»

Но тут нас подбросило вверх, и мы вылетели на гребень волны.

— Держись, Лексеич! — как ни в чем не бывало крикнул Иван Галактионович.

Я оглянулся. Весь мокрый, отфыркиваясь, он сидел на корме и, поддев руку под канат, как клещами вцепился в кормовое весло.

Мы опять полетели вниз. Я замер от страха: позади нас поднималась новая водяная гора. Не успел я вскрикнуть, как лодку снова окатило водой.

Должно быть, вид у меня был далеко не геройский. Иван Галактионович взглянул на меня и расхохотался:

— Что ж ты глаза-то выпучил? Ай помираешь?

Этот оклик меня сразу ободрил. «А может, и вправду не так уж опасно?» — подумал я и решил больше не оглядываться, чтобы не видеть, как нас накрывает волной.

Теперь я понял, что лодку действительно сразу залило бы волнами, если бы она не была битком набита сухим лесом. Только бы не развязался канат и волны не разбросали наши доски, — тогда конец. Вот когда я оценил сноровку моего товарища, искусство, с каким все было уложено и увязано.

Я не вытерпел и опять оглянулся на Ивана Галактионовича.

Он ободряюще подмигнул мне:

— Жив? Не тревожься, доплывем.

И вдруг, глядя на него, я почувствовал, что мне уже вовсе не страшно, даже весело. С таким не утонешь!

Наш дом быстро приближался. Ветер стал заметно стихать. А когда мы завернули за ближайший к дому остров, тут уж было совсем тихо. Парус безжизненно повис; пришлось браться за весла.

На берегу нас встретила Наташа. Глядя на ваши мокрые, скрюченные от холода фигуры, она рассмеялась:

— Прямо как мокрые куры! Идите скорее греться.

— Ты нам схлопочи внутреннего согревающего, — отозвался Иван Галактионович. — Нужно Лексеича с водяным крещением поздравить, а то он наше море за лужу все почитает. Так, что ли?

Я молчал. Теперь, на берегу, мне было стыдно своего малодушия.

Когда мы уже подходили к дому, Иван Галактионович неожиданно потрепал меня по плечу:

— А ты все-таки ничего, мужик подходящий!

Я удивленно поглядел на него: что он, опять смеется?

Он действительно улыбался.

— Знаешь, Лексеич, о прошлом годе тоже тут один приезжал. Ну, тот похрабрее тебя… Я, говорит, сам на море вырос, привычный, значит. Вот мы с ним и попали разок в такую же погодку. Как закружило нас, ну беда! А он-то, соколик мои, чуть не в слезы. Что тут делать? Нужно и править, чтобы не опрокинуло, и воду из лодки вычерпывать да еще его утешать. И впрямь чуть не утонули. Потом уж он от меня дня три все прятался — стыдно, значит. А ты ничего, подходящий. Только глаза малость выпучил, знаешь, как у рака. — И Иван Галактионович опять добродушно рассмеялся.

Первые гагачата

На следующий день, как только с отливом вода ушла из заливчика, мы забрались в топкую грязь, заколотили в дно длинные сваи и прибили к ним поперечные брусья.

Все хлопотали не покладая рук. Но, по правде говоря, всю наиболее ответственную часть работы делали двое: Иван Галактионович и Николай. Они-то, собственно, и были настоящими строителями, а мы — только подсобной рабочей силой.

Наконец деревянный остов вольеры был готов. Но в это время начался прилив, и вода стала заполнять заливчик. Пришлось обшивку вольеры проволочной сеткой отложить до следующего дня.

Очень довольные тем, что до прилива успели сделать всю основную работу, мы вернулись домой. Пообедали, и каждый занялся своей повседневной работой.

Мы с Николаем отправились на соседний остров осматривать гагачьи и чаечьи гнезда.

Проплывая мимо небольшой луды, я заметил, что среди торчащих из воды серых камней копошились какие-то черные точки. Я указал на них Николаю. Он взглянул в бинокль и сейчас же передал его мне:

— Поглядите-ка!

Я навел бинокль на копошащиеся точки — это были крошечные, вероятно только еще недавно вылупившиеся, гагачата. Целый выводок, штук пять. Тут же возле них плавала их мать. Я ее сразу и не разглядел — она держалась возле камней и была почти незаметна на их сером фоне. Зато темных подвижных гагачат заметить было вовсе нетрудно. Они так и носились по воде и, кажется, что-то склевывали с полузатопленных камней.

— Вот вам и первый гагачий выводок, — весело сказал Николай. — Теперь не сегодня-завтра и у нас в инкубаторе начнут вылупливаться.

— Давайте подплывем поближе, посмотрим на них, — попросил я.

Но едва мы приблизились настолько, что гагачат можно было хорошо разглядеть простым глазом, как мать-гага уже забеспокоилась. Она насторожилась, высоко подняла голову, потом быстро поплыла вдоль берега меж камней, уводя за собой весь выводок.

Мы нажали на весла и поплыли наперерез. Гага сейчас же взлетела, но, отлетев немного, вновь опустилась на море. Гагачата удирали от нас вплавь. Они плыли, пригнувшись к воде и вытянув вперед свои длинные шеи. Стараясь грести быстрее, я нечаянно стукнул веслом о борт. В тот же миг все пять гагачат исчезли под водой. Прошло не меньше двух минут, прежде чем они вновь показались на поверхности, уже далеко впереди нас.

Мы остановились и не стали их больше преследовать. Долго еще мелькали среди торчащих из воды серых камней удаляющиеся темные точки. Я глядел на них и думал. «Ведь этим малышам от роду, наверно, не больше трех — четырех дней, а как здорово они ныряют и с какой ловкостью уже умеют удирать от опасности! Интересно понаблюдать за гагачатами, которые выведутся у нас в инкубаторе. Будут ли они такими же осторожными или нет? Придется ли их приручать или с самого дня рождения они уже будут ручными?»

Я спросил, как думает об этом Николай.

— Да как вам сказать… Гагачат я никогда не выращивал, а по примеру других птиц думаю, что возни будет немало.

Когда мы вернулись домой, нас ждало огорчение. Наташа сейчас же повела нас к заливчику: в нем, как корабль, плавала наша вольера. Значит, мы недостаточно прочно укрепили сваи, и вода подняла всю постройку.

Наши питомцы

Рая разбудила всех ни свет ни заря.

— Скорей, скорей, идемте ко мне! Да не копайтесь же вы так долго! — торопила она, пока мы наскоро одевались.

Мы поспешили в инкубаторий. Рая торжественно открыла дверцу инкубатора и выдвинула лоток, на котором в строгом порядке лежали крупные зеленоватые яйца. Среди них копошился темный комочек.

Рая бережно взяла его в руки и показала нам. Это был только что вылупившийся гагачонок. Мы радостно приветствовали появление на свет первого нашего питомца.

Гагачонок был совсем такой же, как обычные домашние утята, только весь темненький, почти черный. Он был еще очень слаб, и Рая осторожно пересадила его в сушильное отделение.

Из инкубатория мы отправились к заливчику. Было время отлива. Мы вновь перетащили и установили на прежнее место деревянный остов вольеры. Потом забили поглубже в дно сваи и обтянули вольеру проволочной сеткой. На нижний край сетки навалили камней. Теперь вода уже не поднимет кверху наше сооружение. Вольера была вполне готова.

За день вывелось еще шесть гагачат. Всех их тоже посадили в сушильный шкафчик. Там теперь собралась целая компания. Гагачата пищали и поднимали головки. Те, что просидели в шкафу три — четыре часа, уже немного окрепли; они пробовали вставать на лапки и хватать своими широкими, как лопаточки, клювиками все, что им попадалось на глаза. Вот один ущипнул другого за бок и старается выдернуть пух, а тот норовит ухватить соседа прямо за клювик. Им еще предстоит выучиться различать, что можно есть, а что для этой цели совсем не годится.

Гагачата выводились в инкубаторе один за другим. Мы не успевали пересаживать их в сушильный шкаф.

В углу за печкой мы сделали загородку и туда перенесли вчерашних гагачат. Они уже прекрасно бегали, только ели еще очень плохо. Мы накрошили им на лист бумаги вареных яиц, каши, но гагачата до всего этого почти не дотронулись. Зато по-прежнему они очень усердно ощипывали друг друга. Вот на одного из гагачат сел комар; другой гагачонок это заметил, нацелился — цоп! — и поймал комара. Мы сейчас же сбегали на берег, наловили под камнями бокоплавов и высыпали на лист бумаги вместе с кашей.

Бокоплавы шевелились, ползали по бумаге. Гагачата начали ловко их хватать, а заодно ели и кашу с яйцом.

— Давайте выпустим их покупаться, — предложил Николай.

Мы собрали гагачат в корзину, отнесли и посадили на бережок залива. Гагачата стали разгуливать между камешками, пощипывали траву и с азартом гонялись за комарами. Но в воду идти, по-видимому, не собирались.

— Вот что значит без матери! — огорченно вздохнула Рая. — Некому им и показать.

Мы решили гагачат не загонять насильно в воду, а подождать, пока они сами туда заберутся. Неужели вековой инстинкт не подскажет им? Ведь море — это их родная стихия. Но Наташе не терпелось. Она решила заменить гагачатам их мать. Надев резиновые сапоги, она залезла по колено в воду н начала звать:

— Кру-кру-кру!..

— Почему ты так зовешь? — спросил Коля. — Ведь гага совсем иначе кричит.

— Я по-гагачьи не умею, я лучше по-своему, — засмеялась Наташа. — Они и так ко мне обязательно придут. — И она опять стала манить: — Кру-кру!

Вдруг, к нашему удивлению, один гагачонок как будто и вправду пошел на зов. Ковыляя между камешками, он подбежал к самой воде и остановился в нерешительности.

Наташа торжествовала.

— Кру-кру-кру! — звала она. — Ну, иди, глупенький… Кру-кру-кру!

Утенок опустил в воду носик, напился и, повернувшись, заковылял обратно к своим.

— Наташа, вылезай на берег, а то ты их только пугаешь, — сказала Рая.

Но Наташа не сдавалась:

— Нет, подождите еще немного, они ко мне придут.

Продолжая звать гагачат, она начала легонько шлепать ладонью по воде. Утята повернули головки, прислушались, и вот два, самые бойкие, направились к Наташе. Они подошли к воде, тоже напились, потом повернули друг к другу клювики, будто советуясь, стоит лезть или не стоит, и вдруг оба разом спрыгнули в воду и поплыли.

За первыми двумя гагачатами постепенно вошли в воду и все остальные. Они весело плавали вокруг Наташи, что-то хватали с поверхности воды, только нырять никак не хотели. Напрасно Наташа опускала перед ними в воду руки, ничего не помогало.

— Да ты окунись совсем, — засмеялась Рая, — тогда и они за тобой нырнут.

— А что, если попробовать? — задорно отозвалась Наташа.

— Этого только не хватает! — рассердился Николай.

— Я один разок, чтобы им показать.

— Нет уж, извини! И вообще вылезай, а то и так вся вымокла.

Несмотря на Наташины протесты, он полез в воду и вытащил ее на берег. И вдруг все гагачата, один за другим, гуськом тоже поспешно стали вылезать на бережок и, путаясь в траве и камнях, побежали к Наташе. Действительно, они как будто признали ее своей матерью.

— Наташа, что же это значит? — возмутилась Рая. — Я их высидела, а ты у меня отбиваешь!

— А я их плавать выучила, — отвечала Наташа. — Это поважнее. Знаешь, высидеть утят и курица сможет, а вот плавать…

— Ну, теперь и плавай с ними до осени!

Мы посадили гагачат обратно в корзину и отнесли в инкубаторий, за печку. Для первого раза купаться им было довольно, теперь они должны были обсохнуть и согреться.

На воле они забрались бы под гагу, а тут живую гагу нм заменяла бутыль с теплой водой, завернутая в мягкую шерстяную тряпку. Гагачата прижались к бутылке и затихли, заснули.

Первый урок купанья был закончен.

Гагачата, выведенные в инкубаторе, вовсе не боялись людей. Наоборот, они даже бегали за ними следом. А если, бывало, сядешь на землю, гагачата сейчас же соберутся кругом, влезут на колени и вперегонки ловят с рук, с одежды насевших комаров. Значит, боязнь человека у диких гагачат — вовсе не прирожденное свойство. Вероятно, они выучиваются этому у матери-гаги.

Наши гагачата отлично усвоили призывный клич «кру-кру» и сейчас же бежали на зов.

Теперь мы выпускали более взрослых не только в вольеру, а прямо в заливчик. Целые дни они то плавали табунком, то грелись на солнышке, сидя среди прибрежных камней.

Подросшие гагачата совсем не хотели есть ни яиц, ни каши, ни хлеба. Плавая по заливчику, они питались разными мелкими водяными животными. Но вот что нас очень удивляло и огорчало: все наши питомцы как будто не умели нырять. Наверно, на птенцов повлияло их необычное содержание в комнате за печкой. Когда гагачата полоскались в воде, некоторые при этом пытались нырнуть, но даже не могли как следует погрузиться. Совсем так, как ныряют маленькие ребятишки: голова под водой, а ноги наружу.

За гагунами

С гагачатами возились в основном Рая и Наташа. Коля принялся организовывать биологическую лабораторию, а мы с Иваном Галактионовичем занялись сбором материалов для музея. В первую очередь нужно было поскорее убить на чучела несколько гагунов, а то они, сбившись в стайки, почти все уже шли от берегов в открытое море менять перо. У островов остались только отдельные птицы.

Конечно, легче всего добыть гагуна в заповеднике, но мы не хотели выстрелами пугать их здесь. Пусть у нас в заповеднике они чувствуют себя в полной безопасности и совсем не боятся человека. Поэтому мы с Иваном Галактионовичем решили отправиться за гагунами и другими птицами километров за пятнадцать, на незаповедные острова.

Набили патроны, взяли с собой еду, поставили парус и с попутным ветром тронулись в путь.

После хлопот с вольерой, инкубатором, гагачатами, когда буквально не было времени вздохнуть, теперь, сидя в боте, я с особенным удовольствием вновь почувствовал суровую красоту моря и диких скалистых островов.

Быстро бежит бот. Над головой упруго надувается ветром четырехугольный холщовый парус. Ветер брызжет в лицо водяной соленой пылью. Мимо проплывает берег — огромные серые камни с сидящими на них, как старики-удильщики, длинноносыми куликами. Море играет, все в солнце, в ветре, лижет борты лодки голубым пламенем ленивой волны. В воздухе кружат, кричат чайки. И даже их крики не нарушают этого первобытного покоя природы.

— Вот так бы плыть и плыть… — говорит Иван Галактионович.

— Да-а, хорошо, — нехотя отвечаю я, и мы снова молчим и смотрим на плещущий в солнце морской простор, на синее, безоблачное небо. Порою в нем, будто далекий парус, мелькнет белое крыло пролетающей чайки и исчезнет за зеленым, лесистым островом…

Этот остров и был конечной целью нашего пути. Он не считался заповедным, поэтому здесь мы и собирались поохотиться.

Невдалеке от острова в море темнели небольшие луды. На таких лудах обычно и любят отдыхать гагуны. Я внимательно вгляделся. Возле одной из луд на воде что-то белело. Я посмотрел в бинокль: вот они, гагуны, три штуки.

Мы опустили парус и взялись за весла.

Удастся ли подобраться? Я уже испытывал охотничье волнение. Удивительное дело, все время видел в заповеднике и гаг и гагунов, но смотрел на них просто как на домашнюю птицу. В голову даже не приходило, что это дичь. А вот теперь, подбираясь к гагунам, с ружьем, сразу почувствовал, как от волнения задрожали руки.

Луда, возле которой плавали гагуны, все ближе и ближе. Я уже простым глазом хорошо видел больших белых птиц с темными головами. Греб теперь один Иван Галактионович. Я держал ружье наготове.

До ближайшего гагуна оставалось не более ста шагов; еще немного, и можно стрелять. Но в это время он взлетел, за ним другой — и все три птицы, хлопая крыльями, поднялись с воды и полетели низко над морем к соседней луде.

— Эх, заметили! — воскликнул с досадой Иван Галактионович. — Еще бы чуточку — и наши…

Мы опять взялись за весла и поплыли к той луде, где уселись гагуны, но с тем же результатом. Не подпустив нас шагов на сто, птицы перелетели на прежнюю луду.

— Стой, Лексеич, мы с тобой их перехитрим! — сказал Иван Галактионович. — Вылезай из лодки, садись за камень, а я их оттуда турну.

Я вылез на луду и спрятался за огромный серый камень. Иван Галактионович быстро отплыл. Вот его лодочка уже далеко покачивается на волнах. Он плыл не прямо к соседней луде, а немного объезжал ее, чтобы пугнуть гагунов на меня. Лодка скрылась за лудой.

Я устроился поудобнее. Ружье со взведенными курками — наготове.

Вдруг из-за луды показались три белые точки. Быстро увеличиваясь, они неслись над морем прямо ко мне. Гагуны! Только бы не заметили, не свернули в сторону!

Я прижался к каменной глыбе. Стрелять или нет? Кампи мешают целиться. Я выскочил из-за них. Птицы с шумом свернули в сторону.

Выстрел — мимо; второй — и один из гагунов, опустив крылья, косо падает в воду. Всплеск воды — и на поверхности ничего нет, будто камень бросили. Нырнул. Сейчас вынырнет.

В один миг. я перезарядил ружье, но гагуна нигде не было. Куда же он девался? Ведь возле луды в воде даже травы нет, негде и спрятаться. Вдруг шагов за двести в море показалось что-то белое. Поглядел в бинокль — гагун. Низко пригнув голову и почти весь погрузившись в воду, он быстро уходил в море. Он то исчезал под водой, то опять показывался.

Что же мне делать? Я начал кричать, звать на помощь Ивана Галактионовича с лодкой. Куда же он делся?

Неожиданно над самой головой послышался свист крыльев. Мимо меня пронеслись два гагуна. Не целясь, я выстрелил им вслед. Один будто споткнулся в воздухе, упал в воду и тоже исчез.

«Опять ушел!» В полном отчаянии, с разряженным ружьем я опустился на камень.

Вдалеке показалась лодка Ивана Галактионовича. Он плыл ко мне. Но теперь все равно было уже поздно. Наверно, оба раненых гагуна ушли далеко в море.

Иван Галактионович подъехал:

— Ну что, убил?

— Ты-то куда с лодкой пропал?

— Да я там караулил — думал, от тебя обратно полетят.

Я сел в лодку, и мы поплыли наудачу в море, в ту сторону, куда ушел первый гагун. Отплыли метров четыреста — нигде не видно.

— Подожди, а это кто там плавает? — спросил Иван Галактионович.

Я посмотрел в бинокль:

— Нет, это чайка.

— А там?

— Тоже чайка.

Отплыв еще метров сто, мы повернули обратно к луде. И вдруг прямо перед лодкой, в каких-нибудь двадцати шагах, я заметил — на воде что-то белеется.

— Должно быть, щепка, — сказал Иван Галактионович.

Мы подплыли ближе. Я боялся поверить глазам: не кажется ли?

— Гагун! Он и есть! — радостно воскликнул Иван Галактионович.

Впереди нас на волнах покачивался мертвый гагун. Он почти весь был в воде, только спинка виднелась. Еще взмах весел — и я с торжеством вытащил из воды дорогую добычу.

Первый раз в жизни держал я в руках гагуна. До чего красив! Недаром про него говорится, что в его наряде отражаются все краски Севера: белизна снегов тундры, густая чернота прибрежных скал, зеленоватый цвет льда и розовато-желтый отблеск зари.

Иван Галактионович тоже был очень доволен:

— Ну, Лексеич, молодец, не подкачал!.. Мы сейчас и второго разыщем. Куда он отправился?

Но этого я и сам не знал. Ведь он сразу нырнул и исчез. Вероятнее всего, вынырнул где-нибудь очень далеко.

Мы возвратились на луду и долго осматривали в бинокль поверхность моря. Нигде не видать.

— Вот что, Лексеич, — серьезно сказал Иван Галактионович, — может, он никуда отсюда и не уплыл, а под водой и остался.

— То есть как под водой? — не понял я. — Должен же он когда-нибудь вынырнуть!

— Должен, да не всегда, — ответил Иван Галактионович. — Едем-ка лучше на остров, а то вода ишь как убывает. Лодка обсохнет, и сиди тут полдня на луде.

Мы сели в бот и поплыли к острову. Я стал осматривать в бинокль берег острова — может, раненый гагун туда как-нибудь пробрался. Ничего не видно. Значит, удрал. Жаль… Ну, один все-таки ведь есть.

Мы снова высадились на берег. Перед нами была полянка, а дальше — мелкая березовая поросль.

— Сейчас наберем сушняка, костер разложим, чаёк вскипятим, — сказал Иван Галактионович.

— А где же воды взять?

— Воды здесь хоть отбавляй: ключи, вода чистая, хорошая.

Мы пошли в березовую поросль за сушняком для костра.

Только вошли, как затрещит что-то в кустах! Тетерев, — один, другой, третий — так и взлетают из-под ног. Мы бросились к лодке за ружьями, да уж поздно, все разлетелись.

Делать нечего, пришлось, набрав сухого валежника, возвращаться на берег.

Иван Галактионович принес в котелке отличной ключевой воды. Мы вскипятили чай и уселись на берегу закусывать.

— Эх, Лексеич, хорошо здесь летом! И день и ночь светло, море играет, птица кричит — благодать, — сказал Иван Галактионович, прихлебывая из кружки горячий чай. — Зато уж зимой не приведи бог! Мороз, темнота, почитай, круглые сутки. Какие-нибудь три — четыре часа посветлеет малость, и опять ночь и ночь, только сполохи играют.

— А красивые эти сполохи?

— Ничего себе, красиво: то вроде как зарево по небу пойдет, то будто костер, а то цветными огнями заиграет.

— И долго они бывают?

— А когда как: иной раз всю ночь играют.

— Ну вот, а ты говоришь, зимой плохо, темно…

— Да-а, сполохи… А вот как закрутит погодушка, как завернет мороз, снег, пурга — ну, беда, да и только. Нет, Лексеич, плохо у нас зимой. Что и говорить, атмосфера совсем неважная.

— Что же ты всю зиму-то делаешь? Море замерзло, гаг нет. Скучно, наверно.

— А зачем скучать? — удивился Иван Галактионович. — Зимой я зверя добываю, это мое исконное ремесло. До берега рукой подать, а там ведь леса не заповедные, охоться сколько хочешь. Зимою у нас в заповеднике сторожить нечего. Отпрошусь у директора дня на два, три — и в лес.

— А почуешь где?

— Как — где? В лесу и ночую, у костра. Нарублю сосновых веток, постелю — вот тебе и перина. Лежи-полеживай!

— Какого же зверя добываешь?

— Ну, насчет зверя здесь обижаться не. приходится. Зверь всякий имеется: белка, куница, медведь… Года три назад прямо на медвежью берлогу наскочил, чуть не провалился. Снежком ее запорошило, и незаметно. Стал я на сугроб взбираться — смотрю, что это желтеется под снегом? А это берлога. От медведя теплый дух идет кверху, вот снег под ним и подтаивает и темнеет, как в оттепель весной. Я — назад, Отошел шагов пять и думаю: «Что делать? Один я, и ружье плохонькое, а упускать такой случай тоже нескладно. Ну, была не была…» Зарядил ружье пулей, потом вырубил березочку подлиннее, подошел опять к берлоге и стал туда березой тыкать. Как он заревет! Я березку бросил, ружье наизготовку, жду. Гляжу, из-под снега головища показалась. Батюшки мои, что копна! Тут уж ожидать нечего: прицелился, хлоп, он назад в берлогу и завалился. Убить-то убил, а дальше никак не справлюсь — в нем пудов пятнадцать, не меньше. Разве вытащишь одни из берлоги? Так и пришлось самому туда лезть, расчищать кругом снег да прямо в берлоге и обдирать, и тушу на части разделывать. Хорошо еще, погода теплая была, а то бы и не справился. Потом уж по частям мясо домой перетащил, а шкуру директору на память отдал. Она и сейчас у него. Вот так, Лексеич, и живем всю зиму. Сами вроде как медведи. Застанет иной раз ненастье — выроешь себе берлогу в снегу и сидишь, пока не стихнет…

Он подбросил сушняка в костер и задумался, глядя вдаль.

Я тоже глядел на спокойную, будто вылитую из голубого стекла, поверхность моря, на луды, на дальние зеленые острова, дышал запахом моря и никак не мог представить себе этот сверкающий, солнечный простор погруженным во тьму полярной ночи, в снега, в метель.

— Зато уж весна у нас так весна! — перебил мои мысли Иван Галактионович. — Знаешь, Лексеич, вот на исходе марта начнет день прибывать, ну, уж тут только держись! Снег еще кругом, бело все, а солнце как поутру встанет, так и калит весь день, так и калит. Свет такой — не знаешь, куда и глядеть. На небо не взглянешь, и на землю тоже. Весь снег будто в огне полыхает. А потом море начнет вскрываться, птица полетит, что тут крику, что радости, и не расскажешь. Чайки орут, гагары стонут, гагуны гавкают, за гагами по разводьям промеж льдин носятся. Вот когда к нам, Лексеич, приезжай. Весна — это самое ликование, все равно, что праздник. На тока тебя свожу. У нас глухари, как воронье, по деревьям рассядутся. Приезжай обязательно по весне.

Мы позавтракали, снова взяли ружья и разошлись по лесу. Иван Галактионович пошел с одной стороны мелколесья, я — с другой.

Я шел среди молодой поросли по мягкому мху и думал об Иване Галактионовиче. Вот ведь кто по-настоящему, бескорыстно любит природу.

Я так задумался, что чуть не выронил ружье, когда из-под ног с треском вырвался иссиня-черный косач. Он полетел через поляну. Я выстрелил. Тетерев тяжело шлепнулся на землю.

Положив его в заплечный мешок, я пошел дальше.

Часа через два я вышел на берег, к лодке. Иван Галактионович уже сидел у разведенного костра и курил трубочку.

Была самая середина отлива: вода далеко ушла от берега, и та луда, где я стрелял гагунов, соединилась с нашим островом; только местами остались широкие плесы воды.

— Ну-ка, Лексеич, глянь-ка в бинокль — что там белеет? — сказал Иван Галактионович, указывая на обсохшую часть моря, по направлению к луде:

Я посмотрел в бинокль и чуть не вскрикнул от радостного изумления: среди обнажившихся теперь подводных зарослей ясно виднелся лежащий гагун.

Мы взяли по большому колу и, опираясь на них и перепрыгивая с камня на камень’ направились к нему. Я все-таки не сумел благополучно добраться и, сорвавшись с камня, шлепнулся в холодную, жидкую грязь. Но что все эти невзгоды перед нашей удачей!

Наконец я добрался до гагуна. Он был мертв, лежал на зарослях туры, крепко ухватившись клювом за подводный стебель.

— Я ж тебе говорил, что он под водой остался, а ты не поверил! — весело сказал Иван Галактионович. — У меня, брат, часто так бывало: ранишь, а он нырнет, схватится у дна за туру, да так там и сдохнет. А как вода отольет, он, голубчик, тут и окажется.

Достав убитую птицу, мы выбрались на берег и снова развели костер. Я согрелся, обсушился немного, и мы поплыли домой.

Прирученные и дикари

Иван Галактионович пошел на отмель рыть червей н прибежал оттуда запыхавшись. Почти у самого дома он заметил целый выводок диких гагачат без матки. Мы решили попробовать их поймать и подпустить к нашим.

Иван Галактионович, Николаи и я сели в бот и отправились на охоту. Действительно, тут же за мысом плавали возле берега четыре диких гагачонка примерно такого же возраста, как наши.

Пока мы подъезжали, гагачата как-будто не обращали на нас никакого внимания. Опи полоскались у берега, кормились в зарослях водорослей. Это доказывало, что, по крайней мере, в раннем возрасте сами птенцы не очень пугливы.

Но как только мы подплыли совсем близко и попробовали ловить гагачат руками, тут уж они почуяли опасность и пустились наутек.

Поймать их оказалось очень трудно, хотя берег был открытый и спрятаться им было негде. Но едва мы нагоняли плывущего гагачонка и собирались его схватить, он мигом исчезал под водой, потом появлялся метрах в десяти и вновь удирал.

Наконец нам удалось загнать гагачат в маленький заливчик и отрезать им путь к морю. Мы погнали их на берег. И все-таки один из них ухитрился нырнуть прямо под лодку и уплыл в море. Зато трех других мы оттеснили к берегу. Они выскочили из воды и попрятались.

Не так-то легко было отыскать их и на берегу. Гагачата лежали неподвижно, затаившись среди камней и травы. Все же мы поймали малышей, принесли домой и подсадили к своим.

Хотя дикие гагачата были такой же величины и окраски, как наши, но их сразу можно было отличить: они были более подвижные, юркие и какие-то подбористые. Даже пух на них лежал иначе, будто приглаженный.

Дикие гагачата просидели вместе с нашими несколько часов в углу за печкой. Они, видимо, совсем успокоились и не удирали, когда кто-нибудь из нас к ним подходил, — даже наоборот, вслед за нашими сами бежали навстречу.

На следующий день мы решили выпустить «дикарей» вместе со всеми гагачатами в заливчик.

— Ну, поглядим, удерут или нет, — сказал Николай, открывая дверь инкубатория и выпуская весь выводок гагачат.

Одни за другим они побежали знакомой дорожкой к воде. Сплошная масса темных пушистых комочков покатилась вниз, под горку, к заливчику. В этой массе сразу же затерялись наши новые питомцы. Все гагачата бросились в воду и табунком поплыли вдоль берега. Мы смотрели затаив дыхание: что-то будет дальше?

Вот из общей массы выделяются три гагачонка и плывут прочь от берега, к середине заливчика.

— Нет, не хотят вместе держаться! — вздохнул Николай. — Сейчас уйдут в море.

Но тут некоторые из наших гагачат, тоже отделились от остальных и поплыли за дикарями. Посреди разливчика образовалась целая стайка. Дикие гагачата начали нырять, очевидно доставая со дна корм. Мы с любопытством наблюдали за ними. Они ныряли совсем не так, как наши, неуклюже перевертываясь кверху ногами. Дикий гагачонок вытянет шею, весь подберется, подпрыгнет и юркнет в воду. Мы невольно любовались ловкостью и быстротой их движений.

Вдруг один из наших утят тоже подобрался, подпрыгнул и исчез под водой. За ним другой, третий… Вот так раз! А ведь раньше они этого вовсе не делали. Очевидно, наши гагачата переняли этот способ нырять у дикарей.

К вечеру все наши гагачата ныряли так же, как и дикие, и кормились уже не у берега, а по всему заливчику. Даже держаться они стали как-то иначе — более подбористо, стройно. Но все же им было далеко до их диких собратий. Пух у наших гагачат был более рыхлый, пушистый, он скоро намокал, и. тогда гагачата выбирались на бережок и сушились на солнышке. А дикари целый день находились в воде и, казалось, не чувствовали никакой потребности выйти на берег.

Наступил вечер. Нужно было гагачат звать домой и сажать за печку. Как же быть с новичками? Неужели опять выгонять на берег и ловить?

Прибежала Наташа:

— Подождите, подождите, дайте-ка я позову… Кру-кру-кру! — закричала она.

Сейчас же весь табунок поплыл к берегу. Только три диких гагачонка продолжали плавать посередине заливчика. Наши гагачата один за другим начали вылезать на берег. Вдруг одни из дикарей поднял головку, огляделся и, кажется, впервые заметил, что заливчик опустел. Он беспокойно заметался по воде, как бы разыскивая выводок, увидел вылезавших на берег гагачат и припустился за ними. Следом бросились к берегу и два других гагачонка. Так вместе с нашими и дикари добрели до самого инкубатория. У дверей произошла маленькая заминка: три дикаря сперва не хотели входить в дом, но и тут стремление находиться в стае взяло верх, и, потоптавшись немного у дверей, они робко последовали за всем выводком.

Эти первые наблюдения над дикими и домашними гагачатами дали нам много интересного. Они показали, какое огромное влияние в природе имеют подражание и инстинкт стайности.

На следующий день дикие гагачата еще более освоились и уже вместе с нашими плыли к берегу, когда им кричали «кру-кру».

На третий день, когда мы собрались обедать, в комнату вдруг вбежала Рая.

— Скорей! — закричала она. — Гагачата уплывают!

Мы выскочили на берег. Заливчик был пуст, а далеко в море виднелась плывущая гага. Следом за нею по воде двигалась целая масса черных точек. Значит, в наш заливчик прилетела дикая гага, может быть, даже мать тех самых трех гагачат, и увела своих, а заодно и всех наших.

В один миг мы с Николаем сели в лодку и пустились в погоню. Море было совсем тихое. Гага с гагачатами плыла очень быстро, направляясь к соседним островам. Но мы нажали на весла и начали нагонять беглецов. Вот они уже близко. Гага, видно, попалась чадолюбивая, она никак не хотела улетать и бросать такое большое семейство. Она плыла все быстрей и быстрей, уводя за собой гагачат.

Мы начали выбиваться из сил и отставать. Состязание, казалось, было проиграно. Наконец я почувствовал, что грести больше не могу. Я бросил весла и, прощаясь с гагачатами, закричал:

— Прощайте, кру-кру-кру!

И тут вдруг среди гагачат произошло смятение: они сбились в кучку и приостановились.

— Кру-кру-кру! — закричали мы оба.

Гага, увидев замешательство выводка, тоже остановилась. Она повернулась к птенцам и, хлопая по воде крыльями, кричала, звала за собою.

Так состязались мы с дикой птицей, маня к себе гагачат.

Птенцы толпились в нерешительности: куда же плыть? Наконец некоторые повернули и поплыли в нашу сторону, а за ними последовал и весь выводок. Только три диких гагачонка остались возле гаги.

Напрасно она кричала и металась по воде, стараясь привлечь к себе птенцов. Для тех, кто родился среди людей, в инкубаторе, кто жил в углу за печкой, для тех зов «кру-кру» оказался более знакомым и близким, чем призывный крик дикой птицы.

Так и прожили гагачата у нас в вольере около месяца. За это время мы очень привыкли к своим питомцам и с сожалением думали о том, что скоро придется с ними расстаться, подпустить наших гагачат к диким выводкам.

И вот, наконец, наступил этот день.

Мы посадили всех гагачат в две корзины, отвезли на соседний остров. Там в небольшой бухточке плавали дикие гаги со своими птенцами. Наши гагачата тут же присоединились к ним.

Николай поставил парус, и мы поплыли обратно, с грустью оставляя малышей. Случайно я обернулся к острову:

— Коля, Коля! Глядите, что делается!

Николай обернулся. За нами следом, растянувшись длинной вереницей, плыли гагачата. Они старались изо всех сил догнать быстро уходившую лодку.

Мы сняли парус, остановились, и весь выводок с радостным писком окружил нас.

Пришлось возвращаться обратно и опять подпускать гагачат к дикарям.

Чтобы обмануть наших питомцев, мы перетащили лодку через песчаную косу на другую сторону острова. Гагачата, очевидно, решили, что мы тут же, на берегу, и занялись отыскиванием еды в прибрежной растительности.

В последний раз мы полюбовались своими малышами: «Ну, оставайтесь, растите на воле!»

Мы обогнули косу и поплыли домой.

ПО ГОРНЫМ ТРОПАМ

От Майкона до Гузерипля

ного самых различных мест объехал я за всю свою жизнь, а вот на Кавказ впервые попал только в 1954 году.

В октябре я поехал в Кавказский заповедник. Управление заповедника находится в Майкопе. Это чудесный городок. Белые домики с зелеными ставнями. Возле каждого домика сад. Улицы прямые, широкие, все сплошь обсажены деревьями.

Когда я приехал, было тепло совсем по-летнему, но листва на деревьях уже начала вянуть: Желтые листья висели на концах ветвей, падали на тротуары, на мостовую. Ярко светило солнце, и от золотой листвы весь городок казался еще светлее и наряднее.

Но как, ни хорош Майкоп в осенние дни, мне все же хотелось поскорее попасть в горы, в леса. Поэтому, договорившись с директором заповедника о плане маршрута, я в эту же ночь выехал на местном поезде в Коджах — последнюю станцию в самом предгорье.

Сидя в вагоне, я невольно прислушивался к разговорам соседей. Вместе со мной ехала партия лесостроительных рабочих. Они разговаривали о своих обычных делах, о лесах, о высокогорных пастбищах, о трудностях работы в горах. В их разговорах то и дело слышались такие слова, как альпика, субальпика. И мне как-то странно и непривычно было слышать эти мудреные словечки, сказанные вскользь, между прочим. До сих пор я слышал их только в университете или на заседаниях научных обществ. Их произносили ученые сотрудники высокогорных экспедиций, — произносили внушительно, так, что слушатели чувствовали невольное уважение и к этим словам и в особенности к людям, которые побывали в таких заоблачных высотах. А здесь, в прокуренном махоркой вагоне, те же слова произносились как что-то самое обычное, повседневное.

Сидел на лавке против меня какой-то парень и рассказывал своему соседу:

— Прорубили мы просеку в пихтарнике. Жара, а воды нет. Так и пришлось лезть в субальпику, там еще снег кое-где лежал. Ну, значит, напились «суворовского чайку», отдохнули малость — и опять вниз, за работу.

Я слушал эти рассказы и радостно думал о том, что через день, два и сам побываю в таких же местах.

Ночью поезд пришел в Коджах. В полнейшей темноте я кое-как добрался до небольшого домика — базы заповедника и лег спать.

Настало утро. Я выглянул в окно. Сплошной туман заволакивал всю окрестность. Я быстро оделся и вышел во двор.

Двое рабочих заповедника запрягали в повозку пару лошадей. Через полчаса мы тронулись в путь.

Туман к этому времени постепенно рассеялся, выглянуло солнце, и я первый раз в жизни увидел горы Кавказа.

Они были сплошь покрыты лесом и расписаны всеми цветами осени.

Опередив нашу подводу, которая еле ползла по камням и выбоинам, я ушел далеко вперед. Я осматривался по сторонам и не мог поверить своим глазам. Сколько раз видел я на картинах изображения Кавказских гор, и как мало походило это на настоящие горы!

Я родился и прожил всю жизнь на равнине, среди рязанских, тульских полей и лесов. И вдруг словно сказочный великан сдавил, смял в складки привычную мне, ровную землю. Леса и долины вздыбились вверх, к небесам, а реки хлынули вниз неудержимыми грохочущими потоками.

Дорога, по которой я шел, вилась по ущелью, но оно не было заполнено «дымом и мглой», как в стихах Лермонтова. Наоборот, все ущелье было залито ярким солнечным светом. Слева от дороги крутой горный склон был сплошь покрыт лиственным лесом. Там росли буки и грабы. Изредка ярко краснели клены. Справа от меня обрывалась пропасть, и где-то внизу шумела и пенилась речка Белая. За речкой, на том берегу, виднелся снова лес, от самой воды и до неба.

Местами лес раздвигали гранитные скалы. Отвесной стеной они подступали к дороге. Тут она шла по узкому выступу над пропастью. И все-таки даже эти места обнаженного камня были совсем не мрачны. Яркий солнечный блеск делал все кругом светлым и радостным.

Чем дальше дорога уходила в горы, тем живописнее становились места. Вот горы снова расступились. Впереди долина. Посреди нее весело бежит по камням та же речка Белая. На берегах из густой зелени садов выглядывают домики станицы.

Мы проезжаем селение и переправляемся через речку вброд. Дальше наш путь идет по другому берегу.

За станицей дорога вновь уходит в горы. Солнце начинает как следует припекать. Я снимаю с себя куртку и шапку, иду, как летом, в одной рубашке, с расстегнутым воротом. Если не глядеть на разряженный по-осеннему лес, можно подумать, что сейчас самый разгар лета. В воздухе летают бабочки, на камнях греются ящерицы, и между камнями зеленеет трава. А вот и листочки земляники, нашей лесной земляники.

Я присаживаюсь на теплый от солнца камень и рассматриваю эти листочки, как милых, старых друзей. Что-то краснеется среди листвы. Так и есть: ягода, переспелая, побуревшая от солнца. Я срываю ее и вспоминаю, как однажды, много-много лет назад, было очень жаркое лето и у нас под Тулой к осени второй раз созрела земляника.

От переспелой ягоды исходит сладкий, приятный запах. Вот так же пахнут скошенные, уже увядшие цветы. Это запах уходящего лета. Я еще раз осматриваюсь по сторонам и гляжу на горы, ярко расписанные красками осени.

К вечеру мы прибыли в станицу Хамышки. Я старался отгадать, от какого слова происходит это название. Вероятнее всего, от слова «камешки». Ведь берег реки, где расположена станица, сплошь усыпан мелкими камнями.

Я высказал свою догадку моему вознице.

— Нет, не так, — равнодушно сказал он. — Это название черкесское, а по-нашему значит «собачья яма».

— Почему же собачья яма? — удивился я.

— А кто ж их знает… — так же равнодушно ответил мой неразговорчивый спутник.

В Хамышках мы переночевали и на следующий день благополучно добрались до конца нашего пути — поселка Гузерипль. На самом берегу быстрой реки, у подножия лесистых гор, приютилось несколько красивых домиков — управление северной части Кавказского заповедника.

На гору Абаго

«Куда же мне двигаться дальше?» Этот вопрос, оказалось, не так легко решить. Недавно выпал снег, он укрыл все высокогорье. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на вершину горы Абаго, которая своей безлесной шапкой возвышается над более низкими горами.

Начальник северного отдела Василии Михайлович предлагал мне на следующий день поехать верхом на пастбище Абаго. Это возвышенное горное плато высотой около двух тысяч метров.

— А увижу я там кого-нибудь из животных? — спросил я.

Василий Михайлович покачал головой:

— Нет, не увидите. Серны и туры теперь поднялись на вершины. Вот приезжайте в июне, тогда зверь спустится ниже, мы вам всё покажем.

Предложение было, конечно, любезное, однако до июня мне ждать coвсем не хотелось, а осматривать пустые места, где зверь будет еще через полгода, было тоже неинтересно.

Так и ушел я ни с чем в отведенную мне для жилья комнату.

Однако вечером дело как будто немножко наладилось. Ко мне пришел мой будущий проводник, наблюдатель заповедника Альберт. Это был молодой, веселый парень. Мы с ним быстро решили, что на пастбище Абаго ехать не стоит, все равно там ничего не увидишь, а лучше пойти пешком на вершину горы Абаго. Проехать туда было трудно, слишком крутой подъем. Но, главное, вверху лежал снег, и лошадей, значит, кормить там нечем. Так мы и порешили идти пешком. Оставалось только договориться с Василием Михайловичем. Он мог запротестовать — ведь вся ответственность за благополучный исход нашего путешествия лежала на нем.

Но погода второй день стояла великолепная и не обещала испортиться. Альберт, хоть и молодой парень, был надежный проводник и отлично знал все горные тропы.

Василий Михайлович дал согласие, и мы наутро, уложив в заплечные мешки теплую одежду и продовольствие, двинулись в путь.

Признаюсь, я не на шутку трусил, да и не без основания. Я с трудом поднимаюсь на третий этаж, а тут предстояло одолеть крутой подъем более двух тысяч метров да еще с тяжелым заплечным мешком! «Попробую», — решил я, карабкаясь вслед за Альбертом на гору.

Мы шли то по горной тропинке, то просто так, напрямик вверх. Кругом был густой буковый лес.

Начало пути для меня оказалось чрезвычайно тяжелым. Я никак не мог приладиться к лазанью по крутому склону, торопился и через каких-нибудь сто метров почувствовал, что идти дальше не могу. А ведь подъем только-только начинался. «Не вернуться ли назад?» Мы сели передохнуть.

После отдыха дело пошло немного лучше. Я как-то приладился двигаться вперед, вернее — вверх, не торопясь, не делая резких движении, и после этого стал уставать и задыхаться гораздо меньше. Порой я даже совсем не чувствовал утомления. Это случалось, когда я начинал думать о чем-нибудь постороннем. Но стоило только подумать, как трудно лезть на эту бесконечную гору, и усталость вновь возвращалась, сердце начинало колотиться, ноги отказывались идти. Приходилось опять делать остановку.

Я уж пробовал насильно заставить себя думать о посторонних вещах, однако из этого, ничего не выходило.

Зато какое я испытывал наслаждение, когда крутой подъем сменялся ходьбой по ровному месту или даже небольшим спуском в какую-нибудь' горную седловину. Тут я уже не чувствовал ни усталости, ни тяжести заплечной ноши. Но коротенькая передышка кончалась, и мы вновь, согнувшись в три погибели, лезли все выше и выше. Казалось, конца нет и не будет этому мучительному восхождению.

Буковый и грабовый лес остался давно внизу. Теперь, на высоте около тысячи пятисот метров, мы пробирались среди пихтовых лесов. Вековые деревья, толщиной в три-четыре обхвата, своими вершинами уходили куда-то в бесконечную вышину и там смыкались кронами. Солнце едва пробивалось сквозь густые ветви. В лесу было сумрачно и прохладно. Почти никаких кустов не росло в таком тенистом лесу. Зато на полянах и там, где деревья росли пореже, вся земля была покрыта стелющимся вечнозеленым кустарником с продолговатыми твердыми листьями — понтийским рододендроном.

Несмотря на усталость и трудность ходьбы, я все же старался не упустить из виду ничего интересного. Но окружающий лес был не очень богат обитателями. В вершинах пихт посвистывали синицы, да изредка сойки перелетали с дерева на дерево. Птичьих голосов почти не было слышно. Вековой высокогорный лес безмолвствовал.

— А весной много здесь птиц? — спросил я.

— Зябликов много, и дрозды тоже распевают, — ответил Альберт. — Весной лес у нас веселый, особенно пониже, где он смешанный.

Отдохнув на сваленной бурей пихте, мы снова двинулись в путь.

— Ничего, дойдем потихоньку, теперь нам немного осталось, — подбадривал меня Альберт.

Однако я уже не верил, что когда-нибудь доберусь до места.

Постепенно я перестал наблюдать и за птицами. «Только бы отдохнуть и никуда не идти!» Эта мысль теперь уже ни на минуту не выходила из головы.

Вдруг Альберт быстро указал в сторону:

— Глядите!

Я оглянулся. Между стволами деревьев легкими скачками от нас убегала косуля. Буровато-рыжая, стройная, она очень походила на маленького оленя. Вот она и скрылась в лесу.

Это небольшое происшествие меня очень подбодрило. Я стал зорко смотреть по сторонам, надеясь увидеть еще какого-нибудь лесного обитателя. И чем больше я наблюдал, тем меньше чувствовал усталость.

Наконец среди пихтового леса стали попадаться высокогорные клены. Они очень мало походили на наш обычный клен. Листья у них были мелкие, сильно изрезанные, а стволы деревьев будто скручены по спирали. Таких деревьев становилось все больше и больше.

— Это уже самый верхний пояс леса, около двух тысяч метров над морем, — сказал Альберт. — Еще один небольшой подъемник, и мы выйдем в субальпику.

— А там что же растет?

— Там тоже клен, да еще береза, кривобокая, скрюченная вся. Ну, а потом родода[8] только не та, что в пихтарнике росла. Там понтийская, а здесь кавказская, высокогорная. Чернику нашу тоже увидите.

С огромным трудом я наконец одолел этот последний подъем и выбрался на верхний край леса. Дальше уже шла поляна, покрытая побуревшей, примятой снегом травой. Однако снега на поляне почти не было; он лежал только кое-где по ложбинкам да немного повыше, за поляной, по редкому, искривленному ветрами и снеговалами березняку. А еще дальше, за березняком, поднималась уже совсем голая, лишенная всякой растительности вершина горы Абаго. Местами на ней лежал сплошной снег, а местами на буграх виднелись рыжие мхи и лишайники. С этих бугров снег сдуло ветром, а частично он растаял в последние жаркие дни. И теперь здесь, на высоте более двух тысяч метров, было совсем тепло. Так и хотелось сбросить с себя ватную куртку, но главное, хотелось как следует отдохнуть, и это было вполне возможно: в каких-нибудь сорока шагах на лесной опушке стоял дощатый барак. Здесь мы и должны были переночевать, чтобы завтра забраться на самую вершину горы и посмотреть, нет ли на склонах туров и серн.

Олений рев

Барак устроен наблюдателями заповедника для ночевок и укрытия в ненастную погоду. Это небольшое строение без окон, сколоченное из досок, с земляным полом. Вместо печки для отопления и приготовления пищи в бараке прямо на земле разводят костер. А дым выходит в специальное отверстие вверху в виде слухового оконца.

С величайшим наслаждением я наконец-то сбросил с себя заплечный мешок, снял ватную куртку и растянулся на земле около барака. Но Альберт, видимо, не чувствовал усталости после такого подъема. Он как ни в чем не бывало взял топор и пошел в лес заготовить топливо на ночь.

Когда мы развели костер, в бараке сделалось очень жарко; пришлось совсем раздеться, как летом.

Жаль только, что дым шел не кверху, в предназначенное для него отверстие, а расстилался по всему помещению и невыносимо щипал глаза.

Однако, невзирая на это маленькое неудобство, мы отлично поужинали, напились чаю, и я, к своей радости, почувствовал, что усталость почти совсем прошла, только немного болели ноги. «Ну, это тоже к утру пройдет. Значит, ура! Завтра полезу на самую вершину горы. Может, что-нибудь и посчастливится увидать».

Напившись чаю, я вышел из барака и засмотрелся кругом. Наступала ночь, тихая осенняя ночь в горах. Ни одна веточка не колебалась от ветра. Только где-то далеко внизу монотонно шумел поток.

Большая, почти полная луна освещала вершины гор. Одни из них, покрытые лесом, угрюмо темнели, зато другие, заснеженные вершины будто светились сами холодным голубым светом. А как чист, как прозрачен воздух! Хотелось вздохнуть поглубже еще и еще.

Вышел из барака и Альберт.

— Нигде не слыхать? — спросил он.

— Кого не слыхать?

— Оленей. Они в сентябре — октябре всегда ревут, особенно в эту пору, когда стемнеет. Иной раз и ночью ревут, оленух к себе подзывают.

О том, что у оленей осенью брачная пора, я отлично знал, но как-то упустил это из виду. Зато теперь мне очень захотелось послушать призывный клич этих осторожных лесных красавцев.

Я уселся возле барака и стал терпеливо ждать. Альберт тоже немного посидел, но потом ушел спать. Прошел час, другой… Кругом стояла мертвая тишина: ни единого звука, кроме отдаленного шума воды.

«Нет, видно, рев уже кончился в сентябре», — подумал я, отправляясь в барак на отдых. Однако заснуть мне скоро не удалось, было очень душно. Наконец, промучившись более получаса, я уткнулся лицом в стенку. Оттуда через щели шел чистый воздух, и я, отдышавшись от дыма, крепко заснул.

Проснулся я от какого-то странного звука. Наверно, это Альберт застонал во сне. Я прислушался. Странный стонущий звук повторился. Только он доносился снаружи, издалека. Я мигом встал, потихоньку открыл дверь и вышел из барака.

По-прежнему светила луна, блестели вершины гор; кругом была такая же тишина. Но вот откуда-то снизу, из темной лесной глуши, снова послышались те же странные звуки: сперва будто кто-то громко откашлялся, а потом затянул низкую, протяжную ноту. Вдали отозвался другой такой же голос, только значительно тоньше. И третий проревел где-то уже совсем далеко. Эта перекличка таинственных лесных голосов продолжалась несколько минут. Потом все смолкло.

Легкий скрип двери заставил меня обернуться. В дверях стоял Альберт: оказывается, он тоже проснулся и слушал.

— Три оленя ревут, — тихо сказал он. — Один совсем близко. Завтра пойдем — увидим его точок.

— Это что же, место, где он ревет?

— Ага. Каждый олень свое место облюбует. Там у него, значит, игрище. Только тот, который без оленух, по всему лесу шляется, ревет где попало.

Мы послушали еще немного. Олени больше не ревели.

— Значит, кончили. На заре опять заиграют, — сказал Альберт. — Пойдемте спать, теперь до утра немного осталось.

Действительно, мне показалось, что я только что лег и закрыл глаза, а Альберт уже будит меня:

— Вставайте, времени терять нельзя.

Мы наскоро закусили, оделись потеплее, и вышли из барака.

Занималась заря. Луна уже почти не светила. Небо было зеленоватое, прозрачное, и на нем неясно белели снежные вершины гор.

Мы прошли вдоль опушки, стараясь шагать как можно тише, и вошли в лес. Примерно в этом месте ревел ночью ближайший олень.

Альберт сделал мне знак рукой. Я остановился и стал прислушиваться. В лесу кое-где, пятнами, белел снег, но было тепло. Все это очень напоминало нашу раннюю весну и охоту на глухарином току. Там тоже встаешь до света, идешь в лес и, замирая от волнения, ждешь, когда затокует глухарь.

Вдруг где-то невдалеке послышался хруст валежника, затем раздался короткий глухой кашель и в следующую секунду — низкий, протяжный рев.

И вот, так же как на глухарином току, Альберт стал быстро и осторожно красться под эту «звериную песню». Я старался не отставать.

Голос замолк, и мы остановились в ожидании. Прошло несколько минут. Вдали, в лесу, заревел второй олень. Наш отозвался. Мы продвинулись вперед на несколько шагов.

Так, осторожно пробираясь вперед, мы вышли на край небольшой поляны. И тут Альберт неожиданно припал к земле и, уткнувшись в нее лицом, заревел совсем как олень.

Но ведь эта поляна принадлежит другому оленю, здесь его тонок. Как же смел пришелец явиться сюда да еще подавать свой голос? В тот же миг в лесу послышался громкий хруст сучьев и красавец олень выскочил на поляну. Он стоял, осматриваясь по сторонам, и чутко прислушивался. Потом неожиданно шагнул вперед, замотал головой и начал изо всех сил бить рогами и ломать какое-то деревце.

Расправившись с ним, он остановился и, вытянув вперед голову, «загукал» и громко протяжно заревел.

В это время на ту же поляну одна за другой вышли три оленухи. Они спокойно разбрелись в разные стороны и стали пощипывать завядшую траву.

Мы сидели, затаившись в кустах.

Самец-олень с минуту постоял на месте и потом уверенно направился в нашу сторону.

Сознаюсь, мне стало не по себе. Я невольно взглянул на дерево, исковерканное могучим животным. А что, как он и с нами так же расправится? Ведь в зоопарке олени в этот период частенько гоняются за людьми.

Вот рогатый богатырь вышел на середину поляны. Теперь от него до нас не более ста шагов. Олень, видимо, снова стал приходить в возбуждение, начал рыть копытами землю и мотать головой. Потом опять вытянул шею, готовясь зареветь.

Но в это мгновение что-то произошло: одна оленуха стрелой бросилась в лес, все остальные и сам олень — следом за нею. Только треск по лесу пошел.

— Нас учуяла, — сказал Альберт, вылезая из куста. — Все дело сгубила, а то бы он рядышком подошел. Ветер-то от него на нас, он и не чует. Эх, жаль, не вышло дело!

А я, признаюсь, не очень жалел о том, что рогатый лесной великан не подошел к нам совсем рядышком. Кто знает, что было у него на уме!

Туры

Мы вышли из леса на поляну. Я взглянул на горы и не узнал их. Снежные вершины розовели на синем утреннем небе. Солнце еще не встало. Но вот засверкал, словно зажегся, самый высокий пик. Следом за ним стали вспыхивать и другие вершины. Значит, там, наверху, уже показалось солнце. А ниже, где горы были покрыты лесом, пока, еще стлался сизый ночной туман. Он медленно поднимался вверх, становился все прозрачнее и наконец совсем расплылся, открыв яркий, умытый росою убор осенней листвы.

Но любоваться этой картиной нам было некогда. Приходилось спешить, чтобы успеть взобраться на вершину горы.

Этот подъем оказался еще тяжелее вчерашнего. Мы продирались через заросли рододендрона, да к тому же лезли по снегу, проваливаясь иной раз чуть не до пояса.

Вот и заросли кончились. Дальше подъем по открытому склону, поросшему мохом. Кое-где среди мха зеленели едва заметные кустики брусники. На некоторых из них уцелели спелые ягоды.

Карабкаясь вверх по склону, я выбился из последних сил. «Да стоит ли лезть еще выше! Наверно, там никаких и зверей-то нет». Я попросил Альберта подняться наверх одному, а если есть что-нибудь интересное, махнуть мне рукой.

Альберт весело кивнул головой и, освободившись от такого медлительного попутчика, быстро, как кошка, стал взбираться вверх.

Прошло минут десять. Я сидел на склоне горы, почти у самой ее вершины, и любовался открывшейся панорамой. Отсюда, с вершины Абаго, на десятки километров виднелись цепи гор. Все они были покрыты лесом и напоминали складки зеленого плюша, расшитого красным и желтым узором… А еще дальше, за ними, шла высокая скалистая гряда главнога Кавказского хребта. Там всюду лежал снег.

Неожиданно легкий свист, раздавшийся откуда-то сверху, привлек мое внимание. Я поднял глаза. На вершине стоял Альберт и делал мне знаки, чтобы я поднимался к нему. И сразу исчезло всё: и усталость, и боязнь сорваться, упасть вниз. Я даже не помню, как очутился рядом с ним.

— Туры вон за тем бугром! — зашептал мне в ухо Альберт. — Ползем по-пластунски…

И мы поползли. Прокравшись так метров сто, я выглянул из-за камня. Впереди была небольшая пологая седловина, и на ней в каких-нибудь сорока-пятидесяти метрах паслось небольшое стадо туров. Их было восемь голов — самок и молодых самцов. Животные мирно пощипывали скудную растительность. Порою, они раскапывали землю копытами передних ног. Покопав немного, они опускали головы. Я пригляделся в бинокль. Туры как будто лизали раскопанную землю. Изредка то один, то другой вскидывал голову, осматривался и, видимо, прислушивался. Но ничто не предвещало опасности, и животные вновь начинали кормиться.

Издали они слегка напоминали домашних коз буроватой окраски, и даже не верилось, что это осторожные дикие звери.

Я слегка привстал, чтобы разглядеть копавшего землю ближайшего тура. И тут-то меня заметил другой. Он издал тревожный звук, похожий на короткий хриплый свист, и в следующий миг все стадо с невероятной быстротой уже неслось вниз по крутому склону.

Я не верил глазам: как же эти звери могли скакать по такой крутизне, не перекувырнувшись через голову и не скатившись в пропасть? Но, ни один тур не сорвался и не упал — все они как будто соскользнули в глубь балки, мгновенно появились на соседнем склоне и скрылись за ним.

— Вот и повидали нашего горного зверя! — весело сказал Альберт.

— Ну и ловки! Ни один не упал, не разбился, — ответил я.

— Да разве это крутизна! Вы бы поглядели, как они со скалы на скалу перелетают, будто птицы. А это что для них — так, лужаечка для гулянья, — засмеялся Альберт. — Ловкий, быстрый зверь. И все же, — добавил мой спутник, — убить из нарезного ружья тура или серну ничего не стоит. Видели, как к ним легко подбираться? Расселины, скалы. Только бы их заметить, а подойти — пустяк.

— Ну, зато лезть за ними на такую вышину совсем не пустяк.

— Это вам с непривычки больно высоко показалось. А для нас такой подъем совсем не в труд. Если бы не заповедник, их тут охотники уже давным-давно выбили бы.

— А как же такую тушу вниз на себе нести? — спросил я.

— Целого тура никто и не понесет. Тут же освежуют, срежут все сало, выберут куски мяса, которые пожирнее, помягче, набьют мешок — и за плечи. А все остальное волкам да грифам оставят.

— Значит, хорошо, что здесь заповедник? — спросил я.

— А то, как же! — ответил Альберт. — Все-таки зверю есть где от охотников укрыться.

Посидев немного, мы пошли дальше по склону горы.

— Видите, вон серна стоит, — неожиданно показал мне Альберт.

Впереди на утесе виднелась какая-то темная точка. Я навел на нее бинокль. Действительно, на самом краю утеса стояла серна. Она была темной окраски и резко выделялась на фоне заснеженной горы. Серна смотрела в нашу сторону, наблюдая за нами. Альберт хлопнул в ладоши, и чуткий зверь мгновенно исчез за утесом.

Добравшись до самой вершины горы, мы огляделись кругом и, не увидев больше нигде ни туров, ни серн, начали спускаться обратно в долину.

Форель

Наконец-то я дождался этого счастливого времени! Больше не нужно было, задыхаясь, карабкаться вверх. Наоборот, теперь ноги сами бежали вниз, и все время приходилось упираться палкой, чтобы не разбежаться и не покатиться под гору.

Спуск с вершины Абаго занял всего каких-нибудь двадцать минут. А на восхождение я потратил больше двух часов. Если так пойдет и дальше, через два-три часа мы будем уже дома.

Но я в этом очень ошибся. Так легко было спускаться только первые три — четыре километра, а потом икры ног и связки в коленях устали от непрерывного напряжения и начали болеть — чем дальше, тем больше. Вскоре я уже не знал, что же легче: взбираться вверх или спускаться вниз. Подбадривало только сознание, что с каждым шагом мы приближаемся к дому, где можно будет уж как следует отдохнуть.

Наконец, будто ниточка серебра, заблестела внизу горная речка.

— Хотите форель поудить? — предложил Альберт.

И вновь как рукой сняло всю усталость, даже ноги перестали болеть.

— Конечно, хочу! — с радостью ответил я.

— Только с заходом на речку километра четыре крюку дадим.

— Ну, так что же? Я совсем не устал.

Альберт хитро поглядел на меня и свернул в сторону, вниз к реке.

— А где же мы удочки и червей найдем?

— Всё будет. Лески, крючки со мной, червей я тоже на всякий случай прихватил из дому, а удилища из орешника срежем.

С трудом пробираясь сквозь заросли рододендрона, мы спустились к горной речке. Она неслась по камням, бурля и пенясь; но местами вода разливалась в небольшие глубокие омуты; здесь течение было хотя и очень быстрое, но все же вода не бурлила и не кипела, как на камнях.

Альберт быстро вырезал из лещины два удилища, привязал к ним лески с крючками и тяжелым свинцовым грузилом. Мы надели на крючки червей и, стоя на прибрежных камнях, закинули удочки в прозрачную, как стекло, быструю воду. Ловить приходилось стоя, в проводку; удилище держать в руках.

Лесу, несмотря на тяжелый груз, быстро сносило водой.

Переходя с камня на камень, мы обловили несколько омутков, а добычи все не было.

Но вот Альберт подсек, и на прибрежных камнях забилась первая пойманная форель. Я никогда еще не видел этой рыбы. До чего же она была красива — светло-серебристой окраски, с пурпурно-красными пятнами по бокам.

Мы положили добычу в мешок и продолжали ловить. Вскоре Альберт поймал вторую и третью рыбу: все ровные, граммов по двести. А у меня даже поклевки не было.

— Вы слишком низко удилище опускаете, у вас червяк по самому дну тащится, — сказал мне Альберт. — Поднимите повыше, чтобы приманка примерно на четверть ото дна плыла.

Я последовал его совету и наконец, почувствовал поклёвку. Подсек, леса натянулась. Где-то в глубине рвалась сильная рыба.

«Как бы не упустить! Ведь это моя первая добыча». Я осторожно потащил к берегу.

Вот над водой сверкнула пойманная рыба и забилась на прибрежных камнях. Я — к ней, а она — с камня и в воду, так и ушла.

Стыдно сказать, но я чуть не заплакал от досады. А главное, Альберт даже не посочувствовал моей неудаче. Ему-то что! Он уже сколько их здесь переловил, а я только одну, да и ту упустил.

— Ну, не горюйте, я вам сейчас другую поймаю, — весело сказал он, закидывая свою удочку в речку. — Вот, глядите, сейчас вытащу.

И действительно, не прошло и минуты, как он подсек и потащил. Но что это? Или крючок зацепился за камень?

Удилище согнулось в дугу. Нет, это рыба, да какая сильная! Вот она бросилась вниз по течению, повернула на самую быстрину, к камням. Сейчас оборвет леску или сломает удилище.

Одним прыжком, не хуже тура, Альберт перескочил на соседний камень, ближе к середине реки. Он отпустил рыбу, насколько хватило лески, и стал осторожно заворачивать ее снова к берегу.

Я стоял, бросив на камни свое удилище, готовый всей душой прийти на помощь товарищу. Однако помочь было нечем.

Сильная рыба опять заходила по омуту. Но она, видимо, приустала и уже не рвалась на быстрину. «Неужели удастся поймать такую рыбину? Как же ее вытаскивать? Ведь у нас даже подсачка нет!»

Альберт осторожно подвел добычу к своему камню. Вот он становится на колени, перехватывает леску рукой, наклоняется к самой воде… У меня даже дух захватило.

Альберт опускает в воду руку, что-то хватает. Раздается плеск. Еще миг — и счастливый рыболов, торжествующий, стоит во весь рост на камне, крепко держа в руках огромную форель.

— Вот это рыбина! На кило, не меньше, потянет, — радостно кричит он.

— Осторожнее, бросайте ее на берег! — отвечаю я.

— Ничего, теперь не уйдет…

Альберт примеривается, чтобы перескочить обратно на берег, скользит, взмахивает руками и вместе с рыбой летит с камня прямо в ледяную воду.

— Ушла, ушла! — задыхаясь, кричит он, весь мокрый, дрожащий, выскакивая на берег.

Я понимаю его горе. Упустить такую добычу да еще по собственной неосторожности! Нужно было бы сразу бросать ее на берег, а не жонглировать на скользком камне. Но я, конечно, не говорю об этом. Мой товарищ и без того наказан.

— Никогда таких еще не ловил, — не может успокоиться Альберт.

Он весь дрожит как в лихорадке, и трудно сказать, отчего именно: от ледяной ванны или от пережитого огорчения.

Мы быстро разводим костер. Хорошо еще, что в мешке есть взятые для ночевки ватные брюки и куртка.

Через ми нуту Альберт, уже переодетый, сухой, греется у костра. Но разве может огонь согреть и залечить разбитое сердце рыболова? Мы оба молчим и грустно глядим на холодные прозрачные струи, где исчезла и уже больше не покажется красавица рыба.

Hепpoшенный турист

От места ловли до дома было недалеко. Мы направились вдоль реки. Наконец показалась база туристов. От нее до нашего дома не более километра.

Неожиданный всплеск воды и какой-то странный шум невольно привлекли наше внимание. Мы взглянули через кусты и замерли. Большой темно-бурый медведь переправлялся через речку на нашу сторону. Он осторожно перелезал по бревнам, оставшимся после лесосплава.

Огромный зверь легко перепрыгнул с последнего бревна на берег и на минуту скрылся в прибрежных кустах. Послышался хруст веток, и вот не далее тридцати — сорока шагов от нас зверь вышел из кустов на дорогу.

Оглядевшись по сторонам, он, так же как и мы, свернул прямо к турбазе.

Медведь заметил нас только в каких-нибудь пятнадцати шагах. На секунду он приостановился, потом громко ухнул и со всех ног пустился удирать в лес.

— Вот так турист! — забыв о своей неудаче с рыбалкой, засмеялся Альберт. — Видать, на турбазу шел, а она на зиму закрыта.

— Зачем же он, правда, сюда забрел? — изумился я. — Белым днем, к самым домам!..

— А ему что, разве дома мешают? Тут у турбазы много бука растет, он и пришел собирать орехи.

Мы осмотрели на грязи следы зверя. Они были очень велики.

— Матерой, пудов на десять будет, — сказал Альберт.

Через несколько минут мы были уже дома. Из усадьбы заповедника я еще раз взглянул на заснеженную вершину горы Абаго, и тут мне неожиданно вспомнился слышанный три дня назад разговор в вагоне. Я припомнил удивившие меня тогда слова: «альпика», «субальпика». Но теперь они уже не казались чем-то таинственным, необычным. Они просто-напросто обозначали те самые высокогорные места, по которым мы вчера и сегодня бродили вместе с Альбертом.

В зубропарке

Отдохнув денек после путешествия на гору Абаго, я решил поехать осмотреть питомник зубров, или, как его здесь называют, зубропарк.

Зубры — эти огромные дикие быки — еще совсем недавно, в дореволюционные годы, водились в небольшом количестве в Кавказских горных лесах и в Беловежской пуще. Во всех прочих лесных массивах Европы зубры давно уже истреблены человеком.

В Беловежской пуще и на Кавказе эти редчайшие животные уцелели потому лишь, что охота на них для местного населения была строго запрещена. Охотиться на зубров, да и на других диких животных здесь могли только царь и высшая знать. Обширные массивы Беловежских и Кавказских лесов были объявлены территориями царской и великокняжеской охоты, и животные здесь строго охранялись.

Последние зубры на Кавказе были уничтожены браконьерами в 1926 году.

И вот теперь Кавказский заповедник поставил одной из своих основных задач восстановить в лесах Кавказа ценнейшего представителя его животного мира — зубра.

Конечно, мне очень хотелось взглянуть на то, как проводится работа по разведению зубров.

И вот рано утром мы с Василием Михайловичем сели верхом на лошадей и тронулись по направлению к Коджаху по той же горной дороге, по которой я приехал сюда, в Гузерипль.

Дорога была очень плохая — яма на яме, так что почти все время приходилось ехать шагом.

Через несколько часов мы прибыли на кордон Лагерная. Отсюда наш путь сворачивал вправо, через реку Белую, а потом через речку Кишу и вел по горному ущелью вдоль берега Киши.

Мы медленно продвигались по узкой вьючной тропе. По сторонам поднимались горы, сплошь поросшие лесом.

Я ехал впереди, пристально всматриваясь в лесную чащу. Места были глухие, почти нехоженые, и я надеялся увидеть кого-нибудь из четвероногих обитателей горных лесов. К сожалению, ни один зверь не показывался возле нашей тропы. Только сойки перелетали через дорогу.

Так мы проехали еще километров двадцать до кордона Кейна. Отсюда наша трона пошла на подъем. Но он был не крутой, мы спокойно преодолели последние семь километров пути и выехали к зубропитомнику.

На поляне среди березового и осинового редколесья стоял бревенчатый домик, помещение для сотрудников питомника — зуброводов. Тут же на поляне находились небольшой загон и сарай.

Мы отдали лошадей подошедшему рабочему, а сами пошли в дом закусить и отдохнуть с дороги. Тот же рабочий поставил нам самовар. Сотрудников в питомнике никого не было — они уехали куда-то в горы.

— Ну как, не укачало вас с непривычки? — спросил Василий Михайлович. — Ведь к езде верхом по нашим горным тропам нужно привыкнуть.

— Нет, ничего, — отвечал я. — Совсем не устал, готов хоть сию минуту идти осматривать питомник.

— Не торопитесь, — возразил Василий Михайлович. — Зубров сейчас все равно не увидим, они где-нибудь в горах пасутся. Их надо еще разыскать.

Когда мы немного отдохнули, Василий Михайлович повел меня показать самую территорию питомника и его строения.

— Это изолятор, — сказал он, указывая на небольшой загончик возле дома. — Сюда временно помещают вновь привезенных зубров. Держат двадцать — тридцать дней в карантине, чтобы выяснить состояние их здоровья.

— А когда был организован весь этот питомник? — спросил я.

— В 1940 году. Тогда из Аскании-Нова нам сюда привезли семерых зубробизонов[9]. Мы уже заранее наметили место, где их будем содержать. Предварительно осмотрели несколько участков заповедника и остановились на этом — юго-восточном склоне горы Киши. Здесь тихо, спокойно, никто их не тронет. Только довезти сюда таких тяжелых «пассажиров» было немного трудновато. Ведь взрослый зубробизон, так же как и зубр, весит около тонны, да еще клетка, где он сидит, — всего тонны две наберется. А вы сами видели, какая здесь дорога.

От Коджаха до Сахрая клетки с зубрами везли на грузовых машинах. А дальше ведь на машине никак не проедешь. Решили сделать огромные сани на полозьях, поставить на них клетки с животными и тащить по земле через овраги, по горным кручам, почти без дороги. В каждые сани впрягли по четыре — пять пар волов, да и тронулись в путь.

Трудно даже себе представить, что это было за путешествие. Поминутно клетки крепились то на один, то на другой бок — того гляди, упадут и сорвутся с кручи. При каждой клетке находилось человек десять сопровождающих, они поддерживали ее с разных сторон. Расстояние от Сахрая до зубропарка всего километров двадцать с небольшим, а тащились мы целых три дня. Наконец довезли благополучно вот до этой поляны. Тут уже был огорожен для зубров просторный загон, в него и пустили привезенных животных. Вначале мы так и держали зубров в загонах. Еще один устроили на соседней поляне. А для зубриц на время отёла соорудили специальные сараи.

Кормили мы зубров ветками, сеном, овсом. Овес сыпали в корыто. Туда же клали нарезанную кусками свеклу. Корм посыпали солью. А кроме того, соль клали на землю в виде больших кусков — лизунцов. Зубры их охотно лижут.

В начале войны нам привезли из Московского зоопарка еще трех зубробизонов. Их сперва поместили в изолятор, а потом тоже выпустили в загон.

Все привезенные зубробизоны у нас прижились. Погиб только один молодой самец.

Весной 1942 года мы начали ждать приплода, и вот в мае и июне появились на свет первые три зубренка.

Тельных зубриц мы заранее отсадили в родильные сараи. Потом, недели через две — три, когда родившиеся зубрята уже окрепли, матерей с малышами пустили в общее стадо.

После Отечественной войны мы получили из подмосковного Приокско-террасного заповедника и из Польши еще пятерых быков. Это были уже не зубробизоны, а настоящие зубры. Теперь мы могли начать работу по выведению потомства — чистокровных зубров. Эту работу мы ведем и теперь: постепенно выбраковываем из стада быков-зубробизонов, заменяя их полноценными зубрами.

— А много зубрят у вас ежегодно родится? — спросил я.

— Последнее время — от четырнадцати до восемнадцати голов.

— Ого, да у вас, значит, большущее стадо!

— А как бы вы думали? — улыбнулся Василий Михайлович. — И самое интересное, что теперь мы наше стадо не держим в загонах, а перешли к вольному разведению. Зубры свободно пасутся в горных лесах, разгуливают по заповедникам, где им вздумается.

— А не опасно это? Не могут их загрызть волки?

— Что вы! Ни один волк к зубрам и близко не подойдет. Этакие чудовища! Да они любого волка, как муху, раздавят… Все лето и осень они у нас бродят по лесу. В это время мы их и не подкармливаем. Они еду сами себе в лесу найдут: щиплют траву, ежевику… А вот теперь, осенью, подбирают с земли опавшие дикие груши, яблоки. Так и пасутся до самой зимы, пока снег не выпадет. Зато, как только он выпал, тут уж им с едой похуже приходится. Правда, в эту пору они начинают объедать кору с ильма, сосны, ивы, но, видно, голодновато нм. Выходят они из горных лесов и приближаются к питомнику. Здесь мы их и начинаем подкармливать: даем сено, овес, нарезанную свеклу… Всю зиму зубры держатся возле питомника, а как растает снег, появится зелень в лесу, опять в горы уходят.

— Как же вы тельных зубриц оттуда в сараи загоняете? — поинтересовался я.

— Теперь мы их никуда не загоняем, они у нас прямо в лесу и телятся.

— А другие, взрослые зубры не могут новорожденного зубренка как-нибудь случайно замять или ударить?

— Этого не может быть: перед отелом зубрица уходит от стада куда-нибудь в лес, там у нее и родится теленок. Мать с ним недели две, три, а то и больше отдельно бродит, пока зубренок как следует не окрепнет. Тогда уж она вместе с малышом и возвращается в стадо.

— А в стаде зубры мирно живут?

— Не всегда. Старые самцы очень неуживчивы. Иной раз бродят порознь в лесу, а как случайно сойдутся — так бой. Особенно драчливы они в июле-августе, когда у зубров брачная пора. Тут сильнейший отгоняет от стада других самцов, которые послабее. Те прочь отходят, а иногда и часть коров вместе с ними. Тогда стадо разбивается на более мелкие группки. И в каждой один взрослый самец. Другого уж он к своему стаду и близко не подпустит.

— Наверно, жуткое зрелище, когда зубры-быки дерутся? — сказал. я, мысленно представляя себе картину боя этих лесных великанов.

— О да, — ответил Василий Михайлович. — Как схватятся, ничего уж на дороге не попадайся: кусты, деревца — всё растопчут, сломают. Такой треск по лесу идет, будто ураган налетел.

— А на других домашних животных они не набрасываются?

— Да когда как вздумается. У нас вот трех лошадей зубры убили.

— Почему же?

— Кто их знает… Пасутся в лесу на полянах, и лошади тут же бродят, и всё ничего. А вот в 1941 году пи с того ни с сего подошел зубр к лошади да как поддаст рогом в живот, сразу на месте и убил.

— Этак он, пожалуй, и человека ни с того ни с сего на рога поднимет?

— Вполне возможно, — ответил Василий Михайлович. — Мы уже все здесь ученые, ухо востро держим. Да чего далеко за примером ходить. В 1953 году в сентябре один бык, по кличке Пухар, перешел из заповедника на соседнюю территорию леспромхоза. Мы хотели его перегнать обратно, а ему, видно, это не понравилось. Один из наблюдателей зазевался немного. Пухар прямо к нему, поддел на рога да метров на пять и кинул. Хорошо еще, что наблюдатель в ватнике был! Ватник за рога зацепился, это человека и спасло. Пухар рассвирепел, сбросил ватник на Землю, начал его ногами топтать, даже зубами рвать, а пока ou с ним расправлялся, наблюдатель вскочил и давай бог ноги.

— А как же вы этого быка назад в заповедник загнали?

— Никак и не загнали. Так он и теперь живет вне заповедника, в районе станицы Батовской.

— Чем же он там зимой питается?

— У колхозников стог отобрал, — ответил Василий Михайлович.

— То есть, как отобрал?

— Очень просто. Облюбовал себе стожок в лесу, там и зимовать остался. Спит возле стога и сенцо кушает, когда проголодается. Колхозники хотели было его турнуть, явились всей станицей; да только дело как раз наоборот вышло: он их всех из леса прогнал. Так и пришлось заповеднику уплатить колхозу за весь стог. Весь-то он его за зиму, конечно, не съел, но и людям не дал попользоваться.

— А как же теперь его в заповедник вернуть? — спросил я.

— Как хотите, так и возвращайте. Ему, видно, и там нравится. Пожалуй, на зиму еще какой-нибудь стог облюбует. Теперь ему уже не привыкать…

Разговаривая, мы незаметно перешли через поляну, потом через небольшой перелесок и очутились на другой обширной поляне. Здесь тоже был устроен загон для зубров, сарай для тельных зубриц и еще какое-то странное сооружение из толстых бревен, в виде постепенно суживающегося коридора.

— А это что же такое? — поинтересовался я.

— Это струнка. Сюда мы загоняем зубра, если его надо поймать, чтобы осмотреть и полечить.

Мне захотелось узнать, как же ловят и, в особенности, лечат этих могучих диких животных.

— Летом, — ответил Василий Михайлович, — когда зубры разгуливают в лесах, их не поймаешь. Но вот приходит зима, начинают они подходить к загонам, есть подкормку. Тут их кормом и в загон заманить недолго, да и запереть там. А потом уж, постепенно перегоняя из одного загона в другой, можно, отделить от стада того, кого надо поймать. Конечно, это не сразу делается, но все-таки отбить от стада намеченного зубра вполне возможно. А как только он попадет в отдельный загончик, тут уж его надо криком, шумом в самую струнку загнать. Вы видите, она постепенно суживается, а в самом конце она такая узкая, что зубр между стенками еле-еле протиснется. А чтобы он не попятился, не выскочил обратно из струнки, сзади него проход постепенно закрывают. Так и оттеснят в самую горловину. Ну, а уж тут с ним делай, что хочешь. Можно к горловине перевозную клетку подставить и туда его загнать, а можно выход из горловины заложить слегами, и зубр очутится в тупике. Ему там ни двинуться, ни повернуться нельзя. Если потребуется, его можно даже поднять.

— Такую-то махину! — изумился я. — Да как же его поднимешь?

— Для этого в струнке особое приспособление есть: зубру под живот подводят крепкие подпруги, а потом воротом поднимают на них. Подтянут так, что он в воздухе и повиснет.

— А для чего же нужно его поднимать?

— Чтобы осмотреть, если зубр заболеет. Вот, например, в 1947 году одна зубрица стала хромать. Загнали мы ее в струнку, подняли на подпругах. Врач осмотрел ногу, а в ней около копыта острый сучок впился. Вынули его, ранку промыли, продезинфицировали и отпустили «пациентку» гулять на свободу. Она и по сей день в лесу гуляет…

— Пойдемте-ка и мы в лес, попробуем разыскать их, — попросил я. Мы вышли из питомника и направились в горы.

Опять началось мучительное для меня лазанье по горным тропам. К счастью, подъемы здесь были не очень крутые.

Следуя за Василием Михайловичем, я осматривал окружающий меня лес. Он совсем не походил на тот, который я видел на горе Абаго. Здесь склон горы был покрыт березняком и осинником.

Перебираясь с одного горного увала на другой, мы проходили целый день. При этом мы не встретили ни зубров, ни других диких животных.

Я уже стал раскаиваться, что сам затеял такое бесцельное путешествие. Собственно, зачем я пошел? Ведь зубров я и раньше видел в Беловежской пуще, так что эти животные не представляли для меня большого интереса. Правда, там зубры находились в огороженных участках леса, а здесь — на полной свободе. Взглянуть на зверя в естественной обстановке всегда интереснее; но стоило ли из-за этого лазить весь день по горам! А главное, лазить совершенно бесцельно.

Однако под самый вечер наши труды были, вознаграждены. Мы, наконец, набрели на небольшое стадо зубров; они отдыхали среди редкого, березняка. Мы подошли к ним довольно близко. Животные не обращали на нас никакого внимания.

При помощи бинокля я мог прекрасно разглядеть этих редких лесных зверей. Большинство из них спокойно лежало под деревьями.

Глядя на зубров, я, так же как и в Беловежской пуще, был поражен тем, что такие гиганты даже в редком лесу мало заметны. Дело в том, что лежащий зубр очень походит на какой-то выворотень земли. Темно-бурая окраска зверя и его огромная туша с взлохмаченной шерстью, с коротенькими, как изогнутые корни, рогами делают его почти незаметным среди упавших от бури деревьев с вывороченными, облепленными землей корнями.

В стаде, которое мы наблюдали, около взрослых животных разгуливали несколько телят. Они были более светлой окраски, на высоких ножках, какие-то неуклюжие, головастые, крутолобые. Несмотря на свою миниатюрность, зубрята очень походили на своих огромных, тяжеловесных родителей.

Мы не стали тревожить отдыхающих животных, тихонько отошли от них и направились обратно к зубропитомнику.

Переночевав там, рано поутру мы поехали назад в Гузерипль.

Альма

На следующий день я проснулся очень рано. Одевшись, я вышел на крыльцо и сел на ступеньку.

Солнце еще не поднялось из-за гор, и по ним, цепляясь за верхушки леса, ползли сизые клочья тумана. Но небо было ясным, безоблачным и обещало погожий день.

У крыльца в палисаднике цвело много цветов. Тут же на поляне стояло несколько ульев. Я смотрел, как из них вылетали первые пчелы. Они расправляли крылышки после ночи и потом быстро летели куда-то вдаль. А некоторые подлетали к ближайшим цветам и забирались в их чашечки, еще влажные от ночной росы.

Все кругом меня дышало теплом. Деревья возле дома только слегка начинали желтеть, будто в июле от сильной жары. Но стоило взглянуть вдаль, на горы, и сразу становилось понятно, что это не лето, а осень.

Внизу, у подножия гор, лес был сочно-зеленым; чем выше, тем больше в нем появлялось желтых и красных пятен, и, наконец, у самой вершины он уже сплошь был ярко-желтым, оранжевым. Только сосны да пихты темнели густой зеленой щеткой. И за них цеплялись плывущие вверх клочья тумана.

Я так засмотрелся на эти горы, что даже вздрогнул, когда кто-то слегка толкнул меня в бок.

Обернулся. Возле меня на крыльце сидела собака, по виду помесь легавой с дворняжкой. Она виновато глядела мне прямо в глаза, слегка приседала на передние лапы и часто-часто стучала обрубком хвоста по доскам крыльца.

Я погладил ее, и она, вся задрожав от радости, припала ко мне и лизнула руку влажным розовым языком.

— Ишь, без хозяина скучает, — сказал, останавливаясь у крыльца, старичок рабочий.

— А где же ее хозяин?

— Рассчитался и уехал домой, в Хамышки. А она, видно, отстала. Вот и не знает, куда голову приклонить.

— А как ее звать?

— Альмой зовут, — ответил старик, направляясь к сараю.

Я вынес хлеба и покормил Альму. Она, видно, была очень голодна, но брала хлеб аккуратно и, взяв кусочек, убегала в ближайший куст сирени. Съест и опять вернется. А сама так и глядит в глаза, будто хочет сказать: «Покорми еще, очень есть хочется».

Наконец она наелась и с наслаждением улеглась на солнышке у моих ног.

С этого дня у пас с Альмой завязалась крепкая дружба. Бедняга, очевидно, признала во мне нового хозяина и ни на шаг не отходила от меня.

— Умный пес, ученый, — хвалили Альму в поселке. — По зверю и по птице может работать. Хозяин, охотник, всему ее обучил.

Как-то раз мы с Альбертом решили подняться в горы. Альма, видя, что мы куда-то собираемся, взволнованно вертелась под ногами.

— Взять ее или не надо? — спросил я.

— Конечно, возьмем, — ответил Альберт. — Она скорее нас кого-нибудь из зверей пли птиц разыщет.

Наши сборы были недолги. Захватили с собой бинокль, немного еды и двинулись в путь.

Альма весело бежала впереди, по далеко в лес не уходила.

Сразу же за поселком начался подъем. Зная, что я не мастер лазить по горам, Альберт шел очень тихо, и все же мне показалось, что он бежит. Наконец, видимо не будучи в силах плестись так же, как я, мой спутник уселся на камне.

— Вы идите вперед, — сказал он, — а я покурю и вас догоню.

Так своеобразно проходил наш подъем. Я еле-еле плелся вверх, а Альберт курил, сидя на камне или на пне. Потом он поднимался и сразу же догонял меня. Догонит и опять усядется покурить.

Когда мы поднялись на первый перевал, Альберт показал мне пустую папиросную коробку.

— Вот видите, — улыбаясь, сказал он, — целую пачку из-за вас выкурил.

Наконец мы вошли в сплошной пихтовый лес. Тут было тихо и сумрачно; только попискивали где-то в вершинах синицы.

Неожиданно громкий лай заставил меня приостановиться.

— Это Альма кого-то нашла, — сказал Альберт. — Идемте посмотрим.

Мы прошли метров двадцать и увидели собаку. Она стояла под высокой пихтой и лаяла.

— Белка, белка! Вон, на сучке сидит, — показал Альберт.

Действительно, на нижнем сучке метрах в пяти от земли сидел серый пушистый зверек и, нервно вздрагивая хвостом, сердито цокал на собаку: «Цок-цок-цок…»

Я с большим интересом рассматривал зверька. Ведь раньше на Кавказе водилась только кавказская белка — поменьше нашей белки, с очень скверной, рыжевато-черной шкуркой. Кавказскую белку местные охотники не добывали на пушнину. Но в последние годы с Алтая на Кавказ, в Теберду, были завезены и выпущены алтайские белки, с прекрасным дымчато-серым мехом. Эти зверьки поразительно быстро размножились в новых местах и расселились по кавказским лесам далеко за пределы Теберды… Теперь их сколько угодно не только в северной части кавказских лесов, но и в южной. И местные охотники могут уже начать беличий промысел.

Отозвав от дерева Альму, мы пошли дальше. Не прошло и получаса, как она подлаяла вторую, а потом третью, четвертую белку. Однако нам не приходилось сворачивать с тропы, чтобы отзывать собаку. Достаточно было свистнуть несколько раз, как она сама возвращалась..

Но вот Альма снова залилась в лесу громким лаем…

Мы посвистели. Нет, не подходит. Альберт прислушался.

— Что-то уж больно азартно лает, — сказал он. — Похоже, не на белку. Может, куницу нашла?

Нечего делать, пришлось свернуть с тропы и пробираться через густые заросли рододендрона.

Наконец выбрались на полянку. Посередине ее стояла столетняя пихта. Альма металась под деревом, вся ощетинившись и захлебываясь злобным лаем.

Мы подошли к самому дереву и начали осматривать сучья и ветки.

Почти у самой вершины, в развилке между двумя толстыми суками, я заметил что-то серовато-бурое: не то гнездо, не то какой-то нарост на дереве. Концы ветвей склонялись вниз и мешали рассмотреть, что это такое. Я вынул из сумки бинокль, взглянул вверх и поспешно передал бинокль Альберту.

Он тоже навел его на темный предмет, видневшийся на вершине дерева, по тут же отдал мне бинокль обратно, огляделся по сторонам и снял с плеча карабин.

В бинокль можно было легко разглядеть притаившегося между суками небольшого медвежонка. Он сидел, обхватив передними лапами ствол дерева, и внимательно смотрел вниз на собаку.

— Идемте-ка поскорее отсюда, — сказал Альберт, поймав Альму и взяв ее на поводок, — а то как бы «сама» не пожаловала — может нам здорово прическу попортить. — сказал Альберт, поймав Альму и взяв ее на поводок, — а то как бы «сама» не пожаловала — может нам здорово прическу попортить.

— А разве это не поможет? — указал я на карабин.

— В крайнем случае, конечно, поможет, — ответил Альберт. — Только ведь в заповеднике бить зверя не полагается. Да и малыш… На кого он тогда останется? Еще дитя малое, ишь как притулился!

Когда мы отошли подальше от поляны, с вершины пихты раздался громкий призывный крик, похожий на детский плач. Медвежонок звал свою мать.

— Потерпи малость: сейчас заявится, — улыбнулся Альберт.

И действительно, вдали уже слышалось тревожное ворчанье и хруст валежника под ногой тяжелого зверя.

Мы поспешили удалиться, чтобы не помешать этой трогательной, но мало приятной для посторонних встрече.

Чем выше мы поднимались по склону, тем чаще на полянах и по ложбинам среди пихт попадались участки высокогорного клена.

Наконец мы выбрались в субальпику, на границу леса и альпийских лугов. Здесь пихты и клены встречались все реже и реже, и их сменило, так же как на горе Абаго, высокогорное березовое криволесье. На полянах густо разросся рододендрон. С тропы невозможно было свернуть.

Неожиданно Альма потянула носом, но не кинулась со всех ног, как за белкой. Наоборот, вся вытянувшись, она стала осторожно красться среди ползущих по земле гибких стеблей.

С трудом пробираясь сквозь заросли, мы следовали за собакой. Было интересно узнать, кого же она причуяла и почему не бежит, а так осторожно крадется.

Альберт на всякий случай снял с плеча карабин, Уж не зверь ли какой? Здесь, в зарослях рододендрона, ему очень легко затаиться. Но вряд ли собака станет его так странно, по-кошачьи, выслеживать.

Вдруг Альма остановилась как вкопанная среди густой, непролазной заросли. Сомнений не было: собака стояла на стойке.

Я скомандовал:

— Вперед!

Альма рванулась, и из-под кустов с треском взлетел горный тетерев. На лету он был очень похож на нашего обыкновенного косача, только как будто немного поменьше.

Тетерев полетел низко, над самыми зарослями, и скрылся в березняке. А Альма все так же стояла на стойке. Потом она обернулась к нам, будто спрашивая: «Почему же вы не стреляли?».

— Нельзя стрелять, — погладив собаку, сказал я. — Ведь мы в заповеднике.

Но Альма, конечно, не могла понять моих слов. В этот день она находила нам то белок, то медвежонка, а мы всё отзывали ее: видимо, это было не то, что мы искали. Наконец она нашла такую дичь, за которой нельзя гнаться по следу с лаем, а нужно осторожно подкрасться к ней. И Альма подкралась. Она сделала все гак, как учил се старый хозяин, но новый хозяин почему-то и тут не выстрелил. Альма явно недоумевала — чего же теперь от нее хотят?

А мы не могли объяснить ей, что нам ничего убивать не надо, — нужно только видеть, какие звери и птицы населяют этот заповедный лес. И Альма прекрасно помогла нам в этом.

Однако охотничья страсть нашей четвероногой помощницы была совсем не удовлетворена, и на обратном пути Альма уже почти не искала ни зверя, ни птицы. Ведь все равно мы ни в кого не стреляли. Собака уныло плелась позади нас до самого дома.

Это, хотя и более короткое, путешествие в горы оказалось не менее трудным, чем восхождение на гору Абаго, и я без сил опустился на крылечко. Альма села рядом и грустными, внимательными глазами смотрела на меня. Казалось, она хотела угадать, что же мне все-таки от нее нужно. Наконец она нерешительно встала, посмотрела на дверь. Я открыл ее.

Альма побежала в комнату и через секунду вернулась назад. В зубах она держала мою тапку.

«Может, тебе это нужно?» — казалось, спрашивала она.

— Вог так умница! — обрадовался я, снимая тяжелый горный ботинок и надевая легкую тапку.

Альма со всех ног бросилась в комнату и принесла мне вторую. Я погладил и поласкал собаку.

«Так вот какая дичь нужна ему!» — видно, решила она и стала тащить мне из комнаты всё подряд: носки, полотенце, рубашку…

— Довольно, довольно! — смеясь, кричал я.

Но Альма не унималась, пока не перетаскала всё, что только смогла.

С тех пор она начала прямо изводить меня. Стоило мне только дверь в комнату оставить открытой, и Альма уже тащила оттуда что-нибудь из одежды. Так она старалась угодить мне целый день. А ночью она спала на крыльце возле моей комнаты и никого ко мне не впускала.

Но дружбе нашей скоро должен был наступить конец. Я уезжал из Гузерипля в Майкоп, а оттуда — в южный отдел заповедника. Я решил взять Альму с собой и, проезжая через Хамышки, отдать ее хозяину.

Рано утром мы тронулись в путь. Дорога была отвратительная. Я положил вещи на подводу, а сам шел впереди пешком. Альма весело бежала возле дороги.

К полудню в долине показались Хамышки.

«Как-то встретит Альма своего старого хозяина?» — думал я с каким-то невольно ревнивым чувством.

На краю поселка белел домик, где он жил. Мы подъехали. Сам хозяин возился тут же с повозкой. Заслышав стук колес, он обернулся и увидел собаку.

— Альмушка, откуда ты взялась? — радостно воскликнул он.

Альма на секунду приостановилась и вдруг со всех ног бросилась к хозяину. Она визжала, прыгала ему на грудь, видимо не зная, как выразить свою радость. Потом, будто что-то припомнив, бросилась к нашей повозке, вскочила на нее, и не успел я опомниться, как Альма схватила в зубы мою лежавшую на соломе шапку и понесла ее своему хозяину.

— Ах ты, негодница! — рассмеялся я. — Теперь от меня всё тащишь. Давай-ка сюда обратно.

Я подошел и наклонился к собаке, чтобы взять у нее спою шапку. Но Альма, положив на землю, крепко прижала ее лапой и, оскалив зубы, сердито на меня зарычала.

Я был изумлен:

— Альма, да ты что же, не узнаешь меня? Альмушка!

Собака меня, конечно, узнавала. Она прилегла к земле, виновато глядела в глаза, виляла своим обрубком хвоста; она как будто просила простить ее, однако шапку все-таки не отдавала.

— Можно. Отдай, отдай, — разрешил хозяин.

Тогда Альма весело взвизгнула и охотно разрешила взять мне свою вещь.

Я погладил собаку. Она смотрела на меня так же ласково и дружелюбно, по я чувствовал, что теперь она нашла своего настоящего хозяина, которому будет повиноваться во всем.

— Умница, песик! — сказал я.

И мне не было больше обидно, что Альма так легко променяла меня на другого. Ведь тот, другой, вырастил, воспитал, обучил ее, и ему одному она отдала навек всю свою преданность и любовь.

В ночном лесу

Северная часть заповедника отделена от южной главным Кавказским хребтом.

В конце октября переправиться через него довольно трудно. Все переходы завалены снегом, и, когда он еще не слежался, бывают частые обвалы. Поэтому мне пришлось снова вернуться в Майкоп, сесть на поезд и, обогнув хребет с севера, заехать в южный отдел заповедника со стороны Черного моря.

На другой день пути я вышел из вагона в приморском городке Адлере, пересел в автобус и через три часа был в Красной Поляне. Там находится управление южного отдела заповедника.

Красная Поляна, так же как и Гузерипль, расположена в котловине и со всех сторон окружена покрытыми лесом горами.

В южном отделе заповедника я уже не хотел забираться на вершины гор. Ничего нового я там не мог увидеть — те же голые скалы, покрытые мохом и лишайниками, те же серны и туры… Все это я уже видел в районе Гузерипля. Здесь меня интересовало другое: мне хотелось взглянуть на новые виды растений, каких я не видел в северной части заповедника. Л кроме того, я надеялся тут поохотиться. Еще в Майкопе я узнал, что в южном отделе за главным хребтом много медведей и охотничьи районы находятся совсем близко от Красной Поляны.

Правда, оставалось еще самое главное — найти товарища по охоте, который бы хорошо знал места, где держится зверь, и согласился бы взять меня с собой на охоту. Но за этим дело не стало. Недаром же говорят «рыбак рыбака видит издалека». Так бывает и у охотников. Приехав в Красную Поляну, я в тот же день познакомился в столовой с опытным медвежатником Иваном Тимофеевичем. Мы решили завтра же идти на охоту.

«Ну что ж, и чудесно. Значит, убью сразу двух зайцев: поохочусь и познакомлюсь с растительностью этого края», — думал я, возвращаясь из столовой.

На охоту мы вышли на следующий день. Миновав поселок, мы прошли немного по наезженной дороге, а потом свернули с нее и спустились в долину горной реки.

С веселым шумом неслись по камням хрустально чистые потоки воды. Местами из реки высовывались, будто гладкие серые спины чудовищ, огромные камни. Вода, ударяясь о них, взлетала вверх. Все кругом шумело, кипело и двигалось. Казалось, что серые чудовища тоже движутся, плещутся в реке, громко фыркая и отдуваясь.

Идя вдоль реки, я осматривался по сторонам. Вся долина была похожа на запущенный фруктовый сад. По обеим сторонам нашей тропы росли исполинские дикие груши, черешни, кислицы, дикие яблони, а между ними на небольших полянах, как вековые дубы, стояли какие-то огромные, развесистые деревья. Я спросил Ивана Тимофеевича их название. Вместо ответа он подошел под одно из них и, наклонившись, стал что-то искать на земле среди опавших листьев.

— Узнаёте? — сказал он мне, протягивая грецкий орех.

— Конечно. На этих деревьях они и растут?

— На этих самых.

Я стал присматриваться к земле и тоже нашел несколько орехов. Некоторые из них были еще одеты в растрескавшуюся зеленую шкурку.

Признаюсь, до этого я и не знал, что грецкий орех растет не открыто, как наш лесной, а заключен в виде крупного зерна в зеленоватый плод, немного похожий на грушу. К осени сам плод засыхает, лопается, и орех, падая вместе с ним на землю, обычно выскакивает из своей оболочки. Только некоторые, еще не дозревшие плоды падают на землю не треснув и не освободив заключенного в них зерна.

А вот и еще какие-то орешки лежат несколько поодаль, среди опавшей листвы. Они гладкие темно-коричневые, немного похожие на наши лесные. Тут же валяются треснувшие серо-зеленые шкурки, из которых выскочили орехи. Шкурки снаружи покрыты длинными колючками и похожи на маленьких ежиков.

Я взглянул вверх, чтобы узнать, с какого дерева нападали эти орехи.

Дерево было большое, старое. По листьям я сразу узнал: каштан.

В этом году был хороший урожай каштанов. Это-то и привлекала сюда много медведей.

Фруктовые деревья и грецкие орехи растут преимущественно по долинам, а каштаны, так же как бук и граб, поднимаются высоко в горы.

Первая задача нашего путешествия и состояла в том, чтобы найти в горах среди леса такое место, где растет много каштанов. Сюда обычно выходят медведи на кормежку. Там мы их и должны были караулить.

Мы прошли еще немного вдоль реки и свернули в гору. Для меня начался самый мучительный путь.

Наконец, когда я уже начал выбиваться из сил, Иван Тимофеевич неожиданно сел на сваленный бурей ствол и молча поманил меня к себе.

С большим трудом добрался я до него и в полном изнеможении опустился рядом.

— Видите? — тихо сказал мой товарищ, когда я немного отдышался.

И он указал рукой на землю.

Там среди опавшей листвы виднелись пустые шкурки каштанов. Местами листва была перерыта; видимо, кто-то здесь копался.

— Это медведь кормился, — так же тихо сказал Иван Тимофеевич. — Здесь его и будем караулить. Один сядет тут, а другой — повыше, вон у того бука. Там трона есть. Где хотите сидеть?

Я взглянул вверх. До бука нужно было взбираться по крутому склону еще метров тридцать.

— Можно, я здесь останусь?

Товарищ кивнул головой и взял из рук мое ружье. Собственно, оба ружья были его, только одно из них он дал мне на время охоты.

Иван Тимофеевич достал из заплечного мешка электрический фонарик, в виде короткой трубки с выпуклым стеклом на верхнем конце, и ловко прикрутил фонарик сбоку к ружью.

— Как заслышите, что зверь совсем близко подходит, — пояснил он, — нажмите кнопку. Фонарь сразу его осветит. Стрелять легко. Только подпускайте как можно ближе, метров на пять. Стрельнете — и за дерево. Раненный, он часто на свет кидается. Прячьтесь за ствол. Проскочит мимо — тут уж не зевайте, бейте со второго.

Признаюсь, от всех этих наставлений и предостережений у меня мороз побежал по коже. Я и раньше охотился на медведя, но только на берлоге. Там все было куда проще; главное, — стрелять приходилось днем, а тут ночью, при свете фонарика, да еще совсем рядом, в упор.

Стыдно сознаться, но я подумал: «Хорошо, если бы зверь вышел на Ивана Тимофеевича. Тот ведь уж опытный, а мне бы для первого раза и поглядеть довольно». Однако делать было нечего — ведь сам напросился на охоту. «Ну, будь что будет…»

Иван Тимофеевич приделал такой же фонарик и к своему ружью и не спеша полез вверх по откосу.

Усевшись поудобнее у корней старого каштана, я осмотрелся по сторонам. Я был на крутом горном склоне, поросшем старыми буками и грабами. Передо мной сверху вниз шла неглубокая лощина; по ней росли каштаны. Весь лес кругом был старый, тенистый. Многие деревья от старости упали на землю; вокруг них густо разросся рододендрон.

Было совсем тихо. Только откуда-то снизу доносился монотонный шум реки. Но он был настолько однообразен, что вовсе не нарушал общую тишину, — наоборот, даже казалось, что это от напряжения не то звенит, не то шумит в ушах.

Изредка, стуча по веткам, шлепался на землю упавший каштан, да где-то в лесу раздавался крик сойки.

Солнце закатилось за гору, и начало быстро темнеть. Стало заметно свежее; дневной жар сменился какой-то неприятной, пронизывающей сыростью.

С наступлением сумерек лес будто очнулся и начал жить таинственной ночной жизнью. Какие-то смутные шорохи слышались то тут, то там в опавшей листве.

При каждом шорохе я невольно стискивал в руках ружье и еще зорче всматривался в синеватую вечернюю мглу. Но шорох стихал, и кругом снова наступала чуткая, настороженная тишина.

Совсем стемнело. Уже нельзя было различить стволы ближайших деревьев.

И вдруг среди наступившей тишины я ясно услышал легкий треск сучьев. Все ближе, ближе… Сомнения не было — зверь шел прямо ко мне.

«Подпусти метров на пять и нажми кнопку…» — казалось, шептал кто-то в самое ухо. Что же, пора или еще нет? Я хотел заранее нащупать кнопку фонаря и не мог: от волнения пальцы не слушались.

Внезапно хруст сучьев и шум листвы прекратились. Теперь больше ин единый звук не выдавал присутствия зверя. Но ведь я знал, знал наверное, что он стоит где-то совсем близко в этой сырой, непроницаемой темноте. Может, готовится прыгнуть, схватить?

Чем дольше продолжалось напряженное ожидание, тем становилось все более и более жутко. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не шевельнуться, не нарушить этой зловещей, подстерегающей тишины.

«О-ох!» — раздался вдруг какой-то жуткий, глубокий вздох. И вновь затрещали сучья, но уже где-то в стороне от меня.

Признаюсь, в эту секунду я почувствовал огромное облегчение: зверь пошел вверх по откосу. Но уже в следующий момент охотничья страсть победила страх, и я был готов отдать все на свете, чтобы медведь вновь повернул ко мне.

А треск сучьев и шум шагов слышались все дальше, уходя куда-то в гору.

Вдруг там, на горе, вспыхнул свет — будто вырвал из темноты ствол дерева и возле него что-то темное, живое. В тот же миг грохнул выстрел.

Раздался оглушительный рев. Зверь метнулся вперед. Фонарь погас. И я услышал наверху в темноте какую-то возню. Вниз ко мне полетели камешки и земля.

«Задушил, загрыз! — мелькнула мысль. — Что же теперь делать?» — Свети, свети! — Неожиданно послышался сверху отчаянный крик. «Светить? А чем? Где спички? Ах да, фонарь!»

Я поднял его вверх и нажал кнопку.

И вот в луче света друг против друга человек и свирепый зверь. Человек прячется за дерево. Зверь вздыбился на задние лапы. Передними он царапает, рвет кору, пытаясь достать, схватить человека.

Но вспышка фонаря на секунду отвлекла внимание зверя; он оглянулся. Вновь грохнул выстрел, и что-то огромное, ревущее покатилось вниз, под откос. Я еле отскочил в сторону.

Кувыркаясь, в последней агонии, медведь, пролетев несколько десятков метров, тяжело ударился о древесный ствол и затих. И снова кругом все стало так же безмолвно.

Я боялся пошевелиться: «А ну-ка он только ранен и опять бросится?»

Вверху чиркнула спичка. Иван Тимофеевич закурил, потом осторожно спустился ко мне.

— Фу, черт, чуть не задрал! — стараясь говорить спокойно, сказал он. — Понимаешь, как все было-то… Шел он на тебя, потом, верно, зачуял, остановился, обнюхал и вверх полез, прямо ко мне. Я его в упор допустил, дал свет и под лопатку — хлоп! А он как кинется!.. Я — за дерево. Ружьем-то махнул о ствол и сшиб фонарь. Что делать? Темнота, крутится он вокруг ствола, вот-вот схватит. Кричу тебе: «Давай свет!», а ты не даешь. Ну, думаю, пропал.

— Да что ты, я сразу же засветил!

— Вот так сразу! — добродушно засмеялся Иван Тимофеевич. — Он бы уже десять раз башку мне снес. Спасибо, дерево выручило.

И Иван Тимофеевич принялся вновь пристраивать к ружью свой фонарик.

— Пойдем поглядим его, — предложил я.

— Нет уж, дружок, до света глядеть не стоит, — ответил товарищ. — Там, внизу, чаща. Полезешь к нему, а он, коли жив, еще так облапит, что и не охнешь. До свету смотреть нечего, наш теперь, никуда не уйдет.

Мы разожгли костер и провели остаток ночи тут же в лесу. Иван Тимофеевич даже вздремнул немного, но я никак не мог заснуть. Только закрою глаза — всё чудится, будто зверь откуда-то из темноты лезет.

Наконец стало светать. Густой туман затянул всю низину. Только на восходе солнца он разошелся.

Мы спустились со склона. Огромный медведь лежал, примяв тонкие стебли рододендронов. Зверь был мертв.

Мы сняли с него шкуру, взяли часть мяса в заплечные мешки и спустились вниз, чтобы, забрав дома подмогу, сейчас же вернуться в лес за оставшейся частью добычи.

Наши субтропики

В южном отделе заповедника есть еще один интереснейший уголок — это тисо-самшитовая роща. Находится она возле городка Хосты.

Заканчивая свое знакомство с заповедником, я решил побывать и там. На автобусе я доехал до Хосты, а оттуда, расспросив дорогу, пошел вдоль берега горной речки.

Прошел около полутора километров, и вот передо мной белая каменная изгородь, ворота, а за ними уже начинается заповедная роща.

Признаюсь, шел я туда без всякого воодушевления. Я представлял себе эту рощу чем-то вроде курортного, приморского парка, с расчищенными, усыпанными песком дорожками, с цветниками, лавочками, на которых отдыхает нарядная публика. Но заповедная роща оказалась совсем иной.

Проводить меня пошел научный сотрудник Петр Алексеевич. Он уже пятнадцать лет работает здесь и знает наизусть каждый уголок, каждое деревне.

Войдя в ворота и оглядевшись, я с радостью увидел, что ошибался в своих представлениях насчет приморского парка, цветников и прочего. Прямо от входа дорожка скрывалась в густой, почти непроходимой зелени девственного горного леса.

Мы вошли в него и направились вглубь по каменистой тропе. Она вела среди скал, густо заросших низкорослыми деревьями. Их ветви были сплошь укрыты мелкими твердыми вечнозелеными листочками.

— Это и есть самшит, — сказал мне Петр Алексеевич, — по прозвищу «железное дерево». Самшит очень тяжел, его удельный вес больше единицы. Поэтому, если бросить обрубок в воду, он тонет. Древесина этого дерева чрезвычайно крепка и в изделиях часто заменяет металл. Употребляют ее вместо металла в деталях машин, там, где требуется бесшумная работа. Из самшита делают челноки для ткацких станков, различные блоки, шестерни и валики. Кроме того, из него вытачивают бильярдные шары, шашки, шахматы и самые разнообразные художественные изделия.

Слушая Петра Алексеевича, я оглядывался по сторонам, стараясь найти крупное дерево самшита. Но кругом все деревца были очень небольшие, на глаз не выше четырех — пяти метров и толщиной не более десяти-пятнадцати сантиметров.

— Это что же, сравнительно молодая поросль? — спросил я.

— Да как вам сказать… — улыбнулся Петр Алексеевич. — Смотря с чем сравнивать. Таким деревцам около сотни лет, а многим и побольше будет.

— Что вы говорите! Сколько же лет может прожить самшит и каких размеров ои в конце концов достигает?

— Л я вам покажу, — ответил Петр Алексеевич.

Мы шли все дальше и дальше в глубь леса и чем больше углублялись в него, тем он становился гуще и фантастичнее по своим очертаниям. Стволы и ветви деревьев были сплошь оплетены стеблями плюща и других лиан. Но, помимо этого, с ветвей самшита свешивались зеленые бороды мхов, образуя целые гирлянды. А на земле роскошно зеленели заросли папоротника.

— Взгляните на наши субтропики — настоящие джунгли, — сказал Петр Алексеевич. — Тепло и влажно летом и зимой, да и немудрено: с одной стороны Черное море, а с другой — горы, они загораживают от холодных ветров. У нас средняя температура выше плюс четырнадцати градусов. — Петр Алексеевич огляделся и добавил: — Тут не только самшит растет — вот вам падуб. — И он тронул рукой кустарник с растопыренными колючими листьями. — А вот лавровишня. Уж это-то деревце вы наверняка знаете.

Мы прошли немного дальше по тропинке, и Петр Алексеевич указал мне на очень странное растение. Это был папоротник, но рос он не на земле, а высоко над ней, на толстом древесном суку.

— Не подумайте, что такое растение паразит, — сказал Петр Алексеевич, — что оно вытягивает соки из дерева, на котором растет. Папоротник-многоножка питается главным образом из атмосферы, так же как и эти мхи на деревьях. Они тоже не паразиты, наоборот, даже полезны для дерева, на котором растут. Дело в том, что самшит очень требователен к влаге, мох же сохраняет ее и тем самым предохраняет дерево от высыхания и от сравнительно резких колебаний температуры. Правда, такой мох получает питание не только из окружающей атмосферы — он питается также за счет верхних, отмирающих частиц коры дерева, на котором растет. Но это, конечно, деревцу нисколько не вредит.

Мы медленно продвигались в глубь этого чудесного субтропического леса с его непроходимыми зарослями.

— А вот взгляните, — сказал Петр Алексеевич, срывая какое-то травянистое растение с широкими зелеными листьями. — Ну-ка, что это такое? — И он указал на лист.

— То есть, как «что такое»? — удивился я. — Обычный листок.

Петр Алексеевич перевернул лист тыльной стороной, и я увидел, что в центре к нему прикреплена на крохотном стебельке красная ягода. Я ничего не мог понять: почему же ягода растет не как обычно, на ветке, а посередине листа?

— Вот видите, какое интересное растение, — улыбнулся, видя мое недоумение, Петр Алексеевич. — Это иглица, представитель древнего растительного мира. А широкие листовидные пластинки — ее боковые побеги. На них, как и на обычных побегах, весной бывают маленькие зеленоватые цветочки, а летом они превращаются в ягоды. Все эти растения, которые я вам покажу: и самшит, и тис, и падуб, и лавровишня — все они представители давным-давно минувших эпох. Вообразите себе, что мы с вами, как в сказке, перенеслись за много-много веков назад и вот теперь бродим по доисторическому лесу…

И действительно, все кругом было словно в сказке. Мы стояли на едва заметной тропинке, которая вела по крутому горному склону. Кругом росли причудливо искривленные деревца, сплошь увитые гибкими лианами. И зеленые бороды мхов, свисавшие с ветвей, походили на какие-то водоросли.

Я взглянул вниз. Там вся эта путаница ветвей, зеленых мхов и лиан казалась еще более фантастичной. Синеватая дымка тумана слегка окутывала ущелье, и мне вдруг с необыкновенной ясностью представилось, что я вовсе не в лесу, а на дне океана.

Подняв кверху глаза, я увидел прямо над головой какие-то крючковатые серо-зеленые не то побеги, не то лапы и щупальцы невиданных морских чудовищ. Я смотрел будто из глубины, со дна океана. Л где-то далеко-далеко вверху, в узком просвете меж скал, синело, искрилось небо.

«А может быть, это вовсе не небо, а прозрачная глубина воды? Вот сейчас в ней покажутся силуэты плывущих рыб». И я невольно вспомнил:

Сидит у царя водяного Садко

И смотрит с тоскою печальной,

Как море-пучина над ним высоко

Синеет сквозь терем хрустальный.

— Петр Алексеевич, — воскликнул я, — да ведь это настоящее морское дно? Вот где бы надо снимать картину «Садко»!

— Да-да, на морское дно очень похоже, — ответил мой спутник. — Многие говорят.

С каждым шагом в этом необычайном лесу передо мною открывалось что-нибудь новое. Вот Петр Алексеевич привел меня к сравнительно большому дереву самшита, вышиной метров десяти-пятнадцати. Ствол его внизу был довольно толст, наверно, в диаметре около сорока сантиметров.

— Этому дереву не меньше полтысячи лет, — сказал мой спутник, — преклонный возраст. Видите, уже начинает постепенно дряхлеть и гибнуть.

Посмотрев на «почтенного старца», мы пошли знакомиться с другими, ценнейшими представителями заповедной рощи — с тисом, или, как его иначе называют, с красным деревом.

Тис по внешнему виду немного напоминает сосну. Ветви его покрыты длинными темно-зелеными иголками. Растет он, как и самшит, чрезвычайно медленно: за три-четыре тысячи лет вырастает всего около тридцати метров в вышину. Тис прозвали еще «негной» — за его исключительную стойкость против гниения. Упавшее дерево может пролежать на земле сотни лет и не поддастся гнилостному разложению.

Петр Алексеевич рассказал мне, что в зарубежных странах до наших дней сохранились древние здания, балки которых сделаны из тиса. Они служат уже по пятьсот, шестьсот и более лет.

— В далеком прошлом, — продолжал Петр Алексеевич, — леса тиса, так же как и самшита, росли в разных частях Европы. Но потом, с изменением климата, они стали быстро исчезать. Исчезновению этих ценнейших пород во многом «помог» и сам человек. Тисовые и самшитовые леса беспощадно вырубались на различные поделки. Из тиса строились сваи, подземные сооружения. Он же шел на обшивку подводных частей судов. Кроме того, тис в древности употреблялся на изготовление луков. А благодаря тому, что древесина его имеет очень красивый красноватый оттенок, он широко использовался для выделки дорогой мебели. Но и этим еще не исчерпываются его ценные качества. Древесина тиса прекрасно резонирует и может быть с успехом использована для изготовления роялей. В общем, люди «постарались», — закончил Петр Алексеевич, — и вырубили тис, да и самшит везде, где только могли. У нас в стране тис в очень небольшом количестве сохранился только на Черноморском побережье Кавказа, в Кахетии и в Крыму.

— А почему же он уцелел именно в этих местах? — поинтересовался я.

— Он уцелел там, откуда его было трудно вывезти. — Петр Алексеевич указал на окружающие нас скалы и ущелья. — Как вы его, например, отсюда повезете, на чем? По такой крутизне да еще сквозь чащу ни на лошади, ни на волах не проедешь. Значит, нужно сперва дорогу к каждому дереву прокладывать, а потом уж его вывозить. Ну, это, конечно, уж слишком накладно, «овчинка выделки не стоит». Вот благодаря недоступности этих мест тис здесь до наших дней и сохранился. Ведь это все кругом естественный лес, здесь не было никаких посадок.

Наша трона стала подниматься вверх по склону горы, а потом ее вдруг сменила довольно крутая деревянная лестница.

— Поглядите-ка на ступеньки, — обратил мое внимание Петр Алексеевич.

Я взглянул под ноги. Широкие ступеньки, прочно врубленные в каменистую почву, были коричневато-красной окраски.

— Это же красное дерево! — с изумлением воскликнул я.

— То-то и есть, — кивнул головой Петр Алексеевич. — Мы с вами будто во дворце по парадной лестнице поднимаемся. Да, положим, ни в одном дворце, конечно, такой огромной лестницы и нет.

— Сколько же деревьев вы порубили на такую лестницу? — с сожалением спросил я.

— Что вы, у нас каждое дерево на учете! — изумился Петр Алексеевич. — Мы ни одного не рубим, разве уж только если совсем засохнет. Л эта лестница выстроена из тех деревьев, которые сами свалились. Они, наверно, уже сотни лет здесь лежали. Вот мы их и пустили в дело.

Осматривая заповедный лес, мы зашли в узкий коридор; дно его было выстлано гладкими, будто отполированными каменными плитами.

Я с интересом оглядывал это необычное сооружение.

— Немало, видно, трудов и средств понадобилось, чтобы прорубить в неприступных скалах такую удобную и ровную дорогу?

— Ни одной копейки не потребовалось, — ответил на мой вопрос Петр Алексеевич. — Это сама природа так для нас постаралась. Много веков назад верхний горный пласт почему-то треснул и слегка раздвинулся, вот и получился такой каменный коридор.

Мы шли по коридору довольно долго. Слегка извиваясь, он вел нас вверх по склону горы. А кругом, по сторонам, росли все те же густые заросли самшита.

Глядя на ближайшие к нам деревца, которые росли на самом краю коридора, я заметил, что корни их почти не углубляются в почву. Да и углубляться-то было некуда: деревца росли прямо на голых скалах, только слегка прикрытых мохом. Я обратил на это внимание Петра Алексеевича.

— Все наши растения очень нетребовательны к почве, — ответил он, — растут прямо на камнях. Им бы только как-нибудь ухватиться корнями — вот и всё. Но зато скудость почвы здесь с избытком вознаграждается теплым и влажным климатом. Влаги в воздухе у нас очень много. Недаром же эти места зовутся «наши субтропики».

Наконец мы взобрались на самый верх скалы, к развалинам древней крепости. Отсюда открывался чудесный вид на ущелье и на соседние горы.

Мы сели на древние камни, поросшие мохом и лишайниками.

Я смотрел через ущелье на горы и думал о том, что, наверно, сотни лет назад отсюда вдаль зорко смотрели сторожевые дозоры. Они охраняли каменную твердыню башни. Прошли века, и от этой башни сохранились только одни развалины. А вот сами горы, ущелья остались все те же. И такая же тишина царит здесь, как много столетий назад. Здесь, среди гор и непроходимых лесов, кажется, ничто не напоминало о нашем XX веке — веке сложных машин, электричества и атомной энергии.

Неожиданно легкий гул, как отдаленный полет шмеля, послышался в воздухе. Я прислушался. Гул становился все слышнее, все громче.

И вот над зеленой шапкой горы показался летящий самолет. Он прогудел и скрылся, и снова вокруг наступила такая же тишина.

На обратном пути я спросил Петра Алексеевича, какие животные водятся в этом заповедном лесу.

— Участок-то невелик, всего триста гектаров, — ответил мой спутник, — поэтому зверю держаться у нас постоянно негде. А так, заходом, всякий зверь бывает — и кабан, и медведь… Однажды очень занятная история вышла как раз неподалеку от развалин крепости, где мы только что были.

Пошли мы поздней осенью осматривать свой лесной участок. Проходим мимо одной пещеры в скале и видим, что вход в нее, будто нарочно, завален сучьями, мохом, землей. Что за странность? Подошли, поглядели, но, правда, особого внимания не обратили и дальше пошли. А на обратном пути глядим, а уж вход в пещеру свободен: мох, сучья, земля — все в разные стороны раскидано, а на земле, на мху, свежие отпечатки медвежьих следов. Значит, сам Михаил Иванович Топтыгин забрел в пещеру и завалил изнутри выход, чтобы не дуло, — наверно, убежище себе устраивал, а мы ему помешали. Жалко, что потревожили, да ничего не поделаешь, больше уже не вернулся…

Петр Алексеевич помолчал и добавил:

— Иной раз и куницы сюда забегают. Только тоже случайно. Да ведь наш заповедник и не рассчитан на разведение животных. Наша главная задача — охрана и разведение тиса.

— Вернее, охрана, — поправил я. — Разводить-то вы его еще не умеете?

— Нет, умеем, — возразил Петр Алексеевич, — и это совершенно необходимо, потому что в природе тис крайне медленно возобновляется. У его семян очень длительный период покоя — семена тиса могут пролежать в земле, не прорастая, до двух с половиной лет. А кроме того, всхожесть чрезвычайно низкая: в естественных условиях всего семь — восемь процентов.

— Чем же это объяснить? — спросил я.

— Во-первых, семена тиса, к сожалению, очень охотно едят различные грызуны, так что многие семена погибают еще в земле. А те, которые дадут росток, в дальнейшем страдают от недостатка света. Годичный росток тиса величиной всего со спичку. Теперь вы, конечно, и сами видите, что при таком возобновлении не дождешься, когда он вырастет. Вот у нас в заповеднике и решили попробовать разводить тис черенками. Весной срезаем веточку в семь-восемь сантиметров и помещаем во влажный песок с торфом. Самое главное при такой посадке — поддерживать достаточную влажность. При хороших условиях в течение пяти — шести месяцев черенок укореняется. К годичному возрасту у него уже имеется мощная корневая система, стволик одеревенеет и разовьются зачатки кроны. Этот метод посадки дает возможность ускорить рост посадочного материала в восемь — десять раз.

— А хорошо укореняются черенки? — поинтересовался я.

— Очень хорошо. При таком методе отход не более десяти процентов. Мы уже перевезли наши саженцы в главный массив заповедника и в целый ряд лесосовхозов. Даже в Москве они побывали — ездили показать себя на сельскохозяйственной выставке: «Вот, мол, какие мы выросли богатыри!» — весело добавил Петр Алексеевич.

В ПИТОМНИКЕ ОБЕЗЬЯН

Первое знакомство

аспрощавшись с последним уголком заповедника — тисо-самшитовой рощей, я решил съездить в Сухуми, в питомник обезьян.

Сухуми — это город-сад, или, вернее, город-парк. На улицах круглый год зеленеют пальмы, все лето цветут олеандры, а тротуары окаймляют газоны и клумбы. Город раскинулся по предгорью. Внизу плещется море.

Забыв о том, что уже глубокая осень, конец октября, я вышел утром из гостиницы, одетый в летний костюм, и направился через весь городок к зеленой горе, на которой еще издали виднелось красивое белое здание Медико-биологической станции. При станции и находится обезьяний питомник.

Обезьян там разводят для различных медицинских опытов. Но, помимо того, научные сотрудники питомника внимательно изучают их жизнь и повадки.

Придя в питомник, я попросил заведующего Георгия Ивановича познакомить меня с его занятными питомцами.

— У нас сейчас имеется несколько сотен различных обезьян, — ска зал мне Георгий Иванович, — но основное стадо — макаки и павианы Эти обезьяны отлично прижились в наших условиях, легко переносят зиму прямо на открытом воздухе и размножаются.

Мы пошли по дорожке среди кустов и деревьев. Из густой зелени выглядывали просторные вольеры.

— Вот подойдите сюда, — позвал Георгии Иванович.

Я подошел к одной из вольер, в которой находились небольшие бурые обезьянки — макаки-резусы.

— Это самые обычные обитатели зоопарков, зверинцев и разных лабораторий, — сказал Георгий Иванович. — Родина их — тропические леса Южной и Юго-Восточной Азин. Живут макаки на деревьях. Отличные верхолазы.

Действительно, в этом я тут же мог убедиться: почти все обитатели вольеры находились на деревьях. Лазили они не только по деревьям, но и по сетке вольеры.

Я прямо залюбовался этими хвостатыми акробатами. С какой ловкостью они перескакивали с ветки на ветку и даже с одного дерева на другое — прямо перелетали по воздуху! Кажется, сейчас упадет на землю. Нет, уже успела ухватиться за конец ветки, только коснулась ее и снова, как птица, взлетает вверх. И вот она уже на соседнем дереве.

А это мамаша с детенышем. Малыш крепко держится за мать, обхватив ее своими ручонками и прицепившись к ее груди. Обезьяна-мать свободно лазит с ним по веткам деревьев.

Вдруг мне показалось, что на дереве, которое росло уже вне вольеры, тоже что-то шевельнулось. Я пригляделся — так и есть: обезьяна.

— Георгий Иванович, смотрите, из вольеры удрала!

— Знаю, знаю, — спокойно ответил мой спутник. — Их две на днях удрали. Никуда не денутся, далеко от своих все равно не уйдут. Поймаем и посадим назад.

— А как вы их ловить будете?

— В ловушку. На фрукты подманим, живо попадутся.

Шимпанзе Роза

Постояв немного возле вольеры с макаками, мы направились дальше, к небольшому белому зданию.

— Здесь у нас шимпанзе Роза, — сказал Георгий Иванович, вводя меня внутрь помещения. — К сожалению, это у нас пока единственный представитель человекообразных. Скоро выстроим для них специальное помещение, тогда еще привезем.

Мы вошли в комнату, часть которой занимала большая клетка. Но я даже не успел рассмотреть ее обитательницу. Едва только мы переступили порог, как крупная черная обезьяна выскочила из дальнего угла, бросилась к решетке вольеры и с дикими воплями заметалась по всему помещению. Поминутно она подскакивала к решетке, хватала ее своими могучими руками и трясла с такой силой, что содрогалась вся вольера.

«А что, как вырвется из клетки?» — невольно подумал я.

— Ну, Розочка, успокойся, успокойся, пожалуйста, — говорил Георгий Иванович.

Но обезьяна не слушала. Наоборот, заслышав его голос, она начала еще сильнее орать и бесноваться.

— Давайте уйдем, не надо ее тревожить, — попросил я.

— Да вам и уходить не нужно. Вот поглядите, что будет, — ответил Георгий Иванович и вышел из комнаты, оставив меня одного с разъяренным зверем.

И вдруг обезьяна сразу затихла, подбежала к решетке и, усевшись возле нее, подставила мне бок и спину, чтобы я почесал.

«Как бы еще не укусила», — мелькнуло у меня в голове. Но я все-таки просунул руку через железные прутья и начал почесывать обезьяний бок. Шимпанзе так и прильнула к решетке, всем своим видом выражая полное удовольствие.

Но тут тихонько приотворилась дверь и в нее заглянул Георгий Иванович.

В один миг добродушнейшее животное вновь превратилось в дикого зверя. Я невольно отскочил от клетки, хотя гнев обезьяны был явно направлен не на меня.

Мы вышли из комнаты, где помещалась Роза.

— А ведь раньше мы с ней друзья закадычные были, — с грустью промолвил Георгий Иванович. — Бывало, зайду к ней в клетку, сейчас же обнимет меня и тянет свои губищи прямо к лицу — целуется.

— Так почему же она вас теперь так возненавидела? — изумился я.

— Потому что лечить ее пришлось, — ответил Георгий Иванович. — Заболела она туберкулезом, надо было в рентгеновский кабинет отвезти, там снимок сделать, потом легкие выслушать, кровь на исследование взять, пенициллин ввести. А как все это проделаешь? Она ведь добровольно не дастся, сразу врача изгрызет, когда он к ней со шприцем пожалует. Попробовали заманить ее в переносную клетку, чтобы там привязать ей к решетке руки. Не тут-то было: пи фруктами, ничем не заманишь. Тогда решили силой загнать: зажгли факелы, начали пугать огнем, только так и загнали. Конечно, во всем этом деле больше всех действовать пришлось мне. С тех пор она на меня и ополчилась. Уж очень ей все эти лечебные процедуры не понравились.

— А помогло лечение?

— Прекрасно помогло. Она теперь совсем здорова. Должна была бы, кажется, меня благодарить, а она вот что делает. — Георгий Иванович невесело усмехнулся. — Видно, правду говорят: «насильно мил не будешь».

В вольере павианов

После «знакомства» с Розой Георгий Иванович повел меня к павианам.

— Это очень занятные обезьяны, — сказал он мне. — Только за ними надо как следует понаблюдать. Если не боитесь, посидите денек у них в вольере. Ручаюсь, что не пожалеете.

Я охотно согласился на такое заманчивое предложение.

Мы подошли к высокой каменной изгороди, окружающей вольеру павианов.

У дверей нас встретила пожилая женщина в белом халате и в белой косыночке — инструктор по уходу за павианами.

— Вот, Марфа Сергеевна, привел вам гостя, — сказал Георгий Иванович. — Хочет денек провести с вашими питомцами. Познакомьте его с ними, чтобы они его не обидели.

— Ничего, при мне не тронут, — приветливо ответила Марфа Сергеевна, здороваясь со мной.

Георгий Иванович ушел, а я стал осматривать снаружи вольеру павианов.

Собственно, это была даже не вольера, а просторный загон. Крутой каменистый склон горы был обнесен высокой оградой. Я заглянул через дверцу внутрь. От двери в глубину загона вела широкая дорожка; она заканчивалась площадкой. На площадке находилось небольшое деревянное строение. Здесь павианы могли укрыться от непогоды.

Весь загон густо зарос бурьяном и кустарником. Тут же росли высокие деревья. Большинство из них почти засохло, так как обезьяны обламывали сучья и обрывали с деревьев листву.

В загоне находилось несколько десятков павианов. Все они составляли одно стадо. В состав его входили самки, детеныши и молодые самцы. Стадом руководил самец-вожак, по кличке Мурей.

Все это я тут же узнал от Марфы Сергеевны.

— Ну, а сейчас пойдемте в вольеру, — сказала она. — Только не робейте: обезьяны сразу к вам кинутся, начнут осматривать, обыскивать, дергать за штаны, за халат. Вы не бойтесь, не отмахивайтесь от них — идите себе, будто ничего и не замечаете. Да, вот еще что запомните: нельзя пристально смотреть на какую-нибудь одну: увидит — закричит и может броситься. Но хуже всегo, если кинется сам вожак. Он очень сильный, да и все стадо начнет ему помогать.

Признаюсь, после таких предупреждении я входил в загон к павианам не очень-то храбро. Марфа Сергеевна дала мне ломтики апельсина, чтобы я угостил кого-нибудь из ее питомцев. Как только мы очутились в вольере, навстречу нам кинулось несколько крупных обезьян. С виду они немного походили на собак; шерсть у них была буроватая, морда вытянутая. Бежали они на четырех ногах. Приблизившись к нам, обезьяны принялись меня внимательно разглядывать, трогали за халат. Одна привстала на задние лапы и запустила руку в карман халата, но там ничего не оказалось. Обезьяна вытащила руку из моего кармана и внимательно поглядела на меня, как-то забавно причмокивая губами, будто просила чем-нибудь угостить.

Я дал ей дольку апельсина. Она быстро схватила ее рукой и сунула в рот. Но в это время другая, более крупная обезьяна кинулась на нее, оскалив зубы, явно стремясь укусить.

Первая с криком спряталась за мои ноги. Нападающая тоже стала хватать меня за ноги, стараясь поймать убегавшую. Каждую секунду они могли меня повалить. К счастью, вовремя подоспела Марфа Сергеевна. Она прикрикнула на драчунью, и та сразу же отбежала в сторону.

— Молодец, что не испугались, не начали отмахиваться, — похвалила меня Марфа Сергеевна, — а то бы другие подумали, что вы тех обижаете, и дали бы вам жару.

— Возьмите-ка лучше ваше угощение, отдайте сами, — сказал я, передавая оставшиеся ломтики апельсина.

— И вправду, лучше я сама отдам, — согласилась Марфа Сергеевна, — а то вишь какой шум из-за них подняли.

Мы пришли на площадку посреди загона. Я уселся в сторонке на пенек н решил понаблюдать за обезьянами, когда они окончательно успокоятся и перестанут обращать на меня внимание.

Марфа Сергеевна пошла за кормом. Вскоре она вернулась с ведром и начала рассыпать по дорожке и по площадке орехи. Все стадо обезьян наперебой хватало лакомство, стараясь набить им как можно больше защечные мешки. Поминутно возникали ссоры. Обезьяны отчаянно кричали, гонялись друг за другом, но в этих ссорах было значительно больше шуму и крику, чем действительной драки. Обычно более слабая сейчас же уступала сильной, и ссора тут же кончалась.

Вожак Мурей

А вот и сам вожак, старый самец Мурей. Он не торопясь шел по дорожке, мимоходом подбирая орехи. Все прочие обезьяны сейчас же отходили в сторону, и ни одна не попыталась взять то, на что обратил свое внимание вожак.

Мурей был значительно крупнее остальных обезьян и по-своему очень красив: вся шея и голова его обросли серебристо-серой гривой — мантией. Я прямо залюбовался внушительным видом и осанкой этого обезьяньего вожака. А как трепетали перед ним все остальные! Ему достаточно было взглянуть на какую-нибудь из обезьян, как та принимала самый подобострастный вид, становилась в «позу покорности», а потом, приседая и все время оборачиваясь в сторону вожака, отбегала прочь.

Неожиданно на площадке возникла серьезная драка. Потерпевшая с громкими криками бросилась к вожаку, и тот в два прыжка был уже на месте происшествия. Трудно сказать, как он там разобрался, кто прав, кто виноват, но он тут же как следует оттрепал виновницу, а пострадавшей — очевидно, в виде вознаграждения — разрешил порыться у себя в шерсти.

И нужно было видеть, — с каким удовольствием только что визжавшая обезьяна принялась за такое приятное дело. Она уселась возле самца и начала перебирать лапами его роскошную гриву. Порою она осторожно доставала оттуда что-то, иной раз брала на зуб и потом продолжала свое занятие.

— Насекомых ищет? — спросил я.

— Что вы, что вы! — удивилась Марфа Сергеевна. — У них в шерсти насекомых совсем нет. Она у него разные соринки, старые волосы выбирает. А если найдет выпавший волосок с луковицей, съест. Обыскивание — это у обезьян признак взаимной любви и дружбы. Видите, как она старается?

Действительно, обезьяна с очень большой осторожностью и с явным удовольствием обыскивала гриву самца. А в это время наказанная — драчунья заискивающе бегала вокруг вожака, становилась в «позу покорности» и всячески старалась заслужить его снисхождение. Потом она легла на живот, подползла сзади к самцу, осторожно взяла пальцами кисточку волос на его хвосте и начала усердно их перебирать, подобострастно причмокивая губами.

Наконец вожак, очевидно, по-своему решил, что все улажено: потерпевшая вознаграждена, а виновница достаточно наказана. Тогда он не спеша встал, «милостиво» взглянул на обеих и пошел дальше. Его взгляд был настолько красноречив, что без всяких слов говорил: «Ну, смотрите, больше не ссорьтесь, а то вот я вам!» И обе обезьяны, видимо, отлично это поняла: они мирно разошлись в разные стороны, больше уже не пытаясь затевать ссору и драку.

За время обезьяньего обеда возникло еще несколько драк, в которых самец навел порядок, но там он даже и не ввязывался в потасовку, а только, приняв угрожающий вид, делал несколько шагов в сторону дерущихся, и те мигом разбегались в разные стороны.

Я, не спуская глаз, следил за вожаком, за его движениями, позами, Какая богатая мимика! То его морда выражает спокойную важность, то вдруг он пристально устремляет свой взор на кого-то, угрожая, шаркает. лапой, скалит пасть, нервно, судорожно зевает и делает всем телом решительный выпад вперед, то вновь успокаивается и добродушно наблюдает за тем, что творится кругом.

Мамаши и их детеныши

Следить за вожаком и за тем, в каком повиновении он держит все стадо, было очень интересно, но мне хотелось еще понаблюдать за самками и их малышами.

Детеныши по внешнему виду почти не походили на своих родителей: взрослые обезьяны были серовато-бурой окраски, а. малыши почти черные. Самых маленьких, вероятно недавно родившихся, матери носили на груди.

Вот одна из четвероногих матерей со своим детенышем доверчиво приближается к нам — вернее, конечно, к Марфе Сергеевне, и, остановившись возле нее, поднимает вверх морду, заглядывает Марфе Сергеевне прямо в глаза.

Та гладит обезьяну.

— A-а, Нонночка! — ласково говорит она. — Хочешь апельсина? Ну, бери, ешь скорей, а то отнимут.

Обезьяна как будто понимает, что ей говорят. Боязливо оглядываясь, она сует дольку в рот и сосет. Морда ее выражает явное удовольствие.

— А ну-ка, покажи ребеночка, — снова обращается к ней Марфа Сергеевна и пытается приподнять обезьяну.

Обезьяна покорно привстает, но в то же время обеими руками старается закрыть от нас прицепившегося к груди детеныша.

— Никак не хочет показывать, — улыбаясь, говорит Марфа Сергеевна. — Она только третьего дня родила. Сама же ко мне прибежала, волнуется, кричит: «О!.. О!.. О!..», будто что-то рассказывает, а сама руками грудь закрывает, чтобы я ее ребеночка не взяла.

Слушая Марфу Сергеевну, я в то же время рассматривал бродивших неподалеку других обезьян с детенышами.

Цеплялись за мать, будто приклеивались к ее груди, только самые маленькие, а те, что постарше, сидели верхом на спинах своих матерей.

Поминутно они соскакивали на землю, хватали ручонками орехи, камешки, играли с ними, пытались засунуть себе в рот.

Обычно мать в это время занималась своим делом и как будто вовсе не обращала внимания на своего малыша. А чтобы он слишком далеко не удрал, она все-таки крепко придерживала его рукой за хвост.

Но вот обезьяна-мать решила куда-то идти. Точно так же, не обращая никакого внимания на малыша, она отправляется, куда ей надо, и при этом тащит детеныша с собой за хвост, будто игрушку за веревочку. Малыш сперва кричит, негодует, но, тут же успокоившись, вскакивает верхом на мать и едет на ней.

Невдалеке от меня по дорожке идет обезьяна. Она идет не так, как все, — не на четырех ногах, а только на трех; четвертую, переднюю лапу подгибает к груди и песет на ней довольно большого детеныша.

— Ишь, лентяй! — неодобрительно говорит Марфа Сергеевна. — Здоровенный такой, а сидеть у матери на спине не хочет, — вот и приходится таскать его ла руках.

— Какая заботливая! — сказал я.

— Эта-то очень заботливая, — ответила Марфа Сергеевна, — только не все такие. Есть ох какие лентяйки! Да вот хоть на ту поглядите.

Я взглянул, куда указывала Марфа Сергеевна.

На дорожке сидела обезьяна с детенышем. Малыш пищал, хватался ручонками за мать, но та, видимо сердясь, оторвала его от себя, посадила на землю, а сама отскочила в сторону. Малыш, собрав все силы, сделал к ней шаг, другой и с радостным урчаньем ухватился за мать. А она вновь оторвала его от себя и опять отскочила прочь.

— У-y, безобразница! — рассердилась Марфа Сергеевна. — Да разве такой крохотный может сам бегать? Ему ведь только пятый денек пошел.

— Почему же она его на землю сажает? — спросил я.

— Потому что лентяйка, носить на груди не хочется. Вот и учит ходить.

— А сколько дней они обычно детеныша на груди носят?

— Да если хорошая мать, до двух недель протаскает. А вот такая лентяйка иной раз и на третий день обучать начнет.

Неожиданно Марфа Сергеевна прервала свою речь и, усмехнувшись, показала пальцем в сторону:

— Глядите, глядите, что сейчас будет…

Из-за кустов к ленивой мамаше подходил вожак. Вид у него был крайне недовольный. Но лентяйка так занялась детенышем, что совсем проглядела опасность. Подойдя вплотную, вожак отрывисто крикнул, отшвырнул нерадивую мать, а детеныша взял сам и понес.

Как же встревожилась обезьяна-мать! С жалобным криком она побежала за самцом, явно «умоляя» отдать детеныша. Но вожак даже не оглянулся.

— И поделом ей! — удовлетворенно заметила Марфа Сергеевна. — Не мудри над ребенком. Вот он теперь проманежит ее часок-другой, а потом вернет сыночка. Да еще, пожалуй, трепку хорошую даст, чтобы впредь умнее была.

Самец с малышом, сопровождаемый наказанной обезьяной, неторопливо шел по дорожке мимо лестницы. На верхней ее ступеньке сидела еще одна обезьяна, тоже с детенышем, только с более крупным, очевидно, постарше. Неожиданно обезьяна-мать спрыгнула на одну ступеньку пониже. Очутившись один, ее малыш запищал, забеспокоился. Но вместо того чтобы вскочить обратно и взять его с собой, обезьяна встала на задние лапы, ухватила детеныша за руку и стала тянуть вниз. Послышался истерический крик. Малыш в ужасе изо всех сил уцепился за ступеньку. Однако мать продолжала его тащить.

Еще миг и детеныш, потеряв последнюю точку опоры, летит вниз.

Мать ловко подхватывает его и, одобрительно урча, сажает рядом с собой. Через секунду повторяется то же самое: обезьяна-мать вновь прыгает на ступеньку ниже и тянет к себе отчаянно орущего малыша.

Мурей приостановился и внимательно поглядел на всю эту сцену. Я был уверен, что он сейчас же заберет и второго детеныша. Но самец посмотрел и спокойно пошел дальше.

— Почему же он его тоже не взял? — удивился я.

— Зачем же брать? — ответила Марфа Сергеевна. — Тот ребенок уже большой. Его мать обучает лазить. Мурей — он молодец, зря никогда не ввяжется. Он сразу видит, где нелады, а где все хорошо. При нем в стаде порядок, все его слушают, все уважают.

— А бывают такие случаи, когда в стаде непорядок?

— Конечно, бывают. Вот в сорок девятом году, помню, у нас в стаде не было самца — одни самки, всего штук восемьдесят. Из них часть гамадрилов, а часть анубисов. Всем стадом командовала старая самка анубис, по кличке Нуну. Потом в стадо подсадили самца-гамадрила — Мурея. И что же вы думаете? Нуну не захотела ему подчиняться.

Вот тут и все стадо разделилось надвое: гамадрилы — с Муреем, а анубисы — с Нуну. Дело пошло в разлад. Мурен по-своему командует, а Нуну — по-своему. Мурей рассердится, начнет ей грозить, шлепает рукой по земле, «страшные глаза» делает, а Нуну хоть бы что. Мурею, сами поймите, обидно: как же это — у него в стаде и такой непорядок! Он, значит, прямо к пей, хочет трепку дать, а Нуну не уступает, сама в драку лезет. Тут уж ссора не на шутку пошла. Не угляди, так и загрызут друг друга. Беда еще в том была, что у Нуну на ту пору детеныш родился, она его на груди таскала.

Вот как-то поссорились они, схватились драться, Мурей в сердцах и покусал ее малыша. Пришлось детеныша отсадить в отдельную клетку, чтобы полечить, и мать вместе с ним отсадили, потому, как детеныш еще маленький был, грудь сосал. Потом, когда он совсем выздоровел, Нуну опять в стадо пустили, и снова получился скандал с Муреем.

Так мы, почитай, целый год бились и не сумели их помирить. Все-таки, в конце концов, пришлось Нуну отсадить отдельно. Тогда в стаде и порядок наладился.

— А это что же — больная? — спросил я, указав на одну из обезьян, как-то понуро сидевшую в сторонке.

— Нет, это наша Бабка, самая старая из всех. Она у нас здесь с двадцать восьмого года. Скоро тридцатилетие ее праздновать будем, — улыбнувшись, сказала Марфа Сергеевна.

Я подошел поближе к «почтенной старушке». Но она даже не обернулась в мою сторону, а продолжала сидеть так же тихо.

Вдруг одна из молоденьких обезьян подкралась сзади к Бабке и дернула ее за хвост — дернула и отскочила. «Старушка» не рассердилась, не бросилась за обидчицей, а только пересела на другое место. Но я тут молодежь не оставила ее в покое. Обезьянки сейчас же разыскали ее на новом месте, начали прыгать ей кто на спину, кто на голову. «Старушка» кричала, грозилась и делала «страшные глаза», однако не укусила ни одну из назойливых проказниц.

Самое же досадное было то, что другие взрослые обезьяны смотрели на такую забаву весьма одобрительно и даже явно подзадоривали озорную молодежь.

Не знаю, сколько бы времени продолжалась эта потеха, но она, видимо, не понравилась вожаку. Он обернулся к зачинщикам потасовки и сделал «страшные глаза». В один миг озорники бросились врассыпную, порядок был восстановлен, а Бабка, облегченно вздохнув, поудобнее уселась греться на солнышке.

Я не успевал оглядываться по сторонам, боясь пропустить что-нибудь интересное.

Вот одна мамаша лезет рукой в рот малышу. Марфа Сергеевна поясняет мне:

— Это он, значит, орех запихнул себе в защечный мешок, а вытащить обратно не может. Мать ему и помогает. Хорошая мать мигом вытащит, а если плохая — приходится малыша ловить и нести к врачу.

А вон в дальнем конце вольеры крик, шум, драка.

— Ах, ты негодница! — кричит Марфа Сергеевна и спешит к дерущимся. — Придется эту озорницу отсаживать, — говорит она, возвращаясь ко мне.

— А в чем там дело?

— Да как же… Одна на днях родила ребеночка, а другая отнимает. Своего-то нет, вот она на чужого и зарится. Обязательно отсадить ее надо, а то как не доглядишь — и отнимет, будет таскать, пока не замучит.

Обезьяньи «хитрости»

Наблюдая за обезьянами, я вскоре подметил, что, в основном, отношения между ними сводятся к подчинению слабого сильному. Это относилось не только к вожаку, которому беспрекословно подчинялось все стадо, но распространялось и на других обезьян. Более сильные покровительствовали тем, кто послабее, не давали их в обиду другим и в случае ссоры заступались за них. В свою очередь, опекаемые явно старались угодить своим добровольным опекунам, всячески заискивали перед ними, становились в «позу покорности», обыскивали их шерсть. Но наиболее ярко это подчинение слабого сильному проявлялось во время кормления. Все лучшие куски доставались тем, кто сильнее. Слабый не смел даже подойти к корму, пока более сильный не насытится и не отойдет.

Тут-то я и подметил еще одну черточку, характерную для этого удивительного сборища. Черточку эту можно, пожалуй, назвать звериной «хитростью».

Вот две обезьяны подошли к разбросанным по дороге фруктам. Более сильная спокойно выбирает, какие повкуснее, и ест. Более слабая, опекаемая, находится тут же. Она тоже хочет взять лакомство, но опекунша делает ей «страшные глаза», и та робко отходит прочь с таким видом, будто она вовсе и не собиралась полакомиться. С таким же равнодушным, беспечным видом она прогуливается взад и вперед по дорожке мимо фруктов; кажется, вовсе и не замечает их. Зато она очень внимательно наблюдает за своей деспотичной подругой. Та на секунду отвернулась в сторону. Гулявшая по дорожке заметила это. Секунда — и она уже схватила с земли желанное лакомство — схватила и запихнула его себе в рот. Теперь, не оборачиваясь, она спешит убраться куда-нибудь в укромное место, чтобы там спокойно съесть добытое угощение.

Эта наивная «хитрость» мне очень понравилась. Я заметил, что подобные уловки обезьяны повторяли довольно часто. При этом они пускались на самые различные «фокусы», чтобы отвлечь внимание своего жадного собрата и стянуть лакомый кусочек.

Но больше всего мне понравилась проделка одной небольшой обезьяны.

Вожак завладел лучшими фруктами и не спеша ими лакомился. Тут же, совсем близко от него, находилась невзрачная на вид обезьянка. Исподтишка она поглядывала на угощение вожака, но, конечно, не смела к нему приблизиться.

Вдруг где-то в сторонке послышались крики и шум возникшей драки.

Мурей не торопясь положил на землю крупную сливу и, приняв суровый вид, повернулся к дерущимся, даже сделал в их сторону два — три шага. Драчуны это сразу заметили и разбежались.

Но пока Мурей наводил там порядок, обезьяна, сидевшая возле его угощения, в один прыжок подскочила к нему, запихнула в рот самую лучшую сливу и тут же отскочила прочь. А Мурей уже обернулся. Он смотрит на землю. Взор его выражает явное изумление: «Где же слива?» Он поднимает морду и пристально глядит на виновницу.

«Что она теперь будет делать? — подумал я. — Такая дерзость! И почти попалась с поличным. Наверно, сейчас же начнет просить пощады».

Но вышло совсем иное. Заметив обращенный на себя взор вожака, обезьяна пришла в большое волнение. Она начала грозить своей соседке, будто нарочно отвлекая от себя внимание самца.

Мурей попался на эту удочку. Он злобно заворчал и бросился к ни в чем не повинной обезьяне. А та, даже не подозревая опасности, спокойно сидела в сторонке. И вот перед ней разгневанный вожак. Обезьяна струсила, приняла «позу покорности».

А сливы все-таки нет. Вожак, видно, и сам растерялся. Он отошел прочь и еще раз грозно взглянул на ловкую похитительницу его добра. Однако та уже успела съесть сливу и теперь с самым невинным видом прохаживалась тут же, неподалеку.

Самец сделал ей «страшные глаза» и погрозил: «Смотри, мол, у меня!» Но он явно был смущен и растерян. Ведь кто именно виновник пропажи сливы, он так и не смог установить.

«Смекалка» и дерзость обезьянки меня просто поразили, и я с еще большим интересом стал наблюдать за этими любопытными животными.

Я пробую фотографировать

Просидев несколько часов в кругу обезьян, я настолько освоился с ними, что решил их сфотографировать. Портативный аппарат я принес с собой и спрятал в нагрудный карман своей куртки. Теперь я осторожно расстегнул халат, вынул из кармана фотоаппарат и принялся за съемку.

В загоне я был один: Марфа Сергеевна куда-то ушла. Обезьяны давно уже привыкли ко мне и, видимо, не обращали на меня никакого внимания. Я сидел в стороне на пеньке, стараясь резко не двигаться и вообще ничем не привлекать к себе внимание обезьян. Осторожно, как бы невзначай, я наводил объектив то на одну, то на другую и делал любопытные снимки.

Вот, например, чудесная сценка: обезьяна-мать подошла к водопроводной трубе. Из нее каплет вода, под трубой целая лужица. Обезьяна ловит языком капли воды, а малыш, сидя на ее спине, сверху заглядывает в лужу. Там, как в зеркале, отражаются его мать и он сам. Мордочка малыша выражает явное удивление. Он тянет лапу к своему отражению в воде, касается холодной поверхности и с еще большим изумлением, даже испугом отдергивает лапу.

Я спешу не упустить этой сцены, поднимаю повыше аппарат, навожу на фокус. «Эх, прозевал!». Жду — может, малыш сделает еще что-нибудь забавное.

Занимаясь съемкой, я так увлекся, что вовсе позабыл, где нахожусь. И вдруг я услышал изумленные возгласы: «Ак, ак, ак!» Обернулся и замер.

Рядом со мной, поднявшись на задние лапы, стояла крупная обезьяна. Ее привлек мой фотоаппарат. Удивленно «акая», обезьяна уже тянула к нему свои лапы.

«Что делать? Не дать, оттолкнуть ее — невозможно: заорет, бросится, и другие тоже; все равно отнимут да еще изуродуют самого. Отдать? Уж очень жалко: прекрасная, дорогая вещь. Сейчас же всю разобьют, разломают». Я не знал, что делать. А обезьяна уже совсем протянула лапу к аппарату, сейчас возьмет.

«Эх, будь что будет!» Словно невзначай, я отвернулся в другую сторону и в тот же миг сунул аппарат за пазуху. Сунул и стою, не меняя позы; руки сложены ладонями вместе, будто в них что-то держу.

Все так же добродушно «акая», точно приговаривая: «Вот так штука!», обезьяна тоже зашла с другой стороны, заглянула мне в руки, приостановилась, потом быстро схватила лапами за руки, раздвинула их.

— Видишь, нет ничего, — робко сказал я, протягивая к ней обе пустые ладони.

Страшное изумление отразилось на ее подвижной морде. Она даже вскрикнула с явным разочарованием: «О-о-ох!..»

— Вот те и «ох»! — невольно засмеялся я, хотя мне, собственно, было совсем не до смеха: а ну-ка, она примется меня обыскивать, шарить по всем карманам?

Но обезьяна этого не сделала. Она только со злостью схватила меня за конец халата и с криком начала трепать.

И тут-то у меня мурашки побежали от страха: на ее крик прямо ко мне спешил вожак Мурей; вид у него был свирепый.

«Пропал!» Я готов был бросить на землю злосчастный фотоаппарат, но боялся пошевелиться, чтобы еще больше не раздразнить озлобившихся животных.

«Где же Марфа Сергеевна? — с тревогой глядел я на входную дверь. — Может, успеет войти, отзовет, отгонит?»

Нет, дверь крепко заперта на замок.

Мурей уже подбегает, бросает на меня беглый взгляд. Я невольно содрогнулся: сколько дикой, звериной злобы в его глазах!

Вот он рядом…

Я закрываю лицо руками. «Сейчас вцепится!»

Но возле меня происходит что-то другое — какая-то возня, крик, шум.

Осторожно отнимаю руки от глаз. Вожак лупит мою обидчицу. Та отскакивает с виноватым видом.

«Да ведь Мурей мой защитник! Что же это значит? Чем я смог заслужить его покровительство?»

Признаюсь, я готов был броситься и расцеловать эту чудесную песью морду, так красиво обрамленную серебристой гривой.

Но, конечно, на подобную фамильярность я не посмел дерзнуть, только с благодарностью взглянул на моего защитника. А он вразвалку удалялся прочь, даже не удостоив меня ни одним взглядом.

Больше, я уже не рисковал вынимать из-за пазухи аппарат.

Вскоре вернулась к загону Марфа Сергеевна, и я рассказал ей о случившемся.

— Умник! — похвалила она вожака. — Он страсть не любит, когда у него кто сдуру блажит, сейчас наподдаст хорошенько.

— Как же он разобрался, что я ее не обидел?

— Значит, видел, что вы тихо, мирно сидели, ее не трогали, а она сама на вас накинулась. Вот начни вы руками отмахиваться, тогда беда! Могли бы вас здорово потрепать. Аппарат свои теперь и не думайте больше показывать. Это чудо, что они его у вас не отняли.

— А вы бы смогли его у них отобрать?

Марфа Сергеевна отрицательно покачала головой:

— Никто не сможет. Начнут по всей вольере с ним носиться — и на дерево, и на скалы… Стеклышек и то не соберешь… — Марфа Сергеевна, видимо что-то вспомнив, неожиданно улыбнулась: — Помню, приехала к нам одна студентка на практику. Тоже, вроде вас, в вольере за обезьянами наблюдала. Вот пришла она один раз в вольеру. Гляжу, а на голове у нее такой красивый беретик надет. Я ей говорю: «Снимите-ка от греха». А она и слушать не хочет. «Никто, — говорит, — меня не тронет. Они уж ко мне привыкли». Вошла в вольеру и села тоже в сторонке, наблюдает за ними да что-то в тетрадку записывает. Запишет и тетрадку в карман спрячет. Я еду приготовлять стала. Вдруг слышу: «Ай-яй-яй!..» Гляжу, а уж одна обезьяна с нее берет тянет. Кричу проказнице: «Брось, брось!» Да разве послушает? Схватила — и на дерево. Там начала его тормошить, рассматривать. На голову себе надевает. Прямо на морду надела и ничего не видит. Потом прорвала в нем дыру, через голову натянула на шею, будто воротничок. Так и красовалась в нем, пока другие не заметили. Начали отнимать — весь по клочкам разорвали.

У молодняка

Я провел в загоне павианов почти целый день. Под конец к нам пришел Георгий Иванович.

— Ну что, не съели вас тут? — весело спросил он и предложил пойти в соседнюю, такую же вольеру, где находились павианы-подростки.

Мы отправились туда. Вторая вольера представляла такой же огороженный изгородью участок горы. В этом загоне сидели тоже павианы, только молодые. Они были значительно более доверчивы, нежели старые, подходили к рукам и позволяли себя гладить, а некоторые даже сами лезли на руки. В особенности хорош был совсем ручной молодой самец Лебедь. Он буквально не сходил с рук Георгия Ивановича. А потом, познакомившись со мной, забрался и ко мне на плечи, на спину и стал обшаривать карманы халата. В верхнем грудном кармане у меня лежала конфета. Лебедь достал ее, развернул и с удовольствием съел.

Вскоре в вольеру пришли юннаты. Они принесли целое ведро моркови. Обезьяны с радостью бросились к своим давнишним приятелям, залезали руками в ведро, выбирали оттуда морковь и набивали ею защечные мешки.

Лебедь, тоже соблазнившись лакомством, побежал к юннатам и стал доставать морковь из ведра. Наевшись, он вновь подбежал к Георгию Ивановичу, встал на задние лапы и подал ему руку, будто здороваясь.

— Ну, здравствуй! — засмеялся Георгий Иванович и взял Лебедя за руку. — А вы за другую берите, — предложил он мне.

Лебедь очень охотно протянул и мне свою черную, будто в перчатке руку, и мы втроем пошли прогуливаться по дорожке.

Четвероногие грабители

Уже вечерело, когда мы с Георгием Ивановичем вышли из загона павианов.

— Поймали тех беглецов? — поинтересовался я, проходя мимо вольеры макак.

— Одну поймали, а вторую, наверно, завтра изловим.

— А что, павианы не вылезают через ограду? — спросил я.

— Нет, теперь изгородь устроена такой вышины, что нм никак не перебраться. А в первые годы, когда загон был только что построен, частенько удирали. Бывали случаи, по нескольку месяцев на воле жили — никак не могли их поймать.

— Чем же они питались?

— Таскали что сумеют. Подберутся, бывало, к какой-нибудь клетке, просунут через решетку лапу и вытащат корм. Из кухни тоже таскали, когда там зазеваются. А то еще… — Георгий Иванович невольно рассмеялся, — прямо грабежом занимались.

— То есть, как «грабежом»? Кого же они грабили?

— А местных жителей. Утром, бывало, идут из поселка в город, несут продавать на рынок овощи, фрукты. Вдруг из кустов как выскочат эдакие чудовища, за сумки хвать! — и начнут там рыться. Кто яблоки, груши, кто виноград тащит, а кто вместе с сумкой прямо в кусты…

Один раз. здоровенный самец у нас удрал, по кличке Яшка. Вот он утречком выскочил из кустов — и к какому-то старичку. Цаи у него корзинку, а в ней сотня яиц. Старичок испугался, бросил корзинку. Яйца — на землю. Какие разбились, какие1 Яшка потом уж разбил и съел. Старик к нам в питомник бежит: «Что же вы тут зверье распустили?» Делать нечего, пришлось за убытки платить.

Сколько мы тогда за этих сорванцов переплатили!

А то, помню, вдруг звонок из милиции. «В чем дело?» — спрашиваю. «Немедленно, — говорят, — пришлите людей ловить вашего зверя. Он только что напал на охрану туннеля». — «Этого еще не хватало!» Беру людей, бежим на место происшествия.

Оказывается, Яшка прогуливался по дороге, поджидал, наверно, кого-нибудь с фруктами. А никто не идет. Яшка дошел до железной дороги, там туннель. У входа охранник стоит с винтовкой. Как на грех, тот из кармана платок носовой вынул, чтобы лицо вытереть.

Яшка прямо к охраннику, хвать за платок! Вырвал — и бежать. Тот перепугался: «Что за чудище? Как с ним быть, если опять нападет: стрелять в него или нет?» Позвонил по телефону на станцию, а со станции, значит, к нам.

Пришли мы к туннелю. Видим, Яшка тут же на дереве сидит. Как его оттуда достать? С собой я захватил сетку для отлова и фрукты, чтобы его подманить. Положили фрукты на дорожку, сами в кусты спрятались. Яшка ждать не заставил, прыг с дерева, схватил яблоко, мы и опомниться не успели, а он уже опять на верхушке. «Э-э, брат, — думаю, — так ты все яблоки поешь и не попадешься». Тогда я велел своим помощникам спрятаться каждому возле дерева. Поблизости деревьев было немного, всего четыре пли пять.

Расставил я в засаде своих ребят и говорю: «Как только Яшка на землю спустится, вы прямо к деревьям бегите, не пускайте его на них, а на земле-то я с ним как-нибудь справлюсь».

Глядим, Яшка уже доел яблоко и за другим спускается. Спрыгнул на землю, вышел на дорожку. Тут я команду ребятам подал. Те прямо к деревьям. Яшка схватил яблоко, глядит — а удрать-то с ним и некуда. Я — за ним, он — от меня к туннелю. Забился в угол, тут я его сеткой и накрыл. «Попался, друг любезный!»

Кларо и Кобра

На следующее утро я опять пришел в питомник. Мне хотелось познакомиться с сотрудниками биологической лаборатории. Наверно, у них можно будет узнать много интересного.

В лаборатории я застал научную сотрудницу Людмилу Викторовну. Мы разговорились. Я рассказал о том, что видел вчера в питомнике.

— Ну, что же вам еще показать? — спросила Людмила Викторовна.

— Да что хотите. У вас все интересно.

— Тогда пойдемте со мною, я проведу вас к своим любимцам.

Разговаривая, мы незаметно дошли до вольеры, в которой помещались две небольшие, очень подвижные обезьянки. Они быстро носились взад и вперед: то вскакивали на трапецию, то на решетку. Лазая вверх и вниз, они хватались за все предметы не только лапами, но и длинными цепкими хвостами.

— Вот мои любимцы, — сказала Людмила Викторовна. — Это американские цепкохвостые обезьяны капуцины. Самца зовут Кларо, а самочку Кобра. Кларо очень смелый и совсем ручной, а Кобра дикарка и трусиха.

Людмила Викторовна подошла к вольере. Кобра сейчас же отбежала в дальний угол, зато Кларо бросился навстречу, стал протягивать через решетку лапы, пытаясь поймать Людмилу Викторовну за халат.

— Давайте его угостим, — предложила Людмила Викторовна. — Он очень любит кузнечиков, их тут много в траве.

Мы принялись за ловлю, а Кларо возбужденно носился по вольере и все заглядывал в нашу сторону. Очевидно, он уже не раз получал такое угощение и отлично знал, чем мы сейчас занимаемся.

Наконец нам удалось поймать несколько крупных кузнечиков. Людмила Викторовна протянула одного из них сквозь прутья вольеры. Кларо мигом схватил добычу, оторвал у кузнечика длинные ноги, бросил их, а само насекомое с аппетитом съел.

Мы дали ему второго, третьего кузнечика, всех, которых поймали. Под конец даже трусиха Кобра соблазнилась, недоверчиво подошла к нам поближе и протянула свою ручку. Я дал и ей кузнечика, она взяла его и умчалась в дальний уголок.

— Посмотрите, что теперь будет, — сказала Людмила Викторовна, доставая из кармана халата четыре плоских гладких камешка и грецкий орех. Все это она протянула Кларо.

Как же быть? Людмила Викторовна дает пять предметов, а у Кларо ведь только четыре лапы, сразу всего не возьмешь. Однако и оставить никак нельзя — ну-ка еще Кобра схватит. Но Кларо очень быстро решил эту задачу: четыре камешка он взял в лапы, а орех ловко схватил своим цепким хвостом. Вот в все в порядке.

Взятое добро Кларо унес и сложил в уголок вольеры. Потом он аккуратно пристроил орех в углублении пола, выбрал один из камешков, примерился и стукнул им о скорлупу ореха. Но она оказалась слишком твердой, орех отскочил в сторону. Кларо принес и пристроил его на прежнее место и еще раз ударил камнем. Так он колотил до тех пор, пока скорлупа не треснула. Тогда он очистил зерно и съел.

После этого Людмила Викторовна вынула из кармана кусочек сахара и протянула Кларо. Тот сразу взял его, положил на камень и стал осторожно другим камнем ударять по сахару. Он раскрошил весь кусочек в порошок и с видимым удовольствием съел его.

— Ну, а теперь давай поработаем, — предложила Людмила Викторовна, протягивая через решетку гвоздь.

Кларо взял его в лапы, начал вертеть, рассматривать.

— Глядите, глядите, что он с камнем-то делает! — засмеялась Людмила Викторовна.

Тут только я заметил, что Кларо вертит в лапах гвоздь, а камень, которым он долбил сахар, держит, как хоботом, своим цепким хвостом.

— Это он боится, что Кобра у него камешек унесет, вот он его на всякий случай и придерживает.

Между тем Кларо, рассмотрев как следует гвоздь, приставил его острым концом к доске и начал бить по шляпке камнем. Он колотил по гвоздю до тех пор, пока не загнал в доску.

— Удивительно смышленый, — сказала Людмила Викторовна. — Вот вам пример пользования самым примитивным орудием труда. Вы заметили, как сильно он колотил камнем по ореху и по гвоздю, а вот по сахару ударял осторожно. Значит, он соразмеряет силу удара с тем, на что он направлен. А то один раз я ловила ему здесь кузнечиков и случайно поймала в траве медведку. Знаете, такое крупное насекомое, немножко на сверчка похожее, только много крупнее. Думаю, отдам ему, погляжу, что он с ней будет делать. Кларо сразу немножко испугался, а все-таки взял добычу, правда, очень осторожно. Потом схватил бумажку и начал закатывать в нее медведку. Закатал, положил на пол, взял в лапу камешек и давай пристукивать по бумажке, только совсем не так, как по гвоздю или по ореху, а еле-еле. Постучал и смотрит: бумажка не шевелится. Тогда он развернул ее. Медведка уже не двигалась, значит, опасаться больше нечего. Кларо храбро взял ее в лапы и съел… А хочешь порисовать? — спросила Людмила Викторовна, показывая карандаш и кусок бумаги.

Кларо, видимо, уже хорошо был знаком с тем и другим. Он стал тянуть из клетки лапы и даже попискивал.

Людмила Викторовна отдала ему оба предмета, и Кларо тут же принялся за работу. Он положил бумагу на пол, расправил ее, потом взял покрепче в кулак карандаш и начал чертить им по бумаге. На бумаге оставались черные полосы, и это Кларо очень нравилось. Он даже как-то забавно причмокивал от удовольствия. «Рисовал» он до тех пор, пока не сломал графит карандаша. Кларо попытался «рисовать» сломанным, но черных полос уже не получалось. Это, видимо, раздражило его. Он начал кусать конец карандаша, снова пробовал чиркать, снова кусал и наконец, изгрыз и разломал весь карандаш. Людмила Викторовна дала ему новый, но Кларо был в таком возбуждении, что, даже не попробовав рисовать, излом ал и изгрыз и этот карандаш.

— Ну, раз уж ты так разошелся, ничего тебе больше не дам, — сказала Людмила Викторовна и отошла от клетки.

Видя, что она собирается уходить, Кларо сразу же опомнился. Он подскочил к решетке, уселся на пол и протянул через прутья все четыре лапы и даже хвост. Этим он выражал полную покорность и готовность повиноваться во всем, лишь бы Людмила Викторовна от него не уходила.

— Ах ты, подлиза эдакий! — улыбнулась она, вновь подходя к клетке. — Ну, а теперь мы вам покажем наш коронный номер.

Людмила Викторовна достала откуда-то из угла большую чистую тряпку и ведерко. В ведерко она налила воды, потом отперла дверцу вольеры и отдала обе вещи Кларо.

Он взял их очень озабоченно; осторожно, чтобы не разлить воду, поставил ведерко на пол, потом расправил тряпку, окунул ее в воду и принялся тереть ею пол.

— Мой, мой хорошенько, чтобы чисто было, — смеясь, говорила Людмила Викторовна.

И нужно было видеть, с каким серьезным видом Кларо занялся этой работой.

— Молодец! — улыбнулся я. — Теперь и клетку мыть не надо — сам позаботился, знает, что чистота — залог здоровья.

Наконец Кларо израсходовал всю воду, больше мыть было нечем. Тогда он схватил пустое ведро, начал пм греметь, баловаться, пытаясь надеть на голову, как шляпу.

В это время к нам подошел Георгии Иванович.

Увидев его, Кларо так обрадовался, что, броспв ведро, начал носиться, как метеор.

Георгий Иванович вошел внутрь вольеры. Кларо в один миг очутился у него на плечах, на голове и вновь на плечах. Он скакал по Георгию Ивановичу, залезал к нему в карманы и вдруг, одним прыжком, перелетел на перекладину клетки, а оттуда вновь на голову своего друга.

Такая бурная игра продолжалась несколько минут. В это время Кобра робко сидела в самом дальнем углу.

Наконец даже неутомимый сорванец Кларо и тот, видимо, приустал. Георгии Иванович вышел из клетки. А мы с Людмилой Викторовной пошли осматривать обезьяньи ясли.

Забавные малыши

Ясли для обезьяньих малышей — это просторная, очень светлая комната. В ней стоят клетки-кроватки, то есть ящики с сетчатой стенкой. В таких ящиках и помещаются малыши.

В ясли обычно попадают те детеныши, у которых заболела мать. В то время, когда я был в питомнике, ясли почти пустовали: в них сидели всего три детеныша.

Когда мы с Людмилой Викторовной подошли к клеточкам, их обитатели отнеслись к нам весьма недружелюбно. Они вскочили с постелей, и забились в углы. При этом малыши утащили с собой свои простынки и крепко-крепко прижали к груди, будто боялись, что мы их отнимем.

— Это у них обычное явление, — сказала Людмила Викторовна. — Когда детеныш впервые попадает в ясли, его сейчас же обмоют теплой водой и завернут в простынку, запеленают, как ребенка. Вот он и привыкает к своей пеленочке. Ведь она его согревает, к ней он и прижимается, будто к матери. Знаете, у нас был однажды детеныш зеленой мартышки — крохотный такой. Звали его Кедрик, так он сам себя запеленывал.

— Как так? — изумился я.

— А вот как: ляжет, бывало, на свою простынку, ухватится за ее край и быстро-быстро завернется, как в трубочку. Только кончик носа да хвост, наружу торчат.

— А вы сами ухаживали за малышами? — спросил я.

— Еще бы. Я с ними очень много возилась.

— Ну так расскажите мне про вашего самого любимого.

Людмила Викторовна развела руками:

— Да они все такие чудесные, не знаешь, какой и лучше. — Она немного задумалась и, вдруг улыбнувшись, добавила: — Нет, все-таки лучше моего Амки, пожалуй, никого не было.

— Ну, вот про него и расскажите, — обрадовался я.

— Тогда слушайте все по порядку, — начала Людмила Викторовна. — У нас в питомнике была самочка-макака, по кличке Хризантема. У нее родился детеныш, а через месяц Хризантема тяжело заболела. Малыша пришлось отнять и поместить на воспитание в ясли. Ухаживать за ним поручили мне. Назвали мы его Амкой. Он был так мал, что мог уместиться у меня на ладони, даже на спичечной коробке свободно сидел. Нужно сознаться, что Амка был удивительно некрасив: почти весь голый, только немножко черной шерстки на спине да на голове. Но зато на голове волосы торчали на две стороны, будто их на пробор расчесали.

Первые дни, когда Амку отняли от матери и принесли в ясли, он очень скучал. Вы даже представить себе не можете, какая у него была грустная мордочка. Сядет, бывало, в уголок клетки, сложит губы трубочкой и тихонько тоскливо укает: «У-у-у-у…» А глазки такие печальные, будто вот-вот заплачет.

Невозможно было смотреть на него и слушать его уканье. Бывало, кто только дежурит в яслях, сейчас же берет его к себе на руки. А он ухватится ручонками за халат, прижмется близко-близко и успокоится. Так и вырос совсем ручной и очень ласковый. К счастью, Амка тосковал по своей матери совсем недолго. Скоро он успокоился, привык к людям и повеселел.

А сколько интересного и забавного мне удалось подметить, наблюдая за ним… Ну, прежде всего Амка был страшный собственник. Когда он попал в ясли, была зима. Малышам в клетки клали матрасик, резиновую грелку с теплой водой и все это застилали простынкой, а сверху детенышей укрывали теплым одеяльцем.

Вот Амка лежит на грелке, под одеяльцем и сосет соску-пустышку. Если его в это время попытаться взять на руки, он старается захватить с собой все имущество: простынку, грелку, одеяльце, даже матрасик, — ничего оставлять не хочет, всё тащит. А сам сердится, кричит. И, вы знаете, крик-то какой у него был забавный, будто он вас прогнать хочет. Ясно-ясно так выговаривает: «Уйди, уйди! Пусти, пусти!»

А один раз совсем потеха вышла… — Людмила Викторовна приостановилась и, улыбаясь, взглянула на меня. — Только вы не подумайте, что я это присочинила. К счастью, все наши сотрудники тогда в яслях были и тоже слышали… Пришел к нам в гости кто-то из посторонних. Амка в это время лежал отдыхал и своей кроватке. Наш гость захотел его приласкать. Только попытался взять на руки, Амка как вцепится в свое добро да как запищит на всю комнату: «Уйди! Уйди-ти-и-и-и! Пусти-ти-и-и-и-и!..»

«Ишь какой вежливый, — изумился гость, — даже на «вы» разговаривает». Конечно, ни о какой «вежливости» Амка и понятия не имел, просто пищал от злости. Но уж больно забавно это у него получилось, будто и впрямь с чужим человеком на «вы» разговаривал.

Очень интересно у него и с едой выходило. Кормили мы малышей молоком из бутылки с соской. В молоко перед кормлением подсыпали сахар. Амка, видимо, все это заприметил. Вот однажды дают ему молоко. Он схватил соску в рот, потянул из нее да вдруг как выплюнет — ни за что больше сосать не хочет. В чем тут дело? Попробовали на ложечку. Оказывается, молоко не сладкое, сахару позабыли подсыпать. Всыпали ложку, даем — опять не берет. Может, еще не сладко? Всыпали вторую. Вот тогда засосал с удовольствием. С тех пор так и следит, бывало, не мало ли сахару насыпаем. Если видит, что мало, ни за что даже пробовать не станет. За это мы его «дегустатором» прозвали.

Вообще с Амкой без конца было всяких потешных приключений. Помню, однажды гулял он по столу. А дело было зимой, Амка разгуливал в зеленом теплом халатике. Прямо живая игрушка.

Вдруг я слышу отчаянный писк. Гляжу, Амка сидит на краю стола, тянет ко мне ручонки, пищит, а потом начинает ладошками бить себя по щеке. Я подошла к нему, а он пальцами себе в рот тычет, словно что-то показывает. Говорю ему: «Ну-ка, покажи, что у тебя там случилось». Отвернула ему губу, гляжу — у него камешек между десной и зубом застрял. Начала его вынимать. Амка сидит тихонько. Вынула, показываю ему: «Разве можно, — говорю, — всякую гадость в рот тащить?» Ои как будто все понимает, сердито так на камень взглянул и прочь отвернулся: «Нечего, мол, показывать, сам знаю». А ведь и впрямь молодчина: позвал меня, показал, что у него во рту что-то застряло, и дал вытащить, не сопротивлялся даже.

A-то один раз в клетку к Амке влетела бабочка. Амка ею очень заинтересовался, потянулся мордочкой, хотел понюхать. В это время бабочка как затрепещет крылышками, как защекочет Амкин нос, и пыльца с крыльев ему, наверно, в ноздри попала. Отскочил Амка, начал свой носик лапами чистить, а мордочка такая брезгливая, недовольная. С тех пор стоило только Амке увидеть, что летит бабочка или другое крупное насекомое, он сразу — бежать и уже заранее начинает свой носик чистить…

В яслях, кроме Амки, находились тогда и другие обезьяньи малыши. Очень интересно было понаблюдать, как они друг к другу относятся. Обычно, как и у взрослых обезьян, одни малыши, более крупные и сильные, опекают тех, кто послабее, нянчат их, таскают на себе. Такое опекунство можно было отлично наблюдать у макаки-лапундра Лимона по отношению к Амке.

Лимон был много крупнее и сильнее Амки. Когда их выпускали из клетки погулять, они охотно играли вместе и наконец так подружились, что буквально не хотели минуты оставаться друг без друга. Тогда их решили посадить в одну клетку. И тут друзья ужились очень дружно, но только Амка уж слишком злоупотреблял своими нежностями — прямо замучил Лимона, целые дни висел на нем. Прицепится, бывало, и не оторвешь. Обычно Лимон к этому относился вполне спокойно и безропотно таскал на себе своего крохотного приятеля. Но всему бывают границы, даже терпению Лимона, однако Амка этого и знать не хотел.

Однажды вот что случилось.

Ночью дежурная няня вдруг слышит в обезьяньей клетке какую-то возню, стоны. Бежит взглянуть и видит: Амка так крепко обнял Лимона, что просто душит его. Лимон от таких объятий пришел в бешенство, мечется по клетке, ударяется головой об пол, старается оторвать от себя приятеля, но Амка еще крепче обнимает и душит его. Еле-еле его оторвали. Пришлось рассадить в разные клетки. Амка страшно негодовал, орал, требовал, чтобы его пустили к Лимону. А тот, несчастный, прямо без сил повалился на подстилку и заснул мертвым сном. Но уже наутро оба забыли ночное происшествие и вновь подружились. Уселись у решетки, протянули друг другу лапы, гладили, ласкали один другого. Опять их посадили вместе, только теперь уж внимательно следили за тем, чтобы Амка не слишком тиранил Лимона.

— А к людям как малыши относились? — спросил я. — Различали, кто свой, кто чужой?

— Еще бы! — воскликнула Людмила Викторовна. — Не только различали, но у каждого была своя любимая няня… Помню, одни раз стали мы в кружок вокруг стола, а на стол малыша посадили. К кому он пойдет?

Первую секунду — полное недоумение: кругом няни, все в белых халатах, в белых косынках, все как будто на одно лицо. Но это только секунда, а в следующую малыш уже стремглав понесся именно к своей любимице и уцепился лапами за ее халат — значит, узнал.

Конечно, такая любовь не случайна. Малыш привязывается именно к тому, кто его больше ласкает, балует, чаще возится с ним. Приходит в ясли дежурная няня. Все малыши радуются, тянутся к ней, но одни какой-нибудь особенно неистовствует, прямо готов сквозь прутья клетки пролезть — значит, пришла его самая любимая.

Но вот в комнату вошел врач — картина совсем иная: малыши сразу попрятались в дальние уголки, прижали к груди, простынки и враждебно покрикивают: «Ак-ак-ак!» Врача все побаиваются. Да как же и не бояться, когда он сует в рот невкусные лекарства, выслушивает, выстукивает, а поиграть с трубочкой, с молоточком никогда не даст. Его никто не любит.

А однажды, помню, задумали мы показать кому-нибудь из малышей разные фотокарточки. Разглядит он, кто на них снят, или нет? Был у нас тогда в яслях павиан-гамадрил Тырка-Богатырка. Ему-то мы их и показали. Дали фотокарточку любимой им няни Зои. Тырка внимательно поглядел на нее и вдруг радостно запищал, стал тянуться к ней лапами, будто узнал свою любимицу. Но мы еще не могли решить, в чем тут дело: узнал ли он Зою или просто тянется к интересной картинке. Тогда мы вместо этой карточки показали ему другую, портрет врача… — Людмила Викторовна невольно рассмеялась. — Вы только поглядели бы, что из этого получилось! Сперва Тырка бросился к фотокарточке, потом, очевидно, увидел, что карточка не та, отскочил прочь и «заакал»: «Ак-ак-ак!..»

Мы убрали ее и опять показали Зоину. Тырка вновь обрадовался, даже губами зачмокал от удовольствия. Конечно, трудно сказать, что уж он там разглядел на фотокарточках, но несомненно одно: он отлично их различал и относился к каждой совсем по-разному. Вообще хороший был малыш: смышленый, ловкий и по-своему очень красивый. Мы его и прозвали Тырка-Богатырка.

— А как он попал к вам в ясли? — поинтересовался я. — У него тоже мать заболела?

— Нет, другая история вышла, — ответила Людмила Викторовна. — Дело было так: сидели в клетке две самки. Одна была за главную, а другая подчиненная. У подчиненной родился малыш. Главная его сейчас же отобрала себе. Пришлось вмешаться, отнять у нее детеныша и вернуть матери, но та уже не захотела его принять. Тогда-то его и передали в ясли… Чудесное было создание. Мы с ним все очень много возились. Когда ему исполнился год, даже устроили день его рождения. К этому дню выпустили специальную стенгазету и испекли пирог. А одна из обезьяньих нянь, Ирма Карловна, сделала Тырке подарок: подарила ему детское металлическое ведерочко для песка.

Такому подарку Тырка очень обрадовался. Он целый день не расставался с этим ведерком: таскал его за дужку, лазил с ним по клетке. Потом случайно заглянул в блестящее донышко, а там, как в зеркальце, его мордочка. Тырка страшно заинтересовался: начал разглядывать себя, строить рожицы, целый день возился с подарком, даже уснул с ним.

Пока Людмила Викторовна рассказывала мне все эти занятные истории, в яслях наступил час обеда. Пришла обезьянья няня кормить малышей. Как только она вошла в комнату, все три детеныша бросились к передней стенке своих клеточек, выражая явную радость.

Няня поласкала каждого, потом налила в пузырек уже заранее приготовленное молоко с рисовым отваром и открыла одну из клеточек.

Через секунду малыш уже сидел на коленях у своей воспитательницы и с аппетитом пил молоко из соски. А в это время другие беспокойно прыгали по клетке, требуя, чтобы их тоже взяли на руки и покормили.

— Не сердитесь, не сердитесь! — ласково говорила им няня.

После еды все малыши улеглись отдыхать.

— Сейчас у них мертвый час, — улыбаясь, сказала няня.

Мы тихонько вышли из комнаты, чтобы не беспокоить воспитанников этих удивительных яслей.

ТАМ, ГДЕ ЗИМУЮТ ПТИЦЫ

В заливе имени Кирова

аповедник имени Кирова находится в самом южном районе Европейской части страны — в районе города Ленкорань. На берегу Каспийского моря, возле железнодорожной станции, раскинулся небольшой поселок Порт Ильича. Неподалеку от него, на полуострове Сара, и помещается управление заповедника. Сам же заповедник расположен несколько дальше к северу, в заливе имени-Кирова.

Когда я выезжал туда в середине декабря, у нас в Подмосковье уже хозяйничала настоящая зима. Поля и леса были засыпаны снегом, а водоемы скованы льдом. Дни стояли ненастные, вьюжные.

Но вот через четыре дня пути по железной дороге я прибыл в Порт Ильича. Здесь зимы как не бывало. Тепло. Под ногами мягкая, согретая солнцем земля. А впереди поблескивает не скованная льдом вода.

Выйдя из поезда, я немного волновался, встретит ли меня кто-нибудь. Ведь полуостров Сара, где находится управление заповедника, отделен в этом месте от материка узким проливом. Как же перебраться через него, если не окажется перевоза?

Мои сомнения кончились сразу, как только я вышел из вагона. Меня встретил сотрудник заповедника — препаратор Сережа. Мы с ним дошли до пристани, сели в рыболовецкий катер и поплыли к видневшейся вдали оконечности полуострова.

Сидя на борту катера, я с интересом осматривался по сторонам. Мы пересекали узкую горловину залива. Слева он постепенно расширялся километров на пять-шесть.

Первое, что меня невольно поразило, это необыкновенно спокойная гладь воды. Хотя дул небольшой ветерок, но никакой волны не было заметно.

Вдали от берега, на воде черными точками виднелись стаи птиц, вероятно, дикие утки. Я достал из сумки бинокль, чтобы рассмотреть их, взглянул н не поверил глазам: да это вовсе не утки, а длинноносые кулики! В полукилометре от берега они спокойно расхаживали по заливу по колено в воде.

— В заливе воды почти совсем не осталось, — сказал Сережа. — Если бы не тина, его весь с берега на берег исходить бы можно. А для сообщения с Сарой прорыт фарватер, мы по нему и плывем.

Теперь я понял, почему вода в заливе не волновалась; там и волноваться-то было нечему — один ил да песок и только сверху тончайшая пленка воды.

— А ведь еще всего десять лет назад здесь к самому берегу приставали пароходы, — сказал Сережа, с грустью поглядывая на обсыхающее пространство залива. — Теперь Сара уже не остров, на севере он соединился с материком. А вот скоро и здесь залив дамбой перегородят, тогда в заповедник со станции прямо на машине ездить будем.

Мы подплыли к полуострову, сели в грузовую машину и через четверть часа уже были в усадьбе заповедника.

Мне хотелось поскорее взглянуть на те места, куда я заехал. Поэтому я быстро устроился в отведенной мне комнате и в сопровождении того же Сережи отправился побродить и осмотреть окрестности. —

Полуостров Сара — это длинная, очень узкая коса, отделяющая море от залива Малый Кызыл-Агач. У южной своей оконечности, вблизи усадьбы заповедника, ширина полуострова всего немного более километра. Посередине косы находится возвышенная часть, по которой проложена тропка, а по бокам заболоченные низины, поросшие осокой и колючим кустарником — терновником. Прямо за усадьбой заповедника, среди болотинок и кустарников, возвышается небольшая роща карагачей. Туда-то мы прежде всего и отправились поискать вальдшнепов. Они держатся здесь всю зиму. Но в этот раз нам не посчастливилось, вальдшнепов мы не нашли. Так мне и не удалось полюбоваться среди зимы на этих лесных долгоносиков.

— Раньше тут в зарослях водилось много фазанов и турачей, — сказал Сережа.

— А теперь куда же они девались?

— Да, видите, залив обмелел, остров соединился с берегом, разное зверье сюда и пожаловало: дикие коты, лисы, шакалы, всю дичь и перевели. Мы теперь хотим вот эту рощу огородить и опять сюда фазанов выпустить.

Разговаривая, мы подходили к группе старых, высоких деревьев.

На одном из них сидели пять огромных птиц — белохвостых орланов. При нашем приближении они слетели с дерева и, тяжело махая тупыми, будто обрубленными, крыльями, полетели в направлении залива.

— Зимуют у нас, — сказал Сережа. — А вот как наступит весна, так и полетят к вам, на север. Мало их здесь гнездиться останется.

Миновав рощу, мы пошли по заболоченной низине. Из-под самых ног с характерным криком взлетел бекас, за ним другой, третий… Невдалеке поднялось несколько чибисов.

— И этих птиц, — кивнул головой Сережа, — можно всю зиму здесь видеть.

Я осмотрелся по сторонам. «Да, собственно, какая же это зима, когда нет ни мороза, ни снега?» И мне невольно захотелось определить на наш подмосковный лад, какое время года это больше всего напоминает. На нашу раннюю весну мало похоже. У нас, как только сойдет снег, в воздухе так и запахнет талон землей и почками на деревьях. Вздохнешь поглубже — сразу почувствуешь запах весны. А здесь только сыростью от залива и тянет. Больше всего это походило на осень. Выдаются иной раз такие тихие, серенькие деньки. В воздухе хоть и тепло, но под ногами жухлая трава и кругом уже поблекшие деревья.

Побродив еще немного, мы пошли домой.

Возле дома меня поджидал тот же грузовик. Мне хотелось, не теряя времени, ехать дальше осматривать заповедник. Я уселся в кузов рядом с водителем и вновь тронулся в путь.

Мы поехали на север. Полуостров становится все шире и шире. Кругом расстилалась солончаковая степь. Местами в низинах поблескивали небольшие озерки. Степь была совершенно голая; бурая почва сплошь усыпана ракушками. Ведь еще совсем недавно вся эта местность была морским дном. А теперь на гладкой равнине кое-где виднелись темные кустики осоки, полынника да причудливые шары перекати-поля. Нигде не было заметно ни одного деревца.

Справа от дороги бесконечной серой гладью лежало мелководное море, а слева, за степью, слегка возвышались предгорья Талыжского хребта.

Погода начала хмуриться. Над землей ползли низкие облака, и в свете этого сумрачного дня окружающий пейзаж казался необыкновенно унылым и однообразным.

Так мы проехали километров пятьдесят и добрались до какой-то низины, сплошь залитой водой. Дальше ехать было невозможно. Пришлось машину запереть и оставить тут же на дороге, а самим идти пешком километра три до ближайшего кордона.

Пройдя около половины пути, я увидел посреди степи одиноко стоящий домик — будущую рыборазводню. Она стояла на берегу канала, прорытого через степь из Малого Кызыл-агачского залива в море.

В этом году залив с южной его стороны преграждали дамбой, о которой мне уже рассказал Сережа, — следовательно, залив превращался в замкнутое озеро. А чтобы это озеро не переполнялось водами втекающих в пего речек, лишнюю воду отводили в море через канал. Через него же весной должна была пойти из моря в речки на нерест различная рыба.

Наконец мы подошли к кордону. Он стоял на краю болотистой низины, у самых камышей. Место было низкое; казалось, домик стоял прямо на болоте. Мой спутник сказал, что долину частенько заливает водой. Да и теперь у крыльца в луже плавал бот.

В кордоне нас встретил старший наблюдатель Володя, красивый, веселый парень. Мы отдохнули немного после дороги, и Володя предложил мне ехать осматривать охраняемый им участок. Я охотно согласился.

От самого домика мы сразу же вошли в густые заросли кустарников и побрели прямо по мелководью. Так пробредя с километр, мы дошли до какого-то протока. Там стоял моторный бот. Мы с Володей уселись в него, завели мотор и через несколько минут уже выплыли в широкий морской залив.

Когда я вышел на берег, то невольно залюбовался не виданным мною зрелищем. Повсюду, куда только хватал глаз, поверхность воды была покрыта птицами. Больше всего было уток. Целыми стаями они темнели тут и там на воде или проносились над заливом и, отлетев недалеко, вновь усаживались на воду.

У берега, на самом мелководье, бегали тысячи разнообразных куликов. Особенно заинтересовали меня пестрые, белые с черным, шилоклювки. Длинный клюв у этих куликов не прямой и не изогнут слегка вниз, как, например, у кроншнепа, а, наоборот, забавно приподнят кверху. Тут же на берегу, наблюдая за шилоклювками, я убедился, что именно такая форма клюва помогает этим птицам добывать себе корм. Бродя по мелководью, кулики опускали вниз голову и поводили ею в разные стороны, разгребая клювом, словно изогнутым прутиком, мягкий ил. Из него они добывали какую-то еду.

Далеко от берега, на песчаных косах, белели сидящие пеликаны. Огромная стая гусей, видимо отдыхая, тоже уселась на косу.

А что это розовеет там, вдали, словно целая груда песка слегка возвышается над мелководьем? Я поглядел в бинокль и, к своему изумлению, увидел, что это вовсе не песок розовеет на солнце, а огромная стая птиц фламинго. Плотно сбившись в кучу, они стояли на мелководье. У птиц были длинные, как у цапли, ноги, и такие же длинные шеи. Все фламинго топтались на одном месте, опустив головы в воду. Они, очевидно, доставали со дна корм. Неожиданно где-то вдали прогремел выстрел. В тот же миг вся стая подняла головы и замахала большими красно-черными крыльями. Неподвижное розовое пятно сразу же превратилось в ярко-пеструю ленту. Плавно извиваясь, она заколыхалась над самой водой. С громким гоготаньем фламинго отлетели несколько десятков метров и вновь опустились на мелководье. Птицы сложили свои крылья, и снова вся стая стала нежно-розовой и неподвижной, издали похожей на освещенную солнцем груду песка.

— Как бы подплыть поближе, получше их разглядеть? — попросил я своего проводника.

— Не торопитесь, — спокойно ответил он. — Не только поближе увидите, а и в руках подержите.

— То есть как же это «в руках»? — не понял я. — Не нужно стрелять. Я просто их поглядеть хочу.

— А мы стрелять и не будем — прямо живьем в руки возьмем, окольцуем и выпустим.

— Ну, это другое дело!

Я с радостью был готов помогать устраивать ловушку для таких редких и красивых птиц.

Володя дошел по берегу до крохотной землянки и вытащил оттуда два мешка. Я заглянул внутрь. В одном были большие мотки шнура, а в другом — заостренные с одного конца деревянные колышки.

Положив всю эту поклажу в бот, мы сели туда же и поплыли к тем отмелям, где бродили и кормились фламинго.

При нашем приближении птицы поднялись в воздух и улетели куда-то вдаль. Но это обстоятельство ничуть не смутило моего спутника.

— Фламинго всегда на одних и тех же местах кормятся, — сказал он. — Вот поглядите, завтра утром опять тут же будут.

Добравшись до места кормежки птиц, мы принялись за устройство очень несложной ловушки: мы втыкали покрепче в дно залива колышки и привязывали к ним шнур, по так, чтобы он не был туго натянут, а, наоборот, совершенно свободно провисал в воде. А чтобы он, намокнув, не осел на дно, мы прикрепляли к нему в виде поплавков обломки сухого тростника.

Так мы перетянули всю отмель шнуром. Потом рядом протянули второй, третий… К вечеру вся отмель оказалась опутанной шнурами.

— Ну вот, все и готово, — сказал мой спутник. — Завтра придем и будем кольцевать.

Но мне хотелось не только подержать в руках и окольцевать фламинго, а главное, поглядеть, как они попадутся в нашу ловушку. Поэтому я отказался ехать ночевать на кордон, а устроил себе для ночлега на отмели шалаш.

Ночь на морском заливе, в заповеднике, где зимуют миллионы птиц, собравшихся сюда с разных концов нашей необъятной страны, — как описать это? Как передать пи с чем не сравнимую ночную перекличку птиц? Залив ни на секунду не умолкал — то тут, то там раздавалось кряканье, гоготанье, писк… В воздухе слышался свист крыльев. Потом все немного успокаивалось, и вдруг где-то там, в темной морской дали, начинался невероятный птичий переполох. Словно стонущий вихрь проносился над спящим заливом, и вновь все успокаивалось, и только перекликались отдельные голоса чутко дремлющих птиц…

Начало постепенно светать, и тут я увидел такое, чего не забуду всю жизнь. В предрассветной мгле я заметил, что со стороны берега, из степи, на залив надвигалась темная туча. Все ближе, все темнее. Да это вовсе не туча, это летела с ночной кормежки на днёвку несметная масса уток. Шум крыльев, кряканье, писк и свист заглушили все остальные звуки. Часть птиц тут же рассаживалась на воде, на отмелях, другие двигались куда-то дальше, на взморье.

Наконец основная масса птиц пролетела, но еще долго потом в воздухе проносились отдельные стаи и косяки.

Выглянуло солнце, подул легкий ветер. По заливу побежала мелкая рябь, будто в нем заплескались мириады золотых рыбок.

На минуту, как это часто бывает на восходе солнца, умолкли голоса птиц, и среди наступившей тишины вдруг раздались какие-то громкие мелодичные звуки. Было похоже, что над морем нестройно запели охотничьи рога.

Я взглянул на восток, туда, где вставало солнце. Над самой водой, лениво махая большими белыми крыльями, летели шесть лебедей. Они летели от берега в открытое море.

Я долго провожал их глазами, пока эти красивые птицы не скрылись совсем в золотисто-синей морской дали.

Но тут мое внимание привлекла совсем иная сценка. На песчаную отмель, почти рядом с моим шалашом, прилетела стайка крупных куликов. Они хлопотливо забегали у самой воды, поминутно засовывая прямые, как палочки, носы во влажный песок и доставая оттуда какую-то еду.

Вдруг два кулика, видимо, что-то не поделили. Они отскочили в разные стороны, грозно растопырили крылышки и стали наскакивать друг на друга, стараясь поддеть противника, как рапирой, своим длинным клювом. Увидев дерущихся, третий кулик, пробегавший мимо, неожиданно подпрыгнул и сразу очутился между «врагами», словно хотел разнять драчунов. Произошло легкое замешательство, после чего все трое разбежались кто куда и вновь принялись за поиски пищи.

Наблюдать за этими забавными долгоносиками было так интересно, что я даже забыл основную цель своего здесь пребывания.

Но мне сразу напомнило об этом громкое гоготанье, которое донеслось с соседних песчаных отмелей. Целая стая фламинго летела над заливом. Она направлялась на свое обычное место кормежки.

С той минуты, когда я вновь увидел этих больших розовых птиц, все остальное перестало для меня существовать. Я замер в своей засаде.

Слегка погогатывая, будто переговариваясь друг с другом, фламинго подлетели к отмели, где они кормились вчера, и опустились на мелководье. Но, в то ли самое место сели они, где растянуты наши шнуры? Издали этого я не мог разглядеть.

«Нет, кажется, шнуры растянуты поправее. Значит, ничего не выйдет. Ведь фламинго мало передвигаются во время кормежки. Чаще они топчутся почти на одном и том же месте». Но все же я глядел на птиц, не теряя надежды.

Вот один фламинго приподнял голову и как-то странно поправил крыло, будто ему что-то мешало. Поправил и тут же шагнул в сторону, вновь приподнял крыло, потом тревожно задвигался, рванулся вперед, хотел взлететь и не смог. Фламинго забился на месте, ио чем больше он пытался вырваться из своих пут, тем запутывался все больше и больше.

Беспокойное поведение попавшейся в шнуры птицы очень мало подействовало на других. Только самые ближние слегка заволновались, но, заметив, что вся стая продолжает кормиться, тоже успокоились.

Наконец запутавшийся в шнурах фламинго, видимо, устал и затих в какой-то странной позе, растопырив крылья и не то стоя, не то завалившись набок.

А1не очень хотелось сейчас же распутать пленника. Но у меня не было ни лодки, чтобы добраться туда, ни кольца, чтобы окольцевать птицу. А главное, надо было подождать, не попадутся ли еще.

Ожидания оказались не напрасны. Тут же в шнурах запутался второй, а потом и третий фламинго. Но последний попался как-то неловко, одной ногой. Он начал неистово биться, хлопать крыльями и наконец вырвался и полетел.

Перепуганная им стая тоже снялась с места кормежки, улетела к другим отмелям. На прежнем месте остались только две птицы. Застыв в каких-то нелепых позах, они неподвижно стояли среди воды.

Вскоре приплыл с кордона Володя. Я сел к нему в бот, и мы быстро подплыли к пойманным фламинго. Освободить их оказалось делом совсем не легким, так сильно они запутались в наших шнурах. Наконец оба были освобождены, и я смог, держа их в руках, как следует рассмотреть этих удивительных птиц.

Окольцованных нами фламинго мы выпустили на волю. Они понеслись прямо туда, где кормилась вся стая, но, подлетев к ней, долго не могли успокоиться и все носились в воздухе, громко и тревожно погогатывая.

— Ну что, нагляделись? — весело спросил меня Володя на обратном пути к кордону.

— Нагляделся. Всю жизнь теперь не забуду, — так же весело отвечал я. — Какая масса у вас здесь всякой птицы!

— Птицы, можно сказать, миллион. Куда ни глянь, и в воздухе, и на воде. — И Володя махнул рукой вдаль. — Зато к весне почти вся улетит.

— Но какая-нибудь у вас здесь все-таки гнездится? — поинтересовался я.

— Кое-какая гнездится, — ответил Володя. Мы здесь даже птенцов кольцуем. На болотах у нас небольшие деревца елгунника растут. На них всегда пропасть гнезд бывает. И вот что интересно: птицы живут там не как-нибудь, а будто в доме, по этажам: внизу, на развилке ствола, обычно гнездо коровники, повыше — колпицы, еще выше — малой белой цапли, а уже на самом верху — баклана. Так каждая птица свое место, свой древесный этаж и знает, — улыбнувшись, добавил он.

— А никто у вас здесь гнезд не трогает?

— Как не трогать! Самый наш главный враг — это вороны, — сказал Володя. — И яйца и птенцов таскают. Мы уж их бьем, гнезда их разоряем, да никак эту погань извести невозможно… А в прошлом году еще один враг объявился. Сначала и понять не могли, кто это по гнездам балует.

— И кто же оказался?

— А вот послушайте… Было это уже в конце весны. Птенцы в гнездах большие выросли, оперились, со дня на день вылетать начнут. И вдруг начали пропадать, да не по одному, а сразу с дерева по нескольку штук. Будто кто ходит и обирает их. Ну, я и решил выследить грабителя. Было у меня шесть деревьев на примете, вместе росли. На трех все гнезда разбойник очистил, а на других еще не успел. Я и засел на ночь у нетронутых гнезд.

Сижу, а комары так и едят, мочи нет. Ни закурить, ни шевельнуться нельзя: боюсь, ну-ка «гостя» спугну.

Смеркаться стало. Старые птицы начали на гнезда к птенцам прилетать, на ночевку устраиваться. Да вдруг как загалдят, закружат возле дерева! Я, значит, ружье наизготовку, сам затаился, гляжу во все глаза. А уж темновато, не разглядишь, что там в ветвях делается. Вижу, будто кто-то по сучьям к гнездам лезет. «Ну, думаю, — держись, я тебя сейчас угощу!» Прицелился — хлоп! Так мешком с дерева и свалился. Подбегаю — котище дикий, здоровенный такой, с хорошую собаку будет. Еле дотащил его до кордона…

Ох, и поели ж меня тогда комары, всю жизнь помнить буду! — закончил Володя. — Но зато в ту весну больше никто по гнездам не баловал. Все птенцы чинно, благородно выросли, да и разлетелись кому куда полагается.

За килькой

На полуострове Сара, рядом с усадьбой заповедника, помещается правление рыболовецких артелей. Я зашел туда и попросил взять меня на ловлю кильки.

Небольшое рыбацкое судно уходило в море на следующий день. В условленный час я уже был на борту, и мы отплыли.

Вечерело. Кругом синел безбрежный простор Каспийского моря. Только где-то вдали еще виднелась полоска берега, а за нею, на самом горизонте, едва вырисовывались очертания Талышского хребта.

«Я стоял на палубе и осматривался по сторонам.

— На море любуешься? — послышался голос за моей спиной;

Я обернулся. Возле меня стоял молодой, очень смуглый парень. Одет он был в комбинезон и высокие сапоги.

— На море глядишь? — повторил он свой вопрос, выговаривая слова как-то особенно твердо, с нерусским акцентом.

— Да, гляжу. А ты кто, матрос? На судне работаешь? — в свою очередь, спросил я.

— Зачем на судне? Я рыбак, рыбу ловлю. Где надо, там и ловлю. — Парень помолчал и добавил: — Значит, интересуешься поглядеть, как мы кильку на свет ловим?

— Очень хочу поглядеть.

— Что же, поинтересуйся. Мы тебе всё покажем, всё увидишь.

— Да ты мне лучше сейчас расскажи, как это делается, — попросил я. — А то ночью, в темноте, и не увидишь всего как следует.

— Увидишь, все увидишь! — улыбнулся парень, присаживаясь на свернутый канат. — А могу и рассказать, если хочешь. Это тоже могу. Вон, видишь, кверху мачта, а по бокам от нее две длинные палки? Это стрелы. На концах у них блоки. Через каждый блок трос перекинут, одним концом — на лебедку, а к другому сачок из сетки привязан, по-нашему, каплёр. В этом каплере ламна электрическая, сильная ламна — в тысячу свечей, а то и больше. Яркий свет кругом дает. Вот как выйдем в море, туда, где килька ходит, опустим каплер в воду и лампу зажжем. Ламна в воде светит, а килька любопытствует и бежит на свет, прямо в каплер. Полным-полно набежит. Мы вверх каплер лебедкой поднимаем, а с другого борта второй в воду опускаем, тоже с лампой. Так и таскаем попеременно — то один, то другой.

— А видно бывает, когда килька на свет идет?

— Когда мелко стая идет, все видать, а когда глубоко, ничего не видно.

— Как же вы тогда узнаёте, что стая килек уже попала в сетку?

— Ничего и не узнаём. Опустим, подержим минут десять и вынем. Нет кильки — дальше плывем, а есть — стоим и ловим. Килька в море на одном месте не стоит. Она гуляет, ее искать, очень искать нужно. Иной раз всю ночь проищешь и не найдешь. Ты ее здесь ищешь, а она совсем в другой стороне гуляет. — Парень помолчал и добавил: — Еще не придумали, как точно место определять, где килька в море есть. А придумают, обязательно придумают!

— Конечно, — согласился я. — Ведь придумали же рыбу на свет в сеть подманивать.

— Да, придумали, — сказал парень. — Только не всякая рыба на свет идет. Килька идет, а другая рыба рядом гуляет и не идет. Почему не идет?

— Не знаю, — ответил я.

— Я тоже не знаю. А надо знать, и надо уметь приманить ее, чтобы в каплер пошла не только килька, а и другая рыба, большая, ценная рыба. Ведь она тоже глаза имеет, свет видит, а не идет. Почему не идет? Позвать как следует не умеем.

Парень подвинулся ко мне совсем близко и заговорил вполголоса, будто сообщая важную тайну:

— Рыбу ловить — большой ум надо иметь. Просто ловить, закинуть невод и тащить — никакого ума не надо. А чтобы по-настоящему, по науке, большой ум нужен. И нужно знать, как рыба живет, что она любит, чем ее приманить можно. Вот килька свет любит, а другая рыба — вобла, кутум или, скажем, осетр — может, совсем другое: звук какой-нибудь, звонок или радио, — вообще что-то другое любит. Я рыбу хорошо знаю, с самых маленьких лет ловлю. И отец мой тоже рыбак, большой рыбак, только неученый. А я хочу учиться поехать в Баку, а может, и в Москву поеду. Все узнаю — и про электричество, и про радио. А потом назад, к себе на море, в Азербайджан, вернусь и обязательно найду такую приманку. Свет, или звук, или что-нибудь еще, чтобы разную рыбу подманивать и ловить можно было.

— А когда ж ты хочешь учиться поехать?

— На будущий год. Мне нужно еще семилетку окончить, за седьмой класс сдать, тогда и поеду. Я теперь в школе взрослых учусь. День на мере рыбу ловлю, а другой день, на берегу, в школу иду.

— Ты молодчина, — сказал я. — Раз уж так крепко задумал, осязательно своего добьешься.

— Конечно, добьюсь, — спокойно ответил парень. — Как же не добиться, когда чего захотел?… Ну. надо идти, сейчас ловить начнем.

Он встал и пошел к лебедке, а я отошел в сторону и встал так. чтобы не мешать другим и чтобы мне все было видно.

Уже стемнело. Ветер совсем стих. Мы плыли по черной блестящей глади. Неожиданно раздалась команда. Капитан говорил по-азербайджански, слов я не понял, но тут же услышал, как загремела цепь спускаемого на дно якоря. Судно остановилось, и я увидел, как большой сетчатый сак, освещенный лампой, стал опускаться к воде. С легким всплеском он ушел в глубину, и в этом месте вода озарилась ярким электрическим светом. Какие-то рыбки серебряными брызгами метнулись в разные стороны. А светящийся круг уходит все глубже и глубже, становится все меньше. Вот он уже еле мерцает, как звездочка, из темной морской глубины.

Прошло минут десять, и опушенный каплер стал быстро подниматься наверх.

«Есть или нет?» — невольно волнуясь, думал я. Снасть показалась из воды — пусто. Опустили второй, опять ожидание и опять ничего.

Судно снялось с якоря и пошло дальше, в ночь, в темные морские просторы, искать то место, где гуляют миллионные стаи килек.

Наконец, уже под утро, килька была нащупана. Каплер подняли. Он был набит мелкой серебристой рыбкой. Ее быстро вытряхнули на судно. А освещенный каплер вновь исчез под водой, оставляя после себя сначала яркое, а потом все угасающее сияние.

Следя за ходом ловли, я и не заметил, как прошла ночь.

Начало светать. К нашему судну подошел парусный бот — взять улов и везти его на берег. Мой знакомый рыбак спрыгнул в бот и позвал меня:

— Едем домой, больше смотреть нечего. Днем кильку со светом не ловят. Судно в гавань пойдет.

Я тоже перебрался в бот, и он, слегка накренившись набок, пошел к берегу.

Наступило утро. Розовело небо и море. Было совсем тепло.

С фонарем

В районе Порта Ильича, где я наблюдал за зимовкой птиц, много рыбачьих поселков.

В этих поселках я побывал не один раз. Я останавливался у рыбаков, выезжал вместе с ними осматривать сети и расспрашивал старожилов о природе края.

Однажды в воскресный день мой новый приятель Семен Иванович повез меня на своем боте по разливу одной из горных речек. Семен Иванович хотел показать мне еще новое место, где зимуют птицы.

Мы проплавали целый день по широкому озеру, вернее, по разливу, затопившему низины на десятки километров. Было даже странно подумать, что летом, когда в горах стаят снега и речки пересохнут, этот огромный водоем тоже высохнет и превратится в унылую, плоскую равнину.

Но пока озеро было полно водой, в нем кипела жизнь. Несметное множество лысух шныряло у берегов, среди полузатопленных кустов.

Я смотрел на этих забавных птиц, которые, плавая, то и дело кивали головками, будто раскланивались.

Лысухи подпускали нас совсем близко, так что я отлично мог их разглядеть. По внешнему виду лысуха похожа на небольшую курицу. Она вся черная, только на самом лбу имеется светлое пятнышко, будто лысинка. За это птица и получила свое название.

Лысухи — водные, или, вернее, болотные птицы. Всю жизнь проводят они или на воде, или в топких зарослях камышей. Они прекрасно плавают и неохотно летают.

Заметив, что наш бот приближается к ним, птицы сразу не улетали, а сначала пытались удрать от нас вплавь; только, когда мы их уже совсем настигали, они начинали махать короткими крыльями и, быстро перебирая по воде лапками, будто бежали по ней. А потом, вдруг оторвавшись от воды, лысухи вытягивали лапы назад, и получалось нечто вроде хвоста. На лету эти птицы очень походили на тетеревов-косачей. Лысух было кругом так много, что я просто поражался, откуда их здесь столько взялось. Казалось, что на это озеро собрались лысухи со всех озер и болот нашей страны.

А вот и еще временные обитатели южных мест. Прилетели они зимовать на берега Каспия с глухих таежных озер и из далекой, холодной тундры. Я взял бинокль и стал рассматривать стаю больших птиц, сидящих вдали от берега, на самом разливе. В бинокль мне было легко их разглядеть. Красиво и стройно держась на воде, они плавали, высоко подняв голову на длинной, совершенно прямой шее. Среди снежно-белых взрослых птиц резко выделялись своим грязновато-серым оперением молодые, вывода этого года. Вся стая лебедей плавала очень спокойно, по-видимому не обращая на нас никакого внимания. Но когда мы подплыли к ним метров на сто, лебеди сразу насторожились; еще секунда — птицы замахали огромными крыльями и, тяжело разбежавшись по воде, полетели куда-то вдаль.

Лебедей на разливе было очень много, но ближе ста метров они нас не подпускали, так что я не мог их как следует разглядеть без бинокля, простым глазом.

— Да ты не огорчайся, мы их перехитрим, — утешил меня Семен Иванович.

Но мне о это плохо верилось, тем более что мой спутник повернул бот по направлению к поселку.

— Когда же, Семен Иванович, мы их перехитрить-то можем, если уже домой плывем? А завтра я должен от вас уехать…

— Ничего, у нас времени на всё хватит, — улыбаясь, ответил он.

Мы вернулись в рыбачий поселок. Наступил вечер, и я, к своему изумлению, увидел, что Семен Иванович опять куда-то собирается.

— Как «куда»? — в свою очередь, удивился он. — Я же тебе обещал лебедей показать! Прямо к ним подвезу.

— Какие же теперь лебеди, когда ночь на дворе?

— А вот именно ночью к ним подкрасться и можно.

— Но ведь мы ничего не увидим!

— Не тревожься, все, что надо, увидим, — усмехнулся Семен Иванович.

С большим любопытством я стал следить за тем, что он делает. А он положил в бот весло, шест, чтобы отталкиваться на мелких местах, и под конец принес и приладил на носу бота большой фонарь. С трех сторон внутренность фонаря была обита белой жестью, как рефлектор, для лучшего отражения света, а спереди вставлено стекло. Внутрь фонаря Семен Иванович поставил керосиновую лампу.

— Ну вот, все и готово. Садись, поплывем,

Я сел, и мы снова отправились на тот же разлив, по которому плавали сегодня днем.

Но теперь мы плыли в сплошной темноте, фонаря Семен Иванович не зажег.

— Ни к чему, — ответил он на мой вопрос. — Только зря керосин жечь. И так доплывем.

Кругом шуршал прошлогодний, сухой камыш. Иной раз ветви кустов хлестали прямо в лицо, так что приходилось все время для предосторожности защищать рукой глаза.

Но Семен Иванович и ночью, в темноте, чувствовал себя так, же уверенно, как днем.

— Вот тут сейчас кустик будет, малость поостерегись, — говорил он, и в следующий момент голые ветки цепляли меня за лицо и одежду.

Наконец наш бот выбрался из протока на чистую воду разлива.

— Теперь огонек и засветим, — сказал Семен Иванович, доставая спички и зажигая в фонаре лампу.

И сразу все переменилось: темнота кругом стала еще гуще, нас будто накрыла черная шапка ночи. Зато впереди на несколько метров вода, кусты и камыш — все осветилось неярким желтоватым светом. Казалось, что мы находимся под каким-то черным колпаком, в котором спереди вырезано круглое отверстие, и в это отверстие мы видим все, что находится перед нами. Но все это было освещено не лупой и не солнцем, а каким-то иным, слабым, слегка колеблющимся светом.

Семен Иванович положил весло, взял в руки шест и, неслышно отталкиваясь им, повел наш бот вдоль берега. А впереди поплыло желтое пятно света, выхватывая из темноты то куст, то островок камыша, то затопленные верхушки осоки.

Вдруг перед нами, почти у самой лодки, зашевелилось что-то живое. Лысуха. Она спала здесь, на мелководье. Очнувшись, птица никак не могла понять, что за необычный свет на нее надвигается. Она быстро вертела головой, но не трогалась с места. Только когда мы чуть не наехали на нее, птица вдруг рванулась вперед и, захлопав крыльями, исчезла в темноте.

В ответ на ее взлет с разных сторон, спереди и с боков, послышалось то же хлопанье крыльев, и темные силуэты бегущих и летящих птиц стали проноситься через освещенное место.

Одна из лысух с разлету чуть не ударилась прямо в стекло нашего фонаря.

Она задела меня крылом за рукав и, очевидно, потеряв равновесие, тут же шлепнулась в воду; потом снова взлетела.

— Надо дальше от берега отплывать, — тихо сказал Семен Иванович, — а то эти черти такой шум подымут — все дело испортят.

— Неужели мы и к лебедям так же близко подплывем? — шепотом спросил я.

— Конечно. Лебедь ночью смирно сидит, хоть рукой бери. Зато днем это птица строгая, аккуратная, от человека подальше хоронится. Знает, что человек может ей вред причинить, может застрелить се… — Мой спутник помолчал и добавил: — А вот убей лебедку — лебедь уж никуда не денется, так и будет около этого места кружить, подружку искать. Покружит день-другой, а как уверится, что ее нет, сам на охотника полетит: убей, мол, и меня тоже.

— Ну, это уж выдумки! — ответил я. — Ни одна птица сама к охотнику не полетит, чтобы ее застрелили.

— Не веришь? — сердито спросил Семен Иванович. — Ни в чем вы нам, старикам, не верите. И в то, что к лебедям тебя подвезу, тоже не веришь. Эх вы, всезнайки! — И он умолк.

На открытой воде лысух больше не попадалось. Мне даже стало жалко, что мы отъехали от берега, — уж очень занятно было смотреть на ночной переполох этих птиц.

Но вот впереди темнеют какие-то неподвижные комочки. Мы подплываем ближе. Комочки сразу оживают, поднимают головки, оглядываются и с громким кряканьем, хлопая крыльями, исчезают в темноте. А дальше виднеются еще и еще. Значит, мы заехали в табун спящих уток.

Некоторые из них, так же как лысухи, сразу никак не могли опомниться. Они вертели головками и плыли перед лодкой, не уходя из освещенного круга.

«Эх, если бы было с собой ружье, — подумал я, — полную лодку можно наколотить».

Будто отвечая на мои мысли, Семен Иванович сказал:

— Ведь раньше так, с фонарем, птицу и били. Сколько ее уничтожали — не сочтешь. А теперь это строжайше воспрещается.

Наконец мы выбрались из табуна уток и снова поплыли по безмолвному, будто застывшему озеру.

Мы плыли так около получаса. Птиц больше нигде не попадалось. Кругом была только непроглядная темнота, да перед самой лодкой желтело пятно света, едва освещая затихшую воду. Я совсем приуныл.

И вдруг невдалеке от нас в неярком свете фонаря начали вырисовываться из темноты неподвижные белые силуэты. Было похоже, будто на черную гладь воды кто-то набросал огромные комья пены.

Бот неслышно подвигался вперед, и в следующий момент я уже ясно увидел, что это лебеди. Целая стая больших белых птиц спокойно спала на воде, положив под крыло длинные шеи и головы. Мы были уже совсем рядом, в каких-нибудь десяти метрах от ближайших птиц.

Мне стало даже как-то не по себе: еще секунда — и эти неподвижные белые «комья пены» очнутся, превратятся в живых птиц и со страшным шумом полетят прочь.

Вот один из лебедей уже поднял голову, насторожился; вот очнулся второй, третий, четвертый… Из белой массы перьев тут и там вскидывалась вверх длинная, прямая, как палка, шея, и небольшая головка на ней начинала беспокойно оглядываться по сторонам.

А мы подплывали все ближе и ближе. Переднего лебедя уже можно было достать концом шеста. Птица нерешительно поворачивалась и отплывала от надвигавшегося на нее светлого пятна. Ни бот, ни нас лебедь не мог заметить. Фонарь был пристроен на самом носу, и свет, отражаемый жестяным рефлектором, падал только вперед. Вся лодка и мы оставались невидимыми в непроницаемой темноте.

Неожиданно один нз лебедей, очутившись немного сбоку от нас, очевидно, все-таки заметил темный силуэт лодки. С тревожным криком захлопал он крыльями, разбежался и поднялся в воздух. И в тот же миг вся стая со страшным шумом тоже взлетела и скрылась вдали.

Я невольно присел в боте, боясь, чтобы какой-нибудь из лебедей в суматохе не налетел на нас и не сбил бы меня в воду.

Шум от поднявшейся стаи тут же и стих. Все птицы исчезли в темноте. Только изредка доносились оттуда отдельные голоса лебедей. Все реже, все тише…

— Видал? — взволнованно и почему-то шепотом спросил Семен Иванович.

— Видал, — так же тихо ответил я.

И вдруг мы оба увидели, что на темной воде белеет еще одна птица.

Опа, так же как и другие, конечно, уже заметила нас, она слышала паши голоса, но по летела прочь, а, наоборот, двигалась прямо к лодке.

— Одни, без пары, остался, — сказал старик. — Лети, лети, голубчик! Мы тебя ведь не тронем.

Но птица подплывала все ближе.

Мне стало как-то не по себе. Вспомнился рассказ старика о лебеде, плывущем прямо к охотникам.

— Кши! — не выдержал Семен Иванович и замахнулся на птицу шестом.

Но она и тут не взлетела, а только шарахнулась в сторону и громко, испуганно загоготала.

— Тьфу ты, шут тебя подери! — воскликнул Семен Иванович. — Да ведь это гусак! А я-то впотьмах за лебедя принял.

— Какой гусак?

— У тетки Федосьи намедни со двора улетел. Говорил ей, дурехе, подрежь ему крылья… Не послушалась, вот он и утёк. А теперь по разливу шатается да еще к лебедям присоседился, поганец эдакий! — И Семен Иванович, видимо очень недовольный тем, что так просто закончилась его романтическая история с одиноким лебедем, круто повернул свой бот.

Мы поплыли обратно к дому, и Федосьин гусак тоже поплыл вслед за ботом. Изредка он одобрительно погогатывал, будто благодарил нас. Наверно, по-своему, по-гусиному, он решил, что именно его-то мы и разыскивали всю ночь по этим разливам.

Пиля

Я вышел на берег. Море открылось передо мной совсем тихое: ни волны, ни малейшей ряби. Поверхность воды будто застыла, уходя в бесконечную даль и там сливаясь с прозрачным жидко-голубоватым небом.

Невдалеке виднелись домики рыбачьего поселка. Накануне я сговорился с рыбаками поехать с ними поглядеть, как будут выбирать рыбу из ставных неводов. Бригада была уже на берегу и собиралась в путь.

Я поздоровался, сел в кулас[10], и мы отплыли. По дороге я с интересом осматривал стоящие в море невода. Это целые сооружения. Они уходят в море на полтора — два километра, а иногда и больше.

Море в этих местах очень мелководное. И вот прямо от берега вглубь идет крыло невода — натянутая на веревку и привязанная к вбитым в дно кольям сетка. Метров через сто она прерывается, и в этих местах стоят «котлы», то есть открытые сверху рыболовные ловушки из такой же сетки, с узкой горловиной.

Стая различной рыбы, плавая в мелководье, невдалеке от берега, натыкается на крыло невода. Отыскивая проход, она плывет вдоль него и заплывает в один из котлов. А оттуда, как из обычной верши, рыбе трудно выбраться. Вот она и плавает в ловушке до тех пор, пока не подъедут рыбаки и не вычерпают попавшуюся добычу сачками.

Когда мы подплывали к первому котлу, я увидел, что на верхушках кольев, к которым он привязан, и на верхнем краю самого котла сидит множество черных птиц. Издали я принял их за ворон, но, когда мы подплыли ближе, я увидел, что это бакланы.

— У-y, проклятые, всю рыбу небось пожрали! — с досадой сказал пожилой рыбак, бригадир артели.

Оказывается, бакланы, вместо того чтобы охотиться за рыбой в море, отлично приспособились таскать ее прямо из котла. Усядутся на кол или на веревку и высматривают добычу, а потом бросятся внутрь котла, нырнут, выхватят из ловушки рыбу, проглотят се и вновь за другой ныряют.

— Да ведь мало того, что пожрут ту, которая уже попалась, — продолжал тот же рыбак, — еще и разгонят, какая к котлу подходит. Ведь то один, то другой ныряет, такой шум поднимут, что рыба и близко к котлу не идет.

— Неужели с ними нельзя бороться? — спросил я.

— А как бороться? Уж мы их из ружей пугаем, да ничего не выходит. Это тебе не в лесу, в кустах, а в открытом морс. Вот, гляди, они нас и на сто метров не подпустят, все разлетятся. А как только отплывем, опять тут как тут.

Действительно, стоило только нам немного приблизиться к котлу, как все сидевшие на нем бакланы пересели на другие, дальние котлы.

— Тьфу ты, пропасть! — даже сплюнул от злости рыбак.

Выбрать рыбу из котла оказалось делом не очень простым. Ведь котел — это ловушка величиной с комнату. Сачком рыбу оттуда никак не возьмешь. Чтобы взять добычу, рыбаки подплыли к горловине котла с двух сторон, ослабили веревки, которые растягивают стенки ловушки и притягивают ее днище к морскому дну. Ослабив веревки, рыбаки стали приподнимать переднюю часть ловушки над водой. Таким образом они постепенно сгоняли рыбу в самый конец, самолова, а оттуда уже стали вычерпывать ее сачками. Крупные серебристые рыбы запрыгали и затрепетались на дне куласов.

Выбрав улов и затянув веревки так, чтобы котел опять стал врастяжку, мы поплыли к следующей ловушке.

— А вон и еще помощнички летят, — усмехнулся один из рыбаков, указывая на море.

Я увидел целую стаю больших розовых птиц. Они летели правильным строем, изогнув шеи и выставив вперед огромные клювы.

— Пеликаны, — сказал бригадир. — Большая от них нам помеха: рыбу очень распугивают, от сетей отгоняют.

— А зато сами-то ловят как интересно! — вмешался другой, молодой рыбак. — У них, знаете, вроде своей «птичьей артели» имеется, — засмеялся он. — Прилетят на мелкое место, рассядутся полукругом да как начнут крыльями по воде хлопать — рыбу пугать. А сами плывут туда, где еще помельче, куда-нибудь к берегу или к косе. Загонят рыбу на отмель, там у них самая ловля и начинается. Видели, какие мешки у них под клювом висят? Пеликан в этот мешок, будто в сачок, рыбу подхватывает.

— Такие вредные, просто беда! — опять заворчал бригадир.

— Ну, ты пеликанов особо не хай, — возразил молодой рыбак. — Поговори-ка с Никитичем — что он тебе на это скажет.

— Да что твои Никитич! Я про дело, про настоящее дело говорю, а у него одно баловство — и только.

— Что за Никитич? Почему при нем пеликанов ругать нельзя? — заинтересовался я.

— А вот приплывем на берег, — отвечал молодой рыбак, — к Никитичу сами сходите и полюбопытствуйте. Он на краю деревни живет, второй дом от самого края. Никитич вам все и расскажет и раздокажет, почему он к пеликанам с почтением относится.

Я с нетерпением стал ждать, когда мы вернемся на берег, чтобы сходить к какому-то Никитичу и узнать его «особое» мнение о пеликанах. Наконец все котлы были осмотрены, и мы, нагрузив полные куласы пойманной рыбой, вернулись домой.

Сойдя на берег, я, не теряя времени, отправился по указанному адресу к Никитичу. Сам хозяин, уже древний старик, весь белый, словно из «Сказки о рыбаке и рыбке», сидел возле своей хижины. Я подошел и поздоровался.

— Здравствуй, мил человек! Откуда? Зачем пожаловал? — совсем уже как в сказке, приветствовал меня старичок.

Я сел рядом с ним на завалинку и рассказал о том, что про него только что говорили рыбаки.

— Всё смеются надо мною, над старым… Ну что ж, пусть их пошутят, повеселятся. От веселья зла не бывает.

— Да почему они, дедушка, над тобой смеются? Над чем именно, никак не пойму.

— Над тем смеются, что я себе помощничка по рыбной части завел…

— Какого помощничка?

— А вот подь за мною во двор, погляди. Вон он, голубчик, гуляет.

Старик отворил калитку, и я вслед за ним вошел во двор. Там разгуливали два гуся, петух с курами, и среди них важно расхаживал огромный розовый пеликан. Я остановился в недоумении.

— Это и есть мой дружок, Пилей его ребята прозвали, — засмеялся старичок. — Пиля, Пиля, иди-ка, голубчик, сюда!

Пеликан повернул к старику свою носатую голову, повернулся сам и не торопясь, вперевалку зашагал к хозяину. Подошел вплотную и остановился, словно в раздумье, поглядывая на старика маленьким хитрым глазком.

Никитич погладил птицу по голове и ласково сказал:

— Умница моя! Все понимает, только сказать не умеет… Ну что рыбку сегодня половим? — продолжал ои, обращаясь к пеликану.

Тот переступил с лапы на лапу и, неожиданно открыв свой огромный клюв, будто рявкнул.

— Это он показывает, что рыбы хочет, — пояснил старик. — Вот пасть и разевает.

Я попросил разрешения тоже поехать на рыбную ловлю.

— Поедем, подивись, мил человек, — охотно согласился старичок.

На ловлю Никитич захватил с собой пустой мешок и ведро мелкой рыбы — наверно, для наживки, а самой спасти не взял.

— Чем же ты ловить будешь? — спросил я.

— А вот мой помощник. Он уж сумеет, мое дело только подбирай да в мешок клади.

Старик взял хворостину и, открыв дверь, выпустил со двора пеликана. Слегка похлопывая его хворостиной, Никитич погнал пеликана к берегу моря. Собственно, гнать его и не приходилось, так как пеликан сам заторопился к воде, переваливаясь на своих коротеньких лапах, как огромный, тяжелый гусь.

Тут я заметил, что правое крыло у него как-то странно и неплотно прилегает к боку. Я спросил об этом Никитича.

— Сломано у пего крыло, неладно срослось, вот он летать и не может, — ответил мне старик.

— Когда ж он его сломал?

— А тому три года будет. Я тогда еще помоложе, посильнее был, с ребятами невода ставил — рыбу ловил. Теперь-то я уже вроде как на пенсии. Так, кое-что по малости в артели делаю, а тогда я еще орел был… — Старичок подмигнул мне и добродушно рассмеялся. — Ну вот, — продолжал он, — поплыл я как-то раз с ребятами на куласе из невода рыбу вынимать. Подплываем к первому котлу, глядь, а в нем пеликан плавает. Что за диво? Бакланы — те завсегда к нам в котлы наведываются, а чтобы пеликан залетел — это уж диво дивное. Да ему из котла назад и не вылететь: ведь ему, батюшке, разогнаться нужно, прежде чем с воды взлететь. А котел для него мал, разгону в нем никакого нет. Да к тому же, видать, он в котле хорошо рыбки покушал — значит, и вовсе ему тяжело подыматься. Уж мы рядом подплыли, а он, бедняга, мечется по котлу, только крыльями по воде хлопает, а взлететь не может.

Митька с нами был, рыбак, такой озорник! Размахнулся веслом да как хватит его по крылу — враз и переломил. И опять замахивается, чтоб совсем добить. Я уж его за рукав схватил: «Что ты, — кричу, — озорник, делаешь? За что над птицей издеваешься?» А он мне: «Так ему, гаду, и надо. Зачем по котлам лазит, рыбу пугает?» Ну, я добить пеликана, конечно, не дал, а вытащил его из котла и связал старой рединой, чтобы не бился. Привез домой и пустил его во двор вместе с гусями, с курами. Сперва он все дичился и еду никак брать не хотел. Уж я ему каждый день рыбки свеженькой с моря носил. Неделю целую куражился, почти не ел, а потом, знать, одумался. И крыло понемногу подживать начало. Стал он хорошо рыбу кушать. А как-то захожу на двор, гляжу — а ои в корыте сидит, купается вроде. Только тесно ему, родимому: посудина маловата. Вишь какой он большущий, грузный, ему не корыто, а целый двор водою залить нужно.

Когда он совсем попривык, начал я вместе с гусями на лужок его выпускать. И к морю они тоже всей компанией похаживать стали. Накупаются и спешат гуськом домой, во двор.

Потом он за мной повадился в море плавать: я на лодке а он значит, так, сам по себе, плавает да рыбку полавливает. Как заметит, цап ее клювом и проглотит.

В ту пору приезжал к нам в поселок из города один паучник, по рыбной части большой специалист был. Ну вот, увидел он у меня пеликана, да и рассказал одну презанятную историю: в Японии, говорит, ручных бакланов держат, рыбу с ними ловят, а чтоб баклан рыбу проглотить не смог, на шею ему ошейничек надевают. Прослушал я эту историю, да и думаю себе: «Дай-ка я и своему приятелю ошейник сошью и надену, не выйдет ли из этого толку?» Так и сделал. Сперва он очень этим недоволен был, все головой тряс, хотел ошейник скинуть, а потом попривык — гуляет по двору, будто в воротничке. Я с ним на море выехал, испытание устроил, с тех пор дело у нас на лад и пошло.

Опушая рассказ старика, я и не заметил, как подошел к берегу. Мы уселись в легкий бот. Никитич взял шест, оттолкнулся, и мы поплыли по мелководью. Пеликан тоже сошел в воду и, быстро обогнав нас, поплыл впереди. Здесь, на воде, он уже не казался таким огромным и неуклюжим. Легко, как будто без всяких усилий, плыл он перед лодкой, зорко осматриваясь по сторонам. Мы проплыли уже с полкилометра. Вдруг пеликан рванулся вперед и, быстро опустив голову, поддел из воды крупную рыбу. Она так и затрепыхалась у него в мешке под клювом. Но узкий ошейник не позволял птице проглотить добычу. Никитич тут же подплыл к пеликану, без всякой церемонии раздвинул рукой клюв, залез в пеликанью пасть и вытащил оттуда порядочную рыбину.

— Вот мы и с почином! — весело сказал он мне.

Затем достал из ведерка горсть мелкой рыбы и всыпал ее в рот пеликану. Такую рыбешку пеликан без труда проглотил, затряс от удовольствия головой, и мы продолжали эту необыкновенную охоту.

Домой мы вернулись только к вечеру с хорошим уловом.

— Так мы с Пилей, с дружком моим, рыбку-то и подавливаем, — сказал мне на прощанье старичок. — А ребята надо мной посмеиваются: Никитич, мол, наш с пеликаном на пару рыбачит, скоро, видать, в пеликанью артель запишется. Да что ж, пускай смеются, — добавил он. — Убытка мне нет, а рыбка-то прибавляется.

О том, чем вы должны помочь

Заповедники — это бережно охраняемые уголки природы. О некоторых из них мы рассказали здесь в книге.

Но когда поглядишь на карту нашей страны, заповедные уголки кажутся на ней крохотными пятнышками среди бесконечных пространств лесов, гор и равнин.

А кто же должен беречь, охранять природу всех этих необъятных просторов? Это должны делать все мы — советские люди, и в первую очередь молодежь.

Передо мной лежит груда писем от юных читателей моих книг. Во многих письмах ребята задают одни и те же вопросы: «Как сделаться хорошим натуралистом?» или: «Чем мы сами можем помочь в охране родной природы?»

Отвечая моим читателям, я хочу рассказать им о том, что помогло лично мне сделаться натуралистом.

Прежде всего мне посчастливилось годы детства и юности провести в семье, где все любили природу и животных. Правда, любя их, мы иной раз делали совсем не то, что следует. Так, например, всю осень и зиму ловили птиц, держали их в клетках и были уверены, что в теплой комнате им лучше жить, чем на холоде. Только много позднее узнал я о том, что зимою птиц совсем не нужно ловить и сажать в клетки, а надо устраивать для них на воле кормушки. Это в тысячу раз полезнее для самих птиц и много интереснее для наблюдений за их жизнью.

Но все это узнал я позднее, когда осенью 1918 года поступил учиться в единую трудовую школу.

Любимым нашим учителем в этой школе был Николай Петрович. Преподавал он естествознание.

Учебников тогда у нас почти не было: новые еще никто не написал, а прежние устарели. Николай Петрович учил нас больше не по книгам, а непосредственно в самой природе.

Вместо занятий в школе мы часто ходили с ним в сад или в парк, в лес или на реку. Так Николай Петрович знакомил нас с растениями и животными и рассказывал о них много интересного.

А однажды Николай Петрович предложил нам организовать кружок любителей природы.

— Видите, за школьным садом какой пустырь — одни сорняки растут. Давайте посадим там липы и клены. Через несколько лет у нас будет свой школьный парк.

Мы все, конечно, с радостью согласились.

— Только вот что, — сказал Николай Петрович: — сажать будем, конечно, все вместе, и все вместе станем потом охранять наши посадки, наблюдать за ними. Но, помимо этого, пусть каждый из вас несет особо ответственность перед всеми товарищами за то деревце, которое он посадил, за его охрану и уход за ним. А кроме того, — продолжал Николай Петрович, — давайте в нашем школьном саду и в ближайшей роще развесим скворечники и дуплянки для птиц. И в этом деле тоже пусть каждый из вас возьмет под свою личную ответственность один или два птичьих домика, будет систематически наблюдать за ними и следить, чтобы никто не тревожил их обитателей. Подумайте, сколько деревьев и птиц разведете вы за годы, проведенные в школе! А потом ваше дело продолжат другие.

Так осенью 1918 года организовался наш школьный кружок любителей природы, и мы все рьяно взялись за дело. Посадка деревьев, охрана птиц и наблюдение за их жизнью — все это очень сблизило нас, членов кружка. Появились новые, более обширные интересы, захотелось понаблюдать за животными не только здесь, возле дома, но и попутешествовать подальше: в окрестные леса, луга и на речку.

С тех пор прошло уже почти сорок лет, а я до сих пор вспоминаю наши ночевки возле костра, предрассветный туман над рекою, первый крик перепела в заречном лугу, первую песню жаворонка над полем, когда уже посветлеет небо и сизые облака на востоке будто вспыхнут в лучах восходящего солнца.

А когда кончились годы ученья и мы навсегда прощались со школой, каждый из нас серьезно и обстоятельно передал новым членам кружка свои посадки деревьев, свои скворечники, свои незаконченные наблюдения…

Проходили годы, десятки лет… По той местности пронеслась буря Великой Отечественной войны. Она стерла с лица земли не только наш школьный парк, но и весь городок, сотни, тысячи таких же городов и селений. Но в моей памяти наш школьный кружок любителей природы живет и до сей поры.

А что, если и вам, ребята, организовать в своей школе такой же кружок? Работа в нем* должна вестись не совсем так, как это часто бывает, от случая к случаю: развесили скворечники, а потом и забыли о них до следующей весны, посадили деревья, ну и пусть их растут как придется… Нет, в том кружке, о котором я говорю, каждый должен нести личную ответственность перед всеми товарищами за свою работу, а весь коллектив в целом должен дружески объединять работу отдельных ребят.

А потом, когда кончатся годы учебы, каждый из вас передаст начатое им дело другим, младшим членам кружка.

Подумайте, как много полезного сможете сделать вы хотя бы только за ваши школьные годы: ближайшую рощу, лес или парк возле города или селения, где вы живете, смогли бы взять под свою охрану, превратить их в маленький пришкольный заповедник. Если ваш коллектив серьезно возьмется за это дело, то, конечно, каждый городской или сельский совет охотно пойдет вам навстречу.

Это будет огромная помощь от вас, ребят, делу охраны родной природы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вольера—огороженное сеткой пространство.

2

В. Вагнер. Биологические основания сравнительной психологии.

3

E. Елачич. О душевной деятельности животных.

4

Бочаг — яма, залитая водой; омут.

5

Гага относится к семейству нырков. По внешнему виду она очень похожа на крупную утку, поэтому ее часто и называют морской уткой.

6

Семь островов — заповедник в Баренцевом море, недалеко от Мурманска.

7

А. Н. Формозов. Гага и промысел гагачьего пуха.

8

Родода — местное название рододендрона.

9

3убробизон — помесь зубра с бизоном. Спаривая этих помесей с чистокровными зубрами, животноводы постепенно восстанавливают зубра.

10

Кулас — морская рыболовецкая лодка.

Content

Скребицкий Георгий Алексеевич Наши заповедники

Георгий Алексеевич Скребицкий Наши заповедники

ПО ЗАПОВЕДНЫМ МЕСТАМ

ПОД САМОЙ МОСКВОЙ

На озере Киёво

В мае на лыжах

Крылатые обитатели островка

Забавное происшествие

Мы готовимся к наблюдениям

У каждой парочки есть свой гнездовой участок

Как чайки находят гнездо

Будет ли птица насиживать чужие яйца

Чайки и их птенцы

С киноаппаратом на острове

Птичьи кольца

У ЧЕТВЕРОНОГИХ СТРОИТЕЛЕЙ

Усманский бор

На реке Усманке

В лунную ночь

На отлове

Из прошлого

Бобровым ферма

В ЗАПОЛЯРЬЕ

К Белому морю

На острова

За гагачьими яйцами

Пленница

Раннее утро

Наша работа

Бычки

Инстинкт материнства

Таинственный грабитель

Планы на будущее

Водяное крещение

Первые гагачата

Наши питомцы

За гагунами

Прирученные и дикари

ПО ГОРНЫМ ТРОПАМ

От Майкона до Гузерипля

На гору Абаго

Олений рев

Туры

Форель

Hепpoшенный турист

В зубропарке

Альма

В ночном лесу

Наши субтропики

В ПИТОМНИКЕ ОБЕЗЬЯН

Первое знакомство

Шимпанзе Роза

В вольере павианов

Вожак Мурей

Мамаши и их детеныши

Обезьяньи «хитрости»

Я пробую фотографировать

У молодняка

Четвероногие грабители

Кларо и Кобра

Забавные малыши

ТАМ, ГДЕ ЗИМУЮТ ПТИЦЫ

В заливе имени Кирова

За килькой

С фонарем

Пиля

О том, чем вы должны помочь

Примечания