Тим Пауэрс

Сторож брата моего

Tim Powers

My Brother's Keeper

* * *

Copyright © 2023 by Tim Powers

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Посвящается моей жене Серене

Выражаю благодарность о. Алоизиусу Эшлиману, Джону Берлину, Дэйву Батлеру, Джой Фриман, Расселу Галену, Стиву Малку, о. Джерому Молоки, Элеоноре Бург Николсон, Серене Пауэрс, Стиву Роману, Джо Стефко и Тони Вайскопфу

Разлив зимы, дожди весны

Льют воды в травы день и ночь,

Но радужный недвижный круг

Под ними скрыт — от взоров прочь.

Хранитель памяти о зле

Забытом много лет назад,

Он должен время прекратить

И слезы тщетные призвать.

— Эмили Бронте

Пролог

1830 год

Пойдем гулять с тобой вдвоем;

Хоть был широк наш круг,

Но смерть расхитила его,

Как день крадет росу…

— Эмили Бронте

На середине крутого заросшего травой склона сидели и отдыхали трое детей. Полдень минул не так давно, и небо было совершенно ясным, но холодный весенний ветер срывал с губ облачка пара, и две девочки старательно кутались в шерстяные кофты.

Они находились в тени возвышавшегося в тридцати футах дальше по склону внушительного каменного образования, известного в округе под названием Понден-кирк; выветренные, исчерченные бороздками блоки, из которых оно складывалось, больше всего напоминали две стопки гигантских окаменевших книг. Его вершина равнялась с западным плато, и там, наверху, на фоне пустого голубого неба виднелись несколько голых ветвей деревьев.

Мальчик сдвинул кепку на затылок.

— Все точно так, как я видел во сне, — заверил он сестер.

Они совершили утомительный трехмильный переход от дома через несколько гряд холмов. Им пришлось идти по овечьим тропкам, перелезать через сложенные насухую каменные ограды, пересекать напрямик широкие луга цветущего вереска и наперстянки, перепрыгивать с одного плоского камня на другой через бурлящие воды Дин-бека, и на протяжении последней мили эта прямоугольная скала была для них ориентиром на безликом горизонте.

Более рослая из двух девочек сняла соломенную шляпку, откинула назад растрепанные темные волосы и прищурилась, разглядывая двадцатифутовый каменный монумент.

— Мы что, полезем на нее? Ведь можно подняться на вершину по северной тропинке, по старому фундаменту. — Ей было всего двенадцать лет, но она много раз уходила по вересковым пустошам гораздо дальше и часто в одиночку.

Ее брат Брэнуэлл, годом старше, удивленно уставился на сестру.

— По фундаменту? — Его непокорные морковно-рыжие волосы беспорядочными завитками выбивались из-под твидовой кепки. — Ты имеешь в виду тот старый разрушенный фермерский дом?

— Есть и поближе — из плоских камней. Он развалился, его не заметишь в траве, пока не наступишь.

Младшая сестра хихикнула.

— Эмили воображает, что там был пиктский храм.

Эмили криво улыбнулась Энн и покачала головой.

— Этот фундамент, наверное, римский. Скажи, а мальчик, который тебе приснился, был похож на римлянина?

— Может, и был, — ответил Брэнуэлл. — Но скорее на цыгана. Нет, туда мы не полезем. — Он указал на северную сторону основания сооружения. — Нам туда, в пещеру фейри, она в нижнем углу.

— Я вовсе не хочу замуж, — сказала на это Эмили. Согласно местному поверью, любая девушка, которая пролезет в пещерку через узкую щель между камнями, непременно выйдет замуж в течение года.

Энн просто поджала коленки, натянула подол юбки до самых ботинок и, широко раскрыв глаза, посмотрела вокруг из-под надвинутой на самый лоб вязаной шерстяной шапочки.

— С детьми это не работает, — нетерпеливо сказал Брэнуэлл. — И сомневаюсь, что это вообще работает. Нет, это… — Он замялся. — Смуглый мальчик говорил совсем не об этом.

Несколько секунд тишину нарушал лишь ветерок, посвистывавший между камнями Понден-кирк.

— Во сне, — сказала наконец Эмили.

— То, о чем он говорил, случается только в наших романах, — важно заявила Энн.

Все трое ребят, а также их старшая сестра Шарлотта уже несколько лет сочиняли романы о жизни в вымышленной стране, которую они называли Стеклянным городом, и у них не раз уже бывало, что для развития сюжета приходилось воскрешать того или иного персонажа, убитого в каком-то недавнем приключении.

Сегодняшняя прогулка походила на разыгранную сцену из их рассказов; только теперь, когда они оказались здесь, в тени этого первобытного памятника, Эмили всерьез задумалась о предполагаемой цели их путешествия.

Две их старшие сестры, Мария и Элизабет, умерли от туберкулеза пять лет назад; Марии, самой старшей из всех, было одиннадцать лет. Их мать умерла за три года до этого, и к ним переехала тетя, чтобы помогать отцу кормить, одевать и обучать детей… но именно Мария стала чуть ли не второй матерью для остальных; она и придумывала для них игры, и готовила угощения, когда кто-то болел, и рассказывала сказки, когда младшие ложились спать. Выжившие дети скорбели и по Элизабет, но отсутствие Марии до сих пор ощущали каждый день.

Эмили осторожно повернулась, чтобы перевести взгляд с Понден-кирк на широкую долину, которая простиралась на многие мили между взгорьями, поросшими зеленой травой и пурпурным вереском. Расстояние и возвышающиеся между ними холмы не позволяли разглядеть церковь Хоуорт, бессменным викарием которой был их отец, и расположенный по соседству дом священника, где Шарлотта, без сомнения, читала отцу «Путь пилигрима» или «Потерянный рай», поскольку он уже почти ослеп из-за катаракты.

Этим утром три девочки чистили яблоки за кухонным столом в приходском доме, и вдруг туда с грохотом спустился Брэнуэлл и объявил сестрам, что он видел во сне, как встретился с Марией в Понден-кирк, и что Эмили и Энн должны сразу после полуденной трапезы отправиться туда вместе с ним.

Энн с опаской взглянула на Шарлотту, которая теперь стала старшей из всех, а та нахмурилась, услышав эту языческую фантазию. Это нечестивое место, сказала она, а Мария теперь святая и пребывает у Бога.

Но Эмили и Энн уже закончили свои дела по дому, а Брэнуэллу делать было нечего, и Шарлотта, конечно, знала, что даже маленькая Энн тоскует по Марии так же сильно, как и она сама.

Ладно, сказала она в конце концов. Идите, поиграйте втроем.

И после полуденного обеда, состоявшего из вареной говядины, репы и яблочного пудинга, трое детей отправились в путь. Лишь когда они перевалили через первый холм, Брэнуэлл рассказал сестрам подробности своего сна. Он сказал, что видел темноволосого маленького мальчика — младше тебя, Энн, — и он был в Понден-кирк и сказал, что там мы могли бы сделать Марию снова живой.

И сейчас Эмили встала и отряхнула платье.

— Что нам нужно сделать?

Дети часто разыгрывали причудливые пьесы (хотя обычно в гостиной дома священника) и часто очень увлекались персонажами и сюжетами; и Эмили была почти уверена, что сейчас им предстоит разыграть экспромтом еще одну из таких пьес; на сей раз на открытом воздухе. Естественно, она вовсе не ожидала, что какой-то ритуал позволит им снова увидеть Марию. Она была почти уверена, что Энн думает точно так же.

А вот насчет Брэнуэлла она не была уверена.

Мальчик уже снова полез к подножию монумента. Он тянулся вперед, хватался за прочно сидящие камни и, скребя ботинками, находил опору в зарослях старого одеревеневшего утесника. Оглянувшись через плечо, он резко вскинул голову, указывая вперед, и крикнул:

— Во сне мы трое…

— Ты видел нас там?

Энн тоже поднялась.

— Без Шарлотты?

Брэнуэлл глубоко вздохнул и громко ответил:

— В моем сне ее не было. Смуглый мальчик показал мне, куда…

Эмили быстро окинула взглядом край плато, возвышавшийся над ними, с юга на север, уделив особое внимание широким черным камням на вершине Понден-кирк, затем она посмотрела на склоны по обе стороны, еще раз на залитую солнцем долину позади и выдохнула. Конечно, никакого смуглого мальчика из сна Брэнуэлла здесь быть не могло.

Энн не пошевелилась.

— Он что, хотел, чтобы она пришла сюда одна?

— Она не сможет, она не бывала здесь.

Брэнуэлл, тяжело дыша, стоял перед нижним рядом каменных блоков и нетерпеливо махал рукой сестрам.

— Шевелитесь!

Девочки переглянулись, потом одновременно пожали плечами, всплеснули руками и осторожно полезли по склону вверх, туда, где ждал их брат.

— Сюда, за угол, — сказал он и скрылся из виду за поросшим мхом блоком выше его роста, который представлял собой грубую колонну под длинной горизонтальной перемычкой.

Добравшись до основания сооружения, девочки увидели, что Брэнуэлл уже заполз в почти квадратное отверстие высотой по пояс; оно вело в узкую пещеру длиной около шести футов, где тут и там торчали из пола длинные угловатые камни, между которыми нужно было пробираться к отверстию в дальнем конце, сквозь которое падал дневной свет. Брат сидел, прислонившись к выступающей полке, касаясь кепкой низкого каменного потолка. Он подвинулся, освобождая место сестрам.

— Ну вот, — сказал он; его голос в тесном пространстве приобрел металлическое звучание. — Тут мы и должны это сделать.

Эмили сняла шляпу, отбросила ее на траву и на четвереньках полезла в дыру. Под руками ощущались влажные, холодные неровные камни; ветерок из долины наполнял пещерку запахом земли и вереска.

Брэнуэлл извернулся, запустил руку в карман брюк, достал перочинный ножик и открыл короткое лезвие.

— Этим ты камень не поцарапаешь, — заметила Эмили.

— Это не для камня, а для нас, — ответил брат. Он сжал левую руку в кулак и аккуратно провел острием поперек старого шрама на тыльной стороне запястья. — Вот так, — сказал он и, указав ножом на гладкую каменную стенку перед собой, провел порезанным местом по камню, оставив там кровавую полоску.

Потом он повернулся, протянул ножик Эмили и сказал, кашлянув, чтобы почистить горло:

— Рядом с моим.

Она смотрела на его руку с размазанным потеком крови и вспоминала, что этот шрам остался от укуса странной уродливой собаки, которую все они приняли за бешеную, но укус зажил быстро и без каких-либо последствий.

Эмили медленно протянула руку и взяла нож.

Она посмотрела на влажный камень с пятном крови Брэнуэлла и покачала головой.

— А тебе нужно молиться, чтобы ты не подхватил чумной мор. — Она взяла почитать у соседей по Понден-хаусу книгу Ричарда Брэдли «Чума в Марселе» и пребывала под глубоким впечатлением от содержавшегося в ней утверждения о том, что болезни переносят микроскопические ядовитые насекомые.

Брэнуэлл пожал плечами.

— Да пожалуйста. Рука заживет, что с нею сделается. А Мария может опять кануть в небытие.

— Она на Небесах, — сказала Энн, которая заползла в пещеру вслед за Эмили.

— И может спуститься оттуда к нам в гости, — добавил Брэнуэлл.

Эмили поджала губы, выдохнула и быстро полоснула ножом по кончику левого указательного пальца. Потом растерла выступившую каплю крови рядом с побледневшим пятном крови Брэнуэлла и, вдруг почувствовав головокружение, прислонилась к каменной стене.

— Два, — констатировал Брэнуэлл, и Энн взяла ножик из руки Эмили.

— Нет, Энн, подожди… — начала было Эмили, но та уже резанула ножом по пальцу. Эмили перехватила ее руку. — Не прикасайся к камню.

— Но ты же прикасалась, — возразила Энн, однако приложила к порезанному месту большой палец другой руки, а потом быстро прижала его к камню.

В небе, вероятно, проплыло облачко, потому что в пещере ненадолго потемнело.

— Ах! — негромко воскликнула Энн.

Эмили быстро схватила ее запястье, встряхнула и лишь потом выпустила.

— А вот и три, — сказал Брэнуэлл.

Энн откинулась на стенку, посасывая палец, и через несколько секунд сказала:

— Это ведь не игра, верно? И это вовсе не имело никакого отношения к Марии. — Она посмотрела мимо Эмили на Брэнуэлла. — А ты об этом знал? Или тот смуглый мальчик из твоего сна солгал тебе об этом? Вот, — продолжала она задумчиво, — почему Шарлотты не было в твоем сне, и почему ее нет сейчас с нами. Там ее тоже не было.

Эмили показалось, будто все тепло покинуло ее тело и она стала холодной, как эта пещера. Пока Энн не заговорила, она думала, что воспоминание, всплывшее, когда она прикоснулась к камню, было ее собственной случайной ассоциацией.

— Да, — сказала она, — тогда мы были втроем. — И добавила, повернувшись к Энн: — Удивительно, что ты помнишь. Тебе ведь было всего четыре года.

Шесть лет назад, всего за несколько месяцев до смерти Марии, Брэнуэлл, Эмили и Энн, в сопровождении Табби, экономки дома священника, отправились после обеда на прогулку по вересковым пустошам. В миле к северо-западу от того места, где они сейчас сидели, их застал внезапный ливень со шквалом, и они кинулись к ближайшему укрытию от ветра — заброшенному каменному фермерскому дому без крыши. Из дверного проема они наблюдали, как завеса дождя тяжело пронеслась по внезапно потемневшим вересковым лугам… а затем холм, с которого они спустились всего несколько минут назад, взорвался.

С грохотом, от которого задрожала земля под ногами, склон Кроу-хилла взорвался брызгами летящих кусков земли, даже валуны взлетели в воздух, и половина склона раскололась и лавиной соскользнула вниз в долину; земля тряслась еще целую минуту, а вода хлынула по новому руслу.

Брэнуэлл забрал нож у Энн, сложил его и убрал. Никто из детей не пошевелился, чтобы выглянуть наружу и посмотреть, не появилась ли Мария на склоне или на плато.

В пробивавшемся в пещеру скудном свете было видно, как Брэнуэлл моргал, будто в растерянности.

— Значит, это был всего лишь сон, — мрачно сказал он. — Фантазия. Нам всем очень не хватает ее.

— Нет, — возразила Эмили и в упор взглянула на брата. — Ты знал, что это будет чем-то вроде… продолжения того дня во время шторма, взрыва на Кроу-хилл. Когда мы поднимались сюда, когда Энн спросила тебя, почему Шарлотта не пошла сегодня с нами, и ты сказал, что она не могла, ее там не было. — Она склонила голову набок и улыбнулась ему, прищурив глаза. — У нас что, сейчас чумной мор какой-то? Кто такой был твой смуглый мальчик?

— Пошли отсюда, — сказал Брэнуэлл. — Это была игра, приключение в Стеклянном городе.

Энн выскользнула вперед ногами из проема в каменном цоколе и осторожно уселась на крутом склоне. Эмили вылезла за ней, надела шляпу, и, когда к ним присоединился Брэнуэлл, дети начали спускаться к тропе, проходившей по дну долины.

— Папе лучше об этом не рассказывать, чтобы не волновался, — сказала запыхавшаяся Энн.

Предыдущие викарии хоуортской церкви не уставали предупреждать прихожан о чертях, которые все еще бродят по этим отдаленным северным холмам, и отец детей в своих проповедях часто подчеркивал ту же духовную опасность. Кроме того, он был более суеверен, чем подобало священнику, и в доме, где обитал с семьей, принимал всевозможные эксцентричные меры предосторожности.

— Да, — согласилась Эмили. — Не стоит беспокоить его… — Она не могла с должной уверенностью закончить: «зря».

Когда трое детей в сумерках вернулись через вересковые пустоши и болотистые луга к дому священника, они рассказали старшей сестре Шарлотте о том, как забрались в пещеру фейри в Понден-кирк, и о ноже, и о крови на камне. Брэнуэлл очень постарался представить все это игрой, вдохновленной бессмысленным сном, но Шарлотта, похоже, расстроилась из-за того, что разрешила им уйти, и повторила предложение Энн — не беспокоить больного отца рассказом о подробностях сегодняшней прогулки.

Как ни странно, хотя четверо детей были тесно связаны своими потерями, общими историями и готовностью жить в отрыве от большинства людей в своей маленькой йоркширской деревне, об этом дне они вспомнили лишь через много лет.

Часть I

Март 1846 года

Но откуда оно явилось, маленькое черное создание, которое добрый человек приютил на свою погибель?[1]

— Эмили Бронте. Грозовой перевал, глава XXXIV

Глава 1

Весенним утром, перед тем как найти возле Понден-кирк раненого мужчину, Эмили Бронте как раз вспоминала о том давнем дне, когда они с Брэнуэллом и Энн забрались туда и оставили отметки своей кровью в пещерке фейри.

В последующие годы сестры и брат Бронте иногда разлучались, когда кто-то из них учился в школе или работал, но эти периоды были короткими, и теперь они все снова жили в доме священника со своим сильно постаревшим и почти слепым отцом. Четыре года назад Эмили провела десять месяцев с Шарлоттой в школе для юных леди в Брюсселе, но вернулась домой, когда умерла их тетя, и теперь, достигнув возраста двадцати семи лет, больше не собиралась когда-либо снова покидать деревню Хоуорт, дом священника и свои любимые безлюдные йоркширские вересковые пустоши.

Энн и Шарлотта успели поработать гувернантками в богатых семьях, но в конце концов обеих уволили. Младшую, Энн, за то, что привязывала непослушных подопечных к ножке стола, чтобы те не мешали ей выполнять свои прочие обязанности.

Довольно долго они надеялись, что Брэнуэллу удастся достичь успеха в качестве художника-портретиста, но, увы, надежды не оправдались.

Он всегда проявлял некоторые врожденные способности к рисованию — в частности, написал маслом групповой портрет сестер и самого себя, где сестры вышли очень похожими, а вот его собственное лицо оказалось неузнаваемым, — и было решено, что он получит профессиональное образование в лондонской Королевской академии искусств.

Итак, ранней осенью, на восемнадцатом году своей жизни, он отправился в первую часть двухдневного путешествия протяженностью в двести миль, имея при себе наличные и рекомендательные письма… Но неделю спустя вернулся домой в Хоуорт без гроша в кармане и заявил, что «жулики» обобрали его еще прежде, чем он добрался до столицы. От подробностей он уклонялся, и Эмили начала подозревать, что он добрался-таки до Лондона, но совершил там нечто такое, чего сам стыдится. Она достаточно хорошо знала своего брата, чтобы не пытаться расспрашивать его об этом.

После этого он перепробовал различные занятия, которые могли бы дать некоторый заработок. Шесть лет назад он недолго проработал репетитором, но был уволен из-за пьянства, затем работал на новой железнодорожной станции в Галифаксе, но потерял работу, когда выяснилось, что записи в его бухгалтерских книгах состоят в основном из стихов и рисунков.

Брэнуэлл и Шарлотта всегда были очень близки, и разлуки этому не мешали. Какое-то время они вместе сочиняли истории, действие которых разворачивалось в вымышленной стране Ангрия, и подписывали свои работы инициалами «ДД» или «МД» — «Для двоих» или «Мы двое».

Но в прошлом году он внезапно лишился места в имении Торп-грин, в двадцати милях северо-восточнее Хоуорта, и с позором вернулся домой. Мистер и миссис Робинсон наняли его воспитателем к своему маленькому сына, а он, по собственным словам, влюбился в жену своего работодателя, и мистер Робинсон выгнал его из дома. Прошедшие с тех пор девять месяцев он беспробудно пил, и в эти дни Шарлотта с трудом выносила его присутствие.

Про себя Эмили задавалась вопросом о точных обстоятельствах его увольнения — мистер Робинсон в гневном письме угрожал «обнародовать» какие-то неназванные поступки Брэнуэлла, явно имея в виду нечто более отвратительное, гораздо более безбожное, чем просто заигрывание с замужней женщиной.

Пытаясь хоть как-то заработать деньги, не покидая дом, три сестры потратили тридцать один фунт на то, чтобы напечатать тиражом в тысячу экземпляров книгу своих стихов под псевдонимами: Каррер, Эллис и Эктон Белл. Книга должна была выйти в свет через два месяца. И хотя мальчиком Брэнуэлл вместе с ними писал стихи и рассказы, они ничего не говорили ему о своем новом литературном начинании, что было нетрудно, поскольку в последнее время он спал до полудня, а вечера проводил в «Черном быке», гостинице, расположенной всего в сотне ярдов по дороге, уходившей вниз от парадной двери пасторского дома, сразу за хоуортскими кладбищем и церковью. Вроде бы рукой подать, но ему частенько требовалась помощь, чтобы вернуться домой.

Почти каждый день, в любую погоду, Эмили уходила из дома и гуляла, иногда целый день напролет, со своей собакой, большим бульмастифом по кличке Страж; но почти никогда не отваживалась спускаться в деревню. Она уходила на запад, прочь от церкви, кладбища и дома священника по вересковым пустошам. Вот и сегодня она шла по знакомым тропинкам и продуваемым всеми ветрами холмам к Понден-кирк.

Она часто задумывалась о том, что же на самом деле они с Энн и Брэнуэллом сделали шестнадцать лет назад, оставив на камне мазки своей крови. Дважды за прошедшие с тех пор годы — оба раза это случалось на закате, когда она спешила домой, — она мельком вроде бы видела маленького мальчика, стоявшего на вершине Понден-кирк; оба раза она останавливалась, чтобы присмотреться повнимательнее, и оба раза убеждалась в том, что ей померещилось: иллюзия распадалась на части и рассеивалась, как стая ворон.

В этот яркий солнечный день, вскоре после рассвета, ее, как обычно, разбудил пистолетный выстрел, который ее отец зачем-то делал каждое утро, выходя во двор церкви. Бросив взгляд в окно, она поняла, что сегодня подходящий день для прогулок на свежем воздухе, надела длинное шерстяное платье и поспешила вниз.

Она приготовила овсянку для себя и сестер, пообещала Табби, что вымоет кастрюлю и посуду, когда вернется, и обулась в сапоги. Ей казалось, что ветер, сотрясавший окна дома священника, временами доносил звуки дикой, отдаленной музыки — однообразной, атональной, как будто более древней, чем привычные человечеству тональности и гаммы, — и, когда Эмили, торопливо надев пальто, вышла на улицу, она почувствовала, что сегодня может чуть ли не танцевать под нее. Страж трусил рядом с ней через двор к дороге, отгороженной от него стеной, поднимал огромную голову и энергично принюхивался, как будто тоже нашел в ветре что-то волнующее.

Вскоре эта пара свернула с дороги на извилистую овечью тропу. Всего несколько недель назад луга были покрыты снегом, и черные линии каменных загородок образовывали четкие, широко раскинувшиеся геометрические узоры на фоне далеких холмов, но этим утром путь змеился среди раскинувшихся на многие акры зеленых трав, волнуемых ветром. Ветер развевал юбку Эмили и трепал распущенные по плечам каштановые волосы. Она была самой рослой в семье, имела крепкое, даже атлетическое сложение, а ее сильное, хоть и невыразительное, лицо благодаря постоянным прогулкам покрывал загар.

Скоро дом священника скрылся из виду; Эмили по привычке окидывала взглядом склоны холмов, призывала к осторожности зайцев, скакавших на открытых берегах бурливого ручья Слейден-бек, где их заметил бы пролетающий ястреб. Она широко обогнула древний стоячий камень, неизвестно почему носивший имя Боггартс-грин. Когда они удалились от дома по холмам на пару миль, ветер сменился на северный и сделался заметно холоднее. Страж приостановился на мокром камне, торчавшем из ручья, где ветер, заплутавший среди холмов, кружился вихрем, вскинул голову и зарычал.

Так он вел себя порой, когда им с хозяйкой случалось оставаться в полях затемно, и в такие моменты Эмили думала о боггартах, гитрашах и баргестах, легендарных чертях, которые, согласно местному фольклору, бродили по ночам по вересковым холмам и долинам, но ведь сейчас колышущийся вереск на гребнях холмов сиял в лучах утреннего солнца бледно-фиолетовым блеском.

Но она доверяла собаке, и, когда тропинка на дальнем берегу ручья поднялась на высокий пригорок, оглядела неровный горизонт позади себя, длинный подъем впереди и смогла увидеть у подножия подъема на Понден-кирк фигуру, которая, по-видимому, ползла на четвереньках в зарослях папоротника. Существо вряд ли было животным, так как двигалось слишком неуклюже.

Щелкнув языком — это был сигнал Стражу не убегать вперед, а держаться рядом с нею, — Эмили быстро, но осторожно стала спускаться мимо выступавших из земли камней на дно долины. Она почти сразу же потеряла фигуру из виду в густых папоротниках и разглядела раненого мужчину, лишь когда до него оставалось не более дюжины ярдов.

Он медленно, с явным трудом полз в южном направлении, пересекая поле зрения Эмили слева направо. Видно было, что правый рукав его черного пальто из хорошего сукна оторван у плеча, а левая штанина брюк потемнела от крови. Если у него и был какой-то головной убор, то он давно потерял его, но лица нельзя было разглядеть из-за густой гривы волос, закрывавших его до самого подбородка.

Страж снова зарычал, и незнакомец резко дернулся направо, навстречу Эмили и собаке. Оказалось, что он сжимал в окровавленном левом кулаке нож и сейчас поднял его. Эмили обратила внимание, что оружие было не обычным, а имело очень широкий, раздвоенный посередине вдоль клинок.

Страж весь подобрался и изготовился к броску, но Эмили снова щелкнула языком, приказав ему остановиться, и пес замер, чуть вздрагивая от напряжения.

Эмили, нахмурившись и закусив губу, рассматривала незнакомца. Он был, похоже, выше ее ростом, крепкий, и теперь, когда он поднял голову, было видно, что лицо у него смуглое, как у валлийца, если не испанца или португальца. Она предположила, что кружок черной материи на ленточке, закрывший часть морщинистой щеки, должен был прикрывать глаз, хотя оба карих глаза были в порядке и сейчас яростно смотрели на нее. А на обоих клинках странного ножа были отчетливо видны потеки не успевшей еще запечься крови.

Страж застыл в настороженной позе, вздыбив шерсть на загривке.

Эмили огляделась по сторонам, но не увидела никаких следов присутствия кого бы то ни было, кто мог поранить этого человека; возможно, убийцы забрались выше, на плато, но ведь с нею был Страж.

— Вы сильно ранены? — спросила она и утвердительно добавила: — Вам нужен доктор.

— Мне нужно, — ответил незнакомец сквозь стиснутые зубы, — поскорее убраться с открытого места. — Он говорил басовитым, рокочущим голосом, и акцент у него был не местный; Эмили решила, что он скорее похож на французский. Мужчина подтянул левую ногу и уперся правой ладонью в мягкую землю. — Я могу встать… и могу идти.

Эмили часто выхаживала раненых птиц, которых находила в полях, даже ястребов; она определенно не могла бросить на произвол судьбы человека в таком состоянии.

— Идти вы не можете, — возразила она. — Уберите нож.

Он вздохнул.

— На Кирк кто-нибудь есть?

Эмили быстро обвела взглядом массивное черное каменное сооружение и, слева и справа от него, край плато. Чистейшее голубое небо позволяло рассмотреть каждую выбоину камня, каждую ветку — и там не было никаких признаков движения.

— Нет, — сказала она и вспомнила (далеко не в первый раз), что словом «кирк» в Шотландии сплошь и рядом называют церковь и что это слово точно так же употребляли когда-то здесь, на севере Англии. Черный монумент представляется постройкой, а не природным каменным образованием — церковью, но какого рода был бог, которому она посвящалась?

— На вас кто-то напал? — спросила она. И не получила ответа.

Он приподнялся на выпрямленной правой руке и одном колене и теперь с большими усилиями подтягивал под себя вторую ногу. По морщинам, избороздившим лицо, стекали струйки пота.

Рука подломилась, и он рухнул наземь, ударившись правым плечом.

Тяжело, с хрипом, дыша, он протянул в сторону левую руку, и через несколько секунд Эмили приблизилась и взяла у него нож. Его обтянутая кожей рукоять была липкой от крови, и она просто бросила оружие на землю.

К удивлению Эмили, Страж отвернулся от нее и раненого незнакомца и теперь рычал и скалил зубы на нож.

Незнакомец с превеликим трудом, шатаясь, начал подниматься. Эмили подняла руку, останавливая Стража, присела на корточки слева от мужчины и крепко взяла его правой рукой под локоть.

— Насколько быстро нужно убраться?

— Э-э… быстро.

Она обхватила его одной рукой за талию и забросила его левую руку себе на шею, затем перевела дух и выпрямила ноги. Раненый был тяжел, но она смогла подняться сама и поднять его.

Они побрели вперед; мужчина старательно упирался башмаками в землю, пытаясь снять со своей незваной спутницы хоть часть собственной тяжести. Страж трусил совсем рядом с ним, непрерывно, чуть слышно, утробно рычал и то и дело, оборачиваясь, глядел назад.

— Помогайте ногами, — сказала, тяжело дыша, Эмили, — соберитесь с силами. Там… — она тряхнула головой, пытаясь сбросить с глаз растрепавшиеся волосы, — справа от нас, среди скал есть проточина.

Незнакомец с трудом перевел дух и повторил явно озадачившее его местное слово:

— Проточина…

— Ручей. Вода. Переставляйте ноги и немного сгибайте колени! Я промою ваши раны… может быть, получится перевязать… и приведу помощь.

До узкого ручейка нужно было пройти пару сотен футов вниз по склону, и Эмили пришло в голову, что проще было бы просто скатить его к воде.

— Я… обойдусь без помощи, — сказал он.

— Я вижу.

Он медленно, то и дело останавливаясь, ковылял вниз по склону, но большая часть его внушительного веса все же приходилась на Эмили.

— Кроме как от тебя, — признал он, — но лишь до тех пор, пока мы не доберемся до вашего ручья. — Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, крепко зажмурив глаза, а затем решительно сделал очередной шаг. — А потом… возвращайся к своим овцам. Я не… — Он сморгнул стекавший на глаза пот и затуманенным взором уставился вперед. — Если вернешься, меня здесь не будет.

У Эмили хватило сил ответить:

— Посмотрим. — Несмотря на холодный ветер, путавший ее повлажневшие волосы, ей было так жарко в длинном шерстяном платье и пальтеце, что она обливалась потом.

Через несколько минут они добрались до узкого ручья. Среди пышного тростника, росшего вдоль берега, торчали под разными углами несколько больших острых гранитных валунов, и Эмили, идя вслед за Стражем между ними, осторожно спустилась со своей ношей, и в конце концов оба сели наземь, подмяв высокую густую траву. Всего в нескольких футах под ними струилась по камешкам, пригибая водоросли, прозрачная вода. Ручей был настолько узок, что Эмили могла бы перепрыгнуть через него.

Она высвободилась из-под руки своего подопечного, встала и потянулась. Страж ткнулся большой головой в ногу хозяйки и попытался отодвинуть ее, как бы желая сказать, что их дела здесь закончены.

Эмили потрепала пса по голове и обратилась к раненому незнакомцу:

— Вы сможете сползти вниз?

Он, ничего не говоря, уперся обеими руками в землю и, отталкиваясь, съехал к ручью, так что его башмаки оказались в воде.

От резкого движения его спина выгнулась, кулак погрузился в грязь. Он медленно расслабился.

— А теперь, — сказал он, переводя дух, — иди, девушка, домой.

Она определенно не имела намерения заводить с ним знакомство, но и не собиралась бросать его здесь — по крайней мере, пока не сделает все необходимое с ее точки зрения. Поняв, что он принял ее за сельскую пастушку, она коротко бросила:

— Эмили.

Она спустилась к сидящему мужчине, слева от него; Страж осторожно слез следом и настороженно встал справа. Эмили поднялась на цыпочки и обвела взглядом залитые солнцем ближние холмы и край плато. Никакого движения все так же не было, и она нагнулась к сидящему мужчине.

Тот, похоже, встревожился из-за того, что она все еще не ушла. Он надвинул нашлепку на левый глаз, хотя, несомненно, вполне хорошо видел им, и сказал:

— Да, конечно… Алкуин… да… А теперь идите.

От Эмили не ускользнуло, что он заговорил несколько вежливее.

— Как вы себя чувствуете? — Она принялась расстегивать его пальто, и, когда он попытался остановить ее, просто отодвинула его окровавленную руку. — Я знаю, кто такой Алкуин. Это был приближенный советник Карла Великого.

Мужчина успел более или менее отдышаться и сейчас, повернув голову, чтобы видеть Эмили правым глазом, впервые за все время общения пристально уставился на нее.

— Да. — И мужчина, с явной неохотой (ему по-прежнему хотелось, чтобы она ушла), спросил: — Вы ирландка? Гласные у вас звучат совершенно так же, как их произносят в графстве Даун.

Эмили уже расстегивала пропитанный кровью жилет и видела сквозь прореху в материи широкую рану на боку мужчины. Хорошо хоть, из нее не было сильного кровотечения.

— Топ-уитенс находится в миле к югу отсюда, — сказала она. Заметила его недоуменный взгляд и пояснила: — Это ферма. И позову мистера Сандерленда и его сыновей, чтобы они перенесли вас к себе. Вам необходим врач: рану нужно обработать, чтобы она не загноилась, и зашить.

— На мне все быстро заживает.

— Но только не такие вещи. — Ему явно не грозила немедленная смерть, и Эмили окинула его испытующим взглядом. — А вот ваш глаз, насколько я смогла разглядеть, в полном порядке, так что вы можете снять повязку.

— Это… так положено.

Она отбросила в сторону полу расстегнутого пальто, чтобы посмотреть, нет ли других ран, и он перехватил ее руку. В тот же миг Страж наступил громадными передними лапами ему на грудь; Эмили ощущала почти неслышное рычание собаки, передававшееся вибрацией через руку Алкуина.

Он выпустил ее руку и медленно опустил свою, не сводя моргающих глаз с зубищ Стража. Когда пес отступил на шаг, он повернул голову к Эмили и спросил:

— Этот шрам у вас на руке… это ожог?

Она кивнула.

— Утюгом.

— Тем, которым гладят рубашки? — Он вновь перевел взгляд на неровные белые пятна на костяшках ее пальцев. — Наверное, вы не глядя схватились за него.

— Не иначе.

Его лицо и кисти рук были сильно исцарапаны, но единственная серьезная рана, похоже, находилась на боку. Она расстегнула последние пуговицы жилета, чтобы получше рассмотреть рану, но ее скрывали присохшие клочья рубахи. На сей раз он не рискнул оттолкнуть ее руку, а лишь прорычал:

— Проклятие! Да оставьте же!

Грубость она пропустила мимо ушей, но поняла, что он не примет от нее больше никакой помощи. К тому же ей самой было ясно, что раненому нужен более опытный медик, нежели она. Она выпрямилась и отряхнула с юбки землю и листочки папоротника.

— Я скоро вернусь с Сандерлендами.

Он поморщился и мотнул головой.

— Думаю, мне стоит попросить у вас прощения… мисс Эмили! Но… — Он осторожно, испытывая свои возможности, принял сидячее положение. — Ах! Избавьте себя от лишних трудов — меня здесь не будет. — Он поморщился, взялся за бок, но так и остался сидеть. — Так вы ирландка?

— Мой отец. — Эмили шагнула вверх по берегу; Страж следовал за нею буквально вплотную. — Он приехал сюда сорок с лишним лет назад.

— Сорок лет… погодите… — Алкуин повернулся и вновь уставился на нее, похоже совсем забыв о ране в боку. — Шрам на вашей руке… скажите, фамилия вашего отца — Бранти, да? — Действительно, их фамилия была Бронте, и Эмили удивилась почти точной догадке этого человека, но сохранила невозмутимое выражение на лице. А он продолжал: — Скажите, а он знает Валлийца? — Не получив ответа и на этот вопрос, он снова растянулся на спине. — Это все чепуха, дитя мое, — сказал он, снова перейдя на фамильярный тон. — Тебе совершенно нечего здесь делать. Вот и беги к своим овцам.

В первый миг Эмили захотела спросить этого Алкуина, что он знает об их семье и почему его интересовало, имеет ли ее отец какое-то отношение к Уэльсу — но это повлекло бы за собой и другие вопросы и ответы, из чего выйдет непредсказуемое и, безусловно, нежелательное сближение с этим странным незнакомцем.

— Мы вернемся через час с небольшим, — сказала она. — Прижмите руку к ране, чтобы кровь шла не так сильно.

Его глаза были закрыты, и он вяло отмахнулся рукой от нее.

— Она уже остановилась. Уходите же, ради всего святого.

Эмили поднялась на ровное место и в очередной раз обвела взглядом горизонт. В суровом ландшафте все так же не наблюдалось никакого движения, лишь холодный ветер гонял волны по вереску на склонах холмов, и она, в неизменном сопровождении Стража, который теперь не отходил от нее ни на шаг, широкими шагами направилась на юг.

Минут двадцать они с псом торопливо шли в одном направлении по тропинке, тянувшейся вдоль восточного склона Миддлмур-клуфа, а когда дорога поднялась на пригорок, переходивший в подножие холма, на вершине которого находилась ферма Топ-уитенс, Эмили остановилась и посмотрела назад, туда, где на несколько миль раскинулись желтовато-зеленые холмы. Понден-кирк отсюда нельзя было увидеть.

Страж убежал немного вперед, но тут же вернулся и ободряюще лизнул руку хозяйки.

— Погоди, малыш, — сказала она и, подняв руку, внимательно рассмотрела шрам на тыльной стороне ладони. Любой с первого взгляда решил бы, что это ожог — но, может быть, там все же видны и старые следы от зубов?

Как-то раз, на вечерней заре — уже семь лет тому назад — на кладбище, что рядом с церковью, забежал странный пес и прямо перед домом священника вступил в драку со Стражем. Чужак, мускулистый, короткомордый мастиф цвета красного дерева, походил на бордосских догов, которых она позднее видела в Брюсселе, но отличался от них более крупной головой и более длинными ногами, да и следы от них были шире. А еще больше он походил на ту собаку, которая покусала Брэнуэлла за четырнадцать лет до того.

Сейчас Эмили оскалилась, вспомнив, каким образом прервала ту драку. Она как раз гладила, но бросила свое занятие, схватила подвернувшуюся перечницу, сбежала с крыльца, перепрыгнула через низкую стенку, огораживающую кладбище, и сыпанула черный порошок в морду странному мастифу. Зверюга умчалась куда-то в поля, но, перед тем как убежать, все же успела ухватить зубами тыльную сторону ладони девушки. Она побежала в кухню, промыла рану водой, а потом взяла утюг, подсыпала туда свежих, еще не прогоревших угольев, приложила подошву к ране и пять секунд держала, превозмогая мучительную боль.

Вспомнив о том происшествии, она сжала кулак и присмотрелась получше. Потом плюнула на палец, смочила пятно засохшей крови Алкуина и постаралась стереть ее пучком травы.

— Думаешь, он умирает? — спросила она Стража. — Сам он так не считал.

Она выпрямилась, осмотрела со всех сторон руку, чтобы убедиться, что на ней не осталось крови, и зашагала дальше вверх по холму, к Топ-уитенс.

Когда она привела к ручью под стоячими камнями мистера Сандерленда и двух его сыновей, Алкуина там не было, как он и говорил, но следы крови на траве и отпечатки обуви подтверждали рассказ Эмили. Мистер Сандерленд пригласил ее разделить с его семейством дневной обед, но ведь они были практически незнакомы, и она с ужасом думала о том, что придется сидеть среди них, они будут пытаться вовлечь ее в беседу, которую надо будет поддерживать. Даже подойти к их воротам стало для нее изрядным испытанием.

Она с суховатой вежливостью отклонила приглашение, отказалась также и от того, чтобы кто-нибудь из сыновей Сандерленда проводил ее домой.

Они со Стражем опять вернулись к Понден-кирк, а оттуда направились через поля и ручьи по отлично знакомой дороге, которая в конце концов должна была привести их в дом священника. На этом пути Эмили остановилась там, где впервые увидела Алкуина, и, несмотря на явное неодобрение Стража, подобрала необычный нож.

Глава 2

Вернувшись домой, Эмили обнаружила, что Энн оставила ей порцию баранины с картофельным пюре и маринованными огурцами, а для Стража — баранью кость.

Когда Эмили, повесив пальто, вошла в кухню, там сидел Брэнуэлл, листавший «Блэквудс мэгэзин»; судя по состоянию рыжей шевелюры и жиденькой бородки, он лишь недавно встал с постели.

В руках у него был свежий номер журнала. Блэквудские издатели неизменно игнорировали письма Брэнуэлла с предложениями писать для журнала статьи, которые, как он уверял, будут несравненно лучше тех, что там публикуются, но все равно он внимательно читал каждый выпуск — семья заимствовала журналы у церковного сторожа — и, вероятно, хранил надежду, что когда-нибудь будет отмечен на страницах журнала как великий писатель… или художник… или, может быть, политик.

Из холла вошла Шарлотта с недошитым платьем в руках.

— Папа спрашивал, куда ты подевалась.

Брэнуэлл уставился на Эмили сквозь маленькие круглые очки.

— С тобой что-то приключилось? Ты что, опять сушила платье на могильном памятнике?

Эмили села за стол напротив брата. Несомненно, вторую половину дня он будет в беспричинном раздражении слоняться по дому, а в сумерках спустится в «Черный бык». Она обвела сестер взглядом широко раскрытых глаз, обещая рассказать все попозже; сейчас же она просто сказала Шарлотте:

— Пошла на запад, а потом обратно на восток.

Шарлотта кивнула и тут же рявкнула на Брэнуэлла:

— Мы то и дело находим по утрам твое пальто за дверью.

Энн поймала взгляд Эмили и прикоснулась к своему запястью. Эмили посмотрела вниз и увидела на рукаве пятно крови. Она поспешно подвернула манжет.

Брэнуэлл, моргая, посмотрел на Шарлотту.

— В эти холодные ночи, — протянул он, — я порой оставляю там свое пальто на тот случай, если оно вдруг понадобится какому-нибудь обнищавшему привидению.

Табби, экономка, вошла со двора, услышала его слова и ехидно проворчала:

— Смотри, как бы им не понадобились заодно и твои брюки.

Эмили быстро расправилась с запоздавшим обедом, встала из-за стола, и тут нож Алкуина выпал у нее из кармана платья и с грохотом упал на каменный пол.

Брэнуэлл наклонился и поднял его. По крайней мере, лезвия были чистыми: Эмили несколько раз воткнула нож в землю, чтобы очистить от крови, прежде чем положить в карман. А кожаная рукоять к тому времени, когда она подобрала его, уже высохла.

— Я нашла это, — пояснила она.

— Непохоже, чтобы он долго валялся под дождями, — заметил Брэнуэлл. Он потрогал пальцем острия лезвий; его рука дрожала — но в последнее время его руки дрожали почти всегда. Он кашлянул и добавил: — Вроде бы я видел такой в Лондоне.

— В Лондоне? — повторила Эмили, заинтригованная столь неожиданным признанием того, что одиннадцать лет назад он все же ездил в Лондон, а не вернулся с полдороги из-за ограбления. — И где же в Лондоне?

Брэнуэлл воровато огляделся и положил нож на стол.

— Уже не помню.

Вроде бы никто больше не обратил внимания на эту оговорку. Шарлотта пробормотала что-то насчет того, что в последнее время память стала изменять брату.

— Это просто… лежало на дороге, — сказала Эмили. — Папа у себя в кабинете?

Энн кивнула и невольно вздернула брови, предвкушая рассказ о том, каким образом сестра заполучила пятно крови на блузке и как в действительности обрела этот странный нож. Эмили забрала его у брата, как только встала из-за стола.

Отцовский кабинет находился по другую сторону просторной прихожей; Эмили постучала и вошла.

Старый Патрик Бронте сидел за столом, на котором горела яркая масляная лампа, и, наклонив голову и прищурив глаза, рассматривал через увеличительное стекло блокнот, в котором издавна записывал тезисы для проповедей. Его подбородок был погружен в многослойный шелковый шарф, который он носил постоянно, наматывая его по часовой стрелке каждый день от Рождества до летнего солнцеворота, а потом, до Рождественского сочельника, — против часовой стрелки.

Когда он посмотрел в сторону двери поверх своих почти бесполезных очков, Эмили сказала:

— Сегодня утром я нашла около Понден-кирк, в лугах, раненого мужчину.

— О? — Отец нахмурился и отложил в сторону блокнот. — Он был тяжело ранен?

— В первый момент я подумала, что да. У него на боку была рана, показавшаяся серьезной, — сказала дочь, и добавила: — Но она не помешала ему уйти, пока я ходила за помощью к Сандерлендам. Я немного поговорила с ним; похоже, наша фамилия ему знакома, хоть он и произносил ее неправильно: Бранти.

Отец открыл было рот, но ничего не сказал, и Эмили продолжила:

— Он спросил, понятия не имею к чему, связаны ли вы как-то с валлийцами.

Отец все так же молчал, уставившись на нее почти незрячими глазами. Она поспешно добавила: — Может быть, он просто хотел узнать, понимаете ли вы валлийский язык. Он был похож на валлийца: смуглый такой.

Отец ухватился за край стола и пошаркал туфлями по полу, как будто собирался встать или — вдруг пришло в голову Эмили — удостовериться в материальности своей комнаты, своего дома.

— Он разговаривал грубо, — сообщила она, чтобы прервать молчание. — По крайней мере, резко. — Она покачала головой. — Но вроде бы вполне понятно.

— Ты сказала: около Понден-кирк?

— У подножия склона.

— Закрой дверь.

Она вошла в комнату и остановилась перед окном.

— Ты что-то принесла.

Дверные петли поворачивались беззвучно, зато язычок замка звонко щелкал; услышав этот звук, отец откинулся в кресле. Эмили подошла к столу и положила нож на лист промокашки.

— Он уронил. Это нож. На нем была кровь.

Отец нащупал нож, медленно провел пальцами по всей его длине, от головки рукояти до конца сдвоенных лезвий, не прикасаясь к острию, и убрал руку. Потом он встал и подошел к окну, смотревшему на кладбище.

Остановившись и глядя в стекло, он спросил:

— Скажи, он… у него были оба глаза?

Вопрос изумил Эмили.

— Да. Но он все равно носил повязку, прикрывая один глаз. Сказал, что так положено. Вы что-то знаете об этом?

— Что еще он говорил?

— Как я поняла, он решил, что ошибся насчет вашей фамилии: он сказал что-то вроде того, что, если бы он был прав, меня здесь не было бы.

Старый Патрик повернулся к дочери; его седая голова силуэтом выделялась на фоне солнечного пейзажа.

— Думаю, Брэнуэлл сегодня вечером отправится в «Черный бык». Когда он уйдет, у меня — я так полагаю! — найдется что рассказать тебе, Шарлотте и Энн. Ну, а пока, — негромко продолжил он, вернувшись в кресло, — побудьте, девочки, в гостиной или в кухне, — он невесело улыбнулся, — и мир оставьте темноте и мне.

Эмили узнала строку из «Элегии, написанной на сельском кладбище» Томаса Грея. Вероятно, слова родились благодаря запомнившемуся отцу до последних мелочей виду из окна, но, когда она открыла дверь и вышла в прихожую, недоброе предчувствие, лишь смутно ощущавшееся, когда она шла к отцу, сделалось куда сильнее.

По пути в кухню она глубоко вдохнула, выдохнула, а потом вздернула брови, чтобы разгладить хмурую складку, появившуюся было между ними.

Брэнуэлл все так же сидел, уставившись в журнал, но его мысли полностью занимал двухлезвийный нож.

«Очень похожий нож я видел в церковной ризнице, — думал он, — и с тех пор, Эмили, прошло уже десять лет».

Но с какой стати подобная штука будет валяться на луговой тропинке? И чья кровь испачкала твой рукав, Эмили?

Когда она вновь вошла в кухню, ножа при ней уже не было, и, как ни старалась она сохранить невозмутимость, Брэнуэлл уловил тревогу и в напряжении ее ничем не занятых рук, и в положении плеч. Несомненно, и Энн, и Шарлотта тоже заметили все это — но никто из сестер больше не говорил с ним ни о чем серьезном.

Он поднялся и протиснулся, навстречу Эмили, в прихожую (успев обидеться из-за того, что ему пришлось прижаться спиной к дверному косяку) и быстро прошел мимо отцовского кабинета к входной двери. Распахнув ее, он поежился от холодного воздуха, который сразу ударил ему в лицо и забрался под воротник, но заставить себя вернуться за пальто он не мог. Сунув руки в карманы брюк, он сбежал по ступенькам на мощеную дорожку, прошел через скудный садик Эмили и Энн к барьеру, ограждавшему кладбище, и переступил через него.

Вид кладбища заставил его обратить внимание на привычный, почти непрерывный стук зубила, доносившийся из камнерезной мастерской, где Джон Браун, исполнявший одновременно обязанности могильщика и пономаря, высекал буквы и цифры на памятниках для свежих могил.

Брэнуэлл позволил своему меланхолическому взгляду пробежаться по старым надгробьям. Тут и там возвышались стоячие памятники, но большую часть могил покрывали приподнятые над землей прямоугольные плиты, уложенные плашмя; пиная ногами кучки оставшихся прошлогодних листьев, он прошел между похожими на столы надгробий к одному из самых дальних и сел на холодный камень.

Он рассматривал ладонь трясущейся правой руки и думал: мог ли тот извращенный обряд, который они назвали крещением, последовать из Лондона за мною сюда?

Он отправился в двухдневное путешествие в Лондон восемнадцати лет от роду и витал в облаках, куда его возносили заполнявшие ум фантазии: как он поразит наставников Королевской академии художеств рисунками, которые везет с собой, как ему незамедлительно предложат писать портреты лордов и адмиралов и очень скоро он заживет той же блистательной жизнью, что и Нортенгерленд, его вымышленное alter ego из романов, которые тогда они с Шарлоттой писали вдвоем.

Но к тому времени, когда карета добралась до Брэдфорда, фантазии уже казались ему более похожими на миражи. Даже обычные люди, ожидавшие лондонского дилижанса в отеле «Белый лебедь», слишком явно принадлежали к реальному миру — целеустремленные, ответственные, знающие свое дело, — и Брэнуэлл уже не мог представить среди них вымышленную фигуру Нортенгерленда.

А на следующий день его совсем подавила грубая реальность большого Лондона: необъятность собора Святого Павла на Ладгейт-хилл, внушительный неоклассический Сомерсет-хаус, где как раз и располагались учебные заведения Академии, бесконечные широкие бульвары, запруженные громыхающими кебами, экипажами и деловитыми пешеходами.

У него были рекомендательные письма к ряду влиятельных художников и секретарю Королевской академии, но он не обратился ни к кому из них. Его отец, тетя и несколько друзей семьи наскребли для него денег на еду, жилье и книги на первый месяц — и за три дня он потратил практически все на ром, ростбиф и сигары в таверне «Касл» в Хай-Холборне.

Таверна «Касл» оказалась теплым, дружелюбным прибежищем. Владел заведением бывший чемпион по боксу, а посетителями были журналисты, любители бокса и приезжие, такие же, как он сам. И в этой нетребовательной компании ему удавалось блистать.

Обаятельный и остроумный юноша прекрасно дополнял любую компанию выпивох, всегда был готов пошутить или привести подходящую литературную цитату и благодаря своей обширной начитанности мог разумно рассуждать на любую тему, от истории до спорта и политики. Он рассказывал собеседникам анекдоты о диких землях Йоркшира, он рассказал историю о том, как его десять лет назад укусила уродливая и, по-видимому, бешеная собака. Он пояснил, что это обошлось для него без последствий, но не стал говорить о том, что тогда ему целый месяц снились кошмары.

История привлекла внимание хорошо одетого мужчины, который наблюдал за ним, сидя чуть поодаль, и поспешно вышел, как только рассказ закончился.

Но незадолго до закрытия таверны незнакомец вернулся в сопровождении моложавого светловолосого священника в сутане и при воротничке; указав священнику на Брэнуэлла, он сразу же снова ушел.

Священник присоединился к группе новых друзей Брэнуэлла, задал несколько вопросов, уточняя подробности его жизни в Йоркшире, и вскоре отделил Брэнуэлла от компании, собравшейся у стойки, и увел за угловой стол.

Он представился преподобным Фарфлисом, а Брэнуэлл, у которого спьяну пробудилась осторожность, сказал, что его зовут Нортенгерленд.

Фарфлису хотелось как можно больше узнать о странной собаке, укусившей Брэнуэлла. Он расспрашивал о самочувствии после укуса, «заражении… тревожных снах?..» и улыбался, когда Брэнуэлл неловко пытался доказывать, что ничего этого не было.

«В тот день вы были отмечены, — сказал ему Фарфлис, — нечеловеческой силой».

Брэнуэлл попытался перевести разговор на другую тему, но Фарфлис тут же задал еще один вопрос: «Видел ли он смуглого мальчика возле Понден-кирк?»

Брэнуэлл лишь через несколько секунд сообразил ответить на это: «Во сне». И мысленно добавил: «И еще раз — на кладбище, где он босиком стоял в снегу».

Фарфлис откинулся на спинку стула. «Вы, мистер Нортенгерленд, причастны к избранным. Хотите обрести власть над людьми и внушать им страх? Пойдемте со мною и примите крещение».

«Я крещен».

«Не тому владыке. Пойдемте».

Если бы разговор не вписывался так идеально в печальные мелодраматические фантазии о графе Нортенгерленде, обитающем в воображаемой стране Ангрии — гнев среди гнева![2] — Брэнуэлл, скорее всего, пожелал бы этому человеку спокойной ночи.

На улице Фарфлиса ждал наемный экипаж; Брэнуэлл покорно последовал за новым знакомым и сел рядом с ним. Холодный ночной воздух несколько развеял алкогольные пары в его голове, и он заверил себя, что пока что не принял на себя никаких обязательств.

Место назначения оказалось всего в десяти минутах езды — узкая, по-видимому заброшенная, псевдоготическая церковь на улице Сент-Эндрю. Отпустив экипаж, Фарфлис провел Брэнуэлла через сломанную кованую калитку, вдоль бокового фасада здания, где лежала глубокая тень, к двери ризницы. Во время непродолжительной поездки Брэнуэллом овладела тревога, и сейчас он уже был почти готов убежать обратно на улицу и искать кеб, но Фарфлис постучал в дверь, и почти сразу же им открыла темноволосая молодая женщина, облаченная в белую шелковую мантию и держащая в руке фонарь; она улыбнулась Брэнуэллу, отступила в сторону, и Брэнуэлл очнулся лишь после того, как вошел следом за молодым священником в помещение с высоким потолком. Аромат мимозы смешивался с запахами лампового масла и старого дерева.

Единственным источником света был фонарь женщины; она поставила его на длинный стол, уходивший в темноту. У стола стояло не менее дюжины кресел, и лишь через несколько секунд Брэнуэлл разглядел, что все они свободны. Вдоль одной стены выстроились книжные шкафы, а на противоположной, плотно соприкасаясь резными позолоченными рамами, висели потемневшие от времени картины. Казалось, что комнатой пользуются — несмотря на то впечатление, которое церковь производила снаружи, — но он видел в воздухе пар от дыхания.

Женщина извлекла из складок своей мантии какой-то странный нож, и Брэнуэлл отступил на шаг к двери, где стоял Фарфлис, но она просто положила его на стол рядом с маленьким, ничем не прикрытым стеклянным кувшином. Брэнуэлл разглядел, что широкий обоюдоострый клинок ножа был разделен вдоль промежутком в дюйм и рукоять была очень простой, из рифленой стали.

Женщина села в одно из кресел и жестом предложила Брэнуэллу занять другое, рядом с нею; после нескольких секунд колебаний он нерешительно подошел и занял указанное место.

Фарфлис перешел на другую сторону стола и исподволь заговорил о своем религиозном ордене, который он назвал Косвенным. Он говорил о «двуедином» боге, что, по мнению Брэнуэлла, означало бога в двух лицах, поскольку христианская троица описывалась словом «триединый». Фарфлис сказал, что две ипостаси этого бога в настоящее время разделены и его орден издавна поставил себе цель воссоединить их и подчинить всю Англию власти бога, вернувшего свое единство; тут Брэнуэллу пришла в голову мысль, что Фарфлис не ожидает — или даже вообще не хочет, — чтобы это произошло в скором времени.

Ну а пока что целью ордена являлась поддержка в северной Англии и некоторых областях Европы неких «сверхъестественных святых», которые совокупно образовывали что-то «похожее на электрическую батарею американца Бенджамина Франклина». «Агрессивная миссионерская деятельность» этих святых создает область, или поле спиритуалистической тени, в которой члены Ордена Косвенности способны продлевать свою жизни и даже творить чудеса определенного рода.

«Вы избраны, — сказал Фарфлис Брэнуэллу, — для того, чтобы войти в число владеющих этими древними и могущественными силами. Вы проживете неисчислимые годы, и даже короли будут страшиться вас».

Брэнуэлл ясно понимал, что, несмотря на то что они находились в церковном здании и молодой человек носил на себе облачение священника, все это не было связано ни с какой известной ему религией. Он знал также, что могли бы сказать обо всем этом его сестры — и отец! — но он уже давно раскусил угнетающую христианскую мифологию, которой его пичкали в детстве и юности, и эта явно неудавшаяся поездка в Лондон показала ему, что он не из тех людей, которые вынуждены тратить свои лучшие годы на скучную повседневность, следование указаниям и всяческие полумеры.

И — «вы проживете неисчислимые годы, и даже короли будут страшиться вас».

Эти слова отозвались в той части его сущности, которая была воплощена в Нортенгерленде.

Фарфлис снял с полки какие-то замшелые старинные книги и показал ему отпечатанный в 1592 году полный — запрещенный — текст «Трагической истории доктора Фаустуса» Кристофера Марло и рукопись, которая, по его словам, являлась отчетом Джона Уэсли о случаях одержимости демонами, происходивших в Йоркшире… но тут, перехватив взгляд женщины, сидевшей рядом с Брэнуэллом, суетливо запихнул книги на место и сказал, что, прежде чем двигаться дальше, Брэнуэлл должен пройти крещение.

Женщина взяла Брэнуэлла за правую руку и повернула ее на столе ладонью вверх, а преподобный Фарфлис схватил двухклинковый нож. Брэнуэлл дернулся было, но женщина оказалась неожиданно сильной, а Фарфлис поспешил заверить его, что он сделает совсем маленький, малюсенький надрезик, просто укольчик: «Чисто символическая рана, шрам духовного значения, отметка для тех, чьи глаза способны видеть». Брэнуэлл прикусил губу, чтобы она не дрожала, но все же заставил себя расслабиться — и молодой священник ткнул в его ладонь остриями сдвоенных клинков.

Слабые разрезы совершенно не болели; от них по всей руке побежали мурашки, и голова Брэнуэлла закружилась еще сильнее, чем прежде.

Преподобный Фарфлис поклонился и вышел из комнаты через внутреннюю дверь, забрав нож с собою.

Брэнуэлл вопросительно взглянул на женщину, и та погрузила указательный палец в сосуд и медленно заговорила, обращаясь к нему. Он не узнал этого языка, но каждые несколько слов заканчивались восходящей интонацией, как будто это были вопросы, и каждый раз в ответ Брэнуэлл пожимал плечами или бормотал нечто невнятное, а она прикасалась пальцем к его лбу. В свете фонаря кончик пальца блестел, и Брэнуэлл ощущал, как между его бровей медленно стекает капелька масла.

Внезапно ему пришло в голову, что происходящее очень похоже на католическое таинство соборования — последнего помазания, обычно свершаемого с теми, кто находится на грани смерти; он отодвинул кресло и бросился к двери, через которую вошел. Когда он рывком распахнул ее и, спотыкаясь, шагнул через порог в холодную ночь, он услышал, что женщина, оставшаяся в комнате, тихо рассмеялась.

Он без остановки бежал по улицам ночного Лондона до гостиницы «Чаптер кофе-хаус» на Патерноностер-роу, где по приезде снял номер, и утром сел на первый же дилижанс, идущий в сторону дома — обиталища хоуортского священника.

Нынче же он скреб ногтями по шершавому надгробному камню, на котором сидел, и стискивал пустые кулаки. За спиной у него возвышался дом, предоставленный местной общиной его отцу, где его сестры составляют какие-то литературные композиции и думают, что ему ничего об этом не известно. Перед ним — нужно всего лишь перелезть через дальнюю стену кладбища и немного спуститься с холма — находился «Черный бык», где он почти наверняка найдет кого-нибудь, кто согласится поставить ему стаканчик-другой благословенного джина.

Он знал, что стать профессиональным художником ему помешала самая банальная трусость и она же заставила его убежать от приоткрывшегося было темного, но блистательного шанса — теперь он верил, что это был по меньшей мере шанс — на… силу, власть, почтение!

Он разжал правую ладонь и пристально вгляделся в нее. От двух уколов, оставленных ножом преподобного Фарфлиса, не осталось никаких следов уже через пару дней, но ведь священник назвал их «чисто символической раной, шрамом духовного значения, отметкой для тех, чьи глаза способны видеть». Возможно, на его ладони с тех пор осталась какая-то метка.

Он поднял руку и посмотрел из-под нее на уже начавшее темнеть небо.

Среди деревьев на другой стороне кладбища двигалась очень невысокая темная фигура, но, повернув голову, Брэнуэлл увидел, что это всего лишь несколько ворон, сидевших на одном из вертикальных мраморных надгробий; как только он повернулся, они начали взлетать.

Он нахмурился. Во всяком случае, после того, как он взглянул, там оказались вороны.

Вороны… чтобы вот так пугающе напоминать стоящего поодаль невысокого человека или ребенка, их должно было насчитываться, пожалуй, не менее полудюжины — стрелой устремились в его сторону, пронеслись, чуть ли не задевая крыльями голову Брэнуэлла; он вскинул руки, закрывая от них лицо, но уже через мгновение они с карканьем полетели дальше между верхушек деревьев.

Сердце Брэнуэлла все еще продолжало отчаянно колотиться в узкой груди. Когда вороны на мгновение показались ему смуглым мальчиком, которого он видел во сне — и однажды наяву, здесь, на этом самом кладбище! — не было ли это видение вещим?

Черные птицы, случайно устремившиеся в сторону «Черного быка», уже скрылись из виду.

«Назовем это призывом», — подумал он с натужной иронией, пытаясь скрыть от самого себя волнение.

Брэнуэлл поднялся с могильного камня и побрел дальше.

За Брэнуэллом, который, ссутулившись сильнее обычного, плелся через кладбище к улице, наблюдала пара внимательных глаз.

Страж, могучий бульмастиф Эмили, выбрался наружу через кухонную дверь, обошел сарайчик, в которой хранился торф и помещалось отхожее место, и южную стену дома, в которой не было ни одного окна, и теперь стоял, принюхиваясь к холодному ветру, дующему с бескрайних вересковых пустошей. Он видел, как улетели вороны и как Брэнуэлл пошел следом за ними.

Страж знал признаки, позволявшие опознавать членов его семьи; удаляющейся фигурой мог быть только Брэнуэлл. В представлении Стража Эмили была высоким божеством, которого любили и которому поклонялись, а Эмили привечала Брэнуэлла и даже любила его, хотя Страж порой улавливал в изменчивом множестве его запахов тревожащую, не свойственную семье мускусную ноту. Это была одна из многих вещей, не имевших очевидной причины.

И этот непостижимый запах Брэнуэлла был связан с сильным, угрожающим запахом, который исходил нынче утром от раненого незнакомца. Страж вскоре понял, что именно кровь на оружии, а не сам незнакомец, заставила его ноздри раздуться, а губы скривиться и обнажить зубы в неосознанном стремлении напасть. Что-то, чья кровь осталась на оружии, ранило незнакомца, а Эмили, хоть и неявно, выказала ему благосклонность тем, что помогла подняться и идти.

Там, у подножия плато, рядом с башней из черного камня, Страж принюхивался к ветру, настораживал уши, крутил тяжелой головой, глядя по сторонам, а потом позволил себе несколько ослабить привычную бдительность: то, что напало на этого человека, находилось за пределами досягаемости собачьих органов чувств.

Эмили счистила с оружия почти всю так раздражавшую его кровь, да и случилось происшествие довольно далеко от дома — но этот запах и пара слогов валлийского языка, произнесенных, пока запах еще отчетливо витал в воздухе, пробудили в Страже давнюю память.

При всем старании он не мог облечь в отчетливую форму эти воспоминания: они были столь отдаленными, что, казалось, принадлежали какому-то другому псу.

Отец Эмили каждое утро, на заре, возился с металлической штукой, издававшей короткий громкий звук; Страж понимал, что это делается для того, чтобы напугать что-то и заставить его держаться подальше. А на закате, почти каждый вечер, Страж занимался делом, которое сам придумал для себя: стоя возле кладбищенской стены, он яростно лаял на хрупкие фигурки, походившие на людей, но не являвшиеся ими. В это время его лай обретал особую глубину и звучность, как будто источником звука было не собачье горло, а нечто куда более мощное. Этот лай обычно прогонял хрупкие фигурки.

Было светло — еще на наступило время, когда эти псевдолюди, словно сплетенные из паутины, слетались из полей или выплывали из-под кладбищенских камней.

Страж улегся на короткую траву и опустил голову на мощные передние лапы.

Глава 3

— Полагаю, Эмили уже рассказала вам о приключении, которое случилось с нею сегодня близ Понден-кирк. — Патрик вышел к дочерям в гостиную, где окна также смотрели на кладбище. Эмили полулежала на зеленой кожаной кушетке, стоявшей у дальней стены, а Шарлотта и Энн сидели на стульях у стола. Старый Патрик остановился около двери, ведущей в прихожую.

— Вам известно, что я родился в Ирландии, — сказал он, — но это, пожалуй, и все. Я не считал нужным тревожить вас рассказами о том, почему я ее покинул.

Он прошел мимо Энн, потрепав ее по голове, остановился у окна и тяжело вздохнул.

— Бронте — не ирландское имя.

— Оно произносилось: «Бранти», — с неожиданной уверенностью сказала Эмили. — Прежде.

Отец чуть заметно улыбнулся в ее сторону.

— Да. Я прибыл в Ливерпуль двадцати пяти лет от роду и был принят в кембриджский колледж Святого Иоанна как стипендиат — некоторых, самых бедных, студентов колледж содержит за свой счет. Домотканая одежда, сильнейший ирландский акцент. Я… — Взгляд его слепых глаз был устремлен поверх голов дочерей, как будто Патрик видел перед собою того никчемного, нищего молодого человека, каким был в те годы. — И у меня были причины для боязни.

Шарлотта и Энн одновременно заерзали на стульях.

— «Бранти» подошло бы какому-нибудь паписту, питающемуся только пивом и картошкой, — сказала Шарлотта. — И кстати, я очень рада, что название «Бронте» в то время упоминалось в газетах.

— И точечки очень к месту[3], — добавила Энн. — А не то все произносили бы нашу фамилию «Браунт».

Патрик покачал головой.

— Наша фамилия не имеет никакого отношения к адмиралу Нельсону. Это очень старое имя.

«Старое имя?» — думала Эмили. Она помнила, что Бронте — это город на Сицилии и что Нельсона провозгласили герцогом Бронте, но это вроде бы к делу не относилось.

Патрик продолжал:

— Прибыв в Ливерпуль, я сразу же отправился в Честер, это на несколько миль южнее. Там заканчивается древняя римская дорога и — прости, Господи! — имеется античное капище Минервы.

Энн пристально посмотрела на отца, который, естественно, не увидел ее взгляда, а Шарлотта, кашлянув, чтобы прочистить горло, спросила подчеркнуто небрежным тоном:

— И какое же отношение вы имеете к Минерве или Минерва к вам?

Эмили чувствовала только возбуждение, от которого, как ни странно, становилось легче на душе. На протяжении всей ее жизни отец отличался эксцентричностью и демонстрировал только ему одному присущие суеверия, взять хотя бы его длиннющий шарф — он заставлял своих дочерей разрезать и сшивать его заново по несколько раз в год — и стрельбу из пистолета в сторону кладбища каждое утро на рассвете! — и даже ребенком она подозревала, что это меры предосторожности против какой-то потусторонней опасности.

— Я был… в Ирландии и подвергался преследованию! — сказал Патрик. — Я думал, что покончил с этим, но он… переправился через Ирландское море на мне, во мне, в моей крови!

Эмили выпрямилась. Не исключено, что отец имел в виду какую-то болезнь, но вряд ли болезнь заставила бы его идти в языческое капище.

— Он? — произнесла Энн.

Патрик поднял голову и продолжил более спокойным тоном:

— Наша вера признает существование демонов.

— И? — недоуменно отозвалась Энн. — Минерва?

Патрик набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

— В общем, я, сам того не желая, привез с собою старого языческого демона, и он… он хочет мстить. Каждому сыну Бранти. Так что вместо того, чтобы просить опоры у нашего Господа, я отправился за оружием к языческой богине. Я был молод, одинок, в чужой стране. — Он махнул рукой перед собою. — Эмили?

Эмили пошевелилась на кушетке.

— Да, папа?

— Ты помнишь, кто изготовил для Минервы неуязвимые доспехи?

Шарлотта хлопнула ладонью по столу.

— О каком старом языческом демоне вы говорите? Мстить? За что? И… что все это значит?

— Конечно. Прошу прощения. — Патрик отодвинул от стола стул и сел. — В 1710 году, — сказал он, — мой прапрадед Хью Бранти плыл на судне, перевозившем скот из Ливерпуля в Уорренпойнт, это в графстве Даун.

Было видно, что он, начав этот рассказ, наконец-то избавляется от бремени, которое много лет носил в себе, тайно от детей, и сейчас, вскидывая усыпанную старческими пятнами дрожащую руку, он сдерживал неизбежное нетерпение.

— Где-то посередине Ирландского моря, — продолжал он, — на судне нашли спрятавшегося ребенка — смуглого малолетнего мальчика, одетого в лохмотья, и кто-то из пассажиров предположил, что он может быть валлийцем. Моряки же решили, что это дьявол, и хотели бросить его за борт, но тут вмешался мой прапрадед — в своей необдуманной жалости, и, не имея другого выхода, он усыновил мальчишку.

Из-за общей беспечности и проволочек мальчика назвали просто — Валлиец.

Эмили поежилась, вспомнив, как раненый Алкуин спросил ее утром: «Он знает валлийца?»

— Когда Валлиец подрос, он подчинил старого Хью своему влиянию, — продолжал Патрик, — и после смерти Хью стал законным владельцем фермы Бранти. Сводных братьев это возмутило, они попытались убить его — безуспешно, — их осудили и отправили в колонии. Потом Валлиец женился на дочери Хью и, поскольку природа не позволила ему заиметь родных детей, он усыновил одного из своих осиротевших сводных племянников. Этим племянником был мой отец, тоже получивший имя Хью Бранти.

Невдалеке, чуть ли не под самым окном, вдруг не свойственным ему голосом взвыл Страж, и все вздрогнули. Эмили вскочила и кинулась к окну; громадный мастиф стоял на дорожке между домом и ее садиком, повернувшись к кладбищу. Пока хозяйка смотрела на него, Страж дважды повернулся по часовой стрелке и сел, но даже из окна было видно, что шерсть у него вдоль хребта стоит дыбом.

Эмили еще несколько секунд стояла у окна, но на улице не было ничего подозрительного, и Страж не волновался.

Она вернулась к кушетке, села и сказала, пожав плечами:

— Похоже, духи шалят.

— У моего отца был пес по имени Страж, — сказал Патрик. — Как вы понимаете, этого пса я назвал так же. Валлиец его убил. Валлиец начал… подчинять себе моего отца, как прежде…

— Одержимость? — неохотно уточнила Шарлотта.

— Именно так. Но к тому времени тело Валлийца постарело и начало сдавать, а отцу было всего шестнадцать — но он смог сопротивляться. Вдвоем со Стражем они смогли убить тело Валлийца, но в драке Страж геройски погиб. Юный Хью Бранти бежал и через пять лет женился на моей матери.

Несколько секунд все молчали. Потом Энн спросила:

— Он тоже каждое утро стрелял из ружья на кладбище?

Патрик повернул голову на звук ее голоса.

— Мы жили в однокомнатной лачуге с соломенной крышей, и возможностей обзавестись ружьем у него было не больше, чем… золотыми часами. Его главным богатством была сушильная печь для зерна; в Баллинаске жители сами растят зерно, и очень много народу несло свой урожай сушить в нашу лачугу, так что печь ревела день и ночь. Уверен, что он советовался с местной ведьмой, а может быть, и со священником и добавлял в огонь травы и благовония, которые должны были отгонять дьявола.

Он умолк и уставился в никуда.

— Но вы все же покинули Ирландию, — подсказала Эмили.

Отец кивнул.

— Я был учителем в деревенской школе, рядом с которой находилось наше жилье. Мои ученики были бедны — они платили всего пенни в неделю и приносили торф для отопления класса. Мне нравилось это занятие, и я внушал ученикам добро… но однажды утром на задней парте появилось новое лицо. Невысокий смуглый мальчик, одетый в лохмотья. Когда наши взгляды встретились, он улыбнулся и поспешно вышел из класса. Я вышел за ним, и оказалось…

— Что это была оптическая иллюзия, — закончила Эмили, зябко передернув плечами. И добавила про себя: «Он рассыпался на осколки и разлетелся стаей ворон».

Отец посмотрел на нее.

— Да, полагаю, так оно и было. — Он отодвинул стул, встал и продолжил более сильным голосом: — Я видел его еще несколько раз — он стоял в сумерках неподалеку от нашего дома, но сушильная печь надежно производила защитный дым. А порой поблизости оказывалась большая неуклюжая собака…

— Итак, вы переправились через море, — сказала Шарлотта, несомненно почти готовая поверить, что ее отец страдал галлюцинациями, — сюда, в Англию, — но он приехал вместе с вами.

— Да. Он вернулся сюда. Я, совершенно не желая того, привез его обратно. Вы же помните, что демоническое дитя обнаружили на судне, шедшем из Ливерпуля, да? И, помилуй меня Бог, я действительно вернул его: я увидел его на причале, когда сходил на берег, и он встретился со мною взглядом и улыбнулся. — Патрик всплеснул руками. — А мне было известно, что поблизости находилось древнее святилище Минервы. Мне было страшно. Вроде бы глупо надеяться, что защиту можно найти у какого-нибудь англиканского священника, а уж у языческого божества… — Он уронил воздетые руки. — Итак, Эмили, ты помнишь, кто изготовил для Минервы несокрушимые доспехи?

— Вергилий в «Энеиде» писал, что циклопы. Так-так… Стероп, Пиракмон и… — Она осеклась.

— И Бронтес, — закончила Шарлотта. — Третьего циклопа звали Бронтес! Часто говорят просто Бронт, но ведь греческие имена заканчивались на «с». Вы рассчитывали получить защиту, приняв имя или… присвоив нам имя! — языческого чудовища?

— Увы, я молился всем троим, но ты права: я изменил наше имя в честь этого циклопа. Я отрезал окончание «с», когда записывался в колледж, а прежнюю фамилию Бранти тоже исправил, объяснив, что ее когда-то неправильно записали.

— И, — спросила Шарлотта напряженным от старания сохранить почтительный тон в разговоре с отцом голосом, — дали вам в конце концов циклопы эти доспехи?

— Нет. Я вынес оттуда одно лишь имя.

— Они делали еще и молнии, — вставила Энн. — И когда мы, детьми, смотрели на грозу, вы любили указывать, куда в следующий раз ударит молния.

Патрик улыбнулся и покачал головой.

— Ха! Если я и угадывал иногда, то лишь по случайности. Но я хорошо помню, как это впечатляло вас маленьких.

Эмили вздернула бровь. Она знала эту отцовскую улыбку — она появлялась в тех случаях, когда отец лукавил в разговорах с детьми.

— Но ведь вы изгнали эту валлийскую нечисть? — спросила Энн. — Хоть как-то?

— Тот раненый человек, которого сегодня нашла Эмили, похоже, так не считает, — сказала Шарлотта, — если, конечно, вся эта встреча ей не пригрезилась. Вряд ли человек, которому еле-еле хватало сил ползти, через несколько минут смог мгновенно скрыться из глаз.

Эмили знала, что Шарлотта верит в ее историю и сейчас лишь пытается убедить себя в обратном. Она улыбнулась сестре.

— Я это сделал, — сказал их отец. Его лоб блестел от пота, и Эмили подумала, что он может решиться размотать длиннющий шарф, закрывавший его горло и подпиравший подбородок. — Я изгнал его. В конце концов. Или, по крайней мере, обуздал…

— В ту зиму, когда умирала мама, — перебила отца Шарлотта, — вы вынесли стулья из ее комнаты и распилили на куски во дворе. И сожгли коврик, который лежал у нее перед камином.

— Тебе было всего три года, — возразил Патрик с таким видом, будто был оскорблен тем, что дочь помнит те события. Он вновь подошел к столу и наклонился вперед, упершись руками в столешницу. — У меня не было оснований верить в… — Он выпрямился и отошел, а Эмили разглядела на полированном дереве чуть заметные, словно испаряющиеся, отпечатки его ладоней. — Это была предосторожность насчет маловероятной возможности…

— …Что в ее комнате бывало нечто такое, что сидело на ее стульях, — уныло закончила Энн, — и стояло на ее коврике.

Их отец покачал головой, но потом неохотно кивнул.

— Я полагал, что сделанного мною хватит для того, чтобы сдерживать его, но после смерти вашей матери пошел на крайние меры и пригласил сюда католического священника, чтобы он провел на кладбище классический папистский экзорцизм! И в какое-то мгновение и он, и я увидели фигуру мальчика, стоявшего на стене! Его как будто корежило, пока священник произносил свои латинские молитвы, а потом он упал со стены на ту сторону, и, когда мы подошли, там никого не было. И с тех пор много лет он не появлялся.

— Папистский священник! — сказала Шарлотта. — А вы — англиканский священник. Почему вы не сделали это сами?

— Я делал, делал! — безрезультатно. У папистов больше опыта. — Он повернулся в сторону Эмили. — Твой раненый, что был возле Понден-кирк, несомненно, знал что-то о нашей семейной истории, но все это сейчас может иметь только теоретическое значение.

«Если не считать того, — подумала Эмили, — что наши сестры, Элизабет и Мария, обе умерли от болезни, именуемой „истощением“, четыре года спустя, одиннадцати и девяти лет от роду, и что за прошедшие с тех пор годы я несколько раз видела смуглого мальчика, фигура которого рассыпалась стаей ворон, и вы, отец, не знаете, что мы с Брэнуэллом и Энн оставили свою кровь в пещере фейри у подножия Понден-кирк.

И, уверена, вы что-то знаете и об этом двухклинковом ноже».

Но об этом она собиралась поговорить с ним наедине. Теперь же она встала с кушетки и объявила:

— Между прочим, пора пить чай. Энн, ты поможешь мне в кухне?

Энн и Шарлотта тоже встали, а Патрик двинулся к двери в прихожую.

— Я буду в своем кабинете, — сказал он.

«Как всегда», — мысленно добавила Эмили.

Брэнуэлл сидел на обтянутой материей скамье, которая стояла вдоль стены, упиравшейся в камин, и смотрел на невысокие голубые язычки, пляшущие над угольями. На какое-то время он остался один в этой комнате, отходившей от главного зала «Черного быка», и сейчас тяжело вздыхал, обоняя теплые ароматы пива, табачного дыма и лампового масла. Мистер Сагден, хозяин, не станет прогонять его, но больше не отпустит ему ничего в кредит, а среди немногочисленных обитателей Хоуорта, присутствовавших в таверне, не было никого, кто поставил бы ему выпивку.

Каждые несколько минут скрипела входная дверь, впуская порыв прохладного воздуха ранней весны. Несколько минут назад Брэнуэлл услышал, как перед входом остановилась карета или дилижанс, и, когда дверь таверны открылась, ветерок вместе с болотной вонью придорожной канавы донес и отдаленный собачий лай.

Брэнуэлл слышал, как через порог переступила одна пара ног, потом приглушенный разговор в большом зале. Потом из-за угла показалась и прошла к камину женщина в твидовом пальто, из-под которого виднелась длинная серая юбка, и серой шали, укрывавшей узкие плечи; он поспешил отогнать от себя смутное ощущение, что узнает ее. В руке она держала большой коричневый кожаный саквояж наподобие докторского; его она поставила на стол у противоположной стены. Женщину окружал ощутимый аромат мимозы.

Она в упор посмотрела на него, и он поправил на носу очки, чтобы лучше ее разглядеть.

Ее лицо оказалось более худым, чем в облике, сохранившемся в полустершихся воспоминаниях, и подобранные волосы были так же темны, но узнавание разлилось холодом у него в груди лишь после того, как она подошла к нему и ткнула пальцем в лоб. По его правой руке, от кисти до плеча, сразу побежали мурашки.

Она опустила руку, и Брэнуэлл чуть заметно кивнул в знак того, что помнит ее.

— Вы, — негромко сказала она. — Я не раз думала о том, когда же вновь увижу вас. Полагаю, вы здесь тоже из-за одноглазого католика.

— Да, — сразу же ответил Брэнуэлл, хоть и не представлял, о чем она говорит: ведь ему, кажется, представился шанс вернуть одну из своих великих возможностей, упущенную из-за трусливого бегства тогда, десять лет назад, от этой женщины и преподобного Фарфлиса и… могущества, власти… и собственной значимости в жизни!

Он уже девять лет состоял в местной масонской ложе, и ему пришло в голову, что ее загадочное высказывание могло быть первой частью обмена паролями, и в этом случае его ответ не мог быть правильным — но выражение ее лица не изменилось. Похоже, свое предположение она высказала совершенно искренне. Теперь ему следовало блефовать и вызнать, что она имела в виду.

Она села рядом с ним, и, несмотря на все свои обстоятельства, он приосанился, разгладил жидкую бородку и невольно задумался о том, находит ли эта женщина его привлекательным.

Она щелкнула пальцами.

— Нортенгерленд.

— Совершенно верно. — У Брэнуэлла сделалось теплее на душе оттого, что она запомнила имя, которым он представился. Он посмотрел на нее и вскинул брови.

Она кашлянула, прежде чем заговорить снова.

— Я — миссис Фленсинг. — Она говорила с акцентом, который, по предположению Брэнуэлла, мог быть континентальным. — Конечно, на самом деле у него два глаза, как у них всех в наши дни. Я думаю, что он пришел к Понден-кирк, чтобы умереть от собственной руки и тем осквернить это место, но, когда регент — предводитель племени напал на него, он изменил свои намерения и пустил в ход диоскуры для самозащиты.

Мысли Брэнуэлла лихорадочно скакали от Диоскуров — это, как он хорошо знал, было прозвище героев-близнецов из древнегреческой мифологии, Кастора и Поллукса, — к двухклинковому ножу, который уронила Эмили. Самозащиты…

— Ножом, — сказал он, пытаясь придать голосу уверенное звучание.

— Да. Вы знаете, что регент — старейшина святых! — был убит в этой схватке?

— Нет, — рискнул признаться Брэнуэлл. И, помня о том, как Эмили всего пару часов тому назад вернулась домой, спросил: — А что стало с… э-э… диоскурами?

— Полагаю, убийца взял его с собой. А вы так страшитесь его? Но ведь он и сам, несомненно, был тяжело ранен.

— Что вы, конечно нет. Но ведь такие ножи очень необычны. Один раз увидишь — и ни с чем не спутаешь.

— Верно. Только одно предназначение и непредсказуемые реакции на раны. Мы давно считали, что этот человек может быть опасен, и я преследовала его из Лондона до поместья близ Аллертона. — Она вздохнула с нескрываемым разочарованием. — Но прошлой ночью он убил там двух человек и ускользнул от меня в последовавшей неразберихе. Что вы о нем знаете?

Брэнуэлл почувствовал, как под его рубашкой побежала струйка пота. Эмили разговаривала с ним очень уклончиво — до красноречивости уклончиво. Она сказала, что пошла со Стражем на запад, а потом на восток и нашла на дороге нож-диоскуры. Эта женщина говорит, что «одноглазый католик» намеревался «осквернить это место» самоубийством.

— Совсем недавно человека с таким ножом видели на вересковых пустошах к западу от дома здешнего священника, — сказал Брэнуэлл. — Сегодня. Э-э, в районе Понден-кирк, как вы и сказали. — Его лицо пылало. — Я полагаю, это и был… одноглазый католик. — Он скрипнул зубами. — Судя по всему, у него был жалкий вид.

Миссис Фленсинг нахмурилась и встала.

— Насколько я понимаю, вам ничего не известно.

— Моя сестра, — выпалил Брэнуэлл, — сегодня утром гуляла по полям и вернулась с диоскурами и кровью на рубашке. И не говорила, где была и что видела.

Миссис Фленсинг снова села.

— Она была ранена? Или укушена?

— Укушена? Нет. Вряд ли это была ее кровь.

Миссис Фленсинг крепко стиснула его запястье.

— Вы должны узнать у нее, что она видела, что делала, как ей достался нож. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, — заверил ее Брэнуэлл, а сам задумался о том, сохранилось ли у него с кем-то из сестер хоть что-то из былых детских привязанности и доверия.

— Как я понимаю, она не прошла крещение.

— Конечно прошла. Наш… ах, да! Нет, не… — Он приподнял правую руку с двумя сложенными пальцами. Мгновение подумал о том, что еще могло бы привлечь неоценимое внимание миссис Фленсинг, и добавил: — Ее однажды укусила… э-э… необычная собака. — А вот о том, что она прижгла укус раскаленным утюгом, он умолчал.

Миссис Фленсинг напряглась.

— Ах! С этих пустошей… — Она устремила на него яростный взгляд. — Вы понимаете, что сейчас сказали мне? Что это была за собака?

Эмили никогда не описывала в подробностях ту собаку, которая цапнула ее, и Брэнуэлл обратился памятью к тому дню, когда его самого укусила собака, которая странно вела себя и, возможно, была бешеной.

Ему было тогда около девяти лет. Хвастаясь смелостью перед сестрами, он подошел к уродливому животному и протянул руку; пес стремительно мотнул тяжелой головой и цапнул его зубами за запястье. В следующий момент собака умчалась в холмы, Брэнуэлл же самостоятельно перевязал раненую руку и попросил сестер не говорить никому об этом происшествии. Рана оказалась поверхностной и зажила буквально на следующий день, а вот испуг от случившегося оказался таким сильным, что он целый месяц не мог спать; отец даже разрешил ему некоторое время не посещать местную школу.

— Большая, больше бульмастифа, — сказал он миссис Фленсинг, скрыв озноб, который и сейчас пробежал по его коже, — с приплюснутой черной мордой, с длинными ногами и большими лапами. Короткая редкая шерсть, похожая на свиную щетину… и… — он вспомнил еще одну подробность, — по его словам, рычание собаки походило на плач ребенка. Конечно, необычного ребенка, сами понимаете.

Миссис Фленсинг слушала его, тяжело дыша.

— Я намеревалась действовать этой ночью в одиночку, но трое, объединив усилия, куда вероятнее добьются успеха. Необходимо, чтобы ваша сестра тоже участвовала. Где она живет?

— Да… прямо здесь, в деревне.

— Прекрасно. Не сомневаюсь, что в этом заведении найдется комната, где можно было бы поговорить наедине. — Он кивнул, и женщина вынула из кармана и дала ему полдюжины шиллингов. — Наймите ее на завтрашнюю ночь. Встретимся там с вами через час после заката. Обязательно приведите с собой сестру. Прежде всего она должна пройти посвящение. И вы должны помочь мне убедить ее. — И она повторила: — Вы меня понимаете?

Брэнуэлл внезапно испугался, что утвердительный ответ на этот вопрос повлечет за собою какие-то реальные последствия наподобие подписания контракта. Но миссис Фленсинг смотрела ему в глаза, и он изо всех сил постарался проникнуться личностью Нортенгерленда, бессовестного, аморального героя своих детских сочинений. Нортенгерленду все это по силам, сказал он себе.

Он заставил себя четко произнести:

— Да. — И, откашлявшись, продолжил более уверенным тоном: — И какое же место предполагается для меня в этой… нашей… компании?

Она окинула его оценивающим взглядом.

— Полагаю, высокое. Вы знаете эту деревню?

— Я тоже живу здесь, — сознался Брэнуэлл.

— Понятно. Что ж, вы сможете помочь мне советом. Сразу и начнем, поскольку вам дорого ваше будущее — и верьте. — Она встала, подошла к столу у противоположной стены и коснулась рукой кожаного саквояжа. — Здесь имеется могила, — тихо сказала она, — в которой лежит под камнем тело, давным-давно подвергшееся ампутации. Оно должно остаться… пока что… не полностью целым. Но племя… влияние, которое оно распространяет, ослабело из-за сегодняшнего убийства, и поэтому целостность тела следует как можно скорее повысить, чтобы наши… источники здесь, на севере, не претерпели непоправимого ущерба.

Видя его полное непонимание, она продолжила:

— Тело под камнем не совсем мертво. Когда его голову приблизят к телу, личность в какой-то степени отреагирует, перекинет связь через разрыв, восстановит силу, которую подорвала смерть регента.

Брэнуэлл невольно подумал о том, что для того, чтобы миссис Фленсинг не хотела полного восстановления трупа, должна быть какая-то веская причина, и тут же вспомнил преподобного Фарфлиса с его «двуединым» богом, две ипостаси которого в настоящее время разделены. Молодой священник тогда сказал, что цель их ордена — их воссоединение, но уже тогда Брэнуэллу показалось, что тот не слишком стремился к тому, чтобы это произошло как можно скорее. Не могло ли то, что лежит под могильным камнем, быть половиной их двусущностного бога?

Миссис Фленсинг оглянулась на дверь бара, потом расстегнула замки саквояжа и открыла его. Она поманила к себе Брэнуэлла; он нетвердо встал и подошел через комнату к ней. Посмотрел в саквояж.

Брэнуэлл сообразил, что именно он увидел, лишь после того как она закрыла саквояж и он вернулся на прежнее место. Неровный костяной овал был верхом большого, какого-то бесформенного черепа, а широкая дыра под одним краем — местом, где когда-то находился нос или рыло. Ему удалось беглым взглядом лишь разглядеть торчащие наружу длинные, чуть загнутые зубы.

У Брэнуэлла кружилась голова, он боялся, что его стошнит, но в этот момент он совершенно не сомневался в том, что сказала миссис Фленсинг. Это была магия, колдовство, некромантия — запретные тайны! — и он, никчемный человечек, который не смог стать даже мелким служащим на железной дороге или учителем, инициирован для них!

Миссис Фленсинг снова села рядом с ним на скамейку.

— Тело, — сказала она, — находится под полом церкви в этой деревне, под могильной плитой, отмеченной соответствующим вырезанным узором. Вы должны показать мне место, лучше всего в самой церкви, где можно было бы незаметно спрятать эту сумку. Вы знаете, как устроено внутри это здание?

— Да. В подробностях.

— Отлично. А присутствие и содействие вашей сестры, прошедшей посвящение, будет чрезвычайно полезным.

Брэнуэлл попытался представить себе Эмили, принужденную содействовать в чем-то, что ей не нравится… но миссис Фленсинг нагнулась и еще пристальней всмотрелась в его лицо, и ему пришлось сделать усилие, чтобы не отодвинуться.

Через несколько секунд она кивнула, запустила руку во внутренний карман пальто и вынула плоский кожаный футляр. Нажав защелку, она открыла его, и Брэнуэлл увидел шесть стеклянных флакончиков, каждый из которых надежно держала на месте черная лента. Женщина вынула один из них и протянула Брэнуэллу.

Тот взял его. Стекло оказалось холодным, в чем не было ничего удивительного; в сосуде, похоже, находилась какая-то черная жидкость, не позволявшая смотреть через стекло насквозь.

— У вас есть запасные очки? — спросила она.

Да, у него были очки, которые он носил еще в детстве, и сейчас они сделались малы ему; их шарниры заржавели после того, как он однажды забыл их на ночь во дворе. Но он не сомневался, что точно помнит, где они лежат.

— Да.

— Завтра, — сказала она, — когда встанет солнце, размажьте содержимое по стеклам очков и походите в них полчасика, только оставайтесь в деревне, не ходите в поля. И носите их понемногу каждый день.

— А что это… — Он не договорил, так как не знал, стоит ли ему признаваться в том, что он не знает, что это за вещество.

Она вскинула бровь.

— Драконья кровь, слезы дьявола, грязь из Геенны… Какая вам разница?

— М-м… никакой, — согласился Брэнуэлл.

— А завтра вы должны быть здесь с сестрой, через час после заката.

— Да.

Миссис Фленсинг встала с места одним плавным движением. Она вновь укутала плечи шалью, взяла саквояж и вышла из комнаты. Он услышал, как открылась и закрылась дверь таверны. И почти сразу же загромыхали колеса тронувшейся с места повозки.

Брэнуэлл повернулся и уставился в огонь.

«И какое же место предполагается для меня в этой… нашей… компании?»

«Полагаю, высокое».

Неделю назад он услышал, что одну из деревенских девочек, Агату, ученицу воскресной школы Шарлотты, лечат от холеры, и вдруг, повинуясь порыву, решил навестить ее. Он пробыл у девочки полчаса, читал ей псалмы… и, когда вернулся домой, Шарлотта спросила его, чем он так удручен.

Он рассказал ей, что навестил маленькую Агату — и Шарлотта бросила на него взгляд, который глубоко уязвил его: сестра, которая всегда была его ближайшим другом, вместе они некогда сочиняли истории про выдуманную страну Ангрию, которые подписывали «МВ» — «Мы вдвоем» или «НД» — «Нас двое», смотрела на него со скептическим и даже презрительным выражением лица. Было до боли ясно: она не верила, что он, такой, какой есть, способен дать себе труд порадовать больного ребенка.

Он отвернулся от огня и встал, стиснув кулаки. «Да я, в конце концов, никому из них ничего больше не должен!» — думал он. Нортенгерленду никто из них не нужен.

Дверь таверны еще раз скрипнула, отворившись, и в переднем зале раздался веселый голос Джона Брауна, пономаря отцовской церкви. Брэнуэлл, даже считая себя Нортенгерлендом, так боялся миссис Фленсинг, что ни за что не осмелился бы потратить хоть один из ее шиллингов на выпивку для себя, но Джон Браун, несомненно, угостит его стаканчиком джина. Или двумя.

Глава 4

Вскоре после того, как Эмили и Энн унесли тарелки, чашки и чайник на кухню, к их отцу явился посетитель. Эмили слышала, как Табби открыла парадную дверь и заговорила с каким-то мужчиной, потом раздался отцовский голос, мужчины удалились в кабинет отца, а Табби, шаркая ногами, поплелась обратно в кухню.

— Джентльмен к вашему отцу, — сообщила она, устроившись на табуретке возле черной железной плиты, — и, должна заметить, как-то он связан с идолопоклонством. Но они, похоже, знакомы: Страж на него не лаял.

Тут из прихожей вновь донесся голос старого Патрика.

— Девочки! — громко позвал он. — Я думаю, вам будет интересно послушать о деле, с которым пришел этот джентльмен.

Эмили и Энн переглянулись.

— Идолопоклонство! — сказала Энн, с трудом сдержав хихиканье, и они вышли из кухни.

Их отец стоял в прихожей возле открытой двери кабинета; Шарлотта одновременно с сестрами вышла из гостиной. Страж стоял у входной двери. Он был насторожен, но не рычал.

Повинуясь приглашающему жесту отца, сестры прошли мимо него в кабинет. Посетитель стоял у окна, и Эмили, всегда настороженно относившаяся к незнакомым людям, прежде всего взглянула на его несомненно дорогую, но изрядно поношенную обувь.

И вдруг ее словно морозом пробрало — ведь эти башмаки она видела всего несколько часов назад, когда они, спотыкаясь и путаясь в траве, ковыляли рядом с ее ботинками.

— Мистер Керзон, — вновь прозвучал голос отца, — вот мои дочери: Шарлотта, старшая, Эмили и Энн.

Сестры присели в реверансе; Эмили, подняв глаза, увидела, как посетитель склонил голову и выпрямился. Она же сохраняла непроницаемое выражение лица.

На столе горела лампа, и в ее янтарном свете Эмили совершенно ясно видела черную шевелюру, смуглую кожу и резкие черты лица Алкуина, того самого человека, которому она лишь сегодня утром пыталась оказать помощь. Его левый глаз все так же прикрывал матерчатый кружок повязки, но одет он сейчас был в серые плисовые брюки и черный сюртук поверх белой рубашки.

Когда вошла Эмили, его единственный открытый глаз на мгновение расширился (она успела испугаться), но его лицо тоже сохранило полную бесстрастность.

Эмили не могла не удивляться тому, как он вообще смог встать, не говоря уж о том, чтобы преодолеть расстояние, отделявшее его от деревни. Неужели существует какое-то лекарство, благодаря которому он сумел за столь короткое время восстановить силы?

— Леди!.. — произнес он. Судя по интонации, он собирался сказать что-то еще, но, ограничившись одним словом, плотно сжал губы.

— Мистер Керзон, — сказал их отец, — узнал о том, что, будучи хоуортским священником, я двадцать лет назад поддержал Билль об эмансипации католиков, и решил посоветоваться со мною о возможности устройства в Йоркшире католических приходов.

Эмили, рассказывая Шарлотте и Энн о своем утреннем приключении, среди прочих подробностей упомянула и эту ненужную повязку и сейчас, поймав краем глаза вопросительный взгляд Энн, чуть заметно кивнула.

— Разве в Йоркшире есть католики? — сухим тоном спросила Шарлотта.

Керзон перевел взгляд с Эмили на нее, и его губы скривились в вежливой улыбке.

— Полагаю, хватит для того, чтобы заполнить одну-две церкви. — В его голосе сейчас не было хрипа и болезненного надрыва, которые запомнились Эмили, но звучал он так же глубоко, и в речи так же угадывался намек на французский акцент.

— Разве что в Лидсе или Брэдфорде, — возразил Патрик, уставив в пустоту мигающие глаза, — ну а здесь, возле границы с Ланкаширом, их будет совсем немного. Сожалею, сэр, что вам пришлось впустую проделать такой дальний путь!

— Все равно я путешествую, — ответил Керзон, — и оказался неподалеку. — Он выдохнул и сердито взглянул на Эмили.

И та поняла, что сейчас наилучшее время для того, чтобы вступить в разговор.

— Я рада, мистер Керзон, что вы оправились от раны, которую получили сегодня утром, — сказала она и добавила, повернувшись к отцу: — Папа, это тот самый джентльмен, о котором я вам рассказывала.

На несколько секунд старый Патрик Бронте застыл в неподвижности. Затем он прошел к своему столу, выдвинул ящик и поднял руку, держа в ней нож с двойным лезвием.

— Эмили, — сказал он, — лови. — И бросил его в ту сторону, откуда раздавался ее голос.

Она поймала нож за рукоять и свободной рукой подала сестрам знак отойти к двери.

— Нет ли у нашего гостя, — осторожно подбирая слова, спросил их отец, — повязки на глазу?

— Есть. Хотя утром вы, мистер Керзон, сказали мне, что носите ее лишь потому, что так положено, не так ли?

Тот лишь стиснул в кулаки опущенные руки.

Патрик Бронте уставился невидящими глазами в сторону Керзона.

— Дочь сказала мне, — медленно заговорил он, — что, когда она нашла вас, на этом ноже была кровь. Я думаю, что в вас нужно видеть скорее союзника, нежели противника.

Керзон покрутил головой, рассматривая всех присутствовавших, и заговорил очень холодным голосом:

— Я не вступаю в союз с глупцами. Да, это была кровь ликантропа. — И продолжил, обращаясь непосредственно к Патрику: — А вы! Сначала возродили эту породу, а потом поселили свою семью именно там, где эти твари процветают!

Эмили ощутила мягкий толчок в бедро и не глядя поняла, что к ним присоединился Страж. Она ощущала вибрацию: пес рычал настолько низким звуком, что человеческое ухо его не слышало.

— Значит, католические приходы, — презрительно бросил Патрик. — А я думаю, что вас интересовало нечто другое! — Он вскинул голову. — Моя дочь сказала мне, что утром вы упоминали о Валлийце; это правда: я привез его обратно в Англию. По неосторожности. Но пока мои дети здесь, со мною, он для них не опасен.

— Здесь?! — повысил голос Керзон. — Какую защиту, по вашему мнению, вы способны им предоставить, мистер Бранти? Стрелять вслепую по утрам из ружья над могилами? Мне об этом рассказывали в деревенских лавках. Расставлять повсюду ведра со святой водой? Так это практически ничего не дает.

Эмили смотрела на Керзона, но краем глаза наблюдала за отцом и видела, как его лицо над бесконечными витками шелкового шарфа на шее наливается кровью. «Святая вода? — думала она. — Да что же ей делать в англиканском доме? Ведра с водой… в каждой комнате и коридоре дома… Они стоят на случай пожара и, конечно же, не могут иметь другого назначения».

Страж не сводил глаз с Керзона и рычал уже хоть и негромко, но слышно.

— Совершенно ясно, — сухо сказал ее отец с гораздо более заметным, чем обычно, ирландским акцентом, — что предлог, который вы выбрали для этого визита, был обманным. Я определенно не хочу участвовать, особенно под лживым предлогом, в каких бы то ни было планах губертианцев, и… и поэтому я принимаю к сведению ваше мнение и желаю вам доброго дня.

Керзон наклонился, чтобы поднять со стоявшего у окна стула твидовую кепку. Он явно колебался, и Эмили подумала о том, как мог бы сложиться его разговор с отцом, не будь здесь ее.

Как бы там ни было, Керзон сказал лишь одну фразу:

— Мне остается молиться, чтобы не пришлось когда-нибудь убить ваших детей. — И пошел к двери, грубо оттолкнув Эмили и Шарлотту. Страж клацнул зубами, и Эмили услышала треск рвущейся ткани. Керзон пробормотал что-то невнятное, но, даже не оглянувшись, прошагал к парадной двери и вышел из дома.

Отец тяжело опустился в кресло.

— Ликантропы?.. — чуть слышно произнесла Шарлотта.

— Святая вода? — сказала Энн.

— Капля, — сказал, отмахнувшись, отец. — По одной в каждое ведро. Да, ликантропы — можете называть их вервольфами или просто оборотнями, как угодно, а местные зовут их гитрашами. Эмили, не взглянешь ли ты, куда он пошел? В деревню или в поля?

— Кто такие губертианцы? — спросила Энн, ну а Эмили уже выскочила в прихожую; за нею, не отставая ни на шаг, следовал Страж.

Выйдя на улицу, где гулял холодный ветер, и закрыв за собою дверь, она увидела высокую фигуру Алкуина Керзона, который шагал по улице мимо кладбища — и даже не прихрамывал! Он определенно направлялся в деревню; возможно, там ждала его какая-то повозка, на которой он покинул бы Хоуорт.

Повинуясь порыву, она бросилась бежать за ним. Страж рысил рядом, не вырываясь вперед.

Она догнала Керзона совсем скоро, на мощеной площадке перед церковью.

— Мистер Керзон! — окликнула она его с расстояния в несколько шагов.

Он остановился, оглянулся, нахмурившись, и Эмили разглядела прореху на колене его новых брюк. Страж подобрался было, и она, не наклоняясь, взялась левой рукой за утыканный стальными шипами ошейник.

— Судя по всему, — сказала она, — рана, которую вы получили нынче утром, была не столь опасна, как мне показалось.

— Успокойте пса, — сказал он вместо ответа. — Я не собираюсь делать ему ничего плохого.

Эмили поняла, что до сих пор держит в правой руке странный нож.

— Мы с ним защищаем друг друга, — сказала она, и по ее речи трудно было понять, что она только что пробежала изрядное расстояние: она почти совсем не запыхалась. — Вы говорили, что вам, возможно, придется убить меня, но он никогда не позволит этого сделать.

— Все же придется попробовать, если вы начнете перекидываться. Но, — на его лице возникло какое-то подобие улыбки, — вы помогли мне сегодня, и я постараюсь дать вам возможность сначала исповедаться.

— Католическое великодушие! — Она мотнула головой. — Вам что-то известно обо всем этом деле…

Он не шевелился и продолжал рассматривать ее открытым правым глазом. Эмили подумала, что было бы хорошо, если б он тоже был закрыт повязкой, и быстро продолжила:

— Вам случалось видеть смуглого мальчика, превращающегося в стаю ворон?

Керзон отступил на шаг; его глаз расширился.

— Боже мой, дитя… мисс Эмили! Вы тоже отмечены им?

Он сделал еще шаг назад, когда Эмили вытянула руку с ножом, но она разжала кулак, и нож, звонко клацнув, упал на мостовую.

— Возьмите; вы забыли его утром. Я всего лишь хотела показать вам руку.

Он еще мгновение пристально смотрел единственным глазом ей в лицо, а потом опустил взгляд. И кивнул.

— Как я и предполагал утром, это шрам от зубов, а поверх него еще и от ожога — вы прижгли укус. Если вы сделали это достаточно быстро — я полагаю, что так оно и было, — то вы не должны были видеть дух Валлийца; кто-то рассказал вам об этом привидении. Ваш идиот-отец? Одна из ваших несчастных сестер? — Он вновь перевел взгляд с ее руки на лицо. — Кто-то из носящих смертоносную отметку.

Смертоносную отметину? Эмили уже пожалела о том, что уронила нож, но ведь рядом с нею был Страж, и она пальцами, держащимися за ошейник, ощущала, как мощное тело вибрирует от неслышного рычания. Она продолжила:

— Мальчик — это дух Валлийца? Я видела его несколько раз, далеко отсюда, в полях. — Она глубоко вдохнула. — Расскажите мне о Понден-кирк.

Он вздернул голову, и его глаз прищурился. Возможно, это означало жалость.

Он холодно и твердо смотрел на нее, но она ответила ему точно таким же взглядом.

Керзон первым перевел взгляд с ее лица куда-то мимо нее и дома священника. Он провел сложенной ладонью по лицу вокруг рта.

— Вы не погрязли в нем необратимо. Проклятие! Вы же совершенно ненужная помеха и сплошное неудобство, и, вероятно, разума у вас не больше, чем у вашего выжившего из ума отца… но, если подумать как следует, мне следует взять вас с собою. Идемте, сейчас же, и не оглядывайтесь на эту обитель обреченных душ.

Эмили быстро присела, и, когда выпрямилась, в руке у нее опять был нож.

— Лишь Богу, а не вам, судить их души, — сказала она, — и, какими бы они ни были, я одна из них.

Ветер раскачивал голые ветви деревьев на кладбище. Эмили поежилась и пожалела, что не накинула пальто, выходя из дома, но все так же крепко держала нож. Несколько секунд тишину нарушал лишь звук зубила, которым в камнерезной мастерской за ее спиной единственный церковный прислужник, он же могильщик, обрабатывал новые могильные плиты.

— Что касается этого, думаю, так оно и есть, — почти шепотом сказал Керзон. — Оставьте нож себе. Я же буду молиться, чтобы вам свыше дозволили когда-нибудь самой перерезать себе горло.

Он развернулся на месте и зашагал прочь.

Эмили хотела было сразу пойти домой, но Страж стоял неподвижно, пока Керзон не скрылся за углом отцовской церкви.

Брэнуэлл нетвердой походкой вышел из «Черного быка», когда уже стемнело (впрочем, обычно он возвращался домой гораздо позже). Но, когда он перебрался через ограду кладбища, чтобы срезать путь среди могил, и плелся, глядя под ноги и тщательно выискивая при лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви деревьев, место, куда наступить, неподалеку вдруг злобно и устрашающе, с подвыванием, забрехал пес Эмили. Он остановился и посмотрел по сторонам.

И тут же споткнулся об одно из лежачих надгробий, попытался удержать равновесие, не устоял на ногах и сел. Камень оказался холодным, он поежился, сунул руки в карманы. Пальцы нащупали флакон, который ему дала миссис Фленсинг, и он вынул его.

Пес теперь яростно лаял, судя по звуку, около входной двери дома священника, и, хотя каждый звук будто пронизывал тело Брэнуэлла, заставляя вибрировать все кости, он постарался отвлечься от лая и сосредоточился на флаконе.

В темноте казалось, что его содержимое чуть заметно светится. Выпитый джин развеял возникший было страх перед миссис Фленсинг, и сейчас он посмеивался себе под нос, смущенно вспоминая, как сбивался и блеял, отвечая на ее вопросы.

— Тихо! — крикнул он псу, глядя в ту сторону поверх еле различимых во тьме могил, и снова уставился на флакон. — Слезы дьявола! — пробормотал он. — Ну посмотрим, чем плачет дьявол.

Он вытащил пробку и нерешительно провел пальцем по ободку горлышка. Но потом, с легкомысленной бравадой, спросил себя: «Но что теряет Нортенгерленд?» — и погрузил кончик пальца в холодную густую жидкость.

От прикосновения защипало кожу; Брэнуэлл поспешно заткнул флакон пробкой и принялся вытирать палец о стекла очков, а потом о пальто.

При этом он всматривался в ту сторону, где раздавался яростный лай, но даже ближние деревья и могилы представали его глазам размытыми бесформенными пятнами. Он засунул флакон в карман и водрузил очки обратно на нос.

И обнаружил, что видит в них даже лучше и яснее, чем было до того, как он размазал по ним масло; контраст между лунным светом и тенями сделался четче, а очертания деревьев и стоячих надгробий обрели ощутимую трехмерную плотность.

И теперь он разглядел в неровном лунном свете что-то еще.

Среди надгробий двигались фигуры, похожие на тени, сбежавшие со своих постоянных мест. Их очертания было трудно различить на фоне ветвей деревьев, но они, казалось, двигались по собственной воле.

Брэнуэлл застыл на месте, разглядывая их.

Он видел, что все они двигались между надгробьями к выходу с кладбища и дальше, в вересковые поля, и вздрагивали при каждом гулком раскате лая, и Брэнуэлл понял, что они бегут от этих звуков.

Собачий лай неожиданно сильно потряс и самого Брэнуэлла, он ощущал каждый звук, как удар по спине, и, чтобы укрыться от этих ударов, он двинулся следом за этими фигурами, имеющими отдаленное сходство с людьми, — через низенький западный заборчик и вдоль дороги, огибавшей освещенное луной поле, прочь от дома священника, и кладбища, и деревни.

Брэнуэлла трясло от страха и возбуждения. На открытом месте, при ярком лунном свете, эти удлиненные силуэты были видны вполне отчетливо, и даже некоторая расплывчатость очертаний не мешала различать отходящие от бедер и плеч изгибающиеся конечности и болтающиеся из стороны в сторону головы, похожие на огромные грибы. Когда ветер дул с их стороны, он ощущал серный дух, похожий на вонь болотного газа.

Человекоподобные фигуры, разболтанно летевшие вперед, знали о его присутствии. Их головы-пузыри то и дело наклонялись в его сторону, а сами существа старались посторониться, освобождая ему путь. Некоторые из них вытянули к нему бесплотные руки с извивающимися, как струйки дыма, пальцами, и Брэнуэлл, почувствовав нечто вроде шутливого почтения к этим созданиям, сам протянул руки им навстречу. И, когда неосязаемые пальцы проходили сквозь его ладони, он ощущал мурашки под кожей.

Когда лай почти совсем стих в отдалении, Брэнуэлл вдруг ощутил пульс, передававшийся через заушники его очков, — и это был не его пульс. Потом окружавшие его фигуры начали дергаться в том же ритме и в такт ему открывать и закрывать дыры в головах, и он сообразил, что это было не что иное, как пение.

Брэнуэлл также понял, что эти создания уже не удирают от гавканья пса Эмили, а движутся в каком-то определенном направлении. Луна уже высоко поднялась в звездном небе и будто бы добавила алкоголя у него в крови и наделила его неиссякаемой энергией. И едва искаженные фигуры принялись на ходу кружиться и неуклюже помавать воздетыми к небу зыбкими верхними конечностями, он решил, что ему не подобает отставать от прочих, и тоже стал, весело смеясь, кружиться и подпрыгивать среди уродливых созданий.

Как ни странно, эти необычно энергичные движения совершенно не утомляли его, и дышал он не чаще, чем при обычной быстрой ходьбе. Он ощущал, что его волосы треплет очень холодный ветер, но ему не было зябко; и этот ветер нес с собою ароматы вереска и влажной земли, смешанные с запахом окружавших его фигур.

Их путь пролегал по склонам холмов, где Брэнуэлл без труда перепрыгивал через торчавшие из земли валуны, задерживавшие его менее ловких спутников, а потом они добрую милю тащились вдоль ручья Дин-бек, пока не добрались до старинного каменного моста, хотя по дороге много раз встречались места, где можно было бы спокойно перейти речку по камням.

Он не знал, сколько времени продолжалось это шествие, но нелепая компания вдруг остановилась, и, когда Брэнуэлл оглянулся на своих бестелесных спутников, он увидел, что все они сделались ниже ростом — опустились на колени — и смотрели в одну сторону. Они колыхались на ветру, как высокая трава, и ему впервые пришло в голову, что их шаги и прыжки совершенно не поднимали пыли, а тела не отбрасывали на дорожки видимых лунных теней.

В какой-то момент кипучая энергия, переполнявшая Брэнуэлла, иссякла. Теперь он задыхался от усилий, его знобило на холодном ветру, а еще он внезапно сообразил, что оказался ночью за много миль от дома и обратно придется добираться в темноте.

Перед ним, занимая все поле зрения, возвышалась высокая, почти прямоугольная громада, черная на фоне серого в лунном свете склона, и он испуганно поежился, когда узнал ее. В последние годы он редко выбирался на вересковые пустоши даже днем и не бывал так близко к Понден-кирк с того самого дня, шестнадцать лет назад, когда уговорил двух своих сестер пойти сюда вместе с ним и оставить метки крови в пещере у его основания.

Теперь же он видел тело крупного животного, лежавшее посреди каменистого склона.

Он отвернулся от него и сделал шаг назад — но зыбкие фигуры, указывавшие ему дорогу и шедшие сюда вместе с ним, сгрудились, преграждая ему путь. Он начал протискиваться сквозь них — ощущалось это так, будто он раздвигал тонкие ветви и разрывал паутину, — но на пузырях-головах раскрылись, будто водосточные дыры, черные отверстия, и было слышно, как призраки с шипением втягивают в себя воздух, хоть и не имели ничего похожего на легкие. Брэнуэлл чувствовал, как, словно в ответ, он начал выдыхать; он был способен сдержать этот выдох, но опасался находиться среди призраков и поэтому отступил и неохотно снова повернулся к Понден-кирк.

И тут у подножия сооружения что-то зашевелилось. Из глубокой тени выступила высокая фигура, казавшаяся чрезвычайно плотной в сравнении с призраками, толпившимися за спиной Брэнуэлла.

Фигура шла в его сторону, вниз по склону, и вереск стелился под ее крупными босыми ступнями. Брэнуэлл разглядел, что это мужчина — совершенно нагой, если не считать пояса с ружейным подсумком, но настолько густо покрытый жесткой шерстью, что его половую принадлежность он определил только по большой бороде и широким плечам. Блестящими в лунном свете глазами мужчина уставился в глаза Брэнуэллу.

Тот ощущал себя отвратительно трезвым, и его трясло. Он непроизвольно напряг ноги, чтобы сломя голову кинуться в бегство сквозь собравшуюся за его спиной толпу призрачных созданий, но все же заставил себя вспомнить все промахи, сделанные на протяжении жизни, все возможности, от которых он, струсив, отказался, он чуть слышно прошептал: «Нортенгерленд» — и остался на месте. И когда голый подошел туда, где он стоял, и протянул руку, Брэнуэлл не позволил себе вздрогнуть при виде коротких пальцев с длинными толстыми ногтями. Он сам протянул руку и схватил ладонь незнакомца.

Несколько длительных мгновений мягкая ладонь Брэнуэлла оставалась сжатой в жесткой руке; затем незнакомец выпустил его и приглашающе указал вверх, туда, где лежало мертвое животное.

Затем он запрокинул обросшую шерстью голову, открыл рот, и пронзительный тоскливый вой, вырвавшийся из его глотки, заставил Брэнуэлла пошатнуться. Здесь, в вересковых полях, ночью, у подножия Понден-кирк, этот душераздирающий звук не имел ничего общего с детским плачем — он был так же тонок, но его переполняла экспрессия нечеловеческих горя и ярости.

Брэнуэллу показалось, что даже ветер прекратился на то время, пока раздавался этот ужасный звук. А потом на этот вой откликнулись эхом издалека, из разных, широко разбросанных мест, другие такие же голоса.

Незнакомец отступил в сторону и снова указал в сторону Кирк. Брэнуэлл глубоко, так, что даже голова закружилась, вздохнул, побрел вверх по неровному склону и остановился в нескольких ярдах от трупа животного.

Новое зрение позволяло Брэнуэллу даже в тени ясно разглядеть это существо. Оно походило на большую собаку с короткой мордой и длинными мускулистыми ногами. Во влажной длинной шерсти, торчавшей пучками, как сосновые иглы, имелись проплешины, открывавшие взгляду темную кожу, а на мощной шее виднелась широкая рана. Вокруг стоял запах льняного масла, хорошо знакомый ему по тем временам, когда он собирался стать художником и писать портреты.

Рослый обнаженный мужчина прошел мимо Брэнуэлла (тот ощутил себя совсем мелким), запустил короткие пальцы в подсумок и вынул оттуда камень и толстенькую стальную полоску, закругленную на одном конце. Потом, пригнувшись — и сравнявшись ненадолго ростом с Брэнуэллом, — ударил камнем по стали и осыпал шерсть мертвого животного дождем искр.

Тело тут же охватило яркое пламя, и мужчина отступил назад. Лицо и руки Брэнуэлла обдало внезапным жаром; воздух наполнился вонью горящего масла и шерсти.

От Кирк спускалась еще одна персона, маленькая, босоногая, облаченная в лохмотья, но, несмотря на низкорослость, она отбрасывала гигантскую тень от пламени на черную каменную стену за своей спиной.

Брэнуэлл узнал смуглого мальчика, который много раз посещал его сны и однажды, много лет назад, встретился ему на покрытом снегом кладбище. При свете племени Брэнуэлл видел, что он улыбается…

А затем, даже не пошевелившись, Брэнуэлл уже смотрел сверху вниз, мимо горящего тела зверя, на стоявших рядом высокого нагого мужчину и щуплого молодого человека в суконном пальто, со взлохмаченной рыжей шевелюрой и с очками, криво сидящими на носу.

Он встретился взглядом с рыжим и растерянно осознал, что это он сам, и понял также, что его глазами на него смотрит совсем другой, незнакомый ему человек.

В испуге и отвращении Брэнуэлл вскинул руку, заслоняя глаза от этого зрелища, — и это была не его рука: грязная, маленькая, детская. Он напрягся — и ощутил под босыми ногами холодную каменистую почву.

Его голова пошла кругом, ноги подогнулись, он осел наземь и, не удержавшись, упал на спину, почувствовав при этом и пальто, плотно облегающее плечи, и башмаки на ногах.

Он завершил свой невольный кульбит, кое-как поднялся на четвереньки лицом к огню и Кирк, но не глядя на смуглого мальчика. Несколько секунд он стоял так, будто оцепенев, и тяжело дышал, упираясь руками в землю, а потом его нервы не выдержали, он вскочил и кинулся бежать в темноту прямо через толпу призраков с головами, похожими на пузыри или мешки. Он не слышал звуков преследования и уже ярдов через сто понял, что полная луна освещает знакомую дорогу и холмы так ярко, что можно снять измазанные неведомой жижей очки и убрать их в карман.

Глава 5

Обычно в восемь часов Патрик приходил в гостиную, где собирались дочери, для совместной вечерней молитвы, после которой он закрывал на засов парадную дверь, просил дочерей не засиживаться допоздна, после чего поднимался в свою комнату, приостанавливаясь на лестничной площадке, чтобы завести часы; перед тем как лечь в постель, он заряжал пистолет для того, чтобы утром выстрелить на кладбище или хотя бы через приоткрытое окно в его сторону.

И почти каждый вечер Шарлотта, Эмили и Энн после молитвы перебирались в кухню, где предлагали, обсуждали и записывали свои истории. Кто-то из них садился за стол и писал, а оставшиеся две ходили по комнате. Когда они были моложе, действие разворачивалось в выдуманных ими странах: Стеклянном городе, Гондале и Ангрии; тогда активным соавтором их творчества был и Брэнуэлл. Теперь все сильно изменилось.

Оплатив печатание сборника своих стихов, они всерьез рассчитывали обзавестись читательской аудиторией за пределами своей семьи, а Брэнуэлл к тому времени уже обрел для себя довольно широкую и куда более простую в обращении компанию в «Черном быке». По большей части он возвращался домой, когда сестры уже гасили свечи и расходились спать, оставляя для него незапертой кухонную дверь.

Но сегодня, завершив молитву и поднявшись с колен, их отец не направился в прихожую, чтобы запереть входную дверь. Против обыкновения, он сел за обеденный стол и покрутил головой, как будто мог видеть дочерей, которые переглянулись и отодвинули стулья для себя. От западного ветра стекла неплотно зашторенного окна жалобно дребезжали, и язычки свечей на столе колебались. Стража впустили в дом около часа тому назад; он лежал под столом, изредка взрыкивая.

— Энн, — сказал Патрик, — ты спрашивала, кто такие губертианцы. Боюсь, что я…

— Я все равно не слышала, что вы рассказывали, — перебила отца Эмили. — Я как раз вышла немного поговорить с мистером Керзоном.

— Да-да, — подхватила Энн. — Расскажи папе, что он тебе сказал.

Отец поджал губы и повернулся на голос Эмили.

— Он сильно встревожился, — сказала Эмили, — узнав, что я видела смуглого мальчика, рассыпающегося на стаю ворон.

Патрик резко выдохнул и открыл было рот, но Эмили продолжала:

— И еще он сказал, что, раз я помогла ему сегодня утром, он позаботится о том, чтобы я приобщилась к благу католического отпущения грехов, прежде чем наступит тот день, когда ему придется убить меня. — И добавила еще непринужденнее: — Потом он передумал и убеждал меня, что я все же могу спастись, но для этого я должна уехать вместе с ним — прямо сейчас.

Патрик уставился в сторону Эмили.

— Ты не должна была видеть мальчика, ты определенно не могла его видеть! Экзорцизм, совершенный католическим священником…

— Я видела его, и не раз, — ответила Эмили, — вдали отсюда, в полях.

— Я тоже видела, — почти неслышно сказала Энн.

— Мальчик не может превращаться в ворон, — пробормотала Шарлотта.

— Мертвый мальчик — может, — без выражения сказал отец, — тем более что он, собственно, и не мальчик. Он способен набирать массу для того, чтобы временно являться в материальной форме. — Патрик откинулся на спинку стула и закрыл почти невидящие глаза. — О, что за дрянь я, что за жалкий раб! — произнес он, и Эмили мысленно подставила еще несколько слов из того же монолога Гамлета, который процитировал отец: «Или я трус? Кто скажет мне: „подлец“?»[4]

Энн тоже распознала цитату.

— Уж ни трусом, ни подлецом мы вас не считаем. Вы делали то, что считали должным.

— Мистер Керзон сказал мне, что мальчик — это дух Валлийца, — сказала Эмили. — То есть призрак?

Отец мрачно кивнул.

— Он принимает ту самую форму, в которой переправился через Ирландское море — через открытую неукрощенную воду — в 1710 году: смуглый чернявый мальчик, одетый в лохмотья, которого моряки хотели вышвырнуть за борт. — И он добавил шепотом: — И да будет проклят мой прапрадед за то, что помешал этому.

Энн эти слова явно шокировали, Шарлотта нахмурилась, вероятно, потрясенная мыслью о том, что вся эта история может в конце концов оказаться правдой. А Эмили вспомнила, что сказала Шарлотта, когда Брэнуэлл предложил отправиться на ту памятную прогулку к Понден-кирк, чтобы сделать их дорогую сестру Марию «снова живой»: Шарлотта не хотела отпускать их, но все же сказала: «Идите, поиграйте втроем».

Шарлотта взглянула в темное окно, встала и подожгла фитиль новой свечи от горящей. Потом закрепила ее в медном подсвечнике и вернулась на свое место. По комнате поплыл масляный запах нагревающегося воска.

Энн поймала взгляд Эмили и с вопросительным выражением подняла указательный палец левой руки, на котором, конечно же, не осталось и следа от того давнего пореза. Шарлотта снова смотрела в окно, и Эмили отрицательно покачала головой. Не будем тревожить его еще и этим, подумала она. Хотя бы до поры до времени.

— Надо было дать Керзону высказаться, — сказал Патрик. — Пусть он считает меня глупцом, а я его — опасным шарлатаном, но не исключено, что он осведомлен о каких-то мерах, которые могли бы помочь в нашем положении. Эмили, он не сказал, как с ним можно связаться?

— Нет. Но, думаю, можно спросить в деревне — вдруг он оставил кому-нибудь сведения. — Она тяжело вздохнула. — Так кто же такие губертианцы?

— Французский католический культ, — ответил Патрик, — возводящий свое начало к святому Губерту, который жил в седьмом веке в Бельгии. Он был епископом в Льеже, и приверженцы этого культа утверждают, что он весьма преуспел в преследовании… вервольфов.

— Святой Губерт Льежский! — вставила Энн. — Ведь это он охотился на оленя, а когда зверь повернулся к нему, увидел крест между его рогов?

— Типичный папистский фольклор, — согласился отец. — Вся эта каша насчет вервольфов, без сомнения, заварилась значительно позже. Когда я в 1807 году приехал в Лондон для рукоположения, с полдюжины губертианцев окружили меня в таверне. Увели в отдельный кабинет. Один из них был знаком со мною в Кембридже и знал, что я пять лет назад приехал из Ирландии. Они называли меня Бранти; я не спорил с ними. — Он с расстроенным видом откинулся на спинку стула. — О, это была диковинная компания — все с повязками на одном глазу! Теперь это просто формальность, они отлично видят обоими глазами, но, насколько я понимаю, в прошлые века каждый из участников этого ордена действительно удалял один глаз!

Энн передернула плечами, Шарлотта выразительно взглянула на Эмили и мотнула головой, выказывая свое отвращение, ну а Эмили подумала о циклопах.

Углубившийся в воспоминания Патрик продолжал:

— Они хотели завербовать меня к себе! — Он невесело рассмеялся. — Я действительно испугался, что они намеревались — о формальностях ведь никто не говорил! — вырезать мой глаз прямо там, в таверне! Они уверяли, что их цель — прекратить бесчинства демонов в северных странах, которое, по их словам, усиливалось от года к году. Им было известно, что я невольно привез из Ирландии одного из этих демонов, и причем немаловажного, и хотели, чтобы я присоединился к ним. Они показали мне нож — с раздвоенным клинком, точь-в-точь такой, что был у этого парня, Керзона, — и сказали, что это самое лучшее оружие для того, чтобы убивать оборотней.

— И, — чуть слышно произнесла Энн, — что же было потом?

Патрик развел руками.

— Я заговаривал им зубы, пока не вошел слуга — спросить, не надо ли чего-нибудь. Я оттолкнул его и выбежал вон. — Он вздохнул и потер лоб. — Я уже был сверхштатным священником в Уэзерсфилде, в Эссексе. И был помолвлен с девушкой… но речи этих безумных губертианцев встревожили меня. Я на неделю уехал в Ирландию посоветоваться с отцом и служил там в старой церкви в Баллирони.

Три сестры слушали, как зачарованные. Отец так редко рассказывал им о своей семье и о жизни до посвящения в духовный сан, что сегодняшние скудные откровения на эти темы были для них столь же захватывающими, как и фантастические и не очень-то правдоподобные разговоры об оборотнях.

— Он сообщил мне многое из того, что я недавно рассказал вам, девочки, о происхождении Валлийца и его — всего лишь временной, спаси нас, Господь! — смерти. И еще отец послал меня к старой крестьянке по имени Мэг, которая… честно говоря, я не могу поклясться, что она не была самой настоящей языческой ведьмой. Но за сладости и табак, которые я принес, она рассказала мне, что нужно делать, чтобы укротить дух Валлийца. Звучит как полнейшая глупость. — Он откашлялся, нахмурился, как будто собрался оправдываться, и продолжил: — Она сказала, чтобы я соскреб ржавчины с того самого церковного колокола, который звонил на похоронах Валлийца в 1771 году, — чугунного, похожего на перевернутый котелок, — смешал ее со свинцом и отлил пули.

— Вам, — сказала с вымученным смешком Эмили, — наверное, пришлось долго скрести.

— Я забрал весь колокол, — признался отец. — Он лежит в ведре с водой в запертом шкафу в церковной ризнице. Каждые несколько дней я соскребаю с него новую ржавчину, высушиваю ее и подсыпаю в расплавленный свинец. Каждый выстрел, как сказала мне старуха, должен обозначать «повторение погребального звона Валлийца».

— И напоминать ему о том, что он мертв, — ровным голосом добавила Шарлотта.

Патрик вскинул голову, вероятно пытаясь понять, не было ли иронии в этом замечании.

— После того как умерла ваша мать, — медленно сказал он, — я позвал католического священника, чтобы он провел обряд экзорцизма. — Он кивнул, в который раз оценивая задним числом свой поступок. — Это было двадцать пять лет назад, и до тех пор, пока Эмили и Энн не рассказали о том, что видели, я был уверен, что обряд успешно загнал дьявола Валлийца в ад.

— Тем не менее вы продолжали каждое утро звонить в его погребальный колокол, — заметила Эмили.

— Это должно было, — мягко сказал отец, — помочь против отдаленных… — Он повесил голову, не закончив фразу, его голос упал до беззвучности.

Несколько секунд все молчали. Ветер продолжал стучаться в окно, и Страж все так же изредка взрыкивал под столом.

— Вы женились на той девушке? — спросила в конце концов Энн.

Патрик вновь поднял голову и вздохнул.

— Нет, дитя мое. Она была из зажиточной семьи, которая совершенно не желала родниться с нищим священником-ирландцем. Как бы там ни было, я проштудировал записки Уэсли о чертовщине в Йоркшире и понял, что должен поселиться здесь и истребить болезнь, которую принес в эти земли.

Тут все они подскочили, потому что откуда-то издалека из темной ночи донесся страшный душераздирающий вой; почти сразу же к нему присоединился другой, потом еще один, и еще, еще, и все эти звуки на несколько нескончаемо долгих секунд слились в варварской гармонии, а потом утихли.

Никто из сидевших за столом не пошевелился, но Эмили краем глаза увидела, что Страж уже стоит посреди комнаты и поворачивает голову то к парадному фасаду дома, то к заднему, и сейчас он казался даже крупнее, чем всегда, и даже более материальным, чем стена позади него или каменный пол под его ногами. Его черные губы были оттянуты назад, и каждый раз, когда он вдыхал, ей были видны все его мощные зубы.

Через непродолжительное время Патрик и все три его дочери одновременно, как будто сговорившись заранее, поднялись, цепочкой вышли из гостиной и перешли в теплую кухню. Страж шествовал вплотную к Эмили, так что она даже задела плечом косяк, когда они вместе проходили через дверь. Каждая из сестер несла по свече; Эмили подошла к полке возле чугунной плиты и зажгла от свечи стоявшую там лампу. Страж остановился около задней двери.

— Что это… — начала было Энн и, не договорив, лишь тряхнула головой.

Их отец нашел стул около стола, сел, тоже покачал головой и повернулся в сторону Стража, который теперь рычал громко и зло.

— Не тревожься, мальчик, — сказал он, — у нас в доме у каждой двери стоит по ведру святой воды.

Шарлотта щелкнула языком.

Эмили осознала, что напряженно прислушивается, не нарушит ли вновь этот ужасный звук тишину ночи, и все остальные ведут себя точно так же.

Когда прошло около минуты и вой не повторился, Энн и Шарлотта отодвинули от стола стулья, стоявшие по обе стороны от Патрика, и тоже сели.

Патрик прокашлялся.

— Я уже слышал этот звук — в Ирландии. Однажды вечером деревенский священник уверял, что убил фуэлаха — так в Ирландии называют вервольфов. Ему никто не верил, пока уже поздно ночью не раздался такой же вой. Эмили, я думаю, что мистер Керзон сегодня убил одного из них.

«И это голоса плакальщиков», — подумала Эмили. Энн, сидевшая рядом с нею, поежилась, как от холода.

— Вы приехали сюда, — полуутвердительно произнесла Эмили, — чтобы излечить пораженную болезнью землю.

— Я не знал толком, куда именно мне следует ехать, — ответил отец. — Несколько лет я служил временным священником, переезжая из одной церкви в другую по всему Йоркширу, и искал признаки, которые указали бы на присутствие дьявола наподобие Валлийца. Энн, дорогая, нельзя ли попросить тебя налить твоему бедному отцу стаканчик виски?

Энн вскинула брови, но спокойно ответила:

— Конечно, папа. — Придвинув стул, она влезла на него и сняла с верхней полки тяжелый кувшин. Спустившись на пол, она вынула пробку и аккуратно налила в чайную чашку янтарную жидкость. Потом тщательно закупорила сосуд, опять влезла на стул, поставила его на прежнее место и снова села.

Отец сделал внушительный глоток, выдохнул и продолжил:

— В каждом приходе я разговаривал с местными жителями, слушал легенды о ночных чудовищах — гитрашах, баргестах, боггартах. Мне довелось служить в… Дьюсбери, Хартсхеде, Ливерседже, Торнтоне…

— Все ближе и ближе сюда, — вставила Эмили.

Патрик снова взял в руку чашку.

— Как вам удается прятать это от Брэнуэлла?

— На кувшине написано «Рвотное», — ответила Шарлотта. — Продолжайте.

— Конечно. В Торнтоне я узнал, что именно здесь, в Хоуорте, Джон Уэсли произнес незабываемую проповедь, а Уильям Гримшоу в прошлом веке двадцать лет был настоятелем местной церкви. Кроме того, я уже знал, что Уэсли было известно о… ликантропии на вересковых пустошах, и, когда я прочитал проповеди Гримшоу, мне стало ясно, что он тоже был обеспокоен этим. — Он допил виски, поколебался, затем поставил чашку на стол. — А Хитоны из Понден-холла были настолько любезны, что позволили мне пользоваться их библиотекой.

Эмили почувствовала, что Энн вздрогнула при слове Понден, но в следующий миг расслабилась. Название Понден-холл носило построенное более двухсот лет назад поместье, принадлежавшее богатому роду Хитонов и находившееся в трех милях западнее Хоуорта и на солидном расстоянии юго-западнее нелюдимой Понден-кирк. Дети Бронте часто играли вместе со сверстниками Хитонами.

— Я нашел там документы по местной истории — дневники, письма и прочее, — среди которых оказался экземпляр «Чудесного разоблачения ведьм в графстве Ланкастер», опубликованного в 1613 году, из которого явственно следовало, что Хоуорт являлся центром некоего сверхъестественного вихря, а также волнующую гэльскую рукопись некоего Уллиама Луайта Баннайха.

Дочери молчали, и в те мгновения, когда порывы ветра стихали, Эмили слышала тиканье часов на лестничной площадке. Страж теперь сидел рядом с нею и время от времени лизал ее ладонь.

— Если то, что вы читали и слышали, в значительной степени подтвердилось, — сказала Шарлотта, — то почему же мы живем здесь? Разве нельзя было переехать обратно в Торнтон?

Патрик поерзал на стуле и медленно проговорил:

— Из-за могильной плиты в полу церкви, что лежит на несколько ярдов ближе к двери, чем плита нашего фамильного склепа.

— Той, на которой вырезаны какие-то узоры, — сказала Шарлотта, кивнув. — Вы однажды сказали, что эти насечки сделаны для того, чтобы люди не поскользнулись в мокрую погоду. Я тогда спросила, почему же тогда нет никаких узоров на всех остальных плитах, а вы ответили: выяснилось, что эта работа обходится слишком дорого.

— Неужели я так сказал? Увы, признаюсь, что я обманул тебя. Узоры — это огамические знаки — древний кельтский древесный алфавит. Среди этих грубых символов имеются и те, в которых зашифровано имя создания, лежащего под этим камнем. Именно его-то я искал все эти годы и в конце концов нашел. Из-за него моей семье и приходится жить здесь. Вы… нельзя сказать, что в полной безопасности, но все же вам безопаснее здесь, где я могу присматривать за этой тварью, и если будет на то Божья Воля, то и не подпустить к ней дух Валлийца.

— Присматривать? — повторила Эмили. — Разве оно не мертво?

— Не… боюсь, что не безвозвратно. Как, пожалуй, шахматный король в патовом положении.

— Что же это такое?

— Манускрипт Луайта Баннайха утверждает, что это нечеловеческая ипостась Валлийца. Кто-то когда-то более ста лет тому назад частично, если будет позволено так сказать, убил ее, на плите, уложенной сверху, выбили имя, изображенное огамическими письменами, и помимо того пересекли его линиями, которые… отвергают это имя. Преподобный Гримшоу велел следить, чтобы все эти письмена и линии никогда не забивались грязью и пылью, а также добавил в «Отче наш» для воскресной службы запрещающую латинскую фразу. Мой неосведомленный предшественник полностью отказался от латыни — он настаивал, и не без основания, что «Отче наш» следует читать на добром королевском английском языке, — и даже настаивал на том, чтобы письмена на полу замазали цементом. — Патрик покачал головой. — Но прихожане оказались умнее. Они уже подумывали о том, чтобы повесить его, и сделали бы это, если бы я не пришел ему на смену.

Эмили припомнила рассказы о том, как обитатели разных селений выражали священникам свое недовольство. Прямо посреди службы в церковь приводили осла, на котором задом наперед, лицом к хвосту, сидел мужчина, на голову которого была нахлобучена пирамида из двадцати шляп. Это гарантированно прерывало проповедь. Когда Эмили впервые прочитала об этом обычае, она подумала, что это всего лишь грубая простонародная клоунада.

Теперь же она спросила:

— И был человек задом наперед на осле? В двадцати шапках?

— Человек на осле служил не просто для высмеивания незадачливого священника, — пояснил отец. — После представления с осликом прихожане выволакивали несчастного из церкви и вываливали в заготовленной золе. Вряд ли кто-то помнил значение этого действа, но на деле это было воспроизведение древнего обряда изгнания у язычников-кельтов: глядящий назад человек на осле с горой шляп на голове символизировал всю общину, а зола — освободившееся место. — Шарлотта фыркнула, и он добавил: — Это правда, дорогая. В наших краях тот мир ушел совсем недалеко, он почти на поверхности.

— Brachiun enim, — негромко проговорила Эмили странные латинские слова, которые отец добавлял, читая Господню молитву, ударяя в подвешенный на нитке железный треугольник всякий раз, когда произносил эти загадочные слова. — Вы неправильно говорите brachium, но это примерно переводится как «рука для». И что же это значит?

— На латыни, — ответил отец, — если эти слова вставить перед voluntas tua, получится излишнее упоминание «руки Божьей». Ну а на древнекельтском диалекте эти созвучные слоги — breagh gan ainm — означают «лежи, безымянный». Произнесенные под звон треугольника, который я выковал из металла, собственноручно отрезанного от обода погребального колокола Валлийца, они подчеркивают неправильность записанного на камне имени ипостаси и милостью Господней удерживают ее на месте.

Часы на лестнице пробили девять, и он, вздохнув, тяжело поднялся на ноги.

— Ну хватит, — сказал он. — Все равно сегодня уже ничего не сделать. Я иду спать. Вы… не засиживайтесь слишком долго. — Он зевнул скорее от напряжения, нежели от усталости, и повернулся к двери. — И проследите, чтобы Брэнуэлл не добрался до «рвотного».

— Потом. Завтра, — сказала Эмили сестрам, когда отцовские медленные шаги прошаркали по лестнице и стихли.

Энн и Шарлотта кивнули, явно довольные тем, что обсуждение услышанного от отца откладывается. Они почти одновременно встали, отодвинули стулья и отправились через прихожую за складными пюпитрами для письма. Соблюдение обычая вечернего времяпрепровождения помогало улечься волнению, поэтому девушки расставили свои пюпитры на кухонном столе, откупорили чернильницы, приготовили бумагу и перья. Даже Страж, увидев привычный ритуал, соблаговолил лечь на пол у ног Эмили.

Шарлотта все же позволила себе сказать со вздохом:

— Древесный алфавит! Спаси нас, Господь! — После чего склонилась над листом бумаги.

— Завтра, — твердо ответила Эмили.

— Аминь, — добавила Энн и разгладила ладонью свой лист.

Эмили откупорила свою чернильницу и опустила туда кончик пера.

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только поскрипыванием перьев. Энн начала писать роман в прошлом году, когда служила гувернанткой, и он был посвящен превратностям жизни гувернантки. Шарлотта решила забросить старые выдумки об Ангрии и описать в романе два года своего обучения в Брюсселе. Эмили чувствовала, что тоже готова написать роман, но решила строить его не на событиях своей жизни — она видела в нем бескрайние, открытые всем ветрам вересковые поля и затерянные в них одинокие души.

Глава 6

Комната Брэнуэлла, которую он называл студией, находилась в глубине дома; ее большое окно выходило в поля, Шарлотта и Энн делили комнату, где раньше жила тетя, ну а Эмили спала на узкой походной кровати в маленькой комнатке, где все они успели пожить в детстве. Окно там выходило на кладбище и возвышавшуюся за ним церковь, но, когда она проснулась утром и посмотрела наружу, близкая заря лишь обозначилась красной полоской на горизонте, а вблизи лежала темнота.

В комнате, естественно, было слишком темно для того, чтобы рассмотреть карандашные рисунки, которые, как она хорошо знала, покрывали беленые стены, но, лежа в кровати, она точно воссоздавала в памяти все эти изображения птиц, лиц, цветов и тех детей, которые их создавали. Чем выше поднимались рисунки, по мере роста детей, тем более умения в них наблюдалось, но Эмили думала о самых нижних, о корявых кроликах и собачках, изображенных маленькими ручками.

В этой предрассветной мгле большой старый дом казался неподвластным времени — и трагедии, и радости, происходившие в нем, не прекратили свое течение, а лишь приостановились. Гадая, что же могло разбудить ее, она накинула халат и беззвучно спустилась по лестнице. Страж, как обычно, следовал за Эмили по пятам, и когда она услышала негромкую возню около кухонной двери, то сразу поняла, кто там — ведь пес даже не зарычал.

Она открыла дверь, и в темную комнату, нетвердо держась на ногах, вошел Брэнуэлл и принес с собою порыв холодного, пахнувшего мокрой глиной ветра.

— Сядь и веди себя тихо, — вполголоса сказала Эмили, закрывая дверь на засов. — Папа еще не стрелял из пистолета. Сейчас я приготовлю чай.

Она на ощупь безошибочно нашла спички и наждачную бумагу, чтобы чиркнуть, и очень скоро в чугунной плите загорелся огонь, и стол осветила масляная лампа. Страж стоял по другую сторону стола, рядом с Брэнуэллом, и Эмили подумала, что пес относится к ее брату, по обыкновению, и покровительственно, и настороженно.

Она поставила чайник на огонь и села к столу напротив брата, точно так же как несколько часов назад сидела здесь с сестрами. Брэнуэлл был похож на жертву грабителей — без шляпы, вывалявшийся в грязи, с поцарапанным лицом и без очков, — но не хромал и на первый взгляд не имел серьезных повреждений.

Очки он вынул из кармана пальто, и Эмили сразу увидела, что они не разбиты.

— Ты не могла бы, — сказал он, — вымыть их?

Она взяла их, криво улыбнувшись мысли о том, что вряд ли в мытье сильнее всего нуждаются именно очки, но встала и сполоснула в тазике, в котором мыла чайные чашки. Потом, вытирая их полотенцем, она заметила, что на линзах осталось нечто похожее на какое-то коричневое масло, поэтому еще раз окунула их в кастрюлю, потерла стекла пальцами, пока не счистила эту странную грязь, снова вытерла и вернула ему.

Брэнуэлл надел их на нос, поправил заушины, нервно помаргивая, обвел взглядом высокое помещение, шумно вздохнул и посмотрел на сестру. Потом кашлянул, прочищая горло, и хрипло произнес:

— Сегодня я побывал в аду.

Эмили сняла чайник с огня и плеснула кипятка в тетин заварной чайник с написанным золотыми буквами евангельским изречением: «Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение», покрутила, согревая, вылила воду и наполнила чайник кипятком.

С тех пор как он вернулся домой после того, как его вышвырнули с места домашнего учителя якобы из-за интрижки с миссис Робинсон, супругой хозяина поместья, он по нескольку раз на день заявлял, что терпит адские мучения, но Эмили уважала страдания, даже если они были заслуженными или, напротив, оказывались следствием заблуждения.

Она поставила чайник на стол, всыпала чайных листьев, вынула две чашки и села.

— Рассказывай.

— Я был… — начал он и сбился. — Это связано с тем, что приключилось со мною в Лондоне. Я… — Он вновь умолк, явно вновь думая, что же стоит рассказывать. — Я вечером отправился на Понден-кирк. Заблудился на обратном пути… думал, что там и умру. — Он махнул рукой, давая понять, что этим-то и объясняется его плачевный вид.

Эмили кивнула.

— А что же Лондон? — Она подумала, что он ведь мог и забыть историю, которую рассказывал одиннадцать лет назад — о том, как его еще на полдороге обобрали грабители.

— Ну… это было раньше. А сегодня в «Черный бык» приехала женщина, с которой я познакомился, когда был в Лондоне. Она меня узнала. Она… она связана… э-э… работает на… я думаю, ты… тебе… наверное…

Тут его губы перекосились, он опустил голову и беззвучно заплакал. А перед мысленным взором Эмили возник образ того мальчика, который сделал в той комнате, где всем им довелось пожить, так много рисунков, начинавшихся почти от самого пола и поднимавшихся все выше и выше.

Она встала, извлекла кувшин с надписью «Рвотное», щедро плеснула виски в одну из чашек, а потом долила в обе заварки из чайника. Даже с добавкой спиртного чай останется всего лишь чаем, но чашку с виски она решительно подвинула брату.

— Это поможет тебе немного остыть. Пей и иди спать, пока остальные не начали просыпаться. О том, что с тобою было, расскажешь завтра.

Брэнуэлл отхлебнул чаю и с изумлением уставился на кувшин.

— Где ты это держишь?

— На крыше. Отправляйся в постель.

— Да, — сказал он, — в постель. Сон, распускающий клубок заботы[5], и… о, Эмили, да поможет нам Бог.

— Бог сможет помочь нам и завтра.

Виски, похоже, остудил горячий чай, во всяком случае Брэнуэлл осушил чашку в три глотка, после чего отодвинул стул и поднялся на ноги. Страж провожал его глазами, пока он не скрылся за дверью в прихожую, и уселся рядом с хозяйкой лишь после того, как шаги стихли на лестнице.

К утру северный ветер стих, и в доме не слышалось ни звука. Было еще слишком рано для того, чтобы подметать кухню и готовить овсянку для отца и сестер, так что Эмили села на прежнее место и стала пить жидкий чай. Страж сидел на полу рядом с нею, и глаза огромного мастифа приходились чуть ли не вровень с ее глазами.

— Я думаю, что он встретил эту женщину, — вполголоса сказала она, обращаясь к собаке, — и отправился к Понден-кирк. Но он стыдится и боится чего-то. — Страж, будто понимая ее, поднял мощную лапу и положил ей на бедро. — Как бы там ни было, — продолжила она, — все мы такие, какими создал нас Господь, и он — мой брат. — За окном кухни постепенно светлело, и через некоторое время она услышала, как отец выстрелил из пистолета. «Прозвонил в погребальный колокол Валлийца — подумала она, — напомнил ему о том, что он мертв». Она вздохнула, поднялась и надела передник.

Обычно Патрик трапезовал в одиночестве у себя в комнате, но этим утром он спустился и сел в столовой; по этому случаю туда же пришли завтракать дочери, а Табби осталась в кухне чистить картошку к обеду. Он принес с собою из спальни плоскую деревянную коробку с ручкой из кожаного ремня, в какой мог бы лежать, например, набор дорогих инструментов, и положил ее на стол. За едой он молчал; его слепой взгляд был почти неотрывно прикован к какой-то точке на стене.

Дочери обменивались вопросительными взглядами. Они успели шепотом поговорить в кухне. Энн считала, что следует еще раз пригласить католического священника, чтобы тот повторил обряд экзорцизма, а Шарлотта настаивала на том, что необходимо попросить совета у англиканского епископа. У Эмили никаких версий не было; она думала, что нужно сначала поговорить с Брэнуэллом и уже потом строить версии.

Сидя за столом, Эмили представляла себе, что сестры, как и она, чувствуют, что любое замечание сейчас было бы либо бесцеремонностью, либо невыносимой глупостью.

— Эмили, — сказал Патрик, положив в конце концов ложку и салфетку возле своего ящичка, — не составишь ли ты мне компанию на кладбище?

— Надеюсь, это будет не скоро, — ответила она с улыбкой. — И почему на кладбище? Ведь у нас есть семейный склеп в церкви. — Отец поморщился, и она устыдилась своей игривости. — Да, папа, конечно.

Он отодвинул кресло, встал и поднял со стола за ручку ящичек, который, судя по тому, как натянулся ремень, оказался неожиданно тяжелым. Эмили прошла мимо него, отодвинула засов и распахнула дверь, впустив в комнату холодный утренний воздух, пахнущий отсыревшими от росы могильными плитами.

Наступил четверг; Патрик покидал дом и совершал короткое путешествие до церкви по воскресеньям. В это утро он спустился по ступеням так решительно, будто мог видеть. Дальше он, уже не так уверенно, прошел по дорожке через садик Эмили и Энн, поставил ящичек на ограду кладбища и открыл его.

Остановившаяся рядом с отцом Эмили увидела, что в ящичке лежат длинноствольный кремневый пистолет с изогнутой деревянной рукоятью и несколько жестяных коробочек.

— У тебя будет свой собственный пистолет, — сказал он и, подняв оружие, вынул шомпол из гнезда под дулом. — Так что пора тебе учиться стрелять. — Он, моргая, уставился в сторону сгрудившихся надгробий и сказал: — Гринвуды обычно кладут возле своих могил доску, чтобы не тонуть в грязи, когда приходят класть цветы к памятникам. Она на месте?

Эмили поднялась на замшелую плиту и посмотрела.

— Да.

— Поставь ее вертикально к дереву или какому-нибудь из памятников футах… футах в двадцати отсюда.

Она спрыгнула с камня, прошуршала по опавшим листьям, нашла доску, устойчиво прислонила ее к одному из стоящих надгробий и вернулась к отцу. А тот стал открывать жестянки и на ощупь, явно руководствуясь памятью, насыпать черный порох в медный цилиндрик. Заполнив мерку до краев, Патрик вытряхнул ее содержимое в дуло поднятого вертикально оружия. Затем взял квадратный лоскут материи примерно в два квадратных дюйма, положил его на срез дула и уложил сверху, придавив, свинцовый шарик размером с крупную чернику.

— Теперь заряд нужно забить, — пояснил он и взял шомпол. Эмили увидела, что к его концу была приделана маленькая медная чашечка, которой отец затолкал пулю и тряпку в глубь ствола. — До упора, пока не ляжет на порох, — продолжал он, — без малейшего зазора. Если не добить до конца, пистолет может взорваться прямо в руке.

Затем он откинул крышку полки и насыпал туда еще несколько крупинок пороха, подпихнул их пальцем в запальное отверстие и закрыл крышку. Ударник представлял собой изящно выгнутую стальную полоску с прорезью на конце, где был закреплен кусочек кремня; Патрик отвел ударник назад, раздался щелчок, и железка застыла в поднятом положении.

После всего этого отец вручил пистолет Эмили. Та взяла его осторожно, держа указательный палец подальше от спускового крючка.

— Вытяни руку, — велел Патрик, — и целься вдоль верхней грани ствола. Когда она будет смотреть в середину доски, нажми на спуск.

Она сделала все, как сказал отец, и через несколько мгновений воздух сотряс знакомый сухой треск; сквозь облачко дыма Эмили видела, что доску швырнуло вперед и теперь она лежит поперек другого надгробья.

— Я слышал, как доска упала, — одобрительно сказал отец и протянул руку. — Дай-ка я еще раз заряжу его, а ты внимательно смотри.

Из одной из жестянок он вынул круглую щетку и привинтил ее к другому концу шомпола.

— После каждого выстрела необходимо тщательно прочистить ствол, — говорил он, вставляя щетку в дуло и неторопливо двигая ею взад-вперед, одновременно поворачивая. — Совершенно ни к чему, чтобы там вспыхнула искра как раз в тот момент, когда ты будешь насыпать порох.

— Куда мне нужно будет стрелять?

— Поставь доску на прежнее место. Если она расколется… что ж, Гринвуды найдут другую.

— Я имею в виду… по колокольне? По доскам?

— Ах, вот ты о чем… — Патрик вынул щетку из дула и на мгновение застыл. — Шарлотта плохо видит, Энн слабенькая… понимаешь, ты должна стрелять во все, что будет угрожать нашей семье. Днем носи этот пистолет с собою, пока мы не сможем купить тебе собственный.

Эмили обратила внимание на то, что отец не упомянул Брэнуэлла.

— Да, — сказала она. — Мне хотелось бы попрактиковаться. Дайте мне, пожалуйста, эту штуку… я видела, как и что вы делали.

Она ловко зарядила пистолет, положила его в ящик и, перепрыгнув через стенку, побежала устанавливать доску.

— Эмили, на пару слов, — негромко окликнул сестру Брэнуэлл, пытаясь говорить непринужденным тоном.

Он спустился из своей комнаты лишь после того, как все остальные завершили дневной обед. Эмили отрезала ему сыра, холодной баранины и поставила еду на стол в кухне. Брат съел буквально по крошке того и другого, зато выпил несколько чашек чая.

Она присела к столу напротив Брэнуэлла. Ее каштановые волосы сияли в лучах солнца, светившего в окно за ее спиной, и Брэнуэлл подумал, что его сестра просто до отвращения здорова и бодра.

— Итак? — сказала она.

— Что «итак»? — спросил он, прищурившись.

— Минувшей ночью ты ходил на Понден-кирк, — напомнила она, — а перед тем встретился в «Черном быке» с какой-то женщиной. — Тон, которым она говорила все это, выдавал не любопытство, а всего лишь легкий интерес.

— Ах, да, совершенно верно.

— Ты отправился туда из-за того, что она тебе что-то такое сказала?

— Нет… хотя… пожалуй, что да. Я хотел спокойно подумать на свежем воздухе. — И, догадавшись, о чем она думает, он заверил сестру: — Я не был пьян. — Немного помолчал и добавил: — Ладно, ладно, не так уж сильно пьян.

— Утром, когда ты пришел домой весь растрепанный, ты сказал, что побывал в аду.

Брэнуэлл уставился в пустую чашку, заставляя себя не вспоминать о призраках, вместе с которыми он шел и плясал под луной, и о горящем теле на склоне перед древним сооружением, и о покрытом мехом великане, чью руку он пожал там, — и о мальчике, с которым он, как ему показалось на мгновение, обменялся телами.

— В общем, — сказал он, не понимая глаз, — я там заблудился! Шатался по верещатникам, продрог на ветру!.. Я уже всерьез боялся, что умру там! Не сомневайся — это был самый настоящий ад.

— Ты еще и очки испачкал в каком-то сале.

Он мотнул головой; ему отчаянно хотелось, чтобы она сменила тему.

— Какая-нибудь болотная грязь, только и всего. Но…

Она вскинула голову.

— Я думаю, ты чего-то очень испугался там, на Понден-кирк. У тебя был такой вид, словно ты бегом бежал оттуда.

Он хохотнул, надеясь, что сестра не заметит вымученности этого смеха.

— Ну конечно, всю дорогу п-под луной, п-по этим жутким камням! Ну и парочку гитрашей добавь в картину для красоты.

Она откинулась на стуле.

— Что говорила эта женщина?

— Э-э, насколько я помню, я уже сказал, что она связана с…

— Ты сказал, что она работает.

Брэнуэлл страстно жалел, что утром был таким болтливым.

— Я имел в виду заработок, деньги. — Брэнуэлл горестно думал о том, что скажет ему через несколько часов миссис Фленсинг. Ему ведь следовало подготовить Эмили аккуратно, как можно мягче. — Она хочет, чтобы мы оказали ей любезность. Так, по мелочи… один обряд такой, маленький…

— Обряд? — повторила за ним Эмили, вскинув брови.

— Это… ну… я думаю, это какие-то их католические выдумки. У нее есть одна реликвия, которую она хотела бы поместить в церковь — святое место, ну и тому подобное. Чепуха, конечно, но у нее в родне есть издатели…

Он знал, что сестры продолжают свои жалкие потуги что-нибудь написать, и наверняка ее должна заинтересовать возможность установить отношения с благорасположенным издателем.

Но Эмили не пожелала свернуть на подсказанный братом путь.

— Что за реликвия?

— Вероятно… э-э… а какая разница?

— Сейчас странные времена, и нам нужно быть настороже. Рука, зуб?..

— Это… — Он задумался было, что половчее соврать, но ведь вполне возможно, что миссис Фленсинг сама покажет Эмили зловещую штуку. — Ну, если откровенно, это череп, но очень старый, совершенно чистый…

— И она привезла его из Лондона, — скептически ухмыльнулась Эмили. — Неужели в Лондоне так мало церквей, что ей пришлось ехать в Йоркшир?

За соседней дверью, в гостиной, Энн и Шарлотта что-то шили, и Брэнуэлл несколько раз махнул ладонью с растопыренными пальцами, будто нажимал на что-то: говори потише.

— Так ведь оно почти все здесь, — сказал он, надеясь, что не покраснеет, — тело. То есть скелет — он, знаешь ли, уже покоится в нашей церкви. Так что дело не в…

— В нашей церкви? — Эмили нахмурилась, несомненно пытаясь сообразить, где же в этом здании может лежать неведомый безголовый скелет. — И где же?

— Он очень старый, — повторил Брэнуэлл, — он лежит в центральном нефе под плитой с вырубленными узорами, но… ее реликвию можно положить в церкви куда угодно. А за это, за эту любезность — такую мелкую любезность! — она обещает благосклонное отношение к рукописям…

Лицо Эмили сделалось совершенно бесстрастным, и Брэнуэлл испугался, что она сочла замысел насчет печатания романов всего лишь одной из его фантазий.

— Я все это вовсе не выдумал. — Он чувствовал себя оскорбленным, несмотря даже на то, что история, в которой сестра, очевидно, сомневалась, была по большей части ложью. — Я рассказал ей о тебе и пообещал представить тебя ей сегодня вечером в «Черном быке». Это может, — добавил он, пытаясь переключиться в состояние своего аморального персонажа Нортенгерленда, — подкрепить финансовое положение всей семьи.

Он знал, что четыре года назад, когда умерла тетя, его сестры унаследовали некоторую сумму — когда она составляла завещание, его перспективы казались радужными, так что ему достались только безделушки, — и что Эмили убедила Энн и Шарлотту вложить все деньги в акции Йоркской и Северо-Мидлендской железнодорожной компании; он слышал также, что Шарлотта сомневалась в разумности этого капиталовложения.

Упоминание о деньгах, похоже, сработало. Эмили выпятила подбородок и кивнула.

— Думаю, мне стоит познакомиться с этой женщиной.

— Вот и отлично, — сказал Брэнуэлл. Он одним глотком допил чай и встал.

«Лучше уйти, пока она не начала задавать новые вопросы», — сказал он себе.

Весь оставшийся день Брэнуэлл не находил себе покоя. С час он просидел в своей комнате, пытаясь переводить оды Горация, но его пальцы так дрожали, что он не мог удержать перо, а мысли то и дело возвращались к предстоящей встрече Эмили с миссис Фленсинг. Он все еще мог устроить так, чтобы она не состоялась, — и проиграть, о да, на сей раз уже безвозвратно лишиться доступа в потаенный колдовской мир и сделаться обреченным закончить жизнь в унылой безвестности, зарыв свои таланты в землю.

Ближе к вечеру он передал Джону Брауну, камнерезу и церковному пономарю, записку, в которой просил его принести в переулок около кладбища джина на пять пенсов, напялил пальто и поспешил на улицу. Кружку со спиртным он, незаметно для сестер, принес в свою комнату и, опрокинув в себя пойло одним глотком, лег на кровать и закрыл глаза.

Но сон никак не шел к нему. Стоило закрыть глаза, как ему являлось то зрелище, которое он на протяжении мгновений видел минувшей ночью возле Понден-кирк: его собственное тело, стоящее на несколько ярдов ниже по склону и устремившее ему в глаза тяжелый взгляд, и рука, детская рука, которой Брэнуэлл пытался заслониться от этого невыносимого взгляда.

Миссис Фленсинг сказала, что вчера «одноглазым католиком» был убит «регент-предводитель племени». Имел ли ночной спектакль отношение к этому событию? Просто не мог не иметь! Но ведь мертвое тело, церемониально преданное огню, принадлежало какой-то странной уродливой собаке.

«Регент-предводитель племени»…

И ужасный, хоть и маленький, мальчик в грязных лохмотьях — Брэнуэлл не раз видел его в снах, а однажды и наяву, на кладбище, где он, босой, стоял в снегу и, возможно, вчера на том же кладбище, но он рассыпался стаей ворон, прежде чем Брэнуэлл смог пристально рассмотреть фигуру. Он всегда являлся в образе ребенка.

Он восстановил в памяти вчерашний разговор с миссис Фленсинг:

«И какое же место предполагается для меня в этой… нашей… компании?»

«Полагаю, высокое».

Высокое положение… в компании чертей.

В той самой компании, которая проводила похоронный обряд на Понден-кирк — в незапамятно древней церкви Понден; в этой компании был мужчина — не то человек, не то зверь, и ребенок, который не растет, но способен меняться сущностями с другими людьми, компания, в состав которой его ввели одиннадцать лет назад, окрестив при помощи ножа-диоскуров.

Если он сейчас попытается устраниться от всего этого, то его, по всей вероятности, убьют! А вот если он посодействует им и если воображение позволит Эмили увидеть все выгоды этого, несомненно темного, могущества и блеск…

И даже если она откажется от раскрывающихся возможностей, то все равно должна ради него согласиться на обряд — такой мелкий! — состоящий в том, что ее уколют в ладонь диоскурами. После этого она будет в полном праве обозвать случившееся его никчемными иллюзиями, выкинуть из головы и вернуться к своей безмятежной жизни, состоящей из уборки, приготовления пищи и царапания бессвязных, никому не нужных рассказов.

Он вспомнил также и о своем лживом заверении, что, дескать, миссис Фленсинг имеет связи с издателями. Но ведь каких-то связей в Лондоне у нее просто не может не быть.

Насколько он знал, все три его сестры растрачивали скудные литературные способности, которые у них могли быть, на короткие мелодраматические рассказы — точнее говоря, наброски, — действие которых разворачивалось в воображаемых странах, которые они все вместе выдумали в детстве.

А вот он, Брэнуэлл, уже приступил к написанию настоящего романа, которому дал название «И изможденные обретают отдых». Он творил в те промежутки, когда не был слишком пьян или подавлен, и выяснил, что написание романа совсем не такое простое дело, как он однажды похвастался другу: «Сидишь, покуриваешь сигару, напеваешь и записываешь, что придет в голову», но, так или иначе, он исписал изрядную стопку страниц, и если миссис Фленсинг не будет возражать, то он бросит эту деревню с привидениями, переедет в Лондон, а там, несомненно, с ее помощью сможет наконец найти издателя, который с благодарностью примет его роман.

Он поднялся, извлек рукопись из ящика стола и уронил стопку листов в кресло. Потом устало перелистал все, с первой до последней страницы. Верхняя половина страницы была заполнена зачеркнутыми словами, которые наверняка можно было бы разобрать, если постараться, но он обмакнул перо в чернильницу и просто начал писать, не задумываясь, новые фразы.

В конце концов кисть его правой руки свело судорогой, и он увидел, что кончик пера сломался и прорывает бумагу насквозь; он, наверное, минут десять оставлял на столешнице не поддающиеся расшифровке царапины.

Он попытался вспомнить, какие блистательные эпизоды, какие неповторимые слова остались в этих чуть заметных царапинах на дереве, — но все это утекло из его разума сквозь бесполезно дергавшуюся руку, не оставив в памяти ни малейшего следа.

Он медленно наклонял голову, пока не коснулся лбом рваной бумаги.

— Миссис Фленсинг, воскресите меня! — прошептал он.

Глава 7

Эмили сидела в гостиной и ждала, когда же на лестнице прозвучат шаги Брэнуэлла. Она то и дело щелкала пальцами и напоминала себе, что нужно дышать глубже. Одному Богу известно, когда она в прошлый раз заходила в «Черный бык» — ей было настолько трудно иметь дело с кем-либо, кроме родных и Табби, что она очень редко даже проходила три сотни футов вниз по склону холма до деревни и старалась уклоняться от встречи с почтальоном, если он попадался ей навстречу около дома. Выходя из дома, она всегда направлялась на запад, по безлюдным открытым вересковым пустошам; изредка в обществе Энн и всегда — Стража.

А сегодня вечером ей предстояло отправиться туда и встретиться с этой проклятой женщиной — наверняка проклятой в самом буквальном смысле слова! — которая, несомненно, хочет каким-то образом придать силы той твари, что захоронена под каменной плитой в центральном нефе! Той самой твари, о которой отец говорил, что она — не до конца убитая ипостась призрака Валлийца.

Брэнуэлл не слышал рассказа отца и поэтому не мог понимать, что содержится за просьбой женщины принести этот нечестивый череп в церковь. Но, судя по всему, минувшей ночью, уже после дневного разговора сестер с отцом, у него случилась какая-то очень странная встреча на Понден-кирк, и он так перепугался, что готов обманом втравить родную сестру в эту историю.

«Я рассказал ей о тебе и пообещал представить тебя».

В свои двадцать девять лет Брэнуэлл был совершенно сломленным человеком. Но сломался он потому, что не рассчитал сил, выступив навстречу окружающему миру — когда пробовал себя в качестве студента, художника-портретиста, воспитателя, даже конторщика на железной дороге, — и везде показал себя слабым, ни на что не пригодным. Эмили тоже предпринимала непродолжительные попытки прижиться во внешнем мире, сначала студенткой, потом учительницей, и тоже в конце концов вернулась домой. Но Эмили знала, в чем разница между ней и братом: Брэнуэлл постоянно терзался мыслями об упущенных возможностях, тогда как она полностью удовлетворялась жизнью, состоящей из домашних дел, литературных занятий и смены времен года в этих бескрайних пустошах.

Поэтому неудивительно, что Брэнуэлл легко подпал под чары этой женщины.

А началось все, похоже, не далее как вчера утром с того, что не кто иной, как Алкуин, убил вервольфа около Понден-кирк. Эмили одновременно и жалела, что нашла его там, и расстраивалась из-за того, что он скрылся.

Но вот Брэнуэлл затопал на лестнице. Она встала и надела шерстяное пальто поверх белой шелковой блузки; рукава блузки обтягивали предплечья и пузырились на плечах, и она знала из заметки в «Лидс интеллидженсер», что этот покрой давно вышел из моды, но ей эта блузка нравилась. Юбка прикрывала верх башмаков, отвороты перчаток она развернула так, что они прикрывали обшлага рукавов пальто. Она взяла с собою холщовую сумку, но не надела ее лямку через плечо, а держала, стиснув за горловину, в кулаке, потому что сумка сегодня была очень тяжелой.

Брэнуэлл наконец-то спустился по лестнице, и Эмили вышла в прихожую. Брат нарядился в отцовский сюртук со слишком длинными для него рукавами, серые суконные брюки и парадную пару башмаков. Она отметила про себя, что в любом мало-мальски просвещенном обществе они предстали бы комичной парой, и невольно задумалась о том, как воспримет их эта женщина с черепом.

Как только она открыла входную дверь, из кухни примчался Страж. Его мускулистое тело занимало чуть ли не четверть длины помещения. Эмили ласково потрепала его по голове.

Под холодным вечерним ветром Страж спустился вместе с ними с крыльца.

— Боже мой, — воскликнул Брэнуэлл, — нельзя же взять его с собою!

— Или я иду с ним, или вообще никуда не иду, — отрезала Эмили. — Мужчины преспокойно ходят с собаками в таверны, разве нет?

— Но… не с такими большими. — Эмили промолчала, и он вскинул руки и склонил голову. — Ладно, ладно! Но смотри, чтобы он не покусал никого.

— Не покусает, если не будут напрашиваться.

Эмили и Страж спустились на мостовую; Брэнуэлл сделал еще несколько экспансивных жестов и последовал за ними.

По пути до начала главной деревенской улицы Брэнуэлл зябко ежился и то и дело оглядывался на темное кладбище, несколько раз срывал с носа очки и принимался протирать их шарфом, а вот Эмили решительно шла вперед, словно заряжаясь уверенностью от холодного ветра. Ее правая рука касалась ошейника Стража, а пес взрыкивал в сторону кладбища, пока они не миновали его.

— Ах да, я все хотел спросить, — вдруг заговорил Брэнуэлл, — где ты взяла этот кинжал? Ну, тот, который вчера уронила в кухне.

Эмили заподозрила, что задать вопрос поручила брату все та же загадочная женщина. И, стараясь не выказать досады, ответила:

— Я же сказала, что нашла его на дороге.

— Но… ведь у тебя же рукав рубашки был испачкан в крови. Что с тобою случилось?

Она рассмеялась.

— Подобрала раненого ястреба. Смотрела, что с ним, думала, как ему помочь, но оказалось, что он пострадал не так сильно, как мне показалось, и он улетел.

«И даже не очень далеко от правды», — подумала она.

Брэнуэлл лишь покачал головой на ходу.

«Черный бык» располагался в двухэтажном кирпичном здании, где еще в шестнадцатом веке помещался постоялый двор для проезжающих. Эмили никогда еще не бывала здесь ввечеру. Фонари, висевшие у входа, заливали желтым светом булыжную мостовую. Брэнуэлл распахнул дверь и пропустил сестру вперед; в помещении было тепло, шумели оживленные разговоры, пахло ростбифом и табачным дымом. Освещенная лампами просторная комната была полна народу (лишь мужчинами); они сидели за столами и стояли у стойки, многие приветствовали Брэнуэлла и называли его по имени — все это было предельно чуждо Эмили, но она поймала себя на том, что способна понять желание Брэнуэлла каждый вечер уходить сюда.

Кто-то все же попытался возмутиться тем, что в таверну привели большую собаку, но добродушные заявления: «Это же старина Страж!» — тут же заставили недовольного умолкнуть.

Брэнуэлл сразу вспотел и раскраснелся. Он поспешно снял пальто и прицепил его на один из немногих свободных крюков, приделанных к левой стене. Эмили тоже сняла пальто, сунула перчатки в карман и повесила его поверх пальто брата.

— Я заказал кабинет, — сказал Брэнуэлл в ухо сестре, подталкивая ее вперед через шумный зал. — Это там, в глубине.

Он прошел вперед, и Эмили, сопровождаемая Стражем, двинулась за ним. Они огибали столы и кучки людей, и Эмили вежливо кивала тем, кого встречала в церкви на воскресных службах, те кивали в ответ, явно удивляясь тому, что видят здесь нелюдимую дочь священника. Брэнуэлл, с неожиданной для Эмили живостью, здоровался почти со всеми, кто попадался на пути; определенно, ее брат здесь был совсем не тем человеком, что дома. Страж шел сбоку от Эмили, заставляя некоторых посетителей отодвигать стулья и не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

Брэнуэлл осторожно открыл сдвижную дверь в дальней стене и вошел в комнату. Как только Эмили и Страж последовали за ним, он тут же задвинул дверь, сразу же отрезавшую помещение от гула голосов в зале.

Эта комната была куда меньше главного зала; две масляные лампы, стоявшие на длинном полированном столе, озаряли янтарным светом шесть больших удобных кресел и высокий буфет, в котором за стеклом красовалось множество бутылок и бокалов. Эмили боковым зрением заметила и обшитые деревянными панелями стены, и висящие на них гравюры в рамках, но все ее внимание сосредоточилось на женщине, стоявшей рядом с одним из кресел.

Пальто, шаль и стоявший на столе большой коричневый кожаный саквояж, вне всякого сомнения, принадлежали ей. Она была примерно такого же роста, как Эмили, — на несколько дюймов выше Брэнуэлла; темные волосы выгодно сочетались с юбкой и блузкой табачного цвета.

Взгляд ее блестящих карих глаз остановился на Эмили. Та сумела ответить таким же твердым взглядом, сохраняя непроницаемое выражение лица. Страж неподвижно стоял рядом с нею, доставая головой до талии, и она покрепче сжала пальцами ошейник.

— Миссис Фленсинг, — с подчеркнутой официальностью, выдававшей нервозность, сказал Брэнуэлл, — позвольте представить вам мою сестру, мисс Эмили Бронте. Эмили — мисс Фленсинг.

Эмили следовало бы сделать реверанс, но глаза миссис Фленсинг расширились, и Эмили, заколебавшись, осталась стоять прямо.

Женщина несколько секунд смотрела на нее, а потом повернулась к Брэнуэллу.

— Бранти? — спросила она.

— Бронте, — поправила Эмили, еще и добавив раскатистое «р». — Это итальянская фамилия, — добавила она, не глядя на Брэнуэлла.

— Да-да, — сказал он, по-видимому пропустив последние реплики мимо ушей. — Я рассказал Эмили, — поспешно продолжил он, — что ваша семья владеет издательским домом — Эмили пишет. — Он повернулся к сестре: — Ведь правда? — И, немного подождав, спросил: — Может быть, мы сядем?

Миссис Фленсинг не сводила глаз с лица Эмили.

— Уберите собаку, — потребовала она.

— В таком случае мы уходим, — сказала Эмили. — Приятно было познакомиться, миссис Фленсинг.

Брэнуэлл рухнул в одно из кресел. Посмотрел на свои башмаки и помахал рукой над головой.

— Увы, они либо вдвоем, либо никого.

Миссис Фленсинг медленно переводила взгляд с Эмили на Стража и обратно.

— Раз так, — сказала она, — прошу прощения, но мне придется принять предосторожности, пусть даже в них нет нужды.

И она вынула из кармана юбки нож. Эмили сразу заметила, что он точно такой же, какой был у Керзона.

— Ну, — продолжила она, осторожно опустившись в кресло рядом с Брэнуэллом, — как ваш брат уже сказал, у моих родственников действительно имеется издательский дом в Лондоне, и мы, несомненно, готовы оказать предпочтение любому произведению вашего пера. Я разговаривала с вашим братом и не сомневаюсь, что у нас есть совместные перспективы.

Эмили кивнула, уверенная в том, что это исключено, и пытаясь отгадать, какой местности или стране принадлежит акцент этой женщины. Она повесила сумку на спинку кресла по другую сторону стола от своих собеседников и медленно села. Левой рукой она продолжала держать Стража за ошейник, чтобы он не вздумал поставить лапы на стол.

— Но прежде всего, — сказала с натянутой улыбкой миссис Фленсинг, — я должна отметить, что мы относимся к авторам как к членам нашей издательской семьи и придерживаемся традиции, восходящей к тем дням, когда в число наших клиентов входили Свифт и Аддисон[6]. Боюсь, вы можете счесть это глупостью. — Она подняла нож. — Всего лишь укол в ладонь.

— Это совсем не больно, — вставил Брэнуэлл.

Теперь Эмили нисколько не сомневалась в том, что эта женщина не имеет отношения ни к какому издательскому дому.

— А также реликвия, которую нужно поместить в нашу церковь, — сказала она, указав жестом на саквояж, стоявший на столе.

— Ах, да, — небрежно бросила миссис Фленсинг. — Но это совсем пустяк. Вашему брату даже не стоило упоминать об этом. — Эмили заметила краем глаза, что Брэнуэлл встрепенулся и открыл рот, но миссис Фленсинг продолжила: — Как вы верно отметили, это реликвия, и моя семья хотела бы поместить ее в церкви.

— Могу я взглянуть на нее?

— Нет, моя дорогая. Это… священный предмет, и мы…

— Это череп чудовища, — перебила ее Эмили.

— Эмили! — взвыл Брэнуэлл. — Я никогда…

Эмили почувствовала, как напрягся под ее рукой Страж. Миссис Фленсинг несколько секунд смотрела на нее неподвижным взглядом, потом негромко рассмеялась.

— Ваш брат предпочитает видеть своими глазами то, чего опасается. Тут нет никаких чудовищ.

Произнося эту фразу, она запустила руку в карман пальто, лежавшего на столе, и вынула оттуда небольшую плоскую коробочку. Брэнуэлл оцепенел, но, когда женщина открыла ее, Эмили увидела внутри ряд тонких зеленых сигар. Миссис Фленсинг вынула одну, понюхала и взяла губами.

Она придвинула к себе одну из ламп.

— Принимать во внимание следует, — сказала она и, сняв с лампы стекло, наклонилась и принялась прикуривать сигару от огонька, — лишь, — этот слог сопровождался густым клубом дыма, — расширение перспектив и жизненных возможностей. «Ах, разве женщина что-нибудь может?!» — верно? — Стекло, звякнув, встало на место, и она откинулась назад. — Что-то пугающее? Ну, да — если вы боитесь широких горизонтов.

Она выдохнула еще один клуб дыма, и он пах не сгоревшим табаком. Этот запах напомнил Эмили скорее о вереске, глине и мокрых камнях — он был резким, даже обжигал ноздри, но одновременно и бодрил, как прохладный весенний ветерок на заре.

Миссис Фленсинг продолжала:

— Но ведь ваш путь — это не узкий и короткий путь стада. Независимо от ваших пороков и добродетелей ваш путь — вовсе не торная тропа, ибо он простирается за горизонт во все стороны; ваше «я» везде неприкосновенно, и ваше имя сохранено в целости, его никогда не сокращали до букв, высеченных на камне, чтобы они затем стерлись в небытие.

От резкого запаха у Эмили закружилась голова, а слова о горизонтах породили видения бескрайних, продуваемых ветрами вересковых пустошей под серым небом… холмы, и неведомые еще долины, и холодные ручьи… пейзаж, отмеченный для вечности древними стоячими камнями.

Ну, а миссис Фленсинг все говорила:

— Зачем ножу два острия? Разве недостаточно одного? — Она выдохнула очередное клубящееся облачко. — Нет. Для нас — недостаточно. Двойной укол, чтобы каждый из нас казался разделенным и поэтому недоступным поиску…

Брэнуэлл стиснул правую руку в кулак, но тут же разжал ее.

— Посягающие на порядок, — вещала миссис Фленсинг, — посягающие на время всегда попадают в отстающие. — Она опустила руку и потянулась, чтобы коснуться саквояжа. — Новая свобода сначала всегда кажется нам неправильной, чудовищной. Но я всего лишь хочу вернуть реликвию на подобающее ей почетное место. — Она приветливо улыбалась. — Знаете, вы ведь уже пребываете в отчуждении. Дайте мне руку сейчас, и вам больше никогда не придется брать чью-либо еще руку.

Женщина снова запустила руку в карман пальто, и на сей раз выставила на стол небольшую склянку, в которой находилось какое-то прозрачное масло.

Эмили подумала о том, что она действительно пребывает в отчуждении. Мысль о замужестве и детях никогда не имела для нее привлекательности, а веселье, царившее в большом зале за дверью, что у нее за спиной, было непостижимым: просто распад, во всех смыслах. Жители деревни и всего суетного внешнего мира представляли для нее полнейшую загадку — об их мотивах, если таковые имелись, можно было лишь догадываться. Ее сила и непоколебимая индивидуальность процветали в одиночестве.

Правая рука Эмили чуть ли не против ее воли двинулась вперед — но одновременно ее левая рука, сжимавшая под столом ошейник Стража, дернулась вниз, когда мастиф опустил свою тяжеленную голову. В следующий миг Страж сомкнул челюсти на ее лодыжке; не настолько сильно, чтобы порвать чулки, но вполне болезненно. Эмили ощутила телом вибрацию его неслышного рычания.

И это необычно настойчивое поведение пса пробудило в ее памяти картины истинных пустошей, по которым они вдвоем ходили чуть ли не каждый день, простирающиеся, докуда хватает глаз, земли, которые кажутся дикими, но на деле испещрены городами и дорогами, и цикл смены времен года — имеющий начало и конец для нее и Стража.

Эмили и ее пес жили и процветали в бескомпромиссном естественном мире снега, и шерсти, и весны, и картофеля, который нужно чистить, а то, что предлагала эта женщина, означало отказ от всего этого; без сомнения, в обмен на что-то еще, но это было бы нечто другое. Эмили согнула ноги и переступила ступнями по каменному полу.

Краем глаза она увидела, что Брэнуэлл, прищурившись, с тревогой смотрел на нее. Невзирая на его слабость и множество заблуждений, он являлся неотъемлемым спутником ее одиночества, как и Энн, и Шарлотта, и их отец, и Табби, и Страж. И чего же хорошего мог навоображать себе Брэнуэлл из того, что наобещала ему эта чертовка?

Эмили улыбнулась, отдернула руку и, полуобернувшись, запустила ее в сумку. Затем оттолкнула кресло от стола, и, когда она встала и уронила сумку на пол, в руке у нее был отцовский пистолет.

Миссис Фленсинг тоже вскочила на ноги с разом окаменевшим лицом и, уперев руки в боки, уставилась в глаза Эмили.

— Вы не посмеете… — прошептала она.

Но Эмили отвела руку в сторону, направила пистолет на стоявший на столе саквояж и нажала на спусковой крючок. Крышка полки приподнялась, лежавший на ней порох осыпало искрами, и в тот самый миг, когда мисс Фленсинг с криком потянулась к своей реликвии, порох полыхнул, и комнату сотрясло громким звуком выстрела. Во все стороны полетели искры.

Миссис Фленсинг взвыла, и Эмили разглядела сквозь дым, что она перевалилась через стол, тяжело грохнулась на пол, но тут же вскочила и, протирая свободной рукой глаза, вслепую кинулась на нее, размахивая ножом. Эмили попятилась…

И женщина отлетела назад, отброшенная неудержимым прыжком Стража; непостижимо, но рядом со Стражем вдруг оказался еще один громадный мастиф, и обе собаки, громко рыча, бросились на миссис Фленсинг.

Нож в руке женщины сверкнул и, казалось, воткнулся в плечо Стража, но ни один из мастифов не отшатнулся назад, напротив, они прижали ее к столу и принялись терзать руки и одежду.

Женщина опять взвыла, на сей раз не только от бессильной ярости, но и от боли. В следующую секунду она схватила пробитый пулей саквояж вместе с пальто и, выставив его перед собой, как тараном отшвырнула напавших на нее псов. Прикрывая голову окровавленной рукой, она откатила в сторону сдвижную дверь и протолкнулась через кучку стоявших за нею мужчин, которые, несомненно, в тревоге повскакали с мест, услышав выстрел и крики.

Страж снова стоял около Эмили, а та быстро подняла с пола сумку и убрала туда все еще дымившийся пистолет. Пол был забрызган кровью, но, взглянув на Стража, она увидела на его плече, куда женщина ударила ножом, лишь маленький порез, который даже не кровоточил.

Она рухнула обратно в кресло, и тут же в комнату ворвались с полдюжины мужчин; все они мигали от едкого порохового дыма. Второго пса не было видно; может быть, он выскочил навстречу вошедшим? Эмили не смогла во всей этой суматохе разглядеть его как следует, но заметила, что он был темнее Стража и уступал ему размером.

— Что за дьявольщина тут случилась? — заорал крупный мужчина в переднике; Эмили узнала мистера Сагдена, хозяина таверны.

— Женщина, которая только что выбежала отсюда, — сказала она, — выстрелила в моего брата. Моя собака не дала ей прицелиться. — Страж стоял рядом с нею и внимательно следил за вошедшими, но уже без прежней настороженности.

Брэнуэлл сидел, закрыв лицо руками, прижимая пальцами рыжие кудри.

— Ох! — чуть ли не рыдая, выговорил он. — Да, так оно и было. О Боже!

— Проклятие! — воскликнул Сагден и оглянулся на входную дверь. — Она успела удрать? Кто-нибудь, поймайте ее и позовите кого-то из магистрата, что ли! — Он вновь повернулся в комнату, где еще не развеялся пороховой дым. — Что, Страж ранен? Тут кровища везде!

— Нет, — ответила Эмили. — Она поранила себе руку, когда пистолет выстрелил.

— Отдача, — пробормотал кто-то из мужчин.

— Не знает, небось, как пистолет держать, — добавил другой.

Люди, толпившиеся в дверях, нехотя возвращались обратно в зал, на ходу громко обмениваясь впечатлениями.

— Она уже была тут вчера, — сказал Сагден. — И ты, Брэнуэлл, с нею разговаривал. Кто она такая?

Брэнуэлл поднял голову.

— Она… агент католиков.

Эмили подумала, что эта ложь несправедлива по отношению к Керзону, который, по всей вероятности, как раз и был католиком, но исправлять и портить эту экспромтом состряпанную версию было совершенно ни к чему.

— Брат не поддался на ее уговоры, — сказала она.

Брэнуэлл застонал.

В таверну вбежали двое мужчин и, с трудом переводя дух, сообщили, что женщина выскочила на улицу и исчезла.

— Вы ее искали? — сурово спросил Сагден.

— Мы посмотрели с крыльца в разные стороны, — сказал один и добавил, оправдываясь: — Вдруг у нее еще один пистолет есть? Чем черт не шутит?

— Принесу тряпку… — проворчал Сагден, повернулся и вышел из комнаты.

Эмили встала и подошла к столу. Пистолетная пуля оставила в полированном дереве уродливую щербину; на столе и полу виднелись клочки кожи и осколки кости.

Брэнуэлл после нескольких безуспешных попыток тоже поднялся на ноги.

— Эмили, ты все погубила, — сказал он срывающимся от потрясения голосом. — Мой шанс… наш шанс.

Страж опустил голову и уронил на пол, под ноги Эмили, пару каких-то белесых палочек дюйма по два длиной. У нее перехватило дух, но, воровато оглянувшись на дверь, она присела, взяла эти палочки и бросила их в сумку. Ее очень порадовало, что эту находку не заметил Брэнуэлл, — он совсем не порадовался бы, узнав, что Страж откусил миссис Фленсинг два пальца.

Она вытерла руку о юбку, перегнулась через стол и потрепала Брэнуэлла по руке.

— Домой, — коротко, но ласково сказала она.

Брэнуэлл нетвердыми шагами обошел вокруг стола и, слегка покачиваясь, остановился рядом с нею.

— Я… мне нужно выпить. Боже! Хоть пару стаканчиков.

— Дома найдется виски.

Он несколько раз кивнул и позволил сестре препроводить его в главный зал: из все еще не рассеявшегося порохового дыма в клубы табачного дыма. Посетители освобождали им дорогу, а какая-то компания вызвалась угостить их выпивкой, но Брэнуэлл, похоже, не слышал этого, а Эмили молча покачала головой. Страж шел впереди, принюхиваясь к сложной смеси запахов, наполнявших воздух.

Руки Брэнуэлла тряслись так сильно, что Эмили пришлось помочь ему надеть пальто и лишь после этого одеться самой.

Выйдя на улицу, она внимательно посмотрела по сторонам; миссис Фленсинг видно не было. Мужчины, несколько минут назад высматривавшие ее с крыльца таверны, не упомянули лошадей или повозки… может быть, беглянка спряталась на каком-нибудь укрытом от лунного света крыльце?.. И сидит там, в глубокой тени, все так же сжимая нож? Страж с настороженным видом шел рядом с хозяйкой, а та пыталась заставить брата чуть быстрее переставлять ноги по булыжной мостовой.

Когда они подошли к кладбищу, Брэнуэлл снял очки. Он глубоко и часто дышал; ночной ветер уносил прочь выдыхаемые им облачка.

— Из какого ада, — спросил он, — взялась вторая собака?

— Совершенно не представляю, — ответила Эмили. — Может быть, она все время сидела под столом?

Брэнуэлл фыркнул и мотнул головой.

— На полу была кровь! Боже мой! Они, наверное, сильно покусали ее!

Эмили сразу подумала об откушенных пальцах, лежавших у нее в сумке, но лишь пожала плечами.

— Она проворно выскочила, хоть все и было в дыму. Разве не она проткнула тебе руку своим ножом?

— Что? Ах да, много лет назад, когда я ездил в Лондон. Мне от этого не было ничего плохого! Зачем тебе понадобилось разрушить… а ведь могло быть…

— Что я разрушила?

— Пожалуй… все?

Режущий ветер стал еще холоднее, чем был, когда они менее часа тому назад вышли из дома, он был настолько холодным, что даже не содержал запахов и ловко просачивался под пальто Эмили в каждую щелочку между пуговицами. Она погладила взъерошенный загривок Стража.

Брэнуэлл приостановился, разглядывая кладбище.

— Миссис Фленсинг, — продолжал он сквозь стиснутые зубы, явно прилагая все силы, чтобы говорить связно, — может казаться, что она одержима мистикой, это правда. Все ее разговоры о… путях, горизонтах, отчуждении всего лишь болтовня о духовном пробуждении, которую она почерпнула, читая Сведенборга. Но она… принадлежит к старой аристократической семье, и их положение, их влияние были подорваны вчера, когда какой-то одноглазый католик убил их, э-э, патриарха.

Они снова двинулись с места и проходили мимо церковной колокольни, около которой их отец каждое утро стрелял из пистолета. Эмили глянула вперед, где светилось окно в их доме.

— А череп? — спросила она.

Брэнуэлл широко всплеснул руками и оскалился, запрокинув лицо к темному небу.

— Им необходима помощь, чтобы вернуть свои позиции. Реликвия, лежащая в нашей церкви, стала бы большим шагом по пути к ней. — Он искоса взглянул на сестру. — Пойми, это общественное дело! Политическое! И она, скорее всего, действительно устроила бы публикацию твоей треклятой писанины! Но ты… — Он сунул руки в карманы и прибавил шагу, так что теперь Эмили и Стражу пришлось поспевать за ним. — О, да что теперь говорить обо всем этом…

— Она позволила тебе взглянуть на него? На этот череп?

— Нет, — быстро ответил Брэнуэлл, и Эмили поняла, что он лжет. Воспроизведя в памяти его патетический монолог — общественное, политическое! — она с разочарованием поняла, что Брэнуэлл на самом деле знал, что помогает дьяволам, и пытался заставить ее присоединиться к нему; в то же время она воодушевилась, услышав о том, что Алкуин Керзон убил одно из существ.

Она уловила слабый шум в темноте за невысокой оградкой кладбища: словно ломались тонкие ветки и что-то шуршало, будто кому-то взбрело в голову подметать в кромешной тьме прошлогодние палые листья. Брэнуэлл бросил взгляд в ту сторону и отвернулся, а вот Страж, не отрываясь, смотрел на церковь. Эмили резко вдохнула и выдохнула: на кладбище порой сильно перехватывало дыхание, наверное от дурного воздуха.

Вскоре они подошли к крыльцу парадного входа в приходский дом, и Эмили положила руку на плечо брата.

— Видишь ли, был череп чудовища, — сказала она, понизив голос.

— Откуда ты знаешь? — Он шмыгнул носом и утерся рукавом пальто. — Ты ведь даже не видела его, а сразу выстрелила.

— Я знаю, что представляет собой остальная часть тела. Она лежит под плитой в церкви — там, где вырезаны узоры.

Он отступил на шаг от сестры и поежился.

— Что за… откуда ты все это взяла? Давай-ка лучше войдем в дом. Я и так продрог до костей прошлой ночью, а тут еще и этот ветер…

— То, что предлагала тебе эта женщина, ведет только в ад.

Брэнуэлл не то простонал, не то взвыл и, вскинув руки, обвел широким жестом и дом, в котором обитало семейство Бронте, и весь Хоуорт.

— Лучше служить аду, чем гнить в чистилище.

За его спиной, там, где раскинулось кладбище, мигнул свет. Мелькнул и исчез, но Эмили не сомневалась, что он мелькнул в церковном окне.

Она схватила Брэнуэлла за руку.

— В церкви кто-то есть.

Брэнуэлл повернулся, тоже уставился в ту сторону, постоял, беспомощно моргая, несколько секунд, а потом водрузил на нос очки — и содрогнулся.

— Там кто-то молится, — сказал он. — Пойдем в дом.

— Это она. Она хочет спрятать там то, что осталось от черепа… а для ее цели, наверное, может хватить и одного выбитого зуба. — Она снова взяла брата за руку. — Пойдем.

— Не пойду. Там, среди могил, полно всякий твари.

— Когда рядом моя собака, никто близко не подойдет.

Она побежала обратно, туда, откуда они пришли, держа Стража за ошейник, чтобы тот не убежал вперед; пес определенно чувствовал что-то за кладбищенской оградой, по правую сторону от них. Деревья явственно поскрипывали. Но Эмили пробежала мимо, не позволив Стражу отвлечься, и свернула в проулок, который вел от главной улицы до церкви. Немного позади себя она слышала топот ног Брэнуэлла.

Она остановилась около бокового входа в церковь; одна створка высоких окованных железом дверей была распахнута. Эмили наклонилась и посмотрела внутрь. Длинный неф был погружен в полную темноту, и лишь по памяти она представляла ряды скамей, алтарь и кафедру на возвышении в дальнем конце, справа. Она позволила Стражу принюхаться к тому, что происходило внутри, и только после этого переступила порог.

Затхлый воздух в церкви казался немного теплее, чем снаружи, но к обычному запаху старого дерева и воска сейчас примешивался аромат мимозы; тут же Эмили услышала удар, который, казалось, сотряс каменный пол. Через несколько секунд он повторился. Эмили поежилась и почувствовала, как под ее рукою перекатываются могучие мышцы на шее Стража.

А потом появился свет — по правую руку от нее, у алтаря, точка желтого света превратилась в линзу потайного фонаря, у которого сейчас открыли заслонку, и в этом свете Эмили увидела миссис Фленсинг, склонившуюся над лежавшем на алтаре предметом, похожим издали на окровавленную отрубленную голову. Женщина не сняла пальто, но закатала рукава до локтей.

Эмили бросилась по проходу между скамейками вперед, к алтарю. На бегу она сунула руку в сумку и нащупала под пистолетом откушенные пальцы, которые подобрала на полу в «Черном быке». Страж бежал перед нею и непрерывно лавировал, не позволяя хозяйке обогнать себя.

Миссис Фленсинг поставила фонарь на алтарь и положила обе руки, на одной из которых не хватало двух пальцев, на покрытый красными потеками предмет. Ее растрепанные волосы свисали прядями и липли к блестевшему от пота лицу. Приблизившись, Эмили разглядела, что предмет, лежавший на алтаре, был странно деформированным черепом какого-то большого животного, у которого не хватало одной глазницы и на виске зияла дыра. Судя по всему, миссис Фленсинг приделала на место часть осколков разбитой выстрелом Эмили кости, используя вместо клея собственную кровь.

Эмили не могла понять, к какому виду могло относиться животное, имевшее этот череп. Его верх поднимался высоким куполом, а зубы походили на собачьи, но торчали, заходя за нижнюю челюсть.

Она поравнялась со Стражем и опять взяла его за ошейник. Другая ее рука была все так же засунута в сумку; пальцы, которые она сжимала, дернулись, и она чуть не выпустила их.

Она услышала глухой скрежет в центральном нефе, а затем еще один мощный удар, раскатившийся эхом между балками, под высоким потолком церкви, и у Эмили похолодело в груди: она поняла, что эти звуки издает та самая плита в полу, когда приподнимается, а потом рушится на прежнее место.

Женщина подняла голову, прищурившись, вгляделась в темноту, откуда доносились шаги Эмили, торопливым движением вытянула левую руку с изувеченной кистью, указывая вдоль центрального нефа, а затем повернула и стала поднимать ее окровавленной ладонью верх. На ладони ничего не было, но женщина корчила такие гримасы, будто поднимала одной рукой страшную тяжесть.

И снова Эмили услышала, как камень заскрипел по камню… вот только на сей раз удара от падения тяжелой плиты не последовало.

Лицо Эмили вытянулось в тревоге. Похоже, миссис Фленсинг решила немедленно, прямо сейчас возродить это страшное существо.

Откушенные пальцы, которые Эмили сжимала в ладони, все энергичнее пытались сгибаться и распрямляться. Она вынула руку из сумки, вытянула перед собой и повернула кулак так, чтобы пальцы указывали вниз.

Пол вновь содрогнулся от тяжелого удара.

И Страж рванулся вперед; его ошейник просто вырвался из руки Эмили.

Миссис Фленсинг отступила к задней стене и стиснула в невредимой руке раздвоенный нож, но Страж бросился не к ней, а на алтарь и сомкнул челюсти на носовой полости и разбитой глазнице черепа. Он яростно, даже как будто с отвращением, тряс головой, и прилепленные кровью осколки кости полетели из черепа во все стороны.

Уже через секунду плита посреди центрального нефа, громыхнув, улеглась на место, а миссис Фленсинг, хватая воздух разинутым ртом, привалилась к стене.

В ту же секунду Брэнуэлл за спиной Эмили взвыл, а когда она обернулась к нему, упал на колени, упираясь одной рукой в пол, а другой принялся отчаянно колотить себя по виску; когда же из его легких с жалким шипением вышел последний воздух, он остался в той же позе, согнувшись и тяжело дыша, как будто пробежал невесть сколько по холмам.

Вновь повернувшись к алтарю, Эмили увидела, как захлопнулась дверь ризницы. Миссис Фленсинг исчезла. Страж спрыгнул с алтаря и возбужденно заозирался по сторонам в рассеянном свете брошенного фонаря.

Сорвавшись в бег, Эмили в четыре шага преодолела расстояние, отделявшее ее от алтарного возвышения, но, когда она распахнула дверь ризницы, ей в лицо ударил ночной уличный холод — открытая дверь в дальнем конце комнаты моталась на ветру.

Эмили бросила откушенные пальцы в сумку и пробежала по полутемной церкви в боковой проход, где медленно поднимался на ноги Брэнуэлл.

Напуганная тем состоянием, в которое брат впал несколько секунд назад, она принялась трясти его за плечи, пока его взгляд не сфокусировался на ее лице.

— Брэнуэлл, ты меня узнаешь?

— К сожалению, да.

— Кто я такая?

— Эмили. — Его бурная одышка улеглась; он зевнул. — Мне дурно.

Она отпустила брата и отошла от него.

— Потерпи. Сейчас мы должны убрать здесь.

— Утром.

— Утром от тебя будет еще меньше толку, чем сейчас. Возьми фонарь, пройдись по церкви, по всем рядам, и подбери все кусочки кости, которые увидишь.

— Говорю тебе: мне дурно. От этой ее сигары воняло Лондоном — фабричными дымами, толпами немытых людей, блевотиной…

Эмили опять запустила руку в сумку. Вялые, обмякшие пальцы миссис Фленсинг лежали неподвижно. И она содрогнулась, попытавшись представить, как же мог воспринять тот запах Страж.

— Подбери каждый осколочек кости, — повторила она. Пес подошел туда, где стояли сестра и брат, и она потеребила пальцами шерсть на его могучем плече. — Страж поможет тебе искать их и приглядит, чтобы ты ничего не пропустил. — Она нащупала под шерстью затвердение и подтянула собаку поближе, чтобы подозрительное место оказалось на свету. Тщательно раздвинув шерсть, она обнаружила на коже собаки лишь один небольшой порез — тот самый, который уже видела.

Но как же получилось, что нож с раздвоенным клинком оставил только один порез? И вдруг с головокружительной ясностью пришла мысль: так ведь собак было две!

Она подтолкнула Брэнуэлла в сторону алтаря.

— Каждый кусочек, если тебе дорога собственная душа. А я сейчас найду корзинку для пожертвований, и мы все сложим туда.

— Что ты будешь с ними делать?

Эмили молча взглянула брату в глаза, и тот, картинно воздев руки над головой, поплелся к алтарю.

«Я похороню их — мысленно ответила Эмили, — в разных местах, разбросанных по вересковым пустошам подальше друг от друга. А тварь, лежащая под этим камнем, может отправиться в вечность и без головы».

К тому времени, когда Эмили и Брэнуэлл вернулись домой, отец уже ушел в свою спальню. Эмили постучала в кухонную дверь, и им открыла Энн. Брэнуэлл без единого слова протиснулся мимо Энн и Шарлотты и устремился наверх. Страж стоял около задней двери, пока Энн не закрыла ее, после чего лег на пол у большой кухонной плиты.

Эмили отодвинула стул от стола и села. Потом положила сумку на стол, выдохнула и по очереди обвела сестер взглядом.

— Я думаю, — сказала она, — что болезнь, которой страдали эти края, излечена. — Шарлотта придвинула чашку с чаем сестре под правую руку. Та взяла ее и отпила глоток. Эмили совершенно измучилась, но рука ее была тверда. — Или, по крайней мере, — уточнила она, поставив чашку на стол, — достигнуто некоторое улучшение, которого все эти годы добивался папа.

— О?! — воскликнула Шарлотта, вскинув брови. — Каким же образом? Когда?

— И ему больше не нужно будет стрелять около церкви каждое утро? — спросила Энн.

— Пока еще без этого не обойтись, — ответила Эмили сначала ей, а потом и на вопрос Шарлотты: — Примерно с час тому назад. — Она сунула руку в сумку и выложила на стол тяжелый отцовский пистолет. — Это помогло, — сказала она. — И бедняжка Брэнуэлл помог, хоть и против своей воли. Но настоящие герои…

Энн села рядом с Эмили.

— Ты застрелила эту штуку… Валлийца?

— Нет. Я — нет. — Эмили устало улыбнулась. — Я застрелила череп вервольфа.

Энн неуверенно кивнула.

— Ну, наверное, это всегда полезно…

— Настоящие герои?.. — требовательно произнесла Шарлотта, тоже усаживаясь, но по другую сторону стола.

— Ну, прежде всего этот тип, Керзон, — ответила Эмили. — Несмотря на отвратительные манеры. Судя по всему, тот вервольф, которого он убил вчера, являлся кем-то вроде короля себе подобных, и с его гибелью все племя заметно ослабло. А вторым героем был Страж.

Она опять полезла в сумку.

— Это неприятно! — предупредила она Энн и, вынув два пальца миссис Фленсинг, положила их на скатерть. Ей самой впервые выдалась возможность рассмотреть их, и ее передернуло при виде размозженных зубами обрубков и длинных ногтей.

Энн отшатнулась, бросила испуганный взгляд на руки Эмили и лишь потом посмотрела ей в глаза.

— Это сделал Страж? — прошептала она.

— У тебя не будет неприятностей? — спросила Шарлотта, брезгливо отводя взгляд от омерзительного трофея. — Закопай эту гадость!

— Думаю, что лучше будет сохранить ее, — ответила Эмили, — а вот от сумки нужно избавиться. Да, это сделал Страж, благослови его Господь. Неприятности у меня действительно могут быть, но не со стороны английских законов.

Она встала и обвела взглядом кухню.

— Не хочу держать их у себя в комнате — мне все время кажется, что они будут ползать, как гусеницы. — На верхней полке стояло несколько запыленных стеклянных кувшинов со старыми гвоздями, мелкими зубилами и тому подобным; один из них был пуст, и Эмили, встав на цыпочки, сняла его. Она бросила туда пальцы и с усилием задвинула кувшин обратно на полку, подальше от края. — Оттуда им не выбраться.

Она снова опустилась на стул.

— Завтра, если хотите, можно будет прогуляться в «Черный бык» и посмотреть на стол в кабинете. Вся эта история с Брэнуэллом и той женщиной началась именно там.

В домах, тесно выстроившихся вдоль узкой, круто спускавшейся главной улицы Хоуорта, светились почти все задернутые занавесками окна, но ни в одном не открылась дверь, и никто не окликнул человека, в одиночку спускавшегося вниз во мраке. Сегодня наемный экипаж, доставивший сюда миссис Фленсинг, ждал ее у подножия холма.

Накануне пара лошадей еле-еле смогла втащить экипаж вверх по улице до ровного участка перед гостиницей и церковью, и даже особым образом уложенный поперечными рядами булыжник, который должен был обеспечивать упор для копыт, не очень-то помогал животным, и сегодня кучер наотрез отказался ехать доверху. На протяжении всех трех миль дорога из Кейли шла в гору, и кучер сказал, что если на Хоуорт-стрит лошади оступятся, то карета, вероятно, покатится точно туда, откуда приехала.

Доказывать упрямцу, что он наверняка довольно часто возит пассажиров из Кейли в Хоуорт, оказалось бесполезно, и она заподозрила, что он, вероятно, был хорошо знаком с местными легендами и вчера ухитрился заглянуть в ее саквояж, который сейчас валялся где-то в церкви — пустой и рваный.

Руку, обмотанную носовым платком, больно дергало, и миссис Фленсинг вяло гадала, отрастут ли оба пальца порознь или сольются в один толстый, как это случалось у некоторых в их племени.

Одна, во тьме, на скользких булыжниках… она оскалилась в беззвучном рыке. Ей наконец-то удалось проморгаться от едкой пороховой пыли; глаза вроде бы не пострадали.

Ну почему Керзону не удалось покончить с собой, как (она была почти уверена) он собирался поступить? Лицемеры губертианцы всегда бахвалились своим воздержанием; должно быть, его погубило осознание того, что гнев может спровоцировать его на превращение, которого все они издавна — тщетно — старались не допустить.

Миссис Фленсинг плюнула на мостовую.

Но он должен был попытаться жениться за пределами своего клана! Тоже пустые надежды — он, вне всякого сомнения, был потрясен, когда увидел свою драгоценную невесту, лежавшую кучкой истерзанного мяса на ступенях своего родового дома.

И после этого он не покончил с собой; он отправился в Понден-кирк и схватился с регентом вересковых пустошей — и сумел убить его! И поддерживающее сверхъестественное поле, генерируемое дикими сородичами, которых преподобный Фарфлис сравнивал с электрической батареей, внезапно разрядилось по всем этим северным пустошам.

Даже находясь за много миль оттуда, миссис Фленсинг ощутила эту смерть — через помутнение зрения и боль в суставах — и знала, что Косвенные, обитающие в Лондоне, тоже должны быть встревожены, внезапно обнаружив ранние признаки старости и немощи, нарушающие их искусственно поддерживаемую молодость.

«Батарею» Фарфлиса необходимо было срочно зарядить.

На самом же деле это больше походило на вихрь, чем на электрическую батарею, — происходило сверхъестественное искажение обычных природных возможностей, и чем большее число сознательных сущностей участвовало в его отклоняющемся вращении, подобно детям, танцующим вокруг майского дерева, усиливая искажающий импульс, тем глубже и мощнее становился «вихрь». Друиды давным-давно распознали скрытый противоестественный импульс в обычной реальности и привели его в действие, используя его изначально малый потенциал для лечения легких болезней или уничтожения посевов соперничающих племен. Постепенно они углубляли и усиливали явление, пока оно не стало приводить к таким эффектам, как изменение облика, разрушение земли, освобождение призраков… и, что весьма немаловажно, обретение богатства, продление жизни, невосприимчивость к травмам и иммунитет к болезням.

Но в это утро «вихрь» в значительной степени утратил управляемость и глубину проникновения.

Вчера, узнав об убийстве, миссис Фленсинг наняла лошадь, отправилась верхом по вересковым пустошам на вершину Кроу-хилл — Вороньего холма — и взяла череп второй ипостаси, который потаенно хранился там более ста лет.

Ничего другого она не могла придумать. Череп ипостаси хранился отдельно от ее тела, лежавшего под полом в церкви, потому что ипостась была половиной двуединого бога Косвенных, а второй половиной был мальчик, носивший прозвание Валлиец, которого изгнали за Ирландское море — и, если честно признаться, никто в ордене Косвенных не горел желанием как можно скорее достичь возрождения и объединения обеих сущностей их бога. Конечно, они ни за что не признались бы в этом открыто, но такая будущность воспринималась ими как апофеоз, который лучше предвкушать, нежели достичь. Любой результат мог быть только потрясением, которое неизбежно разрушит их так тщательно улучшаемую жизнь.

И ведь добыть череп оказалось нелегко. Изначально на вершине холма был воздвигнут каирн[7], отмечавший место захоронения черепа, но в 1824 году холм обвалился, обрушив мощный оползень в долину. От каирна не осталось и следа, но череп остался на месте, над обвалившимся, но уже покрытым молодой порослью восточным склоном. Миссис Фленсинг пришлось порезать руку и пролить на землю свою освященную кровь для того, чтобы всего лишь получить возможность увидеть череп, который в ином случае просто не позволил бы остановить на себе взгляд и так и остался бы лежать, неотличимый от бесчисленных обычных камней. А потом бестолковая штука еще и сопротивлялась, когда миссис Фленсинг тянула ее из земли, как будто ее держали там невидимые корни.

Когда она в конце концов уложила череп в саквояж, нужно было сразу ехать в Хоуорт и спрятать его в церкви, где получится. Она совершила грубую ошибку, вернувшись в Кейли, чтобы умыться, переодеться и нанять экипаж. И совсем непоправимой ошибкой было довериться этому жалкому позеру Нортенгерленду в том, что им поможет его сестра, которая оказалась самой настоящей вандалкой.

Миссис Фленсинг не хотела думать о том, как пистолетная пуля разбила череп ипостаси на куски, и о том, как сразу после болезненного процесса восстановления, которое к тому же получилось неполным, череп опять разлетелся по всей церкви, разбитый гигантским псом… который, кажется, раздвоился, когда незадолго до того напал на нее!

Эмили Бронте… Вне всякого сомнения — Бранти. Нортенгерленд рассказывал, что ее когда-то укусил необычный зверь — судя по всему, кто-то из племени. Девчонку следовало укротить и подвергнуть посвящению, прежде чем она сможет причинить еще больше вреда.

Когда миссис Фленсинг добралась наконец-то до подножия холма, луна уже высоко поднялась, и ее света вполне хватило для того, чтобы увидеть, что экипажа на месте нет. Несомненно, кучер вогнал в себя такой страх, воображая слоняющихся вдоль дороги боггартов и гитрашей, что счел за лучшее удрать без заработка.

Она оглянулась на круто уходящую вверх улицу… нет, нельзя даже представить себе, что могли наговорить о ней родственники Бранти.

До рассвета было еще очень и очень далеко. Она поплелась на север, в сторону Кейли.

Страж сидел перед дверью спаленки Эмили в темном коридоре второго этажа. Он ощущал присутствие Шарлотты и Энн в комнате слева, Табби — через дверь, и отца семейства в комнате справа. Следующая дверь по правой стороне вела в комнату Брэнуэлла.

Он немного полакал из ведра с водой, стоявшего рядом с дверью Эмили, но горький — пусть и слабый — вкус крови этой женщины никак не уходил. Он казался знакомым, но из каких-то давних времен, и вызывал короткое, всего на несколько секунд, но болезненное воспоминание: человек по имени Валлиец напал на Хью, молодого хозяина пса, и Страж бросился и вонзил зубы в лицо Валлийца. У той крови был тот же самый горький привкус.

Но это был другой пес, которого тоже звали Стражем, пес, морду и глаза этого пса он иногда видел вместо своих, когда глядел в чистую, спокойную, пронизанную солнцем воду; тот самый пес, который помог ему нынешним вечером защищать Эмили от женщины с острым оружием.

Немного позже в другом, полутемном доме женщина снова схватилась за это оружие, но он проскочил мимо нее, стиснул зубами и разбил на части кости… чего-то, что было одновременно и животным, и человеком и в тот момент представляло бóльшую опасность. Женщина тогда сбежала, но Страж не стал преследовать ее, потому что для этого ему пришлось бы оставить Эмили наедине с человеком по имени Брэнуэлл.

Брэнуэлл являлся странной фигурой. Он входил в семью Стража, и Эмили любила его, но у этого молодого человека имелась склонность к беспричинным вспышкам ярости, а еще он любил встревать в чужие дела.

Как будто в ответ на мысленный образ, представившийся Стражу, дверь Брэнуэлла отворилась, и он вышел в коридор, держа в руке горящую свечу. Он был полностью облачен в ту же одежду, в которой ходил раньше, шел босиком.

Страж встал, не сводя с него глаз. Брэнуэлл миновал комнату Табби и лишь тогда увидел Стража. Десять долгих вдохов и выдохов человек и пес стояли, глядя друг на друга. В конце концов Брэнуэлл шумно выдохнул и отвернулся.

Когда Брэнуэлл вернулся в свою комнату, дверь за ним закрылась, и щелкнула задвижка, Страж запустил мощную лапу в ведро и потянул его на себя; ведро, брякнув жестью, завалилось на бок, и вода из него разлилась на весь коридор, вплоть до двери Брэнуэлла.

Потом он сел на место. Эмили утром будет бранить его за перевернутое ведро, но он все равно останется охранять ее дверь до тех пор, пока она не проснется.

Часть II

Сентябрь 1846 года

…Хлынул стремительный поток грязи и воды шириной от двадцати до тридцати ярдов и глубиной от четырех до пяти, который на протяжении шести или семи миль полностью или частично разрушил несколько каменных и деревянных мостов, вырывал с корнем деревья, обрушивал стены…

— Патрик Бронте. «Феномен, или описание небывалого взрыва холма, имевшего случиться в пустошах Хоуорта на 12-й день сентября 1824 года»

Глава 8

Эмили отодвинула засов на парадной двери приходского дома и вышла наружу.

С тех пор как шесть месяцев назад она нашла у подножия угрюмой громады Понден-кирк Алкуина Керзона, маршруты ее дальних прогулок по пустошам больше не приводили ее туда, но она частенько видела это место во снах. Сны обычно показывали ей черное нагромождение камней вдали, но минувшей ночью ей в подробностях привиделся тот день, когда трое детей отправились туда и оставили отметки своей кровью в пещере фей.

Закрыв за собой дверь и спускаясь с крыльца в проулок, ведущий мимо узкого кладбища к церкви, она полной грудью вдохнула холодный утренний воздух и помотала головой, отгоняя запавшие в память обрывки сновидения — юного Брэнуэлла с перочинным ножиком, свой собственный голос, произносящий: «Это, наверное, римский фундамент», и замечание Энн: «Это ведь не игра, верно? И это вовсе не имело никакого отношения к Марии».

Брэнуэлл сегодня, наверное, будет спать до полудня. Ну, оно и к лучшему.

Страж бодро рысил рядом с Эмили по еще влажным от утренней росы булыжникам, под короткой шерстью перекатывались могучие мышцы. Правую сторону пальто Эмили тяжело оттягивал отцовский пистолет, из которого она час назад выстрелила на кладбище.

Вот уже две недели отец и Шарлотта находились за тридцать миль от дома, в Манчестере, где Патрику сделали операцию по удалению катаракты, чтобы восстановить зрение. Окулист, проделавший операцию, уверял, что все получилось хорошо, но отцу нужно было провести четыре недели в постели, в темной комнате, и Шарлотта на это время сняла комнату в Манчестере.

Так что Эмили взяла на себя некоторые из неафишируемых обязанностей отца, ну а этим утром, в среду, ей пришлось кое-что сделать и в церкви.

Священник, присланный викарием Бредфордским на время болезни Патрика Бронте, во время воскресной службы читая Господню молитву по-английски, естественно, опустил латинскую фразу, которую уже почти век произносили в этой церкви по почину преподобного Гримшоу. И естественно, завершив молитву, он не позвонил в треугольник, как это всегда делал отец Эмили, — в треугольник, выкованный из куска того колокола, который звонил на похоронах Валлийца в 1771 году.

Жители деревни понимали, что священник скоро вернется, и поэтому многие из них улыбались и кивали, глядя на действия Эмили, очевидно считая, что она старается поддерживать принятый обычай. Чтобы не потребовалось приводить в церковь осла с сидящим на нем задом наперед человеком в множестве шляп.

Поравнявшись с боковой дверью церкви, она обернулась и посмотрела на дом поверх лежачих и стоячих могильных памятников. Если у отца после операции случится заражение и он умрет там, в Манчестере, то ее, и сестер, и Брэнуэлла выгонят из этого жилища, потому что оно принадлежит Лидской епархии англиканской церкви и в нем будет жить следующий священник со своей семьей.

Эмили и сестры имели некоторый опыт работы учительницами и гувернантками, но, даже если им удастся найти такие места, они уже не смогут жить вблизи друг от друга. А Брэнуэлла в таком случае ждет неизбежная смерть в приюте.

Сестры завершили романы, которые начали в конце зимы — Шарлотта — «Учителя», Энн — «Агнес Грей» и Эмили — «Грозовой перевал», — и отослали их (безуспешно) нескольким лондонским издателям. Не далее как вчера Эмили получила письмо, в котором сообщалось, что все три романа отвергнуты.

Лондонская фирма «Эйлотт и Джонс» недавно опубликовала их общий сборник стихотворений. За три месяца было продано два экземпляра.

Эмили поежилась и открыла дверь церкви. Через высокие витражные стекла в северной и южной стенах на ряды пустых сидений падал тусклый свет, но Эмили вошла в помещение лишь после того, как Страж принюхался к воздуху и двинулся вперед. Эмили прошла за огромным бульмастифом по боковому проходу к алтарю и по тому, как Страж вертел головой, поняла, что он навсегда запомнил, как полгода назад раздробил на куски получеловеческий-полузвериный череп. А она вспомнила следующее утро, когда она обыскала карманы одежды Брэнуэлла и обнаружила осколок черепной кости. Она захоронила его в нескольких милях от церкви… подальше от покрытой письменами каменной плиты в полу.

Она бросила короткий взгляд на этот участок центрального нефа и разглядела в полутьме лишь контуры самой плиты — лежавшей в нескольких ярдах от камня, прикрывавшего склеп семьи Бронте, где покоились их мать и сестры Елизавета и Мария.

Под звонкое эхо собственных шагов, разносящихся среди боковых арок, она пересекла широкое возвышение и взошла по витой лесенке на высокую кафедру. Временный священник не нашел самодельный треугольник в глубине полки под аналоем; Эмили запустила туда руку и вынула его.

Управляя голосом так, чтобы он достигал расписанной плиты и наилучшим образом сотрясал ее, она начала:

— Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя Твое…

Пока она произносила молитву, центральный проход озарился дневным светом — это открылась одна из створок высокой главной двери. Угол кафедры заслонял ей обзор, и она не видела, кто открыл дверь и вошел ли этот кто-то в церковь, но дочитала молитву до конца, прибавив к ней пять латинских слогов: brachiun enim, и стукнула треугольником о колонну, возвышавшуюся по правую руку от нее. Чистый звук разнесся над скамьями.

Несколько секунд в церкви стояла полная тишина; затем по каменному полу застучали тяжелые башмаки, и глубокий мужской голос произнес:

— Мисс Бронте?

Эмили не стала спускаться с кафедры, а дождалась, пока пришелец подойдет к ней по проходу. И когда он дошел до места, куда падал свет из окна, расположенного за спиной Эмили, она узнала лоб и скулы, полускрытые буйной черной гривой. Заплатка на ленточке закрывала левый глаз.

Страж, поджидавший хозяйку на возвышении перед кафедрой, встал, глядя на вошедшего, но пока не рычал.

— Мистер Керзон, — сказала Эмили, стараясь скрыть волнение. — Не подобает так громко говорить в христианском храме.

— Это же мисс Эмили, — констатировал он, остановившись перед кафедрой и глядя на нее снизу вверх. — Конечно же, вы не из тех, кто согласится убежать. — Он с опаской глянул на Стража и продолжил: — Знаете, вряд ли слова, которые вы добавили в Pater Noster, можно отнести к христианскому канону. — Он пожал плечами и кивнул. — Впрочем, это протестантская церковь.

Она рассмеялась, сама того не желая.

— У вас нож с собою? Вы пришли, чтобы наконец убить меня?

— Как получилось, что ваш отец и сестра сбежали, а вы и остальные остались? Это было не самое разумное решение.

Порыв ветра из открытой двери взмахнул полами пальто Керзона и дернул Эмили за волосы.

— Они вовсе не уехали, — огрызнулась Эмили. — Они вернутся через две недели. Отцу было необходимо сделать операцию, чтобы восстановить зрение. — Она ловким движением сунула треугольник в глубину полки. — А тут имеется кое-что, требующее постоянного внимания.

— Ну да: каждое утро стрелять по призракам, — сказал, кивнув, Керзон. — Если его зрение действительно восстановится, лучше всего ему будет забрать весь ваш ядовитый выводок, уехать куда-нибудь за разъединяющее море и оставить эту войну тем, кто знает, как ее вести.

Страж по-прежнему не рычал, и Эмили отвернулась и начала спускаться по ступенькам на пол алтаря. Там, снова повернувшись к Керзону, она сказала:

— Вы себя имеете в виду? И где же вы были шесть месяцев назад, когда та женщина пыталась соединить череп с телом второй ипостаси Валлийца?

Керзон отступил на шаг, откинул заплатку и посмотрел на нее обоими глазами.

— Что вы говорите?! И где же этот череп?

Она вынула из кармана пистолет и подняла его дулом кверху.

— Я пробила в нем дыру, а потом моя собака разломала его на кусочки. — Керзон ничего не сказал на это, и она продолжила: — Куски я захоронила в пустошах, далеко один от другого. И конечно, подальше от Понден-кирк.

— У этой женщины было имя?

— Она представилась как миссис Фленсинг.

Керзон кивнул и потер ладонью подбородок. Начал было что-то говорить, осекся, покачал головой. И в конце концов спросил:

— Тело второй ипостаси? Вы знаете, где оно находится?

— Вы на нем стоите.

Он еще несколько секунд смотрел на Эмили, потом медленно опустил взгляд к своим башмакам, после чего присел на корточки и провел пальцем по одному из вырезанных значков.

— Огамические знаки, — вполголоса сказал он и выпрямился. — Я не могу это прочесть. А вот фраза, которую вы прибавили к Pater Noster, на староирландском языке означает: «лежи безымянным».

— Огамические знаки воспроизводят звучание его имени, — сказала Эмили и повторила слова своего отца: — С ветвью отрицающих линий, которые опровергают имя.

Керзон поспешно прикрыл заплаткой левый глаз.

— Вы должны рассказать мне все, что знаете, — резко заявил он.

— Я и так достаточно вам рассказала. То, что вы в марте убили какого-то там… короля вервольфов, — хорошо, но на меня у вас никаких прав нет.

— Вы стреляли из пистолета и не перезарядили его. — Он указал рукой на оружие. — Крышка полки поднята. Но… я уважаю вашего пса.

— Он разнес бы ваш череп на кусочки, — заверила его Эмили.

Страж неотрывно следил за Керзоном, и Эмили видела настороженность в его внимательных глазах.

— Он мой страж, — добавила она.

Керзон в злой растерянности мотнул головой.

— Вы не сможете ничего сделать, — сказал он. — Вы стреляете, звоните в колокольчик, произносите слова, но почему же в Йоркшире по ночам шляется все больше дьяволов?

Эмили прикусила губу. В последние пару месяцев Табби часто пересказывала ей и Энн истории, которые слышала в деревне от фермеров и пастухов. Каждый раз зловеще понижая голос, старая экономка вещала о необычных животных, которые скакали под луной по холмам, о голосах, поющих из глубоких провалов, которые здесь называли котлами, и блуждающих огнях, танцующих над болотами безлунными ночами. По ее словам, с отдаленных ферм исчезли несколько детей — никто не мог сказать, похищены ли они, убиты ли, или их выманили существа, которых местные жители называют боггартами и гитрашами.

— Вы можете знать много того, — продолжал Керзон, — что просто не в состоянии понять. Расскажите, каким образом вы с вашим псом разбили череп.

Эмили подумала о той неблаговидной роли, которую сыграл во всей этой истории Брэнуэлл.

— Нет, — сказала она.

Керзон зло оскалился.

— Тупые, безмозглые крестьяне! — взорвался он, но тут же вскинул руки. — Ладно, ладно! Можете не сомневаться в том, что мне известно немало такого, что вы хотели бы знать. Мы могли бы договориться — факт за факт. Я даже согласен рассказывать первым.

Эмили набрала в грудь воздуха, чтобы ответить ему уничтожающей репликой, как и подобало бы тупой безмозглой крестьянке, но взглянула на покрытую символами плиту и передумала. За последние две недели она не раз слышала, как что-то чуть слышно скреблось под нею (и была уверена, что это ей не мерещится), и одним холодным утром, когда весь пол отсырел от росы, эта плита оказалась совершенно сухой, как будто была теплее. Она не решилась подойти и пощупать ее. А еще и рассказы Табби…

Керзон немало знал обо всем этом: о ножах с раздвоенным лезвием, о Валлийце, о неизвестной твари под камнем, лежавшем во время этого разговора между нею и Керзоном.

— Не здесь, — сказала она. — Я и так уже слишком много здесь наговорила.

— Вы думаете, оно слушает? Не имея головы? — Он произнес эти слова непринужденным тоном, но при этом отступил на два шага от камня. — Но я пойду вам навстречу. Мы можем поговорить без помех в гостинице, что по соседству?

Эмили представила себе приватную комнату в «Черном быке», где на столе, наверное, еще осталась щербина от выпущенной ею пули, и ее передернуло от мысли о том, что там до сих пор могут оставаться вбитые в древесину мелкие крошки черепной кости.

— Безусловно нет, — с едва уловимой чопорной интонацией сказала она.

— Опасаетесь, что вас неправильно поймут? А если на кладбище?

— Ничуть не лучше.

— Да что вы? Посреди улицы?

Эмили вспомнила о ведрах со святой водой, расставленных по всем комнатам и в коридоре приходского дома. Папистские суеверия, но все же…

— На нашей кухне, — решительно сказала она, сходя с алтаря на пол церкви; Страж держался вплотную к ней. Энн следует присутствовать при этом разговоре, думала она, да и Табби может сказать что-нибудь полезное.

Керзон устало кивнул, как будто хотел осведомиться: «Надеетесь, что дома и стены помогают?»

Эмили поморщилась, но последовала вместе со Стражем за Керзоном мимо двери, в которую входила сегодня. Через главные двери они вышли на залитую солнцем улицу.

К одной из каменных колонн был прислонен толстый посох длиной в четыре фута; Керзон взял его, спускаясь со ступенек. Эмили теперь разглядела, что он одет в шерстяную куртку и поношенные вельветовые брюки; сойдя с церковного крыльца, он нахлобучил на голову мятое серое кепи. На ногах у него были обшарпанные коричневые кожаные башмаки.

Он решительно зашагал вперед, а Эмили в очередной раз удивилась тому, как быстро он в марте оправился от ранения, которое казалось чуть ли не смертельным. Когда все трое свернули за угол здания и увидели кладбище и приходской дом, Эмили спросила:

— Почему вы зашли в церковь?

— Я… путешествую пешком, и мой путь пролегал неподалеку от Хоуорта. А в гостинице мне сказали, что одна из дочерей священника продолжает по утрам стрелять из отцовского пистолета и сейчас отправилась в церковь. Я решил, что это должна быть старшая. — Он принюхался к воздуху и добавил: — Полагаю, до взрослого возраста дожил не один ребенок.

— Больше половины, — словно оправдываясь, ответила Эмили. — А тех, что умерли, вовсе не черти забрали.

— Ну конечно нет. Полагаю, что их погубила холера. И что, все поселение берет воду там, ниже кладбища?

Эмили вздернула подбородок.

— Отец неоднократно отправлял в лондонский Главный комитет по здравоохранению петиции с требованием улучшить санитарные условия.

— Не проще ли было бы помолиться о чуде? Вдруг помогло бы — как стрельба над могилами.

Эмили коротко взглянула мимо Керзона на кладбище и ответила, понизив голос:

— Он вовсе не безумец. И пистолет заряжен не обычной пулей.

— Серебром? — Керзон плюнул на мостовую, возмутив своим поступком Эмили. Нет, его манеры просто ужасны! — Глупости из детских сказок. Лучше бы он не занимался вещами, в которых ничего не смыслит, а потратил эти деньги на то, чтобы провести по трубам воду с возвышенных мест.

— Это не серебро. И говорите потише.

Кладбище осталось позади; Эмили сильно надеялась, что Керзон не станет спрашивать ее, почему в камнетесной мастерской, расположенной справа, постоянно звякает зубило. Умерших вовсе не черти унесли, мысленно повторила она. Она провела Стража и Керзона мимо садика, устроенного с южной стороны дома, мимо торфяного сарая за угол, к входу в кухню. Она распахнула дверь, и, что бы Керзон ни думал о ее отношении к родным стенам, у нее действительно стало лучше на душе от тепла и привычного запаха лука и бекона. Свой посох Керзон прислонил к стене около двери.

Старушка Табби подняла голову от миски, куда чистила картошку, когда в кухню вошли Эмили и Страж, и изумленно вскинула брови, когда следом за ними появился Керзон, которому пришлось нагнуться, чтобы пройти под веревкой, где сушились салфетки.

— Если не ошибаюсь, это тот самый джентльмен-папист, — сказала она с сомнением в голосе, глядя на простонародную одежду Керзона и кепи, которое он держал в руке.

— Да, миссис Эйкройд. Это мистер Керзон.

Табби, похоже, растерялась из-за того, что ей представили гостя, да еще и назвали ее по фамилии. Она встала, вытерла руки передником и изобразила движение, отдаленно похожее на реверанс.

— Подать чай в гостиную, да?

Окна гостиной выходили на близкое кладбище; именно поэтому Эмили сразу подумала о кухне.

— Думаю, мы будем пить чай здесь, — сказала она. — А ты, Табби, останься, пожалуйста, с нами. Ты ведь тоже была здесь двадцать лет назад, когда взорвался Кроу-хилл.

— Ась?! — переспросила старая экономка. — Прямо здесь? Ну, ладно. Двадцать два года назад это случилось. Тебе было тогда шесть годиков. — Она наполнила чайник холодной водой и поставила его на чугунную плиту, расположенную у стены напротив двери в коридор.

Энн встала в этой самой двери; одетая в простое льняное платье, с каштановыми волосами, разделенными посередине пробором и ниспадающими на щеки вьющимися локонами, она выглядела моложе своих двадцати шести лет.

— Мне было четыре, — сказала она, — но я помню, как по небу летели здоровенные камни, и наводнение, и бурю.

— И мы все бежали под дождем до самого Понден-хауса, — добавила Табби.

Увидев, что глаза Керзона широко раскрылись, Эмили сказала:

— Это в полутора милях от Понден-кирк. Они никак не связаны между собой. Название Понден происходит от слов «понд» и «дене» и означает что-то вроде скалы посреди заболоченного пруда.

Эмили первой села за стол и жестом предложила остальным тоже занять места. Табби сначала смущенно замялась, но тоже села.

— Где находится Кроу-хилл, — спросил Керзон, — и что случилось там в 1824 году? — Он положил на стол свое кепи и расправил пальцы. — Камни, говорите, летали?

Энн и Табби посмотрели на Эмили, а та покачала головой и обратилась к Керзону:

— Вы обещали первым сообщить факт.

— Ради Бога. Так… немертвая тварь, лежащая под камнем в церкви вашего отца, была убита — правда, лишь частично — в 1771 году.

Эмили кивнула.

— Как раз тогда наш прапрадед усыновил в Ирландии ее вторую ипостась, Валлийца. — Она взглянула на Керзона, приподняв бровь. — Валлиец имел человеческий облик. А тварь, череп которой я видела, не могла походить на человека.

Табби внимательно слушала; у нее, похоже, уже появились собственные вопросы, но она сдерживалась. Эмили мельком подумала о том, что старушка всегда любила страшные истории, особенно те, в которых имелись крупицы правды.

Керзон поерзал на стуле.

— Валлиец пошел в мать, а остальные дети в… э-э… отца. Ваш предок, конечно же, подобрал Валлийца на судне в море?

— Да, — ответила Энн. — Но почему «конечно»?

Керзон бросил на нее безразличный взгляд и вновь обратился к Эмили:

— Будете должны мне. Моя прапрабабка, которой поручили разделаться с обеими ипостасями, убила, хоть и не до конца, ту, что имела облик чудовища, но ее голова пропала. Ну, а вторая… она не нашла в себе силы убить ее, потому что она имела облик мальчика, еще не достигшего отрочества. И поэтому она спрятала его на борту пакетбота, отправлявшегося из Ливерпуля через Ирландское море в Уорренпойнт, город в графстве Даун. Она решила, что расстояния в триста миль открытого океана хватит, чтобы разлучить Валлийца с его второй составляющей и разрушить… тень, усиливающую влияние, которое они, оставаясь рядом, оказали бы на северную Англию.

Эмили открыла рот, но Керзон продолжил, гневно повысив голос:

— Именно так и получилось бы, если бы ваш отец не притащил Валлийца обратно в Англию.

Эмили кивнула.

— Или если бы ваша бабушка убила мальчика, исполнив тем самым свой долг.

Энн удивленно взглянула на сестру.

Керзон откинулся на спинку стула и согнал с лица яростное выражение.

— Нам, пожалуй, лучше было бы простить предкам их ошибки. Расскажите мне о Кроу-хилл.

Эмили сосредоточилась было, но Табби заговорила первой:

— Однажды, в прекрасную погоду, мы отправились гулять в холмы — Эмили, Энн, Брэнуэлл и я с ними. Но когда мы подходили к Лэд-стоуну…

Заметив недоумение на лице Керзона, Табби объяснила:

— Это знак границы с Ланкаширом, стоявший на вершине Кроу-хилл. Его поставили уже в нынешнем веке на месте, где прежде стоял каирн. Нам оставалось несколько сот ярдов до холма, когда…

Энн передернула плечами.

— Он взорвался!

— Так оно и было! — согласилась Табби. — По небу полетели валуны и комья земли, гром загремел, и дождь хлынул! Весь восточный бок холма превратился в жидкую грязь и разом сполз в долину, а уж грохот какой стоял!.. Мы все побежали под этой бурей на север, до самого Понден-хауса, и Хитоны, дай им Бог здоровья, дали нам одеяла, и напоили чаем, и послали верхового сообщить их отцу, что с нами все в порядке.

Керзон запрокинул голову и уставился мимо сушившихся на веревке салфеток в высокий потолок.

— Вы всей толпой просто не могли совладать с восставшими там дьяволами, скажете, нет? Потомок Бранти мужского пола приблизился к каэрну — каким, по вашему мнению, мог быть ответ на это?

— Я лишь несколько минут назад узнала, что на том месте, где стоял Лэд-стоун, простой пограничный камень, когда-то был каэрн! — горячо возразила Эмили. — Что он значил?

— Проклятие, там должна была лежать голова, тот самый череп, в который вы стреляли! Мы старательно искали его, а племя, значит, захоронило его там.

Несколько секунд все молчали.

— Что ж, — сказала Энн, — Эмили и Страж уничтожили его, значит, влияние теперь будет расти слабее — или я не права? — а то и вовсе пойдет на убыль.

Табби щелкнула языком и пробормотала:

— В холмах за деревней так не считают. — Она налила кипятка в заварочный чайник, оставшийся от тети девушек, и, почти не глядя, всыпала туда четыре чайные ложки заварки. — Говорят, в последнее время злой ночной народ оживился как никогда — у стоячих камней на холмах к западу от Лэд-Стоуна горят костры, припозднившихся путников манят болотные огни, под Каулингом пропали без вести еще двое детей.

Тут на лестнице зазвучали тяжелые шаги, и Эмили, предупреждающе вскинув руку, светским тоном обратилась к Керзону:

— У вас есть родственники в Йоркшире, сэр?

Вопрос никоим образом не был связан с тем, о чем шел предшествующий разговор, но, неожиданно для Эмили, Керзон подмигнул ей и вяло махнул рукой.

— Похоже, я попусту теряю здесь время. — Он отодвинул стул от стола.

Брэнуэлл остановился в двери, прислонясь к косяку, и, изумленно моргая, уставился на темноволосого мужчину с повязкой на глазу, который сидел на кухне за столом вместе с его сестрами и домоправительницей. Его огненно-рыжие волосы спросонок торчали во все стороны.

— Дурной сон… — буркнул он себе под нос. — Прошу прощения… приветствую, сэр… мы не знакомы?

Брэнуэлл был одет в те же белую льняную рубаху и суконные брюки, в которых ходил накануне. Без сомнения, он и спал в этой одежде.

Керзон поднялся с места, а Эмили усталым голосом произнесла:

— Мистер Керзон. Наш брат Брэнуэлл.

Керзон посмотрел на молодого человека; его смуглое лицо казалось бесстрастным, но Эмили заметила, как напряглись его скулы.

Он кивнул, и Брэнуэлл тоже поспешно дернул головой.

Брэнуэлл повернулся к Табби и указал на чайник.

— У тебя найдется еще чашка?

Керзон бросил на Эмили взгляд, который она оценила как убийственный, и сказал:

— Я не могу больше задерживаться.

С этими словами он взял кепи и широкими шагами вышел из кухни во двор, на ходу подхватив посох, стоявший около двери. Эмили тоже вскочила с места и поспешно надела пальто. Они со Стражем догнали Керзона, когда тот уже свернул на тропу, ведущую в пустоши.

Страж забежал перед Керзоном, развернулся и остановился, глядя на него.

В тот момент, когда мужчина взглянул на собаку и тоже остановился, Эмили подумала о том, что отношение Стража к Керзону всегда можно было бы назвать настороженно-снисходительным; в нем никогда не было ни враждебности, ни полного приятия.

Когда шесть месяцев назад около Понден-кирк она нашла тяжело раненного и некоторое время не способного ходить Керзона, Страж рычал — на окровавленный нож, который уронил Керзон; он еще раз зарычал и наступил передними лапами на грудь Керзону, когда тот схватил за руку Эмили, намеревавшуюся осмотреть его рану, но отошел, как только Керзон выпустил ее. А когда в тот же день, под вечер, Керзон грубо оттолкнул ее с дороги, гневно покидая отцовский кабинет, Страж всего лишь порвал зубами его брюки, а это можно было расценить лишь как напоминание о хороших манерах. Если бы по отношению к Эмили подобным образом повел себя какой-то другой посторонний человек, Страж порвал бы ему глотку.

Далеко не впервые она пожалела, что ее пес не умеет говорить.

Керзон не обернулся, но Эмили увидела, как его плечи поднялись и опустились от тяжелого вздоха.

— Мисс Эмили, — сказал он и наконец-то повернулся к ней, — неужели за мною остался какой-то долг в нашем обмене фактами?

— Возможно, — ответила она, в то время как Страж неспешно вернулся на обычное место рядом с хозяйкой. — Я не следила. Каким образом ваше пешее путешествие связано с теми делами, которые мы обсуждали?

— Вы считаете, что у меня в жизни нет иных забот, кроме напастей вашего злополучного семейства?

— Оказывается, у вас плохая память, сэр. Мы говорили об этом злополучном крае.

— Да, — вынужденно согласился он и стукнул посохом по земле. — Мое нынешнее путешествие прямо и непосредственно связано с этими делами! А теперь отправляйтесь домой, назойливое дитя! Лишние знания пойдут вам только во вред.

— Знаете, я подумала: вы действительно должны мне факт. — Она махнула рукой в бескрайние просторы освещенных солнцем зеленых трав и лилового вереска, колеблемые пробегающим по холмам ветром. — Куда вы направляетесь?

— Далеко, отсюда не видно.

С этими словами он повернулся к девушке широкой спиной и зашагал дальше. Она и Страж поспешили следом.

— До туда много миль, — сказал Керзон, не оглядываясь, — и у меня широкий шаг.

Эмили ничего не сказала на это. Предупреждение нисколько не обескуражило ее — она, в компании Стража, часто ходила целыми днями, переправляясь вброд через безымянные ручьи, преодолевая глубокие лощины и следуя овечьими тропами, проложенными, возможно, еще до постройки римских дорог.

Керзон, не говоря ни слова, вскоре провернул на север по хорошо известной Эмили узкой тропе, змеившейся между невысокими холмами; некоторое время все трое шли молча. Страж время от времени то вырывался вперед, то приостанавливался, чтобы обнюхать придорожные камни или пучки травы.

Дойдя до узкой реки Уорт, они некоторое время шли по берегу, а потом перешли через нее по древнему каменному мосту.

На той стороне Керзон остановился и гневно уставился на Эмили единственным открытым глазом.

— Возвращайтесь. Вы просто вымотаетесь на этом бездорожье, а у меня нет времени, чтобы тащить вас до какой-нибудь фермы.

Эмили подумала, что сейчас он, пожалуй, смог бы пронести ее довольно далеко — не так, как в то утро, когда она фактически сама несла его на себе от Понден-кирк, но она нисколько не сомневалась, что они со Стражем не только не отстанут от Керзона, но и смогут загнать его, и лишь твердо взглянула ему в глаза.

— Ну и ладно, — сказал он, вновь отворачиваясь от Эмили, — если вам угодно, можете помереть где-нибудь там. Я не остановлюсь.

Выждав еще несколько мгновений и пробормотав что-то себе под нос — вероятно, ругательство, — он зашагал от речки.

Эмили и Страж снова последовали за ним.

— Ты же парень Бронте, верно?

Брэнуэлл стоял на вымощенном плитами тротуаре, чуть отойдя от кладбищенской ограды, на полпути между «Черным быком» и камнетесной мастерской пономаря Джона Брауна, и терзался размышлениями о том, что нужно отвлечься от зловещего звона металла, высекающего очередное надгробие, и выпросить у пономаря несколько шиллингов вдобавок к и без того внушительному долгу.

Щурясь от дневного света, он посмотрел вокруг и узнал пастуха, который иногда приходил в деревню и присутствовал на службах старого Патрика, хотя его каменный дом находился еще дальше, чем Топ-уитенс, где жили Сандерленды. Робсон? Нет, Райт, Адам Райт. Он шел по улице со стороны деревенских лавок и остановился перед Брэнуэллом.

— Да, сэр, — неуверенно ответил Брэнуэлл, зная, что выглядит бледным и болезненным в мятой одежде, которую не снимал на ночь. Зачем он встал так чертовски рано? Он почти явственно ощущал, как вянет рядом с загорелым, чисто выбритым, здоровым и сильным Райтом.

— Говорят, твой отец уехал в Манчестер глаза себе чинить, — сказал Райт, — и моя дочь спрашивала: не ты ли будешь вместо него вести службы?

Брэнуэлл покачал головой.

— Нет, нет. Я не умею говорить на людях…

— Не прибедняйся, парень! Я-то помню, как в тридцать седьмом году, перед всеобщими выборами, ты, чуть ли не на этом самом месте, стоял на трибуне перед «Быком» и говорил всем, кто там собрался, что если они не дадут выступить твоему отцу, то ты вообще никому не дашь говорить!

Брэнуэлл поймал себя на том, что кивает и чуть ли не улыбается. Тогда ему было девятнадцать лет, не прошло и года после его прискорбной поездки в Лондон, и он начал интересоваться политикой. Все его родные были непоколебимыми тори и поддерживали консерватора Роберта Пила, в то время как жители деревни были в большинстве вигами, сторонниками лорда Мельбурна. Старый Патрик выступил с трибуны со страстной речью в пользу Пила и политики тори, и, когда толпа стала освистывать его, Брэнуэлл тоже поднялся на трибуну и сделал именно такое заявление, о котором сейчас вспомнил Райт.

…И через день, что ли, деревенские пронесли по улице чучело Брэнуэлла, карикатуру из хвороста и тряпок; в подобие рук ему вложили селедку и картошку, непочтительно напоминая об ирландском происхождении его семьи.

Брэнуэлл пожал плечами. Это было давным-давно, и он был тогда совсем иным молодым человеком.

Райт кивнул.

— Это произвело на меня впечатление, хоть сам я — виг! Послушай, я встал затемно, чтобы заняться скотиной, и как раз собирался выпить пинту пива и перекусить. — Он махнул в сторону входной двери таверны. — Ты сейчас не занят?

Брэнуэлл приосанился, пригладил пальцами растрепанные волосы и жидкую бородку, одернул пальто на узких плечах.

После чего сказал самым непринужденным тоном, на какой был способен:

— Честно говоря, сэр, сейчас я совершенно свободен.

Райт прошел вперед, придержал для него дверь, заплатил за две кружки стаута и несколько пирожков с бараниной, после чего они с Брэнуэллом сели за столик у окна, выходившего на улицу. В комнате с низким потолком стоял привычный запах прокисшего разлитого пива и табачного дыма, но Райт, кажется, принес с собою пряный от земли, железа и нагретых солнцем камней воздух холмов.

— Пей, парень, — сказал Райт. — У тебя такой вид, будто тебе ночью дали крепкую трепку.

Брэнуэлл выдавил улыбку и пару раз хлебнул густого крепкого пива. Потом вытер губы и признался:

— Пожалуй, так оно и было. — В этой самой комнате, мысленно добавил он, вспомнив развеселую компанию и стаканчики виски, которым его благосклонно угощали.

— Да, кстати. — Райт смерил Брэнуэлла неожиданным оценивающим взглядом. — Знаешь, мы же встречались.

— И не раз, — согласился Брэнуэлл. — В церкви.

— Да, и там, конечно. Но я имею в виду еще более позднее время.

Райт умолк, и Брэнуэлл, после недолгого раздумья, вскинул брови.

— В начале марта, в полночь, — сказал Райт, — чуть пониже Понден-кирк, у погребального костра. Еще руки друг другу жали, если помнишь.

Брэнуэлл почувствовал, что его лицо внезапно похолодело и ноги напряглись; он изготовился выскочить из гостиницы.

Однако Райт поймал его за предплечье дочерна загорелой лапищей. Брэнуэлл дернулся, но лишь расплескал пиво по столу.

— Спокойно, дружище, — с мягкой настойчивостью сказал Райт. — Ты — один из нас!

— Почти, да не совсем! — чуть не плача ответил Брэнуэлл. — Тот мальчик забрал мое тело, а меня пересадил в свое!

— Да, и ты сбежал, прежде чем мы успели что-то тебе объяснить. Мы ведь не гонялись за тобой — скажешь, нет? — Брэнуэлл немного расслабился, и Райт выпустил его руку. — Тогда я был в малость ином виде, не том, что сегодня, верно? И ты на минуточку оказался в ином виде. Понимаешь, такие, как мы, не привязаны навечно к телу, имеющему один облик. Такому, что быстро умирает.

Брэнуэлл тут же подумал о смерти своей матери, а потом и сестер Елизаветы и Марии — прежде всего Марии, которая до самой своей смерти в возрасте одиннадцати лет практически заменяла мать ему и сестрам. И ушла навсегда.

— Раньше, чем нам хотелось бы, — прошептал Брэнуэлл.

— Мы крепкая семья, а ты — блудный сын. Возвращайся домой.

Брэнуэлл отвел взгляд от глаз Райта. В дальней стене зала имелась дверь в ту самую комнату, где Эмили полгода назад всадила пистолетную пулю в уродливый череп. А когда миссис Фленсинг почти восстановила его в церкви, проклятущий пес Эмили окончательно разломал его. А потом Эмили — да кто же, кроме нее? — украла кусочек этого черепа, тот, который он сохранил.

— Ты… — начал было Брэнуэлл, но осекся и поежился, вспомнив, как Райт выглядел той ночью. Он перевел дыхание и начал снова: — Ты облил звериное тело маслом, а потом поджег его. Это был кто-то из членов семьи? А потом кто-то вышел из этого тела?

Райт откинулся на спинку тяжелого стула и вздохнул.

— Нет, парень. Ту великую персону убили окончательно, и смерть его — великая потеря для всех нас. Нынче утром я обратился к тебе, потому что убийца вернулся в наши края и может задумывать новые злодейства.

В памяти Брэнуэлла запоздало всплыли слова, которые он услышал когда-то от миссис Фленсинг.

— Э-э… — возбужденно вскинулся он, — да! Одноглазый католик! — Райт открыл было рот, но Брэнуэлл продолжил, не дав ему сказать ни слова: — Он у нас в кухне! Вернее, был там час назад. Его зовут… Керзон.

— В доме священника? — Райт стремительно вскочил на ноги. — Веди меня туда немедленно.

— Он ушел, он разозлился и вышел. — «И, судя по всему, он презирает меня», — мысленно добавил он. — Эмили, моя сестра, ушла следом за ним, и это было час назад. Она… — Брэнуэлл замялся: Эмили, одна из всей семьи, и понимала его, и желала ему добра. Но он встретился с настойчивым взглядом Райта и вспомнил свое alter ego — Нортенгерленда. — Это она уничтожила череп, который миссис Фленсинг хотела спрятать в церкви.

— Дрянная девчонка! — отметил Райт и потянул Брэнуэлла со стула. — А этот самый Керзон несколько месяцев тому назад убил свою невесту. Куда они пошли?

— На запад. В холмы.

— Пойдем-ка и мы, парень, да побыстрее! Ты будешь мне нужен, чтобы помочь бросить клич.

— Клич… кому?

Райт промолчал, и в следующее мгновение Брэнуэлл понял, что его уже вытолкнули на улицу и теперь тащат в сторону церкви и кладбища.

«Ну, — сказал он себе, — у меня нет выбора».

Оказавшись в мало кем посещаемых местах севернее Уорта, Керзон решил свернуть с просторных верещатников и двинулся по каменистым лощинам, защищенным от холодного ветра, а когда через некоторое время путь начинал ощутимо отклоняться от предполагаемого направления, он карабкался на сколько-нибудь возвышенное место и, прищурившись, осматривал оттуда покрытое тучами небо, отдельные деревья и встречавшиеся каменные дома, изредка видневшиеся на отдаленных холмах.

— Неужели в этих местах живут люди? — произнес он в конце концов, сдвинув на затылок кепи и кивнув в сторону тусклого серого прямоугольника, возвышавшегося в паре миль от них.

Эмили и Страж, пробиравшиеся через густую траву около древней каменной стенки по пояс высотой, удивленно посмотрели на него.

— Уже почти не живут, — ответила Эмили. — Когда натыкаешься на такие места, как правило, оказывается, что там остались четыре стены без крыши. В одной из таких руин мы прятались в тот вечер, когда взорвался Кроу-хилл.

— Во время ливня? Не очень-то надежное укрытие.

— Хоть от ветра защищали. И…

— И вас не было видно со стороны, — добавил, кивнув, он. — Да, это важное достоинство.

— Как и в том, чтобы лазить по оврагам, вместо того чтобы идти по тропинкам у всех на виду.

— Да.

За последний час на небо набежали рваные клочья серых облаков, и пятна тени, которые сначала затемняли отдельные склоны или вершины холмов, начали сливаться в общий мрак. Эмили пожалела, что не захватила котомку с едой для себя и Стража.

Вскоре старая каменная стена, вдоль которой они шли, закончилась, упершись в ровное зеленое поле, поросшее папоротником и тростником.

— Чувствуете — лягушками пахнет? — спросила Эмили. — Это болото. Я знаю путь вокруг него.

— Поступайте, как вам заблагорассудится. — Керзон решительно двинулся вперед, но уже через несколько шагов его башмаки по щиколотку ушли в грязь.

— О, ради Бога! — воскликнула Эмили. — Для чего, по вашему мнению, нужен посох? Чтобы тыкать в грязь и узнавать ее глубину. И ступайте на пучки травы. Смотрите, как идет Страж.

Громадный бульмастиф передвигался длинными шагами, время от времени перепрыгивая с одной кочки, покрытой шевелящейся на ветру травой, на другую, но стоило Эмили произнести последнюю фразу, как он остановился и уставился вперед.

В сотне футов от них, над трясиной, поблизости от кривой ивы и кучки кустов боярышника, возник блик бесцветного света. Керзон смотрел в другую сторону, но Эмили заметила, что он увидел другой тусклый огонек. Вскоре около ивы плавало в воздухе уже три огонька. Страж решительно перебежал назад и остановился рядом с Эмили.

— Ignis fatui, — негромко, лишь так, чтобы ее голос не унесло ветром, произнесла Эмили. — Жители холмов говорят, что они наводят галлюцинации и заманивают в топь.

— Я знаю, что это такое.

— Никогда не видела их до наступления темноты.

Керзон ткнул рукой в густо затянутое тучами небо.

— Уже темно.

Пятна светились так слабо, что Эмили не сразу заметила их исчезновение.

— Ну, — сказал Керзон, снова двинувшись вперед, — вы правы: днем они ведут себя очень скромно.

Но Страж зарычал, и Эмили шагнула назад.

— Подождите, — сказала она. — Если они вновь появятся…

Огоньки не появились, а вот кусты боярышника затряслись и разделились на три корявые фигуры; листья деформировались, ветви скручивались, на верхушке каждого извивающегося силуэта образовывались какие-то раскачивающиеся комья, они непрерывно преобразовывались, уплотнялись, и вскоре можно было рассмотреть морщинистые лица со спутанными седыми волосами, развевающимися на ветру. Теперь рядом с ивой стояли три сгорбленные старухи в одеяниях, сделанных из беспорядочно сплетенных веток.

Эмили невольно отступила еще на шаг, и ее башмаки увязли в грязи. Ей не раз доводилось слышать о том, как ignis fatui по ночам заманивали заплутавших путников на обрывы, или в трясины, или в провалы земли, но в этих историях ни разу не говорилось о том, что огоньки способны принимать формы, хотя бы приблизительно сходные с человеческими.

Три старухи возле дерева вдруг закачались враз, разинули кривые рты на лицах цвета глины и запели птичьими голосами. Эмили не могла разобрать слов, но ее руку, вцепившуюся в ошейник Стража, будто саму собой потащило в сторону, прочь от зловещих фигур.

Керзон уже двигался в том направлении, а Эмили пошла за Стражем. На ходу она то и дело оглядывалась, но фигуры не сдвигались с места под ивой и уже через минуту вновь превратились в ничем не примечательные колючие кусты.

Эмили перевела дух.

— Мы со Стражем уже ходили через это болото. Не раз бывали здесь ночью и видели множество ignis fatui.

— Вам и собаке лучше бы вернуться домой, — сказал, не глядя на нее, Керзон. — Определенно, собирается дождь.

— Они никогда не превращались в старух.

Керзон промолчал.

Местность между тем повышалась, и вскоре путники вышли на тропинку, которая, по крайней мере на этом отрезке, вела на север. Эмили посмотрела на крупную фигуру Керзона, который все так же решительно шагал вперед, и спросила:

— Ваша рана совсем зажила?

— Рана? Ах, вы о том случае, когда мы познакомились… Да, совершенно.

— Что же вы такое на самом деле?

В сером пасмурном свете черты его лица больше походили на изъеденный стихиями камень, нежели на плоть, будто он, как и ignis fatui, лишь условно мог быть причислен к роду человеческому.

Он ничего не ответил.

— Мне следовало раньше подумать, — продолжала она, — что никто с такой раной просто не сможет встать и уйти всего через час или около того.

— Если ничего не знаете, девушка, то лучше молчите.

Но Эмили твердо настроилась заставить этого задумчивого малознакомого мужчину разговориться. Нож с раздвоенным клинком, который она подобрала полгода назад возле Понден-кирк, лежал у нее в комнате в ящике комода, и сейчас она, еще немного поотстав от Керзона, повторила тот самый вопрос, который два часа назад задала ему в кухне приходского дома:

— У вас есть родственники в Йоркшире?

Внезапно он остановился и повернулся к ней. Его губы растянулись в чуть ли не звериный оскал, посох в правой руке заметно вздрагивал. А пальцы левой руки он растопырил, чтобы, судя по всему, не дать им стиснуться в кулак.

Эмили не дрогнула, и Сраж лишь чуть качнулся вперед, и через несколько напряженных секунд Керзон рыкнул:

— Идите к чертям! — И отвернулся. Он опять пошел на север, шагая еще шире в надежде оторваться от нее.

Эмили и Страж двинулись следом, на сей раз оставив между собой и спутником расстояние в несколько ярдов.

Вскоре разделившемуся трио пришлось карабкаться на еще один холм, путаясь башмаками в густой траве. Они еще находились на склоне, когда Эмили разглядела наверху вершину грубой колонны из гранита, венчавшей этот холм, а поднявшись наверх, увидела, что чуть поодаль стоит такая же и что Керзон, тяжело дышащий после подъема, стоит около дальней колонны и, щуря единственный открытый глаз, всматривается в даль.

— Отсюда примерно миля до реки Эр, — сказала ничуть не запыхавшаяся Эмили.

Керзон, сделав вид, будто не слышал ее, рассматривал склон с другой стороны холма; он оказался круче, чем тот, который они только что преодолели. Потом он открыл рот и после секундного колебания произнес с дюжину слогов на незнакомом Эмили языке, хотя вокруг явно не было больше никого, кто мог бы его услышать.

Страж повернулся и посмотрел в противоположную сторону, и, когда Эмили, откинув с лица растрепанные ветром волосы, взглянула туда же, она увидела вдали, на фоне темно-серого неба, множество мелких точек.

— Вороны, — сказала она, — позади.

Керзон оглянулся через плечо на нее и на небо и раздраженно передернул плечами.

— А впереди — ежи, осмелюсь предположить. Помолчите.

Эмили подумала, что, вероятно, он боится того, что ему предстоит сделать здесь.

Страж все так же наблюдал за воронами, а Эмили перешла к северной стороне холма и остановилась в нескольких ярдах слева от Керзона. Под ними, между скалистыми отрогами, расстилалась вересковая пустошь шириной в милю; в сотне футов от подножия их холма можно было различить среди зарослей дрока и вереска ряды камней. Она присмотрелась: если не обращать внимания на разрывы в этих насыпях и промоину, сделанную не так давно образовавшимся ручейком, получалось, что камни очерчивали квадрат со стороной около пятидесяти футов; теперь она разглядела и еще один, меньший, квадрат из камней, расположенный внутри первого.

Страж залаял, и Эмили посмотрела мимо него, на небо с южной стороны. Вороны приблизились; их было хорошо видно, и они, несомненно, летели именно к этому холму.

— Они скоро будут здесь, — сказала она.

Керзон резко обернулся, открыл было рот, чтобы что-то сердито сказать, но осекся, посмотрев в ту сторону, куда девушка указывала пальцем.

Через несколько секунд он объявил:

— Убирайтесь отсюда. Он гонится за мною.

И, вновь повернувшись к склону, он принялся поспешно спускаться, то часто переступая ногами, то просто съезжая, сидя на корточках; его башмаки оставляли борозды в траве и выдирали из земли камни, скатывавшиеся впереди него.

Эмили, тоже пригибаясь, последовала за ним, а за нею — Страж. Уже почти в самом низу Керзон споткнулся о камень и скатился на ровное дно ложбины, но тут же вскочил и бросился бежать к ближней каменной насыпи. Страж обогнал свою хозяйку и остановился внизу, глядя вверх по склону, мимо Эмили, когда же она поравнялась с ним, затрусил рядом с нею вслед за Керзоном.

Все трое одновременно пересекли первую насыпь, оставшуюся от древней стены, и внезапно земля покачнулась, и Эмили не устояла на ногах, когда же она села и уставилась на склон, остававшийся перед падением за ее спиной, ей пришлось прищуриться от неожиданно яркого света; она поднялась на четвереньки — и вдруг оказалась во тьме, хотя и продолжала чувствовать ладонями колючую смятую траву.

— Страж! — позвала она, и тут же холодный нос Стража успокаивающе ткнулся ей в лицо. Она посмотрела вверх и увидела над головою полумесяц в совершенно ясном небе. А еще через мгновение рядом со Стражем встал еще один пес.

Тут вокруг снова разлился ясный дневной свет, и на фоне чисто-голубого безоблачного неба снова вырос тот же холм, с которого они только что спустились, или точно такой же. И никаких ворон. Страж и второй пес, очень похожий на него бульмастиф, стояли рядом с коленопреклоненной Эмили.

— Ваша собака, — раздался у нее за спиной сдавленный голос Керзона, — это две собаки.

Она обернулась и ахнула, инстинктивно вцепилась пальцами в дерн, чтобы вновь не упасть из-за того, что увидела: Керзон стоял в открытом дверном проеме приземистого каменного здания с высокой конической соломенной крышей. Стены его — она сразу это поняла — возвышались там, где только что пролегала внутренняя насыпь.

— Вы не должны быть здесь, — сказал Керзон. — Как вы сюда попали?

Эмили встала; ей даже не пришлось переступать с ноги на ногу, чтобы сохранить равновесие. Она откинула волосы назад.

— Мы перепрыгнули внешнюю ограду одновременно с вами, — пояснила она. Собаки все так же стояли по обе стороны от нее, и она погладила незнакомого пса по широкой голове; он был столь же мощного сложения, как и Страж, и лизнул ей руку.

— Неужели дочь священника — какая-то языческая жрица? — спросил Керзон.

Эмили вздернула подбородок и посмотрела мимо него. Сердце отчаянно колотилось у нее в груди, но она умудрилась говорить вполне ровным голосом:

— Интересно, это место перенеслось в наше время или это мы перенеслись в его эпоху?

Керзон указал на дверную притолоку над своей головой.

— Не знаю. Думаю, что здесь мы вне всякого времени. — Он прислонил посох к стене, сложенной из необработанных камней, а затем, к удивлению Эмили, извлек из-под пальто нож с раздвоенным клинком. Держа его на обеих ладонях, как подношение, он вытянул руки вперед, глубоко вздохнул, повернулся и переступил порог.

Эмили поежилась. Она не сомневалась, что почти слышит отдаленную музыку, которую порой воображала себе, когда гуляла в вересковых полях, — однообразную, атональную, возникшую раньше, чем человечество. Поколебавшись лишь мгновение, она вошла вслед за Керзоном в небольшое помещение с ничем не отделанными каменными стенами. И обе собаки — вместе с нею.

Вторым помимо дверного проема источником света был проем шириной в фут в противоположной стене, и лишь после того, как глаза Эмили привыкли к полумраку, она разглядела плетеную фигуру, стоявшую на невысоком каменном постаменте под этим окошком.

Она, волоча ноги, приблизилась, чтобы получше рассмотреть фигуру, хотя Керзон отвел взгляд от ножа, который держал на воздетых руках, и зашипел, требуя, чтобы она остановилась. Она, не огладываясь, отмахнулась от него.

Фигура вышиной около четырех футов представляла собой гротескное изображение женщины. Похоже, ее плели из совсем свежих, гибких и послушных веток, так как округлая голова, грудь и широкие бедра имели почти естественные формы. А вот руки делали отнюдь не так тщательно — из простых пучков соломы, растрепанных на концах так, что получилось подобие растопыренных пальцев.

Эмили повернулась к Керзону.

— Кто это?

Он шумно выдохнул и сжал одной рукой рукоять ножа. Другой рукой он схватил Эмили за запястье и оттянул назад, за входной проем. Страж последовал за нею, а второй пес принялся обнюхивать фигуру.

— В данный момент, — прошептал Керзон, — это никто, всего лишь изображение.

Эмили покачала головой.

— Это я и сама отлично понимаю. Кого изображает эта фигура?

— Богиню. Это храм.

— Как… — начала было Эмили.

— Стойте здесь, ладно? — перебил ее Керзон. — Не двигайтесь, пока я не выйду.

Эмили прислонилась к каменному косяку двери; Страж сел рядом. Керзон несколько секунд постоял в колебаниях, затем снова взял нож на раскрытые ладони, повернулся и снова вошел внутрь. Он что-то коротко и резко бросил второму псу, и тот тоже вышел и сел рядом со Стражем.

Эмили подняла взгляд и увидела, что Керзон отложил нож и преклонил колени на земляном полу перед фигурой. Потом он бросил перед собою горсть чего-то, похожего на птичьи кости. Несколько секунд он разглядывал их, потом опять собрал и еще раз бросил.

Она смотрела, как он бросал эти косточки, рассматривал их, подбирал, снова бросал, и так раз за разом, очевидно не получая удовлетворяющего результата, но в конце концов он тяжело вздохнул, подался назад и сел. Эмили посмотрела мимо него, и лицо ее вдруг похолодело, когда она увидела, что соломенная правая рука плетеного чучела движется — сгибается и поднимается.

Керзон поднялся на ноги и теперь стоял ближе к двери.

Подобие руки выпрямилось.

Керзон через плечо оглянулся на Эмили.

— Она… показывает на вас.

В ушах Эмили зазвенело, голова закружилась, и первым ее порывом было схватить Стража и бежать отсюда куда глаза глядят, но тут же она сообразила, что это место и это чучело не имеют никакого отношения к силам, которые представляет миссис Фленсинг, а также что если она сбежит, то ее всю жизнь будут терзать воспоминания об этом непостижимом приветствии.

Она снова шагнула вперед, вытянув отмеченную шрамами правую руку. Ее пальцы прикоснулись к пучку соломы, завершавшему протянутую руку странной скульптуры, и та медленно опустилась и повисла, как прежде.

В тот момент соприкосновения она не почувствовала ничего определенного, лишь понимание этого каменного храма и двух стоящих камней на вершине холма — и впечатление сохраненного равновесия.

«Природный закон, — думала она. — Во всяком случае, своего рода закон…»

Керзон, не сводивший с нее глаз, протянул ей навстречу пустые руки.

Эмили махнула рукой в сторону мелких косточек, рассыпанных на полу, и порадовалась тому, что хватило жеста и ей пока что не нужно изъясняться словами.

Он снова пригнулся, собрал кости и подбросил.

На сей раз Эмили разглядела, что их расположение на земле не было случайным. Они легли, образовав узор, который мог бы быть буквой или символом — совершенно неизвестным ей.

Керзон поспешно подобрал косточки, снова подбросил их — и они снова выпали неизвестным знаком.

Он повторял это действие еще шесть раз — с похожими результатами, — и все время что-то чуть слышно шептал, как будто заучивал каждый символ; в конце концов он забрал нож и поднялся, оставив последний выпавший знак лежать как есть.

Неуверенной походкой он прошел мимо Эмили в дверь, на солнечный свет, а там убрал нож, торопливо перекрестился на католический манер и наклонился вперед, упершись руками в колени.

Эмили еще раз посмотрела на неподвижную плетеную фигуру, вышла наружу, остановилась рядом с Керзоном и осторожно спросила:

— Кто она?

Керзон несколько секунд задумчиво смотрел на нее. Потом сказал:

— Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. — Он выпрямился и окинул взглядом двух собак. — Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой.

«Минерва», — повторила про себя Эмили и поежилась от того же возбуждения, от которого у нее полегчало на душе, когда она услышала рассказ отца о его первых действиях по приезде в Англию: «Я сразу же отправился в Честер… там имеется античное капище Минервы. Вместо того чтобы просить опоры у нашего Господа, я отправился за оружием к языческой богине».

Керзон прошелся по кругу, глядя то себе под ноги, то в голубое небо, а потом повернулся к Эмили.

— Как получилось, — хриплым голосом спросил он, — что она знает вас?

Эмили перебрала в уме несколько вариантов ответов и сказала, пожав плечами:

— Она давно знакома с моим отцом.

— Что? Кто вы, Бранти, такие, черт возьми? Кто угодно, но не христиане.

— Говорит папист, поклоняющийся статуям! — возмутилась Эмили. — Который только что занимался языческой ворожбой на птичьих костях! Какое право…

Он молча смотрел на нее.

Через несколько секунд она глубоко вздохнула и сказала уже спокойным тоном:

— Когда отец приехал в Англию и понял, что вместе с ним через Ирландское море приехал дух Валлийца, он… он пошел в старое капище Минервы, находящееся около Ливерпуля, и попросил у богини ее оружие — для самозащиты. Он знал, что поступает неверно, однако…

Она не договорила: внезапно взвыли собаки, перебив ее, а потом противный тонкий голос выкрикнул за ее спиной:

— Бранти и Керзоны — убийцы!

Эмили развернулась, как только этот крик прорезал воздух. В нескольких ярдах от нее, за наружной каменной оградой на освещенных солнцем траве и вереске, стоял смуглый черноволосый мальчик, с ухмылкой рассматривавший ее и Керзона. Он был бос, одет в драные белые рубашку и штаны. Эмили поняла, что никак не может сфокусировать на нем взгляд, как будто мальчик был окутан знойным маревом.

Керзон лишь бросил на него взгляд, отвернулся к каменному храму, а потом вновь посмотрел на мальчика.

— Ты можешь последовать за нами? — хрипло спросил он. — Сюда?

Обе собаки подскочили к ограждающей каменной стенке; они уже не выли, а раскатисто, грозно рычали.

Мальчик шагнул вперед и указал на мастифа, стоявшего рядом со Стражем.

— Мы с этим псом, — сказал он, — одновременно убили друг друга; у нас общая смерть, и ему не спрятаться от меня. — Мальчик сложил губы трубочкой и просвистел три понижающиеся ноты. — И выбирать, где ему находиться, буду я.

Пока он свистел, дневной свет быстро мерк, и небо вновь затянули тучи. Эмили оглянулась и увидела, что маленький храм исчез — лишь ровные каменные насыпи указывали, где он находился.

Мальчик опять засвистел, и перед Эмили с рокотом взорвался и разверзся подземной тьмой шестифутовый участок земли. Она отступила от нового провала и взглянула на Керзона — рядом с ним, но позади, тоже открылась дыра в земле, и прямо на ее глазах еще одна зияющая трещина возникла между собаками и мальчиком.

Керзон сжимал в руке свой двухклинковый нож; он сделал несколько шагов по траве к мальчику, но воздух пронзили еще две ноты свиста, и он застыл на месте, а между ним и мальчиком появилась женщина.

Эмили стояла пригнувшись, расставив руки, часто дыша и была готова отпрыгнуть в сторону, если почва под ее ногами зашевелится; она изумленно заморгала, увидев женщину, вставшую лицом к лицу с Керзоном. Та почему-то пребывала в более глубокой тени, чем Керзон. Ее белокурые волосы вились крупными локонами, ниспадая на вышитую шаль и длинное черное платье.

Оба мастифа обежали провал, отделявший их от мальчика, и бросились на него — и завершили прыжки в вереске позади него, как будто мальчика вовсе не было. Они развернулись, и мастиф, что поменьше, опять безрезультатно прыгнул сквозь мираж, ну а внимание Стража привлекло что-то, находившееся на несколько ярдов сбоку.

— Маделин? — прохрипел Керзон. Рот женщины раскрылся в вопле, который, казалось, мог разорвать ее щеки, и она побежала к Керзону. Тот попятился, сделал два нетвердых шага — и рухнул в яму, находившуюся за его спиной.

Эмили ахнула и рванулась туда, но мальчик перепрыгнул через провал и оказался всего в паре ярдов перед нею. Лохмотья, в которые он был одет, и даже само его щуплое тельце трепетали на холодном ветру, а глаза были просто дырами в коже, туго обтягивающей лицо. На этом лице полосой пены открылся рот, и детский голос произнес:

— Ради блага твоего отца, сдайся и будь моей.

Эмили в отчаянии оглянулась на Стража. Тот приближался к, казалось бы, совершенно пустому месту, но, когда Эмили смотрела туда, склон холма за этим местом как-то странно колыхался, будто был виден сквозь почти неподвижную чистую воду.

Призрак мальчика находился ближе к ней, и его голос начал повторять:

— Сдайся…

Страж прыгнул, и на мгновение Эмили увидела на этом пустом месте мальчика, падающего навзничь в попытке увернуться от зубов и мощных лап собаки, — и в следующий миг это был уже не мальчик, а всего лишь стайка ворон, с испуганным карканьем разлетавшихся во все стороны. Впрочем, одна уже никуда не летела, а висела, окровавленная, в зубах Стража, повернувшегося к хозяйке.

Призрак мальчика тут же рассеялся, а женщина в черном платье пробежала еще два шага и просто исчезла, как отражение в повернутом зеркале.

Из провалов, образовавшихся в земле, валил туман, раздираемый в клочья ветром; Эмили не видела никого, кроме себя и Стража, — второй пес тоже исчез из виду — и поспешила к широкому провалу, куда свалился Керзон.

Она перегнулась через край, уцепившись за траву, и прищурила глаза от холодного сырого ветра, дующего в лицо. Внизу ничего не было видно.

— Керзон! — крикнула она.

Откуда-то из непостижимой дали, сотрясая туман, донеслось:

— Оставь меня и убирайся, дура!

— Мальчик исчез, — крикнула Эмили. — Женщина исчезла. Вылезайте. Я думаю, что провалы заполняются.

После паузы из глубины снова донесся его голос:

— Я заслуживаю быть погребенным заживо среди всего этого. Уходите.

Эмили нахмурилась и предприняла еще одну попытку:

— Неужели вы бросите меня здесь одну? Неведомо где! — Тут ее осенило, и она добавила: — Помимо всего прочего!

После этого Эмили услышала тяжелое от усилий дыхание, перемежаемое приглушенными ругательствами, и глухой стук падающих комьев земли. Она тщетно всматривалась в клубы все так же текущего снизу вверх тумана, а затем резко подалась назад, когда перед нею вцепилась в землю перепачканная правая мужская рука.

Впрочем, она узнала обшлаг рукава куртки Керзона и, распластавшись на траве, протянула руки вперед и крепко обхватила запястье; пальцы Керзона тут же сомкнулись на ее запястье.

Ее подбородок упирался в край провала.

— Держитесь за меня и вылезайте, — сказала она.

— Я стащу вас вниз.

Край провала осыпался, и Эмили слышала, как из-под нее сыплется земля, но она ощутила, что ее потянуло за спину пальто; вывернув голову, она увидела, что позади нее стоит Страж, крепко держа пальто зубами.

— Исключено! — крикнула она Керзону.

— У меня сил нет! — послышался ответ, но тут же из тумана высунулась его вторая рука и крепко стиснула ее запястье, а правая — выпустила; она слышала, как внизу скребли стену в поисках опоры его башмаки, вот он всем телом рванулся вверх — и его пальцы впились в землю совсем рядом с лицом Эмили.

Еще одним мышечным усилием, которое чуть не вырвало руку Эмили из плеча, он закинул ногу на край провала, Эмили смогла податься назад. В следующее мгновение он выкатился на траву и вытянулся, опираясь на локти, тяжело, надрывно дыша и рассеянно глядя на окружающий пустынный пейзаж. Эмили перевернулась и села.

Из провалов все так же поднимался туман, но теперь его стало меньше. Страж подошел и бросил на траву убитую ворону, потом принюхался к провалу, покрутил головой, осматривая окрестности, и лег рядом с Эмили. Она согнула и разогнула правую руку, стараясь не морщиться, а левой принялась стряхивать прилипшие к пальто траву и землю. Ветер неприятно холодил ее мокрое от пота лицо.

Поток тумана, поднимавшийся из глубины, внезапно оборвался, и, посмотрев в провал, Эмили увидела, что он до краев заполнился рыхлой землей. Она посмотрела вокруг — другие ямы и трещины тоже перестали выбрасывать пар.

Керзон неловко поднялся на ноги. Его куртка, и брюки, и башмаки были облеплены черной грязью, кепи пропало. Он ткнул рукой в сторону смятого трупика вороны.

— Вашему псу удалось повредить Валлийца.

Эмили кивнула. Потом вздохнула и тоже встала.

— Он теперь снова одна собака, — отметил Керзон.

Эмили снова кивнула.

— Давайте отдохнем на вершине холма, — предложил Керзон, — между камней.

Они пошли к подножию холма и медленно вскарабкались по склону, с которого совсем недавно скатились в спешке. Страж не отходил от Эмили.

Наверху Керзон опустился наземь напротив одного из высоких стоячих камней и жестом предложил Эмили расположиться так, чтобы камень хоть немного прикрывал ее от ветра.

— Я должен быть благодарен вам за спасение жизни, — сказал он, привалившись спиной к камню.

— Совершенно верно, должны. — Страж положил тяжелую голову ей на колени, и она принялась почесывать его за ушами. — Когда вы оказались в котле… — Увидев, что собеседник вскинул брови, она пояснила: — В яме, провале, разломе; вы сказали, что заслуживаете быть погребенным заживо среди всего этого. Чего «этого»?

Керзон с силой выдохнул сквозь поджатые губы.

— Среди старых неупокоенных мертвецов, заплутавших в своих кошмарных снах. Они начали… здороваться со мною.

— А я, значит, их разочаровала. Ну, я обязательно попрошу прощения, когда окажусь среди них.

— Они не станут слушать. Да и вы тогда не вспомните.

Словно предугадав следующий вопрос своей хозяйки, Страж поднял голову и посмотрел на Керзона.

Эмили перевела взгляд в пространство по-над окружавшими их пустошами и спросила:

— Кто была та женщина? — Керзон не ответил сразу, тогда она посмотрела на него и добавила: — Та, что в черном платье, там, внизу.

— Эта женщина… — Керзон оперся на руки и посмотрел на вершину камня, к которому прислонилась Эмили. В сером свете пасмурного дня морщины на его смуглом до темноты лице казались глубже. — Это, — прямо сказал он, — был призрак мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она третьего марта упала с башни своего фамильного дома в Аллертоне и разбилась насмерть.

Эмили вспомнила, что нашла раненого Керзона около Понден-кирк утром четвертого; по вызову, звучавшему в его тоне, она заподозрила, что он ждет, чтобы она отметила близость этих дат.

Добрую минуту оба молчали, лишь ветер шевелил траву вокруг их башмаков.

— Так что, — подытожил он, — у меня могла бы и быть родня в Йоркшире.

Эмили подмывало сказать: «Я вам сочувствую», но она промолчала. Хоть она и спасла этого человека от погребения заживо — и радушного приема среди старых неупокоенных мертвецов! — эти слова должны были бы подразумевать какой-то минимум взаимоотношений между ними, а ведь ничего подобного не было.

Она оглядела свинцовое небо и не увидела на нем ни одной птицы. Затем встала и щелкнула языком Стражу.

— Отсюда далеко до дому, — сказала она. — Будет разумнее идти не тем путем, по которому мы пришли. Я думаю, на восток до Кононли, а оттуда на юг по Китли-род.

Керзон не без труда поднялся на ноги.

— Да, мисс Бранти, вы сильны, — сказал он, не глядя на нее. Потом потянулся и посмотрел на юг. — Мой посох исчез вместе с друидским храмом, — сказал он делано монотонным голосом, — но я думаю вернуться прямым путем.

Его слова смутили Эмили.

— Но там болото.

— В котором, думаю, сохранились наши следы.

— И… ignis fatui — те три старухи…

— От них я, конечно же, сумею убежать.

Она подняла было руку, чтобы дотронуться до его плеча, туго обтянутого курткой, но тут же сжала пальцы и позволила руке свободно повиснуть.

— Но… но вам следует кое-что узнать!

— Я знаю, что ваша собака носит в себе дух того пса, который убил Валлийца в 1771 году. Держите ее рядом с собой.

Керзон, не оглядываясь, начал спускаться по южному склону холма.

— Но, — повысила голос ему вслед Эмили, — что же открыла вам богиня в гадании?

— На птичьих костях? — Керзон остановился и все же повернулся к Эмили. — Она сказала, что мертвая сестра остается мертвой под камнем, зато мертвый брат восстал и подбирает для себя подготовленного носителя, который будет готов его принять. — Его глубоко посаженные глаза скрывала тень. — Спасибо, что спасли мне жизнь. — И перед глазами Эмили вновь оказались лишь его растрепанные ветром волосы и удаляющаяся спина. Эмили провожала его взглядом, пока он не достиг подножия холма и не вступил на поросшую вереском равнину.

— Погодите же, дурак! — Эмили бегом пустилась вниз по склону; Страж немного опережал ее.

Керзон не оглянулся и даже не замедлил шаг, но Эмили и Страж быстро догнали его.

— Вам необходим проводник, знающий эти холмы, долины и ручьи, — сказала Эмили, вновь шагая рядом с Керзоном.

— Я не желаю вашего общества, — ответил он.

— И никогда не желали.

Минут десять они шли молча, а потом Керзон настороженно взглянул на нее искоса и сказал:

— Знаете, я совершенно не собираюсь встречаться с какими-нибудь еще языческими богинями.

— Одному Богу известно, что вам может встретиться. Но для вас было бы лучше, чтоб, если какая-то встреча все-таки состоится, вам могла помочь моя со… мои собаки.

Они дошли до тропинки, но Эмили покачала головой и направилась напрямик через долину, где вереск перемежался густой травой.

Керзон несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, и в конце концов сказал:

— И в придачу — вы. Полагаю, чтобы вытащить меня из каких-нибудь горшков, в которые я могу свалиться.

— Тоже верно.

— Честно говоря, девочка, с вашей стороны было бы разумнее оставить меня в следующей яме. Я проявил прискорбную слабость, помогая вам спасать себя.

— Девочка… — Эмили пожала плечами. — Я постоянно подбираю всяких птиц и зверюшек, которые попадают в беду. — Они теперь шли по высокой траве. — Даже противных.

Тут что-то легко стукнуло ее по волосам, и тут же несколько холодных капель ударили в лицо. Через несколько мгновений разразился дождь.

В Лондоне тоже шел дождь. Хотя лишь не так давно перевалило за полдень, но вдоль берега Темзы, у входа в Лаймхаус-бейсин и Вест-Индский док, тусклыми мерцающими звездами сияли фонари складов и причалов; пелена дождя приглушала грохот кранов, работающих на железнодорожных станциях. Немногочисленные пассажирские пароходы, ходившие по реке, остались позади, выше Лондонского моста, и теперь с маленькой весельной лодки были видны лишь большие плоскодонные баржи, плывущие по течению.

Миссис Фленсинг, кутавшаяся в плащ-макинтош с капюшоном, съежилась на носу. Она понимала необходимость того, что ей предстояло сделать, но сильно сожалела о том, что это произойдет так скоро. Она расстроилась, когда лодочник легко пересек Лондонский мост через одну из новых широких арок, потому что именно в этой части реки, в излучине, где теснились торговые суда, ей предстояло встретиться с яликом старого торговца перлом. Она пошевелила под прорезиненной тканью двумя новыми пальцами правой руки, тонкими, как паучьи лапы, и вдвое длиннее таких же пальцев на левой руке.

Кроме неразговорчивого лодочника, сидевшего на веслах, в лодке находился еще Эван Солтмерик, молодой круглолицый уличный фокусник, дополнявший свою жалкую ловкость рук проблесками истинных сверхъестественных эффектов, но в последние шесть месяцев они шли на убыль, и он был готов содействовать в чем угодно, лишь бы оно могло восстановить то искажение реальности, которое шло из Йоркшира.

Человека, с которым миссис Фленсинг вознамерилась встретиться, знали под именем Нэппер Туни; он расхаживал на ялике вверх и вниз по двойной излучине реки: от доков Святой Екатерины под Лондонским Тауэром до Миллуоллского дока на Собачьем острове. Его основным занятием была продажа перла — горячего пива, крепленного джином, — матросам, такелажникам и грузчикам балласта на торговых судах, во множестве собиравшихся на этом участке Темзы.

Миссис Фленсинг рассказали, что он очень стар и что он пополняет запасы своего товара с разных барж, плавающих по реке, но никогда не сходит на берег. Призраки при попытке пересечь проточную воду теряют свою хрупкую целостность, а слухи утверждали, что по берегам Темзы бродит множество мстительных призраков, ожидая того дня, когда Нэппер Туни, забыв об осторожности, ступит на сушу.

Миссис Фленсинг всматривалась вперед из-под капюшона своего одеяния, пытаясь разглядеть ялик, который ей описали. Лодка должна была быть оборудована всем необходимым для ремесла своего владельца: бочонками, жестяными кувшинами и железной печкой; ей сказали, что под скамьей для гребцов находится ванна с крышкой, пользоваться которой способен лишь тот, кто, как Туни, постоянно пребывает в безостановочном плавании.

Откуда-то спереди донеслось сквозь завесу дождя звяканье колокола, и лодочник поднял весла и прислушался, вскинув голову.

— Это рында Туни, — громыхнул лодочник, — сигналит одному из углевозов, выходящих из Лаймхаус-бейсин. — Миссис Фленсинг всмотрелась и разглядела на фоне расплывчатых силуэтов судов и прибрежных строений пляшущий свет лодочного фонаря. Лодочник поднял свисток, висевший у него на шее на шнурке, и трижды резко свистнул. — Сейчас он появится. Ваши дела будут повесомее, чем торговля пивом.

Колокол прозвонил вновь, ближе, лодочник вновь дунул в свисток, и вскоре миссис Фленсинг разглядела направлявшуюся к ним широкую лодку, покачивающуюся на невысоких волнах. Лодочник поднял правое весло и положил на борт, чтобы ялик смог причалить к их лодке.

Когда две лодки соприкоснулись, миссис Фленсинг попыталась рассмотреть Нэппера Туни. Но из-под полей кожаной шляпы выглядывали только крючковатый нос, выпирающие скулы и короткая глиняная трубка, торчавшая из клочковатой седой бороды.

— Перебирайтесь, — сказал лодочник, доставивший миссис Фленсинг, и она неуверенно встала и, растопырив руки для равновесия, переступила через поднимавшиеся не в такт борта на лодку торговца перлом, а там поспешно опустилась на банку, да так неловко, что ялик сильно накренился и Туни пришлось схватиться за борт соседнего суденышка и подтянуть свою лодку обратно. Эван Солтмерик перебрался легче, но не столь изящно: попросту на четвереньках.

Гребец, доставивший их, оттолкнулся веслом от ялика, и вскоре его лодка превратилась в расплывчатый силуэт, постепенно сливающийся с полумраком.

— Вы привезли часть кого-то? — пронзительным голосом спросил Туни, не вынимая изо рта трубки. Миссис Фленсинг кивнула, и он продолжил: — Свежее? Если нет, то вы только деньги зря потратите. Я могу вырастить голову и из лежалого куска, но она поморгает вам лишь денек-другой, а потом протухнет.

— Этот будет свежим.

Он немного сдвинул к затылку шляпу, с полей которой стекала вода, и, прищурив глаза, всмотрелся в лицо женщины.

— Будет? — Он испытующе посмотрел мимо нее на Солтмерика, который скрючился на корме около рундука, наполненного бочонками и металлическими сосудами. — Я не связываюсь с убийствами.

Солтмерик нервно захихикал.

Миссис Фленсинг вынула правую руку из-под плаща и пошевелила двумя омерзительно тощими и вытянутыми пальцами.

— Берите любой палец.

Туни медленно кивнул.

— Такие, как вы, — одна из причин, из-за которых я живу на воде. Н-да. — Он плюнул за борт. — Если я правильно вас понял, вы хотите, чтобы я отрезал один из ваших нормальных пальцев и вырастил из него голову?

— Да. Мне сказали, что она будет готова для пересадки где-то через неделю.

Он кивнул, глядя на уродливые пальцы, а потом перевел взгляд на ее лицо.

— Может получиться не совсем так… как вы выглядите сейчас…

Миссис Фленсинг нетерпеливо дернула головой.

— Да, я понимаю, что она может принять более примитивную форму. И она должна быть большой, с высоким куполообразным черепом. Уверена, что вы сможете это сделать.

Туни вскинул седые брови, хлопнул ладонью по банке, на которой сидел, и сказал:

— Я могу сделать ее любого размера, какой только поместится в инкубатор, и могу по ходу дела вручную вылепить черепную коробку, да еще и добавить рыбного паштета. — Он провел скрюченной рукой по губам. — Но это обойдется недешево.

— Я в этом и не сомневалась.

— И заплатить придется вперед. Сорок золотых соверенов.

Миссис Фленсинг сказали, что Нэппер Туни обычно берет десять соверенов за то, чтобы вырастить более или менее живую голову из куска свежего трупа, но она предвидела, что заплатить придется больше. Она полуобернулась, протянула обычно выглядевшую руку, и Солтмерик отсчитал из подвязанного на животе кошеля сорок монет.

Когда она передала их Туни, тот взвесил их в ладони, но не стал сразу убирать.

— Мой нож предназначен для того, чтобы резать канаты. Будет больно, и рана получится неопрятная.

— Я в основном исцелюсь.

— Вы не мертвая… это будет всего лишь голова, без оживляющего ее духа, так что следите, чтобы она не протухла.

— Предназначенный для нее дух имеется, но пока что он спрятан под камнем. Но я быстро найду другой, который сохранит ее до нужного времени.

— Похоже, что кому-то это сулит дурную будущность.

Миссис Фленсинг выпрямилась и изобразила улыбку, невзирая на то, что этот человек сейчас отрежет ей палец тупым ножом.

— Это всего лишь справедливость, — сказала она и добавила про себя: «Ведь это она уничтожила оригинал. Она и ее мерзкий пес».

Брэнуэлл пересел на другой плоский, серый от въевшейся грязи могильный камень и нацепил на нос смазанные маслом очки, чтобы посмотреть на призраков. Полупрозрачные все так же толпились, как столбы дыма и пуха чертополоха, вокруг того камня, на котором он сидел здесь, под дождем, и с которого только что поднялся, он ждал, когда они заметят, что он переместился.

Адам Райт ушел несколько часов назад, и к этому времени Эмили вполне могла быть холодеющим трупом, несомым вздувшимися от дождя водами какого-нибудь отдаленного ручья.

«Дрянная девчонка», сказал о ней Адам Райт.

Она ушла в пустоши с этим типом, Керзоном, и Брэнуэлл помог Райту позвать что-то или кого-то для… того, чтобы отправиться в погоню за ними с какой-то целью.

Райт приволок Брэнуэлла из «Черного быка» на кухню их дома и потребовал, чтобы тот дал ему что-нибудь из вещей Эмили — нечто такое, в чем запечатлелась бы ее личность. Брэнуэлл поспешил в гостиную и открыл конторку, на которой писала сестра. Внутри оказалась стопка исписанных листочков и карандашный рисунок, изображавший ее проклятого пса. Это был совершенно черновой набросок, голова собаки была легкими штрихами изображена и анфас, и в профиль, но все же Брэнуэлл взял листок и поспешно вернулся обратно в кухню.

Там он начал было говорить: «Я не потерплю, если ей будет причинен…»

Но Райт выхватил у него рисунок, схватил его за руку, вытащил из дома и поволок по дороге, ведущей на запад, в пустоши, — причем сам чуть ли не бегом бежал. Где-то через милю он остановился у стоячего камня, известного в округе как Боггартс-грин и вывернул Брэнуэллу руку так, что тот вскрикнул от боли. И одновременно с этим вскриком пастух пронзительно свистнул, и холодный ветер подхватил эти звуки.

Добрых пять минут они стояли там, в тени высокого камня. Брэнуэлла знобило, а Райт крутил головой, всматриваясь во все стороны серого неба. Брэнуэлл уже начал всерьез бояться, что Райт опять выкрутит ему руку и будет свистеть, но пастух вдруг напрягся, глядя на восток, — и, поглядев туда же, Брэнуэлл увидел пляшущие черные точки; это, как он знал, были птицы. Воронье.

Теперь призраки блуждали под дождем между могил, размахивая бесформенными руками и крутя дурацкими пузырями-головами. Брэнуэлл сдвинул очки на лоб и увидел лишь плоскости стоячих памятников, мокрые деревья, расплывчатые из-за дождя очертания черной громады отцовской церкви. Он опустил очки на глаза, и перед ним снова появились призраки.

Они наконец-то определили его новое местоположение и начали стягиваться к камню, на котором он сидел. Когда они окружили его, то открыли похожие на воронки рты и принялись втягивать в себя воздух, и воздух потек из легких Брэнуэлла; так продолжалось несколько секунд, пока он не пресек хищение, плотно закрыв рот. Затем он встал — мокрое пальто тяжело висло на плечах, полы липли к ногам — и прошлепал по грязи и мокрым листьям на несколько ярдов в сторону. Там он сел на другую могильную плиту и глубоко вздохнул.

Несколько недель назад он стоял здесь, покуривая сигару, и прикоснулся ее горящим концом к особенно навязчивому призраку. Создание исчезло со вспышкой пламени, опалившей Брэнуэллу брови и выбившей сигару из его руки. Но сегодня у него сигары не было, а если бы и была, дождь все равно сразу же затушил бы ее.

Он подумал, что привидения, похоже, обескуражены тем, что не могут присосаться к нему и выпить его дыхание, и, честно говоря, он тоже был обескуражен. Местный фольклор утверждал, что призраки были действительной причиной многих смертей, которые, согласно официальному заключению, произошли от истощения, но он, похоже, обладал неотъемлемой защитой от их смертоносных притязаний.

Он провел руками по поверхности плоского, покрытого лужицами надгробия, на мгновение задавшись вопросом, не соответствует ли имя, высеченное на нем могильщиком, одному из призраков, все еще толпившихся вокруг камня, с которого он только что поднялся.

Он поежился, вспомнив, как вороны подлетали все ближе и ближе над серым пейзажем и в конце концов сбились в тесный круг, вращавшийся над ним и Райтом. Потом птицы всей стаей опустились на мокрую траву — и на несколько мгновений вороны исчезли, и там, где они только что сидели, стоял мужчина средних лет в какой-то накидке и смотрел в глаза Брэнуэллу; но тут же фигуры не стало, и остались вороны на траве.

Райт, похоже, растерялся.

— Никогда прежде не видел его, — сказал он. — А ты?

Брэнуэлл лишь мотнул головой, хотя на самом деле ему уже довелось так же, мимолетно, увидеть это лицо.

Райт пожал плечами, скомкал рисунок Эмили и бросил его в середину сидевшей на земле вороньей стаи; птицы быстро расклевали бумагу, снова поднялись в воздух и устремились на север.

— Большая опасность ей сегодня не грозит, — сказал Райт, наконец отпуская Брэнуэлла, — если она не станет никуда вмешиваться.

Брэнуэлл попытался представить себе Эмили, благоразумно воздерживающуюся от вмешательства во что-нибудь, представляющееся ей неправильным. Уже слишком поздно — он никак не мог остановить ту цепочку событий, которую запустил Райт, — и, чтобы заглушить свое внезапное смятение, он попытался укрыться за циничной отстраненностью Нортенгерленда, но эта воображаемая личность ускользала от него. Он был просто братом Эмили Брэнуэллом — несчастным и напуганным.

Последним, что сказал Райт перед тем, как повернуться и отравиться на запад через пустоши, было:

— Еще увидимся.

Дождь между тем разошелся сильнее, струи мелькали на фоне склоненных ветвей кладбищенских деревьев, и Брэнуэллу трудно было рассматривать призраков даже сквозь покрытые маслом очки. Однако он хорошо видел вполне материальную фигуру, сбежавшую с крыльца дома и топавшую по лужам через садик Эмили и Энн.

Он узнал ее по росту и походке и вскочил с места еще прежде, чем она перебралась через ограду. Подтверждая его догадку, следом за фигурой через стенку перескочил Страж.

— Эмили! — воскликнул Брэнуэлл и, спотыкаясь, устремился между могилами ей навстречу.

Ее одежда была такой же мокрой, как и его, пряди мокрых волос прилипли ко лбу.

— Слава Богу! — сказал он, и его продолжительный выдох был знаком глубокого искреннего облегчения, а не попыткой привидений украсть его жизнь. — Что случилось? — Он смотрел, часто моргая, мимо нее, на жилище, в котором обитал с рождения, и вдруг обнаружил, что ужасно замерз. — Пойдем в дом, мы оба промокли до костей. — Ему захотелось обнять ее, но у них в семье подобное не было принято, и к тому же через столько слоев мокрого тряпья это было бы все равно что обнимать кого-то, втиснувшегося между ними.

— Сильнее, чем сейчас, мы уже не промокнем, — заметила Эмили, — к тому же я хотела бы пока что скрыть это от Энн и Табби.

Брэнуэлл видел, что призраки обнаружили и его новое местонахождение и перебирались сюда; очевидно, они сочли Эмили более доступной добычей и собрались вокруг нее, простирая руки и вытягивая головы в ее сторону.

И Эмили резко выдохнула — но тут же задержала дыхание и недовольно покачала головой.

— Здесь всегда был дурной воздух, — сказала она.

Тут Страж гавкнул так громко, что призраки отступили, и Брэнуэлл подскочил от неожиданности. Эмили, конечно же, не могла видеть призраков — у нее не было очков, смазанных загадочным веществом, — но перед тем, как Страж залаял и напугал духов, она тоже, кажется, нашла способ сопротивляться их попыткам воровать дыхание.

Сейчас она с подозрением обвела взглядом могилы.

— Мы поговорим на крыльце, — сказала она и первой пошла обратно к ограде. Брэнуэлл перелез через нее только с помощью сестры. Страж перескочил одним прыжком.

Когда они устроились на мокрых ступенях приходского дома, Эмили сказала, повысив голос ровно настолько, чтобы брат слышал ее через шум дождя:

— Ты видел тот череп — в церкви, полгода назад.

Брэнуэлл уставился на носки башмаков.

— Я видел, как твой пес что-то крушил.

— Ты видел его до того, как Страж его уничтожил, даже до того, как я выстрелила в него. И случилось это накануне — та женщина показала тебе его в «Черном быке». — Она улыбнулась брату, не убирая с лица полузакрывших его прилипших прядей волос. — Я знаю тебя! И знаю, что так оно и было.

Он пожал плечами и уставился на улицу.

— Она сказала тебе, что, если принести его в церковь, это… пойдет на пользу существу, которое лежит под камнем. И попросила тебя привести меня к ней. — В голосе Эмили звучало лишь любопытство, и она не спрашивала брата, почему он сделал все то, о чем просила его женщина.

Брэнуэлл сейчас был рад тому, что холодный дождь льется ему на лицо. Он не мог смотреть в глаза даже собаке.

В конце концов он встал и указал рукой на приходской дом, и церковь, и крыши деревни, выглядывающие за нею. Под дождем все было совершенно черным.

— Это все… оно мне не подходит! — проорал он. — Я… я увядаю здесь!

Прежде чем она успела что-нибудь сказать, он продолжил:

— Я думаю, Эмили, что оно и тебе не подходит! Я сегодня заглянул в твой письменный стол — ты пишешь роман! Уверен, что он прекрасен, но ведь он пойдет нечитанным прямо в издательский камин, и ты сама это знаешь! — Он чувствовал, как в нем разворачивается Нортенгерленд. — Так не получить ни почтения, ни силы, ни власти.

Она оперлась на локоть и, улыбаясь, рассматривала брата под дождем.

— Что ты хотел найти в моем столе?

У него задрожали колени, и он чуть не упал к ее ногам, чтобы жалким голосом пробормотать признание: «Я украл оттуда твой рисунок, чтобы пустить чертей по твоему следу», но медлительный Нортенгерленд на сей раз успел взять в нем верх.

— Я хотел посмотреть твою работу, понять, есть ли у тебя новые достижения. — Естественно, он не прочел ни слова из рукописи и поэтому быстро продолжил: — И они действительно, есть… ты можешь искупить содеянное… я точно знаю, что тебя простят если ты присоединишься ко мне!

«Они ведь могут», — думал он. На лбу, словно от жары, выступил обильный пот, и он чувствовал, что капли текут по лицу, смешиваясь с дождевой водой.

— Искупить… — повторила она и встала. — Они. — Страж тоже встал и отряхнулся, брызгая водой во все стороны. — Когда Страж разломал череп вервольфа — да, и не разевай рот, как рыба, ты ведь знаешь, что это было, — ты находился всего в нескольких ярдах и с тобой случился какой-то припадок. Ты что, жаждешь людского почтения, боязни, власти, силы? — Она больше не улыбалась. — Кто такие «они»?

— Я… я не могу сказать. Ты отказалась позволить миссис Фленсинг посвятить тебя.

— Посвятить меня? — Она вскинула голову. — Ты имеешь в виду: ткнуть в мою руку этим ножом? Посвятить — во что? Бесспорно, не в таинства англиканской церкви.

— В нечто реальное! — Брэнуэлл откинул назад падавшие на лицо мокрые волосы и в упор взглянул на сестру. — И неважно, что его блеск темен! Признайся, сможешь ли ты противостоять ему, имея таких союзников, как этот одноглазый католик, этот Керзон, убивший собственную невесту?

Эмили отступила на шаг.

— Кто сказал тебе такое?

Со сдавленным нечленораздельным воплем Брэнуэлл бросился мимо нее, распахнул входную дверь и устремился через прихожую к лестнице. Через несколько мгновений он оказался в своей комнате на втором этаже и, дрожа всем телом, принялся сдирать с себя мокрую насквозь одежду.

Он слышал, как по коридору прошла мимо его комнаты Эмили, потом дверь ее спальни открылась и закрылась. Стража она, конечно, оставила внизу, в кухне, чтобы он не полез на кровать.

— Англиканская церковь… — пробормотал он. — Ты сама-то в церкви почти не бываешь; твоя церковь — пустоши, твой жрец — собака, твой Бог… даже не знаю что. Ветер.

Облачившись в сухие брюки, рубашку и чулки, он помедлил, прежде чем обуться, и уставился на картину в раме, висевшую на стене.

Это был групповой портрет его самого с тремя сестрами, который он написал семнадцати лет от роду, двенадцать лет назад — через десять лет после того, как взорвался Кроу-хилл, через девять лет после того, как его укусил какой-то зверь, похожий на уродливую собаку.

Его кисть удачно достигла сходства в изображении сестер: застенчивая и настороженная Энн, Эмили с отстраненным и несколько вызывающим выражением лица, пухленькая рассеянная Шарлотта. А вот фигура, расположенная между Эмили и Шарлоттой, которая должна была стать автопортретом, совсем не походила на Брэнуэлла, хотя он в свое время не раз счищал и переписывал ее. Сестры часто указывали ему на это, и в конце концов он так устал от попреков, что снял картину со стены в гостиной и повесил здесь.

Между Эмили и Шарлоттой находился молодой человек, которому действительно можно было дать лет семнадцать, но его лицо получилось заметно шире, чем у Брэнуэлла, и, как он ни смешивал краски на палитре, волосы неизменно получались слишком темными, а лицо — излишне смуглым.

Сейчас он разглядывал картину, и его руки сжались в кулаки, потому что понял, что ему не следовало сопротивляться тому, отложившемуся в памяти, порыву сделать волосы угольно-черного цвета.

Когда утром вороны слетелись на свист Райта и уселись на траву, оба — и Брэнуэлл, и Райт — на миг увидели фигуру мужчины средних лет, и, когда она пропала и остались одни вороны, Райт спросил Брэнуэлла, видел ли он когда-нибудь этого человека. Он тогда мотнул головой, но на самом деле узнал его.

Этот человек, несомненно, представлял собой взрослую версию молодого человека с портрета, который, как понял сейчас Брэнуэлл, был повзрослевшим тем самым смуглым мальчиком, который полгода назад, около Понден-кирк, на несколько мгновений вселился в его тело.

Брэнуэлл вновь затрясся — теперь от смешанного чувства паники и восхищения. Мальчик, взрослый юноша и зрелый мужчина: теперь я «видел» эту персону на трех этапах ее жизни.

И она заняла мое место на моей же картине.

Их всех четырех нарисованных лиц лишь незнакомец смотрел прямо на зрителя, и, немного выждав, Брэнуэлл встретился взглядом с нарисованными глазами.

Он ахнул…

…и сделал пару шагов, чтобы устоять на ногах…

Его ноги были холодны, как лед, и он опять весь промок и трясся на холодном ветру под свинцово-серым небом пасмурного дня. Он снова оказался на улице… где же? — он посмотрел диким взглядом по сторонам — в собственном огороде, стоял ногами, в одних чулках, в холодной, как лед, грязи, и мокрая рубашка, облепившая тело, тоже была холодна, как лед, и лучше бы он был вовсе без рубашки. Он вскинул руки, чтобы обхватить себя за плечи, и чуть не порезал лицо ножом, зажатым в правой руке; он выронил его, и, когда нож упал в грязь, он узнал один из кухонных ножей Табби.

Брэнуэлл побрел обратно к дому. Дверь кухни была не заперта; он ввалился в нее и с силой захлопнул ее за собой.

Табби, стоявшая около большой чугунной плиты, с тревогой посмотрела на него.

— Неужели там кто-то нехороший? — спросила она.

— Э-э… нет.

Она села на стул у стола.

— Значит, тебе опять померещилось; только зря ноги промочил. А где мой ножик?

— Я верну его, — выдавил Брэнуэлл сквозь стиснутые зубы, — позже.

— А Страж? — Увидев недоумение на лице Брэнуэлла, старушка добавила: — Он выскочил с тобой.

— Он… за зайцем погнался.

Брэнуэллу пришло в голову, что стоило бы выяснить, как долго он находился снаружи, но Табби и без того разглядывала его с таким выражением лица, будто у него случился приступ белой горячки.

Он поспешно вышел в коридор и взбежал по лестнице, обрадовавшись тому, что дверь Эмили оказалась закрыта. В своей комнате он, плотно прикрыв дверь, сел на кровать, часто, судорожно дыша, взлохматил мокрые волосы и хрипло прошептал:

— На сей раз я даже не видел его глазами. — Он не глядел на картину и боялся даже внятно произнести вопрос, крутившийся в голове: кто — или что — ты такое?

Чернявый мальчик — взрослый юноша на картине, немолодой мужчина, на мгновение появившийся вместо ворон, сидевших в траве, — снова забрал себе его тело, точно так же, как сделал той ночью, полгода назад, на склоне холма около Понден-кирк. Тогда это длилось лишь мгновение. А сколько же времени чужак владел им на этот раз?

Судя по всему, он сказал Табби что-то насчет подозрительных людей во дворе и вышел, взяв у нее нож, и Страж пошел с ним. Что же было нужно чужаку и каким его намерениям Брэнуэлл помешал, вернув себе сознание и контроль над телом?

Сколько времени чужак будет распоряжаться его телом в следующий раз?

Адам Райт сказал ему, что «такие, как мы, не привязаны навечно к телу, имеющему один облик». Действительно, зачем, если имеются простаки вроде парня Бронте, готовые пойти навстречу!

Этот большой и действительно сверкающий темным блеском мир, в который он сунулся было — как и в мир литературы, и в мир изящных искусств, — определенно, собирается жить дальше без него. Вернее, без его «я», но с его физическим обликом.

Но как же мне теперь спать в своей комнате, рассуждал про себя он, если на меня с картины непрерывно смотрит это лицо? Пожалуй, если вести себя осторожно и все время оставаться пьяным до помутнения рассудка… нет, это скорее только облегчит чужаку проникновение! И даже если я уйду спать в отцовскую комнату, подальше от картины… разве можно поручиться, что теперь, уже дважды примерив на себя мое тело, чужак не сможет последовать за мною туда?

Брэнуэлл поднялся, забыв о том, что хотел переодеться, и подскочил к комоду. Выдвинув нижний ящик, он вывалил прямо на пол теплые зимние рубашки и извлек этюдник и линейку. Этюдник он поставил на комод, открыл его и содрогнулся от запаха льняного масла. Поспешно перебирая сваленное в беспорядке содержимое, он нашел несколько склянок с красками, смешанными для какой-то незавершенной работы еще в прошлом году, мастихин, несколько огрызков карандашей и кисти разных размеров. Взяв линейку и карандаш, он повернулся к картине.

Глядя полуприкрытыми глазами не на картину, а куда-то в пространство за ней, он провел карандашом на холсте две вертикальные черты, от верхнего края; одна заканчивалась у правого плеча Эмили, а другая — у левого плеча Шарлотты, обрамляя фигуру чужака.

Отложив линейку и карандаш, он вернулся к этюднику. В части склянок краски высохли, но он нашел нетронутые флаконы с охрой и сиеной и отвинтил крышки. Он понятия не имел, куда могла запропаститься палитра, и потому просто ляпнул каждого цвета на крышку комода, смешал мастихином немного коричневой сиены с масляно-желтой, как дорогой виски, охрой и обмакнул в получившуюся краску одну из все еще достаточно мягких кистей.

Он глубоко вздохнул, снова повернулся лицом к картине и, глядя краем глаза, поднес кисть к лицу фигуры, находившейся между Эмили и Шарлоттой; кисть остановилась в дюйме от холста. Он в панике оскалил зубы и напрягся, кисть дернулась вперед и размазала краску по глазам изображенного человека.

Больше сопротивления не было, и он за считаные минуты покрыл обозначенный карандашными линиями участок свежей краской, скрыв фигуру чужака; теперь между сестрами и немного позади стояла ничем не примечательная колонна. Понемногу успокаиваясь, он подбавил к сиене еще охры и нанес на колонну подобие тени, при этом в спешке лишив сестер нескольких локонов.

Он отложил кисть. Ну вот, подумал он, это может…

И подскочил от неожиданности, оказавшись в полной темноте.

Он наткнулся на деревянную преграду высотой по пояс и, выставив вперед руки, нащупал полированную поверхность. Его одежда была мокрой — все еще или опять? — но он находился в помещении; шлепанцы на ногах шаркали по сухому деревянному полу. А горло болело, будто он только что надрывно кричал.

Неожиданно слабым, робким голосом он позвал:

— Есть здесь кто-нибудь? — Эхо прозвучало знакомо — он находился в церкви, где служил отец, более того, стоял на амвоне за кафедрой.

Церковь потряс глухой звук, как будто хлопнула тяжелая дверь, и он поспешно сбежал с кафедры на алтарное возвышение и, выставив вперед руки, кинулся прочь. Вспомнив о черепе, который Страж раздробил на этом самом месте, он застонал на бегу, ничего не видя, промчался через ризницу и открыл боковую дверь.

Дождь прекратился, но ветер, дувший со стороны кладбища, сбивал с ног и ложился тяжестью на плечи, и сквозь слезы Брэнуэлл увидел, что небо за приходским домом стало на несколько тонов темнее, чем было, когда он находился в комнате — по субъективному представлению, лишь мгновение тому назад.

За его спиной, в центральном нефе церкви, что-то тяжело упало или захлопнулось. Там, в темноте, наверняка кто-то находился.

Часто, со всхлипами, хватая ртом воздух, он побежал по дорожке мимо кладбища к парадному входу своего дома. Когда он нажал на дверную ручку и потянул на себя, дверь открылась, значит, еще не было восьми часов. Впрочем, засов всегда задвигал отец, а отец сейчас в Манчестере, лечит глаза — помнят ли сестры, когда это надо делать?

Будь отец дома, он обратился бы за помощью к нему, но, с другой стороны, у Брэнуэлла не было уверенности в том, что отец может знать, как поступить в этой ужасной оккультной передряге.

Не задерживаясь в прихожей, он тяжело протопал по ступеням и громко постучал в дверь спальни Эмили.

Глава 9

Энн сидела на узкой кровати; Эмили подошла к двери, распахнула ее и коротко взглянула на сестру широко раскрытыми глазами. Страж, все еще не просохший после дня, проведенного под дождем, поднял голову с ковра и посмотрел на Брэнуэлла в дверном проеме, как показалось Эмили, со скорбным выражением в глазах.

В свете масляной лампы, стоявшей на столе рядом с кроватью, лицо Брэнуэлла было очень бледным; Эмили показалось, что его глаза запали еще сильнее, чем были во время их разговора на ступеньках, закончившегося всего час назад.

— Который час? — хрипло выговорил он.

— Ты же только что прошел мимо часов! — фыркнула Эмили, а Энн ответила:

— Примерно четверть восьмого.

— Все еще среда?

Эмили кивнула.

— Девятое сентября.

Брэнуэлл тяжело прислонился к косяку.

— Полагаю, ты рассказала все Энн.

— Конечно. Переоденься в сухое и приходи к нам.

Он тревожно вздохнул и посмотрел в коридор в сторону собственной двери.

— Попробую. Э-э… Буду молить Бога, чтобы получилось. — Он кивнул и побрел к себе.

— Молить Бога — чтобы суметь переодеться? — прошептала Энн.

Эмили пожала плечами и села в кресло, стоявшее около столика.

— И такое возможно.

— А я буду молиться еще и за тебя. Просить совета у языческой богини! — Энн зачем-то взглянула на свои ладони.

— Я научилась этому от нашего родного отца.

Уже через две минуты Брэнуэлл вернулся в чистой белой рубашке, темных брюках и сухих башмаках и до смешного трогательно обрадовался, увидев сестер там же и на тех же местах, где они сидели, когда он только что расстался с ними.

— И что же ты натворил? — ласково спросила Эмили.

— Судя по всему, я обрек душу проклятию, — сказал он, даже сейчас не удержавшись от своей обычной театральной позы, — если не на адские мучения, то на безнадежное забвение. — Он сел на кровать рядом с Энн. — Не позволяй им, — вдруг заявил он, глядя на Эмили, — протыкать тебе руку ножом с раздвоенным клинком.

— Я и не собираюсь.

Он смотрел мимо сестры на множество карандашных рисунков, покрывавших стену.

— Вы, конечно, сочтете меня безумным, но… существует такой невзрослеющий, очень смуглый мальчик…

— Мы видели его, — перебила Энн.

— Я видела его сегодня, — сказала Эмили, — в пустошах западнее Кононли. Он определенно пытался убить меня. Открывая котлы в земле! Страж убил одну из ворон, в которых он порой превращается.

Брэнуэлл переводил ошеломленный взгляд с одной сестры на другую. Потом пробормотал:

— Поразительно, что я этого не почувствовал. — Потом немного помолчал, собираясь с духом, и быстро заговорил: — Эмили, сегодня утром я взял из твоего письменного ящика рисунок и дал его… дурному человеку, а тот отдал его воронам, чтобы они смогли отыскать тебя.

Эмили кивнула.

— Почему?

— Ты сможешь простить меня?

Она несколько секунд рассматривала брата.

— Ты раскаиваешься? У тебя есть, как сказали бы католики, твердое намерение искупить вину?

— Клянусь — есть! Я всей душой раскаиваюсь. Если мне удастся освободиться…

— Почему ты это сделал?

— Потому что я не такой, как ты, — я страдаю от безвестности, незначительности! О, я глубоко сожалею, но… ты вполне смирилась с тем фактом, что через сто лет после твоей смерти никто не будет знать об Эмили Бронте. И об Энн, и Шарлотте… Ну а я захотел прожить — и надеялся, что это удастся даже физически! — и сто лет, и даже больше, и пользоваться уважением, обладать силой и влиянием… — Он стиснул кулаки и почти выкрикнул: — Я хотел стать Нортенгерлендом!

Эмили вскинула голову.

— Тем самым, из твоих сочинений? Он был негодяем.

— Он был… он есть! — превыше добра и зла. Мудрый, циничный, жизнелюбивый!

«А также высокий и красивый, — добавила про себя Эмили, — и покоряющий женщин высокомерной снисходительностью». Она видела слезы в глазах брата.

— Я почти что был им, — прошептал он, — иногда. Но они лишь дразнили меня. Это нечто, которое бывает мальчиком, но изредка и юношей, и взрослым мужчиной…

— Его зовут Валлиец, — сказала Энн. — Он призрак человека… создания, которое наш прадед убил в Ирландии в 1771 году.

— Что за… ты уверена? Откуда ты знаешь?

— Нам папа рассказал, — ответила Энн. — Ты был… нездоров.

Брэнуэлл осклабился.

— Постоянно нездоров?

— Да, — подтвердила Эмили.

После неловкой паузы Брэнуэлл рассмеялся — без капли веселья.

— Призрак. Тогда все становится яснее, спаси меня Господь! Он хочет вселиться в меня. За последний час я дважды — дважды! — оказывался в разных местах, не имея ни малейшего представления о том, как туда попадал, как будто кто-то ненадолго поселился во мне. — Он посмотрел на Эмили, на Энн, снова на Эмили и добавил: — Я был трезв!

— Где ты оказывался, когда это случалось? — спросила Энн.

— В первый раз я стоял во дворе, неподалеку от входа в кухню, — в одних чулках на ногах! — и держал в руке разделочный нож Табби. Во второй, всего несколько минут назад, я внезапно очутился в церкви, и в горле у меня было такое ощущение, будто я кричал.

— Кричал? — повторила Эмили. — Ты был один?

Брэнуэлл поежился и зажал ладони между коленями.

— Не знаю. Я услышал какое-то громыхание в темной церкви и выбежал оттуда через ризницу.

— Громыхание… — сказала Эмили. — Как деревом по дереву или камнем по камню?

— Камень. — Он пожал плечами. — Думаю, это был тот камень, на котором вырезаны узоры. Я им не нужен, — добавил он, потирая пальцами висок. — Я — не нужен.

Эмили вспомнила, как Керзон всего полдня тому назад истолковывал пророчество богини по упавшим наземь птичьим костям: «Мертвая сестра остается мертвой под камнем, а мертвый брат восстал и подбирает для себя подготовленного носителя».

— Почему ты захотел, чтобы вороны нашли меня? — снова спросила Эмили.

— Это не я хотел, а мистер Райт. А он послал их за тобой лишь потому, что ты ушла с этим Керзоном.

— Райт? — сказала Энн. — Адам Райт, пастух?

Брэнуэлл кивнул.

— Когда я пришла домой, — сказала Эмили, — ты сидел на могильном камне, под дождем. Ты удивился тому, что я жива и невредима?

— Я обрадовался.

— Да, это я и сама видела. Мистер Керзон тоже жив — но только благодаря мне и Стражу.

— А если бы и помер — невелика потеря. Убийца!

Эмили откинулась в кресле.

— Мы точно знаем, что полгода назад он убил кого-то вроде короля вервольфов. И кто же сказал тебе, что он убил кого-то еще? Кто-то вроде мистера Райта или твоей миссис Фленсинг?

Помедлив, Брэнуэлл снова кивнул с несчастным видом.

— Мистер Керзон снял дом в деревне, — сказала Эмили, — и после продолжительного обмена колкостями он пригласил меня пообедать с ним нынче вечером, в восемь часов.

— Эмили! — изумилась Энн. — Вдвоем с мужчиной?

— Уверена, что он с континента. Я отказалась. — Она многозначительно взглянула на Брэнуэлла. — А теперь я думаю, что все же пойду и возьму с собою брата.

Брэнуэлл покачал головой.

— Я, пожалуй, не смогу.

— Если бы не Страж, я сегодня, скорее всего, была бы мертва. И кстати, я тебя прощаю.

Он вздохнул, обвел взглядом узенькую комнатушку, еще раз вздохнул и в конце концов изобразил судорожную улыбку.

— Раз так, то я пойду. Если Бог смилуется, этот человек меня убьет.

— Ты член семьи. Страж этого не допустит. Нет, Энн, ты останешься дома. Меня Керзон знает, а Брэнуэлл — заблудшая овца.

— Жертвенный агнец, — уточнил Брэнуэлл. Он явно хотел сказать что-то еще, и Эмили знала, что это будет попытка найти еще одну причину для того, чтобы все же отказаться идти вместе с нею.

— Я прощаю тебя, — повторила она, прежде чем он успел заговорить. — Возьми пальто и шляпу.

К дому, который на несколько дней снял Керзон, нужно было пройти мимо церкви и еще пару сотен ярдов по круто уходившей вниз главной улице. Эмили не могла припомнить, когда ей случалось так далеко заходить в деревню. Небо над крышами было темным, но дождь прекратился. В выходивших на улицу окнах с мелкими стеклами в свинцовых рамах зажглись желтые огни, отсветы которых блестели на булыжной мостовой.

Брэнуэлл попятился было, когда Эмили остановилась у двери и постучала молотком, и Страж зашел ему за спину, словно намеревался помешать ему убежать в приходский дом или, что вероятнее, в «Черный бык».

Лязгнул, открываясь, засов, и, когда дверь распахнулась, высокий темный силуэт Алкуина Керзона, вырисовавшийся на фоне горящего камина, казалось, заполнил весь проем. Вытекавший из-за его спины воздух казался обжигающе горячим по сравнению с уличным холодом и пах вареной бараниной.

Керзон шагнул назад, и Эмили увидела, что его наглазная повязка небрежно сдвинута на лоб и облачен он в расстегнутый черный шелковый жилет и рубашку с подвернутыми рукавами. Если он и удивился, увидев ее, то в прищуренных глазах, глядевших со смуглого, изрезанного морщинами лица, это никак не отразилось.

— Мисс Эмили… — сказал он и, посмотрев мимо нее, добавил: — И… ее брат. И Страж.

— Страж уже отобедал, — сказала Эмили, проходя в маленькую гостиную с чисто выбеленными стенами. Там она сняла пальто и шляпу и повесила их на вешалку около двери.

Посреди комнаты, на вытертом ковре, стояли стол и три выкрашенных синей краской стула; на выскобленном деревянном полу перед камином лежало несколько коротких поленьев. У дальней стены, рядом с дверью, ведущей то ли в спальню, то ли в кухню, помещался письменный стол.

Эмили и Брэнуэлл своим появлением прервали обед Керзона — на столе стояла тарелка с нарезанной бараниной и горохом, рядом лежали нож с оловянной ручкой и вилка, стояли бутылка и стакан.

— Вы отвергли мое предложение, — светским тоном сказал Керзон, — и я предупредил хозяйку, что буду обедать в одиночестве. Проходите, прошу вас, — добавил он, обращаясь к Брэнуэллу.

Брэнуэлл и Страж вошли в дом, и Керзон закрыл и вновь запер на замок дверь. Брэнуэлл настороженно смотрел по сторонам, а Страж встал около входа.

Керзон сел перед тарелкой, взял в руки нож и вилку, но замялся.

— О, черт возьми! — сказал он и отодвинул тарелку к противоположному краю стола. — Садитесь, ешьте, — предложил он Эмили. — У вас был утомительный день.

Эмили выдвинула один из свободных стульев и жестом указала Брэнуэллу на другой, потом села и отодвинула тарелку на середину стола.

— Нет, вы совершенно правы, я не приняла ваше предложение.

— Я не стану есть, если вы не будете.

Брэнуэлл тоже повесил пальто и шляпу и жадно разглядывал бутылку. Эмили сказала:

— Страж не любит горох, но с удовольствием съест баранину. — Она положила ладони на стол. — Мы с вами так и не закончили обмен известными нам фактами.

Керзон задумчиво взглянул на Брэнуэлла.

— Факты — по шесть пенни за пучок.

— Нам нужны факты по соверену за штуку, — возразила Эмили. — Я начну. Эту демоническую воронью стаю послал сегодня за нами местный пастух по имени Адам Райт. Он дал им лист с моим рисунком как… как собаке дают образец запаха.

Керзон нехотя кивнул.

— Откуда у него взялся ваш рисунок?

Брэнуэлл дернулся на стуле, но Эмили сказала:

— Теперь ваша очередь. Каково назначение ножа с раздвоенным клинком?

— Вы много их видели?

Эмили ответила пристальным взглядом.

Керзон вздохнул.

— Мисс Эмили, вы сегодня спасли мне жизнь — вы и ваш пес, — и я высоко ценю приложенные вами усилия. Мне будет приятно, если вы будете есть. — Она не пошевелилась, и он спросил: — Почему здесь ваш брат?

Эмили повернулась к Брэнуэллу.

Тот вздернул подбородок с жиденькой бородкой.

— Похоже, сэр, что я был выбран, — сказал он, — в качестве лидера группы из Лондона, намеревающейся возродить в Йоркшире древнюю сверхъестественную силу.

— О, Брэнуэлл, — ответила Эмили, — ты был одержим призраком.

— Древним могущественным духом…

— Который отодвигает тебя в сторону, когда ему нужно что-то сделать.

Брэнуэлл покраснел, отодвинул стул и встал.

— Так кто же такой этот человек? Ты уверяешь, что он убил вервольфа, хотя этого, кажется, никто не видел. — Он оглянулся на Стража, а потом дерзко уставился на Керзона, который, нахмурившись, смотрел на него. — Есть ничуть не меньше оснований, сэр, считать, что вы убили свою невесту.

Как ни странно, услышав эти слова, Керзон прежде всего надвинул повязку на левый глаз, но в следующий миг его стул отлетел назад, и он, встав во весь рост, потянулся через стол к Брэнуэллу.

— Ах ты, собачье дерьмо! Ты смеешь!..

Эмили тоже сорвалась с места, метнулась к своему пальто и нацелила отцовский пистолет в лицо Керзону.

— На этот раз он заряжен! — громко сказала она. Страж вскочил на ее стул, поставил передние лапы на стол, его оскаленные зубы блестели в нескольких дюймах от лица Керзона. — После этого вы не оправитесь.

Но Керзон уже отступил назад, не сводя открытого глаза с Брэнуэлла. Эмили тоже бросила взгляд на брата и попятилась; пистолет заплясал в ее руке.

Брэнуэлл сгорбился, прижав кулаки к лицу, его рыжие волосы шевелились и делались темнее, как будто их ерошили невидимые, покрытые сажей ладони. Когда же он убрал руки от лица и поднял голову, Эмили ахнула — его пальцы стали короче и грубее, а борода сделалась заметно гуще.

Страж заливался злобным лаем, но не бросался на Брэнуэлла. Керзон отступил к стене и сжимал в руках нож с раздвоенным клинком.

— Эмили! — крикнул он. — Прячьтесь за меня!

Но Эмили, напротив, шагнула вперед и подалась навстречу брату через стол.

— Брэнуэлл! — громко позвала она.

Брэнуэлл опустил сжатые в кулаки руки и взглянул на сестру, явно не узнавая.

— Брэнуэлл! — снова крикнула она.

Ее брат внезапно выпрямился во весь рост и крепко зажмурил глаза. Эмили смотрела на него и видела, как пальцы вытянутых рук делались тоньше и длиннее. Из-под ногтей капала кровь. Брэнуэлл провел ладонь по лицу и оставил на нем кровавые полосы, одновременно содрав, словно сбрив, часть новых, жестких волос, выросших на щеках.

Страж заскулил, глядя на него.

Брэнуэлл опустился, вернее, упал на стул (Эмили удивилась, как он не развалился под ним). Он яростно тер руками лицо, пока оно сплошь не покрылось кровью, а борода не вернулась к обычному жалкому состоянию. Потом он уронил обмякшие окровавленные руки, облепленные черными волосами.

Керзон убрал нож куда-то под жилет и подался вперед, опершись на стол.

— Брэнуэлл, — сказал он. — Брэнуэлл, посмотрите на меня. — Когда тот поднял на него затуманенный взгляд, Керзон сказал: — В соседней комнате есть таз, вода и полотенца. Умойтесь и идите домой. — Он нахмурился и добавил: — Только как следует смойте кровь и волосы, прежде чем вытираться.

Брэнуэлл пыхтел сквозь плотно сжатые губы, тупо глядя перед собой, но все же поднялся на ноги. Пошатываясь, он дошел до внутренней двери, с видимым усилием открыл, потянув на себя, и скрылся во тьме.

Эмили поймала себя на том, что давно сдерживает дыхание, и выдохнула. Потом положила пистолет на стол и поспешила в соседнюю комнату, где Брэнуэлл в почти полной темноте плескал себе водой в лицо, склонившись над тазом.

— Когда умоешься, я отведу тебя домой.

— Я и сам дойду домой, — проскулил он. — Я… Боже! Я же говорил тебе, что не хочу идти сюда. — Он нагнулся еще ниже и, набрав пригоршней воды, вылил ее себе на затылок.

Эмили вернулась в гостиную.

— Что с ним случилось?

— Сами знаете, — рявкнул Керзон. — Он еще не так далеко зашел в своем обращении, поэтому слышит вас и способен выкарабкаться. Он вас, несомненно, любит. — Он вскинул брови. — Вы говорите: не серебро?

Эмили тряхнула головой.

— Что?

Он прикоснулся к лежавшему на столе пистолету.

— Пуля в вашем оружии.

— О! Нет — свинец и ржавчина. — Эмили чувствовала, что ее может вырвать. Не может быть такого, чтобы этот человек говорил правду, думала она. И что бы это ни было, моего брата, безусловно, можно исцелить. — Я должна отвести его домой.

— Возвращайтесь, когда запихнете его в кровать. — Керзон поднял руку. — Он не был готов и совершенно измотан, проспит двенадцать часов и утром будет страшно голоден.

— Нет… я не хочу вести сюда Энн.

— Что? Помилуй Бог, девушка, душа вашего брата, может быть, еще и не потеряна безвозвратно! А ваша, вероятно, свободна. Неужели вы такая рабыня условностей?

Эмили подошла к двери и сняла с вешалки шляпу и пальто. Потом вернулась к столу и сказала:

— Нет. Я приду сюда.

Ее руки тряслись, но она надела пальто и сунула пистолет в карман.

Когда она подняла голову, в двери спальни стоял, пошатываясь, Брэнуэлл.

— Я смогу добраться домой и без помощи. Оставайся со своим другом.

Эмили подошла к брату, держа его пальто, заправила в рукава его расслабленные руки и сказала со всей возможной непринужденностью:

— Мне приходилось чуть ли не на себе тащить тебя домой, когда ты бывал не в таком плохом состоянии, как сейчас. — Она нахлобучила ему шляпу на голову и отодвинула засов.

Пока они брели по холоду до церкви, Брэнуэлл произнес лишь несколько слов:

— Знаешь, я умираю. У меня волосы выпадают, видела? И кровь течет из-под ногтей. С того дня, когда я узнал, что никогда больше не увижу миссис Робинсон, я молю о милосердной смерти.

Страж, шедший рядом, фыркнул, а Эмили кивнула.

Брэнуэлл на самом деле частенько взывал к Богу с просьбой забрать его, но делал это, лишь если знал наверняка, что поблизости находится кто-то из сестер или отец, которые могли бы пожалеть его, выказать снисходительность к его безволию и лени. Но Эмили никогда не верила его словам, что он, дескать, был изгнан из дома, где служил учителем, и вообще из деревни Торп-грин за роман с супругой хозяина, и не раз задумывалась о том, что же Брэнуэлл натворил такого, что хозяин грозился «обнародовать», если тот еще раз покажется в тех краях.

А доктор Кросби, очевидно семейный врач Робинсонов, даже присылал Брэнуэллу почти ежемесячно некоторую сумму денег — с тем же условием.

Возможно, в их доме с Брэнуэллом случилось нечто такое же, как только что? Не мог ли мистер Робинсон подумать, что Брэнуэлл… превращается в вервольфа?

Эмили поежилась — не столько от холода, сколько от этой мысли, — и вновь почувствовала, что ее может вырвать.

Не могло ли это быть истинной причиной увольнения? И перед кем мистер Робинсон грозился обнародовать случившееся с Брэнуэллом? Перед местными жителями, перед магистратом или какой-нибудь жуткой католической инквизицией?

Она ограничилась одной фразой:

— Ты чуть не вынудил мистера Керзона исполнить это твое желание.

— Будь я Нортенгерлендом, я…

— Прекрати.

Мимо церкви и кладбищенской ограды, до крыльца приходского дома она уже почти несла брата на себе и, естественно, вспомнила, как однажды утром, полгода назад, так же волокла раненого Алкуина Керзона от Понден-кирк. Такое вот противоестественное бремя, подумала она.

Когда они наконец-то оказались в доме, Эмили жестом отослала обратно в кухню высунувшихся навстречу Энн и Табби, а сама, благо не впервой, втащила брата вверх по лестнице и привела в его темную комнату, где сняла с него пальто и позволила ему упасть на кровать. Потом она стянула с него башмаки и немного постояла спиной к окну. В пробивавшемся сквозь стекло рассеянном лунном свете она только-только различала очертания тела Брэнуэлла — он лежал неподвижно, но похрапывал вполне нормально.

Спустившись на первый этаж, они со Стражем просто покинули дом и менее чем за пять минут преодолели отрезок главной улицы и оказались перед дверью Керзона.

Он открыл ее, прежде чем Эмили успела постучать.

— Садитесь, — сказал он, как только гостья и собака вошли в дом. — Почему свинец и ржавчина?

Эмили, не снимая пальто, села на тот же стул, Керзон закрыл дверь на засов, и она пересказала объяснение отца насчет ржавчины с колокола, который звонил на похоронах в 1771 году.

Керзон сел на свое место напротив нее и взял вилку.

— Это разумно, — признал он. Потом отрезал ломтик мяса и качнул головой в сторону Стража, вопросительно взглянув на Эмили. Та благосклонно кивнула, и Страж деликатно взял угощение, которое протянул ему Керзон.

— И вы тоже любите своего брата, — констатировал Керзон, садясь на место. Повязка по-прежнему закрывала его левый глаз. — Вы ведь готовы были выстрелить в меня, правда?

Эмили прикоснулась к карману своего пальто.

— Я и сейчас могу.

Он ответил слабой улыбкой, от которой морщины на щеках стали еще глубже.

— Когда вашего брата укусила тварь, похожая на большую собаку? Это, бесспорно, стало причиной того, что случилось с ним только что.

Эмили недовольно поджала губы, но все же ответила:

— Ему тогда было восемь лет. Может быть, девять. Сейчас ему без года тридцать.

— Так давно?! Но в таком случае что же произошло недавно, что помогло этому воздействию проявиться спустя столько лет?

— Он… — начала было Эмили, но остановилась. — Если вы попытаетесь убить его, то Страж или я сама убьем вас.

— Я понимаю. — Он сделал ей знак продолжать.

Страж лег на пол рядом с нею, и она наклонилась и погладила его по голове.

— Я ввязалась во все это, чтобы спасти брата.

— Конечно.

Эмили вздохнула и быстро заговорила:

— Случилось так, что миссис Фленсинг устроила ему, как она это называет, посвящение: уколола его в ладонь одним из этих раздвоенных ножей. А потом… он оказался рядом, когда Страж разломал череп вервольфа, который миссис Фленсинг принесла сюда. Когда это произошло, с ним случилось нечто вроде припадка.

— Осмелюсь заметить, — Керзон поудобнее устроился на стуле, — я вроде бы говорил вам, что это за призрак, который завладел им.

Эмили кивнула.

— Валлиец. — Она вздохнула и посмотрела на низкий потолок. — Бедняга Брэнуэлл надеялся стать персонажем из собственных сочинений — аристократом байронического типа, которому он дал имя Нортенгерленд.

— Нортенгерленд, — повторил Керзон, мотнув головой. — Типично подростковое звучание имени. — Он понизил голос: — Вы помните, какое предсказание сделала мне богиня не далее чем полдня назад?

— Если, конечно, старая соломенная кукла может что-то знать… — протянула Эмили и неохотно продолжила: — По вашим словам, она сказала, будто мертвая сестра все еще мертва, а мертвый брат ищет носителя.

Керзон молча смотрел на нее единственным открытым глазом.

— Носителя, — повторила она и добавила, чуть помолчав: — Подготовленного носителя. — «Самое время сменить тему», — подумала она. — Нож, который вы носите, точь-в-точь такой, как был у миссис Фленсинг. Зачем этому оружию раздвоенный клинок?

— Она не провела над вами это посвящение?

Эмили покачала головой.

— Отлично. Я даже и не знаю, что получилось бы, удайся им добраться до вас.

Он поднял забытый стакан с янтарной жидкостью и, прищурившись, посмотрел на Эмили поверх края.

— Среди нас есть такие, — начал он, тщательно подбирая слова, затем сделал длинный глоток и продолжил: — Кто очень быстро исцеляется от ран. Нервы, ткани мгновенно откликаются на повреждения, и тело восстанавливается после них примерно за час. А вот два клинка наносят две раны, очень узкие и расположенные очень близко одна к другой, и поэтому исцеляющие реакции на обе раны влияют одна на другую — как накладывающиеся волны от двух кораблей — и теряют свою направленность и эффективность. Исцеление, таким образом, затрудняется.

Правая рука Эмили словно сама собой скользнула в карман пальто; Страж около ее ноги пошевелился.

— И, — продолжал Керзон, — некоторое количество рассеявшейся целительной энергии жертвы сохраняется в ноже — как электричество сохраняется в лейденской банке. — Эмили вспомнила, как миссис Фленсинг уговаривала ее в приватной комнате «Черного быка»: всего лишь уколоть ладонь этими остриями — совсем чуть-чуть уколоть, даже кровь не выступит.

— При посвящении, — сказала она, — укол чисто символический, вовсе без раны.

— Тем не менее он сказывается на ком-то, получившем укус или заражение от… от одного из…

— Вервольфов.

Керзон приподнял руку и позволил ей упасть на стол.

— Можно сказать и так. В общем, семена находятся в крови и готовы прорасти. И нужен нож-диоскуры, которым прежде нанесли рану… э-э… вервольфу, чтобы лезвия были заряжены той самой рассеянной энергией. Получится резонанс, разрядка, уравнивание. Насколько я понимаю, это должно быть похоже на удар электричеством.

— Диоскуры, — сказала Эмили. — Так называли Кастора и Поллукса, которые были хоть и близнецами, но неполнородными братьями. Несколько претенциозно, но почему бы и нет.

— Вы ведь держитесь в кармане за пистолет, правда? Если надумаете воспользоваться им — я вас заранее прощаю.

На самом деле Эмили уже вынула пистолет из кармана и держала его под столом нацеленным на своего собеседника; Страж встал, обошел хозяйку и остановился с другой стороны от нее. У нее оставался еще один, пожалуй, самый главный вопрос или, вернее, утверждение, но она решила подождать с ним.

— Вы как-то сказали, что ваша повязка — это всего лишь формальность, — сказала она. — Но насколько я понимаю, вы, губертианцы, на самом деле удаляли себе один глаз.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Некогда мы были чуть ли не религиозным орденом. Это епитимья. «Если же глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя», как сказано в Евангелии от Матфея. — Он легонько хлопнул пальцами по повязке, прикрывавшей его левый глаз. — Теперь это всего лишь нравоучительное напоминание о принципе.

— Временами вы старательно соблюдаете эту традицию. Сейчас, например. Но временами поднимаете повязку.

Он предостерегающе нахмурился и отчетливо произнес:

— Чтобы лучше видеть.

— «Ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну», — продолжила Эмили ту же цитату из Матфея. Ее рука твердо сжимала под столом рукоять пистолета. — Это не просто традиция, и это как-то связано с нашими бедами. И вы все еще должны мне один факт — ради моего брата.

Керзон растопырил пальцы на обеих руках и немного помолчал, как будто с сожалением отталкивал что-то от себя.

— Я бы сказал: ради вас. — Он еще раз вздохнул и продолжил: — Что это значит, дитя? Это связано с параллаксом. У вервольфов два глаза, и…

— У всех по два глаза. У собак, змей, рыб.

— И это обусловлено необходимостью, — продолжил он, будто не слыша ее слов, — потому что иначе не получится превращения. Согласно Парацельсу, для того чтобы смертный мог — самовольно! — выйти за пределы своего естества, не будучи призванным богом, он прежде всего должен находиться в этом естестве, полностью воспринимая его размеры. Если он вознамерился выйти за пределы, ему необходима опора. Одноглазый же человек видит только два измерения, как будто смотрит на плоскую картинку, и поэтому не в состоянии осуществить изменение. — Он откинулся на спинку стула и потер глаза. — Разговоры о том, что это часто случается в полнолуние — чистая правда, но дело здесь лишь в том, что в такие ночи хорошо видно. Причина этого не луна, а ярость.

— Превращения. — Эмили глубоко вздохнула. — Вы сами — вервольф.

Керзон уронил руки на стол. Его худое лицо перекосилось, голос сделался хриплым.

— Да, и у меня один глаз закрыт. Вам не угрожает от меня никакая опасность. Но я… — Он легонько пристукнул кулаком по столу. — Я не должен был стать тем, кто я есть! Мы… да, сознательно!.. отвергли ликантропию много веков назад, и эта склонность была успешно вытравлена из нас, так что накладки, закрывающие глаз, стали, как вы отметили, простой формальностью.

Огонь камина пылал не сильно, так что Эмили отнюдь не было жарко в пальто, но на лбу Керзона высыпали обильные капли пота.

— Но я открыл, — сказал он, — что во мне пробудился атавизм.

Эмили кашлянула, прочищая горло, а потом произнесла:

— Открыли?

— Прощайте, мисс Эмили Бронте! К сожалению, я вынужден признаться вам во всей правде. Я… действительно убил свою невесту, в этом не может быть сомнений. — Большие руки Керзона, лежавшие на столе, сжимались в кулаки и опять разжимались, и каждое слово давалось ему с видимым болезненным усилием. — Ее брат ни за что не соглашался, чтобы она вышла замуж за католика; однажды вечером, шесть месяцев назад, — за ночь до того, как вы нашли меня на вересковой пустоши, — я был на ужине в их поместье близ Аллертона и снял повязку с глаза. Ее брат напился допьяна и разбил о мою голову масляную лампу. Масло вспыхнуло, меня охватил огонь… и кровь из разбитой головы, и, возможно, сотрясение мозга… а вот зрение оставалось в полном порядке.

Он на несколько секунд умолк.

— Я очнулся, — продолжил он, — минут через пять и обнаружил, что стою перед домом — под балконом башни. — Он откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на Эмили, и в его взгляде было столько неприкрытой боли, что она отвела глаза.

— Маделин лежала, мертвая, у моих ног на камне, которым вымощен двор; травмы у нее были только от падения, а не…

Не от зубов или когтей, мысленно закончила Эмили и кивнула.

— Но, судя по всему, я погнался за нею, она попыталась спастись от чудовища, спрыгнула с балкона и разбилась… Я убежал в темноте в Аллертон, городок в миле оттуда, где снимал комнату, и на рассвете оказался возле Понден-кирк, и намеревался вонзить диоскуры себе в сердце. Но там я встретился с… одним из сородичей, ведь можно так сказать? У меня были при себе диоскуры…

Он взял бутылку и наполнил стакан виски.

— Брата Маделин нашли… растерзанным в клочья. На следствии слуги рассказали, что видели, как после криков и грохота по лестнице сбежала какая-то тварь, похожая на волка, а я… я утверждал, что сам был пьян и ничего не помню. — Он поднес стакан к губам, а когда поставил его, там оставалась лишь половина. — Расследование затянулось, но все слуги были трезвыми благопристойными людьми и не путались в показаниях, да и раны на теле брата нисколько не походили на нанесенные ножом или топором. — Он пожал плечами. — Волки в Западном Йоркшире.

Это было отвратительно — неизмеримо хуже того, что он сказал Эмили сегодня днем: «мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она упала с башни своего фамильного дома…» — но теперь она нашла в себе силы произнести то, что не сказала тогда:

— Я сожалею.

Керзон встал со стула.

— Вы тревожите меня, мисс Эмили. — Он помолчал немного. — Состояние вашего брата можно контролировать. Не допускайте параллакса — сделайте для него повязку на глаз, а когда он будет без нее, забирайте у него очки. Постарайтесь убедить его ввести в привычку закрывать один глаз. Каждый день переводите его через проточную воду.

Он подошел к письменному столу, и Эмили услышала, как что-то чуть слышно звякнуло, а потом перо заскрипело по бумаге. Когда он выпрямился и повернулся, Эмили увидела, что он держит в руке маленькую карточку и помахивает ей, чтобы высохли чернила.

— Я не вижу истинной надежды ни для вас, ни для вашей семьи, но, если вы отправите письмо по этому адресу, оно дойдет до меня. — Он протянул ей карточку.

Эмили встала, уже не пряча пистолет, который держала в руке. Страж снял лапы со стола и встал рядом с нею.

— Вы только что признались в убийстве, — сказала она, — даже в двух. — Но ведь расследование закрыто, да и кто поверит объяснению, в котором будет упоминаться ликантропия?

Керзон ничего не сказал и не пошевелился.

Эмили протянула свободную руку и взяла карточку.

— Вы убьете моего брата? — спросила она.

— Если до этого дойдет, постараюсь, ради вас, чтобы это был не я.

— Вы не можете предотвратить это?

Молчание послужило более чем однозначным ответом.

Она шагнула назад, держа пистолет полуопущенным.

— Вы попытаетесь убить меня?

Его губы изогнулись в горькой усмешке.

— Нет.

Эмили взглянула на Стража. Огромный мастиф смотрел на Керзона со сдержанной настороженностью, а не так, как если бы чувствовал угрозу.

— Итак, мистер Керзон, мы расстаемся, — сказала она. — И если будет на то воля Божья, никогда больше не встретимся.

— Аминь, — откликнулся он.

Эмили повернулась и потянула дверь, выпустив вместе с собою Стража. Оказавшись снаружи, она медленно закрыла дверь и не выпускала холодную ручку еще несколько секунд, пока не услышала, как щелкнул замок.

Глава 10

Брэнуэлл проснулся далеко за полдень; Эмили уже давно выстрелила на кладбище из отцовского пистолета и перезарядила его. День был ясным. За завтраком Эмили поведала Энн обо всем, что узнала накануне. При рассказе присутствовала и Табби; старая экономка дала воспитанницам пару советов: носить с собой свежесрезанную березовую палочку с одним свежим листочком, и, если лист завянет, как можно быстрее уходить под защиту четырех каменных стен, а еще положить под подушку блестящий медный пенни, и, если утром монетка потемнеет, значит, сон был вещим. Сестры и раньше слышали об этих старых йоркширских суевериях, но обе серьезно кивнули.

Когда Брэнуэлл наконец сполз по лестнице, время обеда давно прошло, но Эмили, естественно, оставила для него полную тарелку баранины с картошкой, и он жадно набросился на еду. Эмили жестом попросила Энн и Табби перейти в гостиную и сидела за кухонным столом напротив брата, пока тот ел. Дверь во двор была открыта, и теплый ветерок гонял пыль по каменному полу.

Съев все, что было на тарелке, Брэнуэлл попросил еще мяса, и, когда Эмили подала ему вторую порцию, быстро разделался и с нею. Когда же он насытился, откинулся на спинку стула и вздохнул, Эмили снова села к столу.

— Доброе утро, — сказала она. — Вернее, добрый день.

Он отвел взгляд от сестры.

— Полагаю, вчера вечером я опять опозорился. — Подушечки его пальцев были исцарапаны, Эмили разглядела под ухом полоску запекшейся крови, но волосы обрели обычный морковно-рыжий цвет. — Твой мужчина вел себя возмутительно.

— Он не мой мужчина. — Она, нахмурившись, взглянула на брата. — Брэнуэлл, послушай, ты помнишь, что было с тобой прошлой ночью?

— Я первый его оскорбил… — Он закатил глаза. — Ну, со мной случился какой-то припадок.

— Да. Припадок. — Она выпрямилась на стуле и в упор посмотрела на брата. — Расскажи мне об Адаме Райте.

Брэнуэлл выпучил глаза.

— Да я никогда не видел его до вчерашнего дня.

— Не говори глупостей: ты сто раз видел его и в деревне, и в церкви. — Эмили вскинула голову и улыбнулась. — Ну, рассказывай.

Брэнуэлл часто заморгал, и по впалым щекам в опять ставшую совершенно жидкой эспаньолку побежали слезы.

— У тебя здесь где-то должен быть виски.

Эмили встала и сняла с верхней полки узкогорлый кувшин с надписью «Рвотное», отметив про себя, что теперь придется найти какое-то другое место для спиртного. Она плеснула виски в стакан, на секунду задумалась и долила до половины.

Едва она успела поставить стакан на стол, как Брэнуэлл схватил его, отпил сразу треть содержимого и медленно, с силой выдохнул.

— Я ведь говорил тебе, что у них нет места для меня, да? — проговорил он, поставив стакан на стол. — Для меня — нет. Помнишь тот случай, когда под утро пришел домой из пустошей?

— Конечно. Ты сказал, что был возле Понден-кирк.

— Я… да… я там был… я видел полночные похороны, погребальный костер. Его устроили для мертвого животного, похожего на большую собаку.

Эмили кивнула и сразу вспомнила скорбные завывания, разносившиеся по холмам той ночью.

— Предал труп огню именно Адам Райт, — продолжил Брэнуэлл, — хотя тогда я этого не знал.

Он смотрел невидящим взглядом на стакан, несомненно представляя себе события той ночи.

— Ты не знал, что это был он? — осторожно произнесла Эмили.

— Минувшей ночью я смывал с лица волосы — жесткие волосы! — Эмили промолчала, и он продолжил: — Той ночью Адам Райт был совершенно голым, но его покрывал мех. Я пожал его руку… его лапу. И смуглый мальчик тоже был там и на момент занял мое тело…

Брэнуэлла трясло. Эмили наклонилась через стол и стиснула в руке его ладонь.

— Брэнуэлл, послушай! Это не кто иной, как этот самый мальчик, Валлиец, укусил тебя перед крыльцом, когда тебе было восемь или девять лет.

— Что? Он никогда… я помню ту собаку… — Он умолк, глядя перед собою остановившимися глазами; Эмили знала, что он поспешно сопоставляет воспоминания. Потом он вскинул на сестру пустой взгляд. — Когда Райт пожал мне руку — это значило, что он признал во мне родню, да?

Эмили мельком глянула на шрам от ожога на костяшках собственных пальцев.

— Наверняка так оно и было. Что произошло в прошлом году в Торпен-грин?

— Помилуй Бог, я ведь уже рассказывал об этом — мы с миссис Робинсон полюбили друг друга, и ее муж выставил меня из дома.

Эмили улыбнулась ему.

— Брэнуэлл, это я.

— Думаю, что я напился. — Он потер лоб свободной рукой. — Я потерял сознание. Я… должно быть, со мною случился припадок — там была сломанная мебель и… — Он медленно выдохнул, поднял взгляд на сестру и произнес, понизив голос: — Судя по всему, это было очень кратковременно. Никто не пострадал.

— Никто?

На этот вопрос он не стал отвечать, а быстро продолжил:

— Я убежал в свою комнату, и… да, мои пальцы были в крови, и на лице и руках выросли новые, жесткие волосы. Я умылся, но мистер Робинсон выгнал меня из дома под дулом ружья — ха! — в ту же ночь. Я пообещал себе, что такое больше не повторится, и оно не повторялось до вчерашнего вечера.

Эмили решила не добиваться ответа на свой последний вопрос.

— Я думаю, мы сможем кое-что предпринять, чтобы такого не случалось, до тех пор пока все мы не найдем способ исцелиться от… от этого местного заболевания.

Брэнуэлл высвободил руку из пальцев сестры.

— Ты знаешь, как это сделать?

— Окончательно — еще нет. Однако что-то сделать мы можем, если, конечно, ты желаешь спастись. Ты хочешь?

— Я не заслуживаю спасения. Но если ты считаешь, что можешь помешать ему завладеть мною, я… попробую.

Следующие десять дней Эмили подолгу торчала на кухне, где плавила на плите кубики свинца и добавляла в расплав хлопья ржавчины, чтобы изготовить как можно больше пуль, потому что она теперь стреляла из пистолета по нескольку раз в день: с рассветом — на кладбище, и днем — в пустошах, по случайно подвернувшимся камням, и возле Понден-кирк. Она неизменно носила с собою нож-диоскуры, некогда принадлежавший Керзону, сделав для него ножны из картона, которые привязывала к ноге ниже колена. Во время прогулок она почти никогда не забывала срéзать тонкую веточку с какой-нибудь березы и ободрать с нее листья, оставив лишь один. И под подушкой у нее каждую ночь лежала блестящая монетка в один пенни.

Решимости Брэнуэлла, которой он исполнился было под нажимом сестры, хватило ненадолго — он с готовностью позволил Эмили забрать его старые очки и флакон с маслом, полученный от миссис Фленсинг, но непрестанно сетовал, что она каждый день забирает у него и обычную пару и возвращает лишь после того, как вытащит его на прогулку до протекавшего неподалеку ручья Слейден-бек, где заставляет шлепать по проточной воде. Он наотрез отказался носить на глазу сделанную Эмили для него повязку и уже через пару дней перестал зажмуривать на ходу один глаз, решив, что это очень неудобно.

Он, правда, довольно успешно воздерживался от посещения «Черного быка», но лишь потому, что исчерпал там кредит, а отец, у которого он мог бы иногда выманивать деньги, пугая его театральными угрозами самоубийством, никак не возвращался.

Эмили была уверена, что он дважды оказывался на грани рецидива.

Он постоянно отнекивался, не желая входить в воду Дин-бека, но одним холодным утром заартачился особенно сильно, зарычал на сестру, и волосы у него вздыбились куда сильнее, чем если бы их просто растрепал ветер. Страж залаял в тревоге, а Эмили пристально взглянула в глаза брату и несколько раз твердо повторила: «Брэнуэлл», прежде чем почувствовала, что на нее опять смотрит брат.

Однажды вечером в кухне она заметила, как он рассматривал чайную чашку через свои обычные очки, крутил ее так и этак, отодвигал и придвигал, как будто сопоставлял ее форму с расстоянием; он разговаривал, но его голос превратился было в нечленораздельное рычание. Эмили встала, наклонилась над ближайшим ведром со святой водой, набрала пригоршню и плеснула на очки. Испуганный и раздраженный голос, протестовавший против такого обращения, принадлежал Брэнуэллу, ну а очки Эмили изъяла на ночь.

Вскоре Эмили отыскала пару старых отцовских очков и помазала стекла маслом из флакона миссис Фленсинг.

Она стала надевать их, выходя из дома, — и стала видеть привидения. Размытые фигуры с пузырями вместо голов и конечностями, похожими на корявые ветки, иногда спешили к ней, когда она проходила мимо кладбища, и запомнившиеся ей случаи одышки, происходившие там, получили объяснение, когда она увидела, что эти существа собираются вокруг нее и начинают всасывать воздух через зияющие ротовые отверстия. Но ей всегда удавалось в такие моменты заставлять себя глубоко дышать, и тогда она видела, что призраки отступают, почувствовав сопротивление.

Несколько раз на бесформенных головах она смутно различала человеческие лица, а однажды она узнала пекаря, который умер в деревне зимой. Она попыталась заговорить с ним, но вынуждена была отступить, тяжело дыша, когда существо вцепилось в нее и принялось высасывать дыхание.

Она даже обходила вокруг деревни, то поднимая очки на лоб, чтобы видеть нормально, то опуская на глаза, чтобы разглядеть проявления сверхъестественного. Парочка деревенских жителей при взгляде сквозь очки вроде как светилась, каких-то окружала собственная, персональная тень, и Эмили подумала, не может ли это указывать на их скорую смерть. Она, против обыкновения, посетила воскресную службу в церкви и там дала Энн очки, чтобы та смогла увидеть несколько привидений, преклонивших колени в проходе. Эти создания были невидимы для всех остальных, но испускаемый ими запах болотного газа заставлял многих подозрительно принюхиваться и отодвигаться от мест, где находились призраки.

Иногда она улавливала чуть слышную музыку, которая словно доносилась сквозь заушники очков, и видела, как призраки приседали и подпрыгивали в неуклюжих подобиях танцевальных па, а несколько раз ощущала какую-то вибрацию, похожую на вопль, и видела призрак, мчавшийся по улице, спасаясь от несуществующей уже много лет опасности. Дважды ей случалось видеть, как особенно сильно паниковавшие создания вдруг исчезали во вспышке пламени; в этих случаях даже ничего не подозревавшие прохожие моргали и оглядывались по сторонам.

Только раз, через неделю после отъезда Керзона, она, взяв очки, отправилась на продолжительную прогулку до Понден-кирк. Очки показывали ей деревья там, где их не было, и незнакомые стоячие камни на вершинах холмов, на давно стоящих полуразрушенными брошенных крестьянских домах при взгляде через очки оказывались крыши, в дверях и окнах можно было неотчетливо разглядеть людские фигуры, разглядывавшие ее через раскинувшиеся на полмили верещатники, под наклонившимся от непогод кипарисом в узкой лощине она увидела трех старух, тех самых, что неделю назад на ее глазах явились из болотных огней, и сейчас они манили ее и кричали ей вслед, когда поспешно удалилась, когда же она стояла на склоне под возвышавшейся над нею громадой Понден-кирк и смотрела сквозь смазанные неведомым составом стекла, громадные черные камни словно шевелились, как будто норовили расправить гигантские ручищи, разметать покрывавшую склон землю и встать на скрытые под нею ноги.

Уже через несколько дней должны были вернуться из Манчестера отец и Шарлотта, и Брэнуэлл отчаянно боялся их приезда. Энн сочувствовала его страданиям, но его раздражало, что она, похоже, не могла по-настоящему поверить в то, что полторы недели назад, в гостиной Керзона, он действительно начал превращаться в вервольфа, тогда как Эмили, видевшая это своими глазами и осведомленная обо всех его недостатках, почему-то никогда не давала повода усомниться в своей преданности брату.

Они, естественно, не собирались рассказывать отцу о том, что случилось. Но ведь Патрик, как они уже знали, снова видел — после нескольких лет практически полной слепоты, — и Брэнуэлл знал, каким потрясением для отца окажется внешность опустившегося за эти годы сына.

Воскресным утром, когда Табби, Энн и даже Эмили ушли в церковь, Брэнуэлл сидел в гостиной и пытался читать новый номер «Блэквудс мэгэзин», держа один глаз закрытым. Он пообещал Эмили не открывать глаз до ее возвращения, но через некоторое глаз зачесался, и он стал моргать обоими глазами, а потом оставил их открытыми — и обнаружил, что теперь, когда читать стало легко, журнал перестал вызывать у него интерес. В ящике комода в его комнате покоилась рукопись брошенного на середине романа «И изможденные обретают отдых», он не желал даже думать о том, как будет смотреть на последнюю, исцарапанную сухим пером страницу и пытаться вспомнить, что же он тогда намеревался написать.

Гостиная, дом, весь мир, казалось, утратили всякое значение. Он знал, что пребывает в относительной безопасности благодаря тому, что Эмили то и дело стреляет из пистолета, и прячет от него очки, и надоедает ему требованием держать один глаз закрытым — и, несмотря на все это, он уже дважды чуть не сорвался, — но все же то и дело пытался гадать, почему же мистер Райт ни разу не подошел к нему за десять дней, прошедших с тех пор, как он послал ворон в погоню за Эмили. «Что происходит, — думал Брэнуэлл, — пока я гнию здесь?»

Он отбросил журнал в сторону и, не позволяя себе думать о том, что делает, рысцой пронесся через прихожую, вскарабкался по ступенькам, вошел в комнату Эмили, выдвинул верхний ящик комода и лишь после этого сообразил, что же он ищет.

И между страницами альманаха он нашел старые очки, которые Эмили забрала у него. А рядом, завернутый в носовой платок, лежал флакон с маслом.

Он поспешно открыл флакон, обмакнул палец в масло и нанес его на стекла очков. Потом закрыл склянку, с силой задвинул ящик и уже через двадцать секунд стоял на парадном крыльце приходского дома с очками на носу.

Сквозь очки яркий солнечный свет казался более резким, и, судя по всему, кладбищенские призраки не желали разгуливать таким ясным днем — Брэнуэлл разглядел между могилами лишь одну-две фигуры, похожие на уродливые паучьи гнезда. В переулке гоняли мяч несколько мальчишек, которых он отчетливо видел сквозь стекла, но стоило поднять очки, как их там не стало, и кошку на ограде он без очков видел только одну, а сквозь очки — сразу трех.

Брэнуэлл от души расхохотался. Надо пойти в «Черный бык» и посмотреть на знакомых с оккультной стороны… но один из призраков переплыл через приземистую оградку и, покачиваясь в воздухе, стал приближаться к нему.

Он вспомнил, как легко удавалось ему уклоняться от назойливости этих неразумных созданий тем дождливым днем, когда он боялся, что Эмили убьют, и совершенно не испугался. Тем более что это привидение было куда меньше его — от силы три фута росту.

Он стоял и ждал, пока создание с обмякшим мешком вместо головы приблизится к нему. Запах болотного газа делался все сильнее и щекотал ноздри.

Привидение трепетало, словно стеклянные китайские колокольчики на ветру, и на мгновение, а потом и еще раз предстало его взгляду маленькой девочкой, после чего приняло прежний уродливый облик.

И тут волосы на голове Брэнуэлла встали дыбом, потому что он узнал ее. Это была Агата, деревенская девочка, которую он как-то раз навестил минувшей зимой — она заболела холерой, и он просидел полчаса у ее кровати и читал ей псалмы… значит, она не выздоровела.

Но она, несомненно, помнила его!

— Агата! — воскликнул он и шагнул ей навстречу, приветственно простирая руки. И она метнулась в его объятия — и рот в похожей на уродливый гриб голове открылся, и из легких Брэнуэлла сразу ушел весь воздух.

Она попыталась вцепиться в него ручками-палочками, но он легко оттолкнул ее и шагнул в сторону. Ощущение украденного дыхания сразу же прошло, но его вдохи и выдохи были спазматическими, он, попросту говоря, всхлипывал.

Он вспомнил презрительно-недоверчивое выражение лица, с каким Шарлотта выслушала его слова о том, что он навестил больного ребенка. Она не поверила, что он способен на такой поступок.

В общем-то, так оно и было.

Шестнадцать лет назад, под влиянием сновидения, в котором, как он теперь понимал, ему явился призрак Валлийца, он обманом завлек Энн и Эмили на дальнюю прогулку к Понден-кирк — во время которой они оставили свою кровь там, на камнях, — пообещав, что они встретятся с их почившей сестрой Марией.

Слава Богу, это была ложь!

Мария была погребена в фамильном склепе под полом церкви — всего в нескольких шагах от отмеченной узорами каменной плиты, скрывающей под собою безголовое чудовище, — и Брэнуэлл надеялся, что ее призрак упокоился вместе с телом. Он совсем не хотел представлять себе Марию одним из этих кривобоких созданий с уродливыми головами, которые плавают в воздухе, как пух чертополоха, и пытаются высасывать дыхание из живых.

Внезапно испугавшись, что он все же может узнать сестру среди тех немногочисленных привидений, что и сейчас были видны среди могил, он сдернул с носа очки и поспешно вернулся в дом, где заставил себя читать с великим тщанием все статьи подряд в «Блэквудс мэгэзин».

Брэнуэлл вошел в комнату Эмили, когда она, сидя за столом, заряжала отцовский пистолет. Она встревоженно взглянула на брата, но и обиженное выражение лица принадлежало, бесспорно, ему и никому другому, и очки на нем были обычные, и даже один глаз он старательно жмурил.

Он проследил за тем, как Эмили опустила боек на пустую полку пистолета и положила в карман медный цилиндрик с порохом. Она досыплет его на полку и взведет курок, лишь когда окажется перед Понден-кирк.

Она уже переобулась в уличные башмаки, на кровати лежало ее шерстяное пальто.

— Ты всегда берешь на прогулки пистолет? — спросил Брэнуэлл.

Она встала и невольно обратила внимание на то, что за последний год его рост заметно уменьшился — теперь она была на шесть дюймов, если не больше, выше брата.

— Кто знает, что может случиться.

— Раньше мы ходили гулять все вместе, — сказал он. — Можно мне пойти с тобой?

Эмили сохранила на лице невозмутимое выражение, но про себя сомневалась, что у него, в его нынешнем состоянии, хватит сил пройти три мили туда и столько же обратно; кроме того, ее тревожила сама мысль о том, что он окажется у Понден-кирк.

— Сегодня отличный ясный день, — быстро добавил он. — Я буду держать глаз закрытым. Мне больше нельзя ходить в «Черный бык», а все время сидеть дома я уже не в состоянии.

Брэнуэлл боялся, и Эмили это знала, что, когда через день-другой вернутся Шарлотта и отец, он окажется в весьма натянутых отношениях с ними; что касается двух его чуть не произошедших приступов оборотничества, то они случились один на заре, а другой — после наступления темноты — возможно, солнце каким-то образом препятствует изменениям.

— Я теперь ежедневно стреляю из пистолета еще и около Понден-кирк, — предупредила брата она.

— Ну, что ж… смотри только, чтобы пуля не срикошетила.

Она приняла решение.

— Ну что ж, прошу со мною.

И в самом деле, когда он, взяв пальто, спустился по лестнице, то выглядел вполне здоровым. Когда Брэнуэлл застегивал пряжки на башмаках, со двора вошел Страж, и вскоре они втроем уже шагали по тропинке, ведущей на запад, к вересковым пустошам. Не успели они пройти сотню футов, как их догнала Энн и, казалось, тоже удивилась, увидев, что Брэнуэлл решил размяться.

— Брэнуэлл! — воскликнула она, с трудом переводя дыхание и придерживая на голове шляпу, которую норовил сорвать ветер, бросавший локоны ей в лицо. — Этак ты станешь коричневым, как Эмили!

Вообще-то, Эмили снова встревожилась, глядя на то, как Брэнуэлл с непривычной энергичностью, не отставая от сестер и собаки, карабкался по опушенным дроком холмам и пробивался через преграды, образованные поваленными кромлехами, но успокоилась при виде того, как он вслед за сестрами и собакой решительно вошел в быструю воду Дин-бека, сделал несколько шагов, а потом отряхнул воду с ног и пошел дальше по гряде плоских камней. На густо-голубом небе не было ни облачка, но ветерок с холмов заметно облегчал бремя жара летнего солнца, и даже черный прямоугольник Понден-кирк, сначала издалека крошечный, а потом постепенно, по мере приближения, заполнявший все большую часть поля зрения, не очень-то мешал Эмили наслаждаться прекрасным днем.

Они приостановились у подножия склона, а потом полезли к мощному каменному образованию, верхний край которого вздымался вровень с западным плато.

Энн, прищурившись, смотрела снизу вверх на нагромождение черных камней.

— Мы были всего лишь детьми, — чуть слышно прошептала она. Она подняла руки и сложила из пальцев рамку. — Но сейчас оно кажется больше, чем виделось тогда. Как вы думаете, какие-то атомы нашей крови все еще находятся в той пещере?

Брэнуэлл неловко отвернулся и снял очки. Эмили сразу заметила по состоянию ящика, что, пока она была в церкви, брат вытащил оттуда отнятые ею очки, но сейчас он держал в руке свою повседневную пару, да еще и старательно жмурил левый глаз.

— Стреляй, — мрачно бросил он, — и пойдем домой.

— Сейчас, — сказала Эмили, вынимая пистолет из кармана пальто. — Только подсыплю пороха на полку.

Сверху прозвучал и разнесся по склону звонкий детский голос:

— Вашему отцу необязательно умирать.

Эмили резко обернулась в ту сторону. Из-за угла черной громады вышел и уже начал спускаться в их сторону по залитому солнцем склону очень смуглый босоногий мальчик, одетый в белые рваные и замызганные рубаху и штаны.

— И вновь я взываю к тебе, — веселым, плохо вяжущимся с архаической речью тоном обратился он к Эмили, — дабы ты сдалась, прежде чем ты неизбежно будешь повержена.

Прилегший было на траву Страж мгновенно вскочил на ноги, короткая шерсть на его широком загривке встала дыбом, но он не смотрел в одну точку, а принюхивался к воздуху и поворачивал голову из стороны в сторону, Эмили же поспешно достала из кармана медный цилиндрик с порохом и открыла его.

Она хорошо помнила, что одиннадцать дней назад, возле храма Минервы, Страж смог почувствовать, где находится физическое воплощение мальчика, в то время как она смотрела на его иллюзорное отображение.

— Покажи, дружок, где он на этот раз, — шепнула она прямо в ухо собаке.

— Участь сына предопределена, — сказал мальчик, продолжая медленно спускаться и уже находясь в полудюжине ярдов от сестер и брата, — и он, в некотором смысле, обретет бессмертие. Но отец — он может быть спасен и избавлен от участи посмертно заражать собою окрестные поля.

— Они оба будут спасены, — сказала Эмили сквозь стиснутые зубы, подняв крышечку и насыпая порох на полку пистолета. Ее руки совершенно не дрожали.

— Душа Брэнуэлла была, есть и будет бессмертна, — заговорила Энн. — Она посвящена Иисусу Христу.

Мальчик захохотал.

— Спроси его, как обстоят дела с его бессмертной душой! Хотя нет — ад ему не грозит, он пребудет вне всяких забот в вечном отдыхе с изможденными.

Мальчик уставился прямо в глаза Эмили.

— Аминь глаголю тебе, — торжественно провозгласил детский голос, — сей час сего рокового дня суть твоя последняя возможность сдаться мне и, в милосердном воздаянии, спасти твоего отца.

Вместо ответа Эмили подняла пистолет.

Страж вдруг подобрался и рванулся к пучку вереска, находившемуся в дюжине футов слева от призрака Валлийца; Эмили взвела курок и направила ствол пистолета туда же. Камни и трава на небольшом участке склона казались чуть размытыми, и она нажала на спусковой крючок. Прогремел выстрел, и в следующее мгновение Страж прыгнул.

Во все стороны от него черным взрывом метнулись восемь или десять ворон, и по долине раскатилось эхо выстрела.

Эмили побежала к Стражу, который яростно тряс что-то, зажатое в зубах, и краем глаза увидела, как Брэнуэлл упал на колени. Резко остановившись, так, что с трудом устояла на ногах, она разглядела, что в пасти у мастифа окровавленные останки вороны. Еще одна лежала в паре ярдов подальше; пуля из пистолета Эмили оторвала ей голову. Остальные вороны стремительно неслись прочь над плато, лежавшим позади короны Понден-кирк.

Энн подбежала к сестре.

— С Брэнуэллом все в порядке. Он просто плачет. Неужели вы со Стражем убили призрак Валлийца?

— Думаю, мы всего лишь немного сократили его — Эмили посмотрела на возвышавшуюся над ними громаду и отметила положение солнца в голубом небе — полдень давно уже миновал. — Давай-ка побыстрее отведем Брэнуэлла домой. У меня с собою этот нож, а вот заряд я приготовила только один.

Энергия, которую Брэнуэлл демонстрировал по пути к Понден-кирк, иссякла. Он ковылял между Эмили и Энн, закинув им руки на плечи, а Страж шел рядом и смотрел по сторонам и назад. Несколько раз Брэнуэлл или Энн просили остановиться минут на пять; при переправе через Слейден-бек Эмили нарочно шла так, чтобы ноги Брэнуэлла протащились по бегущей воде. Когда они наконец-то добрались до приходского дома, солнце уже почти касалось западных холмов.

Брэнуэлл совершенно вымотался и бормотал что-то насчет проклятия и вечных мук. Он совершенно не слышал того, что говорили сестры, так что они просто втащили его по лестнице на второй этаж и свалили на кровать.

Когда Эмили стаскивала башмаки с его расслабленных ног — как ей казалось, уже в тысячный раз, — он пробормотал:

— Мне нужно отвлечься… книжку…

Энн подошла к книжной полке и вынула оттуда томик стихов Кольриджа, а Эмили отыскала на тумбочке спички и клочок наждачной бумаги. Сложив бумагу, она ловко чиркнула по ней спичкой и, как только спичка разгорелась, зажгла свечу в медном подсвечнике, стоявшем около спичечницы. Потом она задула спичку и передвинула свечу на несколько дюймов подальше от кровати.

Брэнуэлл взял книжку одной рукой, а другой, не глядя, подергал подушку, стараясь пристроить ее поудобнее, и Эмили обрадовалась, что заранее отодвинула свечку. В конце концов он устроился, держа книгу боком и глядя на страницы сквозь свои обычные очки.

Эмили повернулась было, чтобы уйти, но перехватила выразительный взгляд Энн, которая глазами указала на картину, висевшую на стене.

Эмили, конечно же, много раз видела ее, но сейчас приостановилась и сразу обратила внимание, что фигура Брэнуэлла исчезла и на ее месте появилась колонна. Она лишь удивленно вскинула брови, выразительно взглянув на Энн, вышла в коридор и направилась к лестнице.

Когда они повесили в прихожей свои пальто и шляпы, Энн зажгла масляную лампу, Эмили поставила на плиту чайник, и сестры сели к столу.

— Должна признаться, — сказала Энн, глядя на свои ладони и сгибая и разгибая пальцы, — что до сих пор не верила полностью в то, что ты рассказывала… обо всем этом. — Она повернулась к сестре, хмуря лоб, но в то же время слабо улыбаясь. — Минерва в появившемся волшебным образом храме! Брэнуэлл, меняющийся так, как ты говорила. Этого мальчика я уже видала, но издалека, а вот сегодня!.. — Она сжала кулак и прикусила зубами костяшки пальцев. — Папа будет во всем винить себя.

— Он этого не будет знать. По крайней мере, не все. И он…

— Боже милосердный! — Энн так неожиданно и резко откинулась на спинку стула, что Страж, лежавший около выходной двери, вскочил с места. — Эмили! Брэнуэлл замазал лицо на этой картине.

— Да, — согласилась Эмили, встревоженная тоном сестры.

— Оно ведь, как он ни старался, не получалось похожим на него, верно? А на кого же?

— Оно… — Эмили непроизвольно ссутулилась; щеки словно обдало холодом. — Нет, ты просто…

— Сама подумай! Вспомни лицо с портрета и сравни его с тем демоническим мальчишкой!

— Ребенок и вполне взрослый человек…

— Да, да, но не одна ли это персона?

— О… — Эмили вздохнула, ощущая, что ее трясет. — Пожалуй… да.

— Когда он писал этот наш портрет, мне было четырнадцать лет.

«Двенадцать лет назад», — подумала Эмили. Валлиец издавна нацелился завладеть телом Брэнуэлла.

— Но почему все это посыпалось на нас сейчас? — спросила Энн.

— Я думаю, ход событий подтолкнул Алкуин Керзон, — ответила Эмили, — убив патриарха вервольфов, — она вдруг поняла, что должна защитить Керзона. — Хотя, вероятнее всего, это должно было произойти в любом случае.

Энн набрала полную грудь воздуха, медленно выдохнула, а потом кивнула.

— Да. Все началось из-за того, что наш прапрадед спас того, кто показался ему мальчиком-сиротой, и не позволил утопить его в море. — Она поежилась и продолжила: — Древнего языческого демона!

Эмили вспомнила, что именно эти слова употребил их отец, когда впервые рассказывал дочерям о Валлийце.

— Получается, что так, — согласилась она.

Энн посмотрела на потолок и перевела встревоженный взгляд на сестру.

— Как ты думаешь, человек может по собственной воле обречь себя на вечное проклятие? Так, чтобы оно сбылось?

Эмили знала, что Энн после многих сомнений и душевной борьбы пришла к выводу, что все души рано или поздно обязательно обретут спасение. Эмили, со своей стороны, так не считала и просто старалась быть честной в своей собственной, отделенной от прочего мира душе и полагаться во всем на Бога, представление о котором сложилось у нее в равной степени из чтения Священного Писания и собственного жизненного опыта.

— Не сможет, если мы поможем ему избежать этого, — сказала она.

Тут наружная дверь со скрипом отворилась, и сестры подпрыгнули от неожиданности, но со двора вошла всего лишь старая Табби. Она закрыла дверь, преодолев порыв пахнувшего вереском ветра, и, потирая руки, направилась к плите.

— Шла и мечтала, как добавлю в чай капельку «рвотного», — сказала она и тут же спросила: — Эмили, когда ты сломала эту палочку?

Эмили оглянулась на прислоненную к стене около двери короткую березовую веточку. Она сломала ее сегодня утром на кладбище и, возвращаясь в дом, оборвала листочки, оставив один.

Лист пожелтел и съежился.

Энн посмотрела туда же.

— Вчера, кажется, да? И тут, на кухне, вечный жар от плиты…

Эмили вскочила с места.

— Нет, сегодня утром.

«Сей час сего рокового дня, — сказал несколько часов тому назад смуглый мальчик, — суть твоя последняя возможность сдаться мне и в милосердном воздаянии спасти твоего отца».

Она подскочила к висевшему на вешалке пальто и выхватила из кармана пистолет.

— Энн, зарядные припасы у меня в комнате, под кроватью. Не могла бы ты…

Ее прервали громкие — явно не костяшками пальцев — и частые три удара в наружную дверь.

— Мисс Эмили! — раздался возглас, и она вздрогнула, узнав голос Алкуина Керзона. В следующее мгновение он распахнул незапертую дверь и ворвался в кухню. В высоких башмаках и длинном пальто, с растрепанной буйной черной шевелюрой, он казался крупнее, чем обычно; на загорелом лице застыло напряженное выражение. В правой руке он держал кремневый пистолет, а в левой — нож-диоскуры.

Эмили поспешно запустила руку под юбку и выхватила из ножен свой кинжал, который некогда принадлежал ему, а потом спросила:

— Кого вы будете убивать?

Он захлопнул за собою дверь и задвинул засов.

— Эта женщина, Фленсинг, раздобыла новую голову для вашего чудовища и сейчас вместе с каким-то мужчиной направляется сюда, чтобы убить вас. Я гнался за ними верхом от Китли и немного опередил их на вашей крутой улице, но они уже близко. — Табби воззрилась на него с неодобрительным изумлением, и он добавил, не скрывая нетерпения: — Я вошел через черный ход, чтобы избежать задержек, связанных с правилами этикета, и потому что рассчитывал застать вас именно здесь.

— Энн, — начала Эмили, — быстрее…

Ее прервал громкий ружейный выстрел на улице, а в следующий миг дверной засов оторвался и со звоном упал на каменный пол.

И Эмили кинулась к шкафу и схватила с верхней полки кувшин.

Брэнуэлл проснулся минутой раньше и увидел, что он не один в комнате.

На стуле у дальней стены, прямо под картиной, на которой до недавнего времени было его изображение в несколько более старшем возрасте, сидел смуглый мальчик. Он был совсем еще мал — даже не доставал до пола босыми ступнями.

— Наши труды ныне завершены, — сказал мальчик.

— Не ваши, — отозвался Брэнуэлл, ощущая в себе всплеск хрупкой бравады и старательно избегая взгляда создания. Он напрягся, не в состоянии понять, происходит ли это наяву или он галлюцинирует, и с настороженной уверенностью думал, что вот-вот должна появиться Эмили, чтобы посмотреть, как он себя чувствует. — Эмили и Страж убили твоих ворон.

— Ты думаешь, малыш, в этих местах мало ворон? — У Брэнуэлла по коже пробежал мороз, когда он услышал, как ребенок называет его малышом. — Форму для себя я могу собрать даже из травы.

Брэнуэлл заметил, что одна из рук мальчика заканчивается обрубком на уровне запястья.

— Но это обходится тебе не даром.

— Скоро все восстановится. Сегодня я предлагал договориться и готов был проявить милосердие, а ночью востребую все долги Бранти. Ваш отец изначально был обречен, а ты и твои сестры шестнадцать лет назад оставили на камне долговые расписки кровью.

Откуда-то снаружи донесся громкий ружейный выстрел.

— Не сомневаюсь, — продолжил мальчик, соскочив со стула и медленно подходя к кровати, на которой лежал Брэнуэлл, — что призрак твоей сестры Эмили уже сейчас ищет новую голову, которую ей предстоит занять и которая показалась бы ей не очень привлекательной.

Первым в кухню ворвался, распахнув дверь, круглолицый молодой человек. Перескочив порог, он тут же сорвал с головы цилиндр, и из него с громким жужжанием вылетела добрая дюжина крупных ос, которые тут же начали мотаться по теплой комнате. Потом он бросил черный шарик размером с яблоко — ударившись о пол он с грохотом и яркой вспышкой взорвался — и кинулся на Керзона.

Несколько раз моргнув, чтобы разогнать блики, оставленные на сетчатке вспышкой, Эмили увидела, что в кухню вошла миссис Фленсинг. У ее бедра моталась на ходу тяжелая котомка, висевшая на ремне через плечо, и она не обращала никакого внимания на ос; затем Эмили разглядела, что она держала по пистолету в каждой руке, хотя ее правая рука больше походила на какого-то уродливого краба, размахивавшего усами, и водила стволами обоих пистолетов из стороны в сторону. Табби проворно взобралась на табуретку.

Страж кинулся на миссис Фленсинг — она отступила в сторону, пистолет, который она держала в правой руке, громыхнул, полыхнул пламенем, и мастиф, споткнувшись, растянулся на полу. Эмили отбросила в сторону кувшин, который только что схватила с полки.

Эмили смотрела точно в дуло второго пистолета, но в то самое мгновение, когда миссис Фленсинг нажала на спуск, она вскинула руку, схватила миссис Фленсинг за два торчавшие сухие пальца, и пистолет выстрелил совсем не туда, куда целилась его хозяйка. От грохота выстрела у Эмили заложило уши, а едкий пороховой дым больно щипал все еще слезившиеся глаза.

Мгновением позже воздух сотряс еще один выстрел, и Эмили даже сквозь слезы разглядела, что миссис Фленсинг качнулась назад и между ее стиснутыми зубами брызнула кровь. Керзон бросил на пол дымящийся пистолет и кинулся на женщину, подняв нож-диоскуры, но круглолицый парень прыгнул ему на спину, вцепился в лицо, сорвал повязку, закрывавшую глаз, и острия ножа Керзона запрыгали в воздухе и опустились, не достигнув цели.

Табби достала с верхней полки еще один стеклянный кувшин и швырнула его наугад через кухню; во все стороны посыпались гвозди.

Энн тоже вскочила, схватила кипевший на плите чайник, скорчив гримасу, сбросила крышку и плеснула кипятком прямо в лицо миссис Фленсинг. Та выронила оба пистолета и взвыла. Осы исчезли под устроенным Табби дождем из холодного железа, но тут в кухне вдруг сделалось холодно, как в пустошах среди зимы.

Керзон, не глядя, ткнул ножом через плечо, острия во что-то уперлись, и человек, державший его сзади, вскрикнул и свалился на пол…

Но Керзон шагнул назад, не сводя глаз с миссис Фленсинг. Изо рта у него валил пар.

Ошпаренное лицо миссис Фленсинг стало чернеть — и по ребрам Эмили побежали мурашки от потрясения, когда она поняла, что чернота — это мех; нос расширился, черные губы под ним оттянулись, обнажив клыки. Котомка свалилась с резко сузившегося плеча, колени выгнулись в обратную сторону, и, когда она кинулась на Керзона, из коротких, толстых, покрытых мехом лап, сменивших кисти рук, вместо пальцев торчали когти.

И посреди прыжка она с силой, от которой должны были захрустеть, ломаясь, кости, столкнулась с другим таким же существом — разорванное пальто Керзона хлопало по бокам другого мастифа, размером раза в два меньше Стража. Громкое гортанное рычание сотрясало ледяной воздух; мощные животные врезались в стену и принялись рвать друг друга зубами и когтями. Под ужасающие звуки звериного боя Эмили и Энн перебежали и пригнулись за большой плитой; Табби с неожиданной для ее возраста ловкостью соскочила с табуретки и присоединилась к ним. Холодный воздух обрел резкий металлический запах.

Зубы зверя-Керзона остервенело рвали рыло и шею противницы, а зверь-Фленсинг перекатилась на спину и драла задними лапами остатки жилета и рубахи Керзона. Взъерошенный темный мех обоих зверей окрасился алыми пятнами крови.

Существо, облаченное в лохмотья одежды миссис Фленсинг, с пронзительным воплем ярости вырвалось и метнулось к распахнутой в ночь задней двери, оставив котомку в комнате. Незнакомый молодой человек проскочил мимо вервольфа-Керзона, который бился на полу, пытаясь подобрать под себя ноги, схватил в одну руку нож, выпавший у Керзона, и свободной рукой подхватил котомку миссис Фленсинг. Потом обернулся, посмотрел назад выпученными глазами — его лицо походило на маску из перекрещивающихся кровавых полос, — споткнулся о дверной косяк и вывалился на каменную дорожку.

Существо в обрывках одежды Керзона наконец поднялось на ноги и повернулось к трем женщинам, стоявшим в другом конце комнаты. В немигающем взгляде черных глаз не было ни намека на узнавание и вообще ни на что человеческое. Оно легко отшвырнуло в сторону стол и кинулось прямо на Эмили, ощерив пасть с окровавленными клыками, но и она метнулась ему навстречу, держа диоскуры фехтовальным хватом — двумя пальцами за рукоять с вытянутым большим пальцем.

Существо дернуло головой в сторону, и нож Эмили глубоко вонзился в его плечо.

Ее саму толчком тяжелого атакующего тела отбросило в сторону, но нож в плече остановил оборотня не хуже, чем это сделала бы пистолетная пуля, — хотя за непродолжительную схватку с вервольфом-Фленсинг он успел получить куда более тяжкие раны, — и он резко подался назад и рухнул на пол рядом со Стражем, который начал шевелиться и приподнимать голову.

Эмили осторожно подошла, все так же держа нож в руке готовым к удару.

Тело в обрывках одежды Керзона ворочалось и меняло форму, издавая при этом какие-то потрескивания и щелчки. А из неестественно изогнувшегося горла вырывались стоны.

Поразительно громко клацая когтями по каменному полу, на ноги поднялся Страж. Выше надбровной дуги краснела свежая рана, но, судя по взгляду, который пес бросил на Эмили, он вполне пришел в себя.

Пытавшийся напасть на нее зверь, лежа на полу, счищал шерсть с морды, которая, укорачиваясь на глазах, превращалась в лицо, и через считаные секунды превратился в Алкуина Керзона, который ошалело ворочал головой, оглядывая комнату. Подобрав под себя ноги, он попытался встать на четвереньки, но рука, поврежденная ударом Эмили, подогнулась, и он с трудом сел.

Он закашлялся, сплюнул кровь и хрипло спросил:

— Они ушли?

— Да.

Эмили все так же держала нож наготове.

— Вы… не пострадали?

— Нет, — ответила она, — потому что мне удалось пырнуть вас в плечо. Я целилась в глаз. — Его полный страдания взгляд был беспомощно устремлен ей в глаза, и она, кивнув в сторону Энн и Табби, продолжила: — Вы были готовы убить всех нас.

Он упал навзничь так, что голова громко стукнулась о каменный пол.

— Сделайте это, ради Господа милосердного. Через глаз — в эти звериные мозги. — Она не пошевелилась, и он, с силой стукнув окровавленным кулаком по полу, хрипло выкрикнул, почти провыл: — Неужели вы ни во что не ставите жизнь вашей злосчастной семьи? Сделайте это!

Эмили перехватила нож по-другому.

— Всего пару недель назад я спросила вас, будете ли вы пытаться убить меня. Вы сказали, что нет. Я выяснила, чего стоит ваше слово. — Она знала, что на самом деле несколько минут назад на Энн, Табби и ее саму напал не этот человек, а существо, которым он стал, когда свершилось превращение, — но оно случилось с его телом и могло повториться.

Керзон снова застонал и закрыл глаза.

— Вы правы, оно ничего не стоит. И я ничего не стою — сделайте это!

«Он вервольф», — сказала себе Эмили и осторожно шагнула к нему…

…И тут на втором этаже во все горло заорал Брэнуэлл, и его крик отдался эхом в лестничном пролете.

Глава 11

Смуглый мальчик остановился рядом с кроватью Брэнуэлла, слегка наклонившись вперед, и, незаметно сначала, начал втягивать в себя воздух. Брэнуэлл, почувствовав, что дыхание вытекает из него сквозь расслабленные губы, в первые секунды не сопротивлялся — он был глубоко потрясен словами о том, что Эмили мертва, но если ее действительно не стало, то и ему нет смысла столь болезненно цепляться за давно погубленную душу, — но потом услышал снизу грохот и громкое звериное рычание.

Первой его мыслью было: не может быть, чтобы Эмили умерла; такое безобразие просто не могло твориться без ее активного участия.

Он заморгал — и оказалось, что он смотрит с расстояния в несколько дюймов на свое собственное бледное лицо; его глаза были широко раскрыты и полны ярости, и он осознал, что по мере того, как дыхание покидает его тело, происходит замена его личности на Валлийца.

Это происходило на самом деле! Преодолевая конвульсии неожиданного головокружения, он плотно захлопнул рот и почувствовал, как клацнули, сомкнувшись, его собственные зубы. Он опять увидел перед собою смуглокожее лицо мальчика с голодным выражением и открытым ртом, и Брэнуэлл сумел набрать полные легкие воздуха и опорожнить их в отчаянном крике.

Эмили, превозмогая боль в натруженных ногах, стремительно взбежала по лестнице через площадку, на которой стояли часы, в коридор второго этажа и, тяжело дыша, распахнула дверь комнаты Брэнуэлла. Пульс часто и сильно колотился в ее висках.

В свете свечи, горевшей на прикроватном столике, она увидела, что посреди комнаты стоят две фигуры. Одной из них был бледный, взлохмаченный Брэнуэлл, а второй — Эмили оскалилась и поудобнее перехватила рукоять диоскуров — второй был маленький смуглый босоногий мальчик в драных рубашке и штанах, призрак Валлийца, проникший в дом.

Страж стоял в двери рядом с нею, громко рычал и настороженно поворачивал голову, рассматривая по очереди обоих присутствовавших в комнате.

Мальчик вцепился правой рукой в свою драную рубаху и взвыл:

— Эмили! Прогони его из меня!

Она заметила, что его левая рука заканчивается гладкой культей на запястье.

Тело Брэнуэлла замахало руками на мальчика.

— Если тебе не трудно, натрави своего пса на эту сброшенную шелуху.

Эмили глубоко вздохнула и шагнула вперед, оказавшись лицом к лицу с Брэнуэллом. Курчавые морковно-рыжие волосы и раздвоенный подбородок, отороченный жиденькой эспаньолкой, принадлежали ее брату, но голубыми глазами на нее смотрел вовсе не Брэнуэлл.

Она полоснула по рубашке брата острием одного из спаренных клинков и тут же подалась назад, чтобы избежать взмаха его кулака; впрочем, попытка ответного удара оказалась слабой и не причинила бы ей вреда, даже если бы удар достиг цели. Валлиец все еще не полностью подчинил себе тело ее брата.

Она перехватила расслабленный кулак и сказала, глядя прямо в глаза чужака:

— Брэнуэлл! Возьми меня за руку!

И оба тела в унисон начали отвечать:

«Ты не…»

Она поспешно отыскала в памяти строчку из одного стихотворения Брэнуэлла и процитировала: «Но крови юной я забыл спросить…»

Брэнуэлл открыл рот и произнес, запинаясь:

— «И непокорности божественный озноб, и трепет нервов в звуках прославлений…» — И ладонь, которую она держала в руке, вдруг обрела упругость.

Но смуглый мальчик схватил Брэнуэлла за локоть, и рука вновь обмякла, а лицо, напротив, сделалось напряженным.

— Ты, — произнес, обращаясь к ней, рот ее брата, — должна быть мертвой.

— Ты хочешь моей смерти? — спросила она.

— Нет, — сдавленно выговорил мальчик.

Она пристально уставилась в глаза брата, опять сделавшиеся чужими.

— Брэнуэлл, ответь мне.

Мальчишка вдруг часто запыхтел, и рука Брэнуэлла стиснула ладонь Эмили.

— Нет, — сказал он. — Не хочу. — Он стряхнул цеплявшуюся за него детскую руку и выпрямился. — Я… я Брэнуэлл, а не Валлиец.

И фигура мальчика начала меняться. В первый миг Эмили подумала, что он приближается к ней, но тут же сообразила, что он делается выше. За считаные секунды призрак сделался ростом с нее и уже не походил на маленького мальчика — теперь он имел облик смуглого мужчины средних лет, облаченного в плащ, и этот мужчина тяжело дышал. Преображение могло случиться против воли существа и, похоже, причиняло ему боль. Фигура подняла руки, и Эмили сразу заметила, что у нее как не было, так и нет левой кисти.

По крайней мере, на мгновение стало ясно, что Брэнуэлл и Валлиец разделились, и Страж бросился на мужчину в плаще. Зубы мастифа сомкнулись на воздетой руке человека, и вдруг опять оказалось, что в одном и том же месте находятся две собаки, и вторая вырвала горло мужчины.

И тот словно взорвался.

Эмили отшвырнуло мощным всплеском бьющихся черных крыльев и царапающих клювов, она упала на пол, больно ударившись бедром и плечом, и услышала в хлопанье крыльев звук разбитого оконного стекла.

«Вороны!» — поняла она, и тут оставшиеся птицы, мешая друг дружке, вылетели сквозь разбитое окно, и ее влажные от пота волосы тронул холодный ночной ветер с пустошей.

Стоявшая на столике у кровати свеча упала и погасла, но в коридоре уже заиграл приближающийся свет, и в комнату, осторожно переступив порог, вошла Энн, держа в руке масляную лампу. Из-за ее плеча выглядывала Табби.

В слабом свете лампы Эмили разглядела, что улететь смогли не все вороны. Страж, опять сделавшийся одной собакой, сжимал в зубах черный трупик с бессильно обвисшим крылом.

Брэнуэлл рухнул поперек кровати, упираясь ногами в пол. Его глаза были закрыты, а из обмякшего рта вырывался не то хрип, не то храп.

Эмили поднялась с пола, села, тяжело дыша, на кровать рядом с Брэнуэллом и вопросительно взглянула на Табби.

— Тот гитраш, которого ты пырнула ножом, превратился обратно в человека и уполз из кухни на дорогу, — с достоинством доложила экономка. Она вошла в комнату и задернула плотные шторы на выбитом окне. — В кухне по всему полу кровь, клочья шерсти, разбитое стекло и дохлые осы.

«Слава Богу, что папа еще не приехал», — подумала Эмили.

— Проследите, чтобы Страж не растерзал эту дохлую ворону в клочья. Я думаю, что это часть смерти Валлийца.

Табби понимающе кивнула.

Энн подошла к Стражу. Пес все так же держал убитую ворону в зубах, но, когда Энн деликатно потянула ее, разжал пасть и позволил забрать свой трофей.

Эмили принялась трясти Брэнуэлла за плечо, и в конце концов он пошевелился и неуверенно открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на сестру, потом сел и принялся разглядывать все углы комнаты. Увидев Энн, которая двумя пальцами держала за крыло дохлую ворону, он содрогнулся всем телом.

Он хотел было что-то сказать, но Эмили остановила его.

— Лучше держи все это в себе. Что касается призрака собаки… — Она посмотрела на Энн. — Собаку нашего деда тоже звали Стражем, так ведь?

Энн кивнула.

— Он убил Валлийца в 1771 году, а Валлиец убил его.

— Призрачный Страж, — продолжала Эмили, — принял участие в этой схватке. Не знаю, насколько сильно его присутствие может ослабить призрак Валлийца, но, — она повернулась к Брэнуэллу, — если он вознамерится вернуться, эта убитая ворона послужит напоминанием о его прежней смерти и может отпугнуть его.

— Я… что? Мертвая птица? — Брэнуэлл прикоснулся к тому Кольриджа, лежавшему на одеяле рядом с ним. — Как альбатрос? Она будет пахнуть…

— Мы можем засушить ее в духовке, — перебила Эмили, — а потом выдержать в нюхательной соли или чем-то еще в этом роде. — Она попыталась улыбнуться. — Она, пожалуй, влезет в карман пальто.

— Будет вонь, хуже…

— Она будет пахнуть лекарством. Все знают, что у тебя слабое здоровье.

Брэнуэлл покачал головой.

Эмили посмотрела на потолок, попыталась причесать пальцами влажные волосы и сказала:

— Я слышала, что неупокоенные души умерших — призраки, вампиры — могут войти в дом лишь в том случае, если их пригласит кто-то из живущих там. — Она опустила голову и кивнула в сторону книги. — Как в «Кристабель» Кольриджа.

— Это ты от Табби услышала? А подкова, висящая над дверью, зовет в дом счастье и… — Брэнуэлл правой рукой провел по рубашке. — Моя рубашка порвана, а на животе царапина. Неужели Страж?.. — Его голос сорвался; он не смотрел на Эмили.

— Когда? — спросила она.

— Вы с Энн тоже были там, — пробормотал Брэнуэлл, — в тот день, когда мы на Понден-кирк… оставили долговые расписки кровью. Почему сразу я?

Энн резко вдохнула, но Эмили просто повторила:

— Когда?

Брэнуэлл махнул левой рукой, но уронил ее, не довершив движения, а потом жестом правой руки отбросил вопрос в сторону.

— Что здесь произошло… — Он сделал паузу. — Я спрашиваю: что здесь сейчас произошло? Я слышал снизу ужасный рев.

Эмили молча пристально посмотрела ему в глаза.

— Можно мне, — сказал он, — поговорить с тобою наедине?

— Долговые расписки? — повысила голос Энн.

— Зачем? — спросила брата Эмили. — У нас с Энн — и с Табби! — нет секретов друг от друга.

Брэнуэлл хлопнул правой рукой по лежавшей на кровати книге.

— Мне было четырнадцать! Это было через год после того дня на Понден-кирк, и Шарлотта уехала в ту ужасную школу на Кеуэн-бридж, за двадцать миль… я не мог нормально писать без нее, если мы не были вдвоем… у меня одного получалось писать только про Нортенгерленда… — По его впалым щекам текли слезы. — Я увидел смуглого мальчика на кладбище, на снегу, а он был босой! Разве мог я не предложить ему войти? — Эмили хотела было что-то сказать, но он не дал себя перебить. — Но тогда он не вошел! Зачем ему было ждать все эти годы, — Эмили почувствовала, как он задрожал, — чтобы войти в дом? Физически войти?

Эмили больше всего хотела выпить чашку чая и лечь в постель, но внизу нужно было провести большую уборку.

— О, — бесстрастно сказала она, — полагаю, для этого было много препятствий. Страж, отпугивающие папины выстрелы, наверное, даже ведра со святой водой. — Она посмотрела на мертвую ворону, которую Энн все так же держала двумя пальцами, и сосредоточилась. — Но ночной народ недавно потерял своего… своего ликантропического короля, и после этого они приумножили свои старания, чтобы… чтобы, наверное, возродить свое могущество?

Она встала с кровати.

— Уверена, что сегодня они предприняли большое усилие, пытаясь наконец-то расставить все на места. Валлиец явился, чтобы полностью завладеть тобой, а миссис Фленсинг — она немало поучаствовала в том скандале, что произошел в кухне, правда, Табби? — принесла с собой большой мешок, в котором наверняка находилась новая голова для твари, которая лежит под камнем в церкви.

Брэнуэлл широко раскрыл глаза.

— Он… призрак Валлийца, сказал мне, что ты убита и что твой дух уже… ищет себе пристанище в новой голове, которая тебе наверняка не понравится.

Эмили стойко выдержала события этого кошмарного вечера, но сейчас она содрогнулась, вспомнив чудовищный череп, полусобранный из обломков, который мельком увидела на церковном алтаре полгода назад; значит, они намеревались вложить ее душу в нечто подобное? Зачем? Но, уже задавая себе этот короткий вопрос, она догадывалась об ответе: как местоблюстителя для второй половины Валлийца, которая жаждет высвободиться из-под каменной плиты.

— Долговые расписки? — повторила Энн. — В тот день ты говорил нам, что мы увидим Марию.

— О… — Брэнуэлл подвигал стоявшими на полу ногами, но не стал подниматься с кровати. — Ты хочешь увидеть Марию?! — вдруг рявкнул он. — Эмили случайно не давала тебе мои старые очки, намазанные грязью из геенны или чем-то вроде этого?! Вечером на кладбище ты точно увидишь Марию или нечто еще, неотличимое от нее.

— Я их надевала, — ответила Энн. — И видела эти существа. Мария никак не могла быть одним из них. Но что мы пообещали, когда оставили отметки крови на камне в той пещере?

Брэнуэлл отвел взгляд.

— Мы… мне было всего лишь тринадцать лет, и я делал то, что мне сказали во сне! Но… ладно, ладно… сделав там эти отметки, мы стали чем-то вроде объектов для наблюдения, но также и для защиты. Призраки знают о нас и выделяют нас среди прочих людей — вы не могли не замечать, что, когда идете по кладбищу, порой дыхание перехватывает, — но при всем при том мы способны сопротивляться им, они не могут вынудить нас уступить им место в себе.

— И все же, — настаивала Энн, — в чем наш долг перед ними?

— Ну… полагаю, в том, чтобы передать им власть над своим телом.

— Эмили отреклась от этого долга. Да и ты сам — этой ночью.

— Я уверен, — с явной неохотой сказал Брэнуэлл, — это значит, что власть перейдет после чьей-то смерти.

— И это соглашение мы тоже расторгнем, — уверенно сказала Энн.

— Да, — согласилась Эмили. — И думаю, то твое давнее приглашение в дом теперь тоже стало недействительным.

Брэнуэлл приподнял кисть левой руки пальцами правой. Эмили обратила внимание на то, что его левая рука все еще висит расслабленно. И вспомнила, что у призрака Валлийца в облике мальчика, а потом и мужчины, не было кисти левой руки.

Может быть, подумала она, и по ее спине пробежал холодок, приглашение все еще нельзя считать полностью отозванным; может быть, Валлиец оставил в доме свою руку?

В миле от приходского дома миссис Фленсинг, кряхтя и обливаясь потом, каталась по земле под живой изгородью, пока ее раны затягивались. В наступившей темноте Эван Солтмерик не мог как следует разглядеть ее, но было ясно, что большая часть ее одеяния разорвалась в схватке с другим оборотнем, а шелковая сорочка потемнела от крови.

Он оторвал полоску от подола рубашки, перевязал им лоб, и порез, который нанес ему Керзон, судя по всему, уже перестал кровоточить.

Котомка с большой уродливой головой лежала на плоском камне рядом с ним. Миссис Фленсинг не смогла убить девчонок, как она их называла, Бронте, и голова скоро начнет протухать, если туда не вселить чьего-нибудь духа. Солтмерик знал, что для этого нужно сделать, а также знал, что миссис Фленсинг не допустит, чтобы голова протухла.

Даже этой летней ночью с бескрайних безмолвных холмов и долин дул холодный ветер, и ему отчаянно хотелось оказаться в дымном, шумном, ярко освещенном Лондоне.

Десять из своих двадцати пяти лет он зарабатывал себе на жизнь пантомимой и фокусами на улицах, и уже в ранней молодости пришел к выводу, что в некоторых прославленных магических представлениях не могут не применяться сверхъестественные эффекты. Когда ему выпал случай, он отправился следом за одним из своих преуспевающих коллег в заброшенную с виду церковь на Сент-Эндрю-стрит и там познакомился с преподобным Фарфлисом и миссис Фленсинг, которые сочли его достойным посвящения посредством диоскуров.

Диоскуры! Он привалился к изгороди и прикоснулся к угловатому предмету, едва поместившемуся в карман его пальто и, вероятно, разрезавшего подкладку. Он до сих пор не заслужил полного доверия старших, и потому не имел собственного ножа с раздвоенным клинком, но полчаса назад ему в руки попал тот нож, который выронил Керзон, когда им овладело превращение.

Фарфлис и Фленсинг показали Эвану Солтмерику несколько простейших способов задействовать сверхъестественное искажение реальности, порожденное ужасающими зверствами, которые творились в Йоркшире, чтобы создавать подлинные магические эффекты, используя для этого серебряные монеты, огонь и немного крови, — и его уличные пантомимы приобрели поразительную и влекущую силу. Но предстояло выполнить и более грандиозные задачи.

Его амбиции не простирались дальше успехов в лицедействе, но теперь он мечтал о том, как покинет мостовые городских предместий и будет давать экстравагантные представления в таких блестящих местах, как Оксфордский мюзик-холл и Лондонской павильон, и даже в том театре, который знаменитый Робер-Уден основал в парижском Пале-Рояле.

Ему было необходимо любыми средствами укреплять союз с орденом Косвенных. Миссис Фленсинг рассказывала ему о всевозможных чудесах — об уединенных подлунных лужайках, где танцуют на своих собственных праздниках привидения, о кельтских храмах, где по сию пору обретаются древние боги, о mundus locus — месте силы, обозначенном деревом в волшебной роще в Йоркшире, которое является центром сверхъестественного вихря, охватывающего все те места, и арках, ведущих в другие места силы. Но последние пару недель он занимался для нее совсем другими, отнюдь не такими блестящими, а порой и совершенно беззаконными делами: грабил могилы на Хайгейтском кладбище, отравлял святую воду в купелях католических церквей и, что самое невероятное, помогал безумцу, живущему в лодке на Темзе, растить в кастрюле эту самую голову вервольфа.

И сейчас эта кошмарная голова лежала рядом с ним в котомке миссис Фленсинг. Она собиралась поместить в нее дух девчонки Бронте, но каким-то образом промахнулась, стреляя, а потом все планы пошли к чертям. Солтмерик следовал за тяжелораненым вервольфом, сиречь миссис Фленсинг, пока она не свалилась тут, в поле, и не начала превращаться обратно в человека.

Голове, лежащей в котомке, чертовски скоро потребуется чей-то призрак, и, как только миссис Фленсинг придет в себя, она займется этим. А этой темной ночью поблизости не было ни одной живой души, кроме него самого, Солтмерика.

Миссис Фленсинг, лежавшая перед ним на траве так близко, что протяни ногу — и дотронешься до нее ботинком, перестала дергаться. Даже в темноте Солтмерик видел, что ее ноги вновь обрели человеческие формы, а меховой покров на них заметно поредел, да и лицо сделалось бледным овалом, который шерсть затемняла лишь редкими клоками.

Он быстро развязал застежки котомки и поставил омерзительную башку на траву. Шея была наглухо перевязана проволокой и замазана какой-то смолой, шерсть до сих пор отсутствовала, но голова, несомненно, принадлежала какой-то очень крупной собаке. Взглянув в молочно-белые открытые глаза, он содрогнулся при мысли о том, что сквозь них, возможно, будет смотреть его собственный дух, запертый в этом черепе.

Он вынул из кармана нож-диоскуры, посмотрел на два длинных, соединенных ближе к рукояти клинка — наносящие раны, которые препятствуют собственному заживлению! — наклонился вперед и остановил руку, чуть не касаясь остриями окровавленного горла миссис Фленсинг.

Она открыла глаза, но в них еще не было видно сознания, и тогда Солтмерик одним испуганным, судорожным движением вонзил в горло нож по рукоять.

Он сразу же испугался содеянного и усомнился в своих воспоминаниях о том, что совсем недавно происходило в кухне приходского дома, отведенного нынче священнику Бронте и его семье, и взмолился о том, чтобы повернуть вспять то, что он содеял несколько секунд назад, но босая нога миссис Фленсинг дернулась в траве, и пальцы той руки, которую он видел — нормальной руки, — сжались в кулак, а потом кулак разжался, и тело как-то сразу обмякло и замерло — очевидно, уже мертвое.

Убедившись в тщетности попыток отрешиться от неопровержимой улики только что совершенного преступления, лежавшей перед ним, он вообразил себя стоящим на ярко освещенной сцене, в вечернем костюме, глядящим в ограниченный отдаленными тенями зал с заполненными балконами по обеим сторонам…

Быстрыми движениями, точно так же, как действовала бы она сама рядом с безжизненным телом «девчонки Бронте», он двумя руками поднял чуть влажноватую на ощупь голову вервольфа и положил ее рядом с безжизненным телом миссис Фленсинг. Ее дух, размышлял он, скоро утратит связь с убитым в человеческой форме телом и разместится в бесхозной звериной голове.

Несколько минут он сидел, дрожа в ознобе, и, когда пришел к выводу, что перемещение духа состоялось (если этому вообще суждено случиться), принялся дергать и качать нож, пока не смог вытащить его из горла миссис Фленсинг. Преодолевая отвращение, он тщательно вытер параллельные клинки об остававшийся до тех пор белым край изодранной сорочки, после чего убрал нож в карман и перекатил тяжелую голову обратно в котомку, поспешно отбросив впечатление, будто она дернулась в его руках.

Затем он затянул ремешки и застегнул пряжки — и накинул лямку на плечо. Он будет утверждать, что женщину убил вервольф-Керзон, и, уж конечно, в ее отсутствие ему предложат более высокое положение в ордене Косвенных.

Он коротко взглянул на звезды, затем поднялся на затекшие ноги и зашагал на юг, туда, где проходила дорога на Китли.

Глава 12

Весь следующий день Брэнуэлл провалялся в постели, а потом домой вернулись отец и Шарлотта. Старый Патрик не скрывал счастья от вновь обретенной способности видеть и читать, порадовался, узнав, что Эмили каждое утро стреляла на кладбище из пистолета, но был расстроен жалким видом сына. Его озадачил рассказ о том, что за время его отсутствия Брэнуэлл провел в «Черном быке» всего пару вечеров, и он пришел к выводу, что Брэнуэлл, не иначе, страдает тем же истощением, которое двадцать лет назад унесло в могилу его старших дочерей Елизавету и Марию.

Шарлотта радовалась, что вновь видит сестер, и почти сразу же рассказала, что за то время, пока ухаживала за отцом в Манчестере, написала уже половину нового романа. В первый же вечер по возвращении домой она прочла несколько глав Эмили и Энн и, хотя сестры считали, что главная героиня по имени Джен Эйр должна быть красавицей, осталась при непоколебимом мнении, что героиня будет «такой же маленькой и невзрачной, как я сама, но она покажется вам обеим интересной»[8].

Кухню, конечно, старательно убрали и привели в порядок, и было совершенно ясно, что, невзирая на подробные рассказы Эмили, Энн и Табби, Шарлотта все же не могла поверить, что призрак Валлийца обрел материальное воплощение и появился в доме, а еще менее — что на этой кухне дрались между собою двое вервольфов. Сестры говорили ей, что левая рука Брэнуэлла до сих пор не действует и лишена чувствительности, что сходится с отсутствием левой кисти у воплощения призрака Валлийца, но она не желала думать о брате больше, чем того требовал повседневный домашний быт, и была убеждена, что любые его хвори — это всего лишь последствия непрерывного пьянства.

Было также ясно, что она не слишком одобряет дорогой подарок, который отец привез из Манчестера для Эмили: кремневый пистолет работы Осборна Ганби с набором для заряжания и чистки.

На следующее утро после тех ночных события вся деревня всполошилась от известия о том, что в пустошах неподалеку нашли убитую женщину. Говорили, что она была почти обнажена и горло у нее перерезано. Пригласили магистрата из Брэдфорда и решили, что женщина, судя по всему, серьезно поранила своего убийцу, потому что на остатках ее шелковой сорочки было гораздо больше крови, чем могло вытечь из раны на горле. Шарлотта же с неодобрением слушала предположения сестер о том, что несчастная была, скорее всего, одним из тех вервольфов, которые дрались в их кухне.

Эмили не сомневалась в том, что миссис Фленсинг убили ножом-диоскурами — и сильно надеялась, что вместе с нею умерли и ее планы. С того момента, как Валлиец появился в комнате Брэнуэлла, прошло три дня, и Брэнуэлл демонстрировал все признаки того, что опять целиком и полностью стал самим собою. Эмили вымочила мертвую ворону, которая, по ее мнению, могла бы послужить талисманом, в нашатырном спирте, несмотря на протесты Табби, высушила ее в духовке кухонной плиты и строго-настрого велела брату, чтобы он всегда носил ворону с собою и никогда не выходил из дома без нее.

Тем не менее жизнь в одном доме с братом продолжала оставаться серьезным испытанием.

Презрение Шарлотты к нему еще усилилось через пару недель, после того как он, явившись вечером мертвецки пьяным, поджег свою кровать. Эмили вовремя вбежала в комнату, залила пожар святой водой из ближайшего ведра, а потом в одиночку вытащила его из обгорелой постели в коридор.

Отца, к счастью, в тот вечер не было дома, и сестры, убрав обгоревшие простыни и одеяла, перестелив постель и водрузив на нее так и не протрезвевшего Брэнуэлла, собрались в кухне.

— Он говорил, что спал, — сказала Эмили, — и, наверно, во сне опрокинул свечу.

— Дохлая ворона была у него на столике? — спросила Энн.

— В комоде — он не хочет держать ее на виду, чтобы не объясняться с папой.

Шарлотта сидела с непроницаемым выражением лица.

— Сомневаюсь, что он не мог сделать это левой рукой, — предположила Энн.

— Я думала, что левая у него парализована, — вставила Шарлотта.

— Вряд ли, — ответила Эмили Энн. — Он лежал на спине, и свечка находилась на столике справа от него. — Она пожала плечами. — Валлиец просто не мог пожелать сжечь его. Даже если Валлиец восстановился и опять может попасть в дом, ему все равно нужно тело Брэнуэлла… в невредимом состоянии.

Энн взглянула на Эмили и поспешно отвела взгляд, но Эмили знала, о чем она подумала: Брэнуэлл некогда был укушен и любые травмы заживают у него очень быстро.

Отец, вернувшись домой, конечно же, ощутил запах горелого и решил, что Брэнуэлл будет ночевать в его комнате. Престарелый Патрик не сомневался, что совладает с любым осложнением, которое может случиться у его сына.

Эмили все так же держала у себя повседневные очки Брэнуэлла и теперь выдавала их брату, лишь если тот хотел что-то почитать или написать. А Брэнуэлл жаловался на плохое зрение и устраивал целые спектакли, демонстративно натыкаясь на мебель и дверные косяки — когда сестры оказывались поблизости.

К ночи его возбуждение усиливалось, и сестры жалели отца, вынужденного терпеть частые бессонницы сына, когда он, расхаживая по комнате, стонал и угрожал лишить себя жизни.

Время от времени он находил в себе силы, чтобы одеться и отправиться в «Черный бык», а осенью, когда похолодало, он, с разрешения отца и невзирая на возражения Эмили, даже несколько раз отправлялся с ночевкой к своим друзьям в Галифакс, за восемь миль. Эти визиты не имели иных последствий, кроме того, что после них он по нескольку дней отлеживался в постели, жалуясь на свою пропащую жизнь.

Глядя на все это, Эмили думала, что Брэнуэлл (периодически помогая себе алкоголем) уже сумел забыть о той ночи, когда у него в спальне оказался Валлиец. Она даже изредка позволяла себе надеяться, что тогда Валлийца удалось окончательно изгнать.

Однажды она видела в церкви пастуха Адама Райта, и он, похоже, ее заметил; возможно, он считал, что именно Эмили убила миссис Фленсинг. Он не смотрел Эмили в глаза и не попытался заговорить с Брэнуэллом около дома, но Эмили обратила внимание, что он сидел рядом с тем местом, где лежала покрытая знаками плита.

Эмили, Энн и Страж несли неослабный дозор. На всем протяжении осени и до наступления ранней и особенно суровой зимы, когда было почти невозможно покинуть дом, Эмили продолжала по нескольку раз в день заряжать свой новый пистолет и стрелять из него, ежедневно доходя до Понден-кирк. В этих походах ее неизменно сопровождали Энн и Страж; частенько присоединялась и Шарлотта, которая, хоть и относилась ко всему этому с изрядным скептицизмом, все же внимательно следила за происходящим. Одна из подруг Энн снабжала ее освященной в католическом храме водой, и она тайком подливала ее в ведра, расставленные по дому. А Страж неотрывно находился рядом с Эмили и следил за всеми углами ее спальни, равно как и за всеми румбами компаса на горизонте вересковых пустошей.

Не забывая совет Табби, Эмили непременно клала на ночь под подушку новенький блестящий медный пенни; пока что не случалось такого, чтобы он к утру потемнел, да и сны она видела определенно свои собственные — о приготовлении пищи, о заряжании и стрельбе из пистолета, о переправах через ручьи, бегущие по верещатникам, о подъемах на холмы в обществе Стража.

Такой холодной зимы, как эта, никто не мог припомнить, и никто из семьи не отлучался из дома дальше, чем в церковь раз в неделю, не ходили даже покупать бумагу к мистеру Гринвуду, чья лавка находилась в двадцати шагах от церкви, по улице. Энн страдала от астмы, Шарлотте не давали спать больные зубы, Эмили и Страж томились, заточенные в тесных домашних стенах. Патрик получил назад свой пистолет и опять начал ежеутренне стрелять над кладбищем из собственной спальни, приоткрывая окно ровно настолько, чтобы можно было просунуть дуло пистолета.

Рождество семья отпраздновала очень тихо. Местный торговец птицей рискнул добраться до приходского дома и принес гуся, и, пока он готовился в духовке, Табби и Эмили приготовили копченый бекон, сварили суп из пикши, сделали кастрюлю картофельного пюре с луком, Патрик принес бутылку бренди, которую успешно прятал от Брэнуэлла, — но все были простужены, и гостиная с камином и кухня с большой плитой были единственными по-настоящему теплыми комнатами во всем доме.

Эмили тихо радовалась тому, что уже более трех месяцев не случалось никаких сверхъестественных проявлений, и процитировала Энн строки из «Гамлета»:

–  «Мне говорили, что в дни торжества

По случаю Спасителя рожденья

Петух, герольд зари, кричит всю ночь

И духи выходить тогда не смеют.

Нет страха ночью, не вредят планеты,

Немеют эльфы, силы нет у ведьм —

Столь святы эти дни и благодатны»[9].

— Молись, чтобы герольд зари пел на протяжении всего наступающего года! — ответила Энн.

Эмили тряхнула головой.

— Будем молиться, чтобы убитая птица, лежащая у Брэнуэлла в комоде, помогла сохранить священную природу этой ночи. Наш брат все еще остается спорным имуществом.

В прежние, лучшие времена Брэнуэллу нравилось удивлять друзей умением одновременно писать на греческом одной рукой и на латыни другой. Эмили была уверена, что он давно уже не проделывал этот фокус и, конечно же, сейчас, когда левая рука не действует, ему это не под силу, но однажды утром, в марте наступившего года, Страж подошел к Эмили и несколько раз толкал ее лапой, пока она не пошла следом за ним по лестнице — а там увидела, как Брэнуэлл, сидя над листом бумаги перед открытой чернильницей, лихорадочно пишет левой рукой.

Эмили это потрясло, и в первый момент она подумала, что Шарлотта права, что левая рука брата действительно не работала из-за паралича, вызванного пьянством, и теперь он поправился, но когда он с виноватым изумлением взглянул на дверь, его рука выронила перо и, быстро перебирая пальцами, поползла, как паук, по столу в сторону вошедшей сестры.

Правой рукой он поймал левую, прижал ее к груди, и она вцепилась пальцами в его рубашку.

— Греческий? — бодрым тоном спросила Эмили, проходя мимо брата к окну. — Или латынь?

Брэнуэлл локтем столкнул лист на колени, но Эмили, проходя мимо, успела разглядеть на листе три длинные строчки, неравномерно рассеченные короткими. Огамическое письмо, как называет эти письмена отец, — древний кельтский древесный алфавит. Именно на этом языке была сделана надпись на плите, лежавшей посреди церковного пола.

— Моя последняя воля и завещание, — непринужденно объявил Брэнуэлл. На лбу у него выступил пот, но он все же заставил себя улыбнуться. — И тебе незачем совать туда нос.

Стоя спиной к серому свету, сочившемуся в окно, так, что брат видел лишь ее силуэт, она спросила:

— Где твоя ворона?

Он поперхнулся, хрипло буркнул два слога, и кисть его левой руки оттолкнула правую и соскользнула по рубахе на бедро; затем рука почти выпрямилась, и кисть остановилась на колене, подергиваясь, как загнанное животное, и вытянув два пальца в сторону Эмили.

В следующий миг правая рука опять поймала левую и прижала к груди.

— Что ты сказала? — произнес Брэнуэлл своим собственным, напряженно прозвучавшим голосом.

— Я сказала: где твоя ворона? Я просила тебя держать ее при себе.

— Я… ах, да, дохлая птица… Честно говоря, она начала гнусно вонять! Я вынес ее на улицу и закопал. — Он кивнул, одобряя свою выдумку. — Я боялся, что Страж сожрет ее, — добавил он, — и насмерть отравится нюхательной солью, в которой ты ее вымачивала.

Эмили оттолкнулась от оконной рамы и пошла к двери, удрученно бросив на ходу через плечо:

— Надеюсь, не придется добывать тебе еще одну.

На следующее утро, проснувшись на заре, она встала с кровати, набросила халат и уже шагнула к двери, но вспомнила о монетке, лежавшей под подушкой. Примерно с неделю после побоища в кухне она проверяла ее каждый день, но монета неизменно блестела, и Эмили, застилая постель, просто оставляла ее на прежнем месте, не особенно приглядываясь к ней.

В это утро она чиркнула спичкой, зажгла стоявшую на тумбочке свечу и подняла подушку. Пенни черным пятнышком лежало на белой простыне.

И она сразу вспомнила свой сон.

Она стояла на освещенном изменчивым лунным светом кладбище среди лежачих и стоячих надгробий и качалась, как тростник на ночном ветру. За голыми деревьями она видела двухэтажную глыбу приходского дома; все окна были настолько темными, что она поняла, что в рамах нет стекол и сквозь угловатые дыры в крыше просвечивало начинавшее сереть небо.

В двери приходского дома кто-то стоял и, несомненно зная, несмотря на изрядное расстояние, о ее присутствии, начал спускаться по ступеням. Сон закончился прежде, чем она смогла различить лицо этой фигуры, если, конечно, у нее вообще было лицо.

«Если пенни к утру почернеет, — сказала тогда Табби, — значит, твой сон был вещим».

Эмили положила подушку на место и через мгновение подскочила от привычного грохота отцовского утреннего выстрела. Затем, оглядев смутно видимые рисунки на стенах своей узенькой спальни, она в задумчивости спустилась по лестнице, чтобы начать готовить завтрак.

Брэнуэлл, естественно, не спустился к завтраку, и разговоров за овсянкой почти не было. Отец, теперь спускавшийся, чтобы разделить завтрак с дочерьми, лишь отметил, что Брэнуэлл наконец-то стал спать по ночам.

Шарлотта пожаловалась на зубную боль и поднялась в свою комнату, чтобы снова лечь в кровать. Эмили и Энн вызвались помочь старой Табби мыть посуду, и в кухне Эмили рассказала сестре и экономке о своем сне и потемневшем пенни.

Табби этот сон встревожил. Она не сомневалась, что этот дом когда-нибудь превратится в развалину, но особо отметила, каким образом Эмили смотрела на него.

— Ты, значит, была своим собственным призраком, — сказала она, — но он не должен бессонно слоняться. Твой дух должен мирно покоиться в склепе, рядом с матерью и сестрами.

Эмили понимала, что во сне была призраком, и помнила, как Брэнуэлл сказал, что, оставив пометки крови на Понден-кирк, он, Эмили и Энн передали таким образом контроль над своим существом — в частности, и особенно, после смерти.

Я умру прежде, чем допущу это, подумала она, впрочем, нет, я не допущу этого и после смерти. Но вслух сказала только:

— Во плоти или нет, но я пойду лишь туда, куда пожелаю.

Энн подняла голову от раковины, в которой лежала посуда, и сказала:

— Папа говорил, что огамические письмена, вырезанные на каменной плите, это имя чудовища, заключенного под ним, и еще набор черт, отрицающих это имя.

Эмили кивнула и довершила мысль, высказанную сестрой:

— Брэнуэлл мог — точнее говоря, его рука, принадлежащая Валлийцу, могла — подбирать отрицание для отрицания.

— Тело миссис Фленсинг нашли, — сказала Энн, — а вот сумки рядом не оказалось. Тот молодой человек, что явился с нею, унес ее с собой.

Эмили передернула плечами, когда сестра упомянула о сумке.

— Ты имеешь в виду, — сказала Табби, приготовившись заварить чай, — что нож ей в горло воткнул этот самый молодой человек?

— Уверена в этом, — сказала Эмили. — И еще я думаю, что если бы он ее не зарезал, то она сама воткнула бы в него нож, поскольку убить меня ей не удалось. — И мысленно добавила: «И упрятала бы мою душу в голову чудовища, которая наверняка находилась в этой котомке».

Эта голова сейчас находится где-то неподалеку, думала она, и, вероятнее всего, в ней обретается призрак миссис Фленсинг. А Валлиец — по меньшей мере, его рука — строит козни прямо в нашем доме.

— У папы, — медленно заговорила она, — есть среди знакомых, если можно так назвать, кое-кто, способный подсказать, как обезопасить нашу семью от этих… посягательств.

Энн задумчиво нахмурилась.

— Мистер Браун? Я думаю, он мог бы вырезать еще несколько знаков на камне…

— Нет.

Эмили мысленно представила плетенную из лозы фигуру в каменном храме незапамятных времен.

— Минерва, — сказала она.

Табби это имя определенно ничего не сказало, а вот Энн вскинула на сестру невеселый взгляд.

— Что, опять? Языческая богиня! Ты ведь рискуешь своей бессмертной душой! Я уверена, что священник, католический священник…

— Не будет язычником, — перебила ее Эмили, — несмотря на то, как к ним относится Шарлотта. Но ведь на нас ополчились языческие силы. Огонь можно потушить и огнем.

— Да сможешь ли ты хотя бы еще раз найти тот храм?

Эмили уставилась в пол, где в швах между каменными плитками наверняка до сих пор оставалась засохшая кровь вервольфов. Энн повторила свой вопрос.

— Нет, — ответила Эмили. — Я не знаю, каким способом его можно открыть.

Она несколько раз ходила со Стражем на тот достопамятный холм в миле на юг от реки Эр, но в долине под ним не было никакого храма. Он не появился и после того, как они перебирались через невысокие каменные насыпи, поросшие травой. Даже те места, где разверзлись, а потом заполнились землей провалы и трещины, было трудно найти, так как они заросли травой и вереском.

Эмили встала из-за стола и направилась через прихожую в гостиную. Вернувшись, она принесла с собой складную конторку, села к столу и подняла крышку, закрепленную на петлях.

— С ближайшей почтой я должна отправить письмо, — сказала она и вынула из-под стопки исписанных листов визитную карточку. На ней был записан лишь лондонский адрес, без какого-либо имени.

Энн узнала карточку.

— Ты, — сухо сказала она, — дочь священника, собираешься просить помощи у языческой богини через компанию вервольфов.

Эмили подумала о женщине, которая, как ей сказали, разбилась насмерть, прыгнув с башенки своего поместья в Аллертоне в начале марта прошлого года, о том, как шесть месяцев назад она в этой самой кухне собственноручно ударила ножом кровожадного противоестественного зверя, но сестре ответила с наигранной непринужденностью:

— По крайней мере, он вервольф-католик.

— Чем дальше, тем хуже, — пробормотала Табби.

Эмили вынула чистый лист бумаги, поставила чернильницу и откупорила ее.

Табби, облокотившись на рабочий стол, вытирала руки полотенцем и печально качала головой.

— Не слишком ли глубоко ты ныряешь, — сказала она, — чтобы найти выход на поверхность?

Часть III

Апрель 1847 года

Мир обновив, ночь звезды сыплет.

Иди в холмы, где ветер свищет,

Где хищник яростный летит

И с клюва каплет кровь добычи…

— Эмили Бронте

Глава 13

Ответа от Керзона на свое письмо Эмили так и не получила, а однажды, апрельской полночью, в церкви раздался особенно гулкий удар, и выяснилось, что отмеченная узорами плита на полу раскололась по всей длине.

Эмили обулась в башмаки, надела пальто, взяла Стража и вместе с отцом отправилась по освещенной лунным светом дороге в церковь. Осторожно войдя туда, они в свете фонаря, который держал в руке Патрик, увидели в злополучной плите трещину шириной в добрый дюйм, и священник сразу же поспешил к двери Джона Брауна.

Пономарь тоже встревожился, поспешно замешал у себя в камнетесной мастерской целую тачку цемента, после чего они вернулись в церковь, Эмили держала фонарь, и все они втроем — она, отец и Страж — смотрели, как причетник заполнял раствором устрашающую трещину. Никому из них не нужно было спрашивать других, слышат ли они из-под камня приглушенные шевеление и скрежет, Страж же, по всей вероятности учуяв просочившиеся снизу испарения, грозно рычал до тех пор, пока мастер не бросил последнюю порцию цемента.

Патрик вполголоса прочитал «Отче наш», возвысил голос так, что между высокими потолочными балками раскатилось гулкое эхо, дойдя до неканонических слов breagh gan ainm, означавших на языке древних кельтов «лежи, безымянный».

Когда Джон Браун разгладил цемент вровень с краями трещины в плите, Патрик тяжело присел на корточки и церковным ключом начертил на свежем цементе линии, соединявшие разорванные штрихи выгравированных на камне знаков.

— Этого мало, — сказал он, выпрямившись. — Джон, придется тебе постараться и немедленно начать делать новую плиту с точной копией первоначальных узоров.

— Надеюсь, — ответил Джон Браун, вытирая руки тряпкой, — сделанного хватит хотя бы, пока я не приготовлю новый камень. Не хотелось бы до тех пор поднимать старый.

— Я… не знаю, — ответил отец Эмили. В свете фонаря он выглядел очень старым.

Так же втроем они вернулись в приходский дом. Шарлотта и Энн, дрожа от холода, стояли в ночных рубашках по обе стороны открытой парадной двери; когда Эмили с отцом вошли в дом и Патрик тщательно задвинул засов, все прошли в кухню, и Шарлотта поставила на плиту чайник. Табби сверху поинтересовалась, все ли в порядке, и Патрик крикнул, чтобы она не волновалась и ложилась спать.

Выслушав рассказ Эмили и отца о треснувшей плите и о том, как Джон Браун заделывал ее цементом, Шарлотта задумчиво сказала, вскинув голову:

— Может быть, из-за резкого перепада температуры…

— Нет, — перебила ее Эмили. — Мы все слышали, как это существо ворочается под землей.

— Что же нам делать? — прошептала Энн.

— Со стороны второй половины, призрака Валлийца, не было никаких поползновений, — сказал Патрик. — В прошлые годы вы видели воплощение мальчишки-оборванца в пустошах, но моя стре… — он прервался на полуслове и кивнул Эмили, — наша стрельба, судя по всему, не позволяет ему приближаться к церкви и этому дому с тех пор, как умерла ваша мать. Вам, дети, он не опасен. Я…

— Да он же был в этом самом доме! — вспылила Энн. — В минувшем сентябре, когда вы с Шарлоттой уезжали в Манчестер! В тот день и Эмили, и Брэнуэлл, и я видели его в пустошах, говорили с ним! А много лет назад мы, судя по всему, отдали ему долговые расписки…

Патрик, напугав Эмили, отшатнулся назад вместе со стулом, схватившись за край стола, чтобы не упасть, и резко побледнел.

— В этом доме? Видимый глазу?

Эмили накрыла ладонью его холодные пальцы.

— Мы прогнали его. Да, он был видимый — свое тело он собирал из ворон. Но Страж ранил его и заставил убежать.

— Да поможет мне Бог… — чуть слышно сказал Патрик. — Думал, что католический экзорцизм в 1821 году отменил ее приглашение.

Энн вскинула голову.

— Ее приглашение?

— Чье? — спросила Эмили.

— Ах… ваша мать ведь не знала, что это не просто так. Она увидела на кладбище мальчика, стоявшего босиком в снегу и… что могло быть естественнее, чем пригласить его войти в дом и обогреться.

Несколько секунд все молчали.

— Экзорцизм вполне мог и подействовать, — нарушила тишину Эмили, — по крайней мере, для того чтобы запретить этому созданию входить в дом. Брэнуэлл тоже видел босоногого мальчика на снегу, ему тогда было четырнадцать. И…

— Как вы думаете, много ли времени потребуется, чтобы пригласить сюда еще одного католического священника? — боязливо осведомилась Энн.

Шарлотта налила чай в четыре чашки и взглянула на отца.

— Лично я думаю, что англиканский священник — например, вы сами, отец! — лучше справился бы с этим делом.

— Боюсь, я дискредитировал себя как священнослужитель, когда в те давние годы молился Минерве. — Патрик взял чашку и подул на чай. — Нам нужно срочно собираться и ехать в Европу.

— Что, всем вместе? — спросила Шарлотта. — Неужели мы можем позволить себе такие расходы?

— Нет, — признал Патрик.

— Как же вы покинете своих прихожан? — вставила Энн.

— Я никуда не поеду, — заявила Эмили. — Я здесь живу, и никакие черти не выгонят меня отсюда.

Патрик неуверенно улыбнулся ей.

— Ты всех их перестреляешь, дитя мое, — он несколько раз моргнул и перевел взгляд на Энн. — Что за долговые расписки?

— Это совершенная чепуха, — донесся из коридора новый голос, и в кухню вошел Брэнуэлл. Вероятно, гулкий удар, раздавшийся в церкви, разбудил и его, поскольку он не выглядел заспанным. Страж поднялся с места и встал рядом со стулом Эмили. — Я уверен, что Валлиец всего лишь пытался напугать вас этими словами. — И, обращаясь к отцу, он четко и спокойно сообщил: — Еще в детстве — мне тогда было тринадцать! — я предложил игру. Мы пошли к Понден-кирк, порезали себе пальцы и оставили несколько капель крови на стене пещеры фейри в его подножии. Никакого смысла в этом не было.

— Помилуй Бог! — воскликнул их отец. — Из всех возможных… глупостей!.. — Он с несчастным видом покачал головой, и Эмили, обратив внимание на его заметно поредевшие седые волосы, вспомнила, что ему уже семьдесят. — Я решительно считаю, что мы должны уехать за море.

— Это совершенно ни к чему, — возразил Брэнуэлл. — Уверяю вас, что кровь давным-давно смыло дождями.

— В сентябре ты говорил совсем другое, — напомнила брату Энн.

Перед тем как она это сказала, выражение лица Эмили сделалось холодным, а теперь по тыльным сторонам ладоней пробежали мурашки. Совсем другое говорил Брэнуэлл, мысленно поправила она сестру.

— Все очень просто: я тоже пытался напугать всех вас, — ответил, улыбнувшись, Брэнуэлл. Шарлотта налила еще одну чашку чаю, и Брэнуэлл взял ее правой рукой. Страж не сводил с него глаз, и, погладив мощную шею пса, Эмили ощутила, что он беззвучно рычит.

Патрик, моргая, уставился на сына.

— Это была невероятная, чудовищная глупость.

Брэнуэлл пожал плечами и левой рукой похлопал отца по плечу; его пальцы странно шевелились. Эмили передернуло при виде этого прикосновения.

— Это не имело никаких последствий, — настойчиво сказал Брэнуэлл.

Эмили дышала ровно и держала чашку твердой рукой. «Он не спросил, что это был за грохот, — думала она, — а если почему-то не услышал его, то обязательно должен был бы спросить, что мы все делаем на кухне в этот час».

Она встретилась взглядом с Энн и, пока Брэнуэлл смотрел на отца, отрицательно покачала головой. Нам нельзя обсуждать все это при нем, думала она. И без того сказано уже слишком много.

Она надеялась, что Брэнуэлл не слышал фразы отца о том, что он молился Минерве.

— Уже очень поздно, — сказала она.

— Или слишком рано для того, чтобы вставать и браться за дела, — поддержала ее Шарлотта.

— Да, ночью делать больше нечего, — согласился Патрик и отодвинул кресло. — Еще пара часов сна мне совсем не помешает. — Он кинул на Брэнуэлла усталый взгляд, несомненно подумав о том, что сейчас они вдвоем поднимутся в его спальню и увидят там еще одного Брэнуэлла, спящего на койке. — Надеюсь, ты будешь лежать тихо и не жаловаться на бессонницу.

— Я засну раньше тебя, — развязно бросил Брэнуэлл.

— Папа, — сказала вдруг Эмили, — останьтесь, пожалуйста, со мною. Я… — Она поспешно выдумывала подходящий предлог для того, чтобы не оставлять отца наедине с созданием, владевшим сейчас телом Брэнуэлла. — Я хочу помолиться.

Шарлотта взглянула на нее с удивлением, но Энн кивнула.

— Я присоединюсь к вам.

— Конечно, — сказал отец.

Эмили показалось, что Брэнуэлл хотел пожать плечами, но сдержался.

— Я пойду в кровать, — сказал он, шагнув к двери. — Завтра, похоже, будет хлопотливый день.

Когда шаги сына поднялись по лестнице и стихли, Патрик потер лицо обеими руками и уронил их на стол. Потом посмотрел на Эмили.

— Это был Брэнуэлл?

— Нет, — ответила та и поставила чашку.

Энн кивнула, а Шарлотта, к удивлению Эмили, сказала:

— Я так и думала.

Гром над темными вересковым пустошами прогремел и раскатился, будто запоздалое эхо грохота расколовшегося камня, и Эмили живо вспомнила рассказ отца о том, как он просил у Минервы доспехи, сработанные циклопами. «Они делали еще и молнии», процитировала тогда Энн их детские разговоры с отцом.

— Где, — спросил Патрик напряженным от сдерживаемого волнения голосом, — мой сын?

— Он здесь, — поспешно ответила Эмили, — и подобные моменты случаются с ним нечасто — обычно ему удается противостоять им. Завтра он не вспомнит о том, что выходил из спальни и спускался сюда.

— Что за… особа говорила через него с нами? Неужели я, к несчастью, прав в своих подозрениях?

— Вы правы, — ответила Эмили. — Но Валлиец сильно ослаб, когда оба Стража потрепали его в сентябре, и до этой ночи я могла лишь догадываться о том, что Валлиец проявился в Брэнуэлле, — замечала, что он на несколько мгновений теряет нить разговора.

«И еще, — мысленно добавила она, — пару раз на его лице появлялось на мгновение выражение ярости, о которой он тут же забывал».

— Или пытался притвориться, будто понимает нечто такое, что должен непременно понять Брэнуэлл, — с досадой сказала Энн. — Вроде эпизодов из наших старых сочинений о Стеклянном городе.

— То, чего я больше всего боялся, все же настигло меня, — вяло пробормотал Патрик. — Остается надеяться, что экзорцизм не убьет моего мальчика.

Эмили поспешно вышла в прихожую, посмотрела на лестницу и с облегчением выдохнула, убедившись, что Брэнуэлл не сидит, скрючившись, где-то в тени и не подслушивает их разговор.

Она вернулась в кухню и отрицательно покачала головой в ответ на встревоженные взгляды родных.

— Утром наш брат обязательно вернется, — сказала она. — Я уверена, что Валлиец не подозревает о том, что мы замечаем случаи, когда он пытается прикинуться Брэнуэллом…

— Или не придает этому значения, — возразила Шарлотта.

— …и эти случаи очень коротки. Гораздо короче, чем были в прошлом году, когда Валлиец устраивал очень дерзкие выходки, например в теле Брэнуэлла являлся в церковь. В сентябре мы заставили его притихнуть.

— Он может и вернуть утраченные позиции, — сказала Энн, — если восстанет та его половина, что лежит под камнем. Тогда пара обретет свою полную силу… полностью овладеет Брэнуэллом.

— Выковырять свежий цемент, — предложила Шарлотта, — налить туда осветительного масла и поджечь.

Эмили покачала головой.

— Эта Фленсинг пыталась поднять его, использовав голый череп. Огонь не уничтожит кости.

— Зато наверняка уничтожит церковь, — сказал Патрик и повернулся к Эмили. — Ты сказала «оба Стража»?

— Один из них — призрак, — ответила Эмили. — Он напал на призрак Валлийца, а наш Страж занимался телом, которое тот себе создал.

— Правда?! — Брови Патрика вскинулись от удивления. — Да, это может быть только призрак тезки нашего Стража, тот самый мастиф, который в 1771 году убил Валлийца. Ну конечно! Слава Богу, что он последовал сюда за призраком Валлийца. — Он отодвинул стул от стола и встал. — Полагаю, пол здесь не слишком тверд для того, чтобы преклонить колени. Молитва — лучшее, что у нас есть сегодня.

Брэнуэлл сполз вниз только за полдень, когда в гостиной уже накрывали стол к обеду, и ворчливо отказался от еды, согласившись только на чашку чая. Сестры украдкой присмотрелись к нему и сочли возможным ободряюще кивнуть друг дружке.

Поймав их взгляды, Брэнуэлл разодрал пальцами рыжую шевелюру, явно пытаясь выяснить, не торчат ли его волосы каким-то странным образом.

— Среди ночи я услышал какой-то жуткий грохот. Кто-нибудь проверял — не обвалилась ли церковная колокольня? — спросил он нарочито веселым тоном.

Эмили испытующе взглянула на него.

— Плита в полу церкви раскололась по всей длине.

— О нет… — прошептал он, и его очевидный испуг окончательно убедил Эмили в том, что перед нею родной брат.

Табби, которой рассказали о ночном происшествии, как только она утром сошла вниз, была очень недовольна тем, что ее не поставили в известность сразу. Сейчас, ворвавшись в кухню, чтобы взять оставшийся от тетушки заварочный чайник, она лишь вполголоса процитировала вторую строчку сделанной на нем поучительной надписи: «смерть — приобретение».

— Аминь, — прошептала Энн.

Отец, по обыкновению, обедал у себя в комнате. Дождавшись, пока Шарлотта и Энн выйдут проведать садик, Брэнуэлл взял правой рукой левую, покачал расслабленной кистью и опустил ее на стол.

— Я спускался из комнаты прошлой ночью? — спросил он у Эмили и, дождавшись ее кивка, сказал: — Это был не я.

— Я знаю, — сказала Эмили, мысленно продолжив: и мы все это поняли.

— В ту ночь, когда я поджег свою кровать, я не был пьян.

Эмили вскинула брови.

— Я проснулся и почувствовал, как он выталкивает мое «я» из меня! Это было примерно так же, как ледник сталкивает дом с фундамента, только очень быстро. Пока у меня еще оставались какие-то силы, я потянулся рукой, которой все еще владел, и сбросил свечу на кровать.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Его изможденное лицо под шапкой взлохмаченных волос показалось Эмили похожим на лицо трупа.

— В ту ночь это сработало, — хрипло проговорил он. — Я утратил контроль над своим сознанием, но и он отступил, почувствовав внезапную боль. Мне очень жаль, что ты обожглась, вытаскивая меня из кровати.

Эмили схватила его за правую руку и сказала с яростным напором:

— Мы со Стражем убьем его прежде, чем он сумеет завладеть тобой!

— Каким образом? — Он открыл глаза. — Перебьете ворон, из которых он собран? В сентябре он сказал мне, что может создать тело даже из травы.

— Мы сможем. — Она подумала о двух Стражах, а также о том, не может ли Валлиец сейчас подслушивать их разговор. — Не знаю как, но я уберегу тебя от него.

— Я думаю, что, если меня освободить от него прямо сейчас, когда он поддерживает мою энергию, я умру.

— Я тоже считаю, что такое возможно. Но зато ты войдешь в вечность самим собой.

Он негромко рассмеялся.

— Ты вполне могла бы читать проповеди вместо отца.

— Я наполовину язычница, — ответила она с кривой усмешкой.

— Мне нравится эта половина.

Она встала со стула.

— Вторая половина — христианская. Молись Господу, как одержимый, покуда у тебя есть такая возможность.

— А как иначе-то? — Он тоже поднялся. — Я уверен, что мой паразит постоянно пребывает настороже; я чувствую себя так, будто минувшей ночью прошел не одну милю. Не дашь ли ты мне очки? Я хотел бы почитать у себя в комнате. Может быть, даже написать что-нибудь. — Он заметил, что сестра сразу насторожилась, и добавил: — По-английски.

Весть о том, что в церкви лопнула плита, отмеченная огамическими письменами, мгновенно разлетелась по деревне, и к середине дня этот камень уже сплошь засыпали деревянными и железными крестиками, листками бумаги с записанными на них молитвами и уставили горящими свечами. Погасив несколько вспыхнувших из-за этого костерков, Патрик предупредил дочерей, что церковь вполне может загореться, даже если не прибегать к той крайней мере, которую предложила Шарлотта.

Эмили и Страж отправились на обычную прогулку по овечьим тропам через холмы и ручьи. Эмили несла с собой пистолет в ящичке, чтобы иметь возможность несколько раз за время долгого похода выстрелить в местах, которые покажутся ей нечистыми, и перезарядить оружие. Они вдвоем прошли по северному хребту холма по-над долиной раздувшегося после дождей ручья Понден-клуф-бек, а когда вдали показался черный массив, Эмили села среди вереска и еще раз перезарядила пистолет. Прежде чем встать, она машинально прикоснулась к ножу-диоскурам, торчавшему из самодельных картонных ножен, которые она подвязывала ниже колена.

Девушка и Страж находились на одном уровне с плато и могли обойти его по северной тропе и остановиться на вершине Понден-кирк, но они приблизились лишь настолько, чтобы, по расчетам Эмили, звук выстрела долетел до древнего каменного образования. Она выстрелила в ту сторону и повернула к дому. На севере над горизонтом клубились тяжелые тучи, и Эмили не была уверена в том, что они успеют домой до того, как на Хоуорт обрушится буря.

К тому времени, когда они добрались до приходского дома, заходящее солнце уже протянуло в долины длинные тени от холмов. Едва Эмили сняла пальто и переобулась из башмаков в домашние туфли, Табби усадила ее чистить картошку для завтрашнего обеда.

Когда за окнами смерклось, из гостиной вышли Энн и Шарлотта со свежим номером «Блэквудс мэгэзин», и Энн сообщила, что в Ливерпуле наконец-то назначили городского уполномоченного по здравоохранению.

Эмили поставила на плиту чайник с водой и сказала:

— Хорошо бы лондонский Главный комитет по здравоохранению все же предпринял что-то по папиной петиции.

— Хоуорт у них наверняка не на первом места, — предположила Шарлотта.

Эмили едва успела подумать о том, не удалось ли Брэнуэллу выпросить у отца несколько шиллингов и отправиться в «Черный бык», как услышала на лестнице знакомые шаги.

Но, вместо того чтобы, как обычно, прошмыгнуть через прихожую к парадной двери, Брэнуэлл прошел мимо сестер и открыл дверь черного хода.

— Живот болит, — пробормотал он и вышел.

Эмили поняла, что он отправился в «кабинет уединения», расположенный на заднем дворе, и снова вспомнила об антисанитарном устройстве Хоуорта.

— Очень нездорово, — сказала она, встав, чтобы налить кипятка в заварочный чайник, — что наш колодец на одном уровне с кладбищем, а вся деревня еще ниже, и туда стекают все воды.

Она ополоснула фаянсовый чайник кипятком, вылила воду обратно в большой чайник, после чего наполнила заварочный чайник и всыпала туда несколько ложек чая.

Страж вошел из прихожей и носом ткнулся в ее ногу.

— Что случилось, малыш? — спросила она.

— Которой рукой Брэнуэлл сейчас открыл эту дверь? — внезапно спросила Энн.

Эмили восстановила этот момент в памяти, и ее щеки похолодели.

— Левой, — ответила она. И в следующий миг сбросила с ног туфли, обулась в башмаки и надела пальто. Через несколько секунд она и выскочивший вместе с нею Страж были во дворе, залитом лунным светом.

Дверь уборной была распахнута, внутри никого не было.

— Куда же ты мог увести его, проклятое создание? — прошептала она и рванулась бегом по тропе, ведущей на запад, в открытые поля и холмы.

Она едва успела отойти от дома на сотню футов, как влажный ветер принес раскатистый вой, раздававшийся не более чем в миле отсюда. Страж зарычал, но не стал отходить от хозяйки.

Брэнуэлла она разглядела далеко впереди, но он бежал таким размашистым шагом, что Эмили не решилась пытаться догнать его на неровной дороге, озаренной лишь обманчивым лунным светом. Вскоре он скрылся из вида, но она все же бежала следом и чувствовала, что ей не хватает дыхания.

Взбежав на невысокий пригорок, Эмили вновь увидела его, но лишь на миг — он приостановился возле высокого уединенно стоящего камня Боггартс-грин, зашел за него и вновь пропал.

Она напомнила себе, что сейчас гонится за Валлийцем, и, замедлив шаг, приблизилась к камню. Брэнуэлла она не видела с того момента, как он шагнул за него. После секундного колебания она подошла к камню и прикоснулась рукой к его неровной холодной поверхности. Страж двинулся было к другой стороне камня, но тут же вернулся и остановился, вскинув голову.

Эмили глубоко вздохнула и, решительно обойдя камень, еще раз остановилась — уже позади него.

И ахнула. За многие годы она проходила мимо Боггартс-грин несчетное количество раз, и, поскольку считалось, что это нечистое место, она всегда настороженно смотрела на этот камень — и поэтому твердо знала, что он стоит среди широкого поля, поросшего приземистыми кустиками утесника.

Но этой ночью позади камня стояла густая ивовая роща, и туда, под нависающие ветви, которые не шевелил ночной ветер, трепавший волосы Эмили, уходила тропа. И весь этот пейзаж освещал рассеянный, не такой, как по другую сторону камня, лунный свет.

Эмили не сомневалась, что если сделает пару шагов назад и вернется на другую сторону камня, то увидит лишь знакомое до последней травинки поле — но она смотрела вперед и чувствовала, как по коже бежит озноб восхищения.

На последнем видимом отрезке этой невероятной дорожки коротко мелькнула на фоне деревьев движущаяся фигура, в которой Эмили узнала Брэнуэлла.

Краем глаза она увидела, как Страж двинулся вперед, но в то же время она видела, что Страж по-прежнему стоит рядом с нею. Опустив взгляд на него, она поняла, что в рощу направился другой бульмастиф — призрак тезки ее Стража.

Это дорога привидений, подумала она. Но и беднягу Брэнуэлла, и меня нынче ведут призраки.

Она провела пальцами по влажным, растрепанным ветром волосам и, сопровождаемая живым Стражем, отправилась следом за призраком пса.

Она шла, осторожно ступая, держась посередине дорожки, так как из-за завесы ивняка явственно слышались какие-то шорохи и чавканье, а в неподвижном воздухе висел запах вроде как затхлой воды.

Тут ей пришло в голову оглянуться, но позади дорожка тянулась и пропадала среди зарослей, сквозь которые пятнами пробивался лунный свет, а вот прогалины, выходившей на только что покинутые ею пустоши, не оказалось. Выход, думала она, если он вообще есть, находится впереди.

— Иду, — вполголоса сказала она Стражу, который приостановился было, поджидая ее, а теперь снова направился вперед.

Вскоре впереди заиграли на длинных листьях ив отблески огня, и, миновав очередную купу деревьев, Эмили увидела сквозь лиственную завесу широкую поляну, вроде бы исчерченную какими-то спиралями, сходившимися к стоявшему посередине огромному дубу. В свете длинных пылающих факелов, воткнутых в землю, она рассмотрела в мощном стволе много арочных проемов, большие пятна содранной коры, в которых были вырезаны барельефы, изображавшие змей, а выше, там, где начинались толстые раскидистые ветви, можно было разглядеть среди них полускрытые тенями и ветками балконы.

Брэнуэлл стоял перед одной из арок рядом с мужчиной и, как ей показалось, несколькими детьми, одежду которых украшали разноцветные ленточки, но несколько мгновений Эмили просто изумленно разглядывала все это зрелище — просторную поляну в густом ивняке, факелы, отмечающие ее границы, и гигантское дерево посреди всего этого. Призрака собаки она сейчас не видела и поспешила уцепиться за тот факт, что Страж все так же находился рядом с нею и, значит, из ее жизни отнюдь не выпал продолжительный отрезок времени.

Брэнуэлл и его собеседник — теперь она узнала пастуха Адама Райта — о чем-то спорили. Эмили наклонилась, приподняла подол юбки и вынула диоскуры из ножен.

— Если ты это сделаешь, деревенские убьют то тело, в котором ты находишься, — громко сказал Райт. — Они любят старого священника…

— Пусть попробуют, — ответил голос Брэнуэлла. — Но я все же получу долг чести.

Эмили осторожно двигалась, огибая поляну под прикрытием нависавших ветвей плакучей ивы, и мелкие создания цеплялись за башмаки и неохотно отползали с ее дороги. Ее поступь, похоже, исторгала из почвы сернистый запах. Страж шел за нею по пятам, то и дело отряхивал лапы и скалился на ползающих по земле созданий, но не позволял себе рычать.

Остановившись, чтобы посмотреть сквозь ивовую завесу на продолжавших разговаривать мужчин, Эмили разглядела, что окружавшие их существа, чьи фигуры показались ей детскими, на самом деле сгорблены, лысы и их лица изборождены морщинами, словно они прожили бессчетные годы.

— Видел я однажды дуб, на котором мир крутился, — пропищало одно из существ, и другое подхватило:

— Видел башни длинный зуб, что сквозь небо проломился. — Эмили подумала, что это не иначе как строчки из детской песенки.

— Не получим мы костей — сил не хватит влезть в постель, — сказал третий, а первый оратор добавил:

— Пусть кого-нибудь убьют, пропитание нам дадут!

Эмили прикоснулась к ошейнику Стража: эти строки были явно не детскими. Лишь сейчас она рассмотрела, что к разноцветным ленточкам, которые малютки носили на шеях, привязаны ножи в плетеных ножнах.

Райт продолжал, не обращая на малышей внимания:

— Прошлой ночью камень раскололся! И ты здесь, в телесном облике! Наконец-то началось! Утром ты послал за головой — она будет здесь через два, самое большее, три дня. — Райт широко взмахнул руками. — Старого священника убьешь после того, как и ты сам, и твоя половина восстановитесь и воссоединитесь! Придешь к власти и расширишь эту рощу до границ Ланкашира, Манчестера, Линкольншира — на всю Англию!

В свете факелов было видно, как лицо Брэнуэлла исказилось в незнакомой усмешке.

— Наши лондонские союзники должны из сил выбиваться, чтобы не допустить этого! Они же полтора века грелись у нашего потаенного огня. — Он тряхнул головой. — Но после того, как я воссоединюсь со своей второй ипостасью в единой воле, о всяких долгах чести можно будет не думать.

— Да, потому что тогда ты будешь еще мудрее! Три дня…

— Что касается этого мальчишки, — перебил его Брэнуэлл и хлопнул себя по груди, — то долг чести я возьму тем, что займу его тело, а его самого, ничтожного и бессильного, навсегда прикую к нему же. Но его отец — сын того Бранти, который убил меня.

— Совсем недавно ты хотел оставить его в живых.

— Да, я рассчитывал увидеть, как он будет влачить свою жизнь слепой, отверженный, одинокий после того, как его дети, выполнив обязательство, данное мне собственной кровью, отдадут свои тела духам или будут убиты, род пресечется и ему достанется лишь жалкая дряхлость.

— И это все еще… — начал было Райт.

— Но его дочери все еще живы и свободны! Я говорил его дочери Эмили, что его жизнь можно спасти, если она добровольно выполнит свою кровную клятву и сдастся мне, но она наотрез отказалась и даже ослабила меня выстрелом! А теперь камень раскололся, и я не могу не взыскать долг чести. Отца следует просто убить.

— Дева двух ведет собак, — вдруг сказал один из ветхих малюток и, указывая пальцами, похожими на сухие веточки, точно на Эмили, продолжил: — Кровь — корням, а кости — нам!

Ни тело Брэнуэлла, ни Райт не обращали внимания на декламацию малышей, но Эмили поняла, что ее все же могут обнаружить в любой момент.

Она сильно оттолкнулась от земли, прыгнула сквозь невесомую ивовую завесу вперед, на поляну, и в два стремительных скачка оказалась возле дерева, прежде чем голова Брэнуэлла успела повернуться к ней.

Не желая убивать своего одержимого брата, она сделала ложный выпад ножом в живот и, как только руки Брэнуэлла опустились в оборонительном жесте, вскинула оружие вверх и всадила оба острия ему в лоб.

Прорвав кожу, нож отскочил от кости, и Эмили резко повернулась к Райту и сильным ударом проткнула его выставленную вперед ладонь.

Страж вбежал на поляну вместе с Эмили и тут же словно расплылся на мгновение, и собак опять оказалось две. Более крупный мастиф, принадлежавший Эмили, кинулся на Райта, а призрачный пес — на Брэнуэлла. Карлики кинулись врассыпную.

После удара Эмили по лицу Брэнуэлла заструилась кровь. Он вслепую выбросил сжатую в кулак руку, угодил в плечо Эмили, и она покатилась по мшистой земле.

Брэнуэлл издал переливчатый, в три ноты, свист, брызгая кровью изо рта, и Эмили перевернуло на спину; почва под нею качнулась, она вцепилась пальцами в пляшущую все сильнее землю.

Как только тряска немного стихла, Эмили неуверенно села и, моргая, уставилась на фигуры Брэнуэлла, Райта и двух собак, кинувшихся на них, которые теперь находились в двадцати футах от нее, отделенные неровным широким провалом. Почувствовав затылком поток ледяного воздуха у себя за спиной, она оглянулась и увидела, что позади открылся еще один широкий разлом.

Страж оставил Райта и теперь, опустив тяжелую голову, стоял на краю первого провала, напрягшись и примериваясь к тому, как будет прыгать к хозяйке.

— Нельзя! — крикнула она ему, и пес подался назад, повинуясь приказу, но явно не соглашаясь с ним.

Брэнуэлл сидел, обхватив голову руками, и призрачный Страж отвернулся от него, подбежал к краю пропасти и прыгнул…

…в тот самый миг, когда земля под Эмили подалась, и она покатилась в тот провал, что был за ее спиной. Она попыталась ухватиться за край, но влажная земля раскрошилась в ее руках, и она полетела вниз. Ноги призрачного Стража прикоснулись к краю ямы над ее головой, и он прыгнул в темноту вслед за нею.

Глава 14

Брэнуэлл стоял на четвереньках в темноте в холодном поле и стонал от дергающей боли в разрезанном лбу. Он точно знал, что окликнул кого-то всего несколько секунд назад — несколько слогов, имя, — но сделал это непроизвольно, а сейчас ему было так плохо, что просто не было сил рыться в памяти.

Он перекатился на спину, зажал ладонями два пореза на лбу длиной в пару дюймов каждый и лежал, дрожа, на земле, поросшей жестким утесником, откладывая все мысли до тех пор, пока кровь не остановится, что должно было рано или поздно случиться.

Несколько минут он прислушивался к прерывистому звуку, который безошибочно опознал как дыхание крупной собаки в нескольких футах от себя, но животное не двигалось с места и определенно не начинало рычать, и, когда Брэнуэлл наконец протер глаза рукавом, он страшно обрадовался, узнав Стража, собаку Эмили.

Громадный мастиф толкнул Брэнуэлла могучей лапой в плечо, и тот кое-как поднялся на ноги. Дрожащими липкими руками он открыл перочинный ножик, откромсал полосу от рубашки и туго обвязал ею голову. Луна находилась в западной половине темного неба, но света вполне хватило, чтобы узнать камень Боггартс-грин и увидеть тропинку, ведущую к приходскому дому, находившемуся в миле отсюда.

Придя в чувство, Брэнуэлл вспомнил, что только что сидел за столом у себя в комнате и читал «Поэму о старом моряке»… нет, он встал и спустился вниз, чтобы задать Эмили какой-то вопрос об этих стихах. Совершенно ясно, что Валлиец снова захватил власть над его телом и втравил его в Бог знает какие неприятности. Но он чувствовал, что, несмотря на кровопотерю, сможет дойти до дома.

Он сделал несколько нетвердых шагов в этом направлении, и Страж, видимо удовлетворившись тем, что Брэнуэлл способен идти сам, повернулся и большими прыжками направился куда-то в пустоши.

По земле застучали капли, и почти сразу же разразился холодный дождь. Брэнуэлл прибавил шагу; вскоре его туфли зашлепали по лужам.

Равномерно и до озноба скучно переставляя ноги в легких туфлях — одна-другая, одна-другая, — он вспомнил имя, которое выкрикнул в тот миг, когда к нему вернулось сознание: Эмили.

Эмили во тьме задела плечом выступ рыхлой земли, потом, пролетев по воздуху добрую секунду, ушла с головой в текучую воду. Она инстинктивно вырвалась на поверхность и рефлекторно выкашляла холодную воду. Света здесь вовсе не было. Судя по эху, она оказалась в небольшой пещере.

Кто-то тянул ее за воротник, и когда она раскинула руки и ноги, то почувствовала под собою косо уходящий вглубь откос из гальки, покрытой скользким илом; она подтянулась в ту сторону, куда ее тащили, и через несколько мгновений ее воротник выпустили, и она сгорбилась на низком берегу, не вынимая ног из воды и упираясь затылком в нависающий потолок подземного помещения, которое, как она теперь поняла, являлось узким туннелем.

В голове у нее звенело, и сквозь журчание неспокойной воды она слышала что-то вроде голосов. Затем эти голоса сделались ясными, и можно было разобрать слова: «Посаженный сейчас, расти же с нами, цвети внизу, как мы, и прорастай корнями сквозь камень, зная только слепоту…»

По туннелю заструился густой холодный пар, пахнущий камнем и суглинком, в невидимом потоке то и дело что-то тяжело плескалось — может быть, падали комья земли с потолка? Тесная подземная полость, где она очутилась, похоже, грозила обвалиться.

Она в испуге подскочила, когда справа от нее вдруг загремел и гулким эхом раскатился по туннелю собачий лай, — и тут же вспомнила, что призрачный Страж прыгнул в провал вслед за нею, и, судя по всему, именно он вытащил ее, не позволив захлебнуться. И она поползла в темноте по невидимому берегу на звук, доверяясь призраку собаки.

Скользкая галька под уже ободранными руками и коленями вдруг содрогнулась, а сильный порыв холодного ветра, пропитанного водяными испарениями, забросил ей волосы на лицо, и она поняла, что, если бы чуть промедлила в том месте, ее похоронило бы под несколькими тоннами земли. Вместе с ветром прилетели и комочки земли, пробарабанившие по ее спине и с плеском посыпавшиеся в воду, и она поползла быстрее, следуя за гулким собачьим лаем.

Со всех сторон звучали писклявые слабые голосочки: «С нами корни погрызи, нас костями накорми!» Эмили тяжело дышала сквозь стиснутые зубы и продолжала ползти вперед.

Она чувствовала, что может вот-вот потерять сознание, и боролась с этим состоянием, когда гулкий лай вдруг начал быстро стихать, как будто собака убегала куда-то вдаль, но теперь во тьме показалось более светлое пятно. Комья земли все еще сыпались ей на спину и голову, и в удушливом тумане было трудно дышать, но, сделав резкий рывок, после которого у нее закружилась голова и перехватило дыхание, она обнаружила, что рухнула на траву у ручья и по ее голове и спине барабанит холодный дождь.

Дрожа всем телом, она села, откинула мокрые волосы с лица и огляделась по сторонам. Сквозь пелену дождя можно было увидеть лишь холм за ее спиной и поток, сбегающий по склону спереди, и она определенно не знала, где находится.

Она попыталась восстановить в памяти цепь событий, приведших ее сюда. Совершенно невозможная ивовая роща за камнем Боггартс-грин, гигантский дуб с арочными проемами и балконами, маленькие человечки, декламирующие детские стишки! Она точно помнила, что ножом рассекла Брэнуэллу кожу на лбу и проткнула пастуху Райту ладонь.

Превозмогая усталость, она поднялась на ноги. Звезды скрылись за тучами, и ей оставалось только стараться идти по прямой и надеяться, что попадется какое-нибудь укрытие.

Вскоре она обнаружила, что зашла в болото, в котором вязли ноги, и остановилась, увидев впереди, во тьме, колеблющийся свет. Опасаясь, что это окажется блуждающий болотный огонь, она протерла залитые дождем глаза и всмотрелась получше.

Светящееся пятно имело теплый янтарный цвет, и, хоть из-за расстояния оно было крохотным, Эмили решила, что оно прямоугольное — возможно, освещенное окно. Зябко передернув плечами, она двинулась в ту сторону.

Спустившись ниже и попав в заросли мокрого кустарника, она потеряла было огонек из виду и, перебравшись вброд через глубокую лужу, обнаружила, что земля, по которой бежали дождевые потоки, вновь повышается, но почва уже сделалась такой скользкой, что ей пришлось карабкаться вверх на четвереньках, зато, добравшись до верха пригорка, она увидела силуэт дома — одноэтажного строения с дымовыми трубами по обеим сторонам.

Свет, который увидела Эмили, действительно горел в окне, и она прибавила шагу, продираясь сквозь невысокий кустарник и стараясь не спотыкаться о невидимые камни. Преодолев еще один отрезок выматывающе трудного подъема, она разглядела, что окошко совсем крохотное, едва ли больше дверцы печи, куда закидывают уголь, и приподнято лишь на фут от земли.

Поспешно преодолев последние несколько ярдов по вязкой грязи, она наклонилась к окну, отодвинула ветвь плюща, посмотрела сквозь стекло и увидела полуподвальную комнату, в которой три молодые женщины в черных платьях — вероятно, траурных — сидели в креслах возле камина, где горел торф. Позади находился столик со стопкой оловянных тарелок.

Она подняла было руку, чтобы постучать, но приостановилась.

Сцена за окном казалась знакомой, будто из волшебной сказки, и Эмили внезапно подумала: но ведь в сказке были только две сестры — и тут же вспомнила, что такая сцена есть в написанном Шарлоттой романе «Джен Эйр», когда Джен, заблудившаяся в ливень, находит приют в доме Дианы, Мэри и Сент-Джона Риверсов. И как только она подумала об этом, огонь камина начал угасать.

Галлюцинация, в отчаянии решила она.

Дом исчез, но свет не померк до конца, и было видно, как три женщины выкарабкиваются из неглубокого прудика.

И в тусклом свечении ignis fatui она разглядела их свалявшиеся седоватые волосы, и поблескивающие на морщинистых землисто-серых лицах глаза, и тощие и скрюченные, как паучьи лапы, пальцы, растопыренные в ее сторону; из их вялых, некрасиво разевавшихся ртов рвались наружу звуки, похожие на лязганье зубила в кладбищенской мастерской Джона Брауна.

Эмили выпрямилась и бросилась наутек со всей быстротой, какую позволяли темнота и неровная мокрая почва, и слышала за спиной, как хрустят ветки, ломаясь под ногами нагонявших ее старух.

Левая нога Эмили зацепилась за торчащий корень, невнятным вскриком воздух вырвался из ее груди, она упала на четвереньки в грязь — и в этот самый миг услышала топот лошадиных копыт и лай Стража, который она никогда не спутала бы с голосом другой собаки.

Затем лошадь тяжело промчалась мимо и принялась с треском топтать старух, а Страж остановился рядом с Эмили и грозно рычал на ее преследовательниц.

Блуждающие огни исчезли; Эмили слышала, как лошадь еще несколько секунд топталась на месте, а потом быстрой рысью подбежала к ней, по-прежнему стоявшей на четвереньках.

Седок прыгнул наземь, тяжело чавкнув башмаками в грязи. Сильная рука взяла Эмили за плечо.

— Вы можете встать? — услышала она сквозь плеск дождя хорошо знакомый твердый голос Алкуина Керзона.

— Да, — выдохнула она и повторила погромче: — Да. — Потом обняла Стража за шею и встала.

Тут же ей на голову нахлобучили шляпу, а плечи плотно завернули в непромокаемый макинтошевский плащ. Она постаралась сдержать дрожь и от души пожалела, что потеряла нож-диоскуры.

— Забирайтесь! — приказал Керзон и, не дожидаясь ответа, обхватил ее одной рукой под мышками, другую просунул под колени, выпрямился и поднял девушку в седло. — Постарайтесь не упасть.

Держа лошадь в поводу, он неторопливо повел ее по вязкой земле. Эмили смотрела с лошади на едва различимого в темноте Керзона и напоминала себе, что не далее как в минувшем сентябре тот мужчина превратился в кровожадного зверя, вервольфа, и напал на нее! Немного наклонившись, она, к большому своему облегчению, увидела, что Страж спокойно трусит рядом с Керзоном.

— Страшные злокозненные твари! — сказал Керзон, повысив голос, чтобы заглушить шум дождя. — Они навели на вас морок?

— Эпизод из книги. — Эмили смерила взглядом его силуэт, равномерно двигавшийся рядом с нею в темноте, и спросила: — Мне следует бояться вас?

— Нет, — коротко ответил он и добавил: — Ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом.

«Может быть, и так», — мысленно сказала она.

— Как вы здесь оказались?

— Вы написали мне письмо, — ответил он. — Я выехал сразу же, как только получил его, но я находился во Франции, в Рокамадурском монастыре, в провинции Керси. — Он сделал паузу; слышались лишь хлюпающие шаги по грязи. — Это глухое место, почту туда доставляют на ослах… и у меня были некоторые затруднения по дороге.

Затем его голос зазвучал яснее, и Эмили поняла, что он говорит, глядя на нее.

— Вечером я явился к вам в приходский дом, и мне сказали, что вы со Стражем погнались за вашим братом. Я сначала поехал к Понден-кирк, но никого там не застал. Тогда, вспомнив то, о чем вы сообщали в письме, я отправился той дорогой, по которой мы с вами ходили в сентябре, и через несколько миль услышал собачий лай. Я подумал, что это наверняка Страж, и стал звать его, пока он не подошел ко мне. Мы с ним оба были очень разочарованы, не обнаружив вас.

Дождь перестал барабанить по шляпе, которую надел на Эмили Керзон, и в тучах появились разрывы. Керзон повел лошадь быстрее, а Эмили теперь отчетливо видела Стража, бегущего рядом. Напряжение начало понемногу отпускать ее, и она осознала, что верит заявлению Керзона: «Нет, ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом».

— Примерно здесь Страж, по-видимому, уловил ваш запах, — продолжал Керзон, — потому что он вдруг сорвался в бег, а чуть позже я, увидев свет болотных огней, тоже осмелился погнать мою лошадь галопом.

— Призрачный пес знал, где я нахожусь.

— При… опять? Alter ego Стража? — Он покачал головой. — Но как же вы здесь оказались?

— Я… — Эмили поежилась и плотнее завернулась в плащ. — Прежде всего я упала в яму вроде той, в которой в сентябре оказались вы. — Керзон кинул на нее быстрый взгляд, и она кивнула. — Оказалась среди неупокоенных мертвецов, как вы тогда сказали. «С нами корни погрызи, нас костями накорми!»

— Да, я помню. Но вам удалось выкарабкаться.

— Не выкарабкаться, а выползти. Пес-призрак прыгнул вслед за мною и провел меня вдоль подземного ручья.

Некоторое время оба молчали. Страж и Керзон шли по обе стороны от лошади, Эмили покачивалась в седле. Потом Керзон спросил:

— А как ваш брат? Вы смогли отыскать его?

— Я ткнула ему в лицо вашими старыми диоскурами. Где мы находимся?

— Полагаю, что в нескольких милях к северу от вашего дома. Вы… ударили его ножом в лицо?

— Так далеко? И на севере? — Она передернула плечами. — Далеко же от того места, где я провалилась.

Керзон глубоко вздохнул; его плечи высоко поднялись и резко опустились.

— Где это произошло?

— Это случилось… большая ивовая роща на болотистом поле… но вы подумаете, что у меня началась горячка.

— По большей части ваш разум представлялся мне поразительно ясным.

Эмили вкратце описала густую ивовую рощу, низкорослых мужчин и женщин, и стишки, которые они напевали, и гигантский дуб.

— Mundus locus, — сказал Керзон, — место силы, примерно так и описанное в апокрифических «Деяниях Симона-волхва». Такие места… в них концентрируются изменения реальности. Мы с вами в прошлом году ненадолго оказались в одном таком — в храме друидов. То место искажало время, а то, в котором вы только что побывали, судя по всему, искажает пространство, как… несуществующий паук, касающийся ногами земли в разных реально существующих местах. Вошел сюда, а вышел оттуда.

Эмили оглядела смутно вырисовывающиеся в темноте холмы. Пожалуй, Керзон прав, подумала она, или, по крайней мере, не так уж далек от истины.

— Хорошо, что они небольшие по площади.

— Потому и «место». Они слишком иррациональны для того, чтобы охватывать большие пространства. — Пройдя еще несколько шагов, он произнес: — Ударили брата ножом в лицо?

— Пришлось.

— Но как…

Эмили перебила его.

— Он стал Валлийцем, и… — Ее зубы вдруг застучали, она стиснула зубы на пару секунд, а потом торопливо продолжила: — Прошлой ночью плита в церкви раскололась! А у них сохранилась голова для твари, которая лежит под этим камнем, и Адам Райт уже послал за нею в Лондон! И… и Брэнуэлл был Валлийцем, он говорил о том, что убьет нашего отца, и мне пришлось пырнуть его, чтобы выгнать из моего брата… — Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Я рассекла ему лоб. Надеюсь, этого хватило, чтобы изгнать Валлийца, и Брэнуэлл потом нашел дорогу домой. — Она шмыгнула носом и хмуро взглянула сверху вниз на Керзона. — Вот вы прохлаждались во французском монастыре, а мы в это время барахтались в супе, который кипел все сильнее и сильнее!

Пока она говорила, он не сводил с нее глаз, а потом взорвался:

— Что? Я слышал, что вы убили эту женщину, Фленсинг, насколько я помню, и считал, что вместе с этим вы и голову уничтожили! И что вы все же взяли Брэнуэлла под контроль при помощи тех мер, которые я вам советовал. Я был уверен, что все вернулось к прежнему состоянию — хоть и шаткому, но равновесию. — Он взмахнул сжатой в кулак рукой. — Прохлаждался!..

— Если я не писала вам, это…

— Помолчите!

Эмили запрокинула голову, смотрела на тучи, набегавшие на лик полной луны, и беспокоилась о Брэнуэлле. Он хотя бы не упадет в одну из этих ям, думала она. Скорее всего.

— Я думал о том, — вновь заговорил Керзон, — чтобы поставить в известность Рим, где находится руководство губертианцев, о том, что происходит в Йоркшире. Но они обычно очень уж рьяно берутся за дело. Я опасался, что они вполне могут убить и вас саму, как и вашего брата.

— Вас не заботит судьба моего брата.

— Не буду обманывать вас: не заботит.

Эмили вдруг поняла, что страшно устала, и подумала, что может попросту заснуть и действительно свалиться с лошади.

— Я не убивала миссис Фленсинг, — сказала она. — Это сделал ее спутник, и он же забрал с собою голову. Она собиралась вселить туда мою душу в качестве местоблюстителя до тех пор, пока не удастся поднять призрак из-под камня. Думаю, ее спутник поместил туда ее собственный дух.

Керзон чуть слышно пробормотал что-то; Эмили не сомневалась, что ругательство.

Небо расчистилось настолько, что стали видны звезды, и она поняла, что Керзон ведет лошадь на юг. До приходского дома действительно должно было оставаться недалеко.

— Завтра, — сказала она, — мы с вами должны…

— Вы несколько дней пролежите в постели. Будет хорошо, если после всего этого у вас не случится жестокая лихорадка.

— Я не из хрупких. Завтра мы с вами должны сделать то, о чем я писала вам. Безотлагательно, поскольку камень раскололся и они уже послали за головой.

— Вы действительно не из хрупких. — Он хохотнул. — Вы рассчитываете на знакомство вашего отца с нею — опять рассчитываете? Просить указания у богини обходится дорого, а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность. В прошлом году я всего лишь спрашивал… о местных новостях.

— И без моей помощи ничего не узнали бы. Меня не пугает никакая цена.

— Вы всегда были дурой. И наивно ожидаете, что я вместе с вами тоже полезу в эти опасности.

— Дураки, — поправила она. — Мы.

Он промолчал, и дальше они шли в тишине, нарушаемой только чавканьем по грязи башмаков Керзона и лошадиных копыт. Страж безмолвно рысил рядом, то и дело крутя головой, чтобы рассмотреть выплывающие из темноты холмы.

Шарлотта, Энн и Табби услышали топот копыт во дворе и высыпали в кухонную дверь. Когда Эмили перекинула ногу через лошадиную спину и сползла наземь, Энн стремглав кинулась к ней.

— Ты насквозь промокла! — воскликнула она, обнимая свою рослую сестру за плечи. — И замерзла! Сухая одежда, горячий чай и теплая постель, и немедленно!

Эмили попыталась протестовать, но Энн потащила ее на кухню. Страж следовал за ними по пятам. Там Энн сняла с сестры мокрую шляпу и макинтош и потащила ее к лестнице.

Шарлотта посмотрела на высокую фигуру, стоявшую во дворе рядом с лошадью, и узнала того самого человека с повязкой на глазу, который год назад приходил к отцу, а потом водил Эмили советоваться с языческой богиней, а еще позднее, по словам сестер и Табби, превратился в вервольфа в этой самой кухне!

Но Эмили писала ему письмо, просила помощи, и, похоже, этой ночью он спас ей жизнь. Шарлотта тяжело вздохнула и сказала себе: accepter l'aide[10].

Табби взяла ее за локоть и явно хотела захлопнуть дверь, но Шарлотта оттолкнула ее и, напротив, придержала створку.

— Входите, сэр, — сказала она и добавила для Табби: — Да, я знаю, кто он такой.

— Господи помилуй! — взвыла старая домоправительница, отступая в комнату, к Стражу, который, не долго думая, лег на пол. Несомненно, то, что собака спокойна, это хороший признак!

— Я пойду, — сказал Керзон, глядя в сторону. — Я больше не имею права входить в этот дом.

— Полагаю, — ответила Шарлотта, — что, если бы не вы, мою сестру завтра нашли бы мертвой на пустошах. — И, чувствуя, что от бравады кружится голова, произнесла: — Прошу вас, войдите.

Табби за ее спиной ахнула.

Керзон смотрел на Шарлотту единственным открытым глазом. Он покачал головой и открыл рот, но Шарлотта заговорила первой.

— Пожалуйста.

Он в явной неловкости переступил с ноги на ногу и сказал:

— Хорошо, мисс Шарлотта. Только сначала верну лошадь в стойло — это недалеко отсюда, на этой же улице.

— Конечно.

Керзон, держа лошадь в поводу, вывел ее из конуса света, струившегося из открытой двери кухни, и Шарлотта услышала, как копыта с плеском наступали в лужи, пока человек и лошадь не свернули за угол.

Шарлотта закрыла наконец дверь, подошла к столу и оперлась на него.

— Если твой отец проснется, — сказала Табби, — и увидит этого дьявола в своей кухне!..

— Мы объясним, что он только что спас жизнь Эмили. Если помнишь, она просила его приехать.

— В час безумия.

— По крайней мере, мы все собрались в этих стенах.

Брэнуэлл ввалился домой с черного хода с час назад, такой же мокрый, как Эмили, с собственноручно намотанной повязкой из тряпки на голове. Энн и Табби не позволили ему сразу же подняться в спальню, а заставили сесть в кухне, промыли как следует два глубоких пореза на лбу и перевязали рану. Он плаксиво отказался рассказывать, где был и что с ним произошло; наверху сестра и экономка смогли только снять с него обувь и мокрую верхнюю одежду, после чего он тут же рухнул на кровать и потребовал, чтобы его оставили в покое.

— Как ты думаешь, что там случилось? — шепотом осведомилась Шарлотта.

— Голову даю на отсечение: все это связано с расколотой плитой, — ответила Табби.

Шарлотта устало кивнула.

— Несомненно.

— Джон хотя бы замуровал щель.

— Если кто и может знать, будет от этого толк или нет, то только мистер Керзон. А пока что нам с тобою, Табби, остается лишь молиться.

Через двадцать минут раздался деликатный стук, и Табби, после решительного кивка Шарлотты, открыла дверь. Керзон вошел в кухню и закрыл дверь за собой.

Шарлотта успела забыть, насколько массивен и смугл этот человек, а повязка на глазу делала его похожим на корсара. Сделав реверанс, она сказала:

— Садитесь, пожалуйста, сэр.

Керзон остался стоять и с явной тревогой смотрел по сторонам.

— Я забыл сразу спросить, — сказал он. — Ваш брат… Брэнуэлл… вернулся домой?

— Не так давно, — ответила Шарлотта. — Такой же мокрый, как Эмили, и с жуткими ранами на лбу! Так присядьте же, сэр! Они были на Понден-кирк?

— Не знаю, где был Брэнуэлл. — Керзон прошел вперед и опустился на ближайший стул у стола. — Я нашел сначала Стража, а потом Эмили в нескольких милях к северу отсюда. Но почему вы вспомнили Понден-кирк?

— Так ведь там… — начала было Шарлотта, но тут же заколебалась. Пресловутые «долговые расписки» все же были не ее тайной. — Эмили нашла вас раненым в прошлом году, — несколько неуклюже вывернулась она.

Он смотрел на нее единственным открытым глазом.

Но кто же спасет нас, думала она, если этот человек не сможет?

— Вы католик, — порывисто бросила она. Собеседник кивнул, и она продолжила: — Я была студенткой, а потом учительницей в брюссельской школе. Четыре года назад. Эмили тоже прожила там несколько месяцев, но уехала домой на похороны тети и не стала возвращаться обратно. — Она взглянула на Табби, стоявшую около ящика с ножами, и на Стража, который лежал на полу, положив тяжелую голову между лапами. — В сентябре тысяча восемьсот сорок третьего года я осталась одна в этом чужом городе. Школа еще не открылась после летних каникул, и однажды вечером я оказалась перед церковью Святой Гудулы.

— Я знаю ее, — не выказывая нетерпения, сказал Керзон.

— Я вошла туда. Я прослушала всю вечерню, а потом священник ушел в исповедальню, чтобы выслушать кающихся. Я… — Она почувствовала, что ее щеки вспыхнули, и знала, что и Керзон, и Табби заметили это. — Мне показалось забавным исповедаться католику. Просто чтобы узнать, как это бывает. Я вошла в исповедальню, преклонила колени и немного подождала, пока священник заканчивал с кем-то по другую сторону. Когда маленькое окошечко открылось, я призналась, что я протестантка и не знаю слов, с которых положено начинать исповедь. Он сначала хмыкал, отнекивался, но в конце концов решил, что, выслушав мою исповедь, может способствовать моему обращению, как он выразился, «в истинную церковь».

— Спаси нас Бог от этого! — воскликнула Табби.

— Этого не случилось, — заверила ее Шарлотта. — Но по завершении исповеди он наложил на меня епитимью. Это такое задание, — объяснила она Табби, — выполнение которого позволяет отменить для человека дальнейшее наказание за прощенный грех. Он сказал мне: «Accepter l'aide» — прими помощь. Не «ищи», а «прими» — и я ждала. — Она посмотрела в глаза Керзону и продолжила твердым тоном: — Но должна сознаться, что я неохотно принимаю помощь католика, спрашивающего совета у языческой богини.

Табби невнятно пробормотала что-то неодобрительное.

— Это случилось четыре года назад? — Керзон невесело улыбнулся Шарлотте. — Полагаю, он имел в виду помощь от торговцев, слуг, врачей.

— Моя исповедь, — ответила Шарлотта, — не оставляла места для предположений такого рода. — Она заставила себя смотреть прямо в глаза собеседнику. — Я созналась в том, что дала своим сестрам и брату позволение… сделать кое-что у Понден-кирк, хотя сразу заподозрила неладное. Мне было всего четырнадцать! Но они-то были еще младше.

— И это подвергло вас всех опасности, которая продолжается до сих пор?

— Боюсь, что… м-м-м… похоже, что это подвергло опасности их.

— Вряд ли мне подобает задавать этот вопрос, — негромко сказал Керзон, — но четыре года спустя… готовы ли вы исполнить свою епитимью?

Шарлотта развела руками.

— Да.

Из-за открытой двери в прихожую раздался голос Энн.

— Это наша общая епитимья.

Она бросила на Шарлотту вопросительный взгляд широко раскрытых глаз и, когда та кивнула в ответ, вошла в кухню и села напротив Керзона. Белокурые волосы она явно второпях отбросила назад, и выбившиеся локоны обрамляли юное лицо.

— Я уложила Эмили в твою кровать, — сказала она Шарлотте. — В ее комнате слишком холодно. Она порывалась сойти вниз после того, как высушится и переоденется в теплое, но ее все еще бил озноб, она была ужасно бледна, и я уговорила ее остаться в постели. Она согласилась, но лишь взяв с меня обещание, что мы не допустим, чтобы папа вышел из дома, пока она не разрешит.

— Я отнесу ей чай, — предложила Табби.

— Она уже спит. А утром ей будет еще хуже — у нее все тело в синяках и ссадинах.

Энн потянулась, не вставая, и сказала Керзону:

— Эмили сказала, что доверяет вам. Сознаюсь, что не могу понять, какие у нее основания для этого. Я знаю, что месяц назад она написала вам и просила приехать, но… я ведь была в этой самой кухне в сентябре минувшего года.

Керзон уставился на свои натруженные загорелые руки, лежавшие на столе.

— Вы пристыдили меня, — сказал он после продолжительной паузы, — и по заслугам. Если бы вам мог помочь кто-то, по отношению к кому у вас было меньше причин для презрения, я отправил бы его сюда.

— Насколько я понимаю, — поспешно вмешалась Шарлотта, — это случилось… помимо вашей воли.

— И не может повториться впредь, — сказал Керзон. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Энн. — Что именно вы там сделали?

Энн встретилась с ним взглядом.

— Эмили, Брэнуэлл и я… мы порезали себе пальцы и оставили капельки крови на камне в волшебной пещере в основании Понден-кирк.

Табби чуть слышно застонала, но Шарлотта не сводила глаз с Керзона. Его лицо было неподвижным, как медный барельеф.

Энн продолжала:

— Брэнуэлл сказал, что смуглый мальчик во сне пообещал ему, что это вернет назад Марию, нашу сестру, умершую пять лет назад. Я думаю, что Брэнуэлл лгал нам и знал, что получится нечто иное. В ту ночь, в прошлом сентябре, он сказал, что мы тогда подписали долговые расписки.

— Я сидела рядом с нею, — рассказывала Энн, — на скальном карнизе в этой пещере. Она пыталась отговорить меня. Но я все же сделала то, что намеревалась.

— И она все еще любит Брэнуэлла…

— Он ей брат, — вставила Табби.

— Вам известно, что мы тогда сделали? — неуверенно спросила Энн. — Мы этого не знаем. Брэнуэлл однажды сказал, что мы пометили себя для призраков, ворующих дыхание, и их с тех пор постоянно притягиваем, но в то же время у нас есть и защита от них.

— Дыхание? — повторил Керзон. — Да, призраки жаждут того, что содержится в дыхании — жизненной силы. И как только вы открываетесь для их внимания, они перестают быть несуразными созданиями, которые плавают по-над кладбищем и способны лишь пугать людей, неожиданно вытягивая воздух из их легких; некоторые из них, те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил.

— Истощение, — сказала Энн.

— Вот именно, — подтвердил Керзон.

— Могут ли Брэнуэлл и мои сестры, — спросила Шарлотта, — пресечь это… э-э… внимание, не лишившись при этом защиты?

Керзон поднялся с места.

— Я сделаю все, что можно.

— В языческом храме? — спросила Энн, глядя в сторону.

— Все, что можно, — повторил Керзон. — Мне хотелось бы поговорить с Эмили — и Брэнуэллом, если он пожелает, — завтра утром. — Он взял плащ и шляпу с вешалки, на которую Энн повесила их, сняв с Эмили. — Нынче ночью пусть ваши протестантские молитвы сольются с моими католическими.

— Благодарю вас, — сказала Шарлотта, когда он повернулся к двери и распахнул ее, — за то, что вы позволяете мне довершить мою исповедь четырехлетней давности.

Керзон, возможно, не услышал ее. Дверь за ним закрылась, и стук тяжелых башмаков стих за углом.

Глава 15

Сквозь центральное окно Эмили увидела, как Алкуин Керзон прошел мимо залитого утренним солнцем кладбища, и, когда он постучал в дверь, она уже сидела на зеленом кожаном диване в гостиной.

Ее отец у окна; как обычно, он намотал длинный шарф на шею в несколько оборотов, так что не мог опустить подбородок. Энн и Шарлотта сидели в креслах у стола, но, когда Табби ввела Керзона в комнату, Эмили встала и сказала:

— Я хотела бы сказать мистеру Керзону несколько слов наедине.

Она знала, что на ее щеке остались царапины, но старалась не показывать боли от ушибов и ломоты в суставах.

Ее отец и сестры переглянулись, затем Энн и Шарлотта встали, и все трое, вместе с Табби, проследовали через прихожую в кухню.

— Присядьте, — предложила Эмили.

— После вас, — ответил Керзон и указал на диван за ее спиной. — У вас выдалась очень утомительная ночь. Вы приглашали доктора?

Эмили отодвинула от стола одно из кресел и села, стараясь сделать все это как можно непринужденнее. Керзон сел напротив нее. Его плечи и буйная шевелюра силуэтом вырисовывались на фоне ярко освещенного снаружи окна, расположенного за его спиной.

— Я благодарна, — сказала она, — и вся моя семья благодарна вам за то, что вы отыскали меня и привели домой минувшей ночью. Нет, докторов я не люблю. У меня крепкое здоровье.

— Полагаю, что да. Насколько я вас знаю, вы и в дурную погоду чаще бываете в пустошах, нежели сидите в четырех стенах.

— Пересядьте сюда, — попросила Эмили, указав на кресло справа от себя. — Так я не вижу вашего лица.

Он поднялся и перешел к указанному креслу. Теперь она ясно видела и настороженное выражение его изрезанного морщинами загорелого дотемна лица, и неприкрытый повязкой карий глаз.

Эмили заговорила, тщательно подбирая слова:

— Когда в прошлом году я в сопровождении Брэнуэлла и Стража посетила вас в том доме, который вы тогда сняли в деревне, вы встретили нас при повязке, сдвинутой на лоб. Насколько я поняла, ее наличие было требованием этикета. Не поднимете ли вы ее сейчас?

Он положил тяжелые кисти рук на стол и расправил пальцы.

— Нет.

Минувшей ночью она спросила, стоит ли ей бояться его. Он ответил: «Нет, ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом».

Она вздернула голову.

— Мне сказали, что ночью у вас тут шел разговор об исповедях и епитимьях. — И она чуть слышно спросила: — Это была епитимья?

Его глаз закрылся.

— Я полагал, что моей епитимьей будет удалиться от мира и жить до конца своих дней в монастыре в рокамадурском захолустье. Считал, что это будет уместным покаянием. И полгода влачил тихую аскетичную жизнь среди престарелых монахов — но, получив ваше письмо, понял, что это, напротив, уклонение от того, что я должен был сделать.

— Должны были — Богу.

— Да, Богу. И вам.

— Я сожалею. — Она отвела взгляд. — Бесповоротно?

— Да, дитя мое, лезвием диоскуров. — Он прикоснулся в повязке. — Теперь я полноценный член губертианского братства, какими нам изначально полагалось быть. — Он откинулся в кресле и перевел дух. — Прошлой ночью, во время нашей дальней прогулки, вы кое-что говорили мне о том, что происходило в мое отсутствие. Расскажите еще раз, более подробно.

Эмили мотнула головой, представив себе то, что он сделал. «Должен был Богу. И вам». Она заставила себя встретиться со взглядом его единственного теперь глаза и сказала:

— Отец и сестры тоже должны это услышать. Мы не стали говорить ему о том, как мы с вами общались с… древней богиней, так что прошу и вас не тревожить его упоминанием об этом. — Она встала, шагнула к двери, но, заколебавшись, приостановилась, повернулась и, слегка наклонившись, прикоснулась к его руке: — Я искренне признательна вам.

— Абсолютно не за что. Это был мой долг.

— И тем не менее… — Она прошла через прихожую в кухню и вернулась уже в сопровождении сестер, отца и Табби.

Когда семья расселась (Табби осталась стоять около двери), Эмили начала:

— Прошлой ночью Брэнуэлл вышел на улицу, и Энн заметила, что он открыл дверь черного хода левой рукой. — Тут ей пришлось остановиться и объяснить Керзону и встревожившемуся отцу, что еще с сентября левая рука Брэнуэлла была парализована и начинала действовать лишь в том случае, если телом брата завладевал Валлиец, после чего она продолжила: — И мы со Стражем отправились вслед за ним.

Когда она описала ивовую рощу, неизвестно откуда взявшуюся рядом с камнем Боггартс-грин, и гигантский дуб с арочными входами в ствол и балконами, лица отца и сестер вытянулись от скрываемого недоверия, но Табби спокойно кивнула и поддержала Эмили:

— Старожилы холмов слышали о таких штуках, — сказала она. — Мой прадед рассказывал, что однажды, в середине лета, ночью, одна женщина привела его туда и исчезла, а когда ему все же удалось выбраться, он оказался в нескольких милях от камня.

Когда Эмили дошла до пересказа разговора между одержимым телом Брэнуэлла и Адамом Райтом, Энн взяла отца за руку и бросила тревожно-вопросительный взгляд на Керзона.

— Все, что в моих силах, — твердо сказал Керзон. — Как выяснилось, я в долгу перед вашей семьей.

— Адам Райт? — не веря своим ушам, повторил Патрик. — Пастух?

— Да, — подтвердила Эмили. Все еще не теряя надежды, что от отца удастся скрыть подробности, касающиеся состояния его сына, она сказала: — Он в прошлом искушал Брэнуэлла.

— В ложном и чрезвычайно опасном направлении, — уточнила Энн и, увидев, как отец нахмурился, пояснила: — Это было в то время, пока вы находились в Манчестере.

Патрик поджал губы и ничего не сказал.

— Чтобы изгнать Валлийца из Брэнуэлла, — продолжала Эмили, — я ударила Брэнуэлла в лоб обоими остриями ножа-диоскуров. А потом проткнула ладонь Адаму Райту.

Затем Эмили описала разверзшиеся вокруг нее провалы в земле и прыжок, который совершил призрачный Страж, чтобы последовать за нею, когда она упала в одну из трещин. Ее рассказ о голосах неупокоенных мертвых духов и об обваливающемся туннеле сопровождался аханьем сестер, восклицанием отца — и кивком Керзона.

— Призрак древнего Стража вывел меня из-под земли, — сказала Эмили, повернувшись к Шарлотте, — и почти сразу же я оказалась в сцене из «Джен Эйр». — Она рассказала о болотных огнях, превращающихся в старух, которые навели на нее манящее видение, и добавила уже только для сестры: — Я всегда считала, что этот эпизод словно позаимствован из сказки.

— А они сделали эту сказку страшной, — ответила Шарлотта.

— Я, конечно, бросилась бежать от них, и тогда-то мистер Керзон и Страж нашли меня. Лошадь мистера Керзона растоптала старух, а потом он посадил меня в седло и привез сюда.

— Я с самого начала догадывался, — сказал дрожащим голосом отец, — что вы, сэр, можете оказаться нашим союзником. Но даже и представить себе не мог, насколько велика ваша роль.

Энн смотрела на Керзона. Эмили видела, что она вспоминает прошлые разговоры, и, когда Керзон повернулся к их отцу, взглянула на Эмили и, вскинув брови, быстро дотронулась пальцем до щеки под левым глазом. Эмили чуть заметно кивнула.

— Ах! — выдохнула Энн и опять взглянула на Керзона, в этот раз со вспыхнувшим любопытством и, решила Эмили, восхищенным почтением.

— Можно ли увидеть Брэнуэлла? — спросил Керзон.

— Он прошлой ночью ужасно простыл, — с сомнением в голосе сказала Шарлотта.

— Осмелюсь предположить, что у него все же хватит сил спуститься и подняться обратно, — сказала Эмили.

— Я разбужу его, — сказал Патрик и, отодвинув кресло, поднялся на ноги. — Мне он не станет перечить, а с любой из вас обязательно поругается.

Когда он покинул гостиную, Керзон сказал:

— Сегодня я посещу то место, которое мы с мисс Эмили нашли в прошлом году. Я надеюсь… — Он умолк и взглянул на Энн. Та прикусила губу и жестом попросила его продолжать. — Римляне умели справляться, по крайней мере частично, одолевать создания вроде тех, что сейчас угрожают вам. Надеюсь, что в святилище, который они часто посещали, я тоже смогу научиться этому.

— Языческая магия, — сказала Шарлотта.

— Магия земли, — неуверенно возразила Табби.

— Все, что в моих силах, — сказала Эмили, повторив недавние слова Керзона, и повернулась к нему. — Вы сейчас имели в виду, что будете просить у нее указания, а не… узнавать местные новости. Я вполне могу ехать верхом, если лошадь не пойдет галопом.

— Я пойду пешком.

Конечно, подумала Эмили. Верховой в пустошах очень заметен и выглядит подозрительно, а пешеход, даже если его заметят, гораздо легче может скрыться из виду.

— А вы, — твердо продолжил Керзон, — не в том состоянии, чтобы идти со мною.

— Ты тоже простудилась, — сказала Энн сестре.

— Вспомни, как плохо тебе было в брюссельской школе, — добавила Шарлотта.

— Там мне было плохо, потому что я уехала далеко отсюда. А простуды у меня очень быстро проходят.

По лестнице затопали две пары ног, и Шарлотта поспешно сказала:

— При Брэнуэлле обсуждать все это ни в коем случае нельзя.

— Помилуй Бог, конечно, — согласилась Эмили. — И при папе. — Она поудобнее устроилась в кресле и вытянула ноющую ногу.

Отец появился в двери, но отступил в сторону и взмахом руки указал на стол. В комнату, волоча ноги, вошел Брэнуэлл. Он был без очков и щурился на ярко освещенное утренним солнцем окно. Одет он был в чистые рубашку и брюки, на ногах у него были тапочки, голову охватывала повязка, над которой буквально дыбом стояли оранжевые волосы. Глаза его были красны, и он поминутно вытирал нос платком.

— Эмили еще не отдала мне сегодня очки, — плаксиво пожаловался он. — Что за… — Он разглядел Керзона, вздрогнул и выпрямился. — Мне кажется, сэр, мы уже встречались!

— Да, парень, — устало подтвердил Керзон.

— Вы снимали какой-то маленький домик здесь, в деревне. — Он немного помолчал. Патрик прошел к своему креслу и сел, а Брэнуэлл вновь обратился к Керзону. — Не могу вспомнить — вы хотели заказать свой портрет? — Он закашлялся и высморкался в платок. — У меня сейчас не полный набор красок, кое-что нужно докупить…

— Помолчи, — перебила расстроившаяся из-за него Эмили. Этот человек берет на себя опаснейшее дело, думала она, чтобы спасти тебя… ради меня. — Мы хотим услышать о том, что происходило с тобой минувшей ночью.

Брэнуэлл уставился в лицо сестре.

— Когда я пришел домой, тебя не смогли найти. И вообще, я не собираюсь обсуждать семейные дела… при посторонних.

— Он знает о Валлийце, — сказал Патрик.

— На самом деле не знает, и вам это прекрасно известно. Прошлой ночью? Я оправился прогуляться и попал под дождь. Заблудился, но Страж нашел меня и привел домой. — Он повернулся к двери. — К чему все эти разговоры? Мне нужно лежать в постели.

— Как ты поранил лоб?

— Это Страж. Когда он нашел меня, то подпрыгнул и клыками…

— Нет, — почти ласково сказала Эмили. — Ты не имеешь представления о том, как это случилось, правда?

— Мне нужны очки.

— Полагаю, не сегодня.

Брэнуэлл открыл было рот, чтобы громко возмутиться, но сразу передумал, повернулся и шагнул в прихожую. Эмили вскочила и догнала его, прежде чем он успел поставить ногу на ступеньку лестницы. Страж следовал за нею по пятам.

Схватив брата за плечо, она заставила его вернуться обратно и тихо сказала:

— Эти раны вовсе не от собачьих зубов, Брэнуэлл, они оставлены двумя остриями ножа, которым я ударила тебя. — И, не позволяя прорваться словами вспыхнувшему в ней гневу, она добавила: — Если бы я этого не сделала, ты оставался бы во власти Валлийца до сих пор и одному Богу известно, где оказался бы. — Она выпустила его плечо. — Ты знаешь, что это правда.

Он пожал плечами, глядя в пол.

— Ты ударила меня ножом в лицо?

— Ты все время размахивал руками, а ткнуть тебя в тело через одежду я не решилась, так как не была уверена, что смогу прорезать кожу обоим остриями. — Она криво улыбнулась. — По крайней мере, я не попала тебе в горло.

Краем глаза она увидела, что отец вышел из гостиной в прихожую и жестом попросила его вернуться.

— Где же я был? — спросил Брэнуэлл.

Она вздохнула.

— В очень странном месте. Густая ивовая роща среди пустошей…

— И, — перебил ее Брэнуэлл, — очень старые маленькие люди? И немыслимый дом, сделанный прямо в живом огромном дубе? Я был там, когда он отпустил меня — всего пару мгновений, но был. Где это?

Ее встревожила прозвучавшая в вопросе настойчивость.

— Это место находится нигде. Но я нашла тебя именно там, и ты был Валлийцем, поэтому я ударила тебя ножом.

Брэнуэлл прикоснулся к повязке.

— Да, точно, одна из этих проклятых двойных штук, иначе порезы зажили бы уже к утру. Но ты-то как туда попала?

— Меня привел туда Страж.

«По крайней мере, именно это имя носил тот пес, призрак которого помогал мне», — мысленно добавила она.

— Но из какого реально существующего, земного места? Валлиец должен был завладеть мною в каком-то из тех мест, откуда можно туда проникнуть.

Эмили вспомнила слова Керзона о mundus loci — местах силы: пауках, находящихся за пределами реальности, один из которых широко расставленными ногами накрывает Йоркшир.

— А в чем дело? Ты хочешь вернуться туда?

Брэнуэлл вскинул одну бровь.

— Пожалуй, что нет.

Не давая ему передышки, Эмили спросила:

— Чем ты занимался, когда он подчинил тебя? Я так понимаю, что ты был у себя в комнате?

— Да, я… нет, я читал «Поэму о старом моряке» и хотел обсудить с тобой строфу: «Так много молодых людей/ Лишились бытия:/ А слизких тварей миллион/ Живет; а с ними я»[11]. — Он окинул взглядом прихожую и продолжил: — Я встал, подошел к лестнице, чтобы окликнуть тебя… и больше ничего не помню до тех пор, как очнулся, лежа на мокрой траве, рядом со Стражем. — Он поднял на сестру изумленный взгляд. — И я позвал тебя — тогда! — совершенно не соображая, что прошло много времени!

Эмили представила себе брата — как он лежит на траве под проливным дождем вдали от дома, обливается кровью, один-одинешенек…

— Прости, что я не услышала, как ты звал меня, — сказала она.

— Зато Страж услышал, — Брэнуэлл взъерошил шерсть на голове собаки; ему не пришлось нагибаться, чтобы сделать это. Страж стоял неподвижно и не вилял хвостом, — я зря наговорил на него насчет своего пораненного лица. Ты уж объясни остальным.

Он оглянулся на находившуюся за его спиной лестницу.

— Если вы закончили со мною, то я пойду лягу.

Эмили накрыла рукой ладонь Брэнуэлла, лежавшую на голове Стража.

— Мы с тобой никогда не закончим.

Он принужденно улыбнулся.

— По крайней мере, ты и Страж.

Он повернулся и начал подниматься по ступеням. Совсем по-стариковски, подумала Эмили.

Вместе со Стражем она вернулась в гостиную. Отец и сестры оставались за столом, а вот Керзона не было.

— Мистер Керзон не знал, сколько времени ты будешь разговаривать с Брэнуэллом, — объяснила Энн, — и, поскольку ему предстоит дальний путь, попросил передать тебе его извинения и ушел.

— Ха! — воскликнула Эмили. — Он считает, что я не пойду с ним!

— Пойти с ним? — возмутился отец. — Куда? На Понден-кирк? Или обратно в ту магическую рощу около Боггартс-грин? Конечно нет!

— Тебе необходимо отдохнуть, — сказала Энн, не глядя на отца. — Я же вижу, какие усилия ты прикладываешь, пытаясь сделать вид, будто у тебя ничего не болит.

— Я вполне могу сама оценить свое состояние, — ответила ей Эмили, — и оно гораздо лучше, чем ты предполагаешь. За то время, которое потребуется мне, чтобы зарядить пистолет, он не успеет далеко уйти.

— Ты будешь слушаться отца? — вопросил Патрик.

— Обязательно, папа, когда это возможно, — сказала Эмили. — И очень прошу вас доверять мне, когда этого нельзя сделать. — И она торопливо вышла в прихожую.

Эмили опасалась, что не сможет догнать Керзона, а потом не отстать от него на многомильном пути через холмы и лощины туда, где находился храм друидов, но, как только она удалилась от приходского дома, холодный ветер, пахнущий вереском, прочистил ей голову знакомыми нотками отдаленной дикой музыки, в которую плавным контрапунктом влилось негромкое чавканье ее башмаков по влажной земле тропинки, и вскоре она чуть ли не танцевала под эту музыку. Соломенную шляпу она скинула и оставила болтаться за спиной на шнурке. Страж трусил рядом с ней, наклонив массивную голову и принюхиваясь к ветру, и, очевидно, не находил в нем ничего угрожающего.

В чисто-голубом после ночного дождя небе громоздились башни немыслимо белых кучевых облаков, и на холмах то вспыхивали, то гасли ярко-зеленые и пурпурные пятна, подсвеченные пробивающимися между ними солнечными лучами.

Она думала на ходу о том, что в такой ослепительно новый день встреча с богиней из далекого прошлого должна казаться совершенно невозможной, но вереск, ветер и камень были неподвластны времени, а редкие тропинки лежали точно там же, где их протоптали римляне, кельты или пикты.

Увидев на северной тропе Керзона, уверенно шагавшего вперед, опираясь на длинный посох, она быстро догнала его. Полы его незастегнутого пальто развевались, как мантия; из-под твидового кепи выбивались непокорные черные волосы.

Он не остановился и даже не оглянулся, но, когда Эмили и Страж оказались в ярде за его спиной, он сказал:

— Я мог бы приказать вам вернуться.

— Как уже однажды попробовали.

Онемение в коленях уже почти прошло благодаря ходьбе. А боль в плечах можно не замечать до поры до времени.

— Я могу пригрозить вам палкой.

— Страж сочтет это развлечение очень забавным.

Она, по правилам этикета, шла справа от него, не подстраиваясь под его шаг, и он несколько раз скосил на нее глаза, а потом сказал:

— Я вижу, в вашем кармане лежит что-то тяжелое и угловатое.

— Свинец, к которому добавлена ржавчина с колокола, — ответила она, кивнув.

Как и прежде, они пересекли Уорт по тому же древнему каменному мосту, и перед ними широко развернулись холмы и долины пустошей.

Керзон, похоже, ждал, что Эмили вот-вот выкажет усталость или захочет отдохнуть, но она была воодушевлена тем, что опять вырвалась из окружения стен, крыш и дымовых труб, ограничивающих поле зрения, сюда, где можно было охватить взглядом многие мили дальних холмов и выступающих скал, отчетливо различимых в чистейшем воздухе.

Она думала о слове, которое Керзон употребил во время их разговора в том сентябре — параллакс, — и пыталась понять, как же он теперь, когда пейзаж утратил для него глубину, определяет расстояния.

Эмили знала дорогу на холм, возвышавшийся над местом расположения друидского храма, и была готова подсказывать Керзону, если тот запутается в не очень-то приметных ориентирах. Как и в прошлом сентябре, он старательно избегал вершин и хребтов и, где возможно, следовал в долинах вдоль вздувшихся после дождя ручьев, но до храма все еще оставалось далеко.

Когда им все же приходилось подниматься на возвышенность, Керзон обязательно оглядывал горизонт, всякий раз хмурясь, если видел руины какой-нибудь заброшенной фермы, но не он, а Эмили заметила человеческую фигуру подле высокого можжевельника на холме примерно в миле к западу и указала на нее Керзону.

— Думаю, это Адам Райт, — сказала она. — И скорее всего, он просто следит за нами: правой рукой он вряд ли способен что-то делать.

Они шли вдоль знакомой каменной стенки сухой кладки, заканчивавшейся возле ровного поля, заросшего пышными тростниками, гнущимися под ветром, — болото, которое они пересекали в прошлом году. Эмили посмотрела туда, где возвышались ива и купа боярышника, превратившаяся в тот непогожий день в старух, но при ярком солнце это были всего лишь деревья, и она сочла их обыденность чуть ли не насмешкой. Впрочем, не исключено, что Керзон уничтожил духов ignis fatui минувшей ночью, затоптав их лошадиными копытами.

Вдвоем с Керзоном они пересекли болото, следуя за Стражем, и Керзон, перед тем как шагнуть, тщательно пробовал подозрительные места палкой. Ветер уносил застойный запах, который Эмили когда-то назвала лягушачьим, и он едва чувствовался.

— Страж нашел вас недалеко отсюда, немного южнее, — сказал Керзон.

— Табби говорит, что эти штуки блуждают по ночам.

На той стороне болота начинался травянистый склон; там обнаружилась одна из вековечных троп, ведущих на север. Примерно через милю они вскарабкались на холм, вершину которого венчали, как корона, два стоячих камня.

Здесь, наверху, ветер дул сильнее. Эмили подошла к началу крутого северного склона, посмотрела на зеленый верещатник внизу и почти сразу разглядела каменные насыпи, очерчивавшие пунктиром памятные квадрат в квадрате, пересеченные разлившимся сейчас ручьем, протекавшим в сотне футов от подножия холма.

Землю густо покрывали трава и кустики утесника, и она не могла разглядеть мест, где в тот день разверзлись провалы, но живо помнила, как Керзон свалился в один из них, и сейчас прикоснулась к карману и явственно увидела, как стреляла тогда в расплывчатое пятно в воздухе, в котором Страж распознал Валлийца.

Она посмотрела на Керзона, стоявшего рядом с нею. Его глаз был прищурен, профиль загорелого лица выдавал напряжение, и она поняла, что он боится того, что собирается сделать, — боится куда сильнее, чем в прошлом году. «Просить указания у богини обходится дорого, — сказал он ей минувшей ночью, — а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность».

Она подумала о том, какой могла быть его жизнь в монастыре, та жизнь, от которой он отказался, собственноручно удалив свой левый глаз — причем ради нее в основном.

— Я буду рядом с вами, — сказала она, — хотите вы того или нет.

— В данный момент, — ответил он, — я эгоистично рад этому.

Его правая рука поднялась было до подбородка, а потом упала, и она предположила, что Керзон хотел перекреститься, но решил, что лучше этого не делать. Как-никак, он же пришел сюда, чтобы попытаться воззвать к языческой богине.

Керзон прокашлялся, сжал губы, выдохнул, а потом произнес дюжину слогов. И опять Эмили не смогла определить язык, но у нее не было сомнения в том, что это не тот вопрос или утверждение, которое он произнес на этом же месте в прошлом году. От непонятных слов по ее рукам, от плеч до пальцев, пробежали холодные мурашки.

Памятуя о событиях того дня, она повернулась и посмотрела на юг, но сейчас в небе не было воронья. Валлиец ранен, думала она, и выжидает.

Она прошла по траве к началу склона и, пригнувшись для устойчивости, начала спускаться, то и дело оскальзываясь, хватаясь одной рукой за камни и пучки травы. Страж держался рядом с нею с одного бока, а с другого катились камни и комья земли, сыпавшиеся из-под ног шедшего чуть позади Керзона.

Оказавшись внизу, она выпрямилась, стараясь не кривиться из-за опять разболевшихся коленей, и отряхнула измявшуюся и испачканную юбку. Керзон соскользнул на ровное место в паре ярдов слева от нее и встал на ноги с видимым трудом.

Эмили прикрыла глаза ладонью от света и всмотрелась в безлюдный верещатник.

Первая каменная гряда лежала в сотне футов впереди и была почти неразличима в высокой траве. Керзон зашагал вперед по кочковатой земле и остановился, когда они оказались прямо перед прерывистой внешней границей.

— Через порог перешагиваем вместе, — сказал он, — как и тогда.

Эмили взяла Стража за ошейник, кивнула Керзону, и они разом перешагнули узкую каменную россыпь.

На сей раз Эмили удалось устоять на ногах, когда земля покачнулась; она лишь моргнула, когда оказалась в темноте, с висящим над головой полумесяцем. Впрочем, дневной свет вернулся столь внезапно, что кратковременный приход ночи можно было, пожалуй, сравнить с накинутым на глаза и тут же сброшенным капюшоном; Эмили переступила с ноги на ногу, земля снова накренилась — и в следующий миг она снова стояла в нескольких ярдах перед приземистым каменным храмом с высокой конической соломенной крышей. В открытом дверном проеме под деревянной балкой виднелись только тени и узкий проем в дальней стене; она не могла разглядеть фигуру богини.

Она поежилась, испытав знакомое возбуждения, от которого становится легче на душе.

Вокруг простенькой постройки все так же простирался верещатник, упиравшийся вдали в скальные гряды. Единственным очевидным изменением пейзажа оказалось исчезновение ручья, который всего несколько секунд назад пересекал древние насыпи почти точно по диагонали.

И рядом с Эмили стояли две собаки.

Она прикоснулась к их одинаково материальным, покрытым жесткой шерстью затылкам и вспомнила, как минувшей ночью входила в mundus locus возле Боггартс-грин.

— Сомневаюсь, что нам удалось бы когда-нибудь войти сюда в отсутствие спутника моего Стража, — сказала она Керзону, — какие бы заклинания вы ни читали на холме.

— Мы не будем больше пытаться повторить это, — ответил он, вытер рот ладонью и сделал было шаг вперед, но Эмили остановила его, взяв за плечо.

— Возможно, у меня с нею существует некое взаимопонимание, — сказала она, — благодаря моему отцу.

Поколебавшись, он неохотно кивнул и отошел в сторону.

Эмили и оба пса двинулись вперед, и когда она провела их под притолокой, то смогла разглядеть запомнившуюся плетеную фигуру, стоявшую в полутьме на грубом каменном постаменте. Когда она в прошлом году впервые увидела ее, фигура показалась ей всего лишь примитивным чучелом, грубо сплетенным из лозы, но сегодня в ней явно ощущалась мистическая сила.

Эмили дословно вспомнила то, что говорил тогда Керзон: «Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой».

Первобытная сила, думала она, несомненно убывшая с тех пор, но все равно существующая на каких-то уровнях, которые ей вовсе не суждено постичь.

Она слышала, как за спиной вошел, шаркая ногами, Керзон, а потом в пустых глазницах истукана из лозы зажглись и налились светом белые огоньки. Эмили внезапно осознала, что слабое свечение ночных ignis fatui было не чем иным, как злой пародией на это сияние. Оно было разумным и чистым — Эмили не уловила в них ни намека на враждебность, но не было в них и таких присущих человеку качеств, как сострадание или милосердие.

Как будто повинуясь давно не проявлявшемуся, уснувшему, инстинкту оба пса пересекли узкое помещение и, будто полубоги-прислужники, сели по сторонам от кое-как отесанной каменной глыбы, державшей на себе грубое изображение богини. С явственно слышными скрипом и потрескиванием кривые соломенные цилиндры рук богини разогнулись вперед, потом опустились и коснулись голов собак. Потом рука, дотронувшаяся до живого Стража, поднялась и вытянулась в сторону Эмили. Белое сияние, изливавшееся из глаз фигуры, сделалось настолько ярким, что Эмили краем глаза видела на стене справа от себя четкую корявую тень соломенной руки.

Вспомнив о том, что в прошлом году прикосновение к этой руке не принесло ей никакого вреда, Эмили подняла свою руку, и прикоснулась к соломе…

…И чуть не отдернула руку, так как что-то резануло ей подушечку левого указательного пальца, хотя в сделавшемся еще ярче сиянии глаз фигуры она не видела на конце растрепанной соломенной культи ничего, кроме сухих стебельков. Но она не убирала руку до тех пор, пока богиня не опустила свою. Она устояла перед первым побуждением — сунуть палец в рот, и капли крови беспрепятственно упали на каменный пол.

Эмили удивилась, когда Керзон встал на колени, а потом увидела, что он извлек из кармана пальто горсть птичьих косточек. Те, что он оставил на полу в прошлом году, бесследно исчезли. Наклонившись вперед, он бросил содержимое своей ладони, как игральные кости.

Как и тогда, кости упали наземь отчетливой, неслучайной фигурой. Керзон собрал их и снова бросил, и тени от символа, образованного маленькими косточками, сделали узор рельефным. У Эмили вдруг зазвенело в ушах, и она зевнула, чтобы сравнять давление с наружным.

Еще шесть раз Керзон бросал кости и стремительно изучал выпавший узор, а свет из глаз статуи продолжал усиливаться; теперь они оба, щурясь, всматривались в результаты бросков, хотя Эмили не могла понять содержавшегося в них смысла.

Когда он в очередной раз собирал кости, Эмили следила за его рукой, и поэтому ослепительная вспышка света, опрокинувшая его навзничь, лишь заставила ее ссутулиться и закрыть глаза. Но мгновение спустя ее колени подогнулись, и она с глухим стуком упала на покрытую травой мокрую землю.

Боковым зрением, сквозь запечатлевшийся на сетчатке силуэт руки Керзона, она увидела, что стоит на коленях посреди вересковой пустоши, на холодном ветру, под ясным небом; когда же она повернулась, чтобы посмотреть назад и по сторонам, то каменного храма не оказалось. Страж толкал носом ее в плечо, собака-призрак исчезла, а Алкуин Керзон стоял в паре ярдов от нее и смотрел остановившимся взглядом в никуда.

— Керзон, — позвала его Эмили и с трудом, превозмогая боль, поднялась на ноги. — Алкуин!

Он, похоже, не слышал ее. Эмили подошла и тряхнула его за плечо; он покачнулся, все с тем же застывшим, бесстрастным выражением лица.

Она обошла его, остановилась впереди и, поднявшись на цыпочки, посмотрела в ничего не выражающий единственный глаз.

— Алкуин! — крикнула она ему в лицо.

Глаз не шевелился в орбите. Она наклонилась ближе к Керзону и с облегчением почувствовала щекой его ровное горячее дыхание. Сделав шаг назад, она дала ему ощутимую пощечину по той щеке, которую не пересекала повязка, — и опять его лицо не дрогнуло.

Эмили отошла в сторону и поняла, что солнце уже заметно склонилось к западному горизонту. То есть здесь, в реальности, прошло несколько часов, пока они находились в храме… Сулис, Бригантии, Минервы.

Только теперь Эмили испугалась. Однажды она оставила его посреди пустошей, а сама пошла за помощью, но, хоть он и был тяжело ранен, у нее не было сомнений в том, что он исцелится. И когда она вернулась и привела с собою Сандерлендов, его не оказалось на месте.

Сейчас же она боялась, что, если оставит его и вернется хоть через неделю, он будет стоять на том же месте, в той же позе.

А он, судя по всему, смог сегодня узнать, какой труд по поручению богини должен совершить для того, чтобы спасти семью Бронте.

Она сморгнула набежавшие на глаза слезы и вернулась к стоявшему, как статуя, Керзону, вытащила пистолет из кармана пальто и взвела курок. Свободной рукой она взяла его левую руку и приподняла ее. Вспомнив раненого ястреба, которого нашла на пустошах и вылечила, она порывисто поцеловала ладонь Керзона, а затем подняла его руку и выстрелила из пистолета между его ладонью и ухом.

Пистолет оглушительно бабахнул. Рука Керзона вырвалась из державших ее пальцев Эмили, а голова, окутанная облаком порохового дыма, резко повернулась. Керзон отчаянно замахал обожженной огнем выстрела кистью руки, а другой рукой принялся стирать слезы с глаз.

— Что? — хрипло рявкнул он. — Кто стрелял? Будь оно…

— Никто! — крикнула Эмили ему в лицо. — Вы меня слышите?

— Нет, я вас не слышу. — Он уставился на дымящийся пистолет в ее руке, а потом отошел на пару шагов и обвел взглядом окружающий пейзаж.

— Куда вы стреляли? Я чуть не оглох и не ослеп из-за вас! — Он поднес руку, на которой уже вздулся волдырь ожога, к слезящемуся глазу. — Вы стреляли в меня?

— Нет… я хотела разбудить вас!

— Проклятие! Постойте здесь, не двигайтесь! — Он решительно подошел к внешней полосе камней, присел на корточки, окунул руку в ручей, пересекавший древние квадраты, щедро плеснул воды на голову и тряхнул мокрыми черными волосами. — Я вовсе не спал! — сообщил он через плечо.

— Что она вам сказала? — крикнула в ответ Эмили.

— Что? Кто?

Эмили огляделась по сторонам и лишь потом произнесла имя:

— Ми-нер-ва!

Керзон помотал левой рукой.

— Когда? В прошлом году?

— Только что! — Эмили указала рукой на внутренний квадрат, обозначенный каменной россыпью. — Когда вы кидали птичьи кости! — Керзон вскинул голову и уставился на нее, явно не понимая, о чем шла речь, и она, почти в отчаянии, добавила: — Ну помните: яркий свет?

Он открыл было рот, а потом взглянул на склонившееся к закату солнце.

— Собаки сидели по обеим сторонам от ее постамента. — Эмили подняла левую руку. — Она разрезала мне палец.

Керзон почти бегом приблизился к Эмили и остановился в нескольких футах снаружи от линии большого квадрата.

— А теперь перешагнем черту, — сказал он и, взяв Эмили за руку, потянул ее за собой; Страж, как пришитый, двигался рядом с девушкой. Мгновением позже все трое стояли внутри большого квадрата, образованного еле различимой в траве каменной насыпью, — и ничего не изменилось, камни так и лежали плотной грядой; храм не появился.

— Мы уже все сделали, — сказала Эмили, выдернув руку. — К тому же призрачного Стража с нами больше нет.

— То есть как это, мы… — Керзон, оскалив зубы, посмотрел в темнеющее небо. — Ах! Прошел всего миг, а день уже кончается?

— Мы уже все сделали, — твердо повторила Эмили.

Несколько секунд тишину нарушал лишь ветер, посвистывавший в вересковых кустиках. Потом Керзон спросил настойчивым тоном:

— Она что-нибудь ответила? Кости складывались в какие-нибудь символы?

— Да! — Эмили почувствовала, что у нее на глазах снова выступили слезы, и отвернулась, чтобы Керзон не увидел их. И добавила непоколебимо ровным тоном: — Только не просите меня вспомнить, что это были за знаки.

Керзон переступил через границу внутреннего квадрата на клочок земли, где находился храм. Он упал на колени, впился пальцами правой руки в землю, а потом стукнул себя кулаком по голове над ухом.

— Будь я проклят, — сказал он. — Я верю вам. — Он встал. — Надо проводить вас домой. Когда этот Райт послал в Лондон за новой головой этой твари?

— Он сказал, что вчера. Полагаю, что на рассвете.

— Если попадутся быстрые курьеры, то груз может прибыть в Хоуорт уже завтрашней ночью. — Эмили вздохнула и позволила себе ссутулиться. — Значит, сейчас вы не помните ничего о встрече с Минервой?

Он закрыл глаза, нахмурился и помотал головой.

— Очень сожалею, но, увы, ничего.

Они двинулись по пустой травянистой лощине прочь от каменных россыпей, к крутому склону холма.

— Простите, что я написала вам, — сказала Эмили. Керзон кивнул, глядя влево, на их длинные тени, и она поспешно продолжила: — Поймите меня правильно: я сожалею, что выдернула вас из монастыря и фактически вынудила вас последовать старинному обычаю. — И, мысленно добавила она, наверняка придется заплатить за неудачу в том деле, которое вам указали кости, а вы не распознали указания.

— Обычай надлежало исполнить в любом случае, дитя мое. О, смотрите — Страж торопит нас.

Страж уже начал прыжками подниматься по крутому склону, и Эмили и Керзон полезли следом за ним. Было заметно, что Керзон берег обожженную руку. На вершине Страж терпеливо ждал, пока люди переводили дух, опираясь на стоячие камни.

— Чем бы все ни закончилось, — сказала Эмили, — я глубоко благодарна вам за решительные и самоотверженные действия. — Она отбросила со лба спутанные ветром волосы. — Полагаю, теперь вы вернетесь в свой монастырь.

— Полагаю, что да, — согласился он, — если только меня не убьют завтра ночью в вашей церкви. Вашей протестантской церкви.

«Вы вовсе не обязаны оставаться с нами до конца», — подумала она и чуть не сделала движение, чтобы прикоснуться к его руке, которую она поцеловала, а потом обожгла огнем выстрела.

Но вместо этого она печально улыбнулась и сказала:

— Мне следовало бы поторопить вас с отъездом. Но… пожалуйста…

Они быстро спустились по более пологому южному склону холма и направились по пустошам, над которыми уже сгущались сумерки. Керзон время от времени встряхивал головой, оглядывался и несколько раз вроде бы хотел заговорить, но лишь отмахивался, когда Эмили бросала на него вопросительный взгляд. Она выбрала тот путь, по которому невесть сколько раз, на протяжении многих лет, ходила в обществе Стража, а когда они вышли к болоту, впереди пошел Страж.

Эмили взглянула направо, на иву и три уже довольно смутно различимые куста боярышника; там опять не было никаких блуждающих огней.

— Наверное, ваша лошадь прикончила всех трех, — сказала она, и, когда Керзон хмыкнул и повернулся к ней, она указала на кусты.

Керзон остановился.

— Три смерти… — сказал он.

Эмили кивнула.

— Ignis fatui.

— Это было… — И тут Керзон оступился, и, если бы Эмили не схватила его за руку и не удержала на ненадежной тропе, он ушел бы по колено в болото.

— Да, — сказал он так тихо, что Эмили почти не слышала его сквозь свист ветра, — мы там побывали, мы с вами. В ее храме! Да, собаки, я теперь вспомнил… и я взывал к ней с вершины холма, умолял снизойти к нам, уделить внимание и указать, что делать, помилуй нас Господь!

Он выпрямился, и рука Эмили упала.

— Эмили. — Керзон тяжело вздохнул. — В том ярком свете, в самом конце встречи с нею, я увидел — на кратчайшее мгновение! — что я способен что-то постичь в ней. И она на сей раз увидела меня. Я ощутил себя полнейшим ничтожеством перед нею, перед ее неизмеримым возрастом, ее духовной… громадностью! Я чувствовал себя поденкой, раздавленной уже тем, что она всего лишь знает о моем существовании! — Он потер лицо ладонью. — Я бросился бежать от нее, спрятался от нее — в себя, в глубинные провалы своего сознания — и, наверное, так и не выбрался бы оттуда, если бы вы не выстрелили в меня из пистолета.

— Не в вас. Я рада, что…

— Подождите, подождите! Три смерти. Символы, выпавшие в бросках костей. Теперь я вспомнил: там была фигура, описывавшая нечто вроде смертоносного паразита, которому не место там, где и когда оно находится, а потом обращающий символ, который должен означать его изгнание. Души, на которые оно претендует, должны отречься от обязательства — и отказаться от привилегий. Они должны отдать свои жизни; три смерти будут… возмещением. И принести в жертву вожделенный урожай, от которого им придется отказаться и предать мертвых всесожжению.

— А-ах! — выдохнула Эмили. Страж ушел довольно далеко вперед, и она махнула рукой в ту сторону. — Да, — сказала она, когда одни двинулись дальше. — Нам предстоит разорвать старую, бездумно заключенную сделку и уплатить неустойку.

Несколько секунд они молча брели по болоту.

— Мне очень жаль, — сказал в конце концов Керзон. — Получается, что дело, порученное богиней, ложится на вас.

— Это единственный верный выход.

Вершины нескольких холмов на востоке все еще отливали бледно-абрикосовым в лучах заходящего солнца, и Страж трусил впереди Эмили и Керзона, то и дело оглядываясь, словно призывая людей ускорить шаг.

— На этот раз она разрезала вам палец? — нарушил Керзон следующую затянувшуюся паузу.

Эмили подняла указательный палец левой руки.

— Да. — В сумерках она не могла разглядеть порез, но, когда потерла это место подушечкой большого пальца, почувствовала жжение и ощутила края поврежденного места. — Этот самый палец я порезала, когда мне было двенадцать лет, чтобы оставить кровь в волшебной пещере.

Керзон кивнул и вздохнул.

— Луна пока еще не всходит, — сказал он, — но, насколько я понимаю, вы неплохо видите в темноте.

— К тому же мы со Стражем отлично знаем дорогу домой, — заверила она его.

Керзон кивнул, и Эмили поняла, что он не очень-то доверяет способности единственного глаза распознавать ориентиры в темноте.

Керзон поспешно продолжил:

— Я снял на три ночи тот же самый дом на главной улице. Сомневаюсь, что Косвенные смогут доставить в Хоуорт новую голову половины чудовища раньше завтрашнего вечера. Когда вы позволите мне прийти?

— Утром, — ответила Эмили. — Скажем, через час после рассвета.

— Вероятно, подготовившись к дальней прогулке?

— Да. И на этот раз вам, может быть, придется принести меня обратно.

Глава 16

Отец встал от обеденного стола и зашаркал к окну, чтобы взглянуть на темное кладбище. Он не проронил ни слова, пока Эмили рассказывала ему и сестрам о сегодняшнем походе в обществе Керзона в северные пустоши, к непредсказуемо появляющемуся храму, что, естественно, вынудило рассказать и о прошлогоднем посещении того же места.

Когда она закончила, он еще долго молчал, а потом тихо сказал:

— Я ведь просил тебя остаться сегодня дома. Если уж ты отказываешься повиноваться, то делаешь это… с эпическим размахом. — Не поворачиваясь к дочерям, он поднял руку. — Но именно я вложил эту мысль тебе в голову. Я не должен был рассказывать вам о том, что сделал сорок с лишним лет назад, сойдя в Честере с корабля из Ирландии. Надеюсь, — добавил он чуть слышным шепотом, — я не обрек проклятию нас обоих.

— Вы никоим образом не подтолкнули меня к этому, — ответила отцу Эмили. — О том, что это была Минерва, я узнала лишь после первого визита к ней.

Все также не глядя на дочерей, Патрик сжал кулак.

— Но она-то узнала тебя — и отметила тебя сегодня! — из-за меня.

— И дала мне ответ.

Эмили вернулась в общинный дом часа через два после заката. Керзон попрощался с нею возле черного хода, сказав, что не станет вмешиваться в ее разговор с родными, а отец настоял на том, чтобы она подкрепила силы тарелкой горячей овсянки и чашкой чая и лишь после этого присоединилась к нему и сестрам в гостиной. Брэнуэлл как раз собрался подняться к себе в спальню и был весьма недоволен, когда Эмили остановила его и довольно долго рассматривала его левую руку. Он изумился, увидев свежий порез на месте старого шрама — в отличие от сестры, которая вовсе не удивилась этому.

У Энн тоже обнаружился порез на левом указательном пальце, и она подумала, что порезалась, когда чистила картошку сегодня, под вечер.

— Ответ! — громко сказала Шарлотта. — Я сказала бы: проклятие.

Она сидела рядом с Энн у стола, а Эмили раскинулась на зеленой кожаной кушетке у дальней стены, подле горящего камина. Хоть она и уверяла всех, что прекрасно себя чувствует, на самом деле она сильно вымоталась; у нее ныли и ноги, и плечи.

Патрик покачал головой и все же повернулся к Эмили.

— Этот ответ не приемлем. Если бы я знал, что ты решилась — столь неразумно! — обратиться к ней, я настоял бы на том, чтобы пойти с тобою. Да, хоть это и смертный грех. Я мог бы найти для нее нужные слова.

Ночь разорвал отдаленный гром.

У Эмили перехватило дыхание, и она заморгала, сдерживая подступившие от усталости слезы. Перед лицом угрозы его детям, думала она, он забывает, что ему семьдесят лет и он слаб, — и понятия не имеет о существе, с которым столкнулись мы с Керзоном. Ему следовало час назад завести часы и лечь спать.

Энн тоже явно разволновалась. Она глубоко вздохнула и выдохнула, видимо, опасаясь, что ее голос сорвется, и лишь потом заговорила:

— Ты сказала: отрицающий огонь, очищающий огонь… Я полагаю, он должен гореть в пещере фейри, чтобы отменить расписку в кровном долге, которую мы там оставили, и даже уничтожить все ее атомы, которые еще могли сохраниться на этом камне. — Она пососала порезанный палец.

— И тогда никто не сможет предъявить свои права на владение нами, — продолжила Эмили, — ни до, ни после нашей смерти.

Шарлотта открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Энн опустила руку и выпрямилась на стуле с таким видом, что она промолчала. Энн же сказала:

— Лишиться привилегий. Это совершенно ясно. Но как вы думаете, что ваша богиня имела в виду под жертвой в виде вожделенного урожая, от которого нам придется отказаться?

Да, подумала Эмили, насчет привилегий все ясно. За семнадцать лет, прошедшие с тех пор, как Энн, Брэнуэлл и я сделались заметными для голодных призраков, мы обрели также и неестественную неуязвимость от последствий их внимания, но за это Валлиец получил основания для притязаний на нас трех. И сейчас, учитывая эти семнадцать лет, мы получили цель: свести на нет эту сделку, навязанную благодаря нашему неведению.

На протяжении этих украденных лет мы сочиняли стихи, прозу…

— Если вспомнить о Каине и Авеле… — сказала она.

Патрик нахмурился.

— Это совершенная бессмыслица. У вас, девочки, нет ровно ничего.

Взгляд Шарлотты давно уже быстро бегал между отцом и сестрами, и сейчас она не выдержала.

— А как быть с тремя смертями? Или вы все каким-то образом позабыли об этой части… предсказания языческого оракула?

Патрик лишь потряс головой и что-то невнятно пробормотал.

Эмили ждала, когда же отец или Шарлотта дойдут до этого очевидного момента. Сейчас она откинула голову и закрыла глаза.

— И это случится с той же неизбежностью, с какой ночь сменяет день, — сказала она. — Мы утратим свою особую защищенность, а вот наша исключительная уязвимость останется.

Она уставилась на свои исцарапанные руки, не желая ни с кем встречаться взглядом. Энн и Шарлотта пересказали ей то, что Керзон говорил прошлой ночью: «Как только вы открываетесь для их внимания, они перестают быть несуразными созданиями, которые плавают по-над кладбищем и способны лишь пугать людей, неожиданно вытягивая воздух из их легких; некоторые из них, те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил».

— Пресловутое истощение, — гневно воскликнула, кивая, Шарлотта, — причиняемое «тонко устроенными» призраками!

— Постепенно, — напомнила ей Эмили, — и к тому же непременно найдутся способы держать их на расстоянии.

— Насколько хватит этих способов? — вопросила Шарлотта. — На год?

— О, — сказала Эмили со слабой улыбкой, — я бы сказала, куда дольше. Может быть, вдвое дольше.

— Ну почему я в тот ужасный день не привязала вас всех троих к кроватям?! — Шарлотта поерзала, устраиваясь поудобнее. — Когда ты завтра уйдешь со своим другом?

— Строго говоря, он мне не друг. Уйдем рано утром. А сейчас всем нам необходимо поспать.

— Я пойду с тобою.

— Ты и Энн останетесь дома, с папой. И Брэнуэллом.

— Нет, — сказал отец, отодвинув стул. — Я не допущу этого. Никто из вас не покинет этого дома до тех пор, пока…

Эмили заставила себя сесть прямо.

— «Пока» что, папа? Пока Валлиец не вытеснит Брэнуэлла из всего его тела, а не одной лишь левой руки? Пока Алкуин Керзон не встретит почти неизбежную кончину, пытаясь не дать второй половине Валлийца восстать из ее разбитой гробницы и не позволить двуединому дьяволу слиться воедино?

Патрик начал было подниматься со стула, но тяжело опустился на сиденье.

— Сегодня Джон Браун закончил изготовление новой плиты, точно скопировав огамические знаки, и положил ее поверх старой, расколотой. — Он говорил тихо и с необычным для него раздражением. — Старый камень сдерживал чудовище полтора века…

Вышедшая из кухни Табби зашаркала ногами в прихожей, вошла в гостиную и поставила на стол чайник с горячим свежезаваренным чаем.

— Пока оно без башки было, — заметила она.

— Какой еще башки? — удивился Патрик.

Сестры еще полчаса рассказывали отцу о черепе, который Эмили уничтожила в прошлом году, и новой голове, которую привезла сюда миссис Фленсинг, а увез ее сообщник… предварительно убив саму миссис Фленсинг и, вероятно, поместив призрак убитой в голову в качестве местоблюстителя. (За это время Табби дважды выходила в кухню заваривать чай.)

— Возможно, голова окажется в Хоуорте уже завтра вечером, — сказала Эмили.

На всем протяжении рассказа их отец смотрел в пламя камина и лишь сейчас поднял голову.

— Местоблюстителя?..

— Собственного духа того существа, — пояснила Энн, — которое в настоящее время заперто, безголовым, под камнем.

— Ему нужна подходящая голова, — сказала Эмили, и миссис Фленсинг раздобыла где-то свежую.

— Что я слышу в своей гостиной?! — сказал Патрик, покачав головой. — Головы для безголовых дьяволов, богини в языческих храмах!.. — Он обвел взглядом всех трех дочерей по очереди. — Вам никогда не приходило в голову… обеспокоить меня какой-то из этих проблем?

— Нет, — без всякого выражения ответила Эмили.

— Вы были слепы, — сказала Шарлотта.

— А потом уехали на месяц в Манчестер, — добавила Энн.

— И к тому же я стар. — Он пожал плечами и наконец-то поднялся со стула — чтобы отступить на шаг и опуститься на колени. — Завтрашняя ночь, очевидно, выдастся напряженной, — сказал он. — Сейчас мы все вознесем молитву Господу, а потом отправимся в постели.

Сестры отодвинули стулья. Эмили твердо решила простоять на коленях столько времени, сколько Патрик сочтет нужным молиться, ничем не выдавая боли в усталых ногах.

— Помолимся еще и за то, чтобы завтрашней ночью все мы опять смогли преклонить здесь колени, — сказала она.

Даже пребывая в сновидении, Эмили распознала отцовский утренний выстрел и, уцепившись за этот звук, стала выбираться из сна к бодрствованию.

Во сне она вновь увидела себя на кладбище, ночью; она покачивалась в неверном лунном свете, повинуясь капризам ветра, и смотрела на скрытую тенью фигуру, медленно шедшую к ней от разрушенного приходского дома. Она откуда-то точно знала, что в своем нынешнем, призрачном, состоянии не подвержена никаким воздействиям, кроме как от огня, и поэтому наблюдала за приближавшимся незнакомцем всего лишь с настороженным любопытством.

Его лицо скрывала широкополая шляпа, и Эмили гадала, кто же это может быть. Одноглазый Керзон, решивший, с сожалением, распрощаться? Она сама, расстроенная тем, что ее дух отправился в вольное странствие?

Но тут шляпу сдуло ветром, и оказалось, что к Эмили, которая, вне всякого сомнения, не имела какой-то четкой формы, обращено лицо Брэнуэлла. Подбородок с жиденькой эспаньолкой дрогнул, рот открылся, и голос, определенно не принадлежавший Брэнуэллу, произнес: «Теперь все вы — мое стадо».

Он посмотрел мимо Эмили, кивнул, и ветер послушно развернул ее. Перед собой она увидела пять колеблющихся образований, сложенных из дыма и паутины, медленно шевелящих плавно изгибающимися во все стороны, как водоросли под водой, руками, и поняла, что это ее мать и четыре сестры — Елизавета, Мария, Шарлотта и Энн — такие же бестелесные призраки, как и она сама, так же блуждающие в ночи. А позади них жалось к стене что-то спутанное и изломанное, как сухая крапива, и она знала, что это призрак отца, пытающийся скрыться от из взоров.

Потом она решила поднять глаза — и растрепанный клуб дыма, трепетавший в ветвях и не способный высвободиться, был Алкуином Керзоном.

Она снова посмотрела на существо с лицом Брэнуэлла. А оно обеими руками — левая двигалась так же ловко и непринужденно, как и правая, подняло собачий ошейник, который, как она безошибочно узнала, принадлежал Стражу, и протянуло его в сторону ее болтающейся головы.

И тут из одного из зияющих окон разрушенного приходского дома громыхнул приглушенный расстоянием выстрел, и она поняла, что это такое. Она согнула ногу, чтобы убежать, и это была настоящая нога, а не вялая и бессильная, как клок хлопка или горсть пушинок одуванчика конечность призрака; она сосредоточила мысли на воспоминании о настоящем выстреле и настоящими руками стала сбрасывать с себя одеяло, будто вылезала из норы. Она старательно отгоняла от себя дурной сон, и через несколько мгновений борьбы сидела в кровати в своей каморке. Тусклый рассветный свет, вливавшийся в окно, позволял разглядеть рисунки на стенах.

Тяжело дыша, Эмили сжимала и разжимала кулаки перед собой, дабы точно удостовериться, что у нее действительно все еще есть тело. Пока есть, подумала она, и, если будет на то Божья воля, останется еще на некоторое — достаточное! — время.

Она встала и облачилась в халат. А когда она покинула комнату и направилась по коридору к лестнице, то услышала из-за двери Брэнуэлла негромкие всхлипывания. Она приостановилась, потом постучала.

— Убирайтесь! — произнес голос Брэнуэлла, после чего Эмили открыла дверь и вошла.

Он стоял спиной к двери, у окна и смотрел на темные еще пустоши. В его комнате было холоднее, чем у нее.

Брэнуэлл тяжело вздохнул.

— Только Эмили, — сказал он, — обязательно войдет, если просят не входить.

— Но ведь ты же хотел, чтобы я вошла.

Он пожал плечами.

— Думаю, сегодня я исчезну в нем.

— Нет, — возразила она. — Сегодня я освобожу нас. И отменю долг, за который мы когда-то поручились кровью. — Она нашарила на тумбочке спички и зажгла свечу.

Он обернулся и, несмотря на жалобное выражение его осунувшегося лица, Эмили была рада тому, что из невооруженных очками глаз на нее смотрит ее брат, собственной персоной.

— Это невозможно.

— Я думаю, что возможно. Я советовалась со специалистом. — Она вскинула голову. — Ты можешь освободиться и не подвергаться больше этим посягательствам. А когда мы умрем, то не войдем в его призрачное стадо.

Он передернул плечами, подошел к кровати и сел.

— Я только что видел это во сне; папа выстрелом разбудил меня. Я оказался внутри Валлийца — беспомощный, онемевший. Он сошел с крыльца этого самого дома и ему встретился твой призрак…

— И луна освещала полуразрушенный дом.

Он посмотрел на нее и прищурился, чтобы лучше видеть без очков.

— Ты видела то же самое? Только что? — Она кивнула, и он сказал совершенно упавшим голосом: — Это было пророчество.

— Ложное, Брэнуэлл, поверь мне.

Мгновение он просто смотрел на нее, явно думая о том, что для ее уверенности может иметься какое-то основание, но затем отвел взгляд.

— Но, знаешь, мы же все равно умрем. Мелкие призраки, те, что видятся всего лишь как облачка дыма и пара… сейчас мы отгоняем их, не замечая, но, когда мы лишимся дарованной нам невосприимчивости, они проникнут в нас. Проникнут и убьют.

— Не сразу, — сказала она. — Постепенно.

— Но скорее раньше, чем позже.

— Возможно. И что?

Несколько секунд оба молчали.

В конце концов Брэнуэлл принужденно рассмеялся и тихо сказал:

— Во сне он мог использовать мою левую руку. Мне хотелось бы заполучить ее обратно, в свое распоряжение, хотя бы ненадолго.

— Душу — тоже. И отнюдь не ненадолго.

— Да, конечно, и это тоже.

— Ты можешь получить все это назад — но это потребует жертвы от каждого из нас, бывших там в тот день.

— И что же мы можем пожертвовать? Денег у нас нет… опять кровь?

— Жертву тем урожаем, который мы собрали, но теперь откажемся от него ради оплаты. Урожай за семнадцать лет. — Брат взглянул на Эмили с недоумевающим видом, у него даже челюсть слегка отвисла, и она продолжила: — Мой первый роман уже недосягаем, но второй готов наполовину. Роман Энн тоже отослан, но у нее осталось дома много стихов. Она развела руками и заставила свой голос звучать твердо и уверенно. — Мы сожжем все это.

— И ты — ха! — предлагаешь мне сжечь то, что я написал? Вместе с твоей…

— Ты останешься здесь. А я заберу все. Сегодня же.

— Твой первый роман, второй роман — и твой, и Энн — все это сказочки о Стеклянном городе и Гондале, так ведь? Я же пишу настоящий роман! Ладно, пусть вы сожжете вашу… плоды ваших трудов, но я просто не могу…

— Неважно, какую ценность мы видим во всем этом — мы обязаны принести жертву от этого урожая.

Брэнуэлл посмотрел на свой письменный стол, потом снова на сестру.

— И кто же это говорит?

Минерва, подумала Эмили, которая снизошла ко мне, потому что наш отец, впервые прибыв на этот берег двадцати пяти лет от роду, просил у нее доспехи, скованные циклопами. Она представила себе, как будет выглядеть попытка объяснить все это Брэнуэллу, и просто ответила:

— Это говорю я.

Брэнуэлл вытер губы правой рукой.

— Эмили, ты серьезно?

Она кивнула.

— Ради твоей души.

Он быстро встал и подошел к письменному столу.

— Итак, я обречен закончить бытие, — сказал он, рывком открывая верхний ящик, — а вместе со мной и все то, что в мозге зрело, и пером оттуда выловлено было, и не дано взрастить мне стопок книг, где б мудрости плод зрелости достиг…

Эмили угадала, какой из сонетов Китса горестно перефразировал ее брат, и мысленно процитировала его завершающую строку: «Бесславным станет, слабым и чужим»[12].

— Ради всех нас, Брэнуэлл, — добавила она.

Он вынул стопку исписанных листов, разделил ее надвое и протянул сестре верхнюю половину.

— Вот.

Она посмотрела на листы, оставшиеся на столе.

— Только половина? Это Каинова жертва.

— Ты это видишь? — спросил он, ткнув пальцем в кляксу на первой странице, стертую так тщательно, что в бумаге получилась дыра. — Это лучшее из всего, что я написал.

— Но это не обеспечит нам пощаду, когда дойдет до дела.

Он с силой задвинул ящик.

— А где твой первый роман, который почему-то нельзя предать огню?

— Отправлен издателю. Я все же надеюсь, что ты поверишь: будь он здесь, я принесла бы его в жертву, чтобы спасти всех нас.

— О, — жалобно протянул он, — я тебе, конечно, верю. — Он вернулся к кровати и снова сел. — Как он хоть называется?

— «Грозовой перевал».

— Ха! Кошмарное название. Что ж, ты принесла его в жертву, послав издателю, верно? Он, наверняка, сам сожжет его.

— Вполне возможно. — Она прижала локтем страницы, полученные от брата. — Спасибо за это.

Он отвернулся и махнул правой рукой, дозволяя покинуть себя.

Эмили спустилась вниз и принялась готовить завтрак для всей семьи.

Через час после восхода солнца Эмили и Страж стояли на крыльце парадной двери приходского дома. Над головами висело серое небо, порывистый холодный ветер дергал голые ветви деревьев на кладбище, и Эмили не удержалась и взглянула на дом, желая убедиться, что оконные стекла на месте.

Она обулась в дорожные башмаки, надела пальто, из-под которого виднелась шерстяная юбка, на голову — шляпу. В одном кармане пальто лежал пистолет, купленный для нее отцом, а другой раздувал объемистый, перевязанный бечевкой сверток исписанных листов.

Энн осталась дома, равно как и Брэнуэлл, Шарлотта, отец и Табби. Эмили рассчитывала вернуться до полудня, но знала, что, как ни старайся все предвидеть, ход практически любой катастрофы не поддается человеческому влиянию; поэтому, за неимением ничего лучшего, она дала Энн две сухие палочки, бывшие некогда пальцами миссис Фленсинг.

Но вот из-за угла церкви показалась решительно шагающая фигура в длинном пальто, и Эмили разглядела под полями шляпы повязку, прикрывавшую глаз. Керзон опирался на толстый посох, на плечах были видны лямки рюкзака и, судя по наклоненному вперед торсу, рюкзак этот был увесистым.

Эмили вздохнула и вынула из-за пазухи, из кармана рубашки, старые очки Брэнуэлла, которые заранее смазала «маслом из геенны», полученным в свое время братом от миссис Фленсинг. Надев их, она посмотрела на кладбище.

Да, они были там — создания, подобные слабо набитым чем-то полупрозрачным одеждам, с колеблемыми ветром конечностями и головами, похожими на мешки, которые дергались, как будто все они вели между собою какой-то безумный общий разговор.

Подойдя поближе, Керзон кивнул ей и, остановившись у крыльца, похлопал по лямке рюкзака.

— Я взял четыре бутылки лампового масла, по галлону каждая, и пучок стружки, — сообщил он и, повернув голову, внимательно посмотрел на Эмили единственным глазом.

— Вам вдруг понадобились очки?

— Да. — Она осторожно спустилась по ступенькам, глядя сквозь измазанные стекла. — Сейчас я запасусь топливом, а потом мы пойдем.

— Я же сказал: у нас полно лампового масла.

— Мне нужно больше.

Керзон посмотрел вокруг, поворачиваясь всем телом.

— Что, ветки? Опавшие листья? Все это насквозь мокрое.

Ничего не сказав на это, она подошла к западному углу кладбища и оперлась на ограду. Через несколько секунд призраки ощутили ее присутствие и медленно поплыли в ее сторону. Страж зарычал, но Эмили шикнула на него и потрепала по голове.

Керзон подошел к ним.

— Нам надо идти, — сказал он, уныло глядя в сторону, туда, где уходила на запад терявшаяся в пустошах торная тропа.

— Еще минуту.

Призраки заметно приблизились и уже начали открывать рты. Эмили наклонилась к ним и тоже разомкнула губы. Одна из невзрачных фигур скользнула вперед, опередив остальных — не мог ли этот дух принадлежать кому-то из знакомых? — и Эмили невольно выдохнула.

За первым призраком примчался еще один, и едва Эмили успела перевести дух, как воздух опять потянулся из ее легких. Она шагнула назад, а Страж заставил ее отойти еще на ярд.

Она тяжело дышала.

— Что ж, неплохая приманка.

Заушины очков чуть заметно дрожали, и через эту вибрацию она ощущала слабое жужжание, как будто призраки пели.

Керзон схватил ее за плечо.

— Что за чертовщину вы затеяли? Вы, что… вам известно, что эти создания воруют не только дыхание?! Они поддерживают свое бытие, воруя вашу жизненную силу!

Керзон и Страж повели ее прочь, а она оглянулась и увидела, что многие духи уже перевалили через приземистую ограду и плывут за ними, удаляясь от кладбища.

— Нам нужно идти не так быстро, — сказала она.

— Вы способны видеть их? — спросил Керзон. — Через эти очки?

Эмили кивнула.

— Я смазала стекла маслом, которое миссис Фленсинг дала Брэнуэллу. Оно позволяет… видеть больше. — Полдюжины призраков — нет, не меньше дюжины — следовали за ними по западной дороге, но двигались довольно медленно. Эмили подняла руку и прикоснулась пальцем к оправе. — Не хотите взглянуть сами?

— Моего единственного глаза только-только хватает, чтобы видеть обычный мир. Так что за оккультными явлениями придется следить вам. — Он на ходу повернулся и посмотрел на Эмили. — Вы нарочно выманиваете их за собою? Зачем?

Она вздохнула, отметив про себя, что этот выдох не достанется призракам.

— Минерва сообщила нам, через ваши птичьи кости, что в ходе жертвы должно быть всесожжение мертвых. Это они и есть.

— Ах! — У Керзона явно полегчало на душе. — Сознаюсь, я боялся, что это будет кто-то из нас.

И вы не допустили бы, чтоб эта участь постигла меня, мысленно добавила она.

— А сама жертва, — поспешно добавила она, хлопнув себя по раздутому карману пальто, — здесь.

Порыв ветра колыхнул вереск на склоне холма, Эмили схватилась за шляпу, но когда она оглянулась, немного растянувшаяся вдоль дороги цепочка несуразных фигур все так же следовала за ними.

— Они ведь легко воспламеняются, бедняги, — сказала она с неожиданной для самой себя ноткой меланхолии.

Страж порывался прибавить ходу, да и Керзон, хотя и знал теперь, почему они идут необычно медленно, то и дело с тревогой поглядывал на темнеющее небо, но Эмили внимательно следила за тем, чтобы они не отрывались от тянувшихся за ними духов и те могли ощущать ее присутствие. Керзон время от времени поправлял лямки рюкзака.

Эмили расстраивалась от мысли о том, что они даже таким неспешным шагом скоро доберутся до Понден-кирк, и ласково прикасалась к тугому свертку в левом кармане пальто. Здесь так много прекрасных стихов Энн, думала она, и половина романа несчастного Брэнуэлла, который, независимо от литературных достоинств, неоценимо дорог ему. И мой незавершенный второй роман, основанный на ужасных событиях последнего года! Я ведь даже не придумала еще, как он будет заканчиваться… может быть уже сегодня я буду знать, какого рода финал сгодился бы для этой книги.

Керзон, похоже, заметил, как она прикоснулась к карману и уловил изменившееся всего на миг выражение ее лица.

— Полагаю, — деликатно сказал он, — мне не следует знать, какого рода будет ваша жертва.

— Определенно нет.

Глядя на ходу по сторонам через очки, Эмили видела несуразные фигуры, неуклюже спускавшиеся по склонам ближайших холмов. Страж тоже увидел их и зарычал.

Она щелкнула языком, приказывая собаке замолчать.

— Еще прибавились? — спросил Керзон, перехватив поудобнее свою палку.

— Да. Такое впечатление, будто собираются кланы.

— Возможно, они чувствуют, что вы несете… исход.

Она взглянула на чеканный профиль Керзона. Он мог покинуть Хоуорт минувшей ночью, думала она. Но остался и сегодня отправился в этот поход, считая, что его жизненным предназначением может быть выполнение требований богини. А прямо говоря: покончить с напастью на этой земле… спасти мою семью… спасти меня.

— Рукописи, — сказала она.

— Ах… — отозвался он, сразу поняв все. — Вы возлагали на них надежды?

— Да… какими бы они ни были на самом деле.

— Я сожалею… — Он упорно вглядывался единственным глазом в неровный горизонт впереди. — Конечно, нет никакого смысла убеждать вас, что вы напишете еще.

— Никакого, — согласилась она.

Она не могла сказать, то ли сама приняла сторону, то ли Страж повел ее в обход, напрямик через пустошь, подальше от стоячего камня под названием Боггартс-грин. Она не смогла пройти мимо, не взглянув на него, и сейчас он показался выше, чем помнился.

Еще с час они шли на запад по протоптанным в незапамятные времена овечьим тропам и по склонам холмов, стараясь не показываться на вершинах. В этот пасмурный день, даже сквозь очки, смазанные неведомым составом, безлюдные пустоши мало отличались о того, что Эмили видела почти ежедневно, однако нет-нет да попадались то каменные ограды старинного вида, пересекавшие склоны там, где их вовсе не было, то выводок кроликов, которых не оказывалось, когда она смотрела на то же место, подняв очки на лоб, а на нескольких вершинах холмов, где, как она знала, вовсе не было растительности, напротив, росли деревья.

Она не раз подумывала о том, что неплохо бы передохнуть, но Керзон шел ровным шагом, хотя, как прикинула Эмили, его груз — четыре галлона масла — должен был весить двадцать пять-тридцать фунтов. Когда путь вынуждал их подниматься на гребни, все трое смотрели по сторонам, но природный пейзаж лишь изредка нарушали возвышавшиеся вдалеке стоячие камни, отчетливо вырисовывавшиеся на фоне низкого свинцово-серого неба.

На одном из таких возвышенных мест Страж вдруг остановился и напрягся, глядя на север. Керзон и Эмили уставились туда же.

— Вот чудеса! — побормотал Керзон. Холодный ветер сбросил пряди черных волос ему на лицо, и он нетерпеливо отбросил их назад. — Что там творится?

С того места, куда они поднялись, Эмили видела гребень холмов на пару миль дальше; там вниз по склону, кажется, довольно быстро, двигалось с полдюжины точек. Она подняла очки на лоб — зрелище не изменилось.

— Штук шесть, — сказала она, — в паре миль отсюда. Похоже на бегущих больших собак.

— Срочно найдите нам глубокую и узкую долину, — сказал Керзон. — По этой местности они, даже охотничьим аллюром, доберутся сюда не быстрее, чем за пять минут.

Эмили быстро прикинула. Немного южнее того места, где они находились, протекал Дин-бек, и она точно помнила, что сразу за ручьем есть овраг, заросший ольховником.

— Сюда! — указала она и, убрав в карман очки, мешавшие видеть реальность, побежала по каменистому склону вниз, прочь от приближавшихся тварей, которые, говорила она себе, не могли быть не кем иным, кроме как вервольфами. Керзон бежал по пятам за нею, Страж держался слева; что делали призраки, она не знала, так как не решалась оглянуться.

Она не обращала внимания на усиливающуюся боль в коленях и даже перепрыгнула через низкую стенку, сложенную из дикого камня, не отстав от Стража, тогда как Керзону пришлось остановиться, чтобы перебраться через нее. Конечно, он был обременен тяжелым рюкзаком, но в этот холодный пасмурный день Эмили снова почти явственно слышала дикую атональную музыку вересковых пустошей, сделавшуюся пронзительной, извещавшую о смертельной опасности, и чуть ли не пританцовывала на бегу.

Они пробежали через шестифутовую полосу быстро бегущей воды, которая и была этим самым Дин-беком, и Эмили крикнула:

— Проточная вода… она их остановит?

— Это… им… один прыжок… — пропыхтел Керзон и оглянулся. — Где этот проклятый овраг?

— Сюда, — ответила Эмили и указала на небольшую ольховую заросль, скрывавшую вход в расщелину.

Буквально через полминуты они проломились сквозь ветви и скатились по крутому склону. Овраг оказался не более пятнадцати футов шириной и довольно глубок — стоя среди камней, рассыпанных по дну, Керзон примерно на фут не доставал головой до верхнего края.

Он торопливо прошел по оврагу около десяти ярдов, а там снял с плеч и осторожно поставил наземь рюкзак, извлек оттуда две увесистые стеклянные бутылки и вручил их Эмили. Потом достал еще две и объемистый жгут сухих чистых стружек. Открыв одну из бутылок, он плеснул ароматического лампового масла на край жгута, быстрым движением закупорил ее и, держа в руках оба сосуда, начал карабкаться вверх по склону туда, где из земли торчали обнаженные древесные корни.

— Тащите их сюда, скорее! — крикнул он, не оборачиваясь.

Эмили села на землю спиной к склону и, прижимая бутыли к груди и с отчаянной силой отталкиваясь каблуками, поползла вверх. Страж, не обремененный грузом, мгновенно взлетел вверх по крутому склону.

Керзон пристроил свои две бутылки между корнями, образовывавшими надежные петли, быстро наклонился, забрал ношу у Эмили и тоже закрепил их среди подходящих корней.

Потом он съехал обратно на дно промоины и отнес рюкзак и стружки на несколько ярдов вверх; Эмили и Страж тут же подошли к нему.

Керзон, присев на корточки, снова полез в рюкзак. Оттуда он извлек внушительный кремень и короткую стальную полоску, закругленную на конце, положил их поверх стружек и в довершение всего вынул два кремневых пистолета.

Эмили вынула из кармана пальто собственный пистолет.

Керзон несколько принужденно улыбнулся и отодвинул полу пальто, продемонстрировав две рукояти ножей, торчавшие из привешенных к поясу ножен.

— Свинец и ржавчина с колокола? — спросил он, взглянув на ее оружие.

Она кивнула и, указав на пистолеты, лежавшие поверх рюкзака, в свою очередь, спросила:

— Серебро?

— Нет, обычный свинец. Но он убавит им прыти. Возьмите-ка, — добавил он, вынув из ножен один из ножей с раздвоенным клинком и протягивая ей. — Они поднимут шум, когда доберутся до нас.

«Кому, как не вам, знать их», — подумала Эмили. Она посмотрела вдоль оврага, сквозь ветки ольх, на истоптанный участок склона, где они спустились к ручью. Оттуда они и появятся, сказала она себе.

Страж и Керзон непоколебимо стояли по сторонам от нее, в одной руке она держала нож, в другой пистолет, и ее сердце часто колотилось, практически совпадая в ритме с почти явственно слышимой музыкой пустошей.

А потом, вроде бы в том же самом ритме, совсем рядом взвыли вервольфы, уже приближавшиеся к краю оврага. Керзон упал на колено и, ударив огнивом по кремню, осыпал пучок стружек множеством искр.

Эмили услышала топот лап по земле, и в овраг тяжело съехали по склону две твари.

На мгновение ей показалось, что туши со вздымающимися от тяжелого дыхания боками заполнили пространство между наклонными стенами ущелья — собаки, похожие на больших бульмастифов, с блестящими черными глазами, широко расставленными на тупых мордах, с оттянутыми назад черными губами, обнажавшими длинные клыки, с мускулами, перекатывающимися под клочковатой шерстью, и резким металлическим запахом, который здесь, даже на холодном ветру, ощущался сильнее, чем на кухне приходского дома в прошлом году.

Вервольфы с воем бросились вперед между валунами, загромождавшими дно оврага.

Не поднимаясь с колен, Керзон схватил оба пистолета и разрядил их в широкие оскаленные морды. В следующий миг он бросил пистолеты и вскочил на ноги, держа в одной руке нож-диоскуры, а в другой — горящий факел из стружек.

Оба зверя тут же утратили прыть и замотали головами, стряхивая кровь с раненых морд. Эмили увидела, как вслед за первой парой, разбрасывая комья грязи, в овраг ворвались, еще несколько тварей, и подняла оружие, но Керзон схватил ее за руку.

— Стреляйте вверх! — рявкнул он. — Разбейте бутыль с маслом!

Она не стала тратить время на кивок, а сразу повернулась и, держа пистолет над головой, воткнула в землю нож и подтянувшись на нем и полезла по крутому склону. Почти достав до края оврага, она все же оглянулась.

Вервольфы могли протиснуться в узкую расщелину не более чем по два, и Керзон, судя по всему, уже убил своим раздвоенным ножом одного и ослепил второго, и сейчас следующая пара изготовилась перепрыгнуть через своих поверженных собратьев, но вынуждена была уворачиваться от выпадов и взмахов оружия Керзона. А рядом с ним Страж яростно лязгал зубами, стараясь ухватить головы и лапы.

Эмили поспешно оценила расположение бутылей, выставленных среди корней вдоль края склона, перебралась на фут дальше, чтобы все сосуды оказались для нее на одной линии, потом подняла пистолет, навела прицел на ближайшую бутылку и нажала на спуск.

В следующий миг грохот выстрела сотряс воздух, в овраг струей полилось масло и посыпался град стеклянных осколков. Керзон бросил горящий жгут стружек под ноги сгрудившимся оборотням, схватил Стража за ошейник и поспешил отбежать.

Пламя, громко ухнув, взвилось вверх, обдав Эмили жаром, и она съехала вниз по склону. Шляпу она где-то потеряла, а пистолет бросила, чтобы погасить затлевшие волосы.

Вервольфов охватило пламя. Двое, оказавшиеся в самом яростном огне, попытались забраться по склону, но свалились обратно, еще один кинулся было на Стража, но рухнул среди камней, когда Эмили сбоку вонзила диоскуры ему в шею. Нагнувшись, чтобы извлечь застрявший нож, она обожгла руку загоревшейся шерстью.

Страж уже метнулся мимо нее и вонзил зубы в горло другому горящему оборотню, который ухватил Керзона зубами за руку, и, стоило ему выпустить человека, чтобы попытаться схватиться с мастифом, как Керзон ударил его ножом в грудь. Все трое застыли, но Керзон и Страж тут же поднялись на ноги.

Керзон подскочил к одному из горящих вервольфов, который катался по галечной россыпи, пригнулся к нему, прикрывая лицо одной рукой, и когда живой факел извернулся, открыв на мгновение горло, глубоко всадил туда нож и тут же отскочил, хлопая себя по боку, чтобы погасить затлевший рукав.

Потом он взглянул на оставшегося, покачал головой, наклонившись, поднял с земли булыжник размером с хорошую дыню и метко швырнул ее в скалящуюся морду. Голова разлетелась, будто от взрыва.

— От этого ему не излечиться, — пробормотал он, тяжело дыша, и отвернулся.

Тот оборотень, которого Керзон ослепил, полоснув диоскурами по глазам, смог отползти назад до середины оврага и рухнул, весь охваченный пламенем. Керзон переступил через несколько горящих или окровавленных тел к очередной твари, скребущей ногами по гальке, прикончил ее еще одним большим камнем и поспешил туда, где стояли Эмили и Страж.

Эмили указала на его руку — пальто было порвано, и сквозь прореху виднелась окровавленная рубаха.

— Не забывайте: на мне все быстро заживает, — сказал он.

— Но вас укусили…

Керзон прикрыл глаз на секунду и опять посмотрел на нее.

— Эмили, я ведь и так один из них.

— О, ну конечно…

— Ну, здесь мы закончили.

Она кивнула. Обожженная рука ныла, запах горелых шерсти и плоти вынуждал дышать открытым ртом. Все эти мертвые существа, думала она — мужчины; один из них, вероятно, Адам Райт, которого я невесть сколько раз встречала в церкви. Может быть, тот самый, которого я убила, спасая Стража. У Райта была дочь, полноватая девушка, некоторое время (недолго), посещала церковную школу — не могла ли и она оказаться среди них?

Эмили чувствовала лишь… как и в ту минуту, когда плетеное изваяние Минервы впервые прикоснулось к ее руке, в прошлом году… смутное ощущение верности, закономерности происходящего.

В небе вспыхнула молния, через секунду раскатился гром, и сразу же по непокрытой голове Эмили, по камням и по дымящимся трупам застучал дождь.

Она аккуратно убрала диоскуры в карман пальто и оглянулась на северный склон.

— Надо побыстрее вернуться на тот берег Дин-бека и отыскать моих бедненьких заблудших призраков.

Пара лошадей, осторожно переступая по уложенным поперек уклона рядам брусчатки, осторожно поднималась по крутой главной улице, и опущенные тормозные башмаки экипажа щелкали, как медленный метроном, соскальзывая с приподнятого края каждого мокрого от дождя камня. Крыша кареты-кларенса начала подтекать, и Эван Солтмерик пригнулся на переднем, обращенном назад сиденье и нахлобучил шляпу. Преподобный Фарфлис сидел напротив него, положив подбородок на гнусный кожаный саквояж, который держал на коленях. Священник был небрит; светлые, как солома, волосы прилипшими прядями лежали на его лбу. Рядом с каждым из них сидели еще два человека, младшие члены ордена Косвенных, выбранные в эту экспедицию за грубую и устрашающую внешность, а не за святость или какие-то другие достоинства.

Солтмерик был в очках с простыми стеклами, смазанными маслом для открытия незримого. Выглянув в окно исхлестанной дождем кареты, он увидел несколько быстро двигавшихся куда-то фигур в плащах. Определенно, не призраков — слишком уж они были материальны.

— Это обычная активность? — осведомился Фарфлис.

Солтмерик пожал плечами.

— Могу сказать только, что это обычные живые.

— Здесь должен обретаться внушительный контингент неживых. Откройте глаза пошире.

Солтмерик пожал плечами. Он уже не раз слышал это требование, но сегодня оно заставило его подумать о голове в саквояже. Он вспомнил, что ее немигающие глаза походили на очищенные крутые яйца.

И ему хотелось оказаться сейчас где угодно, только бы не здесь.

Они покинули Лондон восемнадцать часов назад и сейчас ехали в четвертой по счету карете, и от них всех одинаково воняло потом, мокрой одеждой и еще и тушеной свининой — из саквояжа.

Саквояж хрустнул, и Солтмерик, вскинув глаза, увидел, что его бока между бледными руками Фарфлиса вздулись. Двое младших участников посмотрели туда же и переглянулись.

— Как вы думаете, она… бодрствует? — спросил Солтмерик и мысленно продолжил: и сознает мое присутствие… здесь?

Фарфлис покачал головой.

— В отрыве от тела, обеспечивающего жизнь? Не могу представить себе такого.

Солтмерик уставился в сторону, живо вспоминая, как в прошлом году выкатил ужасную голову из саквояжа после схватки на кухне дома священника, а потом закатил обратно после того, как убил миссис Фленсинг и запер в голове ее дух. Если она обладает разумом, находясь там, понимает ли она, что не кто иной, как Эван Солтмерик, несет ответственность за ее нынешнее жалкое состояние? Догадывается ли она, что ее вот-вот вышвырнут и из этого гротескного предмета и она перейдет в бестелесное призрачное состояние?

Все эти усилия были предприняты для того, чтобы могли наконец соединиться две ипостаси двуединого бога Косвенных, разделенные и убитые в прошлом столетии, — бог-женщина, лишенный головы, был заключен под камень в церкви Хоуорта, а мужская половина лишь недавно смогла обрести живое тело.

И преподобный Фарфлис, похоже, не радовался приближению неминуемого апофеоза. Одно дело с нетерпением ждать пришествия бога, который изменит мир, но совсем другое — столкнуться с перспективой того, что этот переворот произойдет сегодня, в ближайший час.

Солтмерик посмотрел на свою собственную правую руку и в очередной раз вспомнил, как вогнал двойной клинок ножа в горло миссис Фленсинг. Жаль, думал он, что я не католик, который может исповедаться, или не еврей, чьи грехи отпускаются в Йом-Кипур.

— Где эта церковь? — спросил Фарфлис.

— В самом конце этой улицы, — ответил Солтмерик, — на вершине холма.

— Полагаю, — сказал Фарфлис, как будто стесняясь собственных слов, — что сообщение о расколовшемся камне заслуживает доверия?

— Наш местный представитель, Райт, клянется в этом.

— Трещина не могла появиться от… перепада температуры?

— Он написал, что камень раскололся точно посередине.

— А-а… В таком случае, — вяло сказал Фарфлис, откинувшись на спинку сиденья, — счастливый день наконец-то наступил.

Эван Солтмерик тоже откинулся на сиденье. Вода капала на поля его шляпы, а тормозные башмаки, приделанные к задней оси, тарахтели, как трещотка, по неровной брусчатке.

Глава 17

Энн и Шарлотта, стоя возле открытой парадной двери приходского дома, смотрели на церковь, находящуюся по другую сторону кладбища. По мощеной дорожке, начинавшейся сразу от подножия крыльца, барабанил дождь, вздымая текущие вдоль мостовой волны тумана. Отец велел девушкам оставаться дома и следить за Брэнуэллом, но они обе надели пальто и обулись в уличные башмаки.

— Он взял пистолет, — сказала Шарлотта, — и Эмили с мистером Керзоном должны вернуться засветло.

— Но ведь он ничего не может сделать, — ответила Энн. — Почему он решил ждать в церкви, а не здесь? — Она посмотрела на темное небо. — Я возьму зонтик.

— Он будет недоволен, если ты ослушаешься его.

— Ну и что?! В церкви холодно, сквозняки. Он там замерзнет. Я хотя бы отнесу ему горячий чайник.

— Ладно… это сделаю я. А ты останься здесь и…

Энн схватила сестру за руку: со стороны главной деревенской улицы выполз закрытый экипаж, и через колеблющуюся завесу дождя она увидела, как двое, нет, четверо мужчин выбрались оттуда и торопливо направились к церкви.

— Ты видела? — спросила Энн. — У одного из них то ли чемодан, то ли сумка. Это же голова чудовища!

И, не дав себе труда дождаться ответа сестры, Энн повернулась и умчалась в кухню, где схватила со стола два заранее приготовленных импровизированных диоскура, которые Табби сделала из своих кухонных ножей, связав их прочным шпагатом.

Вернувшись на крыльцо, она сунула один из них в руку Шарлотте и похлопала себя по карману, чтобы удостовериться, на месте ли те высушенные пальцы, которые утром дала ей Эмили.

В следующее мгновение она уже сбегала вниз по ступенькам; Шарлотта поспешила за нею. Пока они, топая по лужам, добежали до бокового входа в церковь, обе успели промокнуть, и Энн, прежде чем рывком открыть дверь, отбросила со лба волосы, с которых стекала вода.

Еще ничего не видя в темном помещении, она услышала громкий крик отца:

— Энн! Шарлотта! Немедленно домой!

Сестры застыли на месте. Буквально через секунду их глаза привыкли к темноте, Энн увидела, что отец стоит на амвоне в правой части алтаря лицом к четверым мужчинам, приехавшим в карете. Потом она разглядела, что он держит в руке поднятый пистолет, нацеленный на вошедших.

Она стиснула в руке слишком толстую, неудобную рукоять, получившуюся из двух, сделала шаг вперед — и тут ее толкнуло в спину, и она упала боком в проход между рядами. Почти одновременно с нею Шарлотта упала в соседний проход, и ее нож загремел по каменному полу.

Энн перекатилась, села и увидела спину Брэнуэлла, стремительно удаляющуюся по проходу в сторону алтаря.

— Брэнуэлл, — выговорила она, — подожди, мы…

Но стоило ему на ходу обернуться и взглянуть на нее, как слова застряли у нее в горле. По выражению лица, по походке и осанке она поняла, что в этом теле обретается вовсе не ее брат. Кровавое пятно на повязке, охватывавшей голову, сделалось больше, чем вчера; и Брэнуэлл каким-то образом успел сменить пижаму на шерстяные брюки, теплое пальто и высокие башмаки.

Пол сотряс тяжелый удар.

Энн поднялась на ноги и, держа перед собою нож, боком поспешила между сиденьями к четырем незнакомцам, стоявшим в центральном проходе. Шарлотта двигалась возле нее, в соседнем ряду.

Все четверо незнакомцев повернулись к сестрам, как только те вошли в церковь, и теперь, в сером свете, вливавшемся в дверь за ее спиной, она отчетливо видела их. Один из приезжих, лет тридцати от роду, светловолосый и с воротничком священника поверх черной рубахи, держал в руке большой кожаный саквояж. Двое походили на наемных рабочих, а вот увидав четвертого — круглолицего невысокого молодого человека в очках и шляпе-цилиндре, Энн ахнула. Это он шесть месяцев назад ворвался к ним в кухню вместе с миссис Фленсинг, а потом, в ту же ночь, несомненно, он же убил ее.

Сейчас он вынул из-под пальто пистолет и направил его на сестер, стоявших совсем рядом, в узких проходах между сиденьями.

Молодой священник хлопнул в ладоши, повернулся к алтарю и сказал, повысив голос:

— Бронте! Бросьте оружие, или мистер Солтмерик будет вынужден застрелить этих женщин!

— Это его дочери, — подсказал Солтмерик. Его рука, державшая пистолет, заметно дрожала.

— Ваших дочерей! — еще громче сказал священник.

Энн посмотрела в сторону алтаря. Ее отец опустил пистолет. Брэнуэлл, вернее его тело, уже вскарабкался на кафедру и теперь смотрел на всех остальных с высоты в добрых шесть футов.

Он распростер руки и начал громко декламировать на незнакомом Энн языке.

И опять что-то тяжелое ударило в пол, и четверо пришельцев поспешили к алтарю, на ходу оглядываясь в явной тревоге.

Брэнуэлл все громче произносил чужеродные слова, раскатывавшиеся эхом между балками, пересекавшими свод высокого потолка, и Энн услышала, как что-то зашуршало, будто по полу волокли тяжеленную купель для крещения, — и она поняла, что это не что иное, как новый камень, только что изготовленный Джоном Брауном, сползает со старой треснувшей плиты, поверх которой он был положен два дня назад.

Затем с громким скрежетом из центрального прохода в нескольких ярдах перед Энн появился неровный серый прямоугольник, сначала один край его поднимался, приближаясь к ней; вскоре предмет встал вертикально, и она увидела на его поверхности бороздки — знаки огамической письменности.

Это была половина опять явившейся свету расколовшейся каменной плиты, поднимаемая какой-то скрытой под нею силой.

Порыв холодного воздуха, несущего густой запах смолы и затхлой воды, обжег глаза Энн, взметнул мокрые волосы, и она подалась назад.

Здоровенный камень упал, размозжив края сидений перед Энн, и она ахнула, увидев, что из ямы стало выбираться большое, покрытое коркой глины животное, пролежавшее там более полутора веков.

Под плотно свалявшимися слоями серой шкуры напряглись мышцы; Энн увидела передние лапы, похожие на дубовые сучья, когти, крошащие камень на краю дыры, а потом, когда существо поднялось над полом, разглядела и густую щетину, стоявшую дыбом вдоль хребта, и ребра толщиной с ее запястья, различимые сквозь пятнистую шкуру, но не могла со своего места разглядеть, имелась ли над раскачивавшимися из стороны в сторону широкими плечами голова.

Все так же стоявший на амвоне отец Энн поднял пистолет. Прогремел выстрел, не причинивший твари ни малейшего вреда, но светловолосый священник повернулся и ударил Патрика в лицо. Тот отлетел к стене и упал, и Энн уже не видела отца.

Брэнуэлл выкрикнул приказ, и молодой священник расстегнул свой объемистый саквояж и запустил туда обе дрожащие руки, когда же он выпрямился и саквояж упал, в руках у него была большая безволосая звериная голова, больше его собственной, с высоким округлым черепом, моргающими белыми глазами и коротким рылом над вялой пастью, из которой торчали внушительные клыки.

И эта голова отчаянно дергалась у него в руках.

— Она сопротивляется! — крикнул священник. — Она не хочет уходить!

— Заставь! — рявкнул Брэнуэлл.

Зверь из-под камня поставил передние лапы на церковный пол, откинул торс назад и из обрубленного горла вырвался гулкий рев.

Энн заставила себя перевести взгляд с чудовища и священника, который находился ближе всех к нему, на Солтмерика. А тот не сводил глаз с твари, стоявшей в дыре посередине центрального нефа церкви, и медленно пятился, пока не споткнулся о край амвона и не сел на него. Оба мужчины простонародного вида, сопровождавшие главарей, стояли на коленях у алтаря и, по-видимому, молились.

Пистолет выпал из внезапно ослабших пальцев Солтмерика, и Энн двинулась к алтарю, ловко перескакивая через лавки.

Эван Солтмерик с ужасом смотрел на существо, являвшееся половиной его двуединого бога. Преподобный Фарфлис, державший обеими руками кошмарную голову, оглянулся на него и прохрипел:

— Помогите, чтоб вам пропасть! — Но Солтмерик испуганно пятился все дальше, потому что сквозь покрытые маслом очки видел лицо Фарфлиса изможденным, морщинистым и изуродованным множеством невообразимых грехов.

Фарфлис плюнул и вновь повернулся к чудовищу. Он приподнял повыше безволосую дергающуюся голову, и передние ноги чудовища поднялись, чтобы взять ее. Оказалось, что широкие лапы заканчивались толстыми пальцами. Они крепко обхватили голову, а та быстро открывала и закрывала пасть, и можно было понять, что обитающий в голове дух женщины, которую убил Солтмерик, испытывает самый большой страх, на который способен.

Зверь поднял голову, сжимая ее пальцами, толстые ноги согнулись, расставив суставы в стороны, лапы, похожие на человеческие руки, развернули голову мордой вперед и опустили на плечи. Челюсти продолжали спазматически открываться и закрываться, но уже заметно медленнее.

Солтмерик заметил, что одна из сестер Бронте перелезла через несколько рядов скамеек и стояла теперь на одной из них всего в нескольких ярдах от обретшего цельность волкоподобного чудовища. В левой руке она держала что-то, похожее на две черные палочки — и вдруг она резко взмахнула рукой.

И чудовище метнулось вперед и сокрушительно ударило преподобного Фарфлиса под ложечку. Вновь обретенная голова взметнулась на жилистой бычьей шее — глаза вдруг почернели и обрели глянцевый блеск, и сквозь очки Солтмерик увидел, как дух миссис Фленсинг извергся из звериной пасти. Невесомый дух прокатился по полу, а потом, дергая бесформенной головой, поплыл к двери ризницы. Солтмерик отступил в сторону, страшась даже мысли о том, что может случайно привлечь к себе бессмысленное внимание призрака.

А девчонка Бронте перескочила через последний ряд скамеек — Солтмерик разглядел теперь, что в правой руке она держит нож, подозрительно похожий на диоскуры, — и бросилась бежать туда, где под стеной все еще лежал ее отец. Вторая девчонка, с таким же ножом, бежала по боковому проходу.

Парень Бронте, несомненно, одержимый второй составляющей бога, громко топая, сбежал по лесенке с кафедры и поспешил к чудовищу, которое все еще стояло задними ногами в яме. А оно пошевелило плечами, разогнув туловище, отстранилось от обмякшего неподвижного тела Фарфлиса и, протянув массивную лапу, прикоснулось к забинтованной голове молодого человека.

Та из девчонок Бронте, что находилась около отца, взвыла и швырнула нож; Солтмерик не смог понять, в какую из находившихся перед нею фигур она целилась. Но так уж получилось, что вертевшиеся в воздухе лезвия зацепили плечо ее брата, и тут же Солтмерик увидел, как сквозь разрезанную одежду проступила кровь.

Молодой человек бросил на сестру холодный презрительный взгляд и, подойдя к зверю, перекинул ногу через его спину, поерзал и устроился верхом на боге-вервольфе, вцепившись руками в жесткую шерсть. Зверь присел и в следующий миг одним прыжком вынесся из ямы, перемахнул через скамейки и оказался в боковом проходе, стукнувшись о стену и случайно задев и сбив с ног вторую из сестер Бронте. Еще в два скачка создание и его седок оказались у открытой боковой двери, седок пригнулся, и оба скрылись из виду.

Оба приспешника, которых Фарфлис привез из Лондона, оказавшиеся совершенно бесполезными в развернувшихся событиях, ошалело посмотрели на Солтмерика, одну из Бронте, склонившуюся над отцом у алтаря, и пустились бежать по боковому проходу. По пути они осторожно обогнули вторую сестру и, боязливо выглянув за дверь, со всех ног бросились к уходящей вниз главной улице.

Солтмерик встал и поспешил туда, где лежал, привалившись к стене, старый священник, преподобный Бронте. Когда он потерял цилиндр, Солтмерик даже не заметил; смазанные маслом очки он сдвинул прямо на шевелюру.

— Энн, — сказал старик, — где Шарлотта?

— Я здесь, — отозвалась вторая сестра. Она, прихрамывая, взошла на алтарное возвышение и недовольно посмотрела на Солтмерика. — Что вы еще задумали? Вы же собирались стрелять в нас.

Тот не был уверен, что в состоянии нормально говорить, и лишь отрицательно мотнул головой. Девица, оказавшаяся Шарлоттой, все еще держала в руке оружие, похожее на самодельный нож-диоскуры, недвусмысленно направив острия в его сторону.

— Вы хотите сделать нам еще какое-нибудь зло?

— Нет, я никогда… — Солтмерик снова мотнул головой и повернулся к Энн. — Какое ужасное чудовище! А как вы ловко его на Фарфлиса нагнали! Как…

— Валлиец завладел телом Брэнуэлла, — резко перебил его Патрик Бронте. — Он отправился, чтобы завладеть вашими расписками и — а-ах! — полностью воссоединиться со своей возрожденной сестрой в том… — Он закашлялся и тут же, не дав себе отдышаться, продолжил: — В том первобытном языческом святилище. — Он с немалым усилием поднялся на ноги, и даже в тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь цветные витражи, Солтмерик разглядел, что один глаз старика окружен синяком и быстро заплывает.

— Нет-нет, я совершенно этого не хотел, — затараторил Солтмерик. Теплое пальто тяжело лежало на его плечах, но под взглядом Шарлотты он ежился, будто был голым. — Если бы я знал… Да поможет мне Бог!

Шарлотта и не подумала опустить свои связанные ножи.

— Мы могли бы… — сказал Бронте, откашлялся и начал по-другому: — Я слышал, что снаружи подъехал экипаж. На пустошах от него никакого проку, но мы могли бы выпрячь лошадей. Я могу доехать до Понден-кирк и остановить их.

Солтмерик изо всех сил старался, чтобы на его напряженном лице не отразились неверие в успех этой затеи и жалость к старику.

— Папа, — сказала Шарлотта, наконец-то переведя взгляд с Солтмерика на отца, — там же нет седла, и…

— Зато есть подпруга с чересседельником и поводья. Удержусь как-нибудь.

— К тому же, — сказала Энн, тяжело дыша и определенно изо всех сил стараясь не нагрубить, — даже при такой дурной погоде и по нашим диким местам этот демон — вы его видели, папа? — наверняка преодолеет три мили до Понден-кирк раньше, чем вы проедете одну. Вы ушиблись, вам необходимо лечь.

Солтмерик вдруг вспомнил о волшебной роще, mundus locus, которую однажды в подробностях описала ему миссис Фленсинг, с арками, ведущими в места силы.

— Я… — начал он.

У него перехватило горло раньше, чем он перешел к сути своей мысли. Очень уж он боялся того, что намеревался предложить.

Старик и его дочери выжидающе уставились на него.

— Я слышал, — снова заговорил Солтмерик, с трудом выдавливая из себя слова, — что где-то, совсем недалеко отсюда, есть друидский стоячий камень под названием Боггартс-грин…

— Это в миле к западу, — сказал неодобрительным тоном старик Бронте.

— К западу… конечно… Ну, я… думаю… я знаю, как быстрее попасть к Понден-кирк.

Младшая из дочерей, Энн, подошла к нему и посмотрела ему в лицо; он отвел глаза, и она отвесила ему пощечину.

— Смотрите мне в глаза, — потребовала она и, встретившись с ним взглядом, продолжила: — Как вас зовут?

— Эван Солтмерик, мисс, — покорно ответил он.

— Эван Солтмерик, вы отрекаетесь от сатаны и всех дел его?

— Я… Что? Так полагается говорить при крещении, да? — Она снова замахнулась, и он быстро продолжил: — Насчет сатаны я ничего не знаю, мэм. Но отрекаюсь. — Он махнул рукой в сторону распростертого возле дыры в полу тела Фарфлиса. — Честно, мэм, отрекаюсь от всех этих треклятых штук.

— А как насчет вашего участия во всем этом? Я заставила чудовище прыгнуть на вашего Фарфлиса, взмахнув двумя отрезанными пальцами той женщины, которую вы убили в прошлом году.

Солтмерик густо покраснел, но заставил себя не отводить взгляд.

— Отрекаюсь, — сипло выговорил он.

— И, несомненно, вы получите свое покаяние, — сказала девушка и отошла.

«Боюсь, что и впрямь получу», — подумал Солтмерик, вспоминая то, что миссис Фленсинг говорила о том, как входить в mundus locus: для этого нужно определенное сопровождение.

— Э… мне понадобятся эти пальцы.

Шарлотта что-то прошептала, явно возражая, но Энн сказала вслух:

— Я бросила их там. — И побежала по разоренному среднему нефу. Возле ямы она остановилась, бросила короткий взгляд в широкий пролом в полу, нагнулась и взяла те самые черные палочки, которые Солтмерик уже видел у нее.

В следующий миг она снова была рядом с ним, протянула ему два высохших пальца и отступила назад, вытирая руку о пальто.

— Вы можете быстро провести меня на Понден-кирк?

Солтмерик кивнул, но отец возразил:

— Туда должен идти я. Я привез Валлийца в Англию, и если кто-нибудь может совладать с ним, то только я.

— В таком случае надо поторопиться, — сказал Солтмерик. Он сунул пальцы в нагрудный карман рубашки, под пальто, и быстро пошел к открытой боковой двери, слыша за собою шаркающие шаги старого священника.

— Папа! — в унисон воскликнули обе дочери, глядя в спины мужчинам, и тут же выбежали наружу, где продолжался дождь и гулял холодный ветер.

Карета с двумя впряженными лошадьми все так же стояла перед церковью, и священник заковылял туда.

— Я могу распрячь, — сказал он.

Но Солтмерик молча протянул руку в сторону Шарлотты, и после секундного колебания она дала ему искусно связанные вместе ножи.

Солтмерик вновь обогнал Патрика и попросту отрезал все постромки, после чего аккуратно положил ножи в карман пальто и снял хомуты.

Мокрые пряди седых волос Бронте прилипли ко лбу.

— Помогите мне сесть, — сказал он, и Солтмерик пригнулся и сцепил пальцы, изобразив подобие стремени. Энн и Шарлотта запротестовали, но старик поставил ногу на руки Солтмерика, и тот поднял его, чтобы он смог влезть на спину лошади, где сразу вцепился в хомут.

Солтмерик подошел к другой лошади, ухватился одной рукой за вожжу, другой за хомут, подпрыгнул, ловко подтянулся, перекинул ногу через круп лошади и вот уже сидел верхом, цепляясь за мокрую сбрую и гадая, долго ли он сможет так проскакать и не упасть.

— Молитесь за меня, — сказал он, посмотрев сверху на Энн, опустил на глаза смазанные маслом очки и вынул из кармана рубашки засушенные черные пальцы. Потом тяжело вздохнул, поднял их над головой, легонько помахал и крикнул в дождь:

— Миссис Фленсинг! Вы меня знаете. Подойдите.

Патрик Бронте и его дочери изумленно воззрились на него, а потом поспешно огляделись по сторонам, но ведь у них не было очков, смазанных составом, позволяющим видеть потусторонний мир, и они не могли увидеть несуразную фигуру, появившуюся из-за угла церкви и неуклюже, но все же быстро приближавшуюся к лошади, на которой сидел Солтмерик.

А тот прищурился, глядя сквозь очки на лошадиную голову; призрак словно запутался в уздечке. Солтмерик убрал пальцы обратно в карман рубахи.

Прямо из темени лошадиной головы поднялась рука, похожая на пучок увядших папоротников, за ней появился хрупкий перепончатый мешок, колышущийся под ударами дождевых капель. Потом вылезла еще одна перистая рука, и на этой руке дрожали на ветру два гротескно длинных пальца. Посреди мешка несколько раз открылось и закрылось отверстие, и Солтмерик понял, что призрак миссис Фленсинг пытается заговорить.

Что она могла пытаться сказать ему, своему убийце?

Вы, несомненно, получите свое покаяние, сказала ему Энн.

— Подожди! — простонал он призраку.

Потом он вытащил из-под ног длинные поводья, пожалев втуне, что не обрезал их покороче сразу. Заставив себя отвести взгляд от призрака, он повернулся к старику, сидевшему на лошади рядом с ним.

— Показывайте дорогу, — сказал он, сматывая болтающиеся вожжи.

Лошади легкой рысцой двинулись от церкви, мимо приземистой ограды, за которой сгрудились надгробные памятники. Солтмерик взглянул туда и поразился, не увидев среди деревьев ни одного из постоянно болтавшихся здесь призраков. Лишь рука только что освободившегося из чудовища призрака миссис Фленсинг держала повод лошади, и его уродливая голова виднелась между ее ушей.

Они миновали приходский дом, и Солтмерик выругался, разжал пальцы правой руки, отпустил продольный ремень, за который держался, сорвав с лица очки в масле, сунул их в тот же карман, где лежали высушенные пальцы, и вновь поспешно вцепился в тот же ремень. Лишившись возможности видеть призрак миссис Фленсинг, он теперь всматривался в дорогу перед собой. Через сотню ярдов она превратилась в извилистый глинистый пруд с берегами, покрытыми полегшей травой. В такую ужасную погоду было трудно различать ориентиры, тем более что у старика Бронте совсем заплыл один глаз.

— Вы знаете дорогу? — крикнул он ехавшему впереди священнику.

Бронте вместо ответа ударил свою лошадь каблуками в бока, она пошла галопом по лужам, за нею и вторая, и Солтмерику оставалось лишь стискивать зубы да терпеть грязь, непрерывно летящую ему в лицо из-под копыт передней лошади.

Проехав с милю, Бронте натянул поводья, перекинул ногу через спину лошади, сполз в грязь и тут же нетерпеливо обернулся к Солтмерику. На северной стороне дороги в огромной луже стоял высокий древний обелиск.

Солтмерик тоже соскользнул наземь, сделал успокаивающий жест Бронте, который нетерпеливо указывал ему на камень, и подошел к голове своей лошади. Там он достал из кармана очки и опять надел их.

Сквозь смазанные маслом мокрые линзы призрак миссис Фленсинг походил на раздавленное осиное гнездо, запутавшееся в пучке папоротника; но оно дергалось, словно от учащенного дыхания, и выбрасывало какие-то усики, скручивавшиеся и вновь разворачивавшиеся под дождем.

— Натяни решимость на колки![13] — выкрикнул Бронте.

«Найти свое покаяние…» — подумал Солтмерик и, протянув обе руки, взялся за это неприглядное создание и потянул.

Оно тут же отлепилось от лошади и прицепилось к его лицу, как липкая паутина. Нет, оно не прижало очки к носу, но голова, похожая на старый гриб-дождевик, заслонила ему все поле зрения; он выдохнул, звучно хэкнув, как после удара в живот, и никак не мог снова вдохнуть.

Извернувшись и наклонив голову, чтобы все же видеть камень, превозмогая удушье, он начал обходить его с дальней стороны, надеясь, что правильно восстановил в памяти давний рассказ миссис Фленсинг об этом mundus locus.

Два шага он почти пробежал…

…и как будто вошел сквозь невидимые ворота в большую заповедную рощу. Под ноги ему легла та самая обрамленная ивами дорожка, о которой рассказывала миссис Фленсинг. Он оторвал призрак от лица и швырнул его куда-то в тень между низко склонившимися ветвями, а потом несколько секунд просто стоял, согнувшись, упираясь руками в колени, жадно хватал ртом воздух и ошалело рассматривал невозможный пейзаж.

Здесь было заметно теплее, и умолк непрерывный шум дождя. Под ногами было сухо, путь тускло освещала луна, лучи которой тут и там пробивались сквозь лиственную крышу. Он успешно проник в mundus locus, но неестественный покой этого места лишь усугубил его тревогу. Он снял очки и засунул в карман, втайне понадеявшись, что, возможно, сейчас опять увидит ту же вересковую пустошь под проливным дождем, но перед глазами у него остались по-прежнему все та же дорожка и все те же ивы.

А прямо за спиной у него стоял Патрик Бронте. Старик потянул носом воздух, насыщенный запахом затхлой воды, и его здоровый глаз расширился, выдавая недовольство.

— Это дьявольское место, — сказал он.

— Так вы и гонитесь за дьяволом, — бросил, отдуваясь, Солтмерик. Он обернулся, посмотрел мимо Бронте, и лицо его похолодело, когда оказалось, что дорожка и ивы тянутся куда-то вдаль без всякого просвета. — Я думаю, нам следует поторопиться.

Он шел первым по извилистой тропе и всматривался на ходу в сокрытые мраком глубины за ивами, где возились и тарахтели невообразимые обитатели этих мест. Он оглянулся — Бронте следовал за ним, на ходу торопливо разматывая с шеи длиннющий шарф. Через несколько шагов старик наконец-то освободился от шарфа и бросил его на дорогу, пробормотав:

— Пожалуй, мне больше ни к чему таскать с собою саван.

Вскоре Солтмерик заметил на листьях, накрывающих тропу, отблески огней, и побежал вперед на этот свет, и вскоре, обогнув очередную купу деревьев, оказался на краю обширной поляны, которую описала ему миссис Фленсинг. Бронте вышел следом и ахнул.

Поляну, примерно сорока ярдов в ширину, освещали окружавшие ее горящие факелы. Неба здесь совсем не было видно за раскидистыми ветвями огромного дуба, массивный ствол которого занимал середину поляны и скрывал дальнюю ее часть. Ствол этот отнюдь не походил на дерево; его, скорее, можно было бы назвать древесным замком — он был испещрен множеством открытых арок, разделенных резными панелями, а над ними вздымались несколько ярусов балконов, терявшиеся из виду в кроне.

Около ствола, в простенках между арками, сидели кучки стариков и старух; к их запястьям и щиколоткам были привязаны цветные ленточки, тянувшиеся по утоптанной земле. Они, казалось, спали, но вскочили на ноги, как только Солтмерик и Бронте вышли на поляну.

— Я священника увидел в десять футов вышиной! — визгливо сообщил один из них. — И жонглера, что способен до луны достать рукой! — добавил другой.

Солтмерик сразу заметил, что у всех маленьких людей, даже женского пола, облаченного в изодранные платья и шляпки, имелись ножи в вязаных ножнах, подвешенных на лентах на тощих шеях. Он осторожно кивнул им, ведя Бронте по покрытой мелкими кочками земле поляны, и остановился в паре ярдов от изогнутой шероховатой стены дубового ствола. Маленькие человечки разбежались в стороны.

С того места, где стоял Солтмерик, были видны три широкие арки в стволе — одна прямо впереди и две под косыми углами. Из той, что была перед ними, начинался туннель, который, казалось, простирался намного дальше диаметра дерева и даже всей поляны, и Солтмерик решил, что пятно света в дальнем конце его было ярким солнечным днем; из арки слева от него вытекали завитки ароматного дыма, а справа доносился чей-то отдаленный смех.

Он повернулся к ближайшим из маленьких старичков, населявших этот mundus locus, и спросил:

— Которая арка ведет в Понден-кирк?

Малыши молча уставились на него, и Бронте пояснил:

— Большая черная каменная церковь с пещерой фейри у подножия.

— Это слева, это справа от Господнего пути, — сказал маленький человечек, убегая в вихре лент. Другой подал голос:

— Скажем, если догадались вы нам плату принести!

Из кучки малышей раздался выкрик:

— Мы, похищенные детки, любим косточки глодать.

— Одного из двух согласны мы свободно пропускать, — закончил другой голос.

Несколько малюток взялись за ножи, висевшие на шеях.

Солтмерик вдруг вспотел. Миссис Фленсинг ни словом не обмолвилась о том, что эти существа берут оплату за проход, и тем более о том, что они потребуют кости одного из путников!

Он всмотрелся в морщинистые лица, и на мгновение ему показалось, что перед ним действительно дети — с запавшими глазами, провалившимися щеками, но все не старше десяти лет. Он моргнул, и перед ним опять оказались потрепанные старые карлики.

Бронте, несомненно, посетило то же самое видение. Он отступил на шаг и поднес ко рту сжатый кулак.

— Те самые дети, которые пропадали по ночам, — прошептал он. — Их тела так и не нашли.

У Солтмерика зазвенело в ушах, и он пристальнее вгляделся в опять постаревшие маленькие фигурки. Это ведь, подумал он, самая сердцевина того вихря, о котором твердили миссис Фленсинг и Фарфлис!

Он выдернул из нагрудного кармана рубашки пальцы миссис Фленсинг — и почувствовал, что, когда он задел ими очки, оправа мелко задрожала, и это было, как беззвучный вопль. Но он выставил перед собой руку, в которой держал две черных палочки.

— Пальцы вервольфа, — мрачно заявил он.

— Ах! — хором выдохнули несколько малышей, и одна из них, одетая в обрывки платья, вышла вперед и робко потянулась к пальцам.

— Их два! — сказала она. — Корни сегодня не получат крови, увы. Но за эти священные кости мы позволим вам пройти.

Однако многие из коротышек все еще держались за ножи.

— Держи, — сказал Солтмерик и кинул один палец той, что последней заговорила с ним. — Второй дам, когда покажете нам выход на Понден-кирк.

Низкорослый народец, вскипев от возбуждения, повел Солтмерика и Бронте вокруг ствола дуба. От дурного воздуха у него закружилась голова, и временами ему казалось, что и он, и старый священник лишь поднимают и опускают ноги, стоя на месте, а гигантское дерево вращается само собой.

В конце концов мелкие провожатые остановились перед одной из арок на другой стороне дерева. Заглянув туда, Солтмерик рассмотрел связку соломы на прямоугольном отесанном камне и в паре ярдов от нее грубо сложенную каменную же стену с дверным проемом, сквозь который виднелось серое небо. Когда он шагнул в арку, в лицо ударил холодный ветер.

Он бросил второй палец своему эскорту, и старые малыши тут же начали ссориться из-за него.

Патрик Бронте уже прошел под аркой и торопился к проему без двери. Солтмерик заколебался: с одной стороны, он вроде как выполнил обещание, данное старику. С другой стороны, он был уверен, что, вернувшись назад, не выйдет к Боггартс-грин… зато может повстречать на темном пути призрак миссис Фленсинг, поджидающий его.

И оказалось, что он просто лишен возможности оставить старика Бронте наедине с тем, что ожидало его за этой стеной.

Он выругался и шагнул вперед, под холодный ветер.

Он стоял в низенькой комнатушке с грубо сложенными каменными стенами и протекающей соломенной крышей. Сноп соломы, стоявший в стороне, шевелился — несомненно, от ветра. Через проем в стене Солтмерик видел Бронте, который поспешно шел под дождем к поросшему мелким кустарником краю обрыва.

— Подождите! — крикнул Солтмерик и поспешил через тот же проем наружу, в кочковатую лощину с камнями, валявшимися на размокшей глине, под темно-серое небо. Бронте приостановился, и Солтмерик оглянулся назад. Они попали сюда через какую-то старинную, вероятно, еще доримскую постройку. Возможно, это был храм древних кельтов. В задней стене имелся еще один узкий проем, заменявший окно, но не было никаких признаков арки или той незабываемой поляны.

Он пожал плечами и зашагал по размокшей земле догонять Бронте, остановившегося под дождем и порывами ветра на краю обрыва.

Глава 18

На протяжении дальнего утомительного пути к Понден-кирк, под проливным дождем и пронизывающим ветром, Эмили не раз надевала намазанные магическим составом очки. Она не протирала стекла от воды, опасаясь стереть магическое масло, но все же смогла разглядеть, что толпа увязавшихся за нею призраков сгрудилась на северном берегу Дин-бека; когда же они с Керзоном двинулись дальше и по залитым водой тропинкам и усеянным россыпями валунов склонам преодолели последнюю милю дороги, она видела при вспышках молний, что хрупкие неуклюжие фигуры призраков собираются сквозь дождь со всех сторон.

И наконец на фоне темно-серого неба обрисовался массив Понден-кирк, черным силуэтом вздымавшийся на склоне под западным плато, ровняясь с ним своей плоской вершиной. С той стороны, откуда они подошли, Эмили не могла увидеть вход в пещеру фейри у подножия, но даже через семнадцать лет после того, как побывала там, она помнила дорогу.

Она остановилась, глядя сквозь пелену дождя, и, лишь когда Страж предупреждающе залаял и она непроизвольно выдохнула, ей пришло в голову опять вынуть очки из кармана, надеть и посмотреть вокруг сквозь замызганные стекла.

Существа с головами-пузырями тесно сгрудились вокруг нее, и она сознательно сделала глубокий вдох, несмотря на их нестойкое сопротивление, преодолевая позывы к тошноте, спровоцированные вонью тухлых яиц из их открытых ротовых отверстий. Ей показалось, что она почувствовала в призраках разочарование, и она поспешно выбралась из толпы, чтобы несколько раз вдохнуть воздух, пахнущий только мокрым камнем и землей.

Призраки поплыли вслед за нею, и Эмили вместе со Стражем начали поспешно подниматься по склону, на котором уже стоял Керзон.

Керзон прищуренным глазом посмотрел на нее из-под полей шляпы, с которых текла вода.

— Насколько я понимаю, они собрались вокруг нас.

— Да. — Она сняла очки. — Дайте мне кремень и кресало.

Получив их, она убрала то и другое в карман пальто вместе с очками. Потом присела на корточки перед Стражем и строго сказала:

— Ты останешься здесь.

Мастиф понял ее и сел рядом с Керзоном, всем своим видом показывая, как он расстроен.

Эмили повернулась и посмотрела на склон. Без очков она не видела своих нематериальных преследователей, но ощущала завихрения ветра вокруг черного каменного массива. Она выдохнула в сторону призраков, а затем отвернулась от них и начала карабкаться вверх по горе.

Цепляясь руками за что попало, нащупывая упор для ног на скользком склоне, она довольно быстро добралась до нижнего уровня Понден-кирк и юркнула в узкий провал в стене. В узких расщелинах между камнями громко журчала вода. В пещере было темно, но Эмили обнаружила, что помнит, где находится уступ, на котором семнадцать лет назад сидели Энн, Брэнуэлл и она.

Чтобы узнать, следуют ли за ней призраки, ей не понадобилось надевать очки — как только она остановилась, из ее легких сразу начал вытекать воздух. Эмили поспешила глубоко вдохнуть.

Согнувшись в три погибели, она залезла в пещерку и, не видя, куда ступает, пробралась к узкой щели в противоположной стене — той самой, вспомнилось ей, через которую суеверные девушки проползают, мечтая выйти замуж в течение года.

Она вынула из кармана подмокший сверток с рукописями — ее собственной, Энн и Брэнуэлла — и положила его на тот самый камень, где они когда-то сидели. Потом покачала головой и перебралась к лазу между камнями в дальнем конце пещерки.

Упираясь одной рукой в каменный потолок, нависавший прямо над ее головой, она просунула ноги в проем, под дождь и ветер, затем извернулась, легла на живот и сползла назад, пока не встала ногами наземь. Потом она сильно дунула в пещеру, и почувствовала, что к ее лицу прикоснулась паутина. Это неоспоримо свидетельствовало, что, по крайней мере, часть привидений проникла, вслед за нею, в пещеру; может быть, и все, поскольку они могли неограниченно тесниться в любом пространстве.

— Прощайте, несчастные… — начала она, но ее прервал громкий вой, гулко разнесшийся по долине. Посмотрев направо, она в десятке ярдов от себя, ниже по склону, увидела Керзона и Стража, а перед ними — еще одного громадного хищного зверя; на его спине сидел наездник, в котором Эмили и с такого расстояния безошибочно узнала Брэнуэлла.

Она поспешно нащупала в кармане кремень и закругленный стальной стерженек и ударила кресалом по камню.

В темноте пещеры рассыпался обильный сноп искр, Эмили резко подалась назад и присела; над ее головой из проема вырвался язык пламени, озаривший камни южной стены Понден-кирк.

Эмили заскользила вниз по склону, хорошо различая в свете разгорающегося огня торчащие из земли камни. Последние несколько ярдов до более-менее ровного места она преодолела бегом.

Керзон явно успел уже схватиться с чудовищной, похожей на волка тварью — из его пальто были вырваны клочья, а лезвия ножа-диоскуров, который он держал, в свете огня на Понден-кирк отливали красным. Зверь медленно пятился, скалил клыки и уже напружинил ноги для могучего прыжка, когда Брэнуэлл, сидевший на его спине, вдруг заорал и, конвульсивно дернувшись, изогнулся так далеко назад, что Эмили решила, что его спина сейчас сломается.

В следующий миг он наклонился набок и свалился в грязь, а чудовище припало на передние лапы и, снова взвыв, наклонило массивную голову, чтобы взглянуть на упавшего седока.

Эмили сморгнула дождевые капли с глаз. Брат тут же вскочил на ноги, но, приглядевшись, Эмили увидела, что тело Брэнуэлла осталось лежать на земле, а поднялось какое-то странное пегое существо, состоящее из пузырящейся грязи и клочковатых пучков травы.

Оно повернулось к свету огня, выбивающегося из волшебной пещеры. Рот на лишенной каких-либо черт голове открылся, и оттуда вырвался голос — дрожащий, прерывистый и, по-видимому, пытавшийся складывать слова.

Эмили подумала, что это Страж бросился на человекоподобную фигуру, порвал ее волокнистое горло, но Страж ткнулся ей в бедро, и она поняла: это был призрачный Страж.

И еще она поняла, что фигура из грязи и травы — это извергнутый экзорцизмом призрак Валлийца, отрезанный наконец-то от Брэнуэлла очистительным огнем, который она зажгла в пещере фейри, и что он, для того чтобы соорудить это последнее грубое подобие тела, действительно умудрился воспользоваться тем, что оказалось прямо под ногами.

Призрачный Страж увернулся от лязгнувших челюстей громадного вервольфа и напрочь оторвал голову земляного Валлийца от тела. Тот упал и рассыпался под дождем кучкой рыхлой земли. Пес-призрак исчез.

Чудовище ткнуло лапой растекающиеся останки своей второй составляющей, вскинуло голову и завыло в низкое небо. Страж подскочил к распростертому на земле неподвижному Брэнуэллу, крепко взял его зубами за пальто на спине и потащил в сторону от возвышавшегося над ними обоими жуткого создания, твердо стоявшего на мощных ногах.

Вервольф-великан опустил голову и рванулся в сторону Эмили, но Страж мгновенно выпустил Брэнуэлла, прыгнул навстречу твари, полоснул зубами по морде, целясь в глаза, и отскочил, изготовившись для нового нападения. С другой стороны подскочил Керзон и всадил диоскуры в ближний к нему глаз чудовища.

Оно мотнуло головой, толкнув Керзона, тот упал навзничь, вервольф снова и снова хватал его клыками, а он несколько раз ударил ножом по носу и в глаза зверя; потом зверь упал, скуля, а Керзон откатился в сторону. Еще один раз вонзив нож, Керзон, согнувшись, прижимая свободную руку к животу, отступил вверх по склону.

Брэнуэлл сел, несколько секунд растерянно смотрел на чудовищную тварь, царапавшую когтями мокрую землю, а потом стал быстро отползать от нее; через несколько ярдов он поднялся на ноги и, ничего перед собою не видя, побежал вверх по склону.

Он промчался мимо Эмили, не узнав и даже, вероятно, не заметив ее, и, помогая себе руками, полез выше, к северной стороне Понден-кирк.

Страж сделал выпад в сторону вервольфа и поспешил туда, где стояла Эмили. Когда он оказался возле хозяйки и грозно зарычал на лежавшую тварь, Эмили подняла диоскуры; в этот же момент к ней подбежал Керзон со своим ножом. Его мокрое, с грязными потеками лицо осунулось еще сильнее, он каким-то образом лишился пальто и был в одной лишь изодранной в клочья и бурой от крови рубашке. Свободную руку он все так же прижимал к животу, но рука с ножом была тверда. Четыре клинка ножей-диоскуров — его и Эмили — ярко блестели в колеблющемся оранжевом свете огня, пылавшего за их спинами.

Чудовищный вервольф подтянул под себя задние лапы, пытаясь совершить еще один бросок, но в нескольких десятках ярдов за его спиной в дерево ударила ослепительная молния, одновременно землю сотряс мощный раскат грома, и тварь конвульсивно задергалась. Страж высоко подпрыгнул, а Эмили почувствовала, что ее ноги тряхнуло электрическим разрядом.

В следующий миг, сквозь звон в ушах и непрерывный плеск дождя, она услышала необычно сильный голос отца:

— Эмили! — проревел Патрик. — Отойди подальше!

Тем временем Брэнуэлл вскарабкался по склону, вздымавшемуся к северу от Понден-кирк. В панике он попросту не заметил яркого пламени, рвущегося из пещеры фейри слева от него. Еще через минуту земля под его ногами и отчаянно цеплявшимися за нее руками выровнялась, он оказался на плато и выпрямился.

Справа от него стоял едва различимый сквозь дождь маленький каменный домик, которого он никогда раньше не замечал, а перед собой он увидел двоих людей, которые жестикулировали, указывая на вершину Понден-кирк. Холодный ветер кидал на них клубы дыма; их лица озарял свет необъяснимого огня, пылавшего за спиной Брэнуэлла.

Одним из этих людей — Брэнуэлл протер глаза и посмотрел снова — одним из этих людей, хотя это и невероятно, был его отец!

Со стороны каменного домика к ним быстро приближалась еще одна фигура — короткий вертикальный чурбан, размахивающий руками, но, похоже, не имевший головы. С болью осознав, что отец стоит на краю высокого крутого обрыва, Брэнуэлл пробежал по грязи и выбрался на плоские мокрые камни, представлявшие собой вершину Понден-кирк.

Мужчина, стоявший рядом с Патриком Бронте, обернулся, заметно вздрогнул — то ли увидев Брэнуэлла так близко, то ли разглядев приближение движущегося существа, вышедшего из непонятного каменного дома, и поднял нож.

Последним усилием рванувшись вперед, Брэнуэлл оттолкнул незнакомца от отца; при этом острия сдвоенных клинков поранили тыльную сторону его запястья.

Незнакомец отступил на шаг и попытался удержать равновесие. Поняв, что устоять на ногах ему не удастся, он бросил нож в сторону отца Брэнуэлла, не говоря ни слова, повалился назад и пропал из виду.

Патрик поймал оружие за рукоять и повернулся к Брэнуэллу. Тот испуганно уставился на оружие и понял, что это два ножа, искусно связанные вместе. И еще Брэнуэлл обратил внимание на то, что на шее у отца нет шарфа, который он снимал лишь на ночь.

Брэнуэлл вскинул руки.

— Папа! Это я!

Один глаз Патрика был окружен большим синяком и заплыл, но другим он уставился на Брэнуэлла, потом с облегчением выдохнул, выронил самодельные диоскуры и тут же обернулся и окинул взглядом долину.

Патрик вскинул руки, а несуразная фигура, выскочившая из домика, была уже в нескольких футах от него. Брэнуэлл разглядел, что это длинный сноп соломы с двумя тонкими жгутами, приделанными наподобие рук, и один из этих жгутов поднялся, чтобы дотронуться до отцовской спины.

Брэнуэлл кинулся вперед, чтобы не допустить прикосновения. И в следующий миг обнаружил, что сидит на мокрой траве в нескольких ярдах позади двух фигур, стоящих на краю плато.

Его отец опустил руки, и тут же вспышка молнии и раскат грома сотрясли капли дождя в воздухе и отбросили Брэнуэлла назад.

— Эмили! — прогремел отцовский голос. — Отойди подальше!

Позже Брэнуэлл так и не сумел более или менее подробно описать то, что видел в следующие несколько секунд.

На месте отца возникла высокая фигура, облаченная в металлические доспехи с кованым рельефом, изображавшим нагой торс, но, когда воин повернул к нему голову в шлеме, он узнал лицо родного отца. А за спиной этой фигуры стояла женщина, испускавшая голубой свет — она тоже была очень высока ростом, и Брэнуэлл радовался тому, что видит только ее спину, поскольку не сомневался в том, что перед ним богиня, и что, если она повернется и взглянет ему в глаза, его душа сокрушится под этим взглядом.

Единственный глаз Патрика сверкнул в ее голубом сиянии.

Гигант, в которого превратился отец Брэнуэлла, повернулся обратно и снова посмотрел на долину за Понден-кирк, воздел обе руки и уронил их вдоль облаченных в броню боков.

В тот миг из неба ударило второе огненное копье, и грохот сотряс землю под Брэнуэллом.

Брэнуэлл не видел ничего, кроме остаточного изображения зазубренной трещины, которую молния проделала в небе, но ощущал горячую кровь на своем запястье. Невдалеке внизу пылал яростный огонь, но здесь, наверху, дул безжалостно холодный ветер. Он встал и осторожно двинулся вперед, шаря рукой в воздухе, пока она не наткнулась на хрупкую холодную ладонь, которая, как он был уверен, принадлежала его отцу.

Краем глаза, не ослепленным небесной вспышкой, Брэнуэлл смог разглядеть и опознать на фоне пылавшего внизу пламени знакомый отцовский силуэт, и, вцепившись в руку отца, потащил старика дальше от края и каменного массива на травянистое плато. На ходу отец оглянулся через плечо, и Брэнуэлл тоже торопливо обернулся, но не увидел ни воина в латах, ни второй фигуры, которая была в один момент соломенным снопом, а в следующий — богиней, и там, где недолго стоял приземистый каменный дом, лежала теперь хорошо знакомая пустошь.

Они оба сели наземь.

— Папа, — пропыхтел Брэнуэлл, — что случилось? В кого вы только что превращались?

— Я был… Бронтесом. Помолчи, сынок.

Старик несколько раз тяжело перевел дух, встряхнулся всем телом и начал тяжело подниматься на ноги.

— Этот человек, который упал, — сказал он. — Он, возможно, пострадал. Нужно посмотреть, не нуждается ли он в помощи.

Брэнуэлл подумал было спросить отца, не угрожал ли ему этот человек, но потом решил, что ему вовсе не хочется знать, как все было на самом деле.

Он тоже поднялся.

— С той стороны склон не такой крутой, — сказал он, отводя отца от вершины Понден-кирк к тому месту, на которое сам только что влез.

Вторая молния ударила, когда Эмили, Керзон и Страж успели отступить вверх по склону, ближе к огненной печи, в которую превратилась пещера под Понден-кирк; воздух тяжко содрогнулся от мощного громового раската, и всех троих сбило с ног электрическим разрядом.

Эмили поспешно перевернулась, чтобы посмотреть вниз по склону и по сторонам. Она не сразу поняла, что дымящаяся кучка в лощине неподалеку — это останки громадного вервольфа, парной ипостаси Валлийца, теперь столь же надежно изгнанной из мира, как и сам Валлиец.

Страж, рядом с нею, перебирая ногами, встал и огляделся по сторонам, грозно рыча и вздыбив шерсть. Керзон скатился вниз по склону, и Эмили на четвереньках поползла к нему.

Он лежал лицом вниз, и ей пришлось упереться одной ногой в камень, чтобы перевернуть его на спину. Его единственный глаз был открыт, но рука безвольно болталась; рубашка была разорвана клыками оборотня, и как только ливень смыл часть текущей крови, Эмили разглядела большие раны на его груди и животе. Она наклонилась к его лицу и почувствовала на щеке быстрое горячее дыхание.

— Алкуин! — громко и внятно позвала она. — Алкуин!

Его губы открылись.

— Возвращайся к своим овцам, девочка, — прошептал он.

На склоне, слева от нее, захрустела под чьими-то шагами мокрая трава, и Эмили проворно принялась шарить вокруг, пока не нащупала оброненный нож-диоскуры — но увидела, что по неровному склону спускались Брэнуэлл и, что совсем невероятно, ее отец; на их мокрых лицах играли медные светотени от пламени, которое все еще вырывалось из-под Понден-кирк.

— Человек, который упал, — услышала она сквозь плеск дождя голос отца, — мертв. — Эмили не поняла этой загадочной фразы: она не видела, чтобы кто-нибудь еще падал. — А что, мистер Керзон… тоже покинул нас?

Брэнуэлл, не отрывая взгляда от ран Керзона, подошел поближе и поежился. Его левая рука была в крови, но он смог отбросить ею со лба мокрые волосы.

— Он выздоровеет, — ответила Эмили, — но все же помогите мне поднести его ближе к огню. — Диоскуры Керзона лежали прямо под его правой рукой, и Эмили взяла нож и вместе со своим сунула его в карман пальто.

— Нам всем не помешает подойти ближе к огню, — сказал отец, явно стараясь рассуждать о самом насущном, чтобы скрыть глубокую растерянность, — и посмотрел вверх. — Но его не хватит до утра.

— Не знаю, — сказала Эмили. — У призраков может быть очень много горючих воспоминаний. — Она встала и в очередной раз огляделась по сторонам сквозь дождь. — А потом нужно будет позаботиться о вашей лошади.

Отец вяло махнул рукой, и Эмили сообразила, что лошадь, на которой он, несомненно, приехал, была привязана где-то очень уж близко к тому месту, куда ударила первая молния — которую, похоже, сотворил не кто иной, как ее отец.

«Эмили! — вспомнила она трубный крик. — Отойди подальше!»

Один глаз отца заплыл здоровенным синяком и не открывался. Об этом она спросит потом.

Рослого, тяжелого Керзона к основанию Понден-кирк тащила в основном сама Эмили с помощью Стража. Здесь, в нескольких ярдах от стен, было даже жарко — по обе стороны Понден-кирк из отверстий волшебной пещеры вырывались языки пламени, и многочисленные щели между валунами светились. Эмили села рядом с Керзоном и лишь тогда заметила тело мужчины, лежащее неподалеку в чахлом кустарнике. Страж понюхал его и вернулся к хозяйке.

Она потрепала мастифа по голове, разгребла пальцами густую короткую шерсть на плечах, боках и ногах и с большим облегчением обнаружила лишь мелкие поверхностные раны. Потом похлопала себя по рукам, ногам и бокам; выяснилось, что она отделалась всего лишь синяками.

Керзон лежал на спине, и Эмили видела, что его покалеченная грудь продолжает вздыматься и опускаться. Она тоже улеглась навзничь на траве, подставив лицо дождю, и попыталась расслабить ноющие от усталости мышцы.

— Кто он был? — спросила она отца после продолжительной паузы.

Патрик сидел еще ближе к огню и, вытянув руки, грел озябшие ладони.

— Эван Солтмерик, — ответил он, не оборачиваясь. — Враг, ставший в конце концов союзником. Он привел меня сюда.

Эмили повернула голову, чтобы еще раз взглянуть на покойника, хотя оттуда, где она лежала, ей был виден только один его башмак. А кем же были вы, папа? — подумала она, а потом подняла руку и опять потрепала Стража по плечу.

Брэнуэлл стоял, обхватив себя за плечи и глядя то на мертвого Солтмерика, то на вершину Понден-кирк. Лишь однажды он бросил на отца изучающий взгляд, но тут же поспешно отвел его.

Патрик поерзал на траве.

— Нам необходимо укрыться. Ты знаешь тут, поблизости, какую-нибудь пещеру или старый дом?

Эмили села и повернулась лицом к печи, в которую превратилась волшебная пещера.

— Мистера Керзона нельзя трогать, — ответила она, — и я его не брошу. — Она посмотрела в другую сторону, в темную дождливую ночь. — Лошадь мистера Солтмерика могла и уцелеть. Кто-то из нас должен поехать и привести помощь.

Отец покачал головой.

— Мы с Солтмериком добирались сюда не верхом.

Эмили удивленно вскинула брови.

— Но не пришли же вы сюда пешком.

Керзон вдруг начал дышать резко и тяжело, с хрипом. Его глаза крепко зажмурились, а пальцы впились в траву.

Эмили наклонилась и бережно прикоснулась к его плечу.

— Он выздоравливает, — сообщила она отцу и брату.

— Прямо у нас на глазах? — удивился отец, с опаской разглядывая Керзона. — Неужели он сам… один из…

— Он был таким, — подтвердила Эмили. — Он… сделал так, что уже не способен превращаться, как в давние времена святой Губерт.

Брэнуэлла явно ничего не понял из ее слов, зато старый Патрик вскинул брови, выпрямился, прошептал: «О, Боже!» — и прикоснулся к собственной щеке.

Довольно долго все молчали. Дождь поливал с прежней силой.

Эмили повернулась спиной к жару огня.

— Как же в таком случае вы, — она махнула рукой в сторону покойника, — с мистером Солтмериком попали сюда?

Ее отец, долго смотревший в огонь, повернулся к ней.

— Что? Ох… знаешь, я вчера не верил тому, что ты рассказывала о волшебной ивовой роще, куда можно попасть от Боггартс-грин. Зато мистер Солтмерик знал об этом. Мы с ним доехали верхами до этого места… этого веера?..

— Mundus locus, — подсказала Эмили.

— Вот-вот, именно это оно и было. Ивы, гигантский дуб, похищенные дети…

— Эти карлики?

Патрик закрыл неповрежденный глаз и кивнул.

— Я уверен, что это те самые дети, которых годами, веками похищали гитраши и боггарты.

Эмили поежилась, вспомнив этих чахлых низкорослых старичков и подумала: им уже ничем не помочь.

— Будем впредь поминать их в своих молитвах. — Патрик открыл глаз и устало продолжил: — Мистер Солтмерик дал им… пальцы вервольфа! А они за это…

— Я же дала их Энн! — перебила, сразу встревожившись, Эмили. — Как они оказались у него?

— Нет-нет, с нею все в порядке! — заверил дочь Патрик. — После того как чудовище, — он махнул рукой в сторону все еще дымившейся кучки плоти у подножия склона, — вырвалось из-под камня и направилось сюда с… Энн дала ему эти пальцы. А перед тем практически окрестила его в христианскую веру.

Керзон перекатился на бок и отвернулся от остальных.

— Уходите, — прохрипел он. — Оставьте меня.

— Ни за что, — отрезала Эмили.

— Со мною все будет в порядке, — сиплым голосом выдавил он, — уже где-то через час. А с вами, людьми, да под таким дождем — нет.

— Тут есть огонь, и мы не можем позволить себе уйти от него. — Эмили вновь повернулась к отцу.

— За пальцы вервольфа, — продолжил тот, подняв руки, — дети показали нам нужный проход в стволе, на котором вращается мир. Я вошел в него, и он вывел меня прямо в примитивный каменный храм, стоявший, здесь, на плато, прямо над Понден-кирк!

Брэнуэлл застонал и посмотрел на отца чуть ли не с испугом.

— Это был храм Минервы, — сказала Эмили, изо все сил стараясь заставить голос не дрожать. — Она дала вам то, о чем вы просили ее сорок лет назад: доспехи — и оружие! — сработанные циклопами.

Патрик уронил воздетые руки.

— Да. На какие-то мгновения я стал одним из них и отковывал молнии.

— Бронтес… — проговорил Брэнуэлл. — Я видел это, и видел ее, всего один миг и со спины…

— Со спины? Тебе повезло, — сказала Эмили, вспомнив о том, как Керзон лишился чувств и окаменел, взглянув в лицо Минерве.

Брэнуэлл обеими руками вцепился в насквозь мокрые волосы.

— Я теперь один, совсем один, и никого у меня не осталось. — Он разжал пальцы, и его руки безвольно упали на грудь. — Но доспехи, сработанные циклопами?.. Молнии?.. Это правда?

— Я скрывала это от тебя, — призналась Эмили. — Мы все скрывали. Но я никогда не обманывала тебя.

— Но как вышло, что я ничего не знаю об этом?

— Это постыдная история, — медленно заговорил их отец, — которую я рассчитывал унести с собою в могилу… но в прошлом году я был вынужден поставить в известность твоих сестер. Ты был…

Брэнуэлл кивнул с жалким видом.

— Я был одержим. А теперь я совершенно пуст. Даже Нортенгерленд меня покинул.

— Ты все еще в Господнем владении, — сказала ему Эмили, — пусть даже Он на некоторое время выгнал тебя под дождь.

Брэнуэлл зябко передернул плечами и ничего не ответил.

Между тем дождь начал слабеть и через полчаса совсем прекратился. Наступил рассвет, а огонь в пещере фейри все еще горел, хотя в первых солнечных лучах пламя, озарявшее округу, превратилось в золотистое жаркое марево, дрожащее в воздухе. Брэнуэлл и Патрик несколько раз за ночь придвигались ближе к огню, и в конце концов Брэнуэлл забылся легким беспокойным сном. Эмили и Страж прислонились к валуну в нескольких футах от них. В предрассветный час Керзон поднялся на ноги; Эмили дважды пыталась шепотом заговорить с ним, но он жестами призывал ее к молчанию. Одежда оставалась мокрой, но уже не студила, а когда Эмили потрогала Стража, его шерсть оказалась совершенно сухой.

Когда солнце в расчистившемся голубом небе поднялось повыше и осветило долину, Брэнуэлл дернулся, проснулся, ошалело заморгал, поднялся и встал около отца, дрожа всем телом. Эмили и Страж уже вскарабкались по северному склону на плато, обнаружили там лишь древние остатки раскрошившегося фундамента и, ссыпавшись с горки, присоединились к остальным. Керзон выбросил превратившуюся в лохмотья рубашку и обрядился в шарф и пальто, снятые с мертвеца; пальто оказалось тесно в плечах, но он все же смог застегнуть все пуговицы.

Эмили вернула ему нож-диоскуры, и он сунул его в карман пальто Солтмерика.

Поймав ее неодобрительный взгляд, он сказал:

— Может быть, оставить ему пару монет в уплату? — Потом он прищурился, глядя на долину. — Я могу идти.

— Только медленно, — сказал Патрик, с трудом разгибаясь и потирая плечо, — ради всего святого, помедленнее. — Он сделал несколько шагов вниз по склону и оглянулся. — Надо будет прислать людей, чтобы забрали тело мистера Солтмерика.

Никто из них не упомянул о хорошо заметном другом трупе — теле бога-вервольфа, обожженном и разорванном в клочья, разбросанные по внушительному участку обгоревшего вереска. Брэнуэлл, проходя мимо, старательно смотрел в другую сторону, зато Эмили, напротив, всмотрелась в останки и с удовлетворением увидела, что большой череп раскрошен на еще более мелкие кусочки, чем тот, в который она стреляла в прошлом году.

Все четверо устало, медленно поплелись в дальний путь по открытым всем ветрам пустошам до хоуортского приходского дома. Страж, чувствовавший себя значительно лучше, чем люди, неспешно рысил впереди и бдительно оглядывал окрестности.

Глава 19

По общему молчаливому согласию, когда тропинка подошла к Боггартс-грин, все свернули с нее на размокшее поле, а потом еще и перелезли через каменную ограду. Сделав крючок в пару сотен футов, они вернулись на тропинку, а когда до дома оставалась всего миля и уже стал виден шпиль церкви, навстречу им выехал верхом Джон Браун. Поскольку по пути они часто останавливались передохнуть, до деревни они добрались лишь к полудню.

Браун немедленно спешился и, бросив быстрый взгляд на перепачканных путников, подсадил старого Патрика в седло.

— Вы не упадете, сэр? — Когда старик заверил, что с ним все в порядке, Браун повернулся к Эмили. — Я полагаю, вы нашли какое-то укрытие во время бури. Я побыстрее отвезу вашего отца домой, бегом побег. — Он взглянул на угрюмого Керзона и продолжил: — Вчера кто-то украл пару лошадей, запряженных в чужой экипаж, но они в темноте вернулись обратно к церкви. Я оседлаю одну из них для вас.

— Для Брэнуэлла, — поправила его Эмили.

— О! — Он уставился на ее брата. — О! Да, конечно. Почему бы вам всем не отдохнуть здесь, покуда я вернусь за вами?

Брэнуэлл выпрямился, расправил плечи, и какой-то момент его почти не шатало.

— Я пойду пешком, сэр, — заявил он.

— Как вам будет угодно. — Браун смерил Брэнуэлла недоверчивым взглядом и повернулся к его сестре. — Может быть, все-таки для вас, мисс Эмили?

Она устала до головокружения, была очень голодна, но знала, что в силах пройти и до приходского дома, и гораздо дальше. Она потрепала Стража по холке и покачала головой.

— Я тоже пойду пешком, — буркнул Керзон.

Браун кивнул, открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл, но в конце концов все же нерешительно сказал:

— Надо еще с одним делом разобраться. В церкви погром, плита из пола выворочена, а рядом лежит очень старый, просто дряхлый священник. Мертвый.

— Мы расскажем вам, что случилось, — пообещала Эмили, — как только придем в себя. — Она откинула волосы назад и вымученно улыбнулась Брауну. — Тварь, лежавшая под тем камнем, уничтожена.

— Ах?! — Браун еще раз обвел взглядом четверых измученных, донельзя грязных людей. — Вот оно как! Этой ночью, там, на пустошах? — он покрутил головой, будто желал убедиться в реальности мокрых полей, озаренных ярким светом солнца. — Да уж, я очень хочу об этом услышать.

Браун повернулся и быстрой рысцой побежал вперед, ведя лошадь в поводу. У Эмили полегчало на сердце, когда она увидела, что отец приободрился и вполне уверенно сидит в седле.

Когда усталые путники оказались в виду приходского дома, их встретили на дороге выбежавшие навстречу Энн, Шарлотта и Табби.

— Папа сел есть овсянку и пить чай, — сообщила запыхавшаяся Энн с расстояния в несколько ярдов, добежала до Эмили и схватила ее за руку. — Мистер Браун сказал, что вы идете следом. Ты хорошо о ней заботился? — добавила она, обращаясь к Стражу и потрепала его по голове. Тот лизнул ее ладонь.

Следом примчались Шарлотта и совсем запыхавшаяся Табби.

— Папа сразу после завтрака пойдет в кровать, — сказала Шарлотта. — Где вы укрывались этой ночью в такую непогоду? На Топ-уитенс? Папа ничего не говорит.

— Нынче утром никто не стрелял на кладбище из пистолета, — пожаловалась Табби, — а я не хотела тревожить хозяина еще и этим. Ты сейчас стрельнешь?

— Этого, — сказала Эмили, обведя взглядом всех трех, — больше не потребуется.

— Неужто? — встрепенулась Табби и, повернувшись к Керзону, сказала: — Спасибо вам, сэр.

Он ошарашенно замер, потом наклонил голову, одним глазом взглянул на старую экономку и сказал:

— Благодарите мисс Эмили.

— Оба чудовища… исчезли? — спросила Шарлотта.

— Да, — бросил не очень-то довольным тоном Брэнуэлл.

— А как же… — Шарлотта замялась, но потом продолжила: — Три… э-э… смерти?

Эмили устало улыбнулась.

— Пока что отложены до востребования.

— Понятно. Что ж, возможно, тут удастся что-нибудь сделать.

Эмили не стала разубеждать сестру.

— Мистер Керзон, — продолжала Шарлотта, — может быть, вы… впрочем, вы, конечно, сейчас хотите вернуться к себе, освежиться и прилечь хоть ненадолго… но думаю, вы не откажетесь отужинать с нами?

Керзон тяжело вздохнул и покачал головой.

— Благодарю вас, мисс Бронте, но мне нужно безотлагательно выехать в Лондон, так что этот вечер у вас будет чисто семейным. — Он обвел жестом присутствовавших, не забыв включить в круг семьи Табби.

Энн взяла Брэнуэлла за руку и повела домой.

— Для тебя тоже готовы и овсянка, и постель, — сказала она брату и, обернувшись, повысила голос: — Что бы вы ни говорили, мистер Керзон, наша семья вечно благодарна вам.

Брэнуэлл остановился и тоже обернулся.

— Да, — сказал он. — Спасибо вам. За мою душу.

Энн улыбнулась Керзону и вновь направилась вместе с братом к дому.

Керзон переступил с ноги на ногу и попытался одернуть на плечах влажное пальто Солтмерика. Глядя на его смуглый, резко очерченный профиль, Эмили подумала, что видит стоическую покорность судьбе.

Он поклонился.

— Я должен идти. Э-э… добрый день вам всем.

И он зашагал прочь, в сторону церкви и главной улицы.

— Странный тип! — воскликнула Табби. — Как ты думаешь, мы увидим его еще когда-нибудь?

Эмили видела, что ни Табби, ни Шарлотта нисколько не пожалеют, если она даст отрицательный ответ.

— Прошу прощения, — сказала она и вместе со Стражем припустила вслед за Керзоном, который, судя по решительной походке, уже полностью оправился от ран, полученных минувшей ночью.

— Алкуин! — крикнула она.

Он остановился возле кладбищенской ограды и обернулся, с тревогой глядя на нее единственным глазом.

Она подбежала туда, где он стоял, и, лишь на секунду замявшись, села на ограду. Шляпу она потеряла еще в начале вчерашних бурных приключений, и сейчас, тряхнув головой, отбросила назад волосы, от которых все еще тянуло запахом горелой плоти после всесожжения вервольфов в овраге.

— В Лондон? — осведомилась она.

Он застыл было в нерешительности, а потом тоже сел на ограду в футе от Эмили.

— И туда тоже.

— В рокамадурский монастырь.

— Эмили… да. Вероятно. — Он наклонил голову, чтобы видеть ее. — А что будете делать вы?

— О, готовить, шить, писать вместе с Энн, слушать сетования Шарлотты на нехватку денег, утешать беднягу Брэнуэлла. Целыми днями гулять по пустошам вместе со Стражем. — Она пожала плечами. — Погружусь в рутину, составляющую счастье моей жизни.

— Ах. — Он повернулся и посмотрел на кладбище. — Тут осталось что-нибудь?

Эмили запустила руку в карман. Когда она вынула очки, оказалось, что одно стекло выпало, но все же она надела их и тоже обернулась, чтобы взглянуть на могилы.

Несколько секунд она смотрела на кладбище через все еще замутненное стекло, после чего сказала:

— Нет. — Потом сняла очки и убрала их обратно в карман. — Но появятся новые.

— Полагаю, что да. — Он потрепал Стража по голове и посмотрел на деревню. — Вы будете с ним заходить на Понден-кирк?

Эмили зевнула и лишь потом вспомнила, что следовало прикрыть рот.

— О, наверное. В волшебную пещеру я заглядывать не буду, но хотелось бы посмотреть, где на сей раз стоял храм Минервы.

Керзон тоже зевнул и поерзал на мокрой каменной стене.

— Нам всем необходимо выспаться. Вы вчера проползли через эту самую пещеру, — вдруг продолжил он, — и выбрались через дыру в ее дальнем конце.

— В сопровождении всех привидений Йоркшира. Именно так оно и было.

— Я слышал, что есть… местное поверье на этот счет. Что если девушка пролезет через дыру в той пещере…

— Да. — Она снова зевнула, на сей раз не забыв прикрыть рот ладонью. — Я, наверное, просплю часов двенадцать, не меньше! Вы правы, считается, что если девушка проползет через тот лаз, то в течение года выйдет замуж.

— Вот-вот!

— Чепуха, конечно. К тому же двадцативосьмилетнюю женщину, которая залезла туда, чтобы предать огню целый сонм призраков, вряд ли можно отнести к этой категории.

— Думаю, что нет.

— На сегодня я уверена, что мне вполне хватит той жизни, которую я вам только что описала.

Страж тоже зевнул и лег наземь между ними.

— Ну, а я, — флегматично сказал Керзон, — всецело погружусь в уход за монастырскими виноградниками. — Он встал и протянул руку.

— Мисс Эмили Бронте, — сказал он, — знакомство с вами весьма… обогатило меня.

Она пожала его руку.

— Я рада, что в прошлом году наткнулась на вас в пустошах.

Керзон криво улыбнулся на это, кивнул Стражу, повернулся и пошел мимо церкви к главной улице, хоть и не так быстро, как несколько минут назад.

Эмили, с развевающимися на ветру волосами, провожала его взглядом, пока он не скрылся за углом церкви.

Тогда она встала.

— Пойдем, Страж, — сказала она и направилась к дому, где Энн и Шарлотта ждали ее, стоя на крыльце.

Эпилог

Декабрь 1848 года

Дуй, ветер западный, раскачивая вереск

Журчите, летние ручьи —

Не нужно никаких иных напевов,

Чтоб госпожи моей покоить сны.

— Эмили Бронте

Всего за неделю Алкуин Керзон обнаружил, что успел очень соскучиться по бенедиктинскому монастырю в Рокамадуре. Монастырь стоял среди нескольких старинных церквей и святилищ на террасе утеса над деревней Рокамадур и рекой Альзу, а за рекой, доколе хватал глаз, простирались зеленые леса Коссе-дю-Керси. Алкуин Керзон последние двадцать месяцев прожил в монастыре на положении трудника, и сейчас оказалось, что, проведя два лета на юге Франции, он совсем отвык от декабрьской погоды в северной Англии.

За минувшую неделю он добрался на пакетботе из Кале в Дувр, затем по новой Юго-Восточной железной дороге до Лондона, где сел в экипаж, доставивший его в Кейли, а этим утром нанял другой экипаж, чтобы проехать последние три мили до Хоуорта. Жилье, которое он снимал здесь в апреле прошлого года, оказалось занято, и он снял номер в «Черном быке». Поместив туда багаж, он сразу же отправил записку Энн Бронте в приходский дом и направился по обледенелой и заснеженной главной улице к старой церкви.

Большая двустворчатая парадная дверь не была заперта; Керзон открыл ее и медленно пошел по центральному нефу, между рядами погруженных в глубокий полумрак скамеек. Он остановился, не доходя нескольких ярдов до алтарного возвышения.

«У вас нож с собою? — спросила она, когда они в прошлый раз стояли здесь, более двух лет тому назад. — Вы пришли, чтобы наконец убить меня?»

Но кафедра, на которой она стояла в то утро, сейчас пустовала. Керзон опустил взгляд на свои башмаки, облепленные снегом, стоявшие на новенькой каменной плите, на которой не было никаких огамических знаков.

Он нетерпеливо повернулся, чтобы взглянуть на боковую дверь, откуда должна войти Энн… если она сочтет нужным отозваться на эту записку. Письмо ему она отослала еще в октябре, но из-за Февральской революции во Франции и последовавших за нею волнений, в результате которых была создана Вторая Французская республика, почта добиралась до монастыря намного дольше, чем обычно. Керзон получил письмо лишь неделю назад.

«Эмили умирает, — писала Энн. — Она не хочет никого видеть, но, думаю, если бы позволила себе и сочла это выполнимым, то попросила бы пригласить вас».

Покинув Хоуорт в прошлом году, Керзон нанял в Лондоне адвоката, чтобы тот держал его в курсе обстоятельств семьи Бронте, и месяц назад получил известие, что в сентябре умер Брэнуэлл. Адвокат действительно оказался добросовестным.

Боковая дверь, скрипнув, отворилась, и, отвернувшись от алтаря, Керзон увидел женщину в шляпе и большом теплом пальто, которая тщательно закрыла за собой дверь, отрезав мелькнувший было серый зимний свет.

— Мистер Керзон, — сказала Энн Бронте, быстро шагая к нему по проходу. — Боюсь, вы приехали поздно. Ей осталось совсем немного.

— Мисс Энн, — ответил Керзон, поклонившись и направившись ей навстречу, — я выехал сразу же, как только получил ваше письмо, но во Франции сейчас полная неразбериха.

— Да и по всей Европе. — В тусклом свете, просачивающемся сквозь витражи, ее лицо казалось еще молодым, но оно заметно похудело, а от уголков глаз разбежались морщины. — Брэнуэлл…

Он позволил себе взять ее под руку и развернуть к двери.

— Мне сообщили об этом. Сочувствую.

— Это… он ушел во благе. — Она покачала головой, быстро шагая рядом с ним. — В последний день его разум просветлел, он был спокоен и полон раскаяния, молился и каялся в грехах. Он умер на руках отца. — Керзон толкнул дверь, а его спутница остановилась и посмотрела на него снизу вверх. — Вы с Эмили спасли его от вселившегося в него дьявола. — Когда они вышли на заснеженный тротуар перед кладбищем, она добавила: — Я знаю, что вы сделали это, в общем-то, не ради него.

— Пожалуй, что так, — согласился Керзон.

— В конце концов они с Шарлоттой вдвоем сочинили небольшую песенку, и когда он поставил вместо подписи букву «М», она сдалась и написала рядом «Д». — Увидев недоуменный взгляд Керзона, она пояснила: — Простите, это означает: «МД» — «Мы двое».

Керзон понял из этого, что Брэнуэлл и Шарлотта не ладили между собой, что не вызывало у него удивления. Впрочем, эти двое ни в малейшей степени не интересовали его.

— Вот и отлично, — пробормотал он.

Пока они так же торопливо шли вдоль кладбищенской ограды, он вспомнил, как Эмили остановила его здесь, когда он в гневе покинул дом Бронте в день их знакомства; он заявил, что она являет собой совершенно ненужное неудобство, но может спасти свою душу, если сейчас же уедет вместе с ним и больше не вернется в эту «обитель обреченных душ». С нею был ее пес, Страж. «Мы с ним защищаем друг друга», — сказала она.

И на самом деле, думал он, пока приближался к приходскому дому и ветер уносил пар от дыхания его и Энн, Эмили Бронте доставляла огромное неудобство на протяжении последних двух лет и девяти месяцев… и слава Богу за это.

Он вернулся памятью к их самой первой встрече, когда он лежал, раненый, у подножия Понден-кирк. Изначально он собирался в то утро собственной рукой прервать свою жизнь и, скорее всего, так и поступил бы, не найди его Эмили Бронте.

— Меня она тоже спасла, — сказал он, когда они уже вступили на крыльцо парадной двери приходского дома. — И тело, и душу.

Энн открыла дверь и поспешно закрыла ее, как только Керзон вошел вслед за нею в прихожую, где было почти так же холодно, как и на улице.

Энн прошептала:

— Она в гостиной, с Шарлоттой и отцом. — И предупреждающе положила руку ему на рукав. — Подождите. Я думаю, она захочет, чтобы я увела их из комнаты. И вы должны понимать, что она очень слаба и… и сильно изменилась.

Энн прошла за угол, в гостиную, и Керзон услышал, как она что-то тихо говорила. Почти сразу же в прихожей появились отец и Шарлотта.

Патрик хмуро взглянул на Керзона, явно не узнавая его, зато Шарлотта удивленно открыла глаза.

— Вы? — прошептала она. — Неужели Эмили вызвала вас?

— Я вызвала, — ответила ей Энн.

Шарлотта несколько секунд смотрела на Керзона, потом кивнула, прошептала: «Хорошо» — и, взяв отца под руку, вышла вместе с ним в кухню.

Энн сделала несколько шагов им вслед, оглянулась и, увидев, что Керзон стоит на месте, кивнула в сторону двери гостиной и тоже ушла в кухню.

Керзон снял шляпу и перчатки, провел ладонью по коротко остриженным волосам, перекрестился и вошел гостиную. В камине горели дрова, в комнате было заметно теплее, чем в прихожей, но Керзон уловил запах свежего хлеба, не способного преодолеть давнее отсутствие аппетита.

Эмили полулежала на зеленой кожаной кушетке справа от двери, напротив окна; рядом, на полу, лежал Страж. Керзон умудрился сохранить невозмутимое выражение при виде ее бледного, изможденного лица с выпирающими, туго обтянутыми сухой кожей костями черепа; ее рука безвольно свешивалась с подлокотника, почти касаясь головы Стража. Она слабо пошевелилась и повернулась к нему.

Ее глаза широко раскрылись, и в этот момент он смог узнать ту молодую женщину, которая держала его под прицелом пистолета, вытащила его из смертельной ловушки и дважды посещала вместе с ним храм языческой богини.

— Алкуин, — сказала она слабым, но ясным голосом и уверенно добавила: — Энн. — Он кивнул. — Брэнуэлл умер, — продолжила она. — Вы знаете?

— Да.

— Старый долг, — сказала она и вынуждена была остановиться и перевести дух, — выплачивается. Тонкие призраки.

Через несколько секунд Керзон открыл рот, чтобы заговорить, но она слабо махнула пальцами, и он остановился.

— Это все ужасно тяжело для Энн, — сказала она, — Брэнуэлл… — Она осеклась и закашлялась.

Керзон снова ждал ее; он вспотел, снял пальто и положил его вместе со шляпой и перчатками на стул.

— Брэнуэлл, — продолжила она наконец, — умер достойно — он отказался от своего… Нортенгерленда, и в последний день… — она замолчала и несколько раз глотнула воздух, — в свой последний час, в последнем бреду, — она перевела дыхание и улыбнулась, — он поверил, что Мария наконец явилась ему… чтобы привести его душу… к награде.

— Это было милостиво, — признал Керзон и кивнул. — Вы все же смогли спасти его.

— Я всегда была сторожем брату моему.

Керзон сообразил, что Эмили сильно устает, держа голову повернутой к нему, и сделал несколько шагов глубже в комнату.

Она вновь опустила голову на спинку дивана, не сводя с него глаз.

— Вы остались должны мне факт.

Он вскинул руки, сдаваясь.

Она с видимым усилием вдохнула.

— Я не вела вас к Минерве.

— Нет, — согласился Керзон. — Я не имел представления о том, что ваша семья находится в таких тесных отношениях с нею. Она была противницей таких, как я — врагом нестабильности, оборотничества, — задолго до того, как в Англию пришли римляне. Я знал, что она увидит мою суть, но надеялся, что повязка на глазу и сам факт, что я обращаюсь к ней за помощью, послужит…

— Сыграет роль оливковой ветви.

— Да. А оказалось, что это все не так уж и нужно, потому что со мною были вы. — Он взял стул от стола и сел. — На второй раз, в прошлом году, было легче — тогда я выполнил покаяние — вырезал себе глаз.

— Покаяние… — прошептала она. — Как же вы можете сочетать… — Она коротко, мелко вдохнула и продолжила: — Вы же католик, христианин, можно сказать… — Она вновь умолкла, подбирая слова, потом нетерпеливо махнула рукой и процитировала: — «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим».

— Я не поклонялся ей.

И снова на ее изможденном лице появилось подобие улыбки.

— Вы преклоняли колени.

— Чтобы кидать кости! Как бы там ни было, я уже исповедался в этом.

— Я завидую вам, — сказала она, — в двух вещах. — Истончившиеся крылья ее носа затрепетали, втягивая воздух. — Тому, что у вас есть таинство исповеди. Уверенности в том, что ваши… грехи… получат прощение.

Ее смятые морщинами веки закрылись, и, выждав с минуту, Керзон решил, что она уснула, и начал вставать, чтобы выйти в кухню и поговорить с Энн.

Но Эмили открыла глаза, и стало ясно, что она бодрствует.

— И чему же второму у меня вы завидуете? — спросил Керзон.

— Вы прямо в лицо… видели богиню Минерву.

— И это чуть не убило меня.

Она пошевелила пальцами, как бы желая показать, что это неважно.

— Естественно. Как могло быть иначе, если… — Ее взгляд перешел на окно за спиной Керзона. — Вы раскаиваетесь, — прошептала она, — в том, что просили у нее совета?

Керзон смотрел на бледное, иссохшее, со впалыми щеками лицо и думал о загорелой, полной сил молодой женщине, неутомимо прошагавшей много миль по пустошам рядом с ним.

— Не знаю, — сказал он наконец. — А вы?

— Это позволило изгнать дьявола и освободить Брэнуэлла. — Она начала было поднимать руку, но тут же позволила ей упасть и лишь нетерпеливо сморгнула слезы. — Я тоже не знаю! Может быть мы… посвятили себя? Ей? И приговорены к вечной юдоли — службе соломенной фигурке в mundus locus?

— Нет, Эмили. — Он подался вперед и взял в руку ее холодные костлявые пальцы. — Вы предали огню расписку кровью, оставленную в пещере, посвященной сказочным фейри, и принесли в жертву свой второй роман. Вы полностью выполнили задачу, которую она поставила перед вами. Ваша связь с Минервой завершается, по сути, повторением заклятий в обратном их порядке.

— Вы цитируете Мильтона, протестанта! — Она вновь прикрыла глаза и произнесла следующие строки из мильтоновского «Комоса»: — «…Вырвать из каменных оков паралича застывшую в них неподвижно леди»[14].

Керзон не выпустил ее пальцы.

— Недуг исцелен, — продолжала она, — не только здесь, но, думаю, и во многих других местах.

— Совершенно верно. «Косвенные» в Англии, «Schrägen» в Германии, «Ferde» в Венгрии — все утратили силы, влияние и распадаются. По всей Европе революции, старые державы рушатся одна за другой.

Она высвободила ладонь из его руки и вскинула брови.

— Мой… второй роман?

Керзон почувствовал, что краснеет.

— Я… э-э… нанял адвоката, который должен следить за материальным положением вашей семьи. Нет-нет, ему вовсе не вменялось изучение… ваших тайн и псевдонимов.

— Ах?

— Но… сознаюсь: я прочел «Грозовой перевал» и считаю, что эта книга столь же сильна и непреклонна, как и ее автор. В образе Хитклифа я узнал Валлийца. Надеюсь, что этому персонажу вы не добавили еще и моих черт.

— О… разве что немного из внешности и манеры поведения. — Она опять раскашлялась и лишь через минуту отдышалась и вновь смогла говорить. — Вы сначала не очень-то понравились мне.

Она приподняла руку, легко касавшуюся головы Стража.

— Вы все еще путешествуете с… диоскурами?

Он вскинул голову.

— Да. Они бывают точно так же полезны, если случается иметь дело с обычными грабителями.

— Новые?

— Нет. Тот самый нож, который вы вернули мне и которым я дрался с вервольфами тогда в овраге.

— Вы можете дать мне его?

Он растерялся и подумал, что у нее могла начаться горячка и в бреду ей кажется, что рядом с нею опять появились вервольфы, от которых нужно защищаться. Но сказал лишь: «Конечно» — и подошел к другому стулу, на который положил пальто.

Запустив руку в карман, он выпрямился, вернулся к своему стулу и после еще пары секунд колебания положил нож в ножнах на диван рядом с Эмили.

Она не глядя нащупала рукой обтянутую кожей рукоять.

— Я хочу, чтобы меня похоронили с ним, — сказала она. — Чтобы показать, на которой я стороне.

У него перехватило дыхание, но он сказал спокойным, внятным голосом:

— На этот счет не может быть никаких сомнений.

Она закрыла глаза.

— А теперь идите. Я не хочу, чтобы вы видели меня мертвой.

Керзон встал, взял со стула свое пальто, а со стола — шляпу и перчатки.

— До свидания, Эмили. Вы…

Он не смог продолжить, и она с трудом кивнула.

— Я знаю, Алкуин. Вы тоже. Идите.

Страж встал, подошел к Керзону, поднял мощную лапу и прикоснулся жесткими подушечками к ладони Керзона. Тот потрепал пса по голове, и он снова лег рядом с диваном. Керзон кивнул и вышел из комнаты в холодную прихожую.

Энн стояла около двери в кухню, и он подошел к ней.

— Я остановился в «Черном быке», — сказал он, понизив голос. Она кивнула, и он повернулся, посмотрел через длинную прихожую на входную дверь, но не двинулся с места. — «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» и «Джен Эйр», — сказал он через плечо, — более чем достойные книги.

Не оглядываясь, он подошел к двери, открыл ее и вышел на крыльцо. Уже там, на холоде, он надел пальто, шляпу и перчатки, спустился по ступенькам и в последний раз покинул приходский дом семьи Бронте.

Эмили настояла на том, что будет ночевать у себя в комнате, наверху, и поднялась по лестнице, хотя на это ушло почти десять минут. Там Шарлотта помогла ей облачиться в ночную рубашку и подняла ее исхудавшие ноги на кровать. На следующее утро Эмили медленно, осторожно спустилась вниз, постояв на площадке, чтобы отдохнуть. Отец, Энн и Шарлотта, как обычно, завтракали овсянкой; Эмили заставила себя выпить чашку жидкого чая. Она видела, что родные уже оплакивают ее неизбежный уход, и особенно жалела отца и Шарлотту, потому что Энн предстояло вскоре последовать за нею.

«Три смерти как возмещение».

Брэнуэлл уже заплатил свою неустойку.

Шарлотта несколько недель уговаривала Эмили позволить пригласить доктора, чтобы тот осмотрел ее, но Эмили категорически, наотрез отказывалась. Керзон давным-давно объяснил Шарлотте: «Те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил». Зачем тратить попусту чужое время и пробуждать ложные надежды заведомо неверным диагнозом?

Но Шарлотта так и не поверила до конца этим словам. Но ведь в конце концов она не оставляла кровавой отметки в волшебной пещере.

Эмили поставила чашку и, опершись одной рукой на холку Стража, поднялась из-за стола. Постояла немного, переводя дыхание, и сказала:

— Пожалуй, я… посижу в гостиной и… займусь шитьем.

С вялым удовольствием она отметила, что отец и сестры уже усвоили, что ей не нужно предлагать помощь. Она преодолела прихожую, повернула за угол к двери гостиной и, сделав два неуверенных шага, без сил шлепнулась на диван. Через несколько минут к ней присоединилась Шарлотта; она села за стол и как будто занялась написанием письма, но то и дело незаметно кидала на сестру встревоженные взгляды.

Эмили вскоре выронила из рук шитье и забылась сном. Ей снилось, что она заблудилась и умирает среди безразличных чужих людей, но когда она через несколько часов проснулась, то узнала, что Шарлотта вышла в снег и ветер и отыскала для нее в сугробе веточку вереска; сейчас она оттаяла, но не утратила пурпурного цвета. Эмили от души поблагодарила сестру и расположилась поудобнее на диване, радуясь тому, что умирает у себя дома, рядом с отцом и сестрами.

— Ну пожалуйста, позволь мне пригласить доктора? — взмолилась Шарлотта.

Эмили улыбнулась.

— Да, — сказала она, так как знала, что время безнадежно ушло, — только подожди еще несколько минут.

Даже от столь короткого разговора у нее закружилась голова, и она не понимала, лежит ли она или сидит, опершись на подлокотник дивана.

Она чуть протянула руку, чтобы погладить голову Стража, и, касаясь его ушей, вдруг почувствовала, как теплый собачий язык лизнул ее руку. Удивившись, она наклонила голову, посмотрела вниз и увидела рядом с диваном двух бульмастифов — во втором псе, стоявшем рядом со Стражем, она узнала призрачного Стража, и он был тоже совершенно материален.

Подняв голову, она увидела в двери молодую женщину — изящную, темноволосую, одетую в легкое, не по сезону, льняное платье. Женщина улыбалась ей. Эмили сразу узнала эту женщину, хотя видела ее, когда она была одиннадцатилетней девочкой.

— Мария! — прошептала Эмили и встала, разом забыв о болезни и слабости. Она быстро подошла к двери и взяла протянутую теплую руку сестры. За спиной Марии входная дверь была открыта, и через нее Эмили увидела зеленые деревья и волнующуюся на ветру траву.

Брэнуэлл? Элизабет? Мать?

Она сделала еще шаг рядом со старшей сестрой, но остановилась и оглянулась. Отец, Энн и Шарлотта не смотрели на нее. Покинутое тело, до последней минуты принадлежавшее ей, расслабленно лежало на диване, и Страж стоял рядом и осторожно трогал лапой бессильно повисшую ладонь.

— Страж, — прошептала она, и ее пес повернул большую голову и посмотрел прямо на нее. — Дома! — приказала она. — Пока что останься дома.

Страж перевел скорбный взгляд с нее на Марию и на дедова пса, потом обратно, хвост нерешительно качнулся, и пес снова повернулся к телу на диване.

Все так же держа за руку Марию, в сопровождении пса, рысящего у ноги, Эмили Бронте радостно вышла в открытую дверь.

Примечания

1

Пер. Н. Д. Вольпиной.

2

Фамилия Нортенгерленд (Northangerland) переводится как «Северная земля гнева», название страны Ангрии (Angria) тоже происходит от слова «anger» — гнев.

3

Фамилия Brontё имеет редкое для английского языка написание — со знаком диарезы, указывающим на то, что буква «e», немая в окончании слова, в этом случае произносится.

4

Пер. М. М. Лозинского.

5

У. Шекспир. Макбет. Пер. М. Лозинского.

6

Свифт, Джонатан (1667–1745) — английский писатель-сатирик, политический деятель; Аддисон, Джозеф (1672–1719) — английский писатель, драматург, политик, один из родоначальников английской журналистики.

7

Каирн — груда камней, насыпанная над погребением.

8

Элизабет Гаскелл «Жизнь Шарлотты Бронте». Пер. А. Д. Степанова.

9

Пер. С. А. Степанова.

10

Прими помощь (фр.).

11

Пер. Н. С. Гумилева.

12

Пер. Н. Н. Тимохина.

13

У. Шекспир. Макбет. Пер. М. Л. Лозинского.

14

Пер. Ю. Корнеева.

Content

Тим Пауэрс
Сторож брата моего

Пролог 1830 год

Часть I Март 1846 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Сентябрь 1846 года

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть III Апрель 1847 года

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог Декабрь 1848 года

Примечания