Эдвард Палмер Томпсон

Виги и охотники

Происхождение Черного акта 1723 года

Новое литературное обозрение

Москва

2025

Edward Palmer Thompson

Whigs and Hunters: The Origin of the Black Act

Breviary Stuff Publications

2013

«Интеллектуальная история» / «Микроистория»

Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев

Редакторы подсерии «Микроистория» Е. В. Акельев, М. А. Бойцов, М. Б. Велижев, О. Е. Кошелева

Научный редактор О. В. Окунева

Перевод с английского Н. Л. Лужецкой

В оформлении обложки использован фрагмент офорта «Пейзаж с оленем, убегающим от охотника». Каспар Люйкен, 1695–1705. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

© E. P. Thompson, 1975

© Н. Л. Лужецкая, перевод с английского, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Евгений Акельев, Михаил Велижев:

О российском издании книги Эдварда Палмера Томпсона «Виги и охотники»[1]

В ноябре 2022 года редакторы серии «Микроистория» обратились к Карло Гинзбургу с вопросом: какую классическую «микроисторическую» монографию, неизвестную российской читающей публике, он бы посоветовал перевести на русский язык в первую очередь? В ответ Гинзбург рекомендовал нам издать книгу Э. П. Томпсона «Виги и охотники: происхождение Черного акта 1723 года».

Вряд ли Гинзбург мог знать, что Эдвард Палмер Томпсон (1924–1993)[2], один из самых влиятельных историков XX века, оказавший несомненное влияние как на итальянскую микроисторию[3], так и на Alltagsgeschichte[4], российской публике совершенно неизвестен: на русский язык не переведена ни одна его работа! Но все же выбор Гинзбурга нас несколько удивил. Действительно, монография «Виги и охотники» была напечатана в 1975 году, когда микроистория как особое методологическое поле еще не сформировалась[5]. Насколько публикация этой книги уместна именно в книжной серии «Микроистория»?

Вспомним, что 1975 год в мировой историографии — год особенный. Именно в этом году Эммануэль Ле Руа Ладюри опубликовал свою знаменитую книгу «Монтайю», в то время как Гинзбург готовил к печати монографию «Сыр и черви» (1976). Обе работы, давно и хорошо известные российскому читателю[6], впоследствии станут «микроисторической» классикой. Эти экспериментальные книги предлагали читателю непривычный взгляд на анализируемый предмет. Приближенный масштаб исследования позволял в мельчайших деталях реконструировать социальные отношения, ментальность и структуры повседневности в маленькой окситанской деревушке начала XIV века (в случае Ле Руа Ладюри) или картину мира одного итальянского мельника XVI века (в случае Гинзбурга), увидеть то, что при более дистанцированном наблюдении заметить невозможно. Между тем в тот момент сами авторы еще не знали, что их книги скоро превратятся в работы, с которых будет отсчитываться начало нового исторического направления. К таким же образцам «микроистории до микроистории», несомненно, следует отнести и книгу Томпсона, которую читатель держит в руках.

Но прежде чем познакомить читателя с «Вигами и охотниками» и пояснить, почему монографию Томпсона справедливо поставить в один ряд с великими книгами Ле Руа Ладюри и Гинзбурга, необходимо вкратце описать историю ее появления на свет.

В 1965 году Томпсон, к тому времени уже прославившийся своей новаторской книгой «Становление английского рабочего класса» (1963), получил возможность создать в Уорикском университете Центр изучения социальной истории (Centre for the Study of Social History), который он сам и возглавил[7]. Сотрудники Центра приступили к реализации очередной новаторской идеи Томпсона — исследованию социальной истории преступности в Англии XVIII века, предполагавшему комплексное изучение уголовных законов, государственной идеологии и народных представлений о социальной справедливости. В качестве результата проекта планировалась совместная книга, которая была опубликована в 1975 году: речь идет о давно ставшем классическим сборнике статей «Роковое дерево Альбиона: преступление и общество в Англии XVIII века»[8]. Для этой книги Томпсон должен был написать статью о происхождении так называемого Черного акта 1723 года.

Черный акт — это уголовный закон, принятый английским парламентом в нескольких чтениях в мае 1723 года и значительно расширивший применение смертной казни в отношении имущественных преступлений. Акт был направлен против браконьеров, которые чернили свои лица (поэтому их называли «черными») и вторгались в частные леса, в том числе в королевские резиденции, где охотились на оленей и другую живность, одновременно с этим уничтожая знаки собственности и прочую инфраструктуру владельцев: ограждения, загоны для скота и прочее. Черный акт — это самый суровый уголовный закон, причем не только в истории Англии, но, может быть, и во всей европейской истории раннего Нового времени. По этому закону можно было отправить на виселицу любого пойманного в частном лесу человека, имевшего какие-либо признаки маскировки. В английском парламенте, принявшем этот драконовский закон, в то время доминировали виги (откуда и название — «Виги и охотники»).

Томпсон взялся написать для «Рокового дерева Альбиона» статью о происхождении этого печально известного уголовного закона. Однако в ходе исследования он оказался настолько увлечен многочисленными деталями этой истории, что работа растянулась на много лет, а итогом стала не статья, а солидная книга[9].

Осмысляя в предисловии к монографии свой опыт, Томпсон назвал исследование экспериментальным, отличающимся от классической модели научной монографии. Действительно, как правило, историки, прежде чем приступить к исследованию, читают научную литературу об исследуемой эпохе, стремясь усвоить сложившиеся в науке представления об историческом контексте; а только потом, в ходе работы с источниками, они вносят собственные корректировки в общие научные представления о предмете. Томпсон поясняет, что проводил свое исследование совершенно иначе:

Я был похож на парашютиста, приземлившегося в неизвестной местности: освоив сначала всего несколько ярдов земли вокруг себя, я постепенно расширял свои вылазки во всех направлениях… Один источник приводил меня к другому; но и каждая рассматриваемая проблема влекла за собой следующую. Охотники на оленей в Виндзорском лесу привели меня к лесным властям, к царедворцам с их парками, а от них к Уолполу [глава правительства. — Е. А., М. В.], к королю (и к Александру Поупу [поэт, противник вигов. — Е. А., М. В.]). Охотники на оленей в Хэмпшире — к епископу Трелони и его управляющим… Охотники же на оленей в окрестностях Лондона гораздо более прямыми путями, чем можно было ожидать, снова привели меня к Уолполу. Продолжая каждую линию исследования, я откладывал на довольно позднюю его стадию свое знакомство с имеющимися трудами историков[10].

Подчеркнем, что речь идет не об экономии времени или лени (написание этой книги стоило Томпсону «пяти или шести» лет жизни и огромных усилий!), а о сознательной исследовательской стратегии, обусловленной стремлением «увидеть английское общество 1723 года таким, каким видели его сами жители, „снизу“»[11]. Именно поэтому историк до последнего «избегал попытки описания общества в целом — так, как я бы мог представить его на основе разработок предшественников»[12].

Здесь стоит заметить, что само выражение «история снизу» (history from below) было придумано Томпсоном за несколько лет до написания «Вигов и охотников»: так он назвал обзор литературы по рабочей истории, опубликованный в литературном приложении к журналу «Таймс» в 1966 году[13]. И это выражение закрепилось в историографии, обозначив целое научное направление, начало которому положила упомянутая выше книга Томпсона «Становление английского рабочего класса» (1963). Новаторство этой книги заключалось в том, что Томпсон предложил совершенно новый взгляд на историю рабочих. До Томпсона историки писали о рабочем классе преимущественно с позиции власти, причем многие делали это, даже того не осознавая, а просто следуя за источниками: прессой, делопроизводством, статистикой, которая создавалась в органах власти для обслуживания их интересов. В отличие от такого взгляда, который можно назвать «историей сверху», Томпсон первым поставил задачу рассмотреть значимые социальные процессы «снизу», то есть с позиции народных масс. Книга «Виги и охотники» развивает этот подход. И именно здесь мы видим сходство теоретических принципов Томпсона с методологической программой микроисториков. Известный историк и специалист по историографии Франческа Тривеллато пишет по этому поводу:

Томпсон всегда подчеркивал глубокую связь между собственной научной и политической деятельностью… Однако куда реже он признавал, что в 1960‑е и 1970‑е годы его объединяли с известными историками, специалистами по континентальной Европе, начиная с Натали Земон Дэвис и Карло Гинзбурга, общая тема (народная культура в Новое время) и общий метод (инструментарий культурной антропологии). Подобно Томпсону, эти специалисты стремились услышать голоса неграмотных или малограмотных крестьян внутри обширного корпуса письменных и визуальных свидетельств… Подобно Томпсону, они намеревались освободить крестьян от «чрезмерно снисходительного отношения потомков» [выражение самого Томпсона. — Е. А., М. В.], избавить от обвинений в атавизме и иррациональности, категорий, в рамки которых их заключили тогдашние элиты и последующие исследователи фольклора. Однако, в отличие от Томпсона, континентальных историков больше интересовал синхронный анализ, нежели стремление датировать переход к капиталистической модерности[14].

«Виги и охотники» позволяет несколько скорректировать последнее утверждение Тривеллато: в этой книге Томпсона мы видим прежде всего работу с синхронией, с событиями, происходившими в ограниченный отрезок времени, с использованием метода «thick description», «насыщенного описания», если пользоваться терминологией американского антрополога Клиффорда Гирца[15]. Как нам представляется, именно сближение подходов социальной истории и культурной антропологии в монографии Томпсона и делает это исследование актуальным для микроисторической традиции[16].

Впрочем, монография Томпсона — это не только «история снизу». Это еще и филигранное исследование процесса появления и практического применения отдельного уголовного закона под микроскопом, в мельчайших деталях. Для этого автору потребовалось привлечь огромное количество документов, преимущественно архивных. Любопытно отметить, что известный американский юрист и политический активист Стотон Линд, который повстречался с Томпсоном на одном приеме в Нью-Йорке в 1966 году, запомнил, как известный британский историк-марксист с презрением говорил о своих коллегах-историках, «не развязавших ни единой веревки от архивных папок с рукописями». «В моей голове возникла картина: в British Home Office лежат стопки с рукописями, каждая из которых перевязана веревкой», — вспоминал о Томпсоне Линд[17]. При написании книги о Черном акте Томпсон развязал сотни таких веревок с рукописями. Количество архивохранилищ Великобритании, которые ему удалось исследовать, поражает воображение.

Проанализировав в мельчайших деталях исторический, социально-экономический и политический контекст появления Черного акта, а затем и практику его применения, Томпсон приходит к неожиданному выводу. Столь суровый закон, направленный на защиту собственности верхушки общества, вовлек в дискуссию о законах и справедливости широкие слои населения. Принявшие акт виги стремились к тому, чтобы «создать образ правящего класса, который сам подчинен верховенству закона и легитимность которого основана на справедливости и универсальности этих правовых форм». Но в итоге сильные мира сего стали «пленниками своей собственной риторики»: «они играли в игры власти по правилам, которые их устраивали, но они не могли нарушать эти правила, иначе вся игра была напрасна». Таким образом, Черный акт имел неожиданный «отложенный эффект» для «множества мужчин и женщин, которые сами фактически пользовались правами мелкой собственности или землепользования в сельском хозяйстве — правами, определение которых было немыслимо без форм закона»[18].

Так тщательное исследование дотошного историка-марксиста Томпсона позволило отвергнуть тезис структурного марксизма о том, что право — это надстройка, которая служит исключительно тому, чтобы правящий класс поддерживал собственное господство. Исследование Томпсона убедительно показывает, что в Англии XVIII века это было совсем не так. Создание пусть и жестких, но единых для всех правовых рамок способствовало торжеству принципа законности в английской общественной системе, что в конечном счете привело к ограничению произвола самой правящей элиты.

Наконец, следует обратить внимание и на другую особенность стиля Томпсона, которая, как нам кажется, необычайно сближает его метод с подходами итальянских микроисториков: это постоянная рефлексия над своей работой, стремление подняться над материалом и понять, что дает взгляд на историю «снизу» для осмысления крупных исторических проблем. Приведем одну цитату из книги:

…я сижу в своем кабинете, в возрасте пятидесяти лет, стол и пол завалены кипами накопившихся за пять лет выписок, ксерокопий, забракованных черновиков, часы снова показывают за полночь, и в момент озарения я вижу себя ходячим анахронизмом. Зачем я потратил эти годы на выяснение того, что в основных чертах известно и без всякого исследования? И не все ли равно, кто давал пастору Пауэру его инструкции, какие формулировки привели Вулкана Гейтса на виселицу и как безвестному ричмондскому трактирщику удалось избежать смертного приговора, уже вынесенного служителями закона, премьер-министром и королем?[19]

Ответом на эту серию вопросов служит сильный концептуальный тезис о двояком характере закона как инструменте угнетения и как интеллектуальной среды, в которой формируется мировоззрение английских граждан (об этом мы уже писали выше). Таким образом, Томпсон выходит на метауровень, не только размышляя о своем материале, но и показывая, как происходит в исторических исследованиях переход от микро- к макроуровню, когда исключение из правила высвечивает новые аспекты самого правила, а отдельный случай выводит на значимые обобщения. В этом смысле Томпсон оказывался прямым предшественником микроисторического метода, который, напомним, вовсе не сводится к подробному и тщательному анализу отдельных эпизодов или текстов прошлого, но состоит в приеме, которым так славятся Карло Гинзбург, Джованни Леви и Натали Земон Дэвис: подниматься от частного к общему, выдвигая на основе case studies гипотезы о «больших» проблемах исторической науки и затем строго проверяя свои предположения.

~

— Господи Иисусе! — сказал сквайр. — Вы хотите отправить двух человек в смирительный дом за какую-то ветку?

— Да, — сказал адвокат, — и это еще большое снисхождение: потому что, если бы мы назвали ветку молодым деревцем, им обоим не избежать бы виселицы.

Генри Филдинг. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса [пер. Н. Вольпин]

Предисловие

Эта книга в некотором смысле является экспериментом в историографии, впрочем — экспериментом такого рода, который вряд ли может встретить одобрение. Пять или шесть лет назад, когда я работал в Уорикском университете, наша группа приступила к подготовке книги по социальной истории преступности в Англии XVIII века. Я опрометчиво вызвался представить статью о происхождении Черного акта. Я ничего о нем не знал, но важная роль этого закона в истории права XVIII века навела меня на мысль о том, что для нашей работы в целом было бы крайне необходимо все-таки что-то выяснить. Я предполагал, что должно сохраниться достаточно документов, позволяющих без особых затруднений написать краткое исследование.

Это предположение оказалось неверным, и возникли значительные сложности. Юридическая документация центральных судебных инстанций, касающаяся процессов над «черными» браконьерами, была утеряна. Минимальная информация о них содержалась в единственном памфлете того времени. Пресса публиковала лишь скудные сообщения, причем некоторые из них оказались ложными. Очень непросто было составить хотя бы простое изложение событий. (И я до сих пор не уверен, что мне это удалось.) Еще большие сложности представлял их взвешенный анализ, потому что не только сами эти события, но и их контекст были утрачены для исторического знания. Так, данные прессы и разрозненные сообщения в официальных документах указывали на то, что Виндзорский лес стал центром каких-то беспорядков. Мне показалось, что эти инциденты свидетельствуют о недовольстве жителей лесных районов действием лесного законодательства. Но все авторитетные труды убеждали меня в том, что всякая власть закона в лесу (суды Суанимота[20] и т. п.) прекратила существование во времена Английской республики[21] и с тех пор никогда не возобновлялась. Поэтому мне пришлось начать с самого начала и реконструировать систему управления лесами, существовавшую в 1723 году. Аналогичным образом обнаружилось, что уолтхэмские «черные» браконьеры питали особую неприязнь к сменявшим друг друга епископам Винчестера, но по каким причинам — совершенно неизвестно, и вообще, об управлении и финансах церкви в начале XVIII века писали очень мало. Следовательно, снова обозначилась необходимость реконструировать теперь уже систему епископской администрации, чтобы понять, какое отношение к ней могли иметь «черные» браконьеры.

Особенно рискованными эти попытки делало то обстоятельство, что я не очень много читал о проблемах социальной истории до 1750 года и не занимался их изучением. Большинство историков в подобной ситуации благоразумно воздерживаются от таких авантюр. Обычно, приступая к новому исследованию (или параллельно с ним), человек очень много читает о рассматриваемом периоде, усваивая готовый контекст, предложенный предыдущими историками, даже если в результате своей работы он способен внести изменения в этот контекст. Я решил работать по-другому. Я был похож на парашютиста, приземлившегося в неизвестной местности: освоив сначала всего несколько ярдов земли вокруг себя, я постепенно расширял свои вылазки во всех направлениях.

Можно сказать, что три четверти этой книги (поскольку мое эссе вскоре стало слишком обширным для коллективной работы) основаны на рукописных источниках. Один источник приводил меня к другому; но и каждая рассматриваемая проблема влекла за собой следующую. Охотники на оленей в Виндзорском лесу привели меня к лесным властям, к царедворцам с их парками, а от них к Уолполу, к королю (и к Александру Поупу). Охотники на оленей в Хэмпшире — к епископу Трелони и его управляющим, к Ричарду Нортону — чудаковатому смотрителю Бира, и снова к Уолполу и его приспешникам. Охотники же на оленей в окрестностях Лондона гораздо более прямыми путями, чем можно было ожидать, снова привели меня к Уолполу. Продолжая каждую линию исследования, я откладывал на довольно позднюю его стадию свое знакомство с имеющимися трудами историков. Оказалось, что их очень мало, — конечно, пока я не добрался до литературы об Уолполе и о королевском дворе: здесь мое обращение к другим специалистам было вполне предсказуемым.

Мое начинание может показаться не столько «экспериментом в историографии», сколько попыткой кое-как довести дело до конца. Но я надеюсь, что оно представляет собой нечто большее. С тех пор как я прикоснулся к историям простых жителей лесных районов и по отрывочным свидетельствам их времени проследил те линии, которые связывали их с властью, сами источники заставили меня увидеть английское общество 1723 года таким, каким видели его сами жители, «снизу». Почти до конца этой книги я избегал попытки описания общества в целом — так, как я бы мог представить его на основе разработок предшественников. Конечно, я не могу претендовать на то, что подошел к этой теме без предвзятых мнений и заранее определенных суждений: разумеется, я не ожидал найти неиспорченное общество, в котором царит полная справедливость. Но метод и источники оказывали на мои заранее сложившиеся взгляды определенное влияние. Поэтому когда в последних главах этой книги я довольно мрачно смотрю на Уолпола, барона Пейджа или лорда Хардвика, как и на правовую систему и идеологию вигов в целом, то может быть, я вижу их почти такими, какими видел их тогда Уильям Шортер, фермер из Беркшира, или Джон Хантридж, владелец ричмондского постоялого двора.

Я не сомневаюсь, что специалисты по социальной истории начала XVIII века призовут меня к порядку, и весьма справедливо, за то, что иногда я совершал неумелые самодеятельные вылазки на их поле, и за то, что рассматривал вигов вразрез с принятыми по отношению к ним нормами. Не все англичане в 1723 году были мелкими лесными фермерами или «арендаторами по обычаю», и, без сомнения, попытка написания истории, увиденной их глазами, позволяет составить яркую, но необъективную картину прошлого. Кому-то, наверное, администрация Уолпола принесла пользу; но, прочитав большинство официальных документов и дошедших до нас газет за 1722–1724 годы, я так и не понял, кто бы это мог быть, кроме кружка собственных креатур Уолпола.

Я пишу это, чтобы подразнить профессора Пламба[22] и его последователей, труды которых многому меня научили. По крайней мере, работа по реконструкции дала результат, который всегда доставляет историку некоторое удовольствие. Она сделала нашим достоянием события, которые не только были утеряны для истории, но даже оставались, в сущности, неизвестными их современникам. Кое-что, конечно, они об этом знали: случайные обрывки слухов запечатлелись в частных документах, а значит, в обществе циркулировало гораздо больше информации, чем Уолпол разрешал публиковать в прессе. При этом изрядная часть ее была известна Уолполу, Таунсенду и Пакстону. Но даже они не подозревали ни о том, что писал преподобный Уилл Уотерсон в своей личной записной книжке, ни о том, как их преемники в будущем использовали Черный акт в новых обстоятельствах. В итоге получилось изложение хода событий, во многом уступающее тому, что было известно их современникам, но в каких-то отношениях превосходящее их знания.

Я пытался писать книгу в основном в таком же порядке, в каком вел свои исследования. Во-первых, здесь представлены контекст происходившего в Виндзорском лесу, последовательность событий и их анализ. Во-вторых, почти такая же процедура проделана в отношении истории лесов Хэмпшира и уолтхэмских «черных». Наконец, мы постепенно переходим к рассмотрению политических шагов и идеологии вигов в целом, а также к людям, которые разрабатывали Черный акт, и к закону, который они создали.

Настоящая работа изначально планировалась как раздел в сборнике исследований «Роковое древо Альбиона», который вышел в 1975 году под редакцией Дугласа Хэя, Питера Лайнбо и моей (Albion’s Fatal Tree, Allen Lane, 1975). И хотя она слишком разрослась для этой книги, во время ее подготовки я постоянно извлекал пользу из совместных дискуссий, обмена ссылками и критическими замечаниями, которые и послужили толчком к моему исследованию. Особенно помогали мне мои соредакторы, снабжая меня информацией и читая первоначальные наброски; помощь также оказывали все участники расширенного семинара, организованного в Центре изучения социальной истории Уорикского университета. В частности, я должен поблагодарить Дженет Нисон за указания на публикации в «Нортгемптон Меркьюри» и в других изданиях, Малкольма Томаса за библиографические рекомендации и Памелу Джеймс, напечатавшую на машинке окончательный вариант книги. Мой старый друг Э. Э. Додд выполнял для меня различные исследовательские поручения в Государственном архиве и в архиве графства Суррей. Говард Эрскин-Хилл, Тревор Гриффитс и Джон Битти были столь любезны, что прочитали мою рукопись и сделали замечания, а Пэт Роджерс (с которым я скрещиваю шпаги в тексте) держал меня в курсе своей собственной работы.

В ходе моего исследования десятки людей терпеливо отвечали на мои запросы, и я должен извиниться за то, что не смогу поблагодарить их всех по отдельности. Миссис Элфрида Мэннинг из Музейного общества Фарнхэма особенно помогла мне; я должен также поблагодарить преподобного Фрэнка Сарджента, ранее служившего в Бишопс Уолтхэме; миссис Монику Мартино из того же города; мистера А. П. Уитекера, городского архивариуса Винчестера; мистера Чарльза Ченевикса Тренча; мистера Джорджа Кларка (за сведения о виконте Кобхэме); мистера Джеральда Хаусона; мистера Дж. Ферарда и миссис Памелу Флетчер Джонс.

Джон Уолш, Эрик Джонс и А. Р. Мичелл прислали мне полезные справки. Особую благодарность я выражаю тем людям, которые позволили ознакомиться с их архивами и использовать их материалы: я должен выразить признательность за милостивое разрешение Ее Величества Елизаветы II ознакомиться с документами Стюартов в королевских архивах, а также с книгами приказов констеблей в ее библиотеке в Виндзорском замке; поблагодарить главу и членов совета колледжа Сент-Джонс в Кембридже и колледжа Крайст-Черч в Оксфорде; достопочтенного графа Сент-Олдвина (за документы Чарльза Уизерса, а также за разрешение воспроизвести портрет Уизерса, который висит в резиденции Уильямстрип Парк); маркиза Чамли за доступ к собранию документов сэра Роберта Уолпола из его резиденции в Хоутон Холле, ныне хранящемуся в библиотеке Кембриджского университета; маркиза Дауншира за разрешение ознакомиться с перепиской Трамбулла в архиве Беркшира; декана и капитула Винчестерского собора; Его Светлость герцога Мальборо (за документы Сары, герцогини Мальборо, и графа Сандерленда во дворце Бленейм); секретаря городского управления Виндзора за доступ к документам городского архива; и мистера Ричарда Аллена, директора школы Ранелаг в Брэкнелле (за записные книжки Уотерсона). Я должен также поблагодарить хранителя библиотеки Генри Э. Хантингтона (Сан-Марино, Калифорния) и мисс Энн Кейгер, помощницу архивариуса, за то, что прислала мне копии материалов об Энфилд Чейз из собрания Стоу в фонде документов Бриджеса. Я также в большом долгу перед библиотекарями, архивариусами и персоналом как вышеназванных, так и перечисленных ниже учреждений: Британской библиотеки, Бодлианской библиотеки, Библиотеки Кембриджского университета, Справочной библиотеки в Рединге, Государственного архива; архивов графств Беркшир, Хэмпшир, Суррей, а также архивов Мидлсекса, Норфолка и Норвича, Западного Сассекса и Оксфорда; перед сотрудниками городского архива Портсмута, Кабинета грамот в Гилдфорде, библиотеки Ламбетского дворца; Национального реестра архивов, Королевской комиссии по историческим рукописям и библиотеки Ноттингемского университета (фонд документов Портленда). Особенно много помогали мне (как по переписке, так и во время нескольких личных посещений) хранители и их помощники в архивах Беркшира и Хэмпшира, а мисс Хейзел Олдред в Хэмпширском архиве привлекла мое внимание к нескольким документам, которые в противном случае я бы пропустил. Копии документов, защищенных авторским правом короны, из Государственного архива публикуются с разрешения контролера Канцелярии Ее Величества, и я выражаю благодарность Государственному архиву за разрешение воспроизвести карту Виндзорского леса.

Вустер, апрель 1975

Введение: Черный акт

Британское государство, по мнению всех законодателей XVIII века, существовало для того, чтобы охранять собственность, а также благополучие и привилегии ее владельцев. Но существуют разные способы защиты собственности, и в 1700 году она еще не была со всех сторон ограждена законами, которые карали смертью нарушителей. Тогда не считалось само собой разумеющимся, что законодательная власть должна на каждой сессии парламента вводить смертную казнь за всё новые и новые виды правонарушений. Правда, приметы такого развития событий появились еще в конце XVII века. Но, вероятно, ничто не могло с большим успехом приучить людей к подобному подходу со стороны государства, чем принятие при короле Георге I парламентского акта (9 George I c.22[23]), который стал известен как Закон об уолтхэмских Черных или просто как Черный акт. Закон был проведен через парламент в течение четырех недель мая 1723 года. Законопроект составили прокурор (атторней) и генеральные солиситоры по единогласному поручению палаты общин. Ни на одном этапе его принятия, по-видимому, не возникло дебатов или серьезных разногласий. Палата, готовая часами дискутировать по поводу единственного спорного избрания, сумела обрести единодушие, чтобы одним махом отнести примерно пятьдесят видов правонарушений к разряду караемых смертной казнью[24]. Первая категория преступников по этому акту — люди, «вооруженные шпагами, огнестрельным оружием или другим оружием нападения и с зачерненными лицами», появившиеся в любом лесу, в охотничьих угодьях, в парке или на огороженной территории, «где обычно содержатся или могут содержаться олени», или на любом участке, где водится мелкая дичь, а также на большой дороге, вересковой пустоши, пустыре или склоне…

Непрофессионалу, читающему данный закон, может показаться, что подобные люди должны быть виновны также в одном из разнообразных правонарушений, перечисленных далее. Но едва закон был принят, как его дополнили серией судебных решений, в результате чего появление с оружием и/или использование маскировки само по себе стало считаться преступлением, караемым смертной казнью[25]. Основную группу правонарушений составляла охота, ранение или похищение благородного оленя или лани, а также браконьерская добыча зайцев, кроликов и рыбы. За них полагалась смертная казнь, если нарушители были вооружены и скрывали лица, а в случае с оленями — если преступления совершались в любом из королевских лесов, независимо от того, были ли преступники вооружены и замаскированы или нет. Другие правонарушения включали в себя: разрушение запруды или насыпи рыбного пруда, злонамеренное убийство или нанесение увечий скоту, вырубку деревьев, «посаженных на аллее или растущих в парке, фруктовом саду или в лесопосадке», поджог дома, сарая, стога сена и т. д., умышленную стрельбу в любого человека, рассылку анонимных писем с требованием «денег, битой дичи или других ценностей», а также освобождение силой из-под стражи любого, кто был обвинен в каком-либо из названных преступлений. Кроме того, существовало положение, согласно которому если человек обвинялся в одном из этих преступлений на основании показаний заслуживающих доверия свидетелей, представленных в Тайный совет, то Тайный совет издавал прокламацию[26], обязывающую преступника сдаться властям, а иначе, в случае задержания, его признавали виновным и приговаривали к смертной казни без дальнейшего судебного разбирательства. Существовали некоторые другие положения, призванные ускорить судопроизводство, которые превалировали над обычной процедурой и доводами защиты. Обвиняемый мог предстать перед судом в любом графстве Англии, а не только в том графстве, где было совершено преступление. Кроме того, на округ, в котором было совершено преступление, возлагалась коллективная ответственность за возмещение ущерба, причиненного каким-либо из названных преступлений, посредством специального сбора со всех жителей. Некоторые из этих правонарушений, конечно, и раньше считались уголовно наказуемыми деяниями. Но даже если так происходило, например, в случае поджога, то определение в Черном акте было значительно шире. Как отмечал сэр Леон Радзинович, «вряд ли найдется преступное деяние, которое не подпадало бы под положения Черного акта; преступления против общественного порядка, против отправления уголовного правосудия, против собственности, против личности, умышленный ущерб имуществу различной степени тяжести — все подлежало действию этого закона и все каралось смертью. Такой закон сам по себе представлял собой полный и чрезвычайно суровый уголовный кодекс…»[27]. В своем всестороннем и вдумчивом исследовании Черного акта он описал больше пятидесяти отдельных преступлений, за которые полагалась смертная казнь. Еще более строгая детализация, основанная на учете различных категорий лиц, совершивших каждое преступление (вооруженные или замаскированные, исполнители преступления первой или второй степени, пособники и т. д.), дает в общей сложности от 200 до 250 преступных деяний[28]. Более того, Черный акт был составлен настолько расплывчато, что стал питательной средой для постоянно плодившихся судебных решений.

Хотя XVIII век имеет репутацию эпохи юридической точности, кажется маловероятным, что какой-либо юрист начала XVII века, воспитанный в школе сэра Эдварда Кока, с его глубоким уважением к свободам субъекта, допустил бы включение в правовые своды так скверно составленного статута. Этот поразительный закон заставил удивиться нашего самого выдающегося историка уголовного права, писавшего: «Весьма сомнительно, чтобы в какой-либо другой стране существовал уголовный кодекс с таким количеством положений, предусматривающих смертную казнь, как в этом единственном законе»[29]. Если в предыдущие десятилетия можно было отметить тенденцию применения смертной казни к отдельным новым видам преступлений, то Черный акт, принятый в том самом 1723 году, когда окончательно установилось политическое господство Уолпола[30], ознаменовал собой начало истинного половодья карательного правосудия в XVIII веке. Принятие Черного акта говорит не только о некотором сдвиге в подходах законодателей, но, возможно, и о некоем соответствии между господством вигов — приверженцев Ганноверской династии — и господством виселицы. Обычно не вызывает сомнений, что Черный акт был принят под давлением какой-то непреодолимой чрезвычайной ситуации. Изначально он должен был действовать всего три года, хотя на самом деле его действие раз за разом возобновлялось, причем с новыми дополнениями[31].

Для историка У. Леки «черные» браконьеры были «бандой похитителей оленей… столь многочисленной и столь дерзкой, что для их подавления был признан необходимым специальный, и самый кровавый, закон…»[32]. В дальнейшем историки почти не продвинулись в этом вопросе: если закон был принят, то можно предполагать, что принять его было «необходимо»[33]. Даже Радзинович, историк, изучивший его положения с величайшей тщательностью, находит, что это была «исключительная мера… вызванная к жизни внезапной чрезвычайной и породившей сильный страх ситуацией»[34]. Возможно, так оно и было. Но «внезапная чрезвычайная ситуация», дата которой толком не запомнилась[35] и которая оставила так мало следов в прессе того времени[36], является недоказуемой, хотя и утешительной гипотезой. Во всяком случае, перед нами стоит вопрос, который необходимо изучить подробнее. И это явилось поводом для настоящего исследования. Я поставил перед собой задачу ответить с помощью источников (которые, впрочем, часто не удовлетворяют ученого) на следующие вопросы. Что послужило причиной принятия этого закона? Кто такие уолтхэмские «черные» браконьеры? Способствовало ли прохождению закона какое-либо определенное лобби с особыми интересами или он может рассматриваться просто как правительственный акт? На какие должностные лица и органы юстиции возлагалось его исполнение после принятия и как он занял свое место в составе законодательства XVIII века? И почему законодатели 1723 года с такой легкостью написали этот закон кровью?

Часть 1. Виндзор

1. Виндзорский лес

Можно с уверенностью утверждать, что в 1723 году в масштабах страны не существовало никакой «чрезвычайной ситуации», связанной с «черными» браконьерами. Однако отмечались некоторые беспорядки на местном уровне. Они происходили в двух районах — в Виндзорском лесу и в нескольких лесных округах на востоке и юго-востоке Хэмпшира. Отметим, что прозвище так называемых уолтхэмских «черных» происходит не от Уолтхэмского леса в Эссексе, а от охотничьих угодий Уолтхэм Чейз близ городка Бишопс Уолтхэм в графстве Хэмпшир. Первое официальное упоминание о какой-либо деятельности «черных» браконьеров появилось в марте 1720 года в воззвании властей, гласившем, что отныне запрещается охотиться в Виндзорском лесу по ночам в замаскированном виде. Далее говорилось, что четырнадцать всадников с ружьями и с ними двое пеших охотников с борзой собакой под вечер охотились на благородных оленей, зачернив лица и нарядившись «в соломенные шляпы и в иные несуразные одеяния». Они убили четырех оленей и угрожали леснику[37]. Три года спустя, в феврале 1723 года, последовало новое и более сенсационное воззвание. Оно гласило, что в графствах Беркшир и Хэмпшир «многочисленные буйные и злонамеренные лица» объединились под именем «черных». Они вторгаются с оружием в леса и парки, убивают оленей и уносят их туши, отбивают правонарушителей из рук констеблей, рассылают джентльменам письма с угрозами, в которых требуют дичи и денег и грозят убийством и поджогом домов, амбаров и стогов сена. «Черные» нападали на людей, «стреляли в них прямо в домах, калечили их лошадей и крупный рогатый скот, ломали ворота и заборы, вырубали аллеи, посадки, разрушали плотины рыбных прудов и крали из них рыбу…»[38].

Такие беспорядки распространялись только в лесных местностях, а также в частных поместьях с оленьими парками и рыбными прудами. В управлении лесами Беркшира и Хэмпшира имелись существенные различия, так же как и в характере беспорядков в этих двух графствах, а поэтому удобнее всего будет рассматривать их по отдельности.

В начале XVIII века от центра Лондона до Виндзорского замка можно было доехать в быстром экипаже всего за два с половиной часа. Летом королева Анна часто переезжала с двором в Виндзор, и Тайный совет спешил сюда по делам. Георг I, когда не пребывал в Ганновере, предпочитал летом выезжать на отдых в Хэмптон Корт или в Ричмонд (где в изобилии водились олени), но иногда тоже бывал в Виндзоре[39]. В период его правления в пейзажах Виндзорского леса и в образе жизни людей в нем наблюдались разительные контрасты. Сам Виндзор с ближайшими окрестностями в роли летней резиденции двора предлагал все прелести цивилизации. В садах фешенебельных «вилл» на берегу Темзы росли абрикосы и персики[40]; знатные придворные, такие как граф Ранелаг и герцог Сент-Олбанс, располагали роскошными резиденциями, откуда можно было быстро доехать до королевского замка. А в нескольких милях лежал Бэгшот Хит, печально известное прибежище разбойников с большой дороги:

Изготовившись к бою, мы пересекаем Бэгшот Хит,

Где продувшиеся картежники часто восполняют свой проигрыш, —

так писал Джон Гэй в 1715 году, и в 1723‑м дела обстояли не лучше[41]. Даниель Дефо тогда же описывал Бэгшот Хит как место «…не только неплодородное, но даже совершенно бесплодное, преданное запустению, ужасное и устрашающее на вид, не только малопригодное, но и ни на что не годное; бо́льшая часть его представляет собой песчаную пустыню, так что нередко здесь приходит на ум Аравия Пустынная…»[42].

Сам Виндзорский лес имел более тридцати миль в окружности и занимал около ста тысяч акров, а кроме того, на его окраинах находилось несколько участков королевских лесных угодий, переданных в частное владение (так называемых «пёрлью»: дословно «земель, примыкающих к королевскому лесу». — Прим. ред.), которые в некоторых отношениях также подлежали действию лесного права[43]. Часть этого леса составляли парковые угодья и широко разбросанные могучие дубы, его пересекали прямые дорожки. В лесу встречались огороженные пашни и луга, а другие участки были покрыты густым перелеском, кустарником и папоротником в человеческий рост, где олени могли спрятаться или уйти от погони с собаками; а еще там расстилались вересковые пустоши, на окраинах которых жили незаконные поселенцы. Фактический статус леса сложился так, а не иначе в силу различного юридического и административного подчинения его частей, а не какого-либо единообразного экономического устройства. Короне принадлежал Малый парк Виндзора, свыше трех миль в окружности, и Большой парк Виндзора, который, как узнал Дефо, достигал четырнадцати миль в окружности[44]. Но из пятнадцати с лишним крупных поместий в этом лесу короне принадлежали только Брэй и Кукхэм, а также частично — Новый и Старый Виндзор. Другие помещичьи усадьбы и бо́льшая часть их земель оставались в частных руках.

Неподготовленному глазу лес кажется просто девственной территорией — это пространство древесной растительности и вересковых пустошей, оставленное в «диком» состоянии, где лесные звери, в том числе олени, могут бегать как хотят. Но у леса своя сложная экономика; и там, где появлялось много лесных поселений, возникала труднорегулируемая конкуренция между потребностями благородных оленей и ланей, мелкой дичи или, с другой стороны, свиней, крупного рогатого скота, овец, а также нуждой людей в древесине, дровах и в перемещении по лесу.

В теории олени не только составляли «главную прелесть и красу леса»[45]; не менее важно, что экономика их содержания превосходила все другие нужды, поскольку особой функцией этого королевского леса было предоставлять Его Величеству отдых от государственных забот. Такое назначение было закреплено законом, на него ссылались королевские чиновники[46], и оно прославлялось в литературной традиции:

Здесь я видел короля, отринувшего великие дела

И отбросившего заботы,

Сопровождаемого на охоте всем цветом

Юности…[47]

Королева Анна так и поступала на практике, хотя и с меньшей пышностью: как сообщал Свифт в 1711 году, она «охотится в легком экипаже с одной лошадью, которой правит сама, и носится неистово, как библейский Ииуй, будучи могучей охотницей, подобной Нимроду»[48].

Королевская добыча, однако, не множилась в изобилии и не плодилась сама собой. Оленям требуются обширные кормовые угодья, как с травой, так и с листвой кустарников и нижних веток деревьев («на высоту рогов»). Вкус у них утонченный, но при этом разнообразный: они особенно любят молодые побеги зерновых и овощных культур, зимой кору молодых деревьев и иногда перепадающие им лакомства, такие как яблоки. Царственный благородный олень и обыкновенная лань (оба эти вида водились в Виндзоре) уживаются вместе не лучше, чем рыжая и серая белки. Благородные олени и лани, как правило, держались на расстоянии друг от друга и нуждались в этом расстоянии, чтобы прокормиться. Мирно соседствуя с коровами, оба вида напрямую соперничали с овцами и лошадьми, которые, как и олени, выщипывают траву под корень. Серьезная конкуренция с овцами могла выгнать оленей из леса на соседние обрабатываемые земли, и очень редко деревянные заборы или ограды могли долго сдерживать их. Зимой их корм дополнялся сеном, древесными побегами («сучки и вершки, или нежные молодые ветки и верхушки деревьев», ветви падуба и т. д.), которые лесники срезали и оставляли лежать на земле, чтобы олени могли объедать с них листья и кору. В середине лета оленям требовалось, чтобы их не беспокоили, пока самки рождают потомство, а в «месяце запрета на охоту»[49] обширные участки леса, с ограждениями или без них, должны были оставаться совершенно неприкосновенными. Кроме того, некоторые излюбленные места обитания оленей отводились под «заповедные территории» круглый год; а поскольку сами олени могли нанести почти такой же вред, как и козы, другому важному элементу лесной экономики — деревьям, то молодые рощи и новые лесопосадки часто приходилось ограждать как от оленей, так и от мелкого рогатого скота, пока деревья не вырастали достаточно большими, чтобы пасущиеся животные не наносили им непоправимого ущерба.

Однако этим королевские права на лес ни в коем случае не ограничивались. В попытке узаконить перечисленные требования Натаниэль Бут, председатель Виндзорского суда Суанимота, в сентябре 1717 года представил суду подробный наказ, который он в дальнейшем опубликовал в противовес «брани и невежеству тех людей, которые осуждают лесное законодательство». В этом наказе, в котором Бут сетовал на «открытое уничтожение» растительности и дичи, уделялось особое внимание положению жителей лесных окраин. Хотя олени, выходя из леса, «теряют часть своей прежней свободы, все же ожидается, что они вернутся обратно». «Большинство людей считают своим оленя, встреченного вне пределов леса, но это большая ошибка» — в самом деле, в пределах участков «пёрлью» их можно было добывать только на строгих условиях: никто не мог охотиться (а) в «день субботний»[50], (б) до восхода и после заката солнца, (в) во время «месяца запрета охоты», (г) чаще, чем трижды в неделю, (д) беря с собой кого-то, кроме своих домашних слуг, (е) дальше, чем простираются его владения, (ж) если его земли приносят меньше 40 шиллингов в год, (з) в течение сорока дней до или после королевской охоты (в пределах семи миль от леса), (и) позволяя своей собаке преследовать оленя, убегающего обратно в лес: «стоя на месте, охотник должен отозвать собаку и протрубить в рог, а если его собака убьет оленя, то все же он не может забрать его, если только собака не схватит зверя в „пёрлью“, а животное своей силой затащит ее в лес». Однако этот подвиг вряд ли могла совершить по-настоящему законопослушная и верноподданная собака, поскольку жителям лесных окраин разрешалось держать охотничьих собак только в том случае, если те были «узаконены», то есть с отрубленными тремя передними когтями, а это наносило собаке настолько серьезное увечье, что она не могла преследовать оленей. Жителям окраинных земель (как, конечно, и живущим в самом лесу) было запрещено иметь луки, капканы, ловушки, ружья, сети, силки…[51]

В наказе Бута полностью излагаются права короны. Они, конечно, выглядят довольно причудливо и архаично: так, в 1717 году собак, вероятно, уже не «узаконивали» (хотя охотящихся собак, пойманных лесниками, безусловно, уничтожали), а обиходное толкование закона в части, касающейся лесных окраин, было не столь детально разработанным[52]. Но в пределах собственно леса в требованиях короны не было ничего архаичного. Все подчинялось экономике содержания оленей. В тех возделанных оазисах, которыми так восхищался Поуп, видя «…там дальше плодородные поля, средь пустоши угрюмой острова, где высятся хлеба и дерева…»[53], не разрешалось устанавливать слишком высокие ограды, мешающие оленям проходить к обычным местам кормления. Независимо от того, находилась земля в частной собственности или нет, никакие деревья нельзя было рубить без разрешения лесных властей. Запрещалось добывать торф и резать дерн на заповедных землях (кто бы ими ни владел). Убивать оленей нельзя было ни под каким предлогом.

По крайней мере, так считалось в теории. На практике дело обстояло сложнее. Споры из‑за прав и притязаний испокон веков сопровождали жизнь в лесу. С одной стороны, знать и местное дворянство издавна по кусочку отгрызали земельные владения и продолжали это делать: здесь — маленький частный парк с оленями, там — пруд с правом частной рыбной ловли, тут — исключительное право на поместную землю. Иногда такие притязания основывались на пожалованиях или иных доказательствах благосклонности прежних монархов[54]. С другой стороны, арендаторы поместий по манориальному обычаю при каждом удобном случае выдвигали свои собственные претензии на неограниченный выпас скота, заготовку древесины и торфа на общинных участках[55]. И наконец, в лесу существовала проблема незаконных поселенцев и приезжих, не имеющих никаких официальных прав, но претендующих на то же, чем обладают соседи. Весьма вероятно, что в первые десятилетия XVIII века население леса увеличивалось, и до этого оно также росло в течение почти ста лет. Сколько-нибудь надежных цифр не существует, приходится довольствоваться косвенными данными. В 1640 году петиция большого жюри Беркшира гласила, что «свободные люди» вынуждены из страха перед вербовщиками покидать свои дома и скрываться в лесах[56]. Некоторые, возможно, там и остались. Другие (в основном старые солдаты Кромвеля) могли поселиться в лесу, когда при Английской республике Большой парк Виндзора был разделен примерно на тридцать ферм; но их права аренды, конечно, не пережили Реставрацию[57]. Явно выросло население северо-восточных районов леса, вокруг Мейденхеда, Брэя, Кукхэма и Виндзора, где особенно густо расселилось дворянство со своей прислугой и различными службами[58]. Но из «Судебных книг вердереров» (судебных чиновников, обеспечивающих закон и порядок в королевских лесах) явствует, что незаконные поселения и мелкие огораживания непрерывно продолжались также и в глубине леса: только в 1687 году касательно одного лесного массива, Беарвуд, были поданы исковые заявления за незаконное поселение примерно на «шесть или восемь десятков» крестьян[59]. Другие лесные приходы, при растущем налоге в пользу бедных, отчаянно пытались не допустить появления новых поселенцев[60]. Численность жителей лесных районов (несколько уменьшившихся по площади) в 1801 году оценивалась в 17 409 человек[61]. Сопоставимых цифр за 1720‑е годы не существует, но, как бы то ни было, можно сравнить цифры по отдельным лесным приходам в «Комптонской» переписи прихожан 1676 года с данными переписи 1801-го, чтобы отметить тенденцию к росту[62].

Население Виндзорского леса: отдельные приходы

Чтобы принудить это растущее население соблюдать лесное законодательство, существовала внушительная система должностей, хотя, как было принято в XVIII веке, высшие чины в основном занимали теплые места, не обременяя себя усердным трудом. Высшим должностным лицом после короля был констебль и комендант Виндзорского замка[63], большинство обязанностей которого выполнял его заместитель. С июня 1717 года пост заместителя констебля занимал полковник Фрэнсис Негус, очень влиятельный царедворец, который служил в этом качестве на протяжении всего эпизода с «черными» браконьерами[64]. Ему подчинялись главный лесничий и лесной объездчик, а ниже следовала дальнейшая иерархия титулярных и фактических должностей. Над каждым лесным массивом (Старый Виндзор, Нью Лодж, Истхэмпстед, Суинли, Бигшот Рейлз, Биллингбер, Беарвуд и т. д.) стоял титулованный аристократ или дворянин-землевладелец в качестве номинального «мастера», «уордена», «рейнджера» или «бейлифа» (начальника, хранителя, смотрителя или судебного пристава) с жалованьем, льготами на дрова и дичь и с правом пользования соответствующей охотничьей резиденцией[65]. Так, Сара, герцогиня Мальборо, получила (благодаря былому фавору у королевы Анны) пост рейнджера Большого и Малого парков Виндзора. В отличие от большинства других, герцогиня была деятельным и шумным рейнджером; даже оказавшись вне привычной для себя стихии и лишившись королевской благосклонности и политического влияния, она оставалась слишком значительной фигурой, и сам Уолпол не мог ее обуздать. Десятилетиями она, подобно огромному существу-амфибии, била хвостом среди придворных в Виндзоре и доставляла столько неприятностей, сколько могла. «Черным» браконьерам, несомненно, нравилось это зрелище, и, похоже, они ее не трогали.

Фактическую службу в лесу несли тринадцать или четырнадцать младших смотрителей-лесников, четыре егеря, егерь по отстрелу хищников и их штат. (Существовала также параллельная структура королевских егерей, укомплектованная частью того же персонала: главный выжлятник, ведавший гончими-бакхаундами, главный ловчий, йомены-загонщики и слуги.) На этих должностях выплачивалось очень небольшое жалованье: лесникам платили всего 20 фунтов стерлингов в год, и если бы оно не дополнялось из других источников, то вряд ли могло бы обеспечить средства к существованию[66]. Но на деле лучшие должности щедро дополнялись льготами. Некоторые из них оговаривались официально, такие как использование положенных по штату подсобных помещений, норма сена для оленей, шкала оплаты за каждого законно убитого оленя — самца или самку, использование старых столбов от ограждений на топливо и т. д.; другие льготы не были прямо сформулированы, но прекрасно понятны и санкционированы обычаем, например отбраковка для собственного использования случайных («раненых») оленей, довольно свободное распоряжение древесиной, мелкой дичью и пастбищами; третий вид льгот являлся плодом традиционной коррупции (тайная торговля олениной в свою пользу, получение взяток от браконьеров в качестве платы за молчание)[67]. Не удовлетворяясь этим, высокопоставленные чиновники стремились к совмещению должностей, стараясь сосредоточить в руках несколько постов, и использовали свое влияние в лесных судах, чтобы добиться для себя дополнительных льгот.

Такова была исполнительная власть. Но ее чиновники находились в сложном положении, поскольку они действовали частично в рамках лесного законодательства, а частично в рамках статутного права. Два выездных судьи (один к северу, другой к югу от реки Трент) имели полномочия отправлять лесное правосудие. Тонкости этого законодательства различались от леса к лесу, но во всяком случае ясно, что оно не было настолько неэффективным, как полагали некоторые авторитетные правоведы[68]. В Виндзоре на правонарушителей сначала можно было пожаловаться в суд по наложению ареста, или Сорокадневный суд[69], а затем (если жалобу признавали обоснованной) дело передавалось в суд Суанимота (или Суэйнмота), который заседал нечасто, либо в Виндзоре, либо в Уокингеме[70]. Суд Суанимота состоял из председателя — королевского стюарда, четверых вердереров (избираемых, как и члены администрации графства, полноправными гражданами) и двенадцати или более регардеров (лесных смотрителей, надзирателей), назначаемых от разных районов леса[71]. Суд имел полномочия выносить обвинительные приговоры и налагать штраф, но он оставался лишь судом по наложению ареста; его приговоры не подлежали исполнению до тех пор, пока их не заверят печатью вердереров и присяжных. После этого они рассматривались в заседании суда под председательством главного судьи выездного суда. Однако ни один такой выездной судья фактически не заседал в лесу со времен правления Карла I; следовательно, ни один преступник не был официально осужден в течение почти ста лет[72].

Управление Виндзорским лесом, около 1723 года

Такова была система должностей, связанных с управлением лесами. Но жители лесных районов могли, кроме того, подчиняться местной власти своего лорда-владельца поместья и его манориального суда, и, конечно, юрисдикции мировых судей, существовавшей независимо от всех этих ветвей власти.

Генеральный инспектор лесов ведал только вопросами, касающимися лесоводства, возобновления посадок и т. п. Но лорды-комиссары Казначейства совали нос во все дела, контролируя все жалованья, судебные расходы, перестройку охотничьих домиков и др. А солиситор Казначейства участвовал во всех крупных судебных процессах.

Ветви власти могли пересекаться (или объединяться) благодаря совмещению должностей в одних руках: так, Уилл Лоруэн, главный егерь, состоял также помощником лесничего Нью Лодж Уок, в то время как Бэптист Нанн был заместителем судьи лесных судов и главным егерем, охраняющим дичь от браконьеров, к каковым постам он прибавил должность помощника лесничего Линчфорд Уок и должность привратника и хранителя въездных ворот Виндзорского замка (в котором имелась еще одна, отдельная чиновничья структура).

* Здесь и далее под выездным судом будет пониматься преимущественно то, что по-английски обозначается «Justice in Eyre» (второе существительное восходит к старофранцузскому erre, а то, в свою очередь, к латинскому iter — путь, дорога, поездка). При переводе названия такого выездного суда на русский язык как «суд Эйра», что иногда встречается в отечественной историографии, есть риск прочтения слова «Эйр» в качестве имени собственного, каковым оно не является. Другие виды выездных судов (ассизы, суды квартальных сессий) будут обозначены в тексте особо. — Прим. ред.

~ ~ ~ ~ ~

В этих обстоятельствах легко подсмеиваться над лесными судами как над отжившими памятниками старины, сохраняемыми исключительно для того, чтобы служить оправданием некоторым бездельникам — обладателям синекур[73]. В 1809 году парламентские комиссары сочли, что от решений суда Суанимота «легко уклониться, как от „узаконенной“ собаки, слишком изувеченной, чтобы ловить дичь»[74]. Но если речь идет о начале XVIII века, то такое толкование фактов ошибочно. На деле суды все же располагали тогда определенными полномочиями, и если их было недостаточно, чтобы остановить богатого преступника, то, безусловно, хватало на то, чтобы доставить неприятности беднякам. Во-первых, суд мог арестовать самих правонарушителей, если тех ловили с поличным (в замке имелась темница или «угольная яма», где их могли держать), либо их имущество, в ожидании освобождения под залог или заседания Суанимота[75]. Во-вторых, лесные должностные лица имели полномочия на конфискацию в упрощенном порядке оружия и силков, собак и незаконно добытых партий лесоматериалов или торфа. В-третьих, преступников, признанных виновными судом Суанимота, могли обязать явиться на следующее заседание выездного суда, внеся залог, который, однако, был слишком высок для бедняка[76]. В конце концов — и, возможно, в силу последнего обстоятельства — у судов явно вошло в обычай принимать штраф «по компромиссному соглашению», тем самым отказываясь как от совершенно безнадежного ожидания акта правосудия со стороны именно выездного суда, так и от залогов, которые в противном случае подсудимым пришлось бы где-то добывать[77]. Весьма вероятно, что такое компромиссное соглашение при мелких правонарушениях оценивалось примерно в 5 фунтов стерлингов[78].

Этот вопрос в истории права остается неясным, потому что крупный правонарушитель — джентльмен или состоятельный йомен, который огораживал свои земли, перекрывая проходы оленям, и заготавливал лес оптом без разрешения, — мог легко позволить себе заплатить залог, а затем безнаказанно продолжать свои противозаконные действия. Против таких нарушителей корона пыталась принимать меры, подвергая их гораздо более дорогостоящей процедуре официального обвинения в совершении преступления в суде Казначейства. Мелкие правонарушители, находящиеся под бдительным оком лесных властей и зависящие от них в деле получения лицензий и других льгот, едва ли могли отважиться на такое неповиновение; и даже если выездной суд никогда не заседал, он был вправе посылать к нарушителям судебных исполнителей, «которые устраивают им такие преследования и неприятности, что люди не осмеливаются нарушить приказ»[79].

То было последним свидетельством деятельности выездного суда. Но, в истинном стиле XVIII века, должность выездного судьи оставалась источником привилегий и льгот, даже если функции суда прекратились. Эти бонусы включали в себя право выдавать (но фактически продавать[80]) лицензии на охоту в королевских лесах на всю дичь, кроме оленей[81]. Выездной судья также мог каждый год забирать некоторое количество оленей для собственного использования, и у него была власть выдавать (или продавать) ордера и лицензии на вырубку деревьев и на огораживание или строительство в лесу[82]. В остальном обязанности выездного судьи, по-видимому, сводились к периодической рассылке воззваний из Лондона и к получению жалованья в размере 1500 фунтов стерлингов. Должность обычно доставалась не юристу, а царедворцу, и главный выездной судья (по словам одного наблюдателя) «обычно являлся должностным лицом, обладающим более знатностью, чем знанием законов леса»[83].

Таким образом, суд Суанимота функционировал как местный лесной суд со своими собственными судьями (вердерерами), большим жюри (из регардеров) и малым жюри (из фригольдеров). Не следует, однако, полагать, что суд служил совершенно послушным инструментом королевской власти. Позднее бюрократы-прагматики могли усматривать в нем беззубый пережиток прошлого, но на самом деле это был исчезающий отголосок такого устройства вещей, которое было одновременно и более функционально, и более демократично, чем любое из их собственных творений. Суд Суанимота стремился обеспечить равновесие в лесной экономике путем согласования интересов короля, крупных землевладельцев и дворянства, а также крупных фригольдеров, фермеров-арендаторов и йоменов-лесовиков. Регардеров избирали из числа наиболее состоятельных фермеров[84]. На каждых выборах рыцарей графства и вердереров (жаловался полковник Негус в 1719 году) «деревенские жители позволяют себе необычайные вольности»[85]. Из-за этого, даже в зените власти Уолпола, на должностях вердереров вновь могли оказаться тори, причем тори, за которыми стояли горластые избиратели. Министры и чиновники — виги не проявляли особой симпатии к лесным судам, за исключением краткого периода в Виндзоре, в 1716–1725 годах, когда они пытались настроить суды в своих интересах. Чарльз Уизерс, генеральный инспектор лесов, жаловался, что в тех лесах, где имеются лесные суды, «разногласия вердереров, как правило, позволяют выгораживать правонарушителей»[86]. В заслугу старинному Виндзорскому суду Суанимота (ему дозволили выйти из употребления в конце 1720‑х годов) можно поставить то, что он пусть и ворчливо, но возвышал голос против своих ганноверских хозяев[87]. Исследование других лесов вполне может показать, что старые лесные суды вымерли не потому, что были бессильны, а потому, что продолжали выражать, пусть и слабо, интересы лесных жителей.

В 1717 году, когда сохранность лесов, безусловно, находилась под угрозой, суд Суанимота был возрожден как прямое следствие «плохого состояния и положения леса»[88]. Старики все еще могли вспомнить возмутительные вольности, допускавшиеся во времена Английской республики, когда оленей забивали оптом, Большой парк распродали под фермы, а жители лесных районов расширили свои «права» так, как раньше и представить себе было невозможно. Один корреспондент из Беркшира писал в 1722 году казначею Сент-Джонс Колледжа в Кембридже, оплакивая последствия «праведных дней Оливера Кромвеля, когда земли церкви и колледжа были опустошены»[89]. Герцогиня Мальборо в 1728 году все еще пыталась помешать экипажам, лесовозным подводам и телегам силой открывать ворота Большого парка и требовать права проезда: «В этой части парка никогда не было никакой дороги, разве что во времена Оливера Кромвеля, когда король не владел своей короной: а тогда, возможно, дороги и были…»[90] Реставрация принесла в лесные районы контрреволюцию множеством чувствительных и болезненных способов. Карл II изгнал новоявленных фермеров, восстановил и расширил парки, возродил лесное правосудие[91]. При Якове II, по-видимому, суды действовали энергично. В последний год его правления против похитителей оленей приняли исключительные меры, когда шестнадцать правонарушителей были посажены под надзор привратника Виндзорского замка. Славная революция 1688 года, кажется, послужила сигналом к всеобщему бунту против оленей; без сомнения, жители леса надеялись, что «праведные дни» Оливера Кромвеля вот-вот вернутся.

Но вскоре они разочаровались. 27 декабря 1688 года перед судом по наложению ареста предстали около 150 человек, «и охотившихся, и убивавших оленей». Особенно отличились приходы Уинкфилд (32 человека) и Брэй (34 человека). Затем в мае 1689 года последовала прокламация главного выездного судьи с полным запретом на добычу торфа и дерна в лесу без лицензии или разрешения лесников. (Этой прокламацией явно отменялись освященные временем права лесных приходов.) В течение следующего года Сорокадневный суд проводился регулярно, и было совершенно ясно дано понять, что король Вильгельм намерен сохранять королевские прерогативы своего предшественника. Но после 1690 года режим, по-видимому, все-таки смягчился, хотя продолжались споры о добыче торфа и дерна в Уинкфилде и Сандхерсте. С восшествием на престол королевы Анны суды начали впадать в сонливость и плыть по течению. В сентябре 1704 года было объявлено, что по воле королевы охотничий заказник для кроликов в Суинли Рейлз должен быть уничтожен: вредоносные кролики должны уступить место зайцам[92].

Не может быть никаких сомнений в том, что время королевы Анны характеризовалось добродушной мягкостью в управлении лесами; возможно, ее частое пребывание в лесу больше способствовало обузданию правонарушителей, чем частые судебные разбирательства. Поуп провел детство в лесу и прославил этот мягкий режим в своем первом крупном произведении, поэме «Виндзорский лес»:

Промышленность в долинах расцвела,

При Стюартах богатствам нет числа.

Когда на трон взошел Георг I, внезапно оказалось, что эта цветущая «промышленность» предстает в совершенно ином обличье с точки зрения скотоводов и лесных фермеров. Изгородь Большого парка до того прогнила, что олени «ежедневно выходят наружу и их убивают сельские жители»[93]. Что касается Малого парка, то фонды на его ограждение были незаконно присвоены, а лесникам не платили четыре или пять лет[94]. Столь многие жители города Виндзора обзавелись ключами от ворот, что «парк сделался чуть ли не общественным»; частоколы вокруг новых посадок деревьев были так изломаны, что оленята забирались туда, объедали с деревьев кору и портили их; оленьи загоны и кормушки, а также ловушки для хищников совсем развалились, а оставшимся оленям ежедневно грозила гибель:

Олени убегают из парка, — писал один лесник, — так что мы не знаем, как с ними быть, и отправляются в сады городка Виндзора, и там их убивают, причем садовники говорят, что олени им натворили столько бед, что они не могут и не станут с этим мириться, и, кроме того, олени уходят в Старый Виндзор к стогам сена, принадлежащим фермерам, и те их убивают…[95]

Суммы, требуемые — и иногда ассигнуемые — на содержание в порядке ограждений и т. п., были очень велики, хотя нередко они каким-то образом исчезали в частных кошельках где-то между Казначейством и фактическими служащими лесных ведомств[96].

Если таково было состояние двух королевских парков, то можно ожидать, что лес за их пределами оказался в еще более плачевном виде — с точки зрения тех, кто заботился о растительном и животном мире лесов Его Величества. В памятной записке, составленной полковником Негусом (примерно в 1717 году), объяснялось, «как получается, что оленей так мало». Он писал, что добыча вереска, дерна и торфа в лесных районах достигает такого размаха, «что олени не могут найти ни укрытия, ни покоя». Жители вывозят дерн и топливо не только для собственного употребления, но и на продажу за пределами леса. Оленей «постоянно беспокоят, а лесников оскорбляют возницы этих телег». Старые тропы для верховой езды никуда не годятся, потому что сельские жители ездят по ним, как по обычным дорогам, и портят своими повозками, превращая путь в сплошные «колдобины» и «промоины». Нарушаются правила общинного выпаса овец, ограничения не соблюдаются, и «каждый пасет их столько, сколько ему заблагорассудится». Из-за того, что главный выездной судья выдает чрезмерное количество лицензий на охоту (хотя теоретически — только на мелкую дичь), а многочисленные обладатели синекур претендуют на добычу оленей как на льготу, положенную по должности, начались нападения на ланей. В Суинли Уок ограды вокруг вновь посаженных рощ снесены, и олени поедают свое собственное будущее укрытие. Под давлением всех этих обстоятельств олени «вынуждены искать убежища в лесах и укрытия на опушках, где их обычно отстреливают простые общинники». У четырех из каждых пяти оленей, забитых лесниками, обнаруживались следы от выстрелов. Надо полагать, что развитие техники и растущая доступность огнестрельного оружия спровоцировали бы этот кризис и сами по себе[97].

Письменные обращения лесников за ноябрь 1719 года дополняют жалобы полковника Негуса. При расчистке земли под посевы вырубили, выкорчевали и разобрали на части так много леса, рощ и живых изгородей, что возникла созданная человеком «угроза полного уничтожения укрытий» для животных. «Вереск и дерн ежегодно вывозят прочь… так что если на огороженных участках уничтожаются лесные укрытия для дичи, то на открытой местности они уничтожаются из‑за продажи вереска». «Население в лесу строит до того высокие изгороди, а ворота у них так утыканы шипами, что олени не могут безопасно входить и выходить». В приходе Уинкфилд, расположенном в самом сердце леса, правонарушителей поощрял местный джентльмен Роберт Эдвардс, который купил несколько старых участков, служивших укрытием для оленей, обнес их забором высотой в девять футов и протяженностью в милю и два фарлонга и тем самым лишил оленей обычного пастбища и вынудил их уйти из леса. Он огородил и другой, соседний участок земли, оставив для оленей проход между обоими участками шириной менее ста ярдов; поэтому олени, переходя из леса на вересковую пустошь, легко попадались в ловушки похитителей. Другие фермеры Уинкфилда действовали по его примеру. В этих обстоятельствах, как написал Негус в сопроводительном письме, «лесникам стало совсем в тягость исполнять свои обязанности, и если не удастся найти какой-либо способ обуздать мистера Эдвардса, то королю будет лучше забыть про свой лес»[98].

Но король от своего леса не отказался. Его первая лесная охота и, возможно, его первый визит в Виндзор состоялись в сентябре 1717 года. В честь Ганноверской династии приготовили пышный официальный прием. Для почетных жителей были накрыты столы; король угощал местных дам «конфитюрами»[99]. Натаниэль Бут огласил свой старомодный наказ[100]. Состоялось также первое полноценное заседание суда Суанимота с 1708 года. Но не похоже, чтобы король угощал конфитюрами полковника Негуса и служащих лесного ведомства; он достаточно разбирался в охоте, чтобы по определенным признакам понять, что этот знаменитый английский королевский лес по части дичи уступает ганноверским стандартам. С тех пор он сохранял пристальный интерес к лесу[101]. А на жителей леса, соответственно, давило лесное начальство.

Фактически в лесу предвидели неудовольствие короля. Первые свидетельства ужесточения правил в отношении лесов стали заметны еще в предыдущем году. Было назначено новое лесное начальство, в основном из вигов, во главе с очень богатым военным авантюристом виконтом Кобхэмом. Когда в июне 1717 году умер заместитель Кобхэма, то полковника Негуса (который уже занимал несколько лесных постов) назначили вместо него[102]. Разумно предположить, что Негус, член парламента от Ипсвича, а также исполняющий обязанности королевского конюшего, являлся союзником Таунсенда[103], Уолпола и крайних вигов, сторонников Ганноверской династии[104]. Непосредственный эффект перемен можно оценить по количеству обвинений против правонарушителей в суде по наложению ареста или в уже упоминавшемся Сорокадневном суде. После последнего (и единственного) заседания суда Суанимота в правление Анны этот суд продолжал время от времени собираться, иногда предъявляя обвинения в захвате земель, вырубке леса без лицензии и т. д. С тех пор суд почти прекратил свою деятельность вплоть до апреля 1716 года, а с этого момента количество предъявленных обвинений резко возросло. Если на заседании суда Суанимота в 1708 году не было утверждено никаких обвинительных актов против лесных нарушителей, то на следующем заседании (1717), когда король Георг впервые посетил лес, вынесли девяносто одно обвинение. Большинство из них были представлены в суд по наложению ареста, поспешно созванный за три недели до визита короля: двадцать два обвинения вынесли за добычу вереска и торфа, тринадцать за захват участков, десять за неразрешенное строительство коттеджей или других зданий, пять за слишком высокие ограждения, препятствующие проходу оленей (в том числе Роберту Эдвардсу, нарушителю прав короля в Уинкфилде), четыре за нарушения при выпасе овец и одно за содержание борзых собак. С 1717 по 1725 год количество обвинительных постановлений поддерживалось на высоком уровне. Позднее их число сократилось[105]. (См. таблицу, с. 60.)

Обвинительные постановления охватывали дюжину лесных правонарушений. Среди них были посягательства на дичь: в июле 1717 года был обвинен джентльмен со слугами и пятью спаниелями, за «убийство тетерки, которую он уносил прочь, когда я его поймал»; в мае 1718 года обвинили йомена, ночью находившегося вне дома с борзой и с обычной собакой; к февралю 1719‑го относится следующее показание: «Я заявляю, что услышал выстрел из ружья и пошел на звук, и я нашел Томаса Марлоу, сидящего в роще, именуемой Лонг Гроув, в… Уингфилде на Суинли Уок с ружьем при себе… это было в воскресенье, он был слугой Эдварда Бойера из Олд Брэкнелла, пекаря». Выносили обвинительные постановления за строительство домов или каретных сараев; за рубку леса или за корчевание рощ; за захват земли на пустырях. Но чаще всего обвинения выносили за добычу дерна, торфа и вереска. Эти занятия сосредоточивались в пустынных районах центральной и юго-западной части леса, в Уинкфилде, Сандхерсте, Саннингхилле и близ Уокингема, где корона и помещики (и их арендаторы по обычаю) оспаривали права друг у друга.

Давайте еще раз взглянем на Виндзорский «лес» с помощью топографической карты 1734 года. В нем находилось только два крупных поселения нуклеарного типа[106]: Виндзор на севере и Уокингем (или Окингем, Оукингем) на юго-западе. Виндзор был процветающим и растущим городом, имеющим самоуправление; записи о предоставлении городских привилегий за конец XVII — начало XVIII века говорят о наличии здесь ремесленников, производящих и торгующих предметами роскоши: ювелиров, часовщиков, кондитеров, виноделов, перчаточников, оружейников и т. п. Здесь работали мастера строительных специальностей, действовал рынок производства и сбыта продовольствия, кожевенная и деревообрабатывающая отрасли[107]. Уокингемом управляла очень маленькая, очень сплоченная группа горожан-самовыдвиженцев — в основном это были купцы и лавочники, — а поскольку подмастерьям городские привилегии не предоставлялись, то определить их профессии сложнее. Здесь, надо полагать, имелись профессии, обычные для маленького рыночного городка: пекари, мясники, аптекарь, провизор, торговец железом, цирюльник, изготовитель сальных свечей, чулочник, — а также люди, занятые снабжением дровами, кожевенным и строительным ремеслом[108]. Но контроль со стороны городских властей был настолько жестким и удушающим, что множество новых жителей селилось за пределами городских границ.

Помимо этих двух городков, нуклеарных поселений было мало: лишь деревушки, фермы и коттеджи, разбросанные по лесу. В центре и на западе лежали хорошие пахотные земли, и огромные площади, отвоеванные у леса столетия назад, обрабатывались по системе открытых полей[109]. На юге, вокруг Бэгшота и Сандхерста, лежали Бэгшотские пески, на которых почти ничего не росло, кроме папоротника, дрока и вереска.

В Уокингеме имелись земли обоих видов, две трети приходских земель были пахотными и пастбищными и находились в частной собственности, а треть (песчаные бесплодные пустоши) являлась собственностью короны, но фермеры имели здесь общинные права[110]. Несмотря на то что огораживание собственной земли было позволительным, лесные власти полагали, что этого нельзя делать, если возникают препятствия свободному передвижению оленей. Это требование короны фактически было аннулировано в Суррее в XVII веке, когда жители Эгама раз за разом совершали вылазки на оленей[111]. В Беркшире лесные чиновники жестко придерживались своего требования: в настоящих лесных районах жители деревень должны были терпеть, когда олени забредали на их засеянные поля, — так, они были обязаны подкармливать королевских оленей в обмен на свои права выпаса на пустошах; далее, крестьяне ни в коем случае не могли убивать оленей, самое большее — выгонять их с полей обратно в леса и пустоши[112].

Обвинения, выдвинутые в судах Суанимота в Виндзоре и утвержденные большим жюри

Примечания: Точность этой таблицы не может быть гарантирована. Суды Суанимота проводились от случая к случаю (в сентябре), когда этого желали лесные службы. Суды по наложению арестов (или Сорокадневные суды) проводились регулярно, и в книгах вердереров сохранились, по-видимому, точные записи о правонарушителях. Когда им предъявляли утвержденное обвинение, дела передавались на рассмотрение вердереров и жюри присяжных на следующей сессии суда Суанимота. Но судебные книги содержат лишь приблизительные записи о ходе рассмотрения дел в этой инстанции; предположительно, официальные протоколы письменно регистрировались (на пергаменте) и передавались главному выездному судье. Я использовал обе группы источников для составления данной таблицы; в Суанимот отправлялись только те обвиняемые, в отношении которых суд по наложению ареста находил billa vera («обвинение верно»). Но не все они туда попадали; помимо тех, кто умер или покинул свою местность в промежутке между арестом и судом, были и такие, против которых лесные чиновники могли предпочесть и не выдвигать обвинения. Такие случаи делают всякие попытки подсчета ненадежными, но данные в таблице, безусловно, указывают на тенденцию к снижению или росту количества дел.

1 Правонарушения двух видов: посягательства на лесные земли (средний размер захваченного участка составляет около ½ акра) и неразрешенное строительство коттеджей, хозяйственных построек, амбаров и т. д.

2 Тоже два вида нарушений: рубка древесины или веток без лицензии и без «присмотра» регардеров, а также вырубка молодой поросли (для ограждений, столбов, плетения корзин) или расчистка и «выкорчевывание» живых изгородей.

3 Убийство или преследование оленей; хранение «приспособлений» (сетей и силков), ружей, содержание охотничьих собак; и (два случая в 1688 году) добыча кроликов.

4 Слишком высокие ограждения на пути оленей к местам кормежки и обратно.

5 Самыми важными из них являются правонарушения, касающиеся овец: (i) содержание многочисленных стад, перегружающих лес; (ii) содержание овец на «заповедных территориях» во время «месяца запрета охоты» — в 1688 году за это привлекли к ответственности 200 нарушителей, но они, по-видимому, не были переданы в суд Суанимота (возможно, лесные чиновники не смогли в этом случае установить прецеденты); (iii) «выпас с сопровождением» — то есть отправка овец в лес с пастухом. Это отпугивало оленей и позволяло овцам выбирать лучшие пастбища. Другие правонарушения включали выжигание вереска, выкапывание зеленых насаждений, незаконное устройство печей для обжига кирпича, разработку песчаных карьеров и подряды на откармливание поросят.

6 В этом суде было рассмотрено еще девять дел по не названным в документах преступлениям.

7 27 декабря 1688 года к суду привлекли около 150 человек, по нескольку почти из каждого лесного прихода, за преследование оленей или стрельбу по ним (предположительно, по случаю отстранения Якова II от престола), но ни одно из этих дел не было передано в суд Суанимота в 1690 году.

8 В этом суде еще двоих мужчин привлекли к ответственности за резку дерна, но признали неподсудными за недостаточностью доказательств (ignoramus), а затем все-таки заключили под стражу за плохое поведение.

9 Пятеро представших перед судом признаны неподсудными за недостаточностью доказательств.

10 По-видимому, никаких обвинений не было предъявлено, издан только один судебный приказ.

11 Этот суд демонстрирует самый высокий процент оправдательных приговоров в представленной группе (не считая 1701 года): 18 человек (45 %) сочтены неподсудными за недостаточностью доказательств (ignoramus) — против 22, обвинения против которых признаны верными (billa vera). 17 из 19 обвиняемых по делам о хищении древесины были признаны неподсудными за недостаточностью доказательств, но только 1 из 19 случаев захвата земли расценили таким же образом. Это наводит на мысль о том, что регардеры и присяжные стремились защищать общинные пастбища от частного присвоения, но были полны решимости отстаивать право фермеров рубить лес на своей собственной земле. Показательно также, что служащие лесного ведомства даже не пытались отдавать под суд похитителей дерна. С их точки зрения, если суд Суанимота проявлял своеволие, его деятельность вполне можно было и свернуть; так оно и случалось.

~ ~ ~ ~ ~

Таким образом, олени имели свободу передвижения по всей территории Беркширского леса. Но на самом деле предполагалось, что они собираются в определенных лесных массивах, внутри каждого из которых имелись парки, или «ограждения», которыми обозначались места, где они приносят потомство, и заповедные участки для спокойного кормления. Наиболее важными из них были Олд Виндзор, Крэнборн и Нью Лодж на севере, Суинли и Истхэмпстед в центре, Бигшот Рейлз дальше на юг и Биллингбер на западе. Подавляющее большинство оленей, как благородных, так и ланей, обитали в первых четырех из этих лесных массивов; из них Суинли Рейлз был самым удаленным от Виндзора и наиболее подверженным нападениям.

На взгляд непрофессионала, настоящий лесной массив и «дикая» местность внезапно заканчивались менее чем в пяти милях от Виндзора, на Уинкфилдской равнине. Здесь находилось три больших пахотных участка, которые возделывали по системе открытых полей, общей площадью около 500 акров[113]. Приход Уинкфилд был очень велик: двадцати миль в окружности, площадью около 8500 акров, он простирался с севера на юг почти через весь лес. На севере он включал в себя Крэнборн Парк и окаймлял Нью Лодж; в центре он охватывал Аскот, а на юге — Суинли Рейлз и доходил до границ Бэгшота и Сандхерста. Приход не имел ярко выраженного центра, дворянство было малочисленно; это издавна была страна йоменов, с большими и малыми фригольдами, с системой землепользования, основанной на обычае, и с частными рощами, которые регулярно вырубали для устройства ограждений из жердей, а также для изготовления плетней и корзин[114].

Из ремесленников в приходе проживали портные, плотники, ткачи, бондари, мясники, пекари, трактирщики и т. д. Но большинство жителей составляли фермеры и их работники. Поместье Уинкфилд охватывало больше половины прихода и располагало примерно сотней арендаторов по обычаю. До времен Генриха VIII оно принадлежало монастырю Абингдон, а когда последний был распущен, бо́льшую часть его земель раздали в пожалования от имени короны, за исключением Суинли, который был собственностью дочернего аббатства Стратфорд-ле-Боу. В царствование Якова I тогдашние лорды-владельцы поместья предоставили арендаторам необычайно широкие права, включая права на свой собственный строительный лес и право «выкапывать, брать и уносить торф, гравий, песок и суглинок, вереск, папоротник и дрок, где бы они ни находились на пустоши лорда»[115]. Вероятно, в результате таких послаблений в Уинкфилде имелось несколько песчаных карьеров и печей для обжига извести и кирпича, которые топились вереском. Как и в соседнем поместье Сандхерст, здесь также процветала торговля торфом, продававшимся за пределы прихода[116].

Вокруг права добывать дерн и заготавливать вереск в Уинкфилде разгорелся конфликт, который длился по меньшей мере уже столетие и должен был тянуться еще десятки лет. Это был один из тех трехсторонних споров между королем с его чиновниками, лордами поместья и арендаторами по обычаю (и постоянными жителями), в котором каждая сторона располагала документами и могла ссылаться на прецеденты, но который на практике решался силой и хитростью. Между 1717 и 1723 годами противостояние дошло до вооруженного столкновения. Апофеозом же юридического разбирательства конфликта стала тяжба между короной и лордами-помещиками в суде Казначейства несколькими годами ранее.

У нас есть возможность взглянуть на то, что происходило тогда, благодаря сохранившимся запискам, оставленным викарием Уинкфилда, преподобным Уиллом Уотерсоном[117]. Уотерсон, по-видимому, был исключительным приходским священником. Он появился в приходе в 1709 году в качестве старшего учителя школы Ранелаг — благотворительной школы, основанной графом Ранелагом специально для бедных детей из прихода. Он прослужил на поприще благотворительности пятьдесят лет и в школе обучал как детей бедняков, так и детей фригольдеров и йоменов (в качестве платных учеников). В 1717 году Уотерсон взял на себя также обязанности приходского викария, должность, которую он занимал независимо от какого-либо местного покровителя. Как приходской священник он считал «необходимой частью своего долга… интересоваться гражданским и политическим состоянием всего прихода, а также служить людям в церковном и духовном отношении». Таким образом, он содержал школу (часто сталкиваясь с большими трудностями), расследовал обоснованность расходования приходских взносов на благотворительность, а также заботился об общинных правах прихожан. Впервые приехав в Уинкфилд, Уотерсон обнаружил, что «люди не знали, на каком основании они держат свои участки и в каких отношениях они свободны от лесных законов либо подлежат их действию». Сначала он занялся своим собственным юридическим просвещением (используя документы в канцелярии Генерального инспектора и в Бодлианской библиотеке), а затем перешел к просвещению своих прихожан. Его влияние как хранителя приходской «памяти», а также в качестве учителя приходской школы, может быть — сколь бы прискорбным ни счел он сам такой результат, — даже каким-то образом отразилось на появлении «черных»[118].

Собственное мнение Уотерсона было недвусмысленным: «Свобода и лесные законы несовместимы». Записи с его соображениями насчет местных лордов-помещиков и владельцев парков большей частью были уничтожены, хотя сохранилось достаточно фрагментов, чтобы понять, что их автор сомневался в претензиях и даже в правах на собственность нескольких крупных лесных дворян и знати, причем явно был невысокого мнения об их достоинствах[119]: «Я не скажу больше ничего об их законных правах, — заканчивается один фрагмент, — не будет ни скромно, ни благоразумно просить их о покровительстве, на которое, пожалуй, небезопасно полагаться, получив его из их собственных рук»[120]. Его взгляды на «дерзость» служащих лесного хозяйства были недвусмысленными[121]. Вот что он рассказывал о конфликте вокруг прав Уинкфилда. Хотя можно привести множество прецедентов времен Елизаветы и Якова I, чтобы показать, что арендаторам предоставили широкие права и что приход, по крайней мере частично, освободили от действия лесного законодательства[122], тем не менее со времен Якова II лесные чиновники пытались посягать на эти права. Суинли Рейлз, огороженный участок окружностью в две мили и площадью в 191 акр, располагался посреди принадлежащей помещику пустоши на южной оконечности территории прихода. Этот участок принадлежал короне, но лесные власти стремились распространить свои права также на прилегающую территорию, для чего обозначили ее как «заповедный» или «зарезервированный участок», запретили там любую добычу вереска и дерна и установили столбы, чтобы обозначить свои претензии, так что «в конце концов он стал называться собственностью короны». После этого «жители прихода пришли к решению настаивать на своем праве, а потому и дальше резать там дерн». Это повлекло за собой в 1709 году иск Казначейства, по которому корона предъявила права на всю пустошь с ее выпасами и рыбными прудами. Но дорогостоящий судебный процесс не привел ни к какому решению, так как «представители короны сочли за лучшее отказаться от него, прежде чем дело дошло до слушания». По мнению Уотерсона и его прихожан, это показало, что со стороны короны «дело было необоснованным»[123].

Впрочем, вопрос еще не был решен. Без сомнения, опасаясь последствий неблагоприятного решения, генеральный атторней в 1712 году просто не явился в суд, и ответчикам из Уинкфилда предоставили «уйти без назначения новой даты слушания». Если бы все зависело от гражданского законодательства, решение было бы благоприятным для них и они без помех владели бы своей пустошью. Однако корона просто вернулась к тактике преследования в лесных судах, где принималось как факт то, что могло оспариваться в гражданских судах. Начиная с 1716 года в Суинли, Сандхерсте и Саннингхилле стало появляться множество исков о добыче дерна и вереска. И самое большое внимание было сосредоточено на Суинли. Когда король Георг нанес свой краткий визит в Виндзор в 1717 году, его повезли пострелять на Суинли Уок[124]; едва ли он очутился бы за столько миль от Виндзора, если бы полковник Негус не сопроводил его именно туда.

Тем временем на севере прихода Уинкфилд возникла новая угроза. Лесные власти решили пополнить численность могучих благородных оленей в Нью Лодж Уок. Этот лесной массив лежал между приходами Уинкфилд и Брэй и простирался до границы пахотных полей обоих приходов. Олени, как вспоминал Уилл Уотерсон, «стали невыносимой помехой для окрестных мест», а также причиной раздора между короной и приходом Брэй. Если они не сделались таким же источником неприятностей для Уинкфилда, то лишь благодаря удачному вмешательству мистера Роберта Эдвардса. Этот страдающий астмой лондонский торговец скобяными изделиями, стремясь обрести здоровье и дворянскую усадьбу, в 1709 году купил Уинкфилд Плейс. Когда Нью Лодж Уок заселили благородными оленями, Эдвардс купил за 600 фунтов земли между этими лесными угодьями и равниной Уинкфилд, «чтобы облегчить жизнь всем, у кого были земли на стороне Уинкфилда», а также чтобы охотиться самому. После покупки он «счел целесообразным соорудить вдоль общинных владений такую прочную неприступную изгородь, которая защищала бы от любых вторжений благородных оленей». За это (как мы видели) он был предан Сорокадневному суду, хотя большое жюри регардеров на заседании суда Суанимота 1717 года не нашло в деле оснований для предъявления обвинения. «Если человек заплатил за то, чтобы свободно владеть своей землей, — вопрошал Уотерсон, — что может ему помешать соорудить такую изгородь, какую заблагорассудится?» Без сомнения, таково было единодушное мнение прихода, показавшееся убедительным и регардерам.

Если в случае Суинли лесные власти, разочаровавшись в гражданских судах, прибегали к лесным судам, то в данном случае они попытались сделать обратное. Два года спустя, в 1719‑м, полковник Негус и лесники обратились со своим иском к солиситору Казначейства, который рекомендовал действовать, обращаясь в Казначейство с официальными уголовными обвинениями[125]. Тем временем они прибегли к своим правам на упрощенное судопроизводство, ссылаясь на авторитет главного выездного судьи. Почти сорок лет спустя Уилл Уотерсон вспоминал о том времени, когда

люди не осмеливались ни срубить кустарник, ни свалить дерево без специальной лицензии от выездного судьи, что неизбежно сопровождалось как хлопотами, так и расходами. Случилось так, что один фермер вознамерился выкорчевать какую-то живую изгородь и приставил к ней работников, но их инструменты конфисковали, а их самих притащили в Лондон, чтобы привлечь к ответу за предполагаемое причинение вреда…[126].

«Такие произвольные действия», продолжал он, позволяли властям «хозяйничать от имени короля» и лишали его симпатии подданных.

Без сомнения, добыча дерна наносила ущерб лесу. Полковник Негус жаловался, что она пугала оленей, почва была изрыта глубокими колеями от повозок, а возчики и резчики дерна пользовались случаем добывать дичь браконьерским способом[127]. Но с точки зрения аграрной экономики именно олени наносили ущерб, а король в своих собственных парках мог держать их сколько угодно. В любом случае корона, безусловно, пыталась превысить свои права[128], а лесные чиновники, возможно, действовали из соображений личной заинтересованности[129].

Однако эта проблема была не столь простой; здесь затрагивались иные интересы, помимо интересов населения лесных территорий, с одной стороны, и короны — с другой. Так, в то время как приход Уинкфилд добивался неограниченных общинных прав не только для своих собственных фригольдеров и арендаторов по обычаю, но и для всего населения, с не меньшим старанием он стремился лишить этого права жителей соседнего прихода Уорфилд[130]. Более того, интересы фермеров Уинкфилда и его поместных лордов не совпадали. Обе стороны, конечно, хотели отвергнуть претензии короны. Но едва ли в интересах владельцев поместий было отстаивать весьма обширные притязания жителей на пустоши — притязания, которые основывались на обычаях, утвержденных судебными решениями во времена Якова I.

К 1717 году поместье Уинкфилд Мэнор превратилось в мелкое, слабое и раздробленное владение. Одна девятая часть принадлежала Грею Невиллу из Биллингбера, близ Туайфорда, о котором мы не знаем ничего — или почти ничего[131]. Восемь девятых принадлежали Энтони Мику, который также жил за пределами прихода, в Брэе, и который, по-видимому, владел только двумя или тремя фермами в Уинкфилде[132]. Вряд ли это была прибыльная собственность для кого-либо из них. Их годовой доход от полученного от их арендаторов-фригольдеров фиксированного налога на землю составлял 16 фунтов 9 шиллингов и 6 пенсов; к этому могли прибавляться еще 4 или 5 фунтов стерлингов в год от штрафов, судебных сборов, продажи дерна и т. д.[133] Наиболее ценными активами поместья, по-видимому, были семь или восемь прудов для разведения рыбы (карпа и форели), один из которых был достаточно велик, чтобы привлекать к себе водоплавающих птиц. С тех пор как в 1712 году лорды-помещики были освобождены от ответственности перед Казначейством, они приступили к расширению своих прудов и наверняка затопляли карьеры, откуда жители брали гравий и торф[134]. Вода неизбежно уничтожала права простых общинников и на выпасы, и на добычу торфа, и это может в какой-то мере объяснить, почему рыбные пруды стали одной из целей «черных» браконьеров. В любом случае такая инициатива мало помогла Мику выбраться из финансовых затруднений. В 1724 году, после эпизода с «черными», он устал от этих забот и попытался продать короне свои восемь девятых поместья. Поскольку выяснилось, что он еще раньше (в 1721‑м) заложил поместье некоему мистеру Роджерсу (под залог долга в 360 фунтов стерлингов) на 500 лет, мы пока еще не можем установить, чем кончилось дело[135].

Таким образом, йомены Уинкфилда — фригольдеры и арендаторы по обычаю — находились в конфликте по поводу общинных прав как с лесными властями, так и со своими собственными лордами поместий; а поскольку эти права были обширными и распространялись на всех жителей, то крестьяне, скорее всего, принимали сторону йоменов. В поместье Сандхерст, на юге, вероятно, сложились отношения, похожие на упомянутые выше, и аналогичная конфликтная ситуация, но в этом приходе не нашлось школьного учителя-викария, который мог бы записать его историю. Здесь также — как и в Уокингеме, Финчхэмпстеде и Истхэмпстеде — мы встречаем конфликты из‑за права на добычу торфа, причиной которых являются приказы об ограничении прежних — еще времен короля Якова II — правил пользования[136]. Здесь перед нами также, по-видимому, слабый и стесненный в финансах владелец поместья. Этот лорд, Томас Солмс, претендовал на право ежегодно забирать один акр торфа с одного из трех лесных участков: Вайлмир Боттом, Китхоулс Боттом или Мерк. За ним наблюдал не только полковник Негус, но и его собственные фригольдеры и арендаторы, которые, если он выбирал слишком много торфа, сбрасывали лишнее обратно в яму[137].

В сентябре 1717 года перед судом Суанимота предстали Роберт Шортер, его сын и еще два человека по обвинению в нарезании дерна в Сандхерсте по приказу Томаса Солмса. Через шесть лет Шортеру суждено было умереть в тюрьме как осужденному «черному» браконьеру, его сын находился в бегах, а о его брате Уильяме, тоже беглом, заговорили как о «короле» виндзорских «черных». Перед тем же судом предстал Джон Перримэн из Брэя за незаконное возведение изгородей высотой в десять футов вокруг собственной земли, которые мешали охоте и препятствовали доступу оленей к корму; его также ждало обвинение как отъявленного «черного» браконьера. Томас Хэтч-младший, преданный тому же суду за резку вереска в Винкфилде, в «укромных местах, где плодятся и кормятся» олени, в дальнейшем как «черный» окончил свои дни на виселице. Джеймса Барлоу из Уинкфилда, поставщика продовольствия, представшего перед тем же судом за строительство сарая для повозок и огораживание четырех поулов земли[138], ожидало обвинение не только как «черного», но и как подозреваемого якобита. Томас Стэнуэй-старший и его сын вместе с Уильямом Ди, приходским секретарем, также были обвинены (на более раннем судебном заседании) в том, что срезали и унесли груз вереска с заповедного участка рядом с Суинли Рейлз — с тех самых земель, права на которые корона не смогла установить в суде Казначейства. Томас Стэнуэй-младший в дальнейшем стал беглецом и человеком вне закона и обвинялся, вместе с Хэтчем, в соучастии в убийстве сына лесника. Несомненно, суд Суанимота в сентябре 1717 года свел вместе этих людей в таких ролях, для которых они уже давно были предназначены. В тот радостный день торжественного приема в честь Ганноверской династии, когда король угощал «конфитюрами», здесь зародилось объединение другого рода[139].

«Черные» не оставили ни манифеста, ни внятного объяснения своих мотивов; не сохранилось даже достаточного количества показаний по существу, по которым мы могли бы восстановить их дело. Следовательно, нам тем более необходимо поместить имеющиеся данные в наиболее полный контекст, дабы из этого контекста и действий «черных» сделать выводы об их мотивации. Конечно, эти побуждения всегда останутся в какой-то степени неясными. Но начиная с 1717 года действия «черных» предельно понятны: они угрожали лесным чиновникам и нападали на оленей в лесу.

2. Виндзорские «черные»

Со статистикой поголовья оленей в Виндзорском лесу дело обстоит лучше, чем с данными о людях, исконно в нем живших. Лесники проводили ежегодный подсчет животных, сохранились ордера на санкционированный отстрел и выбраковку. Опираясь на эти и другие источники, можно высказать некоторые соображения количественного порядка.

Согласно обследованию, проведенному Норденом в 1607 году, в Виндзорском лесу (исключая Большой и Малый парки Виндзора и те лесные территории в Суррее, которые позже были переведены на положение обычных земель) обитало 377 благородных оленей и 2689 ланей[140]. Из-за строгостей в соблюдении лесного законодательства, введенных во время правления Карла I[141], в обществе накопилось огромное недовольство, и наконец, в 1640 году большое жюри Беркшира выступило с петицией против «безудержного роста численности оленей, из‑за которых, если позволить этому продолжаться еще несколько лет, не останется ни пищи, ни места для всех других существ в лесу»[142]. Во время гражданских войн и Английской республики революционное рвение значительно поубавило количество этих королевских любимцев и привело к почти полному прекращению действия официального статуса леса в Суррее. В 1641 году жители Эгама, числом сто восемьдесят человек, совершили вылазку в лес среди бела дня и перебили оленей; когда при Реставрации возникла угроза восстановления лесного статуса в Суррее, они снова устроили набег[143]. К 1649 году в Большом парке Виндзора не осталось ни одного оленя[144].

Между демократией и этими нежными созданиями существовала какая-то старинная вражда. После возвращения королевской власти, в 1660 году, поголовье лесной дичи пополнили; однако лань (за пределами парков) так и не восстановила численность 1607 года.

Из этой таблицы следует, что численность благородного оленя (исключительной добычи особ королевской крови) значительно сократилась с 1700 по 1717 год и еще более резко упала в 1721–1722 годах. Лань не пострадала в первый из этих периодов, но во второй период естественной прирост ее популяции приостановился. Показатели численности благородного оленя скрывают гораздо более существенную убыль, так как их поголовье в лесу несколько раз пополнялось из внешних источников[145]. Но хотя вину в этом падении поголовья можно возлагать на браконьерство, ни в отчете Негуса за 1717 год, ни в отчете солиситора Казначейства от ноября 1719‑го нет никаких упоминаний об организованных браконьерах или «черных»: они упоминают просто «сельских жителей» или похитителей оленей. Лишь во второй период (1721) убыль животных можно приписывать «черным»[146].

Олени в Виндзорском лесу (только Беркшир){1}

В целом по всему лесу численность благородных оленей сократилась с 379 в 1717 году до 289 в 1722‑м. Можно точнее определить те лесные массивы, в которых произошло снижение поголовья.

Итак, в эти годы в большинстве лесных массивов наблюдалось либо отсутствие прироста поголовья оленей, либо очень небольшое снижение, и только в Суинли Уок, расположенном в приходе Уинкфилд, произошло значительное падение (1721–1722). И то, без сомнения, была работа браконьеров.

Браконьерство всегда было свойственно любой лесной зоне и, конечно, существовало с тех пор, как появились леса. Браконьеры издавна прибегали к маскировке («чернению») лица и переодеванию. Оленя редко удавалось поймать тайком (как фазана, зайца или лосося), так что маскировка служила первой защитой для браконьера. «Чернение» лица встречается в средневековом Кенте[147], а в парламентском акте времен Генриха VII (1 Henry VII c.7) упоминается охота на оленей в масках, с «раскрашенными лицами» или в маскировочных одеждах. Суровые законы, наряду с вознаграждениями для доносчиков, с неизбежностью воспитывали в браконьерах скрытность заговорщиков. В сущности, похоже, что в лесных районах существовало нечто вроде уходящей в века прямой традиции тайных браконьерских братств или объединений[148]. «Черное» браконьерство, безусловно, продолжалось в некоторых местностях и в XIX веке[149].

Общая численность благородного оленя по лесным массивам{2} (в ноябре)

Парламентским актом 1485 года (1 Henry VII c.8) охота на оленей в маскировке или по ночам была объявлена уголовно наказуемым деянием. Однако благодаря гуманным юридическим решениям времен королевы Елизаветы этот закон стал недействительным. Эдвард Кок в своих «Институтах законов Англии» не мог скрыть презрения к упомянутому акту, который (спустя примерно 150 лет) все еще оставался для него «этим новым и плохо написанным законом». «Это первый закон, который был принят для того, чтобы всякую охоту сделать уголовно наказуемым деянием, в противоречие тому превосходному и разумному разделу carta de foresta [Лесной хартии]» (согласно которому ни один человек не может лишиться ни жизни, ни конечности за убийство дикого зверя): «Старые установления, касающиеся лесов, называют старыми добрыми законами и обычаями… а потому этот новый акт Генриха VII слишком суров в вопросе о животных, которые являются ferae natura [неприрученными, дикими] и в отношении которых не может быть уголовно наказуемого деяния по общему праву… а следовательно, судьи избрали подходящее истолкование…»[150] Закон Генриха VII в XVII веке не применялся, а попытка извлечь его на свет божий в прокламациях 1720 и 1723 годов[151] указывает на отход от долго сохранявшейся снисходительности[152].

В XVII веке противодействие браконьерам, охотившимся на оленей, по-видимому, осуществлялось на двух уровнях. Браконьеры благородного происхождения, особенно в королевских лесах, нарушали королевскую привилегию, и против них можно было возбудить дело в суде Звездной палаты[153], а после Реставрации — в Тайном совете[154]. С браконьерами-простолюдинами разбирались другими способами: в лесных судах, используя базовые полномочия егерей, или в судах общей юрисдикции на основании нескольких законодательных актов. После Реставрации закон последовательно ужесточался, а наказания становились более суровыми[155]. По закону 1661 года (13 Charles II c.20) вводился штраф в размере 20 фунтов стерлингов или тюремное заключение сроком до одного года, причем нарушители также могли привлекаться к ответственности согласно более детально разработанным законам о дичи, таким как установления, зафиксированные в парламентских актах 1671 года (22 and 23 Charles II c.25) и запрещающие некомпетентным лицам держать охотничьих собак или иметь капканы. В 1691 году был принят еще один закон (3 and 4 William and Mary c.10) «о более эффективном выявлении и наказании похитителей оленей». В его преамбуле говорилось о «различных непотребных, дерзких и нарушающих порядок» личностях, «составляющих вместе нечто вроде братства и содружества». Штраф за преследование оленя, будь то в королевских или частных парках, остался на уровне 20 фунтов стерлингов; но штраф за убийство или ранение животного был увеличен до 30 фунтов. Одна треть штрафа предназначалась доносчику (обычно егерю или его слуге), одна треть — беднякам прихода, и одна треть — владельцу оленя. Могли конфисковать имущество на сумму штрафа, а если нарушитель не имел имущества достаточной ценности, то его полагалось на год посадить в тюрьму и на один день поставить к позорному столбу.

В 1719 году были приняты еще два акта. Один представлял собой частный билль, но поскольку он был внесен генерал-майором Джоном Пеппером, верным сторонником Ганноверской династии и смотрителем охотничьих угодий Его Величества в Энфилде, то вряд ли его можно считать частным по существу. Этот закон заткнул лазейки в судебном процессе, увеличил штрафы (на этот раз до 50 фунтов стерлингов), налагаемые на лесников, «вступающих в сговор с похитителями оленей», и ужесточил наказания за поломку ограждений в оленьих парках-заповедниках. Другой акт, подготовленный юристами короны, увеличил наказание за убийство или ранение оленя от штрафа до семи лет транспортации, то есть заморской ссылки на каторгу[156].

Закон 1691 года, конечно, применялся, но не без трудностей. Из преамбулы к парламентскому акту 5 George I с.15 явствует, что у похитителей оленей часто бывали хорошие адвокаты, благодаря которым удавалось избежать штрафов путем истребования дел из производства нижестоящего суда вышестоящими судами в Вестминстере. В случае если преступник этого не делал, он иногда мог выпутаться другими способами. Свидетелей можно было запугать, или они могли передумать, как поступили доносчики на правонарушителей в Шервудском лесу, которых внезапно одолели угрызения совести перед принесением присяги на Библии[157]. Для богатых штраф в размере 30 фунтов стерлингов был недостаточно велик, чтобы отпугнуть ретивого браконьера, который держал под рукой эту сумму (или, скорее, взятку размером поменьше, для егеря) на случай, если его поймают[158].

С бедными дело обстояло по-другому. Признание виновным, безусловно, могло привести к тюремному заключению сроком на год[159]. Несмотря на это, судебное преследование по закону 1691 года, по-видимому, не было обычным явлением в Виндзорском лесу до 1720‑х годов. Вероятно, служащие лесного ведомства и магистраты руководствовались сложным неписаным кодексом. Если джентльмен нарушал законы об охоте, должностные лица, скорее всего, привлекали его к ответственности косвенно, в лице его слуг или даже егеря. Соответственно, если не существовало угрозы каким-либо иным серьезным интересам, от джентльмена или йомена ожидалось, что он сделает все возможное, чтобы вызволить своих слуг из беды. Смиренно отступить перед угрозой судебного преследования собственного слуги значило потерять лицо в лесном сообществе. Когда в 1705 году житель Истхэмпстеда по имени Хамфрис был осужден и заключен в тюрьму, сэр Уильям Трамбулл, лорд его поместья, через своего викария предпринял усилия для сбора средств на уплату штрафа. Начались переговоры с лесниками и приходскими попечителями по призрению бедняков Старого Виндзора в попытке уменьшить причитающуюся им долю штрафа. Чиновники соседнего прихода Саннингхилл помогали в этих переговорах, опасаясь, как выяснилось, что один из членов их собственного прихода, сообщник Хамфриса, также может быть замешан в деле[160]. При этом сэр Уильям Трамбулл в другой своей ипостаси — добросовестного вердерера — состоял членом лесного суда. Время от времени можно заметить схожие случаи столкновения и переплетения интересов: в 1728 году, когда лорд Сидней Боклерквел незаконно охотился на фазана в Большом парке Виндзора, лесники отдали под суд его «человека», но смотрители Нового Виндзора «простили ему» свою долю штрафа «в знак уважения к милорду Сиднею, впрочем, они отняли ее у бедных»[161].

Обращение к писаному праву было непопулярно в лесных округах. Если жителя прихода сажали в тюрьму, то его семье приходилось довольствоваться содержанием за счет налога в пользу бедных. У лесников было больше шансов добиться сотрудничества от жителей лесных районов, если они смотрели сквозь пальцы на мелкие правонарушения. При этом обращение к закону было непопулярно также среди магистратов в лесных районах. Полковник Негус жаловался в 1717 году, что «закон предусматривает суровые наказания в случае, если кто-либо убьет оленя, но лесники находят так мало поддержки у мировых судей, что они измучены оскорблениями деревенских жителей и едва ли не боятся действовать».

«Когда совершаются какие-либо правонарушения, — сообщал два года спустя солиситор Казначейства, — лесники с трудом могут убедить судей принять их показания под присягой, а когда те их принимают, то не хотят назначать наказания»[162]. Негус в том же году более обстоятельно объясняет нежелание мировых судей действовать: «…что касается мировых судей, я думаю, что тут не может быть никакого эффективного средства, кроме как завести несколько новых судей, поскольку те, что есть сейчас, спрашивают, отчего мы не наказываем нарушителей по лесным законам, и не желают применять писаное право к лесным правонарушениям». В январе два лесника застали двоих мужчин на дороге Уинкфилд Лейн между 11 и 12 часами ночи с «большими шестами или жердями в руках» и с «крупной высокой борзой собакой». Они задержали мужчин (это были двое слуг) и застрелили собаку. Мировой судья Джон Бэйбер «не хочет ни налагать штраф за владение борзой, ни предавать нарушителей суду, так что они смеются над лесниками: судья Бэйбер заявляет, что раз лесник застрелил собаку, то он не может наложить штраф за мертвую собаку». В марте некто Уильям Херринг из Брэя был замечен лесниками за преследованием благородного оленя с борзой и ищейкой: мировой судья Джеймс Хейс не пожелал назначить штраф, а «велел леснику уладить это дело. Херринг сказал лесникам прямо в глаза, что он и впредь будет охотиться на оленей»[163].

Хотелось бы больше знать о том, что скрывается за словами «уладить это дело». Очевидно, лесной обычай предполагал передачу преступниками некоторой суммы денег тем, кто их поймал. Когда в июле 1722 года Майкла Рэкетта со спутниками заметили во время охоты на оленей, лесник проследил за ними до его дома и «увидел, как они разделывают убитого ими теленка благородного оленя, и Рэкетт дал ему гинею, чтобы он держал язык за зубами…»[164]. Несомненно, таков и был обычный порядок.

Но у мировых судей, возможно, имелись и другие мотивы для бездействия. Например, один или два убежденных тори из их числа могли встречать в штыки любые меры со стороны проганноверских вигов. В любом случае ужесточение лесного законодательства после 1716 года вело к столкновениям между лесными чиновниками и местной знатью. Эдвард Бэйбер — предположительно, родственник судьи Бэйбера из Саннингхилл Парка — предстал перед судом Суанимота в 1717 году за захват сорока поулов земли. (Возникает также мысль, что если бы судья Бэйбер был снисходителен к браконьерам, охотившимся на оленей, то мог бы тем самым приобрести некоторую гарантию их ненападения на его собственный парк.) К числу лордов-владельцев лесных поместий, представших перед судом по наложению ареста в 1716–1720 годах, принадлежали хозяева Сандхерста, Баркхэма, Финчхэмпстеда, Уинкфилда и Своллоуфилда; их правонарушения имели отношение к спорам о правах на заболоченные участки, где укрывается загнанная дичь, на добычу торфа, на лесоматериалы, на захват недвижимости и на назначение своих собственных егерей (для охраны всей дичи, кроме оленей) на принадлежащих им землях. Такие иски были не более чем булавочными уколами; но егерь (даже королевский егерь) не может безнаказанно колоть джентльмена булавками. В те же годы примерно дюжине джентльменов были предъявлены обвинения в охоте с гончими или в преследовании мелкой дичи на территории леса. От этого у местных дворян, привыкших к вольностям времен королевы Анны, мог, наверное, случиться удар[165].

Поэтому власти были в некотором замешательстве. Не в интересах местной знати было укреплять полномочия лесной бюрократии, которая могла препятствовать их собственной добыче дичи и слишком пристально интересоваться их привилегиями и манориальными правами. Но существование лесного законодательства служило оправданием для нечастого обращения к писаному праву. И все же здесь сохранившиеся источники ставят перед нами загадку. Знакомясь с одними источниками, мы видим, что крупномасштабное «черное» браконьерство — групповые нападения на оленей верховых, вооруженных и переодетых людей — началось всерьез в начале 1719 или в начале 1720 года и достигло высшей точки в 1721–1723 годах (в первый год поголовье благородных оленей на Суинли Уок упало со 142 до 54 голов)[166]. Но в другой — основной — группе наших источников, то есть в книгах вердереров и в книгах предписаний констеблей, содержится мало данных, которые свидетельствовали бы об этом переломном моменте. Возродившаяся после 1716 года энергичная деятельность лесных судов, которая отразилась в обвинительных постановлениях судов по наложению ареста, по-видимому, была наиболее интенсивной в 1716–1720 годах; при этом большинство предъявленных обвинений касается заготовки дерна, захвата участков и т. д., а меньшая их часть — преступлений в отношении разной дичи или оленей; после же 1720 года количество обвинений всех видов сокращается[167].

Это несоответствие в данных источников, скорее всего, объясняется следующим. Поскольку как магистратские, так и лесные суды оказывались неэффективными, конфликт перешел во внеправовые формы и разрешался в прямом силовом противостоянии. В мае 1719 года браконьеры, добывавшие оленей, навлекли на себя угрозу высылки из страны на каторгу (парламентский акт 5 George I c.28), а в 1720 году лесные власти добились королевского указа против замаскированных охотников, который подкреплялся приманкой в виде крупной суммы вознаграждения за обвинительные показания в 100 фунтов стерлингов. В 1721 году они предприняли попытку нового и необычного судебного процесса, предъявив обвинение похитителям оленей в суде Казначейства[168]. Но эти меры, введенные одна за другой, вслед за наступлением на местные традиции в лесных судах, были обречены на то, чтобы еще теснее сплотить недовольных жителей этих районов, способствовать тайной деятельности и появлению «братств», сменить одиночные браконьерские вылазки на нападения крупных конных отрядов в маскировке; короче говоря, страх перед высылкой на каторгу и боязнь доносов стали непосредственной причиной возникновения «черного» браконьерства. В результате авторитет лесных чиновников рассыпался в прах.

Некоторые из лесников прибегали к максимальному использованию своих базовых полномочий: егерь мог конфисковывать торф, древесину и даже инструменты и подводы, задерживать нарушителей и доставлять их в Лондон к выездному судье, сносить заборы и ограждения, отбирать добытую дичь, сети, силки и ружья и обыскивать дома в лесу[169]. Более того, лесники имели также право изымать и убивать охотничьих собак. И ни одно их полномочие не вызывало более яростного негодования, чем это. Хорошая борзая или ищейка представляла собой солидное вложение средств; бывало, что собаку приобретали с трудом и привозили издалека, а ее дрессировка — не хуже, чем у опытной овчарки — могла длиться многие месяцы. Снова и снова убийство собак служило толчком для очередного акта протеста или мести[170].

Таким образом, конфронтация в Виндзорском лесу в 1720–1723 годах являлась в самом прямом смысле силовым противостоянием между «черными» браконьерами и лесниками. Более того, в течение двух или трех лет «черные» господствовали в лесу. Если на них налагали штрафы, если у них изымали оружие или собак, то они нападали ночью на отдаленные домики лесников и силой забирали изъятое. Некоторые лесники уступали давлению и, похоже, снабжали «черных» олениной или деньгами, чтобы себя защитить[171]. После 1720 года Сорокадневные суды выносили меньше обвинительных постановлений — как потому, что они оказывались неэффективными, так и потому, что некоторые лесники были запуганы; как отметил Негус в июне 1723 года, лесники не справлялись со своими обязанностями из‑за «наглости и силы Черных». Негус также ясно показал тесную связь между охотниками на оленей и недовольными добытчиками торфа из Уинкфилда, Сандхерста и Уокингема: «С тех пор как Черные дали себе волю пренебрегать всеми законами и распоряжениями, касающимися леса, заповедные земли портят также добытчики вереска и торфа»[172].

«Черное» браконьерство возникло в ответ на попытку активизировать деятельность утратившего строгость лесного ведомства. Это вызывало негодование у всего лесного населения, будь то мелкие дворяне (не принадлежавшие к волшебному кругу удостоенных милостей двора), йомены, ремесленники или работники. То, что браконьерствующие охотники на оленей перешли к более высокоорганизованным действиям, может рассматриваться, по существу, как ответная мера, связанная не столько с добычей оленины как таковой, сколько с оленями как с символом (и как с реально действующим фактором) власти, угрожавшей их экономике, их посевам и их традиционным аграрным правам. Эти «черные» браконьеры — не совсем социальные бандиты (в понимании Э. Дж. Хобсбаума) и не совсем аграрные бунтари, но в них есть что-то от обоих типов. Это были вооруженные лесовики, силой утверждавшие то понимание своих прав, к которому привыкли все сельские жители, а кроме того (как мы увидим), боровшиеся против превращения лесных массивов в частные охотничьи парки, что причиняло ущерб их земледелию, добыче топлива и выпасу скота. А их вооруженные стычки с лесниками начались потому, что те встали на защиту своих рогатых подопечных с усиленной бдительностью и не стеснялись применять оружие. 1716‑й был также годом, когда приобрел известность один служащий правоохранительной системы, который не отлынивал от должности и не видел в ней синекуру, но чья (порой буквально) бессонная деятельность еженедельно сталкивала его с «черными»: Бэптист Нанн.

Бэптист Нанн был сыном лесника, а также сдавал в аренду землю в лесном крае[173]. Если прежний главный охотник и старший егерь Уильям Лоруэн был неграмотен, то Нанн ходил в школу в Брэе, где будущий знаменитый антикварий[174] Томас Хирн был его одноклассником и позже вспоминал как «мальчика с хорошими качествами и очень стремившегося учиться»[175]. В 1716 году Нанна поставили старшим егерем над всеми в радиусе трех миль от замка[176]. В ноябре 1718‑го он также был назначен заместителем председателя или секретарем суда Суанимота. Таким образом, в своих двух должностях он соединил полномочия служителя короны и выездного судьи[177]. Эти должности, взятые по отдельности, не были прибыльными[178], но сосредоточенные в одних руках, они повышали не только статус, но и состояние их обладателя.

При этом Бэптист Нанн рассчитывал на полное возмещение своих затрат и фиксировал их, благодаря чему подробные ведомости о расходах, которые он позже представил солиситору Казначейства[179], служат нам основным источником информации о необычайной войне, которая в 1722–1723 годах велась между виндзорскими «черными» браконьерами и лесными властями. Эти счета (которые, несомненно, он вел и раньше) начинаются с 20 мая 1722 года и, что характерно, — с конфискации Нанном борзой собаки, которую «Шортер и банда» использовали при добыче оленей. Так, 24 мая

5 июня он был «окружен на вересковой пустоши» и вынужден бежать обратно в Хартфорд Бридж. 10 июня:

24 июня он встретился в Колнбруке с этим «оукингемским корреспондентом», «который сказал мне, что они полны решимости убить меня, если не получат денег…». «Мы договорились о том, как будет вестись расследование». 27 июня:

В течение следующих нескольких месяцев продолжалась та же запутанная игра в шантаж и шпионаж. Нанн распределял свои гинеи среди шпионов, «корреспондентов» и информаторов так же терпеливо, как браконьер расставляет силки, и одновременно делал вид, будто поддается вымогательству «черных», которые, без сомнения, использовали проверенные временем способы, чтобы возместить расходы на штрафы, и не давали воли чересчур рьяным лесным чиновникам. Начальники Нанна, полковник Негус и виконт Кобхэм, поощряли его и получали его отчеты в Лондоне; в Виндзоре же он мог рассчитывать только на поддержку других лесников.

30 июня ему удалось спрятать трех свидетелей возле дома фермера Уильяма Шортера; из укрытия они увидели, как трое мужчин вошли в дом, а затем снова вышли (вместе с Шортером), все переодетые. Потом эти четверо отправились в Кроуторн[180], чтобы забрать свои пять гиней. Так появились первые убедительные сведения относительно личности кого-либо из «черных», но на мистера Оуэна, сменившего Бута на посту председателя лесных судов, они не произвели серьезного впечатления, и он отказался действовать. 21 июля Нанн снова был «окружен в пустоши» и вынужден «бежать обратно» в Финчхэмпстед; 26‑го «Черные опять в моем доме, стреляли и клялись меня убить за попытку выследить их, оставили мой дом на две недели» (2 ф. 10 ш.). Он несколько раз побывал в Лондоне с показаниями под присягой против замаскированных людей, но когда ему посоветовали получить от других свидетелей показания под присягой против Шортера и его товарищей, он обнаружил, что «сельские судьи схитрили. Ни к каким присягам не приводили» (1 ф. 10 ш.). В начале августа Нанн снова отправился в Лондон для консультаций с юристами, и ему было «приказано некоторое время самому позаботиться о своей безопасности»:

Это наводит на мысль о том, что Нанн для вида «уладил» свои разногласия с «черными» и якобы подчинился их главенству в лесу, поскольку в течение десяти недель никаких записей больше не было. Но «около Михайлова дня начались еженощно новые разрушения и новые угрозы со всех сторон, оленей убивали повсюду среди дня и нападали на лесников». Наконец Нанну удалось получить сведения, подтвержденные под присягой свидетелями, которые видели, как Шортер и его товарищи переодевались и наносили маскировку, но для этого необходимо было свидетелей отвезти в Лондон. Сомнительно, чтобы это дело сохранялось в секрете в лесу, поскольку две недели спустя Нанн подвергся «нападению двух лиц в маскировке». И снова местные мировые судьи не оказали ему никакой помощи. После этого его поездки в Лондон становятся все чаще, а те особы, к которым он обращается, — все более высокопоставленными. В октябре, ноябре, декабре, а также в январе 1723 года он посещал лорда Кобхэма и полковника Негуса. 14 февраля он явился к лорду верховному судье Пратту со свидетельствами, касающимися маскировки браконьеров. 22 февраля он пришел на прием к генеральному атторнею. На этом этапе судебный иск все еще велся «согласно общему праву». Лорд верховный судья был готов выдать ордеры на арест Шортера и трех его сообщников, но возникли «некоторые трудности с привлечением вооруженных сил в помощь гражданским властям». В течение февраля, марта и апреля 1723 года, на фоне «новых злодеяний и ежедневных угроз», шли юридические консультации, в то время как Нанн продолжал наращивать свою шпионскую сеть. Наконец, 25 апреля Нанн получил указания действовать ни много ни мало, как от самого Роберта Уолпола.

Бэптист Нанн (хотя он, возможно, и не знал об этом) был на протяжении предыдущих месяцев не единственным источником тревожной информации для правительства. В масштабах страны в 1722 году сенсацией были вовсе не преступления «черных» браконьеров (о них едва упоминалось в прессе), а якобитские заговоры[181], связанные с именами Кристофера Лэйера, капитана Келли и Фрэнсиса Аттербери (епископа Рочестерского). Действия заговорщиков включали в себя переписку с Претендентом[182], серьезные, но не получившие нужной поддержки приготовления к новому восстанию якобитов, а также план Лейера захватить или убить короля в Кенсингтоне. Эти заговоры всплыли на поверхность в мае и июне 1722 года, и следующие двенадцать месяцев были отмечены неослабевающим давлением на «папистов» и «неприсягнувших», преследованиями всякой оппозиционной прессы, приостановкой действия habeas corpus[183], новыми штрафами и новыми присягами на верность, в первую очередь требуемыми с католиков, поисками оружия в их домах, а также перегруппировкой политических сил, в значительной степени — в пользу Уолпола и Таунсенда[184].

В августе 1722 года один из осведомителей молодого герцога Ньюкасла написал ему о некоем человеке, «который обнаружил множество бандитов, скрывающихся в Гилдфорде, Фарнхэме и других местах в Хэмпшире и Беркшире, все они верхами, полностью вооружены и объединены якобы для кражи оленей, но на самом деле намерены начать восстание, когда им прикажут…». Осведомитель выражал опасение, что с этим человеком «с тех пор расправились, так как ни один смертный не слышал о нем после того, как он приехал в Лондон и сообщил эти сведения»[185]. Не может быть никаких сомнений, что расправиться с таким человеком могли бы разве что Таунсенд и Уолпол. Это, конечно же, был преподобный Томас Пауэр, викарий Истхэмпстеда, который занимал указанный пост вместо своего отсутствующего отца, преподобного Джона Пауэра. Среди государственных бумаг сохранился проект королевского распоряжения от 21 июля 1722 года, уполномочивающего Пауэра действовать в качестве засланного агента среди «черных» браконьеров и «вступить с ними в более тесные отношения, дабы проникнуть в самую суть их предательских намерений»; здесь опять утверждалось, что «под предлогом хищения оленей» в реальности скрывались «предательские злоумышления против нашей особы и правительства». Пауэру было дано королевское обещание освобождения от всякой ответственности[186].

Что бы Таунсенд и Уолпол на самом деле ни думали по этому поводу и какие бы небылицы ни рассказывал им Пауэр, эта история не кажется совершенно неправдоподобной. В обществе Англии, после того как лопнула Компания Южных морей[187], царило глубокое разочарование и существовало немало факторов недовольства, способных стать поводом для серьезного якобитского заговора. Долина Темзы близ Виндзора была районом рассеянных поселений католиков, часть которых, возможно, оказалась там в результате ранее изданного приказа «папистам» удалиться на десять миль от Лондона (1695)[188]. В атмосфере ожидания якобитских заговоров в мае 1722 года начались поиски оружия у католиков, живущих в лесу[189], а когда заговор Лэйера показал, что возможной целью является убийство короля, то, разумеется, свидетельство Пауэра о вооруженных якобитах, замаскированных под похитителей оленей и скрывающихся недалеко от Виндзора, на тот момент привлекло внимание. Ведь если пока еще они не выступили как якобиты, то при благоприятном повороте событий могли это сделать[190].

Но вряд ли такого мнения сколько-нибудь серьезно или долго придерживались Таунсенд и Уолпол, которые по должности могли получить через лорда Кобхэма и свое судебное ведомство подробные показания хорошо информированного Бэптиста Нанна. И никак не страхом перед якобитами объясняется внесение законопроекта о «черных» браконьерах в палату общин 26 апреля, ведь путь к этому был подготовлен длительными консультациями с Нанном в предыдущие месяцы; непосредственным же толчком к началу процедуры послужил эпизод кровопролития в Виндзорском лесу 9 апреля 1723 года.

Следует заметить, что во время необычного, тянувшегося целый год обмена ударами между Нанном и «черными», когда его «окружали в пустоши», угрожали ему, «нападали» на него и стреляли ему в окна, он, как кажется, не получил никаких реальных телесных повреждений, причем даже общался с эмиссарами «черных» и выпивал с ними. Нет также никаких других данных о ранениях или смертях, связанных с действиями виндзорских «черных» в 1722 году. Но в апреле один лесник отобрал у браконьера Эндрю Хьюза два ружья и оштрафовал его на 10 фунтов. В полночь 9 апреля шестеро или семеро «черных» отправились верхом в лес с намерением отомстить. Они заставили одного плотника проводить их к дому лесника Уильяма Майлза. Здесь они потребовали отдать Хьюзу его оружие и штраф, а иначе грозили вернуться через три дня и сжечь дом. Сын Майлза, примерно двадцати двух лет, высунул голову из окна и в ответ накричал на «черных». Один из них выстрелил по окну из ружья и ранил молодого человека в голову. На последующем судебном процессе было заявлено, что из ружья стреляли только in terrorem (для устрашения), из‑за стены; но какими бы ни были их доводы, молодому Майлзу это не помогло, так как он скончался несколько дней спустя от полученных ран. Позже «черные» напали на дом Роберта Френда, церковного старосты Старого Виндзора, у которого хранился штраф, и, угрожая сжечь его жилище, заставили отдать деньги. Согласно одному сообщению, они также унесли нескольких оленей и хвастались, что «они ни во что не ставят прокламацию, которая была издана против них, потому что могут за ночь собрать две тысячи человек»[191].

Смерть молодого Майлза стала первым толчком. 24 апреля Нанн побывал в Лондоне и нашел мистера Крейчрода, солиситора Казначейства, который «решил покончить с Черными и в ту же ночь прислал двоих людей с обещанием войск и денег»[192]. Но тем временем 23–24 апреля на сессиях беркширского суда в Ньюбери разыгралась поразительная драма, которая послужила вторым толчком. Большое жюри выдвинуло против Томаса Пауэра из Уокингема, «особы духовного звания», обвинение в мятеже и других преступлениях, а также в предательских поползновениях к «содействию и подстрекательству к сбору сил для доставки в королевство человека, называемого королем Яковом Третьим»; его заключили в тюрьму в Рединге[193]. К счастью, мы располагаем письмами словоохотливого доктора Уильяма Стратфорда, пастора в Литтл Шеффорде (Беркшир), проливающими свет на события, которые в противном случае остались бы исключительно туманным эпизодом. На последней сессии суда произошла «странная вещь» (сообщал он Эдварду Харли): одному священнику предъявили обвинение под присягой в государственной измене. Некий человек поклялся, что Пауэр предложил завещать ему имение, приносящее 14 фунтов стерлингов в год, если он согласится вступить в ряды сторонников Претендента. «Некоторые говорят, что он [Пауэр] пытался иметь дело с Черными с этой целью». Среди соседей пастора Стратфорда ходили слухи, что истинным замыслом Пауэра было вовлекать людей в заговор и так выявлять врагов правительства; «но, конечно, имело место предательство или государственная измена, и он заслуживает, чтобы его повесили».

Через три дня, после того как Стратфорд навел справки, он смог представить более обстоятельный отчет. Итак, молодой Пауэр был человеком со «скандальной» репутацией, которого леди Трамбулл пыталась отстранить от поста викария. Без сомнения, узнав, что Нанн и правительство собираются действовать против «черных», он решил снискать себе славу и внезапно ввязался в дело. Он собрал трех драгун и отправился

без всякого приказа обыскивать дом, в котором думал найти кого-то из Черных. Он застал только одного или двух деревенских парней за кружкой эля, но учинил там такой разгром, что обитатели дома получили ордер и доставили его к мистеру Баркеру… судье близ Рединга. Баркер арестовал его за нарушение общественной тишины и порядка, но продержал неделю под охраной констебля, чтобы посмотреть, не внесет ли кто-нибудь за него залог. Тот был таким скандалистом, что никто не захотел это сделать. Баркер спросил его, считает ли он, что его собственный отец [преподобный Джон Пауэр, приходом которого в Истхэмпстеде он управлял], если бы он был там, внес бы за него залог. Тот откровенно признался, что думает, что не внес бы. Так и отправился он в тюрьму, но сказал мистеру Баркеру, что пришлет ему бумагу, если он пообещает вернуть ее, которая оправдает его в том, что сделал… Бумага была прислана, заверенная подписями вверху и внизу листа, якобы уполномочивающая вести разговоры с Черными, чтобы их выявлять, а также разрешающая заводить речи о государственной измене и высказывать какие угодно порицания в адрес любого из членов Королевской Семьи…

Пауэра в конечном счете передал на поруки другой мировой судья по имени Феллоу, который явно был доверенным лицом правительства. Но к этому времени испуганные беркширские судейские чиновники (которых Уолпол и Таунсенд ни о чем не информировали) впали в крайнее беспокойство. В большом жюри развернулась серьезная дискуссия о том, не следует ли привлечь Пауэра за государственную измену. Пока это происходило,

пришли трое мужчин из Окингема [Wokingham] и подали на него обвинение под присягой в государственной измене за крамольные речи и попытки завербовать их в сторонники Претендента. Такого нельзя было терпеть. Этот малый бормотал что-то о бумаге, которая, как он намекнул, освободит его от наказания. Он сказал, что бумагой снабдил его полковник Негус, а как же еще можно обнаружить врагов короля, если не с помощью таких людей, как он? И [сказал,] что эти трое мужчин обвинили его под присягой, чтобы спасти свои собственные жизни, потому что он уже донес на них Милорду Канцлеру. Но все же он отправился в тюрьму за государственную измену[194].

Мы знаем еще кое-что о преподобном Томасе Пауэре. Бывший студент оксфордского колледжа Крайст Черч, он, по-видимому, получал не очень большую часть жалованья своего отсутствующего отца, которое составляло 300 фунтов в год, за то, что принял попечение о его приходе. Похоже, он женился на местной женщине из Уокингема ради ее денег; она же оказалась столь нелюбезной, что не пожелала отписать ему все свои мирские блага. Годом или двумя ранее Пауэр усердно пытался убедить жену передать ему остаток ее имущества, а «поскольку та не хотела на это согласиться, то он недавно пригрозил, что вывесит ее за ногу из окна», если же она продолжит упорствовать, он перережет веревку «и так покончит с ней». Ее соседи, которые слышали об этом деле, сочли такой способ убеждения чрезмерным, и четверо из них, «славившиеся рыцарственностью», пришли на помощь «попавшей в беду Даме». Один из них переоделся в женское платье и постучался в ворота Пауэра. Когда же тот вышел спросить, в чем дело, мнимая женщина схватила его и закричала, призывая на помощь. Тут остальные выскочили из кустов, захватили оружие Пауэра (мушкетон и два пистолета), проволокли его через пруд, отвели на милю вглубь леса и привязали к дереву. Там «женщина» притворилась духом бабки его жены; по ее просьбе устроили пародийный суд, который приговорил Пауэра к смерти. «Тот, полумертвый от страха, не зная, в шутку это или всерьез, просил дать ему время, чтобы помолиться». Затем «странствующие рыцари» выстрелили у него над головой и оставили связанным в лесу, угрожая, что обойдутся с ним еще хуже, если он не изменит свое обращение с женой[195].

Эти «странствующие рыцари», возможно, тоже были «черными»[196], и, учитывая характер Пауэра, этого преданного слуги Ганноверской династии, мы можем понять, почему «трое мужчин из Окингема» сделали все возможное, чтобы упечь его в тюрьму на заседании суда в Ньюбери. Эти трое почти наверняка были: Уильям Шортер, состоятельный фермер-йомен[197] — тот самый, к которому Нанн приставил шпионов, чтобы «выследить, как они маскируются», Эдвард Кольер, войлочный мастер из Уокингема, и Джордж Уинн, часовщик из Уокингема[198]. Но их поступок оказался большой глупостью.

Ибо если смерть сына Майлза не заставила власти действовать, то ситуация с Пауэром (как показали заинтересованность и даже раздражение, проявленное большим жюри Беркшира) требовала обязательно принять меры. Этому способствовало то, что действие habeas corpus было тогда приостановлено. 29 апреля Таунсенд издал приказ доставить Пауэра из Рединга в Лондон; в тот же день последовал ордер на доставку Шортера, Уинна и Кольера в Лондон для допроса. Шортер уже давно был известен властям из донесений Нанна (а также, предположительно, Пауэра) как главарь «черных» браконьеров. Теперь же он позволил властям захватить его без вооруженного столкновения, которое могло бы возникнуть, если бы его поймали в лесу. Два королевских посланника отправились в Уокингем, разыскали этих троих, весело выпили с ними за здоровье короля, поблагодарили их за преданность и за то, что они разоблачили Пауэра, позвали в Лондон, чтобы дать более полные показания против него, предложили вознаграждение и тут же снабдили деньгами на наем лошадей и на расходы — словом, с помощью подобных хитростей заманили их в город, где они, конечно же, были немедленно взяты под стражу[199].

Теперь операцией руководили сами Уолпол и Таунсенд, через посредство Бэптиста Нанна. Оуэн, председатель лесных судов, продолжал колебаться до последнего момента и даже после него[200]. 2 мая было выдано целых двадцать три ордера на арест подозреваемых виндзорских «черных» браконьеров. Уолпол договорился с военным министром об отряде конных гренадеров для сопровождения Нанна обратно в лес, а сам Нанн купил 8 фунтов пороха и 12 фунтов пуль (потратив 2 фунта и 7 шиллингов). В ночь на 3 мая захватили двадцать одного подозреваемого[201], которых в течение следующих двух дней доставили в Лондон в фургонах под усиленной охраной. В следующие три недели состоялись дальнейшие аресты. 16 мая в город доставили еще три фургона с заключенными из районов Мейденхеда и Брэя; жители Мейденхеда, без сомнения, были поражены, увидев, как здоровенного мясника схватили на местном крикетном поле и утащили прочь. 20 мая произошли новые аресты в Бэгшоте, Эгаме и Вирджиния Уотер. К этому времени было арестовано по меньшей мере сорок «черных». Но как бы гладко ни проходила операция, случались и некоторые сбои. Уильям Шортер, арестованный эмиссаром короны, прорезал перочинным ножом деревянную стенную панель в комнате и сбежал. (Хотя его брат Роберт остался под стражей.) Еще несколько человек, обвиняемых в том, что они были главарями «черных», избежали ареста. 4 июня закончилась безрезультатно хорошо подготовленная операция в Уокингеме, проходившая при поддержке войск: «Прошляпили розыски в Оукингеме, — записал Нанн, — некоторые ушли полуодетыми. Потрачено на лесников, в возмещение их расходов, т. к. все промокли насквозь… 1 ф. 18 ш. 10 п.»[202]

Стоит отметить, что все это происходило до принятия Черного акта, который получил королевскую санкцию только 27 мая. Поэтому корона намеревалась в дальнейшем поручить рассмотрение дела Особой комиссии по заслушиванию и решению судебных дел, которая открылась в Рединге 6 июня 1723 года.

Особая комиссия заседала в присутствии барона Пейджа, барона Джилберта и судьи Дентона. Преподобный Уильям Шоу, как положено, произнес по случаю открытия заседания проповедь на текст: «Хранящий закон — сын разумный, а знающийся с расточителями срамит отца своего» (Притчи 28: 7)[203]. С делом справились за три дня. Оно было превосходно подготовлено Бэптистом Нанном. В течение месяца он непрерывно ездил из леса в Кокпит (бывшее помещение придворной арены для петушиных боев, а затем театра, где теперь заседал Тайный совет) и обратно: собирал улики, подстрекал к лжесвидетельству, то подкупал заключенных, то угрожал им. Арестованных было до прискорбия легко сломить. Каждые три или четыре дня Нанн записывал новые признания. 6 мая за гинею были приобретены показания одного арестованного против его товарищей; через два дня Нанну удалось отобрать «преступников, дающих самые полезные показания». Каждое признание приводило к дальнейшим арестам в лесу. 22 мая Берчетт, важнейший свидетель, «раскололся» в привратницкой Ньюгейтской тюрьмы, прельщенный пивом на два шиллинга; ему предстояло стать главным свидетелем и отправить четверых человек на виселицу.

За неделю до судебных процессов женам и семьям тех заключенных, которые перешли на сторону обвинения, дав показания против других обвиняемых, выделили деньги на пропитание; а четверым из тех же заключенных предусмотрительно вручили по гинее каждому, «чтобы обзавестись необходимыми вещами к ассизам[204]и выглядеть приличными людьми»[205]. Нанн (который организовал это) также проводил много времени с Пакстоном, помощником солиситора Казначейства, составляя с ним записки по делам со стороны обвинения; он рьяно прислуживал генеральному прокурору и членам Тайного совета, а особое внимание уделял отбору жюри присяжных:

Лишь благодаря его усилиям для судебных процессов было собрано более пятидесяти свидетелей[206].

Ни одно показательное судебное разбирательство не могло быть подготовлено с бо́льшим рвением. И несмотря на все это, процесс обернулся разочарованием. Ничего сенсационного не открылось. Преподобного Томаса Пауэра прятали так же тщательно, как Оливера-шпиона[207], которого, почти сто лет спустя, держали подальше от процесса Брандрета[208]. Лондонская пресса отмахнулась от этой истории, обойдясь парой строк. Доктор Уильям Стратфорд был смущен столь банальным исходом: «Суды над нашими „Черными“ закончились, и, к нашему утешению, хотя также и к нашему разочарованию, ни в одном из процессов не всплыло ничего о государственной измене или хотя бы о подстрекательстве к мятежу. У чрезвычайной комиссии не было другого дела, кроме как назначить должное воздаяние за старинный грех кражи оленей»[209]. 12 июня Бэптист Нанн поехал в Лондон, чтобы лично дать Уолполу отчет о судебных процессах[210].

«Должное воздаяние» по этим делам составило четыре смертных приговора за соучастие в убийстве сына Майлза. Еще шесть человек были приговорены к семи годам высылки на каторгу каждый (согласно закону 5 George I c.28), пятеро из них — за убийство оленей в королевском лесу или парках, один — за кражу ручного оленя сэра Роберта Рича[211]. Роберта Шортера, который, вероятно, был братом Уильяма, приговорили к трем месяцам тюрьмы за разрушение запруды частного рыбного пруда; а еще одного человека посадили в тюрьму и оштрафовали за нападение на лесника[212]. Примерно два десятка обвиняемых задержали, чтобы судить на ближайших ассизах в Беркшире и Оксфордшире. Несколько обвинительных актов вынесли против обвиняемых, уклонившихся от ареста. В разгар этого поспешного судебного «террора» вновь вступили в силу официальные ритуалы правосудия. Выяснилось, что в обвинительных заключениях, составленных в отношении трех мужчин, приговоренных к отправке на каторгу, имелся изъян. Вынесение приговора по их делам было отложено, но в двух из трех дел ошибку исправили, и приговоренных выслали решением следующих ассизов. Третий, Джозеф Могнар, потерял свой шанс на аналогичную милость, потому что уже умер в тюрьме[213].

В начале июня король Георг уехал в Ганновер. Таунсенд и Уолпол интриговали против Картерета[214], и оба государственных секретаря[215] чувствовали, что целесообразно было бы сопровождать короля в Ганновер, чтобы держать соперника под наблюдением[216]. В результате Уолпол впервые получил неоспоримое главенство в Британии. Государственными делами руководил регентский совет лордов-судей[217] во главе с архиепископом Кентерберийским. Помимо архиепископа (который, как мы увидим, должен был учитывать интересы епископа Винчестерского), одним из наиболее постоянных участников регентского совета был граф Кадоган, исполняющий обязанности главнокомандующего, чей собственный парк в Кавершеме подвергся набегу «черных»[218]. Хотя Кадоган и Уолпол смотрели друг на друга с подозрением, они вряд ли расходились во мнениях по поводу кражи оленей, так же как и другой усердный участник заседаний регентского совета, герцог Ньюкасл (в качестве лорда-камергера), так как его, лорда-смотрителя охотничьих угодий Шервуд Чейз, одолевали похожие неприятности.

Этот комитет знатнейших хранителей парков очень заботился о деталях. В частности, они хотели добиться того, чтобы преступники были повешены в цепях в Виндзорском лесу. После завершения судебных процессов Делафэй, секретарь лордов-судей, сообщил Таунсенду: «Следует надеяться, что судебные процессы против Черных излечат это поветрие, которое, возможно, могло бы обернуться эпидемией, ибо зараза начала распространяться на все новые графства. Некоторые из преступников, осужденных в Рединге за убийство, будут повешены в цепях»[219]. Повешение в цепях, когда тело оставалось разлагаться на виду у родственников и соседей, было наказанием, которого боялись больше, чем смерти[220]. При данных обстоятельствах столь жестокое наказание становилось к тому же толчком к бунту. 20 июня Делафэй спешно писал барону Джильберту — он не слышал, казнены ли уже осужденные в Рединге или нет:

Я полагаю, что в соответствии с указаниями, которые были даны вам Лордами Судьями, когда вы посещали их, вы, конечно, отдаете надлежащие распоряжения о том, чтобы их повесили в цепях. Этот вопрос снова обсуждался на встрече их превосходительств в прошлый вторник из‑за предположения, что исполнение его может послужить причиной новых беспорядков, — но их превосходительства не сочли нужным вносить какие-либо изменения в свой приказ, а оставили его в силе…[221]

Однако их превосходительства упустили свой шанс настоять на этом акте правосудия. Двое заключенных — один из приговоренных к высылке на каторгу и второй, Роберт Шортер — уже умерли в тюрьме. Пожалуй, в этом не было ничего удивительного: в своих петициях несчастные тюремные узники жаловались, что они «почти отравлены из‑за уборной», которая «очень переполнена, зловонна и экскременты переливаются через край»[222]. Похоже также, что терпение местного населения было на пределе, так что помощник шерифа Беркшира приказал казнить четверых осужденных «обычным способом», а не в цепях[223].

Эти люди не играли роли ни героев, ни сколько-нибудь убедительных злодеев. Трое из них были отцами семейств и имели в общей сложности десять детей; о четвертом нам известно лишь, что он был корсетным мастером[224]. Предполагалось, что они признались в тюрьме в убийстве сына Майлза, но сказали, что «их подтолкнуло к этому подстрекательство Ричарда Берчетта» (он свидетельствовал против них), «который предложил им чашу пунша ценой в гинею», если они пойдут к Майлзу домой и потребуют вернуть штраф и оружие, «и что у них не было намерения убить, а только попугать. Они казались очень невежественными, но умерли с раскаянием»[225]. Тем не менее палачу было трудно выполнять свой долг. Все осужденные были поражены сыпным тифом и так ослабели от пребывания в тюрьме, что одного из них «двое несли в ратушу и с помощью палача погрузили в повозку». «Отчасти из‑за болезни, а отчасти из страха смерти никто из них не мог ни говорить, ни стоять на месте казни. Более того, многие присутствующие на самом деле подумали, что некоторые из них умерли еще до того, как их вздернули на виселицу»[226].

Все это лето лорды-судьи из регентского совета, очевидно, наслаждались своим божественным правом даровать помилование, обычно принадлежавшим королю. Они утвердили приговор, гласивший, что нескольких армейских дезертиров следует расстрелять или засечь почти до смерти. Возникло одно интересное дело, проливающее свет на функционирование правосудия. Джон Ист был приговорен Бэкингемским выездным судом присяжных (ассизами) к высылке на каторгу за кражу оленей. По его делу король получил официальную рекомендацию от лорда — главного судьи Пратта, судившего Иста, об отсрочке приговора. Пратт приложил письмо от судьи Дентона (который был одним из трех судей Особой комиссии в Рединге) с искренней поддержкой этой рекомендации. Ист, как выяснилось, был осужден еще до Пратта за убийство оленя в собственном парке Дентона. Дентон удовлетворился тем, что это было первое преступление Иста: «У него нет сообщников, но, будучи пьяным и живя по соседству, он с этой целью зашел в парк». Соседи Дентона горячо настаивали на помиловании: «Я боюсь, что моя искренность или моя заинтересованность вызовут в графстве очень большие сомнения, если я потерплю неудачу в этой попытке. Если бы я думал, что в этом деле возникнут какие-либо трудности, то я бы присудил ему наказание по другому закону, но я решил, что приговор к высылке на каторгу отпугнет других…» Так или иначе, Джона Иста осудили на основании его собственного признания вины[227]. Их светлости не были тронуты всеми этими заявлениями в пользу ответчика: они не вынесли никакого судебного королевского приказа в совете, предоставив закону действовать своим чередом[228].

Остается надеяться, что репутация судьи Дентона в округе все-таки пострадала. Есть некоторые свидетельства того, что дворянству Беркшира, Оксфордшира и Бэкингемшира было не по себе из‑за истории с Пауэром (которая никогда не всплывала в прессе, но о которой, несомненно, ходили сплетни среди дворян[229]) и из‑за Особой комиссии в Рединге. Некоторых обвиняемых из числа «черных» передали из Рединга на суд Беркширских ассизов в Уоллингфорде, а также Оксфордских ассизов. И снова Бэптист Нанн старался изо всех сил; он тщательно изучил и изменил состав присяжных[230], нашел деньги для семей подсудимых, перешедших на сторону обвинения[231], и привел в Уоллингфорд двадцать семь свидетелей. Но, несмотря на все это, большинство обвиняемых были освобождены от наказания, и только двоих оставили с приговором к высылке на каторгу[232]. Еще двоих приговорили к той же высылке за кражу оленей на Бэкингэмширских ассизах (по крайней мере, один из них, Джон Ист, определенно не был «черным») и еще двоих — в Оксфорде[233]. Эти результаты далеко не оправдали ожиданий обвинения: 15 и 16 августа (отмечает Нанн) «приходил к мистеру Уолполу с отчетом о плохом ходе дела в Уоллингфорде и о сокращении расходов на содержание государственных преступников: (1 фунт 10 шиллингов 0 пенсов)». Из записок солиситора Казначейства следует, что судебные власти отложили обвинение нескольких заключенных на Беркширских ассизах в Уоллингфорде из опасения, что присяжные откажутся вынести обвинительный приговор[234].

Двое приговоренных к высылке на каторгу на ассизах в Оксфорде были признаны виновными в участии в налете на парк графа Кадогана в Кавершеме. Один из этих людей, Томас Уиллетс, осужденный в первую неделю августа, в конце ноября все еще находился в оксфордской тюрьме, и лорды-судьи получили ходатайство в его пользу, подтвержденное медицинскими показаниями Джона Лашера, профессора королевской кафедры медицины; Уиллетс был настолько ослаблен лихорадкой, из‑за которой «у него отказал желудок», что уже не надеялись, что он выживет и перенесет плавание. Это ходатайство, как и все другие прошения в пользу похитителей оленей, было отклонено[235].

Тем временем правительство винило власти Беркшира в бездействии. Уолпол счел необходимым написать напрямую одному судье, требуя более активных действий суда против «Черных и других похитителей оленей»: «Опыт показывает, что их дерзость и наглость только растут из‑за вялого судебного преследования»[236]. В декабре лорды-судьи были проинформированы о том, что коллегия судей Беркшира «медлит» с подписанием необходимого приказа о высылке на каторгу нескольких «черных», все еще живущих среди переполненных выгребных ям в тюрьме Рединга. «Мистер Форвард, который перевозит уголовников из Ньюгейта, согласился забрать названных узников», однако Феллоу (который был шерифом Беркшира и теперь кажется единственным по-настоящему послушным проганноверским мировым судьей в Беркшире)[237] не смог заставить ни одного из своих коллег-судей присоединиться к нему при подписании приказа. В число непокорных судей (всего их было семеро) входили сэр Джон Стенхоп, Чарльз, виконт Фейн, и два члена парламента от Рединга[238]. Лишь в июле 1724 года четверо осужденных «черных» браконьеров — Чарльз Граут, Джон Чэпмен, Эндрю Хьюз и Джозеф Мерсер — отплыли на корабле «Роберт» в Мэриленд[239]. Об Уиллетсе нет никаких упоминаний; вполне вероятно, что он тогда уже умер.

3. Правонарушители и их противники

После того как было сказано так много слов и описано столько относящихся к событиям эпизодов, должно быть ясно, как обстояло дело с «черным» браконьерством в Беркшире. Но ясности нет. Если здесь возникла чрезвычайная ситуация местного значения, в масштабах графства, то почему власти при попытках справиться с ней столкнулись с пассивным или активным сопротивлением со стороны председателя лесных судов, присяжных заседателей и мировых судей? Если это были чрезвычайные события в масштабах страны, связанные с движением якобитов, то почему Таунсенд и Уолпол наняли агента-провокатора из церковников, чтобы подтолкнуть эти события, а затем приостановили всякие действия примерно на девять месяцев?

Насколько же серьезно все-таки были организованы «черные»? Пресса, которую правительство настроило должным образом, публиковала сообщения о тайных присягах, о заговоре, о квазимонархической, квазивоенной организации, возглавляемой «королем». (В течение нескольких дней этим королем даже считали фермера Уильяма Шортера.) Одна газетная статья, посвященная «черным» Беркшира и Хэмпшира, гласила, что сначала они состояли из контрабандистов, действующих под покровом ночи («ночных гуляк»), браконьеров и похитителей оленей, но теперь «к ним примыкает довольно изрядная шайка якобитов… в надежде привлечь небольшую армию Черных на свою сторону»[240]. А вот более мрачная картина, которая снова относится как к Беркширу, так и к Хэмпширу:

Говорят, что эта беззаконная банда накрепко связана самыми торжественными клятвами слепого повиновения своему Лже-Монарху, королю Джону, который, возможно, окажется подходящим союзником для другого Идола и Короля, чьи нечестивые агенты недавно казались столь близки к тому, чтобы ввергнуть нашу страну в кровопролитие и смуту. Армия Черных была бы подходящим орудием для установления Царства Тьмы…[241]

Другое, более позднее сообщение, которое бесполезно как историческое свидетельство, но представляет интерес как фольклор, описывало уолтхэмских «черных» как «компанию веселых парней-сумасбродов», которые угощались на лесном постоялом дворе олениной, приготовленной восемнадцатью разными способами, запивая ее кларетом. Новые члены допускались в это «общество» только после проверки на сдержанность и осмотрительность в пьяном виде. Затем им следовало обзавестись хорошей кобылой или мерином, парой пистолетов и ружьем. Наконец, их «приводили к присяге на рогах, висящих над камином», и присваивали им новые имена для использования в своем кругу. «Первый параграф их вероучения гласит, что в краже оленей нет греха»[242].

Подобный фольклор в реалиях Беркшира и Хэмпшира мог означать разное, а потому сведения, касающиеся Хэмпшира, будут рассмотрены позже. В случае с Беркширом у нас нет другого метода, кроме кропотливого изучения имеющихся отрывочных и неполных данных. Мы начнем с преступлений, инкриминируемых людям в районе Виндзорского леса[243]. Поскольку они совершили правонарушения до вступления в законную силу Черного акта, то единственным преступлением, которое могло быть вменено любому из обвиняемых как исполнителю или соучастнику, являлось убийство сына Майлза[244]. Обвинения в этом были предъявлены шестерым мужчинам. В остальных случаях представители закона испытывали трудности. Маскировка не считалась уголовно наказуемым деянием, а вымогательство нелегко было истолковать как грабеж. Самым строгим законодательным актом, подходящим для большинства правонарушителей, был акт (5 George I c.28), запрещавший незаконную охоту и предусматривавший наказание в виде семи лет высылки на каторгу[245].

Убийство и незаконная охота — это явные преступления. Но попутно на подследственных навешивали и другие обвинения: в бунте, в нападении на лесников, в письмах с угрозами и в устрашении действием. Уильяму Шортеру (которого не поймали после побега) было заочно предъявлено обвинение в похищении пяти гиней у Бэптиста Нанна, в краже ручной лани у Томаса Холлиера, в разрушении плотин рыбных прудов, принадлежащих двум джентльменам — частным лицам, и в убийстве оленей в парке графа Аррана (но, кажется, речь не шла ни об одной из частей королевского леса). Подсчет, который, без сомнения, неполон, позволяет составить следующий список правонарушений:

Виндзорские «черные»: зарегистрированные преступления (1722–1724){3}

Эта таблица требует некоторых пояснений. Во-первых, в нее не включены те правонарушения, которые рассматривались судом квартальных (четвертных) сессий[246] (их протоколы утеряны), и те, которые рассматривались лесными судами (главным образом — добыча торфа). Во-вторых, подстрекательства к бунту не учитываются как самостоятельная статья, поскольку виновным в них были предъявлены обвинения в нападении (на лесников и их слуг). Все дела об убийстве связаны с убийством сына Майлза, за которое четверо были осуждены Особой комиссией в Рединге, один избежал ареста, а еще один соучастник (Берчетт) дал показания в суде против сообщников. Все дела об ограблении связаны с вымогательством у Бэптиста Нанна пяти гиней[247]. Последние два пункта (кража леса и браконьерство) могут относиться к «черным», а могут и не относиться к ним, но они внесены в таблицу, так как в те же годы рассматривались ассизами или судами сопоставимого уровня. Наконец, это таблица данных о правонарушениях, а не о правонарушителях; некоторым из последних, например Уильяму Шортеру, были предъявлены обвинения в нескольких преступлениях.

Обращает на себя внимание одна особенность: очень большое количество правонарушений (более 60 %) совершены не против королевской привилегии в лесу[248], а против дворянства и знати из числа частных лиц. Вскоре мы изучим эту проблему. Но сначала нужно рассмотреть еще более сложный вопрос: кто были эти преступники? И на такой вопрос нельзя ответить, не уделив некоторого внимания техническим трудностям в восстановлении фактов.

Мы можем начать с предварительной таблицы, составленной на основе «сырых» (не подвергшихся пристальному рассмотрению историка) сведений о роде занятий или профессии. Из 120 человек, которым за указанный период были предъявлены обвинения или на которых донесли в связи с причастностью к преступлениям «черных» и с охотой на оленей, в 56 случаях невозможно определить, чем занимались эти люди. Для 64 человек удается установить такие данные.

Если бы эту выборку можно было считать репрезентативной, то она говорила бы примерно о таком составе: 50 % — работники; 21,5 % — городские и сельские ремесленники; 15,5 % — фермеры; около 8 % — торговцы; и 4,5 % — дворяне.

Правонарушители в Виндзорском лесу (1722–1724): установленные профессии{4}

Но перед нами неполные данные, способные ввести в серьезное заблуждение. Из двадцати четырех лиц, отнесенных к категории работников, сведения о шестнадцати — это сомнительные атрибуции, данные секретарем ассизов и относящиеся к эпизодам в Кэвершеме[249]. Тринадцать других атрибуций (в том числе шестеро работников и пятеро ремесленников) связаны с делом об одном нетипичном происшествии с участием баронета, сэра Чарльза Энглфилда, на окраине леса[250], и ни на одного из этих тринадцати человек не было подано жалоб за другие преступления «черных». Поэтому представляется более полезным провести различие между «закоренелыми черными» и простыми браконьерами, задержанными при схожих обстоятельствах. Власти предполагали, что около семидесяти из этих ста двадцати человек могли быть «черными». Их имена собрали Бэптист Нанн со своими информаторами или пастор Пауэр и передали государственному секретарю: они значатся (к сожалению, без указания рода занятий) в его книге приказов или в подробных отчетах о делах, находящихся в судебном производстве, которые время от времени составлял солиситор Казначейства. Установить можно лишь род занятий очень немногих из них: все официальные показания, доносы и даже обвинительные заключения в отношении этой основной группы «черных», по-видимому, утеряны[251]. Из указанных семидесяти человек профессии сорока семи остаются неизвестными. Из остальных:

Закоренелые виндзорские «черные»: род занятий

Состав такой «выборки» выглядит совсем по-другому. Но весьма вероятно, что эти цифры по-прежнему вводят в заблуждение, поскольку, обратившись к другим источникам, можно выдвинуть немало предположений относительно статуса многих из тех сорока семи, чьи профессии неизвестны. Такое исследование затруднительно и чревато ошибками; написание имен бессистемно, корона иногда выдавала ордера на неправильную фамилию или неправильное имя, между тем как у местных жителей нередко встречаются одинаковые имена и фамилии. Сыновей называли в честь отцов; у главного егеря Уильяма Лоруэна (или Лоуэна) был не только сын, но и брат по имени Уильям[252]. В Уинкфилде проживало несколько семей по фамилии Хэтч: «старшая ветвь этой семьи, — вспоминал Уилл Уотерсон, — с незапамятных времен владела крупным имением и хорошим доходом» в приходе[253]. Главой этой ветви в 1723 году был Томас Хэтч, регардер, человек, явно пользующийся благосклонностью лесных властей[254]. Но кроме того, некий Томас Хэтч из Уинкфилда был повешен как соучастник убийства молодого Майлза. Мы не знаем, кем приходились друг другу два Томаса[255], и можем лишь с трудом отличить их друг от друга (и, возможно, от других Томасов) в приходских записях. В дальнейшем исследовании я везде, где это было возможно, устанавливал личность на основе совпадения двух или более предположений. Там, где доказательств мало, я предупреждаю читателя.

Мы начнем с Брэя, района на северо-восточном краю леса. Одним из йоменов, которые фигурируют в таблицах выше, был Уильям Херринг. В 1718 году у него вышли неприятности из‑за того, что он травил благородного оленя борзой, в 1719 году о нем доложили солиситору Казначейства, в 1720‑м привлекли к ответственности за присвоение участка в два акра; кроме того, некий Уильям Херринг заплатил квит-ренту (фиксированный налог на землю фригольдеров) в размере 8 пенсов за арендуемую землю в соседнем Нью Виндзоре[256]. Рыбак в списке — это Уильям Терри: его задержали одним из первых, в Ньюгейтской тюрьме его дух был сломлен, и Нанн привлек Терри в качестве свидетеля обвинения. Рыбака следовало бы отнести к категории работников, однако Терри был по статусу по меньшей мере не ниже йомена. Между Мейденхедом и Виндзором располагалось несколько богатых частных рыбных промыслов; в 1712 году Терри унаследовал от своего отца (в сущности, как копигольд) право аренды рыбного хозяйства, принадлежащего корпорации Виндзора, с квит-рентой в размере 6 фунтов и 5 шиллингов в год и с вступительной платой в 20 фунтов[257]. Вероятно, именно Терри донес на Перримэна, также жителя Брэя, о чем сохранились записи в официальных документах:

Перримэн несколько лет назад, в сильный мороз, убил пару оленей. Около полутора лет назад он пожелал, чтобы Стедман и Терри привели своего знакомого на встречу с его людьми возле Нью Лодж для охоты на оленей, и советовал им, если Лоуэн и его люди станут мешать, стрелять в них из‑за деревьев и поджечь дом.

Вот еще несколько случаев охоты на оленей[258]. Джон Перримэн, один из тех, кто значится в таблицах как фермер, жил в Оукли Грин, между Брэем и Нью Виндзором. Его предали лесному суду в 1717 году за сооружение изгородей высотой в десять футов для защиты от благородных оленей, завезенных в Нью Лодж Уок[259]. Особая комиссия в Рединге предъявила ему обвинение в участии (вместе с тремя другими правонарушителями) в беспорядках и нападении на двух слуг лесника, но суд над ним неоднократно откладывался и, кажется, так и не состоялся. Несомненно, он сумел пустить в ход свое влияние (и, вероятно, деньги). Перримэн был зажиточным фермером — в записи возле его имени говорится, что его доход составлял 200 фунтов стерлингов в год, — и был связан очень высоким залоговым обязательством в размере 1000 фунтов (с двумя поручительствами по 500 фунтов)[260]. Должность управляющего поместья Брэй поочередно замещалась владельцами крупных поместий, и некий Джон Перримэн (предположительно, отец нашего героя или он сам) служил на этом посту в 1700 и 1715 годах[261].

Вместе с Перримэном предъявили обвинение в нападении на лесников и Роберту Хоторну, одному из тех, чьи профессии мы не установили. Предположительно, он фермерствовал по соседству с Перримэном и имел такие же причины негодовать из‑за оленей в Нью Лодж. Кроме того, известно, что состоятельный фермер по имени Роберт Хоторн служил управляющим поместья Брэй в 1699 и 1714 годах[262]. Он избежал ареста и на некоторое время оказался вне закона[263]. Из двух других лиц, названных в обвинительном заключении Особой комиссии в Рединге, остается неизвестным род занятий Джона Пламбриджа[264], а Джон Чэпмен, который раньше попадал в неприятности из‑за браконьерства, был «слугой», весьма вероятно — на ферме. Ему повезло меньше, чем его товарищам, и его сослали на каторгу[265]. Если мы предположим, что последние двое происходят из Брэя (что представляется возможным), то в этой группе у нас шесть человек: два крупных фермера, йомен, владелец рыбного хозяйства, слуга и один человек неизвестной нам профессии.

К югу от Брэя располагался Нью Виндзор: оттуда происходят двое работников из списка закоренелых «черных» браконьеров. Уильяму Аллоуэю и Джону Черчмэну было предъявлено обвинение в охоте с гончими на оленей в Большом парке Виндзора. Определение их рода занятий и даже принадлежности к приходу вызывает сомнения: эти люди с равным успехом могли быть йоменами, слугами или ремесленниками из Нью Виндзора[266]. Оттуда же происходил и один солидный йомен или фермер[267], а из Старого Виндзора — хозяин постоялого двора Уильям Харт, которого не обвиняли в том, что он «черный», но он все же попал в серьезные неприятности из‑за того, что разрешал «черным» выпивать в своем трактире. Привезенный в Лондон на допрос, он показал, что четверо мужчин, во главе с Уильямом Шортером, вместе с шестью или семью другими замаскированными всадниками пили у него на постоялом дворе 9 апреля, в тот день, «когда некоторые из них верхом на лошадях совершили нападение на дом Бэптиста Нанна». Свидетель поневоле, связанный залогом в размере 40 фунтов стерлингов, Харт был обязан явиться для дачи показаний; а чтобы еще больше укрепить его в этом намерении, на него подали в Сорокадневный суд за содержание непотребного дома под вывеской трактира «Лиса», где он «давал пристанище браконьерствующей, разгульной и буйной компании»[268]. Такой угрозы его средствам к существованию было достаточно, чтобы Харт явился в качестве свидетеля в Особую комиссию.

Несомненно, очаг самого закоренелого «черного» браконьерства находился в центральных и южных районах леса: в Уинкфилде, Уорфилде, Ист-Хэмпстеде, Уокингеме, Сандхерсте и по ту сторону границы (в окрестностях Бэгшота), в Суррее. Много подозреваемых происходят из Уокингема, но сведения о них ненадежны (в отсутствие относящейся к делу документации поместий и списков арендаторов). Глубоко замешаны в этой истории были четверо Шортеров: два Уильяма и два Роберта, отцы и сыновья. Уильяма Шортера — старшего часто называли «главарем» беркширских «черных». Рассказывали, что это был фермер из Уокингема, который владел землями фригольда, приносящими 80 фунтов в год, и получал еще 200 фунтов в год ренты, — очень состоятельный человек[269]. О его сыне ничего не известно, за исключением того, что он избежал ареста и оказался (как и его отец после побега) вне закона[270]. Из Уокингема также происходил войлочник Эдвард Кольер, приговоренный к высылке на каторгу за кражу «ручного» оленя[271], и Джордж Уинн, часовщик. Последний вместе с Шортером и Коллиером выступал на беркширских заседаниях судов квартальных (четвертных) сессий, чтобы дать показания на пастора Пауэра, причем стал единственным обвиняемым, оправданным Особой комиссией в Рединге. Томас Гамильтон (или Хэмблтон), фермер из Уорфилда, был обвинен в том, что вместе с несколькими жителями Уинкфилда убил оленя в лесу и отнес в дом Томаса Хэтча, где тушу освежевали; свою же собственную шкуру Гамильтон (или Хэмблтон) спас, перейдя на сторону обвинения. Он и Уильям Хэмблтон (надо полагать, что это родственники) предстали, как люди «из Уокингема», перед Сорокадневным судом в июле 1722 года за то, что выкопали и увезли груз дерна с «заповедных земель» в Бигшот Рейлз[272]. Роберты Шортеры, отец и сын (вероятно — брат и племянник Уильяма Шортера), возможно, были жителями Уокингема, состоявшими на службе у Томаса Солмса, лорда поместья Сандхерст; они побывали под судом в 1717 году за добычу дерна для лорда[273].

Уокингемцы часто действовали сообща с жителями из смежного прихода Уинкфилд. Сведения об этом приходе несколько полнее. Трое из четверых повешенных за убийство молодого Майлза были из Уинкфилда, и их похоронили вместе на церковном кладбище[274]. Все они, по-видимому, были довольно молоды, и у всех были молодые семьи: Джон Гилберт женился в 1718 году, Томас Хэтч и Леонард Торн — в 1716‑м. И Хэтч, и Торн, как выясняется, занимали приходские должности десятников в 1721 и 1720 годах соответственно[275]. На Хэтча подавали в суд за вырубку вереска в 1717 году; мы уже знаем, что он происходил из почтенного уинкфилдского семейства и что похитители оленей приходили к нему разделывать тушу. Четвертый приговоренный к повешению, Джон Хоторн, названный корсетным мастером, возможно, был откуда-то из окрестностей Уинкфилда[276]. В списках арендаторов Уинкфилда упомянуто имя Джона Хоторна, как и имена еще троих мужчин, совпадающие с именами закоренелых «черных»: Джон Купер, обвиняемый в разрушении плотин рыбных прудов в компании Шортера, но избежавший ареста; Питер Лоуренс, чья история почти не отличается от этой; и Джозеф Могнар, осужденный за кражу оленей в лесу и умерший в тюрьме[277]. Томас Стэнуэй или Стэнуорт, обвиняемый в убийстве Майлза и скрывшийся от ареста, мог быть помощником констебля в Уинкфилде в 1720 году[278]. Ричард Эттли, давший показания против своих товарищей, настолько реабилитировал себя перед властями, что в 1731 году стал попечителем бедняков Аскота (в приходе Уинкфилд)[279]. Томас Кларк был в 1722 году присяжным заседателем в поместном суде Саннингхилла близ Суинли Уок (а значит, вероятно — арендатором по обычаю)[280].

Род занятий еще двоих жителей прихода Уинкфилд можно определить точнее. Джон Пантер (или Пойнтер), несомненно, был крупным фермером. В 1719 году солиситору Казначейства донесли, что Пантер нанял людей, чтобы расчистить более двух акров земли от рощ и живых изгородей[281]. В 1718 году он состоял в Уинкфилде ризничим, а в 1722‑м служил помощником констебля; став свидетелем обвинения против своих сообщников, он избежал наказания, а в 1730 году дослужился до поста попечителя бедняков прихода. Он занимает видное место в «Списке Черных», составленном в мае 1723 года[282], как и Джеймс Барлоу, хотя преступления последнего имеют более сложную историю. Впервые он появляется в источниках во времена правления королевы Анны, выступая на стороне официальных властей. В 1708 году он был присяжным егерем Крэнборна, Старого Виндзора и Эгам Уокс; в 1713‑м (по-прежнему оставаясь егерем) Барлоу получил специальное разрешение на огораживание двух акров для собственного пользования на Аскотской пустоши[283]. Он поступил мудро, куя железо, пока горячо — пока светило солнце Стюартов, поскольку с восшествием на престол Ганноверской династии он одним из первых пал жертвой дележа должностей среди победителей. В апреле 1715 года у Барлоу отобрали должность егеря и передали ее не кому иному, как Бэптисту Нанну. В 1717 году бывший егерь, ставший теперь трактирщиком в Уинкфилде, попал под суд за постройку сарая для повозок на четырех поулах пустыря. Эти испытания поколебали его верность властям; в документах короны Барлоу поименован «якобитом», а его постоялый двор близ Крэнборна — «известным местом сборищ», где «черные» сходились, чтобы выпить. Он был обвинен (вместе с Уильямом Шортером и другими) в том, что срыл запруды двух частных рыбных прудов; а также, единственный из всех уинкфилдцев, — в подстрекательстве к мятежу, как произнесший слова: «Будь проклят король и его потомство. Надеюсь, вскоре у меня будет новый хозяин»[284]. Суд над Джеймсом Барлоу неоднократно откладывался, и корона, очевидно, не была уверена в обоснованности своего иска[285]. Но Нанн и судейские чиновники мстительно преследовали его и явно видели в этом егере, ставшем браконьером, одного из главарей «черных». В 1729 году обвинение все еще висело над ним[286].

Приход Уинкфилд на юго-западе соседствовал с Уорфилдом, а на западе с Бинфилдом. Некоторые люди, вероятно, возделывали землю в нескольких приходах. Бинфилд, довольно процветающий лесной приход (старый дом прославленного поэта Александра Поупа), кажется, не был сильно вовлечен в «черное» браконьерство[287]. Зато Уорфилд, малонаселенный пустынный приход с тяжелой глинистой почвой, видимо, являлся не менее беспокойным районом, чем Уинкфилд. В 1717 году в Уорфилде насчитывалось 109 домовладельцев (девять из них вдовы) и десять бедных семей (с «сертификатами» — официальными свидетельствами о бедности); по крайней мере четверо из домовладельцев могли принадлежать к числу «черных»[288]. Джонатан Кук, избежавший ареста по обвинению в убийстве оленей в Большом Парке, и Джонатан Кук, которого в 1718 году судили в лесном суде за вырубку дубов без лицензии на своей собственной земле, вероятно, одно и то же лицо[289]. Имена Джозефа Могнара, Питера Лоуренса и Джона Купера присутствуют в документах как Уинкфилда, так и Уорфилда. Томас Хэмблтон, возможно, также был фермером из Уорфилда. Имена ряда домовладельцев говорят о возможном родстве с другими обвиняемыми (Эллоуэй, Граут, Симмонс). Конечно, опасно слишком далеко заходить в догадках, однако похоже, что мы снова и снова встречаем людей, владеющих небольшими фермами на условиях фригольда или копигольда. Их владения иногда разбросаны в виде нескольких участков по разным приходам, примыкающим к вересковым пустошам и лесам с ценными общинными правами на пастбища и землю. Таким человеком является Джон Купер, возможно — Джон Купер из «черных», который в 1721 году после смерти отца получил два маленьких арендованных владения, Эвелинс и Хэнгерс Корнер; через год он уступил их другому арендатору. Если в приходских документах значится тот самый Питер Лоуренс, что известен нам как «черный», то он был ткачом из Уорфилда и имел два акра фригольда и два еще меньших участка в аренде по обычаю, с амбарами, конюшнями и фруктовым садом. Не может быть никаких сомнений в том, что Бэптист Нанн, тоже прихожанин из Уорфилда, 3 мая собрал в трактире «Белка» полный дом арестованных йоменов и сельских ремесленников, обладателей мелких земельных владений, очень похожих на описанные выше[290].

Так обстоит дело с Уорфилдом. Мы могли бы провести аналогичное обследование на материалах и других приходов, но это оказалось бы утомительным занятием. Впрочем, следует сказать еще о двух мужчинах из списка завзятых браконьеров. Ни о ком из упомянутых до сих пор людей в сохранившихся документах короны нет никаких сведений, которые подтверждали бы зловещие истории из газет о тщательно организованном братстве заговорщиков, о присягах, тайных знаках, «монархическом правительстве» и прочем. В якобитстве обвинили только одного Барлоу. Имеющиеся данные свидетельствуют скорее о неформальной организации, основанной на соседстве, родстве, общих причинах для недовольства и на дружеском общении за выпивкой[291]. Но случай Ричарда Феллоуза — это другое дело. Он жил в Доуни, недалеко от Мейденхеда, и, вероятно, был тем самым мясником «огромного роста», которого схватили 1 мая во время игры в крикет. Его также можно узнать в мейденхедском десятнике в 1721 году[292]. Мясник, конечно, должен был иметь отличные связи для торговли олениной; однако Феллоуз, по-видимому, был вовлечен в это дело по другим причинам. Его предали суду 18 мая по обвинению в «сговоре» с «черными» и в подстрекательстве к заговору. Напротив его имени и напротив фамилии Эдварда Стивенса, кузнеца, подковывающего лошадей, из Истхэмпстеда, стоит беглая запись: «подозрение в государственной измене»; но также отмечается, что, вербуя людей в «черные», Феллоуз «не упоминал» Претендента. Возможно, именно по этой причине суд над ним, как и над Барлоу, не раз откладывали и в конце концов передали на рассмотрение Бэкингемширских ассизов[293].

Более неожиданной персоной, которую можно было заподозрить в принадлежности к отъявленным «черным» браконьерам, был Чарльз Рэкетт, «эсквайр», из Холл Гроув в Уингеме близ Бэгшота. 18 мая государственный секретарь выдал ордер на арест его самого, его сына Майкла и двух его слуг[294]. Документы короны гласят: «Мистера Рэкетта, его сына, его слуг, лошадей и собак часто видели охотящимися и злонамеренно уничтожающими оленей в Виндзорском лесу, особенно в 1722 году…»[295] Однажды Томас Сойер, лесник Суинли Уок, видел, как они убили молодую лань. Он последовал за ними обратно в Холл Гроув, где застал сына Рэкетта, Майкла, с двумя их слугами за разделкой туши. Когда сторож захотел поговорить с Рэкеттом, тот «попросил свидетеля закрыть глаза на увиденное, предложив ему гинею»[296]. В официальных документах рядом с именем Рэкетта написано: «Якобит… с состоянием в 20 000 фунтов стерлингов»[297]. Похоже, что был задержан только один из Рэкеттов, вероятно, отец, которого 25 мая обязали явиться в суд под залог 500 фунтов[298]. Возможно, что его сын Майкл сбежал. В сообщении прессы высказано предположение, что скрывался от правосудия именно Рэкетт-отец; далее говорится, что некоторые из обвиняемых «черных» избежали ареста, и добавлено следующее: «среди них некий мистер Р., джентльмен с хорошим состоянием; говорят, что он зять знаменитого мистера П.»[299]. Так оно и было: Рэкетт, женатый на единокровной сестре Александра Поупа, был и его единоверцем-католиком. Холл Гроув находился недалеко от дома, где прошло детство Поупа, в Виндзорском лесу, и поэт поддерживал тесные отношения с семьей Рэкетт. Возможно, именно благодаря посредничеству Поупа солиситор Казначейства прекратил дело против Чарльза Рэкетта[300]. Но в 1720‑х годах было не так уж просто прикрыть дело. Без сомнения, потребовалось много денег (причем по двойной ставке, чтобы выкупить католика), а известно, что финансовое положение семьи так и не поправилось после какого-то удара, который обрушился на нее примерно в это время. Племянник Поупа, Майкл Рэкетт, скрылся за границей; может быть, ценой свободы отца стало объявление сына вне закона[301].

Двое из трех слуг в списке закоренелых браконьеров были людьми Рэкетта — Джеймс Годдард и Дэниел Легг. Их дела рассмотрели в упрощенном порядке, избавив от суда более высокого уровня[302]. И теперь мы видим, что предпринятое нами пристальное рассмотрение документов очень существенно уточняет прежние представления о социальном составе «черных», сложившиеся на основе такой статистики, которая оперирует не изученными должным образом данными о профессии. Двое работников в списке «закоренелых» идентифицированы сомнительно, а слуги там присутствуют как второстепенные участники группы, когда дворяне или фермеры охотятся со своими слугами. Хотя сорок семь из семидесяти человек в списке остаются лицами «неизвестного» рода занятий, можно сделать некоторые выводы об их социальном статусе. Так, к ним относятся родственники состоятельных людей (Майкл Рэкетт, Уильям Шортер — младший); лица, присутствие которых в списках арендаторов наводит на мысль о том, что они фермеры, йомены или ремесленники; те, за кого вносили слишком высокий залог, чтобы его мог выплатить простой работник; рыбак, который оказался хозяином рыболовного промысла; и люди, которые служили десятниками, управляющими поместий, членами поместных судов (Court Leet) или приходскими констеблями, — все эти должности обычно не доставались работникам или слугам. Несомненно, последние участвовали в охоте в качестве помощников или предпринимали собственные независимые вылазки за дичью, но не их действия больше всего тревожили власти. В любом случае столь жесткое разграничение социальных категорий, возможно, означает, что мы неправильно задаем вопрос лесному сообществу о нем самом. Списки арендных земель, завещания и данные обследований говорят о необычайной раздробленности землевладения: участки леса, издавна расчищенные под пашню, незаконно заселенные лесные земли, противоправно присвоенные чужие наделы, несколько десятков поулов, «отвоеванных» тут и там у леса. Работник вполне мог держать на условиях номинальной квит-ренты арендуемый участок, пасти в лесу немного скота, арендовать кусок земли в другом приходе. Слуга мог быть сыном йомена или ремесленника, готовым вскоре, в свою очередь, продолжить отцовское дело.

Это была страна йоменов, такая, какой изобразил бы ее Томас Харди[303]. И ядро «черных» браконьеров составляли средние слои лесного населения: немного из мелких дворян, больше — из состоятельных фермеров, еще больше из йоменов, из торговцев или ремесленников, и немного лесовиков победнее. А по описаниям правонарушений мы можем определить тех, кто им противостоял. Прежде всего, это были лесные чиновники и их союзники. «Черным» предъявляли обвинения в угрозах и вымогательстве денег («грабеже») у Бэптиста Нанна, а также в нападении на помощников егерей и на самих егерей. Другие преступления, на первый взгляд совершенные против частных лиц, могли оказаться направленными против представителей тех же лесных властей. Так, Эдварда Коллиера приговорили к отправке на каторгу за кражу «ручного» оленя у сэра Роберта Рича, но Рич при этом имел наследственное звание хранителя лесных угодий Беарвуд Уок. Барлоу, Шортера и еще пятерых обвинили в том, что они срыли плотину рыбного пруда в Уинкфилде, принадлежащего Эдмунду Хэлси, а Хэлси был рейнджером округа бейлифа Бэттлз. Шортер и с ним еще шестеро попали под суд за кражу ручной лани у Томаса Холлиера. Холлиер же, пока его не уволили в 1722 году, состоял младшим смотрителем Линчфорд Уок[304]. Роберту Шортеру было предъявлено обвинение в порче рыбных прудов виконта Кобхэма, констебля замка Виндзор.

Таковы обстоятельства семнадцати из представленных в таблице дел о преступлениях против частных лиц (см. выше, с. 115). Случаи Холлиера и Джеймса Барлоу (бывшего егеря, ставшего «черным») должны наталкивать на размышления. С фермерским сообществом конфликтовала не просто абстрактная лесная власть, а конкретные люди, живущие среди своих противников. Хотя Холлиера и уволили за халатность или за сговор с похитителями оленей, это не значит, что он был другом «черных». Он мог поддаться запугиванию, но в то же время пользовался своими привилегиями, так что его еще долго ненавидели даже после увольнения. Барлоу, с другой стороны, возможно, питал вражду к человеку, который заменил его (к Бэптисту Нанну), причем настолько свирепую, чтобы сделаться сообщником и пособником «черного» браконьерства.

В тех случаях, когда речь шла о привилегиях и льготах, обусловленных профессией или положением, а также при шантаже происходили ожесточенные распри, подробности которых никогда не удастся восстановить. Но кое-где остались зацепки. Часть лесного чиновничьего аппарата исстари составляла в лесу нечто вроде самовоспроизводящейся касты. Нанн был сыном лесничего; точно так же сыновья Ханнингтонов, Майлзов, Сойеров, Лоруэнов и Айронмонгеров приходили на место своих отцов. Эти семьи, без сомнения, пользовались доверием полковника Негуса, единственного реально действующего, а не просто занимающего синекуру должностного лица из благородного сословия. Других чиновников, по-видимому, смещали с каждой переменой в высшем руководстве или со сменой номинального рейнджера или хранителя отдельных лесных угодий. Основное ядро чиновников руководствовалось не столько идейными соображениями или чувством долга, сколько стремлением получать значительные выгоды.

Бумаги Сары, герцогини Мальборо, не являются надежным историческим источником. Лишенная монаршей милости в последние годы правления королевы Анны, она так и не вернула ее за всю свою долгую жизнь при двух правителях из Ганноверской династии; она терпеть не могла сэра Роберта Уолпола и, заявляя о какой-нибудь из своих многочисленных обид, давала волю фантазии. Но в одном из перечней ее жалоб есть отрывок, который заслуживает внимания. Герцогиня пришла в ярость из‑за того, что ее обложили местным земельным налогом на Виндзорский Малый парк, рейнджером которого она была (благодаря пожалованию времен своего фавора у королевы Анны), и изо всех сил старалась представить эту приятную и выгодную синекуру как дорого обходящуюся ей обязанность королевской службы. За нее она получала только пособие на сено, которого не хватало даже на жалованье лесникам. Она была сердита на Уолпола — тот пытался лишить ее и этого пособия, а затем, после того как несколько лет ее игнорировал, вдруг принялся подлизываться к ней: оказалось, что ему нужно занять 200 000 фунтов. «Какие бы выгоды ни извлекал такой знающий человек, как сэр Роберт, из своего собственного парка, — заметила она, — я нахожу свой парк в Бленейме очень обременительным в финансовом смысле»:

А в Виндзоре и того больше, потому что все младшие слуги считают, что он принадлежит королю и что они имеют право брать все, что могут… Что же касается оленей, то они принадлежат королю, и он может делать с ними все, что сэру Роберту заблагорассудится. Я не извлекаю из парка никакой пользы, разве что иногда могу поесть мяса мелких коровок валлийской породы, а коров у меня не больше, чем я позволяю иметь младшим лесникам, то есть на каждого по шесть… Я выложила кучу денег, что и называется быть хорошим арендатором, и никогда не опускалась так низко, чтобы предъявлять какие-либо счета, как делают другие вельможи в подобных случаях, за то, что делала для собственного удовлетворения[305].

Первый комментарий по этому поводу — это всего лишь доказательство от противного. «Черные», которые нападали на оленей в Большом парке Виндзора, Крэнборне, Нью Лодж, Бигшот Уок и Суинли Уок, не трогали Малый парк. Это наводит на мысль о том, что вполне вероятно (сколь ни возмутительно подобное утверждение), что Сара была хорошим рейнджером. Она не превратила свою должность в частную собственность, в отличие от рейнджеров и почетных хранителей других угодий, и не выжимала из нее все возможные доходы. Во-вторых, хотя Сара и ненадежна как источник, зато (что утешительно) лишена аристократического лицемерия. «Младшие слуги считают, что он принадлежит королю и что они имеют право брать все, что могут…»

Лесные власти следует рассматривать как особую группу по интересам, а не как верных слуг королевской особы, хотя в царствование Георга I королевская особа в основном отсутствовала в Англии. В 1717 году король Георг поехал пострелять в Суинли Уок не потому, что, изучив карты леса, он указал пальцем на конкретное место; нет, его туда препроводили. Занимавшиеся этим должностные лица преследовали свои собственные интересы. Известно, что несколько старых семейств егерей поднялись до статуса дворян и самостоятельных землевладельцев. Неграмотные отцы передавали свои полномочия из рук в руки собственным грамотным и хорошо обеспеченным сыновьям. Уилл Лоруэн, главный егерь и лесник Нью Лодж Уок, по первой из названных должностей распоряжался доходами от 600 до 1000 фунтов стерлингов в год, за счет которых приходилось содержать стаю гончих собак и штат конюхов; его сын Уильям был йоменом-загонщиком с жалованьем 80 фунтов стерлингов в год; его брат также состоял в лесном штате; некий Джордж Лоруэн какое-то время служил лесником в Сандхерст Уок. Лоруэн был также младшим смотрителем Нью Лодж Уок с жалованьем всего в 20 фунтов стерлингов в год, получая дополнительно 6 фунтов и 1 шиллинг в качестве «домоправителя» красивого охотничьего павильона[306]. Роберт Ханнингтон был помощником лесника Бигшот Рейлз (20 фунтов стерлингов в год), Августин Ханнингтон — старший — Сандхерст Уок, а Августин Ханнингтон — младший — Истхэмпстед Уок (20 фунтов в год), и он же был егерем по отстрелу хищников (9 ф. 2 ш. 6 п.); но по другим документам они числятся землевладельцами, и по крайней мере один из них поименован «джентльменом»[307]. Уильям Майлз был младшим смотрителем лесных массивов Олд Виндзор и Эгам (20 фунтов стерлингов), а его сын, которого убили, состоял на службе у бригадира Ханивуда, почетного смотрителя Олд Виндзор Уок[308]. Томас Сойер был помощником лесника Суинли Уок, а Джон Сойер — части Крэнборн Уок (с жалованьем по 20 фунтов каждый); но Джон Сойер, вероятно, также был тем самым атторнеем по имени Джон Сойер, который регулярно выступал в суде города Виндзора[309]. В те годы система распределения постов среди политических сторонников, возможно, не только приносила аристократам и генералам почетные должности рейнджеров и смотрителей, но и давала посты лесников (причем некоторые из них становились почти наследственными) дворянству, специалистам разных профессий и сыновьям лесных служащих, достигших этого статуса. Фактическую же лесную работу выполняли слуги.

При тогдашней системе материальных и нематериальных вознаграждений, связанных с той или иной должностью, и распределения постов не стоит пытаться установить, каков был доход того или иного лица. (Нас должен насторожить пример полковника Негуса, который в качестве заместителя и помощника лорда-хранителя в чине констебля получал смехотворное жалованье в 10 фунтов стерлингов в год; но к этому мы должны добавить несколько надбавок за его службу рейнджером трех разных лесных массивов; 800 фунтов в год за пост королевского конюшего; 260 фунтов в год за должности «авенера» и «маршала клерков», то есть отвечающего за поставку овса лошадям и ведающего приведением к присяге служащих конюшенного ведомства и выплатой жалованья всем его сотрудникам, — и это лишь начало списка всех его ролей[310].) Что касается младших лесников, то известно, что их дополнительные привилегии включали в себя пользование охотничьими домиками, часто с фруктовыми садами, огородами, пастбищами; плату за выдачу разрешений на отстрел оленей; крупные льготы на лесоматериалы[311]; продажу молодых веток на корм; а также использование влияния, сопутствующего должности. После трагедии с «черными» обычно покладистые регардеры на последних двух заседаниях суда Суанимота, проводившихся в Виндзорском лесу, вдруг проявили осторожную независимость. Они предали суду группу младших лесников за повал сухостоя без осмотра (то есть не имея лицензии и не уведомив регардера) и за слишком неуемную обрезку сучьев под видом заготовки молодых веток. Кроме того, присвоение оленей, найденных ранеными или случайно убитыми, «сделалось их пагубным обычаем». Старый охотник Уилл Лоруэн умер, и судьи с опозданием взялись за его сына, который унаследовал должность отца: сына привлекли за то, что он продолжал пользоваться участком, огороженным еще его отцом без разрешения лесного суда на Нью Лодж Уок, площадью не менее 150 акров, «в ущерб живущим по соседству с этими местами людям, которые имеют на них право общинного пользования»[312].

Приведя здесь эти обвинения, мы, вероятно, лишь приоткрываем завесу. Там, где не было такого жесткого и, вероятно, честного рейнджера, как Сара, бдительного и ограничивающего побочные доходы, мелкие лесные чиновники, по ее выражению, тянули с номинально королевских владений «все, что могут». А их высокопоставленные хозяева, как мы увидим, показывали им пример. И Бэптист Нанн, при всем своем рвении, возможно, руководствовался не только идейными и умозрительными мотивами, но и личными интересами. К 1723 году он сосредоточил у себя в руках должности егеря Олд Виндзор Уок (30 фунтов стерлингов в год) и заместителя председателя или секретаря, лесных судов (20 фунтов стерлингов в год). На второй должности он получал установленное вознаграждение за все виды деятельности, включая получение лицензий от выездного судьи на валку леса, вырубку молодых рощ и т. д. Люди, живущие в лесу, издавна жаловались на то, что чиновники, подчиненные выездному судье, взимают «непомерные сборы»[313], и нет никаких оснований предполагать, что XVIII век открыл здесь новую эпоху; и точно, Уилл Уотерсон вспоминал, что получение лицензий сопровождалось «как неприятностями, так и расходами»[314].

Больнее всего задевала лесовиков выдача (или продажа) лицензий по ордеру выездного судьи, разрешающих охоту на всю дичь в лесу, кроме оленей. Располагая такими ордерами, лондонские охотники, коммерсанты, юристы, армейские офицеры могли по выходным устраивать за городом модные выезды на охоту, в то время как местные фермеры и дворяне представали перед лесными судами за добычу дичи на своих собственных землях. В 1717 году даже Негус выразил протест по поводу многочисленности выданных таким образом ордеров[315]; но после того, как Нанн стал заместителем председателя суда, количество ордеров как на охоту, так и на вырубку леса, по-видимому, еще возросло. В 1725 году возмущенные регардеры заявили, что нехватка дичи в лесу вызвана «главным образом множеством людей, которые слишком часто охотятся и стреляют… оправдываясь наличием лицензий». И какую бы выгоду Нанн ни извлекал из этих сделок, вдобавок к этому мы можем достаточно определенно и документально подтвердить один его дополнительный прибыток, связанный с занимаемой должностью: каждый год, начиная с 1720-го, он получал специальное разрешение на изъятие для «собственного надлежащего использования» десятков тысяч брикетов торфа и дерна в Саннингхилле, возле Суинли Уок. Следовательно, этому весьма влиятельному чиновнику разрешалось вывозить тот самый дерн, из‑за которого десятилетиями тянулся конфликт, шел дорогостоящий и безрезультатный процесс в Казначействе и за добычу которого судили людей из Уинкфилда и Уокингема, — причем забирать его позволялось не в пользу короля, а для своей выгоды[316].

Лесные фермеры и лесные власти столкнулись друг с другом как группы с резко противоположными интересами. Было бы легко объяснить «черное» браконьерство в Беркшире своего рода реакцией на некий (недоказуемый) демографический кризис, вызвавший резкий рост потребностей в ресурсах леса. Но никаких убедительных доказательств возникновения такого кризиса — демографического, экологического или аграрного — не существует. Фермеры и лесные чиновники многие десятилетия сосуществовали друг с другом в состоянии непрерывного конфликта, и это продолжалось еще не один десяток лет. То, что выглядит как кризис, представляло собой конфликт в самом широком политическом смысле этого слова. С восшествием на престол Ганноверской династии фактическое присутствие монарха в лесу кончилось, и тем самым усилилось влияние тех дворян и чиновников, чья власть исходила от короны. Нарушенное таким образом равновесие, несомненно, восстановилось бы само собой после одного или двух бурных конфликтных эпизодов, если бы Нанну и его коллегам не удалось привлечь на свою сторону очень могущественную поддержку Таунсенда, Уолпола, а также суда и армии. В этом смысле «кризис», вызванный внутренними обстоятельствами, сложившимися в лесу, усугубился из‑за политического вмешательства извне. Спор шел не о землепользовании, а о том, кто пользуется имеющейся землей: то есть о власти и праве собственности. В Малом и Большом парках Виндзора хватало места для всех оленей и для дичи, которые могли понадобиться королю и двору; корона не была сколько-нибудь серьезно заинтересована в использовании древесины королевских лесов в качестве источника дохода[317]; в остальной части лесной зоны хватало места для населявших ее фермеров, кирпичников, мастеров обжига извести, каменщиков, изготовителей плетеных изгородей и ремесленников. Лесные власти, расширяя и возрождая феодальные права на лесопользование — а в сущности, претензии на приоритет «экономики оленей» над экономикой местных жителей, — использовали оленей как ширму, за которой продвигали свои собственные интересы.

Чувство обиды одного фермера из Уинкфилда, пережившего эпизод с «черными», все еще живо в отрывке, который он написал более тридцати лет спустя. Осудив несправедливость лесных законов, он продолжал:

Никто не страдает больше, чем те, кто кормит дичь[318], и, будь это в их власти, они бы ее охраняли. Но если тот, кто не делает ни того ни другого, имеет лицензию на убийство и уничтожение [лицензию от выездного судьи], то мне, хотя я делаю и то и другое, едва разрешается держать ружье в доме; если лесник или егерь, одетый в ливрею своего хозяина, может безнаказанно прийти на мою землю, ломать мои изгороди, топтать мою пшеницу, в то время как я, неся такой ущерб, боюсь, как бы не проведали, что у меня в доме имеется хоть одна добытая птица, — то я знаю чувство обиды и знаю, как мстить за это, что известно каждому фермеру, так же как и мне; и вот истинная причина того, почему во всех лесах так мало дичи и из‑за чего, вероятно, некоторые упрямые люди позволяют себе недопустимую вольность убивать оленей, которые являются собственностью короля и которых поэтому ни в коем случае нельзя трогать[319].

Это голос Уилла Уотерсона, школьного учителя и викария из Уинкфилда. Он писал эти строки, когда ему было уже за семьдесят, и до того увлекся, что почти забыл, что он не столько фермер, сколько священник. Вряд ли нам когда-нибудь удастся яснее расслышать голос кого-то из «черных» в его собственную защиту.

Почему Уолпол и Таунсенд так заинтересовались лесом? Почему правительство так решительно вмешалось в этот местный конфликт? Отчасти ответ кроется в большой политике того времени (и в страхе перед якобитством); будет удобнее обсудить эти проблемы позже[320]. В остальном причина может проясниться, если мы рассмотрим некоторые преступления против частных собственников, совершенные «черными».

Некоторые из этих преступлений, как мы уже отмечали, совершались в отношении частных лиц, которые при этом, будучи номинальными и почетными смотрителями или рейнджерами, входили в иерархию лесных властей. Шестнадцать человек из тех, кому было предъявлено обвинение в охоте на оленей в частных парках, были обвинены в участии в двух массовых нападениях на новый олений парк графа Кадогана в Коушеме (или Кавершеме) близ Рединга, прямо на противоположном от леса берегу Темзы. Парк подвергся налету вооруженных всадников 1 января, а затем снова в июле 1722 года, причем убили шестнадцать ланей. Уильям Кадоган был, как и виконт Кобхэм (комендант замка), выдающимся военным авантюристом, царедворцем и политиком, одним из истинных победителей в войнах Мальборо[321], по окончании которых он оказался вторым по старшинству военачальником после самого герцога. Почести следовали одна за другой. Благодаря владению немецким языком и знанию ганноверской политики Кадоган сделался фаворитом короля. В 1716 году он был пожалован титулом барона Кадогана Редингского, в 1718‑м — графским титулом, а в 1722‑м, после смерти Мальборо, стал, по существу (хотя и не по званию), главнокомандующим вооруженными силами. Когда же король в 1723 году ездил в Ганновер, то Кадоган входил в число влиятельных членов регентского совета (лордов-судей).

Кадоган купил поместье в Кавершеме, где снес старую усадьбу и построил свой собственный вариант дворца Бленейм[322]. Во владении площадью чуть более 1000 акров около половины территории было отведено под сады, лужайки, леса и большой олений парк, занимавший 240 акров. Терраса перед домом простиралась на четверть мили; высадили широкие аллеи и проложили просеки; появились каналы и бассейны, где развели рыбу; в садах расставили скульптуры, обелиски, урны и «вазы» стоимостью 3987 фунтов стерлингов; были тут и фазанья ферма, и зверинец, и вольер для перепелок. Работы завершились в 1723 году, но в предыдущие два года они, наверное, шли полным ходом. Свидетельств не сохранилось, но маловероятно, чтобы такое обширное преображение ландшафта могло осуществиться без выселения крестьян из их домов и без лишения фермеров традиционных прав на выпас скота.

В любом случае олений парк графа Кадогана, каналы для рыбной ловли и обелиски не могли полюбиться местным жителям, на которых это владение внезапно опустилось с небес, чем-то напоминая Гулливеров летающий остров Лапута. Не удалось Кадогану и расположить к себе горожан из Рединга, на противоположном берегу Темзы. Этот городок представлял собой открытый избирательный округ, насчитывавший около 600 избирателей, который граф попытался, но не сумел прибрать к рукам. Граждане явно отождествляли его со сторонниками Ганноверской династии: на выборах 1714–1715 годов он не смог обеспечить себе место в парламенте перед лицом толп, протестовавших под лозунгами «Нет Ганноверу, нет Кадогану» и «Долой иностранное правительство!». Его брат, полковник Чарльз Кадоган, получил это место в 1716 году, но снова потерял его после ожесточенного конфликта в 1722‑м. Приверженец тори, упоминавшийся выше доктор Стратфорд, писал Роберту Харли[323]:

Рединг оказался самым достойным городом из всех, о которых я когда-либо слышал. Они закрыли свои двери перед братом Кадогана и еще одним человеком, пришедшим с ним, и заявили, что, даже если придется голодать, их не подкупят на этих выборах. Они послали за двумя соседними джентльменами с просьбой прибыть туда, и пришлось изрядно потрудиться, чтобы уговорить их выставить свои кандидатуры, хотя их должны были выбрать gratis [бесплатно].

После того как семья Кадогана понесла такое поражение, город оказался переполнен его солдатами. Появление судоходных водоемов в графском парке никак не способствовало улучшению состояния Уотри Лейн, единственной дороги из Кавершема в Рединг и важной торговой трассы, затопляемой и непроходимой в течение многих недель в году. Кадоган обещал осушить и починить эту дорогу, если округ изберет в парламент его брата. Но избирателям он предоставил выполнять данную работу на средства общественной подписки (куда граф не внес ни пенни) и выделить их собственный гравий, рабочую силу и повозки. Большая политика умела забраться в карман к народу[324].

Где-то в этой истории о том, как чужак и непопулярный авантюрист — ирландский грубиян с бычьей шеей[325] — хвастливо перекраивал местность, привычную ее жителям, можно обнаружить причины, по которым «черные» в январе и июле 1722 года целой толпой вторгались в его парк. Говорили, что Роберт Шортер участвовал в нападении, и ясно, что преступники вышли из нескольких лесных приходов. Другое нападение на частный парк носило гораздо более локальный характер; вероятно, оно вообще крайне нетипично для «черных» (в самом деле, никого из его участников не обвиняли в принадлежности к «черным»), но поскольку до нас дошли письменные показания и материалы допросов, относящиеся к этой истории (в отличие от всех других эпизодов), мы должны добыть из него всю возможную информацию. В ней как минимум содержатся сведения о том, как была организована одна экспедиция за оленями.

17 декабря 1722 года, когда в других частях леса «черное» браконьерство было в самом разгаре, одиннадцать человек (при содействии двух «пособников») убили лань в парке миссис Энн Райт из Энглфилда и унесли тушу прочь, сломав ворота парка, чтобы ее вытащить. Энглфилд находился у западной окраины леса, далеко за его пределами. Энн Райт была дочерью (а впоследствии и наследницей) лорда Фрэнсиса Паулетта, старшего сына пятого маркиза Винчестера; она вышла замуж за преподобного Натана Райта, второго сына сэра Натана Райта, лорда-хранителя Большой государственной печати, и принесла в приданое это поместье с его старинным оленьим парком. Но у миссис Райт был сосед, который считал, что имеет наследственные права на оленей гораздо более древние, чем у нее.

Сэр Фрэнсис Энглфилд был одним из главных аристократических сторонников королевы Марии, католиком и обладателем обширных владений. После восшествия на престол Елизаветы он бежал за границу, был объявлен вне закона, обвинен в государственной измене, а в 1585 году его поместья и земли были конфискованы короной и пожалованы сэру Фрэнсису Уолсингему. Но главной жемчужиной, вокруг которой размещались многие другие его владения, было поместье Энглфилд, находившееся в собственности семьи свыше 780 лет. Предвидя лишение гражданских и имущественных прав за государственную измену, сэр Фрэнсис Энглфилд принял меры предосторожности и передал эту недвижимость своему племяннику — с оговоркой, согласно которой это пожалование аннулировалось при вручении им племяннику золотого кольца. После затяжного спора в судах королева приняла специальное положение, подтвердившее, что сэр Фрэнсис лишен прав, вручила племяннику свое собственное золотое кольцо и захватила имущество. Но в следующее царствование очередной Энглфилд (сын племянника сэра Фрэнсиса) жил на границе поместья, владея небольшой земельной собственностью и древними правами на рыбную ловлю; и там эта семья упрямых католиков оставалась в течение следующих двух столетий, не спуская глаз с земель своих предков.

Ко времени сэра Чарльза Энглфилда, в 1723 году, позади осталось 150 лет обид и горестей и более 900 лет наследственного права на владение. Сэр Чарльз предстает как баронет из захолустья, преданный старой вере и верный если не своей жене, то любовнице, «особе безо всякой репутации» по имени Маргарет Бай, у которой «было несколько бастардов, 4 из которых родились в [его] доме в Энглфилде». Он развлекался тем, что воевал в судах с узурпаторами фамильного поместья. В сентябре 1722 года Энн Райт запретила сэру Чарльзу травить дичь собаками и ставить ловушки в Энглфилд Парке. Примерно в это время Джон Кэннон, местный кузнец, зашел к сэру Чарльзу и застал его в дурном расположении духа из‑за миссис Райт: он сказал, что «наймет несколько хороших честных парней, чтобы они истребили ее оленей». Тогда Кэннон сказал, что знает таких парней, а сэр Чарльз ответил, что их ждет по полгинеи. Кэннон собрал хорошую компанию, в основном из окрестностей: из Тайлхерста, Салхэмпстеда, Тила, а еще один, тоже кузнец, явился из далекого Ньюбери. У них было три ружья (одно позаимствовали у плотника), две собаки, дубины с железным наконечником, два охотничьих ножа, порох и дробь. Они добыли оленей, вынесли добычу через сломанные ворота парка и доставили в Бергфилд Милл (где, вероятно, продали ее неизвестному торговцу дичью). Семеро из них сошлись позже в пивной, получили по два шиллинга каждый в качестве доли от продажи оленей, а затем отправились в дом Джона Кэннона, где и выпили за здоровье сэра Чарльза на деньги сэра Чарльза.

Но кто-то проявил неосторожность, и через некоторое время Джон Кэннон очутился в роли обвиняемого перед ассизами (выездным судом присяжных). Сэр Чарльз выделил пять гиней на его защиту и пообещал добиться помилования, если его признают виновным, — при условии что он будет помалкивать. Кэннон, которому грозила высылка на каторгу и который, видимо, сумел оценить вероятность того, чтобы какой-то мелкий сквайр-католик добился помилования от Уолпола, перешел на сторону обвинения и дал показания против сообщников. Кончилось тем, что сэр Чарльз сам оказался под угрозой судебного преследования со стороны ассизов — безутешным, в окружении руин фамильной гордости: «Сэр Чарльз, — заверил миссис Райт его поверенный, — не может, в соответствии со своей честью, согласиться написать что-либо, что может показаться… оправданием в деянии, в котором он совершенно неповинен»; «Сэр Чарльз… не питает неприязни или злобы ни к ней, ни к ее близким…». Он надеялся, что миссис Райт примет это заверение, а большего она не могла бы ожидать ни от одного джентльмена[326].

Среди тех, кто участвовал в нападении на Энглфилд Парк, были два кузнеца, два плотника, мельник, мельничный мастер, четверо работников и двое слуг с местного постоялого двора. История такого рода с тем же успехом могла бы произойти на пятьдесят лет раньше или на пятьдесят лет позже; сэру Чарльзу не повезло, что она совпала с расцветом «черного» браконьерства. Но еще ряд преступлений против частных собственников оказалось невозможно (в отсутствие записей о возбужденных по ним уголовных делах) включить в таблицу правонарушений. Во-первых, было зафиксировано несколько случаев разрушения насыпей рыбоводных прудов и кражи рыбы (преступление, за которое по Черному акту устанавливалась смертная казнь). Очевидно, что такие действия, как и нападения на оленей, носили характер возмездия — то был способ наказания хозяев. В Уинкфилде владельцы поместья, судя по всему, сооружали новые пруды для разведения рыбы в старых карьерах и торфяных выработках; и, может быть, из‑за этого — как и из‑за создания помпезных ландшафтных парков, последнего крика моды среди дворянства, — затоплялись общинные земли и уничтожалась ценная собственность общинников[327].

Есть и другие отрывочные сведения из Беркшира и других графств, которые наводят на мысль, что подобные набеги на рыбные пруды были не просто обычным браконьерством, а проявлением серьезной борьбы за традиционные права на рыбный промысел. В 1725 году Джонас Лоу, брадобрей и ткач из Ньюбери, был обвинен судом ассизов в поджоге рыбного садка и поломке плетеных корзин для ловли рыбы у одного местного рыбака, который приобрел права на «Пруд Старого Стюарда». Лоу явно чувствовал, что правда на его стороне, и пригрозил: если его вынудят покинуть страну, он позаботится, чтобы те, кто стал причиной этого, «не дожили до ста лет». За границей Хэмпшира были разрушены дамбы рыбоводных прудов сэра Энтони Стерта, а еще в одном случае, связанном с правами на рыбную ловлю, нарушитель из Крондолла сопротивлялся аресту со словами: «У них нет права выдавать такие ордера, и я не буду подчиняться ни их ордеру, ни ордеру короля Георга»[328].

Во-вторых, произошел ряд нападений на владения, расположенные (как Энглфилд Парк) возле опушки леса. В случае с парком графа Аррана близ Бэгшота мы видим открытый браконьерский вызов. После налета на Бэгшот Парк «черные» отправили графу письмо, в котором заявили, «что поскольку его лесники или слуги застрелили у них двух или трех самых ценных собак, то они в подходящее время сведут с ним счеты и разнесут весь парк, а от дома не оставят камня на камне»[329]. Ограбили парк лорда Стауэлла в Олдермастоне, оставив на заборе «дерзкое» письмо, а один человек был признан виновным в попытке поджечь дом лорда[330]. Сообщалось также об инцидентах с участием «черных» в крайнем северо-восточном углу Хэмпшира, к югу от границы с Беркширом (в Брэмсхилле, Хекфилде, Маттингли, Хартли Роу и Стратфилд Сэй), а также в Догмерсфилде и Крондолле, недалеко от Фарнхэма.

«Черное» браконьерство в этих местах было настолько давним и укоренившимся, что, возможно, именно здесь (как и в Фарнхэме, в графстве Суррей) впервые появились «черные», а жители Виндзорского леса взяли с них пример[331]. Здесь, несомненно, было место контактов и связи между жителями Хэмпшира и Виндзора, и когда последние оказались разбиты, некоторые из разбойников ушли в Хэмпшир через этот округ. Таким образом, события на северо-восточной окраине Хэмпшира в равной степени принадлежат истории обоих графств, однако удобнее всего рассмотреть их здесь.

Наша первая информация о событиях в этих местах почерпнута из двух писем от хэмпширских мировых судей к сэру Джону Коупу из Брэмсхилла, на границе с Беркширом. Сэр Джон, член парламента от Тэвистока (а впоследствии от графства Хэмпшир), был к рассматриваемому времени человеком Уолпола. В одном из писем к нему, от октября 1722 года, шла речь о смерти в Винчестерской тюрьме Джона Неллиера, плотника из Хартли Роу, содержавшегося там как «черный» браконьер. Упоминание про «Ваш билль о краже оленей» подразумевает, что Коуп уже выступал в Вестминстере за ужесточение законодательства. Второе письмо к Коупу, от Х. Фокскрофта из Кэлкот Парка близ Рединга, гласит: «На прошлой неделе сэр Энтони Стерт велел арестовать Идса, мясника из Хартли Роу, в то время, когда тот незаконно вторгся, чтобы срыть дамбу его рыбного пруда и ограбить его». Исполнить приказ послали двух бейлифов, но Идса сразу же отбили двое хорошо известных похитителей оленей из Маттингли и Хартли Роу, которые «бесчеловечно» поколотили при этом одного из бейлифов. Были выданы ордера на арест этих спасителей, «но безрезультатно; если бы мы их взяли, то их бы обязательно отбили: от наших поручений мало толку без помощи правительства. Мы скоро обнаружим, что похитители оленей совсем обнаглели, если не сможем получить от короля прокламацию с объявлением награды и прощения…»[332].

Фокскрофт добавил, что в город едет «мистер Питт». Можно предполагать, что это был «губернатор» Томас Питт[333], чьи многочисленные владения включали в себя парк Своллоуфилд, лежавший по беркширскую сторону границы прямо в лесу. На этот парк совершили нападение, причем взломали шлюзы рыбных тоней Питта на реке Лодден. Парк его родственника Джорджа Питта в Стратфилд Сей, или Стратфордси, также был «разграблен»[334]. Эти набеги происходили в 1723 году, причем несколько из них после принятия Черного акта. Между тем рвение сэра Джона Коупа в борьбе с «черными» привлекло их внимание, и они выразили свою злобу, устроив «опустошение» на его землях в Брамсхилле — вырубили посадки молодых дубов стоимостью 500 фунтов стерлингов. (Может быть, такое «опустошение» фактически представляло собой отсроченную месть за причастность Коупа к аресту плотника Джона Неллиера, который умер в Винчестерской тюрьме.) Ни одна из репрессивных мер 1723 года не успокоила этот район, и инциденты продолжались в течение нескольких лет. В марте 1724 года Коуп получил еще одно (весьма примечательное) письмо, на сей раз от Эллиса Сент-Джона, мирового судьи Догмерсфилда. Поводом послужила отсрочка приговора некоему Эдварду Тернеру — он считался «черным», входил в «Крондоллскую банду» и был осужден за конокрадство ассизами в Рединге:

Я только и слышу, что об отсрочке Тернеру… Это сильно встревожило моих соседей, тем более что Ричард Терри, этот отец порока, заявляет, что тот не будет предан смерти, а скоро вернется домой, и чего нам тогда ожидать, кроме смертоубийства или горящих домов? — в первом, я полностью уверен, он уже был повинен…

Как вы знаете, Ричард Терри известен тем, что держит борзых, радеет за своих людей Тернера и Кемпа и выражал открытое неповиновение нашим приказам и презрение к нашей власти, когда мы вызвали его предстать перед нами, чтобы он объяснил, по какой причине штраф в пять фунтов не должен быть наложен на него за убийство зайца в воскресенье; я не против милосердия, когда его заслуживают, но этот парень — худший из людей…

Вы окажете услугу своему краю, если намекнете о данном деле мистеру Уолполу, ибо, если такие негодяи будут оставаться безнаказанными, то что делать нам, бедным судьям? Что ж, или выгораживайте их и давайте им оленину, когда пожелают, или сложим наше оружие и последуем за ними. Сообщение об этой отсрочке уже возымело неблагоприятные последствия, потому что в понедельник вечером у вашего арендатора Саута взломали конюшню, и он лишился лошади, а во вторник вечером конюшню при почтовом отделении в Хартли Роу постигла та же участь, и из нее пропало пять очень хороших лошадей. Так что, сэр Джон, теперь должна прийти ваша очередь…[335].

Так или иначе, а переход от браконьерской охоты на оленей к конокрадству говорит об усилении беспорядков.

На первый взгляд эти инциденты легко распадаются на категории, которые не требуют особых объяснений: браконьерство, тяжкие преступления. Плотник, фермер, колесный мастер и «Морн, который держит трактир „Ворон“ в Хуке», были обличены как «черные»[336]. Но нельзя понять характер исторического эпизода с первого беглого взгляда. Давайте попробуем вглядеться поближе. Кем, например, был Ричард Терри, «отец порока»?

Новость о том, что это не кто иной, как бывший хозяин поместья Догмерсфилд, ошеломляет. Семья лорда жила там, обладая феодальной властью, по крайней мере с 1630 года[337]; несколько ее членов преуспели в Лондоне и вернулись с деньгами в поместье[338]; из других документов следует, что в начале XVIII века Терри владели обширными землями в северном Хэмпшире и южном Беркшире, однако к 1722 году Ричард Терри явно попал в серьезные финансовые затруднения[339]. Но был ли он стеснен в средствах или нет, вряд ли ему понравилось, что от него потребовали заплатить штраф в 5 фунтов за то, что как-то в воскресенье он травил зайца на землях своих предков. К тому же оштрафовал его судья, который был выскочкой и финансовым хищником и скупал у Терри их феодальные владения. Богатство судьи Эллиса Сент-Джона, звавшегося от рождения Эллисом Мьюзом, выросло, как гигантский гриб после дождя. В первом браке с Фрэнсис Сент-Джон он приобрел кое-какую собственность и новую фамилию, во втором, с Мартой Гудьер, он получил гораздо больше, чем в первом, а в 1723 году ему еще предстояло снова жениться и приобрести еще больше имущества. Во втором браке он получил в собственность два поместья в Виндзорском лесу (Баркхэм и Финчхэмпстед в Уэст Корте), а также земли в полудюжине других приходов. Он был настолько уверен в своем положении, что даже затевал тяжбы против лесных чиновников[340], пока «черные» самым доходчивым образом не убедили его встать на сторону властей. Вторая жена, Марта Гудьер, принесла Сент-Джону много земли в Догмерсфилде и некоторую долю поместья Терри. Он неуклонно скупал дополнительные участки земли, выдавал закладные и отказывал в праве их выкупа, чтобы прибрать к рукам копигольды, а также проводил агрессивную политику огораживаний и выселения арендаторов по обычаю с общинных земель. Эта политика, столь же энергично продолженная его сыном, привела к превращению Догмерсфилда в «погибшую деревню»[341]. Попутно Сент-Джон, кажется, заставил одну семью арендаторов по обычаю превратиться в очень активных «черных» браконьеров[342]. Примерно между 1721 годом и декабрем 1723‑го Терри перестали появляться в документах как владельцы поместья, а Эллис Сент-Джон (сначала через свою жену Марту) вступил в его владение[343].

На примере истории Ричарда Терри и сэра Чарльза Энглфилда начинает формироваться еще одна гипотеза относительно характера виндзорских «черных». Нам, по-видимому, удалось бегло взглянуть на приходящий в упадок класс джентри и йоменов[344] и на их пришлых конкурентов с большими деньгами и влиянием, без колебаний использующих и то и другое. Источником богатства Эллиса Сент-Джона стало колесо фортуны (в его случае — цепочка смертей и наследований). Райты из Энглфилда имели связи со знатью и при дворе; они предпринимали те же энергичные меры, что и Сент-Джон в Догмерсфилде, освобождая своих копигольдеров от обязательных выплат и тем самым лишая их прав на пустоши и общинные земли[345]. Новоявленные феодальные сеньоры обнаружили, что древние манориальные права, сами по себе не представляющие особой ценности, можно с помощью ловких юристов обменять на земли, парки, деньги. Но для этого требовались две предпосылки: во-первых, бездушное пренебрежение традиционными обычаями и мнением соседского сообщества, а во-вторых, источники богатства, внешние по отношению к местной аграрной экономике и позволяющие оплачивать услуги адвокатов, приобретать (при необходимости) влияние при дворе, сосредоточивать в руках земли и права на владение недвижимостью, выдавать закладные, использовать финансовые трудности соседей в собственных интересах.

Что касается первой из названных предпосылок, то испытывать угрызения совести по такому поводу могли бы разве что Терри и Энглфилд. Что же до второй, то аграрная экономика лесной зоны и северо-восточной окраины Хэмпшира производит впечатление скорее традиционного хозяйства, чем ориентированной на рынок капиталистической экономики. Арендная плата по обычаю была смехотворной, а плата за лизгольд[346] — умеренной[347]; даже новые захватчики поместий в этот период XVIII века не выступали в обличье лендлордов, настроенных вводить хозяйственные усовершенствования, — они лишь стремились приобрести статус и солидную загородную резиденцию с рыбными прудами, оленьими парками, вазами и обелисками. Для этого они должны были, в первую очередь, привлекать деньги извне. И именно это, как кажется, объединяет всех тех, кого «черные» выбирали объектом своих враждебных действий.

Некоторые из таких людей зарабатывали в финансовой и торговой сфере, вкладывая деньги в свои новые поместья, другие разбогатели благодаря успешной карьере при дворе и в армии. К Догмерсфилду примыкало поместье Хекфилд; «черные» навестили рыбные пруды его владельца, сэра Энтони Стерта. Стерт был сыном лондонского торговца мукой и уполномоченного по акцизам, а сам обзавелся придворной синекурой королевского камергера[348]. Их соседом в Брэмсхилле был сэр Джон Коуп, член парламента, сын одного из директоров Банка Англии и сам директор в течение многих лет; его сын, Моноу Коуп, также был членом парламента[349]. В самом лесу высшие должностные лица и титулованные хранители, конечно, по определению принадлежали к власть имущим. Негус, Кобхэм и Кадоган были очень близки ко двору и правительству[350]. Бригадный генерал Филип Ханивуд отличился в глазах вигов в 1710 году, когда был лишен полка за то, что пил за «проклятие и свержение» правительства Харли; его вознаградили должностью хранителя Олд Виндзор Уок и камер-юнкерским жалованьем в 500 фунтов в год[351]. Сэр Роберт Рич, хранитель Беарвуд Уок, за кражу чьего «ручного» оленя приговорили к высылке на каторгу Эдварда Кольера, был еще одним из офицеров Мальборо и навлек на себя такую же опалу при королеве Анне; в 1720‑х годах он был надежным членом парламента от вигов и занимал синекуру при дворе принца Уэльского[352].

Не все владения, на которые нападали «черные», принадлежали придворным вигам и богачам. Один или двое помещиков были придворными предыдущего царствования, прочно закрепившимися во владениях, прилегающих к лесу: лорд Стауэлл из Олдермастона[353] и граф Арран из Бэгшот Парка. Арран приходился братом герцогу Ормонду, который служил Претенденту; и сам Арран, как теперь выясняется, был «теневым» якобитским главнокомандующим в Англии (этот факт ставит под сомнение утверждения о том, что «черные» были заговорщиками-якобитами)[354]. Гораздо вероятнее, что лесные фермеры страшно негодовали на то, что, благодаря королевскому фавору или расположению министров, создавалось все больше парков, в нарушение прерогатив местного населения, причем права новых собственников на эти парки — на что намекал Уилл Уотерсон — часто бывали сомнительными. Пока лесовики возделывали свои поля и спорили за возможность добывать дерн, огромные территории вокруг них переходили из рук в руки в качестве ставок в политических и финансовых играх, а роскошные резиденции счастливчиков — графа Ранелага, герцогов Сент-Олбанс — становились угрозой их скудному хозяйству. Бэгшот Парк был недавним творением, подарком короля Якова II своему придворному, полковнику Джеймсу Грэхему. Грэхем в 1699 году передал это пожалование сэру Эдварду Сеймуру за 2500 фунтов, а тот, в свою очередь, уступил его в 1704 году за ту же сумму генеральному казначею графу Ранелагу, чьего влияния при дворе было достаточно, чтобы обеспечить дополнительный срок возвратного перехода (длиной в три жизни), после чего он смог продать пожалование с прибылью графу Аррану[355]. Такие головокружительные сделки не могли вызывать ничего, кроме недовольства со стороны населения лесных районов, независимо от того, по чьей милости — вигов или тори — возникло пожалование.

Лучшей иллюстрацией вторжения в лес власти денег и фавора служит история «губернатора» Томаса Питта из Своллоуфилда. Дед Уильяма Питта, Томас Питт, был хрестоматийным набобом. Сколотив огромное состояние в качестве ост-индского «пирата» (то есть контрабандиста или коммерсанта, торгующего вне монополии Ост-Индской компании), он вернулся в Англию, скупил Старый Сарум, заключил сделку с Ост-Индской компанией, заработал еще больше денег в Индии, стал губернатором Мадраса и купил, примерно за двадцать тысяч фунтов, чудовищный алмаз весом 410 каратов, который контрабандой вынесли из рудника, спрятав в рану на ноге раба. Вернувшись в Англию, он купил обширные поместья в нескольких графствах, хлопотал об огранке своего алмаза и пытался его продать, яростно поссорился с женой и сыновьями (при этом выплатив последним около 90 000 фунтов), столкнулся с финансовыми трудностями, принял в 1716 году пост (и жалованье) губернатора Ямайки, на которой так никогда и не побывал, и в конце концов сумел продать алмаз регенту Франции[356] с чистой прибылью в 100 000 фунтов стерлингов. Это позволило ему уйти в отставку, освободившись от столь обременительных обязанностей на Ямайке, накупить еще поместий в Англии и вернуться на свое место в парламенте от Старого Сарума, где он заседал на стороне вигов как член парламентского клана Питтов. Его сохранившаяся переписка — в основном оскорбления в адрес жены и детей и настойчивые жалобы по поводу огранки алмаза — показывает, что он был человеком огромной алчности и злобы.

Томас Питт купил Своллоуфилд в 1719 году и долго там просидел — дольше, чем в большинстве других своих резиденций. Но это обстоятельство не доставляло удовольствия тем, на чьих шеях он сидел. В течение 1720–1725 годов он озеленял, украшал и расширял старый парк. Человека, который обыграл «Джон-компани» (то есть Ост-Индскую компанию) в ее собственную игру, вряд ли могли стеснять ограничения лесных обычаев. Даже прирученные им послушные регардеры не стерпели и подали на него в суд в 1720 году за самовольную вырубку десяти акров рощи, а в 1726‑м (правда, дождавшись его смерти) отдали под суд преемника Питта за то, что он без лицензии огородил парк в три мили в окружности в Бигшот Рейлз, отхватив при этом от территории леса двадцать три акра зарослей, служащих укрытием для дичи, и лесной чащи. Но, не делая никаких уступок лесному закону, Питты столкнулись с одной трудностью. «Должен быть получен акт дарения от короля на парки в Своллоуфилде, — сообщили его сыну Роберту в начале 1726 года, — а иначе любой сможет украсть из парка всех оленей, и нельзя будет привлечь его к ответственности»[357]. Возможно, именно поэтому никого из «черных» не повесили и не сослали на каторгу за преступления в Своллоуфилде; но ведь и «Алмазного Питта», чьи преступления против леса были более тяжкими, тоже не повесили и не сослали на каторгу — хотя бы на Ямайку.

Когда по лесу рыщут такие хищники, как эти люди, «черные» браконьеры кажутся не налетчиками, а жертвами. Благосклонность двора и деньги преображали крупнейшие поместья, которые разрастались с каждым поколением. Как заметил в XVII веке историк Т. Фуллер, а за ним — в XIX веке — и Д. Лайсонс, «земли в Барксе[358] очень норовисты и склонны сбрасывать своих владельцев»; оба выразили пожелание, чтобы те крепче держались в седле, «дабы прекрасные места в этих краях не подвергались стольким превратностям». «В Беркшире всего несколько крупных поместий, — добавил местный историк, — которые сохранялись на протяжении многих поколений в одной и той же семье»[359]. Это было правдой, если речь шла о самой верхушке социальной пирамиды. Но если мы взглянем немного ниже, то получим впечатление большей стабильности. Конечно, немногие могли похвастаться, подобно сэру Чарльзу Энглфилду, девятисотлетним присутствием семьи в этих местах. Пожалуй, больше было таких, кто, подобно Ричарду Терри из Догмерсфилда, принадлежал к старинным дворянским семьям, пришедшим в упадок. Но Уилл Уотерсон высказал нижеследующее мнение по поводу отсутствия старых дворянских семей в Уинкфилде: немногочисленные джентльмены, жившие там, были недавними поселенцами, которые приехали, как Роберт Эдвардс, лондонский торговец скобяными изделиями, ради охоты и деревенского воздуха, а также «ради удобства обучения своих детей» в Итоне и в Виндзоре:

Те дома, что принадлежали джентльменам… с тех пор выродились в коттеджи, а те, что были тогда коттеджами, теперь выросли в дома джентльменов, и часть из них (хотя их и немного) в прежние дни сошла бы за дворцы; и все же ни эти постройки, ни их владельцы не были известны приходу… шестьдесят лет назад.

С другой стороны, Уотерсон отметил, что в приходе есть несколько старых семей, не владеющих имениями, но издавна здесь живущих, — такие фермерские и йоменские семьи, как семья Хэтч (которая «с незапамятных времен» имела в приходе «неплохие доходы»), как Пантеры и Кларки[360]. И из всех этих семей выходили «черные», точно так же как в Брэе, по крайней мере с 1650‑х годов. Перримэны и Хоторны занимали те же фермы, что в дальнейшем занимали их браконьерствующие «черные» потомки[361].

С одним человеком мы можем близко познакомиться по материалам судопроизводства. Это Томас Баннистер, йомен из Финчхэмпстеда. Возможно, он был не из самых видных «черных» браконьеров, но после заседания Особой комиссии его поймали, когда он подбрасывал письмо с угрозами от «Джона, Короля Черных» к дверям конюшни Томаса Тейлора, фермера из Сандхерста. Кажется, Баннистер считал Тейлора доносчиком, который способствовал казни людей из Уинкфилда. Тейлору перебили окна, срубили живую изгородь, поранили скот и изрезали упряжь. Возможно, в этих актах возмездия участвовал не только Баннистер. Но в конце концов сын Тейлора, который караулил усадьбу, увидел, как перед рассветом пришел Баннистер и просунул три записки в щель в дверях конюшни. Записки почти совсем безграмотны, некоторые слова, возможно, были написаны на диалекте или на тайном жаргоне, и их могли исказить при переписывании в юридические документы. Одна адресована трем мужчинам, Тейлору, Кортнессу и Уотсону, и, вероятно, гласит: «Ты убил этих людей. Джон Король Черных. Джеймс Кортнесс, я тебя прирежу. Ричард Тейлор, Ричард Уотсон, ты зарезал их, повесил и четвертовал. 1724». В другой записке говорилось о «Джоне Короле Черных и Короле Дьяволов Ада, лучшем из Королей Ада», а заканчивалась она «адскими» же угрозами. Когда Томас Баннистер был арестован, ему разрешили внести залог, и Джон Баннистер, имевший положение «джентльмена» и регардера, выступил одним из поручителей. В ведомости земель арендаторов по обычаю и уплаты за их аренду в поместье Финчхэмпстед значится:

«Мистер» в данном списке обозначает джентльмена или — скорее джентльмена, чем йомена-фермера. Баннистер принадлежал к старейшей местной семье. Некий Роберт Банастр прибыл в Виндзорский лес вместе с Вильгельмом Завоевателем, Алард Банастр был лордом поместья Финчхэмпстед в 1120 году, и семья, хотя и потеряла титул, постоянно проживала в приходе. В 1723 году старшую ветвь семьи, вероятно, представлял Джон Баннистер, джентльмен и поручитель Томаса, чей собственный слуга, однако, был арестован как «черный». «Младшие сыновья в каждом из поколений, — замечает местный историк, — по-видимому, стали мелкими фермерами, а в некоторых случаях их состояние пришло в упадок…»[362]

Почти то же самое можно было сказать о Хэтчах из Уинкфилда и, возможно, о Перримэнах и Хоторнах из Брэя. Такие семьи, должно быть, имели богатую и устойчивую традицию памяти о местных правах и обычаях (кто мог ловить рыбу в этом пруду, а кто мог резать вон тот дерн), хранили вековую враждебность к лесным чиновникам и придворным, а также чувство, что лес принадлежит им, а не богатым чужакам. В 1723 году со времен конца Английской республики прошло всего шестьдесят или семьдесят лет; несомненно, республиканская вольность в отношении оленей и лесного законодательства все еще жила в памяти. И, просматривая обвинительные акты в книгах вердереров за этот шестидесятилетний промежуток времени, снова и снова встречаешь фамилии людей, которых в дальнейшем обвиняли как «черных». Самый поразительный случай из всех отразился в массовом обвинительном заключении против добытчиков оленей, вынесенном сразу после Славной Революции. Из Уинкфилда здесь значились два Пантера, два Госдена, один Кларк и некий Джон Пламридж; из других приходов происходили Ричард и Томас Перримэны, Уильям Кук, один Феллоуз, один Мейнард и двое Шортеров, отец и сын[363]. Люди с такими фамилиями, а иногда и с такими же именами тридцать пять лет спустя занимали видные места в списке обвиняемых «черных». Некоторые, должно быть, приходились сыновьями, племянниками или внуками названным людям.

Эти лесные фермеры не получали доходы от синекур и не срывали куши на государственных ценных бумагах, чтобы при их помощи утучнять свои земли, так что они жили на прежнем уровне или беднели, ведя традиционное хозяйство, в то время как нувориши со всех сторон стекались в их места. И может быть, что прямо перед тем, как разразилось «черное» браконьерство, произошел какой-то окончательный поворот экономического винта. Анонимный историк и современник «черных» не сомневался в том, что это был за толчок. Браконьерство «черных», писал он, началось «во времена всеобщей неразберихи, когда последние пагубные махинации Компании Южных морей разрушили все на своем пути и пустили по ветру все то, что удалось накопить семьям благодаря их трудолюбию и хозяйственности»[364]. Только самое тщательное восстановление истории многих местных жителей могло бы выявить взаимосвязь между этими двумя событиями. Однако бум и крах Компании Южных морей в 1720–1721 годах, пожалуй, может объяснить, почему Ричард Терри закладывал и продавал свои земли после 1721-го; почему Энтони Мик из Уинкфилда оказался по уши в закладных в том же году; почему Эллису Сент-Джону было так легко заполучить в свои руки права на земли в Догмерсфилде; почему Джону Бэйберу из Саннингхилл Парка вскоре, в свою очередь, пришлось стать должником по закладной и оправдываться перед своим землевладельцем (которым был Сент-Джонс Колледж в Кембридже) за собственные недоимки по арендной плате тем, что его арендаторы плохо платят[365]; почему фермеры и йомены были так разгневаны и почему «черное» браконьерство началось именно в это время и охватило районы с несхожими основаниями для недовольства. Когда пузырь лопнул, кто-то (это всегда надо предполагать), должно быть, разорился дотла; многие богатые и влиятельные люди, занятые биржевыми спекуляциями, сумели вовремя выйти из игры — у них были агенты или родственники в Лондоне, еженедельно сообщающие о состоянии биржи, — как леди Трамбулл из Истхэмпстед Парка. А вот мелкий биржевой игрок — скромный сельский джентльмен или зажиточный фермер, завидовавший выигрышам богатых соседей, вступал в игру поздно, без опыта и без лондонских советчиков, и, скорее всего, должен был потерять все, что имел. На выборах в графстве в 1727 году, после «величайшей борьбы» и величайших масштабов взяточничества, «которые когда-либо были известны в этом графстве», Беркшир удержали за собой тори; по мнению доктора Стратфорда, на исход повлияла враждебность к посланным вигами агитаторам — «биржевым дельцам, которые кишмя кишат в этих краях», предлагая «невероятные суммы» за голоса: «несомненно, они отвратительнейшие из людей, и гораздо более пагубные для своей страны, чем любые чиновники, гражданские или военные»[366].

Здесь мы расстанемся с виндзорскими «черными». Некоторые из них, как Уильям Шортер, снова ненадолго появятся на этих страницах, потому что многие из объявленных вне закона, так и не будучи пойманными, стекались в Хэмпшир. Осталось сделать одно или два заключительных замечания. Во-первых, можно заметить, что мы еще не рассмотрели аспект высокой политики во всей этой истории и обвинения в якобитстве, выдвинутые против Барлоу, Феллоуза, Рэкетта и других. Это будет обсуждаться ниже, когда речь пойдет об аналогичных обвинениях в Хэмпшире (с. 236–240). Пока достаточно сказать, что «черное» браконьерство в Беркшире можно понять и не затрагивая данной темы; если какое-то якобитство здесь и прослеживалось, то оно было лишь довеском, результатом ожесточенной конфронтации между жителями лесных областей и придворными вигами, но не являлось внутренне присущим социальному составу общества. Во-вторых, пожалуй, здесь уместно замечание о методе. В приведенном выше анализе многое зависело от сложной системы умозаключений, часто опирающихся на отрывочные свидетельства. Структура исторического объяснения, которую я предложил, отчасти зависит от логики и лишь отчасти от фактов. Некоторые определения могут быть неверными, хотя я сомневаюсь, что в целом оценка социального состава и конфликта ошибочна. Благодаря терпеливой работе местных историков можно было бы провести дополнительные исследования и многое узнать о судьбах лесных фермеров. Мне кажется возможным и даже вероятным, что теперь, когда «черным» уделяется внимание, где-то — среди каких-нибудь неисследованных собраний дворянских или государственных бумаг — может всплыть новая важная информация. Она, несомненно, опровергнет некоторые из моих выводов, хотя сделанное мною должно облегчить задачу их опровержения. Скудость основных источников — в частности, была утеряна переписка дворянства и лесных властей, утрачен увесистый пакет доносов и протоколов допросов (включая отчеты пастора Пауэра), который государственный секретарь послал генеральному прокурору, — заставила меня заняться трудным и даже утомительным делом создания коллективного портрета по небольшой, намеченной отдельными мазками картине, составленной из умозаключений.

Но в конечном счете я не считаю такие построения на основании источников (которые сторонники количественных методов исследования называют «литературными») историческим занятием низшего уровня. Если бы в протоколах ассизов аккуратно фиксировались целые списки профессий, то они хорошо смотрелись бы в таблице; однако таблица частичных данных, которую удалось построить на имеющемся материале (см. выше, с. 117), оказалась обманчивой, так что лишь тщательное выявление контекста может прояснить значение этих цифр. А слишком хороший ряд цифр, пожалуй, заставит историка облениться. Так или иначе, отсутствие готовых источников вынудило меня добывать дополнительные сведения в более широком поиске, и на эту главу, полную предположений и гипотез, я потратил больше недель, собирая материалы и приводя их в некоторый порядок, чем на любую другую часть данной работы.

Часть 2. Хэмпшир

4. Хэмпширские леса

На юго-востоке и северо-востоке Хэмпшира располагались три небольших королевских леса. Если пересечь побережье в Портсмуте, то можно проехать по лесной территории через Бир, Вулмер и Элис Холт к Фарнхэму в графстве Суррей, а оттуда в Бэгшот Хит и в Виндзорский лес. Как на сассекской, так и на хэмпширской стороне границы между графствами пролегали старинные маршруты контрабандистов, а на портсмутской дороге со времен войн Мальборо не иссякал поток путников, возов с припасами, уволенных со службы матросов и солдат, ищущих работу[367].

Королевская власть в Хэмпшире была представлена слабо: здесь не было ни своего полковника Негуса, ни Бэптиста Нанна. Элис Холт лежал к юго-востоку от Фарнхэма и граничил с землями епископа Винчестерского. Здешние густые леса изобиловали хорошим строевым дубом, в них во множестве водились лани. К югу от Элис Холт тянулся пояс частных владений, а за ним начинался Вулмерский лес — тогда уже пустынное пространство торфяников, папоротников и песчаных пустошей, где жило несколько благородных оленей. Вместе Элис Холт и Вулмер составляли единый массив, простиравшийся на 15 493 акра, из которых 6799 акров находились в частных руках, а 8694 принадлежали короне.

Но корона не получала никакой прибыли от этих площадей. Лес в Элис Холт подвергся обширным вырубкам во времена Английской республики, и, хотя при Реставрации его высадили снова, в 1720‑х годах лишь небольшая часть деревьев достигала достаточных размеров для вырубки. Управление этим лесом король Вильгельм вверил генералу Эмануэлю Скроуп Хоу, убежденному вигу, имевшему придворный чин. После его смерти в 1709 году должность управителя леса перешла к его вдове, Руперте. В течение последующих трех десятилетий она была, пожалуй, ближе всего к тому, чтобы буквально представлять в лесу королевскую власть, поскольку родилась от внебрачной связи принца Руперта[368] и актрисы Маргарет Хьюз. Кроме того, она дружила с Сарой, герцогиней Мальборо, и обладала таким же характером и замашками командира.

В Элис Холт сохранялась определенная система управления лесом с лесными судами, выборными вердерерами, лесными чиновниками и прочими служащими. Эта система также удержалась — и, возможно, стала еще успешнее — в лесу Бир, который лежал южнее, вглубь от той части побережья, где находился Портсмут. (В результате, как и в Виндзоре, магистраты неохотно принимали решения по вопросам, которые, по их словам, относились к юрисдикции лесного суда.) Описываемый массив изобиловал хорошим строевым лесом и занимал площадь около двадцати пяти квадратных миль, или 16 000 акров; но хотя вся эта территория формально предназначалась королевским оленям, сама земля была разделена на восемнадцать «пёрлью»[369], или владений, юрисдикция над которыми была пожалована монархом: из них два принадлежали самому королю, два епископу Винчестерскому, два — смотрителю леса, а остальные — нескольким частным владельцам. Таким образом, самой короне принадлежало менее 1000 акров леса, а правами на древесину в других местах владели хозяева участков пёрлью. Корона также имела все права на травяной покров и подлесок (vert), сколько его ни требовалось для прокорма королевских оленей по всему лесу; но оленям составлял конкуренцию скот простых жителей окрестных деревень, которые отстаивали (как здесь, так и в Элис Холт, и в Вулмере) неограниченные права на выпас[370].

Смотрителем леса Бир в это время был Ричард Нортон, богатый и эксцентричный джентльмен, который жил в своем особняке с парком в Саутуике, лежащем в пределах леса[371]. Внук кромвелевского офицера, он был убежденным вигом и горячим сторонником порядка, обеспечившего приход к власти Вильгельма III Оранского и установившего конституционную монархию. Некогда Нортон с увлечением играл в любительских спектаклях, но на одном представлении со страхом увидел на сцене дьявола собственной персоной. С тех пор он сделался угрюмым, болезненно переживал разлуку с умершей женой, перессорился с соседями и стал отшельником: поселился со своим управляющим и несколькими слугами (к которым относился как к близким людям) и составлял дополнения к завещанию, которое достаточно примечательно, чтобы в дальнейшем мы обратили на него внимание[372]. Несмотря на все это, к «сумасшедшему Нортону» в этих местах относились с симпатией, и, судя по всему, он с успехом выполнял свои обязанности смотрителя леса[373].

Специалисты по усовершенствованию сельского хозяйства и местные историки мало что могли сказать в пользу лесов Вулмера и Бира. Так, Р. Мьюди пишет о Бире:

Отчасти в королевских владениях, но гораздо больше в частных пёрлью, появлялись и обосновывались никчемные люди со всех концов страны, сооружая жалкие хижины в укромных местах и живя в состоянии крайней нищеты и порока. Едва ли существовал грех, в котором могут быть повинны полудикари и которого не совершили бы эти лесные разбойники; и ни один курятник или даже дом в пределах ночного перехода… не был защищен от их злодеяний…[374]

Экономист Ванкувер в своем обзоре 1813 года имел в виду Бир, Вулмер и Нью Форест, когда говорил о «неисчислимом ущербе», причиняемом оленями, а также о своем желании увидеть уничтоженным «это гнездо и рассадник лени, праздности и нищеты, которые повсеместно можно наблюдать вблизи всех общинных земель, пустырей и лесов». Хотя автор обзора и был уже стар в то время, он выразил свое «искреннее желание… дожить до того дня, когда все виды прав, касающихся общинного владения в лесных районах, будут… отменены»[375].

Это, однако, был голос сторонника совершенствования рыночного сельского хозяйства. В начале XVIII века 25 квадратных миль леса Бир являлись редконаселенной территорией. Здесь не было церкви, лишь разбросанные деревушки и жилища незаконных поселенцев. Выгодами лесной экономики здесь и в Вулмере пользовались жители солидных и относительно процветающих пограничных деревень, которые окружали лес со всех сторон. Трудно распознать голоса Мьюди и Ванкувера в восхитительном и отмеченном скрупулезной наблюдательностью рассказе Гилберта Уайта о его собственной пограничной деревне Селборн — деревне, изобилующей «бедняками», многие из которых, впрочем «трезвы и трудолюбивы и живут с комфортом в хороших двухэтажных коттеджах из камня или глазурованного кирпича: глинобитных построек у нас нет». Они с успехом выращивали зерновые культуры и хмель, пасли скот и дополняли свои доходы прядением шерсти, рубкой леса и очисткой бревен от коры, добычей песчаника и, конечно же, браконьерством. Леса, как отмечает Уайт, «составляют большое подспорье для жителей прилегающих к ним районов, обеспечивая их торфом для отопления, топливом для обжига извести и золой для удобрения лугов, а также позволяют недорого, а то и вовсе даром прокормить их гусей и поголовье телят». Можно было бы перечислить и другие преимущества: тростник для крыш и для освещения, папоротник для веников, дерево для заборов, изгородей и опорных шестов для хмеля, фруктовые сады и огороды у тех, кому повезло, мед, вина и лечебные снадобья у хорошего хозяина[376].

Деревня Селборн граничила с Вулмером; похожие на нее деревни — Собертон, Меонс, Клэнфилд, Фэархем — прилегали к Биру. Не был этот район лишен и промышленности. Процветающие городки Питерсфилд и Олтон располагались всего в нескольких милях от леса, причем Олтон, центр производства шерсти, уже в 1720‑х годах имел опыт создания тред-юниона[377]. Разнообразие профессий местных жителей можно проиллюстрировать на примере Хэмблдона, большой деревни на северной границе Бира. Документы (которые ни в коем случае не являются сколько-нибудь полной переписью) свидетельствуют о существовании следующих профессий: изготовители кожаной обуви (пятеро), каменщики (четверо), плотники (четверо), кузнецы, бондари, бакалейщики, торговцы тканями и мануфактурными товарами, портные (всех по двое), а также мясник, изготовитель хомутов, стекольщик, маляр, изготовитель париков, шорник, пильщик, хирург, изготовитель сальных свечей и кожевник; кроме того, документы фиксируют наличие множества йоменов[378]. Едва ли это говорит (в 1720‑х годах) о господстве «лени, безделья и нищеты».

Хэмблдон был церковным поместьем в епархии Винчестера. К западу от Бира (и примыкая к нему) располагалось другое епископальное поместье, Бишопс Уолтхэм, а к северо-востоку от Элис Холта находилось еще одно, Фарнхэм. «Черное» браконьерство в Хэмпшире сосредоточивалось в этих двух узловых пунктах епархии, отделенных друг от друга примерно двадцатью пятью милями леса и низменностей, и именно по названию первого, Бишопс Уолтхэма, получили свое имя уолтхэмские охотники, или «черные» браконьеры. Вдоль королевских лесов на юго-востоке Хэмпшира тянулся пояс церковных владений, все в пределах епархии Винчестера. Это епископство было одним из лакомых кусочков, принадлежавших церкви; в 1713 году только доходы от арендной платы достигли здесь около 2500 фунтов стерлингов[379], и это без учета других источников дохода (таких, как продажа леса, десятина, церковные сборы).

Если королевское присутствие здесь ощущалось слабо, то епископское выглядело противоречивым. Епископы приходили и уходили, но в семьях арендаторов по обычаю одни и те же поля и привилегии могли передаваться из поколения в поколение. Если епископ был скупым, то стремился всю жизнь выжимать из своих владений весь возможный доход и копить деньги в каких-то других вложениях; у него не было личных мотивов, фигурально говоря, удобрять землю ради урожая преемника. Чтобы защитить себя, арендаторы были вынуждены отстаивать свои традиционные права в манориальных судах и стремились наладить связи с чиновниками епархиального управления, а так как некоторые из них владели должностями по пожизненному патенту, они не обязательно полностью подчинялись воле епископа. Хозяйственная жизнь епархии определялась противоположными интересами арендаторов и епископа; ситуация здесь всегда была сложной и часто напряженной.

Что бы ни послужило спусковым крючком для «черного» браконьерства, антагонизм между епископом и арендаторами по обычаю тянулся десятилетиями. Епископ Питер Мьюз умер в конце 1706 года в возрасте восьмидесяти девяти лет; в последние годы своей жизни он, наверное, не был энергичным землевладельцем[380]. А пока епископская кафедра пустовала около шести месяцев, арендаторы, особенно в Фарнхэме, по-видимому, решительно взялись за лес и оленей, так что сам архиепископ Кентерберийский счел необходимым заступиться за последних перед властями:

Хотя во время вакантности престола в Винчестере юрисдикция принадлежит мне, все же ваша светлость знает, что олени в парке Фарнхэма (которых, говорят, около 500 голов) не принадлежат к моему стаду. Покойный епископ (хотя он довольно мало нуждался в дичи) часто жаловался мне на похитителей оленей, а вчера вечером мне сообщили, что они снова принялись за свой промысел…[381]

Преемником Мьюза стал сэр Джонатан Трелони, который энергично управлял епархией с 1707 года до своей смерти в 1721‑м. Трудно понять, как человек из рода Трелони из Трелоуна стал священником. Преданный королю Якову II до последнего часа, он отличился во время восстания Монмута[382] как «духовный драгун» —

Он храбро противостоял Монмуту и его войску

И превратил Западную землю в море крови;

Там Иисус Навин охладил свой пылающий жар,

На каждом указательном столбе висит [свидетельство] его ярости;

Пресыщенный кровью, настоящий христианский турок,

Едва ли превзойденный Джеффрисом или Кёрком…[383]

Трелони был одним из тех семерых епископов, чей протест предшествовал Славной революции; но его участие в ней оставалось пассивным, пока ясно не обозначился исход событий, — а тогда Трелони быстро перешел на сторону Вильгельма. Он был вознагражден сначала кафедрой епископа в Эксетере, а затем в Винчестере, хотя его назначение на этот высокий пост (по словам Бернета) «вызвало у многих большую досаду, поскольку он заслуживал уважения лишь происхождением и поддержкой сторонников-избирателей в Корнуолле»[384].

Трелони обычно воспринимают как тори из числа приверженцев Высокой церкви[385], сумевшего удержаться на поверхности и войти в круг руководства вигов. Но он и вправду был горячим сторонником Ганноверской династии; он прятал присущую ему трусость за завесой воинственной риторики и от любого намека на возвращение Претендента приходил в ужас. Вспоминая собственную роль в Славной революции, он опасался за свою голову, если на трон вернется Стюарт. Когда войны Мальборо закончились, он написал архиепископу Вэйку: «У меня едва ли была хоть одна спокойная ночь или радостный день с тех пор, как настал мир, к удовлетворению некоторых людей. Я не могу не опасаться, что Претендент следующим встанет у руля. А если так, то гроб королеве [Анне] обеспечен, потому что паписты всегда спешат убивать, когда уверены в том, что завладеют желаемым»[386]. Но его одолевали и другие страхи — он думал о вигах как о «фанатиках», выжидающих момента, чтобы снова закричать: «Долой епископов!»[387] В октябре 1717 года Трелони, выступая с архиепископской проповедью, обрушился с яростными обвинениями на подчиненное ему духовенство Высокой церкви в Хэмпшире и Суррее: ему открылось, что его окружают не только «фанатики» и «паписты»[388], но и тайные сторонники якобитов, «вредные и отвратительные люди… такие, что клянутся в верности Правительству, но тайно… готовят его свержение». Этих людей (и в их числе кое-кого из его собственного духовенства) он осудил как «подражателей Ахана, которые, чтобы сохранить шекели и одежды своего ордена, позорят и тревожат наш Израиль»[389]. Затем последовало много резких высказываний в адрес прославленного Ганноверского дома[390]. Трелони сохранил поддержку своих избирателей в Корнуолле и в 1720 году объяснял архиепископу Вэйку, что должен перенести дату обычного воскресного рукоположения, так как выборы мэров в его родном графстве не согласуются с церковным календарем, и ему нужно поспешно отправляться туда, чтобы нанести визит представителям муниципалитета и приветствовать их:

Я также прошу отпуска, дабы предотвратить подозрения и необоснованные размышления, на тот случай, если Ваша светлость услышит о моем посещении некоторых известных или подозреваемых тори; вы не станете бояться, что они обратят меня в свою веру, но поверите, что это я пытаюсь обратить их. Особы такого рода на Западе — люди достойные, и недовольны Правительством скорее из‑за дурного обращения с ними, чем из какой-то принципиальной враждебности, и я признаюсь Вашей светлости совершенно откровенно, что, если бы министры отнеслись ко мне с высокомерием и заклеймили как предателя, то я бы тоже причинил вам столько зла и вреда, сколько смог, хотя я и решил перерезать горло Претенденту в первый же момент, как только смог бы до него добраться. Джентльменов можно победить, но нельзя напугать[391].

Похоже, что джентльмены также умели прикрыть свой тыл, ловко извинившись в частном порядке за свои публичные действия.

Епископу Трелони не представилась возможность перерезать горло Претенденту. Зато в течение пятнадцати лет у него была возможность портить отношения церкви с арендаторами по обычаю у себя в епархии. Вступив в должность в июне 1707 года, он привел с собой весьма энергичного управляющего, доктора Херона (или Херна), который больше двадцати лет с перерывами состоял у него на службе. Херон неустанно разъезжал по лесам и землям епархии, норовил по-хозяйски распоряжаться в различных поместных судах, рылся в старых документах и ведомостях выплат и сумел наступить на мозоли как епископским чиновникам, так и арендаторам. Он раскрыл ужасные (по его мнению) нарушения: древесина у фермеров-копигольдеров растрачивалась впустую, стоимость ферм преуменьшалась, судебные чиновники взимали незаконные выплаты. На эти открытия Херона, конечно, можно было бы посмотреть и по-другому. Когда епископ Мьюз одряхлел, фермеры и лесники епископства обнаружили, что они могут очень хорошо обходиться и без епископа. Чиновники епархии (в основном сельские поверенные и их клерки, а также один или два представителя мелкого дворянства и духовенства) также нашли способы удобно устроиться: взимали вдоволь сборов в свою пользу, давали расширяться традиционным льготам (как для себя, так и для арендаторов) и закрывали глаза на некоторые правонарушения.

Но этих чиновников, в число которых входили главный лесничий и его заместители, председатели мелких судов, секретарь поместных земель, секретарь округа бейлифа, несколько судебных приставов и т. д., было не так легко игнорировать. Роберт Керби, главный лесничий, был, пожалуй, самым влиятельным среди чиновников епископства, так как занимал свой пост пожизненно, по патенту, располагал сопутствующими должности благами, которые могли быть взысканы в том числе и в принудительном порядке (а также сосредоточил в руках еще штук пять патентов на более скромные должности). Трелони не мог его уволить, и, может быть, Керби был разочарован тем, что его самого не выбрали управляющим епископства. Так или иначе, через пятнадцать месяцев столь вызывающих действий со стороны Херона Керби взял на себя роль представителя младших должностных лиц и арендаторов, выдвинув ряд обвинений против Херона, которые сохранились в документах вместе с ответами управляющего[392].

Перед нами редкостный набор жалоб. Херон явно оскорбил все чиновничество, а также духовенство и дворянство, с которыми чиновники были заодно. Некоторые из обвинений носят сугубо личный характер. Он выбирал среди слуг склочников, пользующихся дурной славой, и делал их своими осведомителями; он распространял ложные истории о должностных лицах, приближенных к епископу; он был «очень надменным, властным человеком жесткого нрава», использовал «низменные и грубые выражения» по адресу арендаторов, был «человеком, который ругает и клянет слуг, чиновников и арендаторов Вашей светлости»[393], «часто нарушает священный день отдохновения», так как по воскресеньям занят розыском документов, «по слухам, он живет в нужде, отдельно от своей жены, и очень порочен», а когда его пригласили погостить в доме Керби, «он так повел себя с его служанкой и прибегал к таким сильным искушениям, чтобы ее соблазнить, что она ни за что не хотела заходить в его комнату…»[394].

Сюда примыкает группа обвинений, касающихся высокомерного обращения Херона с действующими должностными лицами: «Из-за своей гордости он пренебрегает советами старых служащих епархии Вашей светлости, знающих ее обычаи». Он грозил Уизеру, стюарду округа (при этом чиновнику с патентом), лишить его должности; он отказал слуге Уизера в традиционном пособии, а Уизеру сказал в публичном суде, что если ему это не нравится, то он может сам носить свой сундук: «Кто ваш человек для моего господина? Неужели мой господин должен снабжать его карманными деньгами?» И Керби он говорил почти то же самое. Оскорбление было тем хуже, что эти должностные лица — «джентльмены… и люди получше, чем мистер Херн, не будь он на службе у Вашей светлости»[395]. Он обманным путем лишил чиновников денежных компенсаций за издержки при манориальных судах и присвоил себе их функции (и плату за их исполнение). «Намерение мистера Херна — сломить их всех, чтобы остаться единственным должностным лицом при Вашей светлости, и тогда он сможет свободно составлять такие отчеты, какие ему заблагорассудится, и не будет уличен…» Ответы Херона на эти пункты были одинаковыми: во-первых, он следовал ранее полученным инструкциям Трелони («Ваша светлость лучше всех может ответить, от кого я получал приказы»); во-вторых: «Если я замечаю небрежность или злоупотребления со стороны должностных лиц или арендаторов, я отстаиваю право Вашей светлости и выполняю свой долг… но когда человек с рвением берется за восстановление утраченных прав епархии, после стольких лет небрежения и запустения, то он не может всем угодить».

В том-то и было дело. Тем не менее многие обычаи оставались неписаными, и их нельзя было установить, просто копаясь в старых записях в воскресный день отдохновения. Еще одна группа обвинений в адрес Херона касалась именно этого нарушения обычая. Некоторые вопросы были незначительными, некоторые личными[396], но, взятые вместе, они складывались в огромную гору обид и душевных ран. Характерным для этих жалоб является пункт 19:

Он нарушает старые обычаи и традиции в деталях и мелочах, которые не представляют важности для Вашей светлости… он отменил выдачу пяти шиллингов присяжным в суде в Уолтхэме и двух шиллингов и шести пенсов в Дроксфорде, чтобы выпить за здоровье Вашей светлости — обычай, который соблюдался с незапамятных времен; он отказал стюарду Вашей светлости и чиновникам в небольшой привилегии — подковывать лошадей в Уолтхэме по старинному обычаю — что никогда не обходилось дороже, чем в шесть или семь шиллингов, а также он отказал арендаторам Вашей светлости в лесе для починки нескольких мостов и общинных загонов для скота, хотя он исстари выдавался по праву…

На это Херон отвечал:

Признаюсь, что я иногда для вида приостанавливаю действие этих незначительных обычаев, как он их называет, потому что замечаю, что милости ваших предшественников считаются закрепленными по давности лет, еще до Вашей светлости, и их отстаивают как права, а потому и не благодарят за них Вашу светлость. Впрочем, хотя они и незначительны, но множество мелких ежемесячных расходов в конце каждого полугодия составляет известную сумму. Что касается примера с подковыванием лошадей в Уолтхэме, то этим обычаем, как он это называет, так злоупотребляют, что даже женщина, которая состоит младшим смотрителем охоты (а не кто-нибудь из наших собратьев-путешественников), распорядилась оплатить ей все четыре подковы, хотя они ей были не нужны, и я не могу взять в толк, почему Уолтхэм должен быть местом, куда съезжаются чиновники со всей округи, чтобы подковать лошадей… По поводу того, что я делаю в отношении выплат на древесину, на ремонт мостов и загонов, Ваша светлость может ответить за меня.

Хрупкие устои патриархальных отношений между епископом и арендаторами не могли выдержать холодного дыхания этого экономического рационализма. Двумя яблоками раздора, которые сохранялись еще долгое время после срока службы Херона, оставались условия аренды по обычаю (и плата за нее), а также права на древесину. Даже Херон признавал, что арендаторы епископальных земель располагают исключительной защищенностью держания: «Они заинтересованы в своих имениях почти так же, как в наследственных, потому что Ваши светлости епископы всегда продлевают договор на известных умеренных условиях и не могут допустить их пересмотра, как может сделать светский лорд…» В 1707 году арендаторы в Фарнхэме, перечисляя свои права по обычаю, утверждали, что обладают гарантией аренды на условиях обработки земли, а также абсолютной гарантией наследуемого держания[397]. Если епископ желал увеличить арендную плату, то его управляющий должен был прибегнуть либо к увеличению суммы, вносимой при изменении статуса арендатора (в случае его смерти или продления срока аренды), либо к разрыву старых арендных договоров (при помощи исков о неустойке, о расточительстве, о долгах и т. д.) и повторной отдаче земли в аренду на новых, капиталистических условиях.

Херон и его преемник Эдвард Форбс прибегали к обоим средствам. В поместьях епископа аренда по обычаю заключалась, как правило, на срок в три жизни (и часто продлевалась задолго до истечения этого срока), с «умеренной» платой при каждом продлении и с гериотом, то есть платой в виде «лучшего живого добра» — лучшей головы скота (лошади или коровы), после каждой смерти. Оказывалось давление с целью повышения платы[398], и Херона обвиняли в том, что он захватывал гериоты «там, где их совсем не полагалось», с неподобающей поспешностью являясь к смертному одру арендатора. Действительно, он демонстрирует довольно скверную картину ярого должностного рвения на службе епископу: в спешке мчится к постели умирающего, где «вдова не решилась показать мне свои копии» документов об аренде, возвращается, чтобы свериться со своими книгами в Вулвси, и несется галопом назад, спеша захватить лучшие пять голов скота (которые все вместе стоят 20 фунтов стерлингов)[399]. Поверенные из конторы патентов встали на сторону вдовы, и «впоследствии в Уолтхэмском суде, без всякого предупреждения, сына вдовы привели в комнату, где мы обедали (с несколькими священнослужителями и посторонними знакомыми мистера Керби, все они мне неизвестны), чтобы публично обвинить меня в этом несправедливом захвате».

Разрыв старых договоров аренды, пожалуй, наиболее энергично продвигали в Фарнхэме, административном центре епархии[400]. Здесь возбуждались дела о небрежном отношении к лесу, приводившие к конфискации копигольдов в пользу лорда. Арендаторы Фарнхэма были сильно встревожены. Излагая свои традиционные привилегии, они заявили:

Каждый новый лорд привозит новое доверенное лицо, которое ради своей личной выгоды нарушает обычай и часто уничтожает его, устроив так, что иногда они [приезжие], сместив председателя суда [в Фарнхэме], сами заседают (чего не должно быть), все равно как если бы лорд заседал сам… ради его собственной выгоды. Между тем судить должен судья, знающий обычаи, а не такие доверенные лица, поскольку обычай поместья всегда заключался в том, что во все времена существовал почтенный человек, верный, честный и законно избранный (от местных жителей), чтобы вершить правосудие и справедливость между лордом и арендаторами…[401]

Разбирательства в суде Фарнхэма становились ожесточенными. Когда управляющий потребовал от девятнадцати присяжных признать еще семерых арендаторов потерявшими право на аренду за вырубку дубов и вязов у себя на землях без лицензии, «те решительно отказались», и управляющий оштрафовал каждого на двадцать шиллингов за этот отказ. На следующем заседании оштрафовали одного присяжного «за то, что он дерзко выражался в адрес суда»; были споры о коровах, запертых в загоне, куда их отправили за то, что они зашли за отведенные им пределы, и еще семерых присяжных оштрафовали за отказ предъявить обвинение виновным в этом. На очередном заседании суда присяжные заявили, что, согласно их обычаям, ни один арендатор не может лишиться своего владения иначе, чем за преступление или государственную измену. Херон (над которым сгущались тучи) продолжал убеждать Трелони довести «до конца дело копигольдеров, а особенно назначить наказания тем, кто с тех пор утратил свои права вследствие нарушений после выплаты аренды»[402].

Хотя нельзя с уверенностью сказать, о каких двух епархиях идет речь в нижеследующем отрывке, нет сомнений в том, что комментарий памфлетиста того времени отражает сложные обстоятельства внутри Винчестерского епископства:

В этой епархии и еще в одной… прилагаются неустанные усилия и используются невиданные до сих пор уловки и предлоги для взимания денег с арендаторов церковных земель и земель колледжа. Нас карают не за наши манеры (manners), а за наши поместья (manors). Повсюду с предельной строгостью проводятся расследования и обследования; на наши поместья налагают произвольные оценки, которые устанавливаются в качестве мерила, и правила оплаты при продлении аренды и изменении вассального статуса… Предпринимаются попытки нарушить и отменить владение землей по обычаю на срок трех жизней и преобразовать все эти имения в аренду по договору на двадцать один год… которая не подлежит обязательному продлению арендаторами по истечении чьей-либо жизни или какого-либо срока[403].

Другой важной проблемой являлся вопрос о правах на лесоматериалы. Весь лес был востребован для строительства, и к тому же в 1690‑х годах в Хэмпшире бурно развивалось судостроение, из‑за чего выросла цена хорошего дубового леса[404]. Епископ и его управляющий видели в лесоматериалах надежный источник увеличения доходов. Но тут входили в расчет еще два фактора: выгода арендаторов, а также интересы лесничего, Роберта Керби. Что касается арендаторов, то Фарнхэм снова показал пример: они заявили, что «все леса и подлесок, и деревья, растущие на их землях, арендуемых на условиях продления… являются их собственностью… с внесением определенной арендной платы за лесоматериалы»[405]. Пока епископская кафедра некоторое время пустовала, арендаторы наверняка энергично набросились на лес. Фарнхэм был важным и растущим центром хмелеводства[406], для которого требовались хмелевые шесты — прочные столбы высотой до двадцати пяти футов и восьми дюймов в окружности у верхушки[407]. По мнению хорошо информированного чиновника, некоторые фарнхэмские арендаторы желали «избавиться от своего леса и освободить место для выращивания деревьев, идущих на хмелевые шесты, вместо доброго дуба, вяза и ясеня»[408].

Ассизы в Суррее, по итогам рассмотрения одного дела, вынесли решение против арендаторов: им запретили валить лес без лицензии (разве что для необходимых починок на их землях)[409]. Однако остались неясности (как и неудовольствия): что значит «лес» (то есть лесоматериалы)? Что входит в понятие «починки»? Оставался также вопрос о лицензии, которую должен был выдавать не управляющий землевладельца, а Керби, лесничий. За каждую лицензию лесничий брал плату древесной корой и «сучками и вершками» (то есть ветками и верхушками срубленных или упавших деревьев); по словам Керби, их цена составляла не менее трети от цены самого дерева, но Херон утверждал, что вычеты «завышены», так как достигают двух третей, а потому убытки, которые причиняет интересам епископа небрежное отношение его арендаторов, — ничто в сравнении с убытками, наносимыми прерогативами лесничего: «один его мизинец на чаше весов перевесит арендаторов, усевшихся задом на другую». Но Керби, чиновник, обладающий патентом, стоял как скала[410]. Дабы обойти упрямого лесничего, епископ и управляющие пытались перехватить у Керби его функции. Они старались привлечь арендаторов на свою сторону, разрешив им без одобрения лесничего рубить деревья (кроме дубов и берез) на их землях, хотя и лишь для ремонта у себя в хозяйстве. Больше никакие вырубки не разрешались, ни на землях арендаторов, ни на общинных. Херон утверждал, что запустение на землях всего епископства уже зашло так далеко, что арендаторам придется волей-неволей проявлять величайшее старание, дабы холить и лелеять то, что им оставлено для «необходимых случаев». Он писал, что их права аренды надежны, «и нелепо воображать, что они станут наносить ущерб собственности, которая, как они считают, должна принадлежать их семье вечно», «потому что они знают, что когда все пропадет, то Ваша светлость не обязаны снабжать их откуда-либо еще, и им придется покупать необходимое (ибо новоизобретенный пункт, введенный в некоторые договоры аренды, о том, чтобы в случае нехватки снабжать их из охотничьих угодий, Вашу светлость ни к чему не обязывает)». В подобного рода политике было дополнительное преимущество, заключавшееся в том, что она сводила обязанности лесничего «к очень узким рамкам — присматривать за охотничьими угодьями и лесами, находящимися в руках Вашей светлости, и за теми немногими фермами, на которых случайно осталось сколько-то леса…»[411]. К этой политике можно было бы прибавить и еще немного хитрости: епископ мог скрывать свои порубки леса от лесничего и мешать ему пользоваться благами, положенными по должности[412].

Однако и сам Херон не удержался в должности, чтобы проводить такую политику, потому что его уволили с поста управляющего приблизительно между 1709 и 1713 годами. Его увольнение, похоже, было вызвано не «пунктами» Керби против него, а двумя другими промахами: он не смог собрать достаточно солидную сумму арендной платы и, по какой-то оплошности, не сумел сбить цены в счетах строительных подрядчиков, обновлявших епископский дворец в Челси, что стало причиной успешного судебного иска против епископа из‑за долгов. То, как Херон уходил со сцены, не имеет отношения к нашей теме, но дает прекрасную зарисовку, иллюстрирующую действие закона. Что касается вопроса о неоплаченных счетах (писал он), то, «если лорд-казначей не рассмотрит исковые заявления о судебной ошибке в следующий вторник, то Его светлость будет в безопасности еще шесть месяцев. Но если рассмотрит, то решение будет утверждено, и тогда епископу придется либо предстать перед парламентом по поводу судебного приказа об исправлении ошибки, либо выплатить деньги в течение четырех дней». Херон был уверен, что поставщиков материалов можно сломить: ему удалось убедить маляра и стекольщика согласиться на двадцатипроцентную скидку, что позволило сэкономить 50 фунтов стерлингов. Но остальные держались стойко. Сами собой напрашивались два выхода (хотя «несчастье, которое я претерпевал, так долго находясь под гнетом неудовольствия Вашей светлости по этому поводу, заставляет меня очень бояться высказывать свои соображения»). Во-первых, «если бы Ваша светлость пользовались каким-либо влиянием на сэра Кристофера Рена[413] или знали бы кого-то, кто имеет такое влияние, вы, безусловно, могли бы заставить поставщиков подчиниться, потому что он имеет абсолютную власть над мистером Джексоном, который является главным подстрекателем…». Во-вторых, все зависело от того, действительно ли лорд-казначей будет заседать в суде во вторник: «Возможно, он не станет заседать, если Ваша светлость сочтет уместным написать ему… чтобы удостовериться, что он этого не сделает, а особенно если Ваша светлость сообщит ему о последствиях и о том, что дело закончится полюбовно». У Херона, конечно же, имелись на руках необходимые деньги, чтобы расплатиться по счетам. Но помехой были колебания епископа: он не любил полностью оплачивать счета[414].

Может быть, после этого Херон продержался на службе у епископа еще некоторое время. Он исчезает из епископских документов в 1712 году, арестованный по иску одного копигольдера за незаконный захват гериотов. Когда судебные приставы прибыли, чтобы задержать его, они «застали его в состоянии умопомешательства»[415]. На то, что уход Херона не означал каких-либо изменений в епископской политике, указывал выбор Эдварда Форбса в качестве его преемника. Форбс, председатель суда в Фарнхэме, являлся должностным лицом, наиболее ответственным за возбуждение дела против фарнхэмских копигольдеров. Он также был их противником в другом — и немаловажном — отношении. В 1709–1710 годах епископ провел через палату лордов законопроект, разрешающий огораживание Ропли Коммон (одного из его поместий в Хэмпшире), к которому был незаметно присоединен, под предлогом «благоустройства», Старый парк в Фарнхэме. Часть этого старинного парка епископ Морли после Реставрации вывел из паркового статуса и сдал в аренду, разбив на фермы, чтобы пополнить свои доходы. Но около 500 акров (из 1000), по-видимому, сохранились, причем арендаторы по обычаю претендовали здесь на определенные общинные права. Часть арендаторов из Ропли тщетно обращалась в палату общин с петицией против законопроекта, а когда он был принят, они снова подали петицию против уполномоченных по огораживанию, утверждая, что те были пристрастны и что некоторым людям, «всегда имевшим право на общинную землю, не выделили никакой части», а другие получили только половину им причитающегося[416].

Менее ясно, что происходило в Фарнхэме. Но очевидно, что «благоустройство», на завершение которого ушло несколько лет, уничтожило то, что оставалось от общинных прав в Старом парке. Рискнем предположить, что, возможно, существовало какое-то старое соглашение с одним из предшественников епископа Трелони, согласно которому епископу было разрешено перевести часть Старого парка в статус личных парковых земель ценой уступки всех прав на другую часть земли своим арендаторам[417]. Если так, то они наверняка сочли бы, что огораживание этих земель было обманом. Бенефициаром этого «благоустройства» стал не кто иной, как Эдвард Форбс, новый управляющий епископа, который арендовал весь парк за небольшую сумму в 70 фунтов в год[418]. Нападения на оленей в другом парке епископа (Малый, или Новый парк), судя по всему, участились в тот момент, когда Старый парк был огорожен.

Общинные права, о которых здесь идет спор, вероятно, включали в себя выпас скота и доступ к глине, мергелю[419], мелу, земле, камню, торфу, дерну и вереску[420]. Вполне возможно, что здесь и в Ропли существовали расхождения в интересах между крупными фермерами (имевшими некоторую долю или компенсацию от огораживания) и жителями поскромнее, которые не могли предъявить никаких юридических оснований в подтверждение своих традиционных прав[421]. Однако происходившее в Фарнхэме вызвало волну тревоги во всех других поместьях епископа — тревоги, охватившей лесные районы и имения светских владельцев, часть которых держала древние епископские земли, что управлялись на основании аналогичных обычаев аренды[422]. Если право арендаторов рубить лес на территории своих собственных ферм оставалось неоднозначным (ограничивалось лишь древесиной для починок), что ставило их под угрозу конфискации, и если в любом случае этого леса было мало, то им неизбежно приходилось еще упорнее отстаивать традиционные права (или претензии) на общинную землю и охотничьи угодья. Лес требовался для сотни целей: на сооружение амбаров, на столбы для хмеля и изгородей, на прочные заборы, чтобы защититься от ненавистных оленей, которые «часто забираются на луга и поля и причиняют большой вред фермерам, так как их почти невозможно прогнать после того, как они отведают зерна, особенно пшеницы; в этих полях они очень любят лежать зимой, а также после того, как пшеница выходит в колос»[423].

Озабоченность по поводу прав на лес вновь звучит в обвинительных актах судов присяжных в большинстве епископских поместий[424]. В Бишопс Уолтхэме заявили, что весь лес принадлежит арендаторам («как часть нашего наследства… как было раньше у наших предков с незапамятных времен»); это требование было подано в 1707 году, опротестовано управляющим, несколько раз подтверждено, а затем повторялось дважды в год с 1713‑го по крайней мере до 1724-го. В 1709 году арендаторы пригрозили подать в суд на епископа за то, что он отказал им в положенном по обычаю лесе для ремонта мостов и загона для скота. В 1710 году они добавили (вопреки протесту управляющего) требование прав на все «заросли кустарников и травяной покров» на Берселдон Коммон; в 1724 году впервые появилась претензия на кустарники и травяной покров в Уинтерсхилл Коммон, Сроуд Вуд и Уолтхэм Чейз[425]. Статус последнего неясен, но Бишопс Уолтхэм и Фарнхэм роднила одна особенность: в обоих поместьях большие епископальные парки были при Реставрации лишены статуса парков и сданы в аренду как очень крупные фермы. Возможно, епископ компенсировал потерю своего Уолтхэм Парка, увеличив поголовье оленей в Уолтхэм Чейз в ущерб нечетко определенным правам местных общинников[426].

Таким образом, в этом поясе чередующихся лесных угодий и церковных владений, который простирался от Фарнхэма до Бишопс Уолтхэма, существовали общие опасения по поводу аренды и прав на лес. Непрерывные судебные споры и иски их только подогревали; арендаторы сплачивались в общей оппозиции епископу и лесным властям. Не все дела решались против арендаторов. В 1713 году жители Элис Холта выиграли знаменательное дело, что позволило им свободно резать кустарник по всему лесу; основанием послужил тот факт, что это необходимо для укрепления живых изгородей, защищающих их участки от оленей. Другой случай продемонстрировал, как сильна вражда между населением окраинных районов леса и лесниками. Первые утверждали, что лесники продают лесоматериалы в свою пользу и огораживают участки леса вокруг своих домов, тем самым создавая препятствие оленям и выгоняя их кормиться на посевы обитателей лесных окраин. Так, йомен из Кингсли, на южной окраине Холта, жаловался, что лесники и их слуги часто ездят прямо через его поле со стоящим хлебом на корню; после сбора урожая они повалили его ворота и переломали ограду, причем заявили, будто виноват «прилетевший выводок куропаток». Все это так его «замучило», что он отказался от своей аренды. Хэммонд — победитель в описываемом судебном процессе — пригрозил снести ограждения, установленные лесниками, заявив, что «лес — это его общинная собственность» и что он «выиграл его по закону»[427].

В 1717 году пришел черед епископа проиграть дело, связанное с правами на лес на землях арендаторов в Хэмблдоне. Дело, которое впервые рассматривалось на ассизах в Винчестере, сводилось к вопросу о том, является ли бук строевым лесом или нет: если он был «строевым лесом», то принадлежал епископу, если же просто «лесом», то арендаторы Хэмблдона могли его рубить. Несмотря на то что епископ запасся свидетельскими показаниями в свою пользу от военно-морских верфей[428], присяжные пришли к выводу, что бук не является строевым лесом: «джентльмены, которых выдвинули в жюри, — объяснял Форбс, — присутствовали не все, и их места заняли запасные присяжные заседатели»[429]. Епископ передал дело в суд Казначейства, но решение снова вынесли в пользу ответчиков[430].

Даже в случае победы такие дела доставляли ответчикам большое беспокойство и большие издержки. У бедных фермеров и лесовиков имелись собственные формы прямого воздействия, чтобы отстоять свои права. Чарльз Уизерс, генеральный инспектор лесов, докладывал в 1729 году:

Весьма легко заметить, что сельские жители повсюду думают, что у них есть своего рода право на деревья и лесоматериалы в лесах, но было ли это представление передано им по традиции, с тех времен, когда эти леса были объявлены таковыми короной и когда вокруг них происходила великая борьба и соперничество, он определить не в состоянии. Несомненно, однако, что они тщательно скрывают добычу друг друга и всегда подозрительно относятся ко всему, что делается властью короны…

Если рубили какой-нибудь строительный лес, даже по самому официальному королевскому ордеру, в присутствии лесных властей, то «многие деревенские жители из подозрительности бесцеремонно являлись на лесные торги и выражали беспокойство по поводу того, что продается их лес»[431]. При этом они не ограничивались беспокойством: в Элис Холте всякий раз, когда вырубался строительный лес, жители лесных и окрестных деревень, особенно Френшема, заявляли права на долю в «сучках и вершках», или древесных отходах, и, оказавшись в тисках закона, настаивали на этом снова и снова изо всех сил[432].

Власть епископа они ненавидели, потому что она угрожала неприкосновенности аренды и посягала на старые обычаи; но это не была сильная власть, так как обеспечивавшая ее бюрократия была громоздкой, удаленной от местных реалий, паразитической и разобщенной[433]. Власть короны в лесах была чрезвычайно слаба. Элис Холт и Бир практически не приносили дохода. Строительный дуб здесь еще не дорос до использования на строительстве флота, в то время как сравнительно хорошо управляемый лес Нью Форест располагал ресурсами в изобилии. Дичь из этих мест никогда не поставлялась к королевскому столу. Представители высших властей не видели в них интереса, чтобы взять под свою опеку. Следовательно, эти лесные районы оставались без особой поддержки центрального правительства, и в них образовался вакуум власти, за которую боролись различные местные силы.

Если одну власть ненавидели, а другая была слаба, то это не обеспечивало их доброго согласия между собой. Арендаторы епископа совершали набеги на Элис Холт ради добычи леса и оленей, как и жители церковного поместья Крондолл, расположенного к западу от Фарнхэма. Когда в Уолтхэм Чейз освободилась должность смотрителя, Ричард Нортон обратился с настоятельной просьбой к лорду-казначею, гласившей, что Уолтхэм Чейз, примыкая к Вест Уок в Бире, находится «полностью во власти епископского рейнджера, который сидит в засаде, чтобы перебить множество оленей Ее Величества, идущих… кормиться в упомянутых охотничьих угодьях и прилегающих к ним местах, и рейнджеры уже делали так и раньше». Он видел в рейнджере епископа «врага», засевшего «вблизи наших границ (и мы всегда находили в них врагов)», а потому посты смотрителей Бира и Уолтхэм Чейз, по мнению Нортона, должны были находиться в одних руках[434]. Лесники епископа, со своей стороны, оберегали Хэвантскую чащу, анклав в лесу Бир, где держались епископские олени, и претендовали на право охотиться и перегонять своих оленей из Хэванта или Уолтхэма по всему королевскому лесу[435]. А внутри лесов время от времени возникали трения между короной и частными владельцами, а также между хозяевами нескольких владений в Бире, юрисдикция над которыми была пожалована монархом[436].

Так, в 1716 году Джон Бейкер, один из лесников Нортона, встретил на таком своем участке двух мужчин с ружьями, «а потому спросил их, что они там делают», и приказал им убираться оттуда. Джентльмены (которыми оказались эти люди) отвечали, что он «дерзкий парень» и «если он не придержит язык, то один из них сломает его ружье о его голову, потому что будь он хоть немного воспитанным парнем, то он бы стащил с себя шляпу… но Джек сказал, что не знает, джентльмены они или нет, а поэтому если им не нравится его разговор, то пусть лучше на себя посмотрят…». Подозреваемые дворяне оказались сыном лорда Дормера, хозяина соседнего владения роялти, и Джоном Кэриллом, другом Александра Поупа. Нортон с готовностью бросился на защиту своего лесника, возможно, тем охотнее, что лорд Дормер и Кэрилл были католиками, а Нортон — ярым антипапистом. Кэрилл, принеся половинчатое извинение, добавил: «мой отец… никогда не отказывает ни одному приходящему джентльмену… и ему еще ни разу не отказывали в подобной привилегии». Но это объяснение не удовлетворило Нортона, так как он считал, что между дворянами должен быть какой-то «катехизис»: они не должны позволять «простым браконьерам… использовать наши собственные аргументы». «При теперешних обстоятельствах» пусть лучше не будет «ни оленя, ни фазана, ни куропатки, ни зайца… пока не появится согласованный катехизис»[437].

Однако в 1716 году лес Бир все еще оставался относительно спокойным местом и управлялся твердой рукой[438]. Самые серьезные неприятности происходили в Элис Холт и в Фарнхэме. В 1711, 1714 и 1715 годах Руперта Хоу безрезультатно отправила в Казначейство три меморандума, жалуясь на ежедневные беспорядки и незаконную охоту в лесах, на вырубку кустарников, на то, что обрубают верхушки и верхние ветви поваленных деревьев, и на то, что «преступники очень часто приходят и днем, и ночью, переодетые, при ружьях и т. п., большими толпами, так что немногочисленные лесные служащие не могут противостоять им». Так, один частный владелец, сэр Симеон Стюарт, вырубил без лицензии целый лес (Бинсвуд) площадью 160 акров[439]. В меморандуме говорилось, что «как благородные олени, так и лани будут уничтожены за очень короткое время… [преступники] приходят в таком множестве, что среди бела дня увозят их, взвалив тушу на спину лошади»; численность оленей в Холте сократилась примерно до 150, и «большая часть их — жалкие особи». В результате того, что в 1713 году суд принял решение в пользу арендаторов по делу о кустарниках, люди буквально набросились на отдельные участки Холта, где было срезано сорок или пятьдесят подвод кустарника. Власть Ганноверского дома, казалось, внушала населению меньше почтения, чем правление Анны: «После смерти королевы… в сельской местности завели обыкновение стрелять и устраивать буйные набеги, что делают и сейчас»[440].

Охота на оленей стала теперь распространенным занятием; продажа оленины и шкур, похоже, становилась промыслом. В марте 1717 года Эдвард Форбс написал Трелони: «Я не могу удержаться от того, чтобы не сказать, что ваш парк приведен в постыдный хаос, и теперь, когда Холт разорен, он будет страдать с каждым днем все больше, причем не от охотников, а от шайки презренных воров, которые убивают больше ради шкур, чем ради мяса, в этот сезон не годного в пищу…» Он стал перехватывать фургоны, едущие через Фарнхэм, и обнаружил в одном крытом фургоне «борзую собаку, весьма перспективную для [охоты] в Вашем парке»:

Получив сведения о том, что распространился скрытый способ передвижения… (как и фургоны, перевозящие оленину, зайцев, домашнюю птицу и всевозможную добычу), я немедленно приказал, чтобы собаку забрали для лорда поместья. Послышался какой-то ропот, но хозяин так и не появился…

Я упоминаю об этом Вашей светлости, потому что достопочтенный генерал-майор, ваш брат, оказал мне честь, велев достать ему хорошую борзую… поэтому я хочу знать, как следует распорядиться этим псом. Его вид говорит о резвости и хороших качествах…[441]

Что произошло после этого, неясно. Но из двух сохранившихся писем епископа вытекает, что в 1718 году парки Фарнхэма неоднократно подвергались вооруженным нападениям. Трелони, старый и больной, позаботился поместить объявление в «Ландон газетт» с предложением помилования и вознаграждения любому информатору, чьи показания приведут к обвинительному приговору. Но едва он дал ход этому начинанию, как поспешил отозвать его, написав сержанту Томасу Пенгелли:

Так как из‑за моего недомогания я все еще плохо себя чувствую, я допустил чрезвычайно опасную неточность в королевском помиловании; ибо там сказано «любому из преступников, который укажет двух или более своих сообщников», тогда как следовало бы: «любым двоим, которые укажут всех своих сообщников». Ибо, какой мне толк от того, что будут выявлены два подлых негодяя из тридцати? В то время как [в другом случае] их число будет удовлетворительным, и я также узнаю, есть ли среди них люди состоятельные и знатные. Пожалуйста, исправьте это.

Но сделать такое исправление оказалось труднее, чем он предполагал: король не мог даровать прощение, основанное на столь широких и неопределенных предпосылках, не нарушая установленных правил. Пенгелли, очевидно, пришлось сообщить епископу, что условия помилования не могут быть пересмотрены, и Трелони в крайнем раздражении ответил:

Я никогда не соглашусь расстаться с моими деньгами [обещанными в награду за информацию]; это ставит мою честь в зависимость от обнаружения всего лишь двух низких мошенников, и поэтому, если условия должны быть настолько сужены, я отменяю публикацию в «Газетт» и подумаю о других способах, и не сомневаюсь, что они помогут добраться до убийц оленей и разрушителей ограждений, не трогая поджигателей домов и тех, кто убил моих лошадей и коров; ибо в этих последних случаях необходимо королевское помилование, так как речь идет о человеческой жизни, но в данном случае это гражданский иск; и так как парламентским актом установлены воздаяния для тех, кто только убивает оленей и т. д., то я испытаю, насколько они действенны, и мне уже кое-что удалось, что и вдохновляет меня продолжать только таким образом. Интересы короля здесь затронуты больше, чем мои собственные, так как резни оленей и безобразий в Холте больше, чем в Фарнхэмском парке, и проклятия в адрес короля — их [браконьеров] обычные слова, когда они встречаются и начинают свои злодеяния; и мне прислали письмо о том, что их больше 300 хорошо вооруженных людей, презирающих всякое противодействие. Хотелось бы, чтобы они не имели в виду ничего большего, чем одолеть ожидаемое сопротивление со стороны охраны парков.

В заключение Трелони категорически запретил публикацию своего воззвания в «Газетт», так как подписал его лишь «по неосторожности»: «клянусь своим спасением… я имел в виду с самого первого момента только то, что надеялся на королевскую защиту, соответствующую моей чести»[442].

Эти письма знаменательны, и они показывают, до какой степени все компоненты «черного» браконьерства уже сформировались в 1718 году: убийство оленей, разрушение ограждений, поджоги, нападения на лошадей и коров[443]. Письма важны также тем, что иллюстрируют представление епископа о «чести»: искать защиты в указе о королевском помиловании означало потерять лицо и признать, что он не может управлять самостоятельно; он мог перенести такую потерю «чести», только если бы всех охотников до одного выдали властям. Наконец, мы сталкиваемся с мотивом, часто звучащим в связи с беспорядками в Хэмпшире и Суррее, — с предположением о том, что в них замешаны «люди состоятельные и знатные». Ибо ни королевские леса, ни парковые угодья епископов или царедворцев не вызывали восторга у старинного дворянства, издревле живущего в округе, которое, наверное, придерживалось примерно такого же мнения о лесных правах и об оленях, как более скромные местные арендаторы. Когда во времена Якова II королевский лес в Суррее был насильственным образом отторгнут, туда прислали грозного судью Джеффриса с Особой комиссией, чтобы расследовать нарушение. Однако он не смог приступить к делу, потому что большое жюри присяжных, состоящее из местных джентльменов, оказалось «такого образа мыслей, который вряд ли подходит для этого дела»[444]. В годы «черного» браконьерства, должно быть, ходило много слухов о солидарности джентльменов, отличавшихся подобным умонастроением и/или цветом лица[445].

Но в 1718 году термин «черное» браконьерство, по-видимому, еще не был в употреблении. В июле 1721 года епископ Трелони умер. Его сменил Чарльз Тримнелл, епископ Норвичский, полемист, выступавший за вигов, друг Таунсенда, глава придворной коллегии капелланов Георга I и карьерный церковник, пришедшийся по душе самому Уолполу[446]. И, вероятно, осенью 1721 года в Фарнхэме, а также в уже описанном соседнем уголке северо-восточного Хэмпшира — в Крондолле, Догмерсфилде и Хекфилде — объединение «черных» браконьеров приобрело новую, еще более высокоорганизованную форму[447].

5. Король Джон

В октябре 1721 года человек шестнадцать браконьеров — охотников на оленей ворвались в Фарнхэм Парк, унесли трех оленей и бросили еще двух мертвыми на земле, а к тому же выстрелом ранили лесника[448]. Несколько подозреваемых были арестованы, двоих из них приговорили к обычному наказанию в виде дня у позорного столба, года тюремного заключения и штрафа в размере 20 фунтов. Товарищи заключенных принесли взаимные клятвы, «решили подчиниться шутовскому королевскому правлению и… избрали очень стойкого, предприимчивого и состоятельного джентльмена… своим королем». Еще большей толпой они снова ворвались в епископский парк в Фарнхэме, увезли одиннадцать убитых оленей (оставив столько же мертвыми на месте) и проехали с ними через Фарнхэм в семь часов утра в базарный день, открыто торжествуя[449].

Всадники были в масках и в черных перчатках. Явно не простые похитители оленей, они были организованы лучше, чем виндзорцы. Их предводитель, известный как «король Джон», не оставлял без внимания то, что сейчас мы назвали бы пиаром, рекламой, публичным освещением деятельности и прочими видами связи с общественностью, время от времени «выдавая» цели своей банды и приводя оправдания ее действий. В 1720–1722 годах парк епископа неоднократно подвергался нападениям, его стадо оленей серьезно уменьшалось, в лесу жгли охотничьи домики, уничтожали деревья и стреляли в его скот[450]. Наконец, в Фарнхэме разместили войска. «Черные» в этот момент перенесли свои набеги в другие крупные епископские охотничьи угодья, где водились олени, — в Уолтхэм Чейз, лежавший в двадцати пяти милях к юго-западу: «туда, где… раньше можно было увидеть стада рогатых оленей, а уже через два месяца редко можно было встретить пару этих созданий, пасущихся вместе». «Вся окрестная местность» жила в страхе, а люди, называвшие себя «уолтхэмскими охотниками», по-видимому, применяли какой-то вид устрашения по всем лесным округам: у тех, кто был способен их раскрыть, они отнимали деньги, пригрозив к тому же поджогом или другим наказанием[451].

В том, что они нападали на оленей, можно не сомневаться. Но когда сложилось ядро «охотников», а их нападения еще оставались безнаказанными, цели их стали разнообразнее. «Когда они появились впервые, все думали, что они собираются только хозяйничать в Уолтхэм Чейз». Лесникам с их дубинами трудно было тягаться со всадниками на хороших лошадях, вооруженными карабинами и пистолетами. Затем они обратили свое внимание на осведомителей и лесных служащих. Один зажиточный фермер неподалеку от Чейза, который донес на них, обнаружил, что его изгороди снесены, ворота в поле распахнуты настежь, а скот загнан в его же хлеба, стоящие на корню. Вдова местного рейнджера получила 10 фунтов — половину штрафа с осужденного за кражу оленей. «Король Джон» и несколько его людей подъехали к ее домику и пригрозили сжечь его, если она не вернет штраф, добавив, «что они джентльмены и полны решимости вершить правосудие». Вдова рейнджера выразила недоверие и назвала их «презренными типами», и тогда «Капитан немедленно стянул свою черную перчатку, обнажив изящную белую руку… и спросил ее, не думает ли она, что эта рука когда-либо знала тяжелую работу или принадлежит какому-то жалкому типу?» Тогда эта женщина отдала ему деньги[452].

После этого они принялись за нескольких состоятельных дворян в Хэмпшире, а также стали вмешиваться «в большинство возникающих споров». Они наведывались к дворянам и людям свободных профессий, которые не хотели платить долги за услуги ремесленников и различных специалистов; врача, имевшего репутацию «прижимистого хозяина» и отказавшегося заплатить за партию сена, посетил «черный» браконьер «на прекрасной лошади, с пистолетами и мушкетоном» и с письмом от «короля Джона», в котором содержался совет срочно заплатить. Доктор так и сделал. Джентльмен из Фарнхэма по имени Блейкли, следуя примеру покойного епископа Трелони, отказывался оплатить счет плотника за строительство конюшни. Тогда плотник похвастался, что получил «повестку» явиться к «королю Джону» в Уолтхэм Чейз и что «черные» обещали заставить Блейкли подчиниться, а если потребуется, то сожгут его дом. Блейкли добился отправки этого плотника в Винчестерскую тюрьму, после чего получил письмо от «короля Джона», в котором тот отменял все прежние угрозы, связанные с этим случаем, но предупреждал Блейкли, что жестоко отомстит ему, если он продолжит держать плотника в тюрьме. Тогда Блейкли внес залог за освобождение своего пленника. В Уикхэме, на границе Уолтхэм Чейз, возник спор за скамью в приходской церкви, который был решен в пользу знатной вдовы:

Это возмутило «черных» как акт пристрастия и несправедливости, и король Джон призвал леди отступиться; а так как она этого не сделала… то они вырубили прекрасную аллею и живописную купу деревьев, защищавшую ее дом от ветра, и совершенно изуродовали ее цветник, один из самых красивых во всей округе. С пастором, как с причастной к делу стороной, обошлись так же, и его ульи, которыми он очень славился, побросали на проезжую дорогу[453].

«Черные», конечно, также держали в поле зрения споры из‑за строительного леса, прав на выпас скота и рыбную ловлю. Управляющий одного поместья в Хэмпшире конфисковал двух свиней и заставил хозяев заплатить выкуп за их возврат, и это «так возмутило „черных“, что они срубили и уничтожили около 600 молодых деревьев, высаженных для обновления в его рощах…»[454]. Некий мистер Вингфилд срубил немного леса в своем поместье близ Фарнхэма; бедные деревенские жители пришли забрать себе по обычаю хворост и щепки, причем некоторые унесли то, что было им не положено, и Вингфилд заставил их за это заплатить:

Тогда «черные»… содрали кору с нескольких стоящих деревьев, а на стволах других наделали зарубок… чтобы помешать их росту; и оставили записку на одном из искалеченных деревьев, чтобы сообщить джентльмену, что это их первый визит; и что если он не вернет деньги… то должен ожидать второго от Джона, короля «черных».

Вингфилд послушался и тем спас остальной лес[455].

На несколько месяцев в «короле Джоне» воплотился легендарный Робин Гуд[456]. Десятилетиями копившиеся обиды простых людей служили щитом ему и его отряду, когда он открыто разъезжал, отправляя свое правосудие. Его сторонники, казалось, могли так же легко исчезать в укрытиях, которые давал им простой народ, как партизаны Вьетконга. Многие инциденты в северо-восточном Хэмпшире, уже рассмотренные в нашем разделе о Виндзоре, с большой вероятностью могут быть связаны с деятельностью этой группы, которая, возможно, базировалась недалеко от Фарнхэма или Крондолла[457]. Наказание рьяного сэра Джона Коупа вырубкой его молодых деревьев явно соответствует их образу действий. Но если хэмпширских «черных» действительно принимали в отряд под присягой на верность «королю Джону», то очень немногие были настоящими членами братства: корреспондент «Ландон джорнал» предположил, что их было от тридцати до ста человек, но только двадцать или около того были когда-либо одновременно замечены в деле. Однако пример этих хорошо дисциплинированных социальных бунтарей дал толчок многим другим самостоятельным акциям браконьеров (и торговцев олениной), контрабандистов, рыболовов и лесных жителей. Все подобные действия, конечно, власти валили в одну кучу как бесчинства «черных». «Король Джон» по крайней мере в одном случае, когда контрабандисты измазали себе лица и захватили сколько-то вина, не поленился заявить о непричастности своих людей к этому делу. Вино, которое они перехватили, следовало к принцу Уэльскому, и контрабандисты заявили, что рады возможности верноподданнейше устроить праздник и обязательно выпьют за здоровье принца. Но «король Джон» объявил, что отныне, дабы не дождаться судебной прокламации в свой адрес и отличаться от своих подражателей, «черные» станут закрашивать лица белым[458].

На самом деле «король Джон» хорошо знал, что делает, и заботился о том, чтобы это было широко известно. В дни смятения и тревог по поводу якобитского заговора летом 1722 года он узнал о слухах, что «черные» будто бы принадлежат к сторонникам Претендента и готовятся к восстанию. Говорят, что он даже опроверг это в печатном манифесте, который заказал в Лондоне, с заявлением о своей верности Ганноверской династии[459]. Но обвинения в якобитстве не прекращались, и в первую неделю января 1723 года «король Джон», узнав, что приказ «черным» явиться в суд неизбежен, объявил, что собирается публично ответить на него, выступив возле постоялого двора на Уолтхэм Чейз. «Но явились пятнадцать членов его чумазого племени, некоторые в куртках из шкур, другие в меховых шапках и т. п. Все они были хорошо вооружены и верхом на лошадях, и по меньшей мере триста человек собрались, чтобы посмотреть на вождя „черных“ и его шутовских негров…» Перед этой аудиторией «король Джон» заявил

…что они преданы королю Георгу; что они его любят и готовы пожертвовать жизнью, чтобы отстоять его права; что у них не было других намерений, кроме как вершить справедливость и следить за тем, чтобы богатые не оскорбляли и не притесняли бедных; что они были полны решимости не оставить ни одного оленя в Чейзе, будучи твердо уверены, что изначально это место предназначено, чтобы пасти скот, а не откармливать оленей для церковников и т. д.

Затем выпили за здоровье короля, последовали и другие верноподданнические тосты, и отряд уехал. «Я догадываюсь, — добавил корреспондент „Ландон джорнал“, — что вы скажете, что триста человек могли бы легко задержать шестнадцать, но никаких попыток такого рода в тот момент не последовало». Это «показало, что население на их стороне»[460].

Словом, в конце января была опубликована ожидаемая прокламация против «черных», дополненная суровым напутствием барона Пейджа присяжным на Винчестерских ассизах[461]. Состоялась еще одна или две вылазки в Уолтхэм Чейз и в Фарнхэме, но в конце марта «король Джон» собрал своих сторонников в Уолтхэм Чейз и объявил, что он не будет «заниматься общественными делами» в течение нескольких месяцев; и затем банда ускакала, увозя с собой девять жирных оленей, взятых «прямо на глазах у их лесников». «Король» намекнул, что в свое время появится снова со всем своим отрядом. Но он этого не сделал. Последовали события в Виндзоре, Особая комиссия в Рединге и Черный акт; и когда в Хэмпшире возобновилось «черное» браконьерство, то ничто не доказывало, что им занимались те же люди. Нет также никаких свидетельств относительно личности «короля Джона». Баллады о Робин Гуде все еще ходили в народе, но этот Робин Гуд из плоти и крови ускакал, наверное, в какое-нибудь маленькое лесное поместье, чтобы быть забытым на 250 лет, и, насколько нам известно, не оставил по себе ни легенды, ни следа в народной памяти, ни даже песни.

6. Ужасные примеры

Судебные процессы в Рединге несколько приглушили «черное» браконьерство в Хэмпшире[462], хотя сообщения об отдельных инцидентах продолжали поступать. В собственном парке Руперты Хоу близ Фарнхэма произошла стычка между замаскированными налетчиками и лесниками; один браконьер и один лесник были ранены[463]. А в прилегающей сельской округе обыкновенные местные браконьеры, ободренные подвигами «черных», продолжали свое старое ремесло, иногда подпитываясь новой энергией социального протеста. В Сассексе сын выездного судьи, граф Танкервилл, обнаружил, что разрушены плотины его собственного рыбного пруда[464]. И в том же графстве, в судебном деле, возбужденном против Фрэнсиса Риддолла, йомена из Синглтона, мы видим отражение растущего масштаба беспорядков. На предпасхальной неделе один работник, два йомена, два возчика и портной выпивали в пивной в Вест Дине. Йомены уговаривали работника пойти с ними, чтобы поймать оленя или несколько кроликов, предлагая ему 2 шиллинга 6 пенсов за труды. Когда йоменов спросили, охотились ли они с гончими раньше в тот же день, один из них (Риддолл) ответил, что если и охотились, «то больше не ходили с гончими [во владения] к милорду Дерби, потому что мы уже заплатили достаточно, и я никогда не пойду туда охотиться с гончей, потому что я снесу его дом, и я сожгу дотла его ветряную мельницу, что стоит на холме Халнакер, и он больше не выдержит и недели…». При этом он клялся, что сначала заберет с мельницы «зерно бедняков», чтобы оно не сгорело. Вскоре после этого мельница и вправду сгорела дотла, а так как работник оказался доносчиком, то Риддолл попал в серьезную беду[465].

Такие эпизоды с участием отдельных самостоятельных правонарушителей иллюстрируют масштабы недовольства жителей сельскохозяйственных районов, которые одобряли «черное» браконьерство, но сами в нем не участвовали. А вот беспорядки, которые, как мы уже видели, продолжались на границе Хэмпшира и Беркшира, — другое дело. Через этот район пролегал путь, по которому «черные» уходили из Виндзора после своих налетов. Вызывает удивление, насколько многочисленными были те, кто избегали поимки и рассеивались в лесах. К концу года по меньшей мере против девятнадцати человек рассматривались иски об объявлении вне закона[466]. Несомненно, некоторые из этих лиц перебрались в Хэмпшир. 3 июня Бэптист Нанн, который шел за ними по следу как ищейка, «отправился в Хэмпшир, чтобы выяснить, как обстоят дела», и обнаружил, что «пять человек все еще держатся вместе». И снова ему удалось внедрить среди них шпиона, от которого он узнал, что Уильям Шортер, предполагаемый главарь беркширцев, сбежавший из-под стражи два месяца назад, присоединился к объявленным вне закона[467].

В конце июля произошла небольшая браконьерская вылазка в лесу Бир; в августе возобновились нападения в Уолтхэм Чейз. В середине августа умер епископ Тримнелл, и на той же неделе «дерзость» уолтхэмских «черных», по сообщениям, достигла прежнего размаха[468]. 1 сентября, как только рассвело, произошла жестокая схватка семерых «черных» с шестью лесниками в Элис Холте. Молодой человек по имени Эллиот, спешившись, пытался поймать олененка и отдалился от своих собратьев. Лесники схватили его и связали. «Черные» попытались его отбить. Некоторое время противники, имея равные силы, дрались дубинками. Затем пошли в ход ружья. Джон Барбер, «черный», упал с раздробленным двумя пулями бедром; помощник лесника по имени Иарвейкер, или Эллекер, был убит выстрелом в грудь. После этого трое «черных» убежали, оставив двух других — Кингшелла и Маршалла — сражаться до конца за своего товарища. Их обоих одолели, и лесники задержали четверых пленников.

Они недолго удерживали раненого Джона Барбера. Кингшелл, Маршалл и Эллиот были отправлены в Винчестерскую тюрьму, а Барбера оставили в доме десятника в Бинстеде, к западу от леса, где его осмотрел хирург, объявивший, что тот слишком плох, чтобы его перевозить. Здесь, в ночь на 12 сентября, его отбили около двадцати его товарищей. Миссис Руперта Хоу полагала, что его не могли увезти далеко, да и хирург не ожидал, что он выживет. Во всяком случае, больше его так никогда и не поймали[469].

Эти люди, вероятно, не участвовали в первоначальном братстве «короля Джона». (Сообщалось, что банда в Фарнхэме, «о которой раньше так много говорили, совершенно рассеялась»[470].) Может быть, они учились своему ремеслу в прошлом году у «короля Джона», а один или двое даже были под его началом. Эдвард Эллиот, которому было всего семнадцать лет, говорил, что примерно годом раньше

30 или 40 человек встретили его в Суррее и поспешно увезли; их капитан сказал, что завербовал его именем Короля Черных, и он должен скрывать свое лицо и выполнять приказы, будь то ломать запруды рыбных прудов или убивать оленей, валить лес или делать что-то подобное, а если он откажется войти в их число и принести честную клятву хранить верность… то они превратят его во вьючное животное, он будет есть одни коренья, пить одну воду и возить на себе ношу, подобно их лошадям, и т. д.

Эллиот якобы сказал еще, что видел, как они закопали в землю двух оскорбивших их мужчин по самые подбородки, а затем мучили и дразнили их, «как это проделывают с собаками». В конце концов ему удалось «спастись» из банды. Однако рассказы такого рода немногого стоят в устах человека, приговоренного к смертной казни; если он и «спасся», то, безусловно, потом доказал на деле, что готов и впредь заниматься «черным» браконьерством.

Участники стычки с лесниками были жителями нескольких деревень к востоку от Вулмерского леса, на границе Хэмпшира и Сассекса. О троих сбежавших было сказано, что они — «работники» из Брэмшота. Джон Барбер трудился на обжиге извести в Лургашалле на сассекской стороне границы; он поехал в Фарнхерст, где встретил Роберта Кингшелла — тот был либо сапожником, который делает кожаную обувь, либо подмастерьем сапожника. Барбер посадил Кингшелла к себе на коня, и они направились в Липхук, где нашли Маршалла (тот был слугой у фермера и мясника), ждавшего их на улице, «как было условлено». Маршалл сел на свою лошадь, и они поехали оттуда за Эллиотом и тремя другими людьми из Брэмшота. Затем они зачернили себе лица порохом. Эти детали говорят об уже сложившейся системе коммуникаций в сельской местности на расстоянии многих миль; даже работники и слуги не были настолько прикованы к границам своих приходов, как иногда предполагается[471].

Через два дня после стычки в Элис Холте произошел налет в лесу Бир, в котором участвовало десять или больше человек. Перебив сколько-то оленей в охотничьих угодьях на западе леса, они после полуночи ворвались в парк самого Ричарда Нортона в Саутвике и принялись убивать оленей и стрелять по охотничьему домику. Ударили в сигнальный колокол, и трое или четверо слуг Нортона выскочили на улицу вместе с несколькими безоружными жителями деревни. «Черные» закричали: «Бей, или погибни!» — «…и открыли по ним пальбу, а бедные деревенские жители услышали, как между ними свистят пули, и, непривычные к таким серенадам, отступили…». Нападение на Саутвик Парк было, с точки зрения «черных», тактической ошибкой. Это был (как отметил хорошо информированный корреспондент «Ландон джорнал») «первый случай, когда напали на мистера Нортона… хотя в его прудах полно рыбы, а в парке — оленей». Нортона «все любили», и, возможно, это помогло получить сведения о нападавших. Молчание сельской округи было нарушено, и кузнец из Саутвика изъявил готовность дать показания под присягой против троих портсмутцев, «известных похитителей оленей», которые, как он думал, участвовали в нападении. У двух из них нашли оленьи шкуры; след привел еще к двоим, один из которых, Томас Бартон, выступил свидетелем обвинения и назвал имена ряда других[472].

Опять-таки нельзя быть уверенным, что это были «черные» той же породы, что в 1722 году. Говорили, что первоначальная уолтхэмская банда «…сократилась до девяти или десяти никудышных парней»[473], и некоторые из этой группы, возможно, самостоятельно охотились поодиночке, торговали дичью и т. д. Давший показания Томас Бартон был йоменом из Суонмора[474]. Среди четверых захваченных мужчин были братья Джон и Эдвард Пинк, оба возчики из Портсмута; Ричард Парвин, хозяин постоялого двора в Портсмуте, и Джеймс Анселл, конюх. Выяснилось, что только двое из них (Анселл и Джон Пинк) причастны к нападению на Саутвик Парк; Эдварда Пинка и Парвина в конечном счете привлекли к суду за появление вооруженными и замаскированными в ходе более раннего налета (28 июля) в лесу Бир. Доводы против них были по меньшей мере неосновательными. Показания Бартона привели к тому, что в отношении еще восьми человек были объявлены судебные требования явки (прокламации), согласно Черному акту — за участие в стычке 3 сентября. Среди них были работник из Портси, мельник из Тичфилда, двое работников, мельник и садовник из Уикхэма (на окраине Уолтем Чейз) и двое работников из Фарнхэма. Один из обвиняемых имел, как было принято у «черных», псевдоним — «Лев», а трое мужчин (два мельника и работник) носили фамилию Хоббс и, предположительно, состояли в родстве. Нет никаких записей о том, что кого-нибудь из них судили или задержали[475].

Таким образом, к середине сентября в руках властей оказалось семеро заключенных: трое по делу в Элис Холте и смешанная группа четырех человек из Бира. Местным судьям не терпелось создать поучительные примеры. Нортон желал «покончить с этими арапами и бандитами», а Эллис Сент-Джон из Догмерсфилда на севере графства заявил: «…они стали невыносимой напастью, и ничто не может подавить их, кроме энергичного применения Акта, что мои собратья в наших краях и решили предпринять»[476]. Нанна послали на помощь Сент-Джону и Коупу, и он выяснил, что шайка Шортера теперь засела «в окрестностях Шервилла», выросла до двенадцати человек и ведет себя «очень решительно». Ему снова удалось внедрить среди них шпиона: «Здесь один человек из Холта, знакомый с Шортером и его шайкой, отправился действовать вместе с ними под предлогом того, что бежал из дома из‑за убийства в Холте; дал ему 2 фунта, 2 шиллинга, 0 пенсов». Но это последняя запись в отчетах Нанна, и нет никаких документальных подтверждений того, что кого-нибудь из шайки Шортера когда-либо поймали[477]. Вести о том, что Шортер все еще на свободе, вероятно, еще больше подогревали стремление лордов-судей вынести обвинительный приговор арестованным. «Эти люди в некоторых местах становятся все неистовее с тех пор, как против них был принят закон на прошлой сессии, — сообщал Делафэй Таунсенду, — и они должны ощутить его последствия, чтобы уняться»[478].

Было решено впервые применить Черный акт во всей строгости. Поскольку дело в Элис Холте было связано с убийством, можно было бы добиться вынесения обвинительного приговора и в соответствии с обычными процедурами суда ассизов; или же власти могли бы действовать, как в Рединге, посредством Особой комиссии. Но Черный акт позволял лордам-судьям поручить генеральному прокурору передать судебное разбирательство в суд Королевской скамьи: «рассмотрение их дела в суде Королевской скамьи было признано менее дорогостоящим методом», чем Особая комиссия, «и гораздо более действенным; особенно теперь, когда мы можем рассчитывать на то, что жюри присяжных будут состоять из честных людей, преданных своему королю, службе стране и ее интересам»[479]. Повторение провала в Уоллингфорде, где присяжные признали обвинение «противоречащим доказательствам», было недопустимо. Поскольку это было первое применение нового закона, приняли серьезные меры предосторожности, чтобы обеспечить получение необходимых обвинительных заявлений в надлежащей форме: Пакстона, помощника солиситора Казначейства, направили в Хэмпшир помогать в подготовке дел; ходили слухи о готовящейся попытке вызволить узников из винчестерской тюрьмы, и были присланы войска, чтобы ее предотвратить[480]. Теперь, в соответствии с Черным актом, были изданы прокламации (то есть судебные требования явки) против еще двенадцати человек, замешанных в стычках в Элис Холте и Саутвик Парке. Согласно положениям Черного акта, неявка любого поименованного в прокламации человека до определенной даты делала его виновным в тяжком преступлении и подлежащим (в случае поимки) смертной казни без суда и следствия[481].

Возможно, что именно в это время суд в Хэмпшире получил срочную докладную записку от смотрителя окружной тюрьмы в Винчестере. Тот писал,

что в настоящее время у него под стражей находится очень большое число людей, обвиняемых в совершении многочисленных насильственных действий под маскировкой зачерненных и раскрашенных лиц и виновных во многих тяжких преступлениях, караемых смертной казнью; что у него также много других узников, которым вменяются в вину преступления не менее пагубные для земельных владений и привилегий некоторых добропорядочных подданных Его Величества…

Узники тюрьмы «кажутся опасной шайкой негодяев, твердо намеренных, если их не держать в строжайшем заключении, дерзнуть или осмелиться на что угодно против общего спокойствия и освободиться, в попрание всех видов закона и справедливости и вопреки им». Кроме того, у смотрителя сидело под замком «огромное количество должников». Помещения тюрьмы были плачевно малы для содержания такого множества заключенных: он был вынужден держать вместе арестантов всех сортов, «беспорядочным образом», причем многие из них были больны (возможно, оспой). Он опасался, что в любой момент тюрьма может быть взломана заключенными «с помощью других негодяев снаружи (которые, несомненно, весьма многочисленны)». Судя по этой записке, Винчестер совсем не выглядит тем захолустным городком с большим собором, к которому мы привыкли. Смотритель просил о подкреплении «немедленно»: тюрьму необходимо было расширить, а существующие помещения укрепить таким образом, «чтобы она была тюрьмой не только по имени, но и отвечала бы целям, подразумеваемым этим названием…»[482].

В последний день октября семерых обвиняемых доставили в кандалах из Винчестера в Ньюгейт, скованных между собой железной цепью, под охраной отряда Синей гвардии[483] герцога Болтонского[484]. Процесс вели Рэймонд и Йорк, адвокат и генеральные солиситоры, под председательством выездного судьи. Поскольку дело об убийстве могло рассматриваться только в том графстве, где было совершено преступление, то осудили троих преступников из Холта (Маршалла, Эллиота и Кингшелла) за появление с оружием и зачерненными лицами и убийство королевского оленя. Анселл и Джон Пинк были осуждены за то же преступление, совершенное в парке Саутуик и в лесу Бир. Эдварда Пинка и Ричарда Парвина судили по более сомнительному обвинению. Эдвард Пафорд, владелец пивной на краю Уолтхэм Чейз, показал, что они принадлежали к небольшой группе лиц, которые 28 июля убили оленя в Бире, принесли его к нему в пивную, съели на обед олений окорок, а затем отправились в лес за новой добычей. Их сопровождала привлекательная молодая женщина, Ханна Райт, верхом, с пистолетами и кинжалом на боку, которая перерезала горло раненому оленю. Парвин (хозяин постоялого двора в Портсмуте) заявил в свою защиту, что Ханна работала у него служанкой и ею «восхищалось несколько джентльменов». «Однажды, будучи в дурном расположении духа, она сбежала от него через лес… Думая, что ее уход может нанести ущерб его делу, он поспешил за ней и, пока искал, зашел подкрепиться в пивную [Пафорда]…» Здесь он нашел свою служанку, которую захватили «черные» и заставили резать их оленей. Его история была еще менее правдоподобной, чем версия обвинения; Ханну сочли «участницей банды», а Парвина осудили вместе с остальными. Вероятно, мир, в котором защищаться от обвинений в браконьерстве приходится с помощью признания в занятии сутенерством, перевернут с ног на голову[485].

19 ноября всех их приговорили к смерти. В Хэмпшире верили, что предпринимались решительные попытки добиться помилования для некоторых из них. На всем протяжении подготовки к судебному разбирательству сэра Джона Коупа беспокоило отсутствие уважения к нему как к основному депутату парламента от Хэмпшира: «Солиситор никогда ничего мне не показывает, а адвокат лишь изредка и понемногу, так что мне остается пробираться ощупью в темноте. [Так как] прислано шесть пустых назначений, у председателя голова пойдет кругом, другие будут обижены, и это слишком поздно. Дайте мне знать, что я должен делать, я устал от своего положения…»[486] Ричард Нортон, получивший ободряющую записку от Уолпола[487], с тревогой писал 23 ноября, что в Портсмуте ходят слухи, будто грабивших его четверых «черных» приговорят всего лишь к высылке на каторгу. А если так, то они скоро вернутся с каторги, «чтобы мстить», «и каждый сможет возглавить новую банду, и, таким образом, не будет ли считаться, что для честных людей нет ни времени, ни милости, чтобы защитить их от оскорблений и убийств, [в отличие от] злодеев по отношению к королю и правительству, ибо так оно, в сущности, и есть, чтобы избежать должного наказания…»[488]. Письмо было неграмотное и маловразумительное, но смысл его был ясен. Уолпол поспешил успокоить Нортона[489], и лорды-судьи отказались рассматривать прошение о смягчении наказания в отношении Парвина и Кингшелла[490].

Всех семерых казнили в среду, 4 декабря, в Тайберне. Парвин, хозяин постоялого двора, до конца настаивал на своей невиновности. Он утверждал, что не смог подготовить свою защиту и оплатить вызов свидетелей только потому, что мэр Портсмута «завладел всем его имуществом», когда его арестовали. Пока он ждал в повозке, «жадными глазами он высматривал, [не везут ли] помилование, и все ждал, что его привезут прямо к виселице». Двое портсмутских возчиков, Эдвард и Джон Пинк, говорили, что их осудили на смерть за первое же преступление против оленей. Остальные и не пытались отрицать, что промышляли браконьерской охотой на оленей. Анселл сожалел только о том, что «причинил какой-то ущерб парку сквайра Нортона, потому что он слышал, что этот джентльмен, когда Его Величество спросил, что это за люди, которых называют Черными, дал о них очень благоприятный отзыв»[491]. Трое преступников из Элис Холта были неразговорчивы. Кингшелл, сапожник, обратился к религиозным обрядам, но (вспоминая стычку в Холте) заявил, что «честь не позволила им благополучно уйти и бросить своего друга в опасности». Генри Маршалл, невысокий, крепкий мужчина за тридцать, отличавшийся мастерством в «деревенских упражнениях» (однажды он сломал руку разбойнику с большой дороги, которого поймал во время ограбления), казалось, считал убийство лесника «пустяковым делом, и что он имел право встать на собственную защиту и не бросить товарища в руках врагов». Когда тюремный капеллан спросил его, «думал ли он о том, какой великий труд — раскаяться в грехе убийства, чтобы спасти свою душу от гибели», он посоветовал капеллану «уж лучше позаботиться о себе самом».

Все, за исключением Парвина, Эллиота и Пинкса, были неграмотны; но это не мешало им придерживаться решительных взглядов на пороки обычной юридической практики. Они считали, что им причинили лишения, когда судили не в том графстве, в котором произошли события, и не «судом присяжных из их родных мест». Несколько человек, как и в Рединге, были слишком больны, чтобы стоять в повозке перед казнью. Без сомнения, они также считали мучением эту казнь на глазах у толпы чужаков, посреди большого города, в котором вряд ли кто-то из них когда-нибудь бывал. Их смерть (на фоне множества регулярно происходивших лондонских повешений) не произвела особого впечатления. Формальный отчет об их преступлениях вошел в опубликованные тайбернские справочники[492], но нет никаких свидетельств того, что казненные выглядели в глазах лондонской толпы героями или чудовищами. Джек Шеппард и Джонатан Уайлд были куда интереснее[493].

7. Охотники

Мы уже рассмотрели социальный состав беркширских «черных». Если выборка в Беркшире охватывает спектр от дворян и состоятельных йоменов до работников, то в Хэмпшире мы больше имеем дело с простым людом:

Хэмпширские «черные»: профессии{5}

Впрочем, эта выборка невелика и, может быть, нерепрезентативна. Вполне вероятно, что ни один из «черных» «короля Джона» не был раскрыт властями; а местное предание, как и отрывочные свидетельства документов, наводят на мысль о том, что «джентльмены» или по крайней мере состоятельные йомены все-таки были причастны к «черному» браконьерству в Хэмпшире, так же как и в Беркшире[494]. Ведь если таких охотников не было, то трудно объяснить, почему так много стычек возглавляли всадники с огнестрельным оружием. И конечно, в обоих графствах были джентльмены, которые настолько не ладили с лесными или епископальными властями, что могли оказывать «черным» хотя бы пассивную поддержку.

Так, один из охотничьих домиков в Элис Холте дважды сдавался в субаренду (вместе с должностью младшего смотрителя одного из лесных массивов) и попал в руки некоего полковника Фрэмптона, который широко распоряжался как оленями, так и лесом. Леди Хоу жаловалась, что, когда Иарвейкер (или Эллекер), помощник лесника этого же участка, был убит в столкновении с «черными» 1 сентября 1723 года, «полковник Фрэмптон никого не послал ему на помощь»[495]. А так как после этого «черные» охотились с гончими на оленей в лесу с полуночи до восьми часов утра следующего дня, это было большим упущением. Подобные упущения придают определенный колорит тем заверениям, которые Маршалл и Кингшелл давали Эллиоту (когда принуждали его к участию в нападении на Холт накануне вечером), говоря, что «это будет очень выгодно для него и вовсе не вызовет неудовольствия и что этим он угодит джентльменам, а те защитят его от опасности»[496].

Что касается мотивов поступков отдельных «черных», то у нас есть кое-какие свидетельства, главным образом из признаний, сделанных приговоренными хэмпширцами тюремному священнику в Ньюгейте. Важно, что некоторые из обвиняемых имели хорошие возможности для торговли краденой дичью. Так, Ричард Феллоуз, мейденхедский «якобит», был мясником, так же как Идз из Хартли Роу. Из семи человек, казненных в Хэмпшире, Генри Маршалл был слугой фермера и мясника, конюх Анселл ездил как коммивояжер по Портсмутской дороге, Ричард Парвин был владельцем постоялого двора в Портсмуте, а братья Пинк работали возчиками в том же городе.

Парвин так упорно отстаивал свою невиновность, что можно усомниться в том, что за ним числилось участие в браконьерской охоте на оленей, или в том, что у него на это хватило бы духу. Когда хэмпширцев в кандалах везли в Лондон, один из его товарищей, как говорят, заметил со злорадной усмешкой: «Что бы ни случилось, хозяин притона останется с нами»[497]. Парвин уверял на суде, что был «владельцем всего лишь одной жалкой лошади… и не был в состоянии перевозить такие грузы оленины, которые, по рассказам, они приносили из леса». Но ясно, что власти думали иначе. Нельзя не вспомнить, что в ряде источников о хэмпширских «черных» сообщалось, что изначально они были «ночными гуляками», которые сбивались в шайки «и, не скрываясь, преследовали свою добычу» и которые собрали вокруг себя браконьеров и других недовольных[498]. Портсмутская дорога явно служила маршрутом контрабандистов, и Анселл, который по ней ездил, два возчика и Маршалл, живший в Липхуке, на полпути к Лондону, похожи на группу таких «ночных гуляк», имевших базу на постоялом дворе Парвина и приторговывавших олениной по мере ее поступления — или по мере того, как они ее добывали[499].

Мясо дичи, безусловно, было ценным продуктом. Его употребление служило признаком высокого статуса, а дарение дичи было одним из наиболее утонченных способов, с помощью которых дворяне выражали свое влияние и добивались благосклонности сильных мира сего[500]. Оленина же являлась самым выразительным из всех подобных даров[501]. Хорошая задняя часть оленя служила главным блюдом на небольшом званом обеде[502], а из других частей туши можно было приготовить такие кушанья, как пироги с начинкой из оленины, которыми угощались гости на банкете у мэра Рединга в 1722 году[503].

В год краха Компании Южных морей цены на дичь взлетели до небес. Поуп вопрошал:

Что заставило директоров жульничать в год Южных морей?

[Желание] питаться олениной, когда она так подорожала.

И он любезно снабдил стихи примечанием: в этом году цена на заднюю ногу оленя выросла с 3 до 5 фунтов стерлингов[504]. Две задних ноги по 4 фунта за штуку составляли значительную сумму в 8 фунтов; кроме того, было еще мясо для начинки пирогов и др., а также шкуры[505]. Высокие цены 1720–1721 годов могли служить стимулом для активизации браконьерства в этот период. Но таковы были розничные цены в фешенебельном Лондоне. Дефо в 1724 году предлагает «пару гиней» за заднюю ногу[506]. Цена лани (по материалам ассизов) в 40 шиллингов за тушу никак не кажется нереальной как плата поставщику; в розницу же мясо могло быть намного дороже.

Итак, олени приносили экономическую выгоду и к тому же служили благородным и изысканным символом статуса их владельца. Те десятилетия, когда осуществлялись броские и грандиозные архитектурные проекты и складывались садовые ландшафты, были, по мнению историка оленьих парков И. П. Ширли, периодом, когда многие знатные дворяне впервые создавали парки, примыкающие к их резиденциям. Вокруг ничем не ограниченных лесных пространств или редколесья, где вольно чувствовали себя браконьеры, возводили палисады или высокие кирпичные стены и нанимали штат смотрителей[507]. Парк, устроенный таким образом, обеспечивал хозяину и его гостям бодрящее утреннее развлечение — после хорошей охоты с гончими оленина, как и говядина, казалась вкуснее[508]. В отсутствие владельца в поместье «урожай» оленины зрел — для раздачи в подарок или для продажи торговцу дичью. Де Соссюр заметил, что олений парк, расположенный не слишком далеко от Лондона, приносил «очень хороший доход»[509]. И если лесники были внимательны, то доход от оленины превосходил доход от древесины. Таким образом, земля могла давать двойной «урожай» оленей, один медленно созревающий, а другой с быстрым оборотом, поскольку каждый год выбраковывались достигшие зрелости самки и молодые самцы, — оба урожая были престижными и выполняли орнаментальную функцию.

Многое, должно быть, зависело от усердия лесников. Обычно утверждалось, что егеря извлекают выгоду из своей прибыльной службы (во многом таким же образом, как политические деятели или сборщики налогов). Как заметил Дефо в 1724 году, «ваш рейнджер или смотритель парка» — худший преступник, чем любой «черный»: несмотря на его многочисленные привилегии, даруемые ему его службой,

если вы… не дадите ему разрешения продать в вашу честь жирного оленя по случаю какого-нибудь большого праздника, и в таком роде, вы почувствуете последствия этого; потому что ваш парк никогда не упустят случая ограбить, по три-четыре раза в каждый сезон, и лучших оленей-самцов будут уносить по четыре-пять пар за раз. Затем, чтобы оправдать себя, смотритель имеет наглость обвинить несколько молодых людей из окрестных мест, которые вообще ничего не знают об этом деле… а в то же самое время к вашему леснику присылают лошадей за дичью, по его собственному вызову, — причем столь же пунктуально, как к самому его хозяину, — от некоторых пирожников и пронырливых лондонских оптовиков, торгующих подобным товаром; и, возможно, вам доведется, приехав в Лондон, отдать пару гиней тому или другому из них за филейную часть вашего собственного оленя.

При всем том, когда вы, находясь за городом, захотите оленины для собственного стола «или в подарок кому-либо из соседей-джентльменов, ваш смотритель парка скажет, что подходящих для вас оленей очень мало и что если вы убьете сколько-нибудь еще до следующего сезона, то нанесете урон своему парку»[510].

По словам Дефо, «два-три смотрителя парков, я думаю, в это самое время сидят в тюрьме за подобное мошенничество». Более чем вероятно, что некоторые лесники регулярно продавали мясо торговцам олениной[511], и, несомненно, браконьеры также занимались незаконной торговлей дичью. Возможно, в этом участвовали портсмутские преступники. Но факты не позволяют нам придавать этому слишком большое значение как объяснению «черного» браконьерства, кроме случаев нападений на Ричмонд Парк и Энфилд Чейз[512]. В Беркшире, Хэмпшире и в Фарнхэме преобладали другие мотивы браконьерской охоты. Убитых оленей часто либо съедали сами охотники, либо их туши бросали в парках. Если существовали определенные сезоны для охоты, с выбраковкой молодых самцов в середине лета и самок в середине зимы[513], то нападения «черных» происходили в любое время года, даже в те периоды, когда мяса с одной туши выходило немного (впрочем, попытки его продажи также привлекали особое внимание). А главное, вся схема действий «черных» — письма с угрозами, вырубка молодых деревьев, шантаж в отношении лесничих — не поддается простому экономическому объяснению.

Перед нами две крайности: на одной — наличные, на другой — любовь. Эдвард Эллиот, всего семнадцати лет от роду, отправился на виселицу, потому что отбился от своих товарищей во время налета на Элис Холт, пытаясь поймать живым молодого олененка в подарок своей подруге[514]. По одним сведениям, Джон Гай был вовлечен в кражу оленей в окрестностях Лондона примерно по тем же мотивам. Когда он ужинал в трактире со своей милой, у них «зашла речь о набегах похитителей оленей, причем возлюбленная Гая не преминула выразить глубокое восхищение ими и назвать их всех героями, которые ведут себя с мужеством, способным завоевать самое строптивое сердце, и добавила, что очень любит оленину и хотела бы познакомиться с некоторыми из них»[515]. А то, чем восхищаются красивые и строптивые молодые женщины, молодые мужчины вскоре принимаются исполнять. Конечно же, сам риск и древний азарт браконьерской охоты на оленей, так же как и непреклонность дамы сердца, тающую под впечатлением таких рискованных предприятий, следует причислить к действенным мотивам. Джон Хатчинс, историк Дорсета, описывая этот период, заметил, что многие джентльмены участвовали в охоте как «в своего рода приключениях странствующих рыцарей». Охотники собирались в объединения численностью от четырех до двадцати человек, вооружались дубинками, носили защитные шлемы; у них был пароль на каждую ночь и договоренность о том, станут ли они сопротивляться лесникам или предпочтут бежать. Примерно с 1730 года «этому грубому варварскому развлечению предавались только представители низшего класса, и таким образом звание охотников на оленей превратилось в прозвище „оленьи воры“»[516]. Гилберт Уайт жил в Селборне, внутри зараженного «черным» браконьерством района Хэмпшира, и, не будучи современником «черных», он, должно быть, слышал много историй о них от тех, кто их застал. «Хотя крупные стада оленей наносят серьезный вред окрестностям, — писал он, — все же ущерб для нравственности людей хуже, чем потеря урожая. Искушение непреодолимо, ибо большинство мужчин по натуре охотники, а в человеческой природе заложен такой врожденный охотничий дух, что его едва ли могут сдержать какие-либо запреты. Поэтому к началу нашего столетия вся здешняя местность была без ума от воровской добычи оленей. Ни одного молодого человека, если только он не был охотником, как они любили себя называть, не считали действительно возмужавшим или отважным»[517].

Владельцу парка, выращивающему свой престижный рогатый урожай, конечно, хотелось приравнять кражу оленей к краже лошадей или овец, чтобы ее рассматривали, наравне с кражей имущества, как тяжкое преступление. Но все сельские жители ясно видели здесь различие. Добыча дичи у них не считалась уголовно наказуемым деянием, и хотя опыт учил их, что браконьерство сопряжено с риском, тем не менее их возмущало предположение о том, что такое правонарушение может заслуживать смерти. О хэмпширских осужденных говорили, что они у себя в голове «неспособны примирить такое грандиозное наказание, как смерть, с ничтожностью преступления, состоявшего всего-навсего в том, что [человек] себе позволил добыть несколько оленей». Один из них провел поистине изощренное различие из области морали. Джон Пинк, возчик из Портсмута, сказал, что

он считает, что главный свидетель обвинения был столь суров к нему и Анселлу потому, что некоторое время назад они сбежали с его женой, причем добавил, что тот не должен питать к ним никакой вражды, потому что они вернули ему жену обратно. Он признавал прелюбодеяние грехом, но не испытывал таких же чувств по отношению к нанесению урона поголовью оленей и разорению лесов и общественных охотничьих угодий[518].

Из двух преступников, впоследствии повешенных в Мидлсексе, Джона Гая лишь через несколько дней после вынесения ему приговора «удалось убедить, что он действительно должен понести наказание»; а Уильям Гейтс, эдмонтонский кузнец, признал себя виновным в похищении оленей, «но считал это слишком незначительным проступком, чтобы заплатить за него жизнью». О приговоренных в Рединге рассказывали: «Их едва удалось убедить в том, что преступление, за которое они наказаны, заслуживает смерти. Они говорили, что олени — дикие звери и что бедняки, так же как и богатые, могут законно их использовать…»[519]

Остаются два вопроса. Насколько охотники были связаны с каким-либо организованным преступным сообществом? И существовала ли какая-либо связь между «черным» браконьерством и якобитством? На первый вопрос можно дать отрицательный ответ, если речь идет о графствах Хэмпшир и Беркшир. Только один человек из представших перед судами в обоих графствах был уличен в прежней судимости. Это был Джеймс Анселл, который «вел бродячую жизнь» на дороге из Портсмута в Лондон и которого подозревали не в одном ограблении на большой дороге[520]. Без сомнения, другие — торговцы олениной или люди, попавшие в положение вне закона, избирали путь, сближавший их с организованным преступным сообществом.

Но в 1723 году в самом расцвете была поразительная карьера Джонатана Уайлда[521]. Рука Уайлда могла дотянуться до глубокой провинции, если свидетелю, который дал показания в поддержку обвинения, ведущего к смертной казни, назначались приличные деньги. На «черных» же, за свидетельство против которых назначали по 100 фунтов, явно стоило поохотиться. Однако Уайлд и его товарищи по ловле воров[522] не поймали ни одного из них, даже Уильяма Шортера, который после побега из-под стражи, должно быть, какое-то время скрывался в Лондоне. Правда, что Уайлд присутствовал при повешении «черных» в Рединге. Он зарабатывал на жизнь посещением казней, ярмарок и больших сборищ в окрестностях Лондона, на которых процветали такие занятия, как карманные кражи и мелкие правонарушения, и всегда мог там опознать кого-нибудь достаточно ценного, чтобы его стоило выдать властям — что, собственно, он и сделал в этом случае[523].

Отдельные участники охотничьих набегов на оленей в Энфилд Чейз и Ричмонд Парке (о ком нам еще предстоит рассказать), возможно, были довольно тесно связаны с лондонской сетью укрывателей краденого, осведомителей и ловцов воров. Так, после падения Уайлда один из его бывших подчиненных, Аарон Мэддокс, присоединился к энфилдским браконьерам. Знаменитый похититель оленей Томас Джеймс промышлял еще и ремеслом конокрада. В 1725 году один информатор утверждал, что подслушал в трактире в Хэтфилде разговор семи или восьми посетителей, «окосевших» от выпивки; по его словам, они состояли в банде из полутора десятков человек, связанных клятвами, и говорили об одном хирурге (и по совместительству аптекаре), который жил недалеко от церкви в Шедуэлле, на большой дороге в Рэтклифф, и много лет был доверенным лицом и хирургом у бандитов[524]. Всякий раз, когда в эти годы совершалось какое-либо преступление, кто-нибудь давал показания, что это работа некой «банды». Мы можем сказать лишь, что ученый, который наиболее тщательно исследовал фактический состав тех групп, что вращались, как маленькие винтики вокруг главного колеса — Уайлда, не выявил среди них ни одного «черного» или обычного похитителя оленей[525].

Вопрос о якобитстве гораздо сложнее, особенно из‑за эзопова языка тех времен и из‑за прессы, задавленной цензурой. А картину в Беркшире еще больше запутывает пастор Пауэр, который непременно пытался уличить «черных» в подстрекательстве к якобитскому мятежу. В этом он, по-видимому, не особенно преуспел. Трое обвиняемых, напротив имен которых в сохранившихся документах есть отметки о подозрении в якобитстве, — это Феллоуз, Барлоу и Рэкетт. Но никто из них, кажется, не был привлечен к суду. У короны имелся ряд свидетельских показаний относительно Феллоуза, мясника из Мейденхеда, вербовавшего людей в «черные», причем в одном месте против этих фактов отмечено: «Претендент не упоминался»[526]. Корона также не была готова доверить рассмотрение дела против Барлоу суду присяжных[527]. Возможно, оба эти случая являлись столь явным результатом провокаций Пауэра, что были недоказуемы. Точно так же Рэкетта могли обвинить в якобитстве — в неизбежном следствии его католицизма, — как обвинили бы и его шурина Александра Поупа[528], живи он по-прежнему недалеко от Виндзора. В Хэмпшире «король Джон» изо всех сил отпирался от симпатий к якобитам, а в Беркшире «черные» совершали набеги на парк якобита графа Аррана.

Таким образом, связь «черного» браконьерства с якобитством представляется маловероятной. Но приведенные доказательства не являются исчерпывающими. Несомненно, годы после краха Компании Южных морей ознаменовались ростом проякобитских настроений — или по крайней мере ослаблением всенародной приверженности Ганноверскому дому и ганноверскому правительству, что иногда выражалось в насвистывании якобитских мелодий или в использовании якобитской символики. Уолпол и его министры с трудом сохраняли самообладание. В армии воцарилась свирепая дисциплина[529], пошли потоком судебные преследования за мелкие демонстрации «неповиновения». Некоторые из виновных были выходцами из «черных» графств. Так, летом 1723 года перед ассизами в Беркшире предстал столяр, которого один солдат обвинил в том, что в гостинице «Ангел» в Хангерфорде он сказал: «Черт бы побрал короля Георга»; столяр был осужден, но отделался легким приговором в виде позорного столба в базарный день[530]. В похожую переделку попал еще один человек, из Олтона в Хэмпшире, близ Элис Холт[531].

Пожалуй, из разрозненных и фрагментарных данных источников можно сделать еще кое-какие выводы. Так, выясняется, что в Винчестере существовала определенная поляризация между мэром из вигов и городскими властями, с одной стороны, а с другой — недовольной частью населения города, где в 1720 году двое мужчин попали в тюрьму за то, что выкрикивали «Боже, благослови короля Якова Третьего». Счета городского казначея за 1722–1723 годы свидетельствуют о множестве пирушек, устроенных городской управой в знак преданности Ганноверскому дому. Это счета за вино: в годовщину Порохового заговора[532], на обедах по случаю судебных сессий, в годовщину восшествия короля на престол, в годовщину коронации короля, в день рождения короля. В августе в городе появился сам король, совершавший краткую поездку по Хэмпширу. Муниципальные власти отпраздновали это событие, купив по такому случаю новую церемониальную булаву стоимостью 90 фунтов 40 шиллингов и 3 пенса. Ее пронесли перед королем в торжественном и, уж конечно, пышном шествии. Примерно час спустя мимо ратуши проследовала шуточная процессия, возглавляемая «булавоносцем» — «на плече он нес большой кочан капусты с неотрезанным корнем… с намерением высмеять мэра и олдерменов… которые только что пронесли булаву перед Его Величеством». После расследования городской совет решил, что вдохновителем этой демонстрации был некий Эмброуз Тарлтон, мясник; ему предъявили обвинение на ассизах.

Но Тарлтон вновь проявил себя в 1723 году, когда в Винчестере расквартировали гвардию, в основном для подавления «черных». Офицер, командовавший отрядом, пожаловался, что Тарлтон подстрекает солдат к мятежу и укрывает мятежника в своем доме; Тарлтон выказал заносчивость и дерзость по отношению к мэру и мировым судьям. Уолпол посоветовал соблюдать в этом случае осторожность. Он одобрил бы успешное судебное преследование, но «неудачная попытка… даст нарушителю спокойствия повод торжествовать и сделает его еще нахальнее»[533].

У нас не так уж много фактов: шутовская процессия, мясник-бунтарь и, несколько месяцев спустя, беспокойство по поводу того, что в тюрьме должники как попало смешались с «черными», а также слухи о попытках освобождения и анонимное письмо[534]. Вот с такого рода несущественными данными приходится иметь дело. Немногим больше содержит в себе любопытный эпизод в Хэмблдоне в июне 1723 года, который оставил следы только потому, что дал толчок судебному разбирательству в суде консистории. 10 июня, в день рождения Претендента, местный церковный староста по имени Коллинз, которого описывали как «невзрачного, жуликоватого, хитрого малого, с виду совершенно пустого», «разрешил звонить в колокола как утром, так и вечером… а после пошел… в трактир и сверх меры напился со звонарями». Возмутительный трезвон «вызвал много шума и разговоров в этих краях». Коллинза также обвиняли в том, что он часто посещает компанию «папистов», которых в Хэмблдоне и в соседних деревнях было несколько человек, причем довольно состоятельных. Последовавшие за этим процессы в церковном суде свидетельствуют о глубоком и ожесточенном расколе в общине. Коллега Коллинза, церковный староста по имени Томас Лэнд, солидный йомен, присоединился к кампании преследования своего собрата по должности. А через год сгорели шесть штабелей бревен в роще Лэнда, и троих человек, в том числе местного сапожника и кузнеца, объявили виновными в поджоге по Черному акту[535].

Хэмблдон лежал на полпути между Вулмерским лесом и лесом Бир. Колокольный звон в честь Претендента сразу после принятия Черного акта, может быть, о чем-то свидетельствовал. Но из этого мало что можно извлечь. Мы также ничего больше не можем сказать по поводу растревоженного уголка Суррея. Здесь опять возникает странное обвинение в подстрекательстве к мятежу. На Пасху 1721 года Саре Тэтчер, домовладелице, было предъявлено обвинение — расквартированный у нее солдат показал под присягой, что она выругалась: «Черт бы побрал короля, попов и солдат тоже!»[536] Зато мы можем наконец предъявить подлинную якобитскую листовку, написанную от руки и брошенную на улице одного рыночного городка в Суррее, «примерно в 20 милях от Лондона», в 1724 году: «Я надеюсь, что какой-нибудь патриот поднимет народ, чтобы избавиться от этого деспотического правительства, и воодушевит их высказыванием благородного римлянина, который защищал Капитолий… Доколе вы не будете знать, как вы сильны? Сосчитайте, сколько вас»[537].

Такова, при нынешнем состоянии наших знаний, сумма фактов, которыми мы располагаем. В судах не было доказано, что хотя бы один «черный» имел связи с якобитами. (Но разве якобиты когда-нибудь занимались всерьез организационной деятельностью среди простых людей?) Уолпол и Таунсенд, стремившиеся доказать существование подобных связей и использовавшие Пауэра, чтобы получить такие доказательства, остались с пустыми руками. Да, наблюдалось какое-то скрытое недовольство: здесь шествие с капустой, там колокольный звон, несколько притесняемых и запуганных католиков, листовка, подброшенная на улице. Это не так уж много, но и не совсем ничего. Если бы пастор Пауэр повел себя умнее и приложил побольше усилий, он мог бы возбудить некое движение, которое Уолполу действительно пришлось бы подавлять, проливая кровь.

Часть 3. Виги

8. Энфилд и Ричмонд

Одним из последствий принятия Черного акта стала известность еще двух районов, где разворачивалось противостояние лесников и браконьеров (при этом в предшествовавших событиях оба этих района практически не участвовали). Речь идет об охотничьих угодьях Энфилд Чейз и о Ричмонд Парке, лежавших в пределах легкой доступности, верхом или пешком, от Лондона, алчущего дичи.

В 1676 году Джон Эвелин нашел Энфилд Чейз «безлюдной пустыней, в которой, однако, запасено не меньше 3000 оленей». Энфилд Чейз лежал всего в четырнадцати милях к северу от центра Лондона, имел двадцать семь миль в окружности и занимал более 13 500 акров. Эвелин отметил, что здесь не было ни одного здания, кроме трех охотничьих домиков, зато через пятьдесят лет свидетель утверждал, что «богатые и умеющие жить» люди «с тех пор давно возвели» в его границах около сотни домов, окруженных земельными участками.

Но эти домовладельцы были лишь немногими из людей, заинтересованных в использовании Энфилд Чейз. Четыре прихода — Энфилд, Саут Миммз, Эдмонтон и Хэдли — претендовали на дрова и на пастбища для своих лошадей и коров. Говорили также, что «множество распущенных, праздных и буйных личностей, живущих в других приходах», «наводняют» Чейз, «отправляются туда темными ночами с топорами, пилами, серпами, с повозками и лошадьми и, разъезжая туда-сюда, отнимают у честных людей их овец, ягнят и домашнюю птицу, а также производят… великое разорение, опустошение и порчу лучшего леса и подлеска, принадлежащих Вашему Величеству…». С востока Энфилд Чейз на протяжении почти двух миль пересекала Большая Северная дорога, идущая через Барнет. Участок вдоль дороги превратился в заброшенный пустырь, поросший невысоким кустарником и изрытый гравийными карьерами, откуда «разбойники и грабители (которыми буквально кишит дорога)», могли отступить в лес[538].

У жителей приходов Энфилда была за плечами долгая история яростного сопротивления посягательствам на их права. В 1650‑х годах парламентские комиссары, озабоченные получением доходов, распродали половину угодий Чейза, главным образом офицерам армии. Простые общинники жаловались на то, что лишились большей части прав на лес и многих прав на выпас скота, а участки распределены несправедливо. В 1659 году произошел один из самых печальных и запутанных эпизодов «междуцарствия»[539]. Народ собрался, вооружившись вилами и косами и подняв вымпелы на шестах. Общинники разрушили изгороди и плетни новоявленных хозяев, загнали скот на их засеянные поля, сожгли поленницы и сровняли с землей амбар, причем, согласно одному сообщению, жители высказывались в поддержку Карла Стюарта. В ответ солдаты перестреляли их овец и коров. В конце концов произошла стычка, в которой двое или трое общинников были убиты, но солдат они одолели и жестоко избили, после чего тех унесли в Ньюгейт[540].

С реставрацией монархии и возвращением Карла Стюарта недовольство простого народа не рассеялось. Одно за другим происходили столкновения не только между лесниками и браконьерами, охотившимися на оленей, но и между деревенскими жителями и нарушавшими их права богатыми поселенцами (они напоминали современных обитателей пригородов, регулярно выезжающих в город на работу). В 1701 году рейнджер Энфилд Чейз, граф Стэмфорд, был привлечен к ответу в палате общин за оптовую заготовку и продажу древесины[541]. На оленей продолжали нападать, а браконьеров продолжали наказывать[542]. Ситуация наконец достигла кризиса во времена генерал-майора Джона Пеппера.

Мы уже встречались с генералом Пеппером как с человеком, способствовавшим продвижению закона против похитителей оленей в 1719 году (см. выше, с. 79–80). В 1687 году король Яков пожаловал Энфилд Чейз лорду Лисберну сроком на пятьдесят лет. Пожалование несколько раз переходило из рук в руки, и в 1716 году Пеппер выкупил его у сэра Бэзила Файербрэйса; королевскому пожалованию тогда оставалось быть в силе около двадцати одного года[543]. С тех пор генерал жил, занимаясь судебными тяжбами и подвергаясь судебным преследованиям. Энфилд Чейз находился на территории герцогства Ланкастер, но было мало оснований полагать, что он приносит доход короне. Пожалование короля Якова было всеобъемлющим: рейнджер являлся также управляющим поместья, судебным приставом и лесничим[544], причем в течение срока пребывания в должности он практически бесконтрольно распоряжался всеми ее активами. Эти активы включали в себя «необычайно хороший дом… подходящий для любого джентльмена», парк, пруды с рыбой и фруктовые сады, два дополнительных охотничьих домика, пользование дровами и олениной и возможность (при соответствующей протекции) провести огораживание какой-то части угодий для частного использования — и генералу Пепперу удалось огородить по меньшей мере 90 акров. В 1725 году Пеппер был болен и стремился продать это пожалование, оценивая его доходность в 630 фунтов в год[545].

Наряду с перечисленными преимуществами имелись и определенные неудобства. Вступая во владение королевским пожалованием, Пеппер утверждал, что нашел Энфилд Чейз «в очень плачевном состоянии», и, конечно, он оставил его в еще более плачевном состоянии. Несмотря на многочисленные судебные иски, «множество людей приходило в Чейз с недобрыми намерениями; они уничтожали деревья и оленей Его Величества, пытались убить названного рейнджера в его собственном доме и тяжело ранили его, к большому ущербу для его здоровья». В Пеппера «стреляли в Чейзе, ранили его слуг, ранили и убивали под ними лошадей», и все это заставило его почувствовать, что его не любят[546].

Его судебные иски, возможно, велись несколько по-военному, как и подобало человеку, освободившему Барселону и тем самым «спасшему королевство Испания»[547], но не совсем в согласии с обычаями Северного Мидлсекса. Несомненно, когда Пеппер взял на себя присмотр за Энфилд Чейз, действующие лесники занимались обычным мошенничеством. Он заглянул в их сторожки, нашел в одной оленьи шкуры, в другой «ружье, стреляющее пулями», пришел к выводу, что они подпольно торгуют олениной, выгнал их из их жилищ и уволил, а на одного подал в суд за порчу леса[548]. Далее он занимался судебными преследованиями дровосеков и похитителей оленей[549].

В 1720 году Пеппер послал лесника объехать все фермы и дома в окрестностях Энфилд Чейз — таких, как Энфилд, Клэй Хилл, Поттерс Бар, Бентли Хит, Буш Феар, Саут Шит, Уинчмор Хилл — и доложить, если во дворах там обнаружатся какие-нибудь лесоматериалы. Найденную древесину (в виде «сучков и вершков», на обладание которыми жители деревни претендовали как на свое право) сочли краденой, и против целых тридцати четырех человек возбудили судебные преследования в суде герцогства[550]. В 1721 году в Энфилд Чейз было неспокойно, между лесниками и похитителями оленей часто происходили стычки[551]. Троих мужчин заключили в тюрьму на три месяца и приговорили к ежемесячным публичным поркам за то, что они рубили сучья в Энфилд Чейз для костра на рыночной площади в Энфилде в день Гая Фокса[552] в 1721 году. Джон Пеппер, периодически исполнявший должность мирового судьи, был одним из тех, кто вынес им приговор. Приговоренные ходатайствовали об освобождении от наказания ради их преданности Ганноверскому дому («со времен Революции было принято рубить дрова у нас в Чейзе… чтобы развести праздничный костер»); их петиция увенчалась успехом, а репутация Пеппера пострадала[553]. В том же году он осудил еще троих человек за кражу оленей; они получили стандартное наказание в виде года тюремного заключения и одного дня у позорного столба в Энфилде. Но когда они отбыли полный срок, Пеппер без всяких оснований приговорил их еще к одному сроку. В марте 1723 года, когда этих людей перевезли из Ньюгейта в Энфилд для дальнейшего наказания у позорного столба, в городе назревали беспорядки. Позорный столб охраняли конные гренадеры (Пеппер мог рассчитывать на поддержку графа Кадогана), которых оставили расквартированными в городке[554]. Колесо совершило полный оборот, и, похоже, простому люду пора было снова переходить на сторону Стюартов.

Браконьерство было исконно присуще Энфилд Чейзу. Но никто не пытался связывать его с какой-либо организацией «черных». Некоторые из правонарушителей, несомненно, были местными жителями, которых обидел Пеппер. Работника из Эдмонтона Джорджа Эббса, одного из трех заключенных в тюрьму в 1721 году, в 1715‑м судили за продажу леса из Чейза трем колесным мастерам из Тоттенхэма[555]. Минсхалл, фигурировавший в судебном приказе о явке на разбирательство (в соответствии с Черным актом) за стычку в октябре 1723 года, вероятно, был пекарем из Уинчмор Хилла, которого привлекали к ответственности в 1720‑м за то, что у него во дворе лежали дрова[556]. Уильям Гейтс (или Иейтс), эдмонтонский кузнец по прозвищу Вулкан, который «с самой юности предавался краже оленей», был еще одним из тех, кого посадили в тюрьму в 1721 году, и в будущем ему предстояло вернуться к прежним занятиям[557]. Но другие преступники, весьма вероятно, были заняты в крупной торговле олениной с Лондоном; один из них, Аарон Мэдокс, был широко известен как «человек Уайлда», поскольку раньше был слугой Джонатана Уайлда, а ни один служащий этого джентльмена, вероятно, не стал бы подвергать себя угрозе суда без надежды на большую финансовую компенсацию[558]. Король по-прежнему получал к своему столу каждый год четыре пары оленей из Энфилд Чейз[559]; есть подозрение, что браконьерам доставалось гораздо больше.

В марте 1724‑го суд в соответствии с Черным актом издал прокламации на имя троих мужчин по следам той стычки на охоте, что случилась в октябре истекшего года, когда ранили лесника. Двое из них — лондонский колесный мастер по имени Джон Беррисфорд (известный как Джек Колесник) и Томас Джеймс, названный работником из Энфилда, — были знаменитыми похитителями оленей. В последующие два-три года происходили новые нападения на оленьи парки в окрестностях Лондона. В августе 1724 года случилась перестрелка между браконьерами и лесниками в ричмондском Нью Парке; одного браконьера застрелили, двоих поймали, а один (ученик пекаря) сбежал. Через две недели похитители оленей вернулись во главе с Джеком Колесником, который позже был смертельно ранен и умер в Кингстонской тюрьме. Некоторые из этих браконьеров, промышлявших в окрестностях Лондона, были без лошадей: «Они ходили в парк пешком, иногда с арбалетом, а иногда с парой собак, всегда, однако, вооруженные пистолетами для своей защиты. Убив оленя, они связывали его, взваливали себе на спину и так уходили». Таким браконьером был Джон Гай, который в конце концов попал в беду, охотясь в парке Энтони Данкомба, наследника «самого богатого из членов палаты общин в Англии»[560], в Теддинтоне близ Кингстона. Лесники устроили засаду, убили сообщника Гая, а самого его схватили; вероятно, он оказался первым лондонцем, казненным (в апреле 1725 года) по Черному акту[561].

Тем временем Томас Джеймс, вызванный в суд специальным приказом в марте 1724 года, оставался на свободе. 9 июля 1725 года Уильям (Вулкан) Гейтс и еще один человек убили двух оленей в Энфилд Чейз и устроили перестрелку с лесниками. За это 20 июля они были вызваны в суд приказом по Черному акту на основании показаний под присягой Генри Беста, лесника. Новости распространились быстро, и в тот же день четверо вооруженных всадников приехали в Энфилд Чейз на поиски Генри Беста, которого грозили застрелить. Им не удалось найти его, но через десять дней они вернулись, разыскали Беста и избили, причем сломали ему ногу. Вулкан Гейтс, Томас Джеймс и Аарон Мэддокс были среди этой четверки. Возможно, они состояли членами настоящей лондонской «банды», связанной клятвами и имевшей свои собственные убежища[562]. Их обвинили в том, что они «постоянно» находятся в Чейзе и до того «обнаглели», что лесники не могут там появиться «без риска для жизни»[563].

Томаса Джеймса схватили в феврале 1726 года, причем, оказывается, не за кражу оленей. Он украл двух кобыл в Хэтфилде и был пойман при попытке продать их на ярмарке в Бромли. Его осудили на следующих ассизах в Кенте и казнили без применения Черного акта[564]. Его товарищ Вулкан Гейтс испытал на себе более необычное правовое оформление смертного приговора. Согласно одной из статей парламентского акта 9 George I, c.22, если обвиненного человека официально вызывал в суд Тайный совет (на основании показаний под присягой одного или нескольких «достойных доверия» свидетелей) за совершение преступлений, предусмотренных этим актом, и если соответствующая прокламация была опубликована в «Газетт», прочитана вслух помощниками шерифа в двух рыночных городах в два базарных дня в том графстве, где было совершено преступление, и вывешена в каком-нибудь общественном месте, тогда он должен был в течение сорока дней явиться в суд с повинной. Если же он не явится с повинной, то ему «вынесут приговор, и он будет считаться осужденным и виновным в преступлении и будет подвергнут смертной казни, как в случае с лицом, осужденным и привлеченным к ответственности за тяжкое преступление по приговору суда».

Вулкану Гейтсу выпала честь опробовать на себе эту удивительную статью. Она сработала гладко. Он попал в Ньюгейтскую тюрьму под вымышленным именем и по другому делу, но слишком разоткровенничался с тюремным цирюльником, который, помня о награде, выдал его. Поэтому властям оставалось только подтвердить его личность и доказать, что он вызван в суд соответствующим приказом. Затем ему назначили казнь в начале 1726 года. Эдмонтонский кузнец рассказывал тюремному священнику Ньюгейта, что, «когда издали прокламацию, его не было в городе, потому что он ездил по ярмаркам, а так как он об этом не знал, а читать не умел, то и не понял опасных последствий неповиновения». Это судебное преследование носило карательный характер, поскольку так и не было доказано, что Гейтс охотился с оружием или в замаскированном виде (и он отрицал первое); и если бы его судили на основании парламентского акта 5 George I, c.28, его могли бы отправить на каторгу в заморские колонии. Гейтсу явно была отвратительна поспешная и позорная процедура и не хотелось играть роль приговоренного — ни кающегося, ни дерзкого. В день казни он и еще несколько его товарищей «вбили себе в голову, что их не повесят». Они раздобыли лом, и пока одни заглушали шум пением псалмов, другие подняли каменные плиты и воздвигли огромную преграду перед дверью камеры смертников. Когда все уговоры оказались тщетными, послали за сэром Джеремией Иремией Мёрденом, шерифом Лондона, «который серьезно поговорил с ними» через маленькое отверстие в потолке и даже изволил свесить сквозь него золотую цепь шерифа в доказательство своих полномочий. И наконец Вулкан Гейтс и его товарищи смирились с отведенной им ролью в Тайберне[565].

Но в Черном акте была еще одна статья, которую мы до сих пор оставляли за скобками. Согласно ей, если какое-либо лицо укрывало, помогало или поощряло любого вызванного в суд человека, который по истечении сорока дней не явился с повинной, или содействовало ему, зная, что тот является вызванным в суд преступником, то это лицо также, «будучи законно осужденным за это, будет признано виновным в преступлении и предано смерти…». Трудность в данной статье, с точки зрения слуг закона, состояла в том, что лицо, укрывающее вызванного в суд преступника, должно было быть «законно осуждено», а это, по-видимому, требовало представить присяжным доказательства двух фактов: во-первых, что он действительно укрывал преступника, а во-вторых, что он при этом знал, что тот вызван в суд. Жертвой, выбранной для того, чтобы опробовать действие этой интересной статьи, был некий Джон Хантридж, который держал «знаменитый постоялый двор» на дороге из Патни в Кингстон, стоявший, кажется, у стены ричмондского Нью Парка: «Халфвэй Хаус» близ ворот Робин Гуда, выходящих на Уимблдон Коммон[566].

Перед нами история, которая может навсегда остаться загадкой из‑за низменных мотивов главных действующих лиц и непрозрачности источников, а особенно из‑за жесткой цензуры прессы. Однако ясно, что этот эпизод иллюстрирует, как работает механизм корысти и зависимости в насквозь патерналистском обществе, каковы связи между судом и пивной, между передней скамьей в палате общин (где сидят министры) и виселицей в Тайберне. Но прежде чем мы вернемся к Хантриджу, необходимо сделать одно отступление. Мы можем спокойно оставить нашего героя, поскольку он, по-видимому, просидел какую-то часть 1725 года под стражей у королевского курьера или в Ньюгейте в ожидании суда.

После Реставрации наличные королевские или государственные земли вернулись в собственность короны, чтобы быть подаренными или проданными фаворитам. Пожалования прав (гранты) на пользование этими землями (в форме назначения рейнджерами, смотрителями и т. п.) могли предоставляться пожизненно, на несколько жизней, на многолетний срок или даже навечно. Яков II и Вильгельм III широко применяли это средство вознаграждения и влияния, так что должности (и связанные с ними привилегии) Руперты Хоу, Ричарда Нортона, графа Аррана, судьи Бэбера и генерала Пеппера — все проистекали из таких грантов. Одним из самых щедрых пожалований Вильгельма была предоставленная Джону Холлсу, герцогу Ньюкаслу, должность смотрителя Шервудского леса — поста, который герцог фактически превратил в свою собственность в обмен на сохранение для короля нескольких сотен благородных оленей (многие из которых усердно «поедали и уничтожали» урожай на полях соседних фермеров)[567]. Это право пользования целым лесом стало значительной прибавкой к тем громадным земельным владениям, за счет которых робкий, суетливый и несимпатичный племянник герцога, Томас Пелэм-Холлс, на четыре десятилетия приобрел главенствующую роль среди вигов.

Если должность жаловалась на срок в несколько жизней (или возобновлялась, когда срок действия предыдущего гранта подходил к концу), то такое пожалование фактически становилось собственностью, подобно аренде земли, которую можно было продать на рынке. Так как власть предоставлять гранты была несколько ограничена Актом о цивильном листе (1 Annec. 7), а их продолжительность сокращена, то ценность грантов, пожалованных до этого ограничения, фактически возросла[568]. Но таких объектов было мало. В окрестностях Лондона самыми лакомыми наделами были, пожалуй, Ричмонд Парк и Энфилд Чейз.

Генерал Пеппер был, как мы видели, весьма энергичным рейнджером. Он непрерывно объезжал Энфилд Чейз, не жалея сил и собственных средств, даже рискуя жизнью, преследовал похитителей оленей и незаконных лесорубов. Он был замечательным государственным служащим, блюстителем интересов короля, и его карьера служит значимым контраргументом для тех предвзятых историков, которые полагают, что все чиновники стремились исключительно к извлечению доходов из своих должностей ради личной выгоды. По крайней мере, таким ответственным служащим кажется Пеппер, если судить по источникам — письменным обвинениям в его адрес и написанным им самим оправданиям. Однако в других источниках он предстает в ином свете, так как в 1724–1725 годах у него не только под ногами, но и над головой внезапно разверзся ад.

Первый толчок к его скольжению вниз, вероятно, произошел в 1720 году, когда открылось, что Пеппер был одним из членов парламента, подкупленных Компанией Южных морей. После этого благосклонная судьба, казалось, отвернулась от него. Солиситоры Казначейства не стали оплачивать его судебные иски; поджигателей костров в его владениях помиловали. В 1724 году он очутился перед судом герцогства Ланкастер, привлеченный к ответу короной. Правомерность его пожалования была поставлена под сомнение, о нем говорили как о «самозваном» рейнджере:

Джон Пеппер не только наносит великий урон и порчу и позволяет другим [делать это]… Каждый год, с тех пор как он вступил [в должность] без законного ордера, он убивал множество дичи Его Величества — фазанов, вальдшнепов, куропаток… выкорчевывал, срезал, калечил, портил, валил и уничтожал огромное количество… строительного леса, подлеска, одряхлевших деревьев… подстригал дубы, вязы, ясени и клены… и такими действиями почти погубил и разрушил охотничьи угодья Его Величества, не оставив и 1000 голов оленей там, где прежде их было 4000 и где они должны и могут прокормиться…

Пеппер присвоил себе арендную плату и прибыль от поместья Энфилд. Он построил себе красивый новый «охотничий домик», истратив 60 000 кирпичей (изготовленных в Энфилд Чейз) и строительный лес из Чейза, а часть платы рабочим выдавал партиями дров и кустарника. Он проложил новые проезды к Нью Лодж — один из них сорока футов в ширину и полмили в длину, вырубив попутно все деревья. Он продавал лес оптом своим подхалимам, дарил древесину и дерн соседям-аристократам и продавал широкому кругу желающих билеты с разрешением приобрести дерн и дрова на топливо. (Тех, кто отстаивал общинные права и отказывался покупать его билеты, он преследовал в судебном порядке.) Он изготавливал и продавал кирпичи как частный предприниматель. Он произвел огораживание нескольких участков земли вокруг охотничьих домиков без каких-либо полномочий. Он не проводил положенные заседания местных судов. Он «пас много своего собственного скота» в Чейзе и пренебрег назначением чиновника для учета, маркировки и перегона скота, пасущегося на общественном выгоне. Он прогнал давно работавшего и опытного лесничего и взял управление лесом в свои руки. Один свидетель показал, что если двумя годами раньше в Чейзе обитала тысяча оленей, то в 1724 году их осталось «не больше 300 или 400, причем не больше 4 самцов»; другой свидетель полагал, что их все еще может насчитываться до 600 голов, но многие из них «негодные». Слышали, как генерал Пеппер клялся, что «его не волнует, если в Чейзе не останется ни одного оленя». Он выселил лесников из пары охотничьих домиков, положенных им по должности, и сдал их в аренду (к собственной выгоде) частным лицам. В одном домике он поместил некоего мистера Парка Пеппера («который называет себя присяжным лесником»), а в другом — мистера Джорджа Пеппера. Степень их родства с генералом указана не была[569].

Если хотя бы половина этих обвинений была правдой (что представляется весьма вероятным), то нам не нужно больше размышлять о причинах нападений на Энфилд Чейз, равно как и «о всеобщей ненависти, которую вызывает нынешний рейнджер» (как заметил герцог Чандос в частном письме)[570]. Судебное преследование Пеппера поучительно и вносит полезные коррективы в представления недовольных историков, которые полагают, что беспристрастный закон не мог вмешиваться, чтобы защитить субъекта (и общественные интересы) от высокопоставленных хищников. По крайней мере, так может казаться, судя по одной группе источников — по материалам затянувшегося (и незавершенного) процесса в суде герцогства Ланкастер. Но в данном случае сохранился еще один набор источников, дающий дополнительную точку обзора для изучения запутанных дел в Энфилд Чейзе.

Как мы уже отмечали, король Яков II в 1687 году пожаловал должность рейнджера лорду Лисберну, от которого в 1716‑м она перешла, путем покупки, к Джону Пепперу. В 1725 году этому пожалованию Пеппера оставалось действовать еще двенадцать лет. Но в царствование Вильгельма и Марии сэр Роберт Ховард добился возвращения ему должности рейнджера еще на пятьдесят шесть лет. В 1714 году этот сертификат выкупил за 1245 фунтов Джеймс Бриджес, герцог Чандос, чей дворец Кэннонс, недалеко от Эджвера, находился в нескольких милях от Энфилд Чейз. Чандос был одним из самых богатых людей в Англии. Он основал свое состояние (как это уже сделал Ранелаг и как впоследствии сделал Уолпол) во время пребывания на посту генерального казначея (1707–1712). Бдительный и безжалостный в своих деловых начинаниях, он постоянно спекулировал землей и акциями. Хотя жадность и легковерие скоро подорвали богатство Чандоса, в начале 1720‑х годов он оставался сущим Мидасом, подкупал и обманывал, устраивал выгодные браки для своих сыновей, алчно спекулировал на грязном деле работорговли. После краха Компании Южных морей (а Чандос вышел из дела с чистой прибылью в 200 000 фунтов стерлингов, хотя так и не мог смириться с мыслью, что если бы он продал акции, когда они стоили выше всего, то получил бы примерно на 700 000 фунтов больше) он вложил очень крупные средства в земли обанкротившихся спекулянтов; его аппетиты распространялись на многие графства, он даже арендовал парк в Бишопс Уолтхэм и, возможно, внес свою долю жестокости в связанную с ним историю[571]. Более того, он старательно поддерживал отношения с олигархами-вигами. Всегда готовый подольститься и быть полезным Уолполу (который, несомненно, нуждался в услугах Чандоса для увеличения своего личного состояния), он был одним из тех людей, ради сохранения привилегий и собственности которых и существовал режим Уолпола[572].

Но при любом раскладе карты Пеппера лежали теперь в самом низу колоды. Этот храбрый и вспыльчивый джентльмен, который все еще ходатайствовал о вознаграждении за свою военную службу, был простаком в свирепой бойне гражданской политики. Вероятно, он перешел дорогу герцогу Чандосу еще в 1714 году, когда перекупил у него должность рейнджера[573]. Чандос же умел выждать время. Вероятно, Пеппер злоупотреблял своим служебным положением не намного сильнее, чем другие обладатели похожих должностей (хотя Энфилд больше был на виду у общественности, чем, скажем, Элис Холт), и задел больше интересов дворянства. Но Пеппер не уделял должного внимания своему политическому «обеспечению снабжением». Он присоединился не к Уолполу и Таунсенду, а к Кадогану и королю; и пока Кадоган сохранял могущество, Уолпол завидовал Пепперу и был счастлив причинять вред его креатурам. Не может быть никаких сомнений в том, что Пеппер не угодил бы под суд герцогства Ланкастер, если бы Уолпол не видел причин лишить его защиты со стороны правительства — и если бы его судебное преследование не отвечало заветным интересам герцога Чандоса.

Положение Пеппера стало отчаянным. В Энфилд Чейз бурлило возмущение, его собственная персона навлекла на себя «всеобщую ненависть», бывший управляющий поместьем Энфилд бежал во Францию со всеми судебными документами, сам Пеппер был болен, пытался лечиться на водах в Бате и «очень желал расстаться со своим сроком» на посту рейнджера[574]. Это была именно та позиция для переговоров, к которой стремился Чандос. Пеппер все еще мог кипятиться в суде герцогства: процесс (как отметил один сплетник) «проходил под председательством лорда Лейчмора, поведение которого Пепперу не понравилось, и, когда они выходили из Вестминстер Холла, последний громко сказал вслух, что если лорд Лейчмор не исправит свои манеры, то он пришлет к нему лорда Кадогана»[575]. Но каждый случай огласки снижал денежную ценность оставшихся лет его пребывания на посту рейнджера. Чандос воспользовался этим моментом, чтобы найти покупателя на свой собственный срок возвращения прав — пятьдесят шесть лет. Если бы к этому прибавились оставшиеся годы Пеппера, это стало бы равносильно (утверждал он) почти безусловному праву собственности на Энфилд Чейз. Пеппер к этому времени был бы рад продать свое пожалование Чандосу, но тот стремился выжать все возможное из своей выгодной позиции на переговорах. «Я должен обязательно ознакомить вас с одним обстоятельством, — писал он посреднику Пеппера (как будто этот господин еще не знал!), — что против него ведется судебное преследование с целью лишить его пожалования, и если это произойдет, то немедленно вступит в силу мой грант. Поэтому я думаю, что вмешиваться в это дело довольно опасно для любого, если только он не может аналогичным образом приобрести пожалование, которое имеется в моем распоряжении и с которым, если я смогу получить за него цену продажи, я буду не прочь расстаться…»[576] Таким образом, Чандос мог с удовольствием ожидать либо того, что Пеппер лишится своего патента (что было, в конечном счете, маловероятно), либо появления покупателя, готового выкупить оба пожалования. Однажды возникла вероятность, что таким покупателем окажется одна «очень важная особа», человек, который «был настроен на это» и готов «за большую сумму денег», примерно в 16 000 фунтов, приобрести срок полномочий Чандоса[577].

Этим человеком был сэр Роберт Уолпол, большой любитель охоты. Может быть, его интерес к таким владениям подстегнули процессы «черных» браконьеров, занимавшие его внимание в предыдущие два года, а может быть, он, уже нагрев руки на благотворительном фонде больницы в Челси, искал добычу покрупнее. Чандос предложил Уолполу Энфилд Чейз в июне 1725 года: «Если Вы сами или лорд Таунсенд пожелаете обеспечить его, скажем, за вторым сыном, Энфилд Чейз будет к вашим услугам. Положение и власть, которую он дает, вам, несомненно, хорошо известны». Умело подобрав слова, призванные разжечь дух политического соперничества и тем еще подстегнуть алчность Уолпола, он прибавил: «Мистер Палтни[578] и лорд Болингброк оба говорили со мной о нем». Что касалось гранта Пеппера, то Чандос отметил, что он «очень хочет расстаться со своим сроком полномочий… и на этом можно было бы получить большой куш»[579]. Но Уолпол в конечном счете не попался на эту удочку, и мы скоро увидим почему.

Чандос еще пару лет искал других покупателей; достоинства Энфилд Чейз явно представляли наибольшую ценность как раз для тех, кто имел правильные политические интересы. Чейз можно было сдавать в аренду по 20 или 30 шиллингов за акр, и «если когда-нибудь общественность склонится к тому, чтобы произвести огораживание этой земли, то нет никаких сомнений, что большой ее участок будет передан владельцу этого пожалования». (И в самом деле, когда речь шла об одной предполагаемой покупке, Чандос намеревался сохранить за собой 1000 акров на тот случай, если покупатель получит постановление об огораживании.) Если полное огораживание окажется невыполнимым, то любой владелец пожалования, располагающий «достаточно крупной долей», должен иметь возможность «время от времени получать разрешение на огораживание части участка», подобно тому как Пеппер, располагавший лишь ничтожной долей, получил лицензию на девяносто с лишним акров. Но этот джентльмен к тому времени уже успел ретироваться. Он продал свое пожалование за 4000 фунтов (по крайне мере на 2000 меньше запрашиваемой цены), и Палтни (наверняка еще за какую-то «услугу») передал его за ту же цену Чандосу. Это было в сентябре 1725 года, а в октябре Пеппер отправился во Францию и по дороге скончался в Дувре, «никем не оплаканный»[580].

Причина, по которой Уолпол не оправдал ожиданий Чандоса, заключалась в том, что он остановил свой выбор на еще более привлекательном объекте недвижимости, который был куда спокойнее и гораздо фешенебельнее, чем Энфилд Чейз, и располагался ближе к Лондону. Речь идет о Ричмонд Парке. В 1683 году должность рейнджера Ричмонд Парка была пожалована семье Хайд, графам Рочестер и Кларендон, которые сделали Питершем Лодж в Нью Парке своей резиденцией. В 1721 году Питершем Лодж сгорел дотла, и граф примирился с необходимостью продать пожалование, которое королева Анна продлила еще на две жизни. Сохранилась сделанная им оценка активов, приносимых его собственностью и должностью в Ричмонд Парке. Блага и преимущества, прилагавшиеся к посту рейнджера, или смотрителя, оценивались следующим образом:

Право выпаса скота и откорма свиней желудями (помимо и за пределами необходимого для пропитания оленей), а также три самца и три самки в каждый сезон; и весь лес и подлесок, а именно молодые кустарники, бурелом, сухостой, орехи, каштаны и желуди… на 200 фунтов в год, что при покупке на 21 год составляет 4200 фунтов.

Плата в размере 6 шиллингов в день за работу смотрителя указанного парка, что составляет ежегодную сумму в 109 ф. 10 ш., а при покупке на 21 год достигает 2299 ф. 10 ш.

–

6499 ф. 10 ш.[581]

Цена, пожалуй, была высока, и Уолпол склонялся к тому, чтобы выждать; в конце концов ему удалось выкупить должность у Хайдов за 5000 фунтов, и король даровал этот пост сыну Уолпола, лорду Роберту. Фактически все должностные почести и привилегии доставались его отцу, который перестроил Хартлтон, или Олд Лодж (потратив около 14 000 фунтов стерлингов), содержал свою любовницу Марию Скерретт в доме в парке, регулярно охотился там и был изображен на портрете со всеми регалиями рейнджера[582].

Ричмонд занимает лишь небольшое место в истории Черного акта, так что было бы излишним пытаться реконструировать социальные отношения в этих местах в 1725 году. Местные жители не любили Нью Парк с тех пор, как Карл I впервые «вырезал» его из местных общинных земель. Здесь происходила обычная история с кражей оленей[583]. Здесь же разгорелась необычайно ожесточенная борьба за право на дрова, растянувшаяся на многие десятилетия. Так как это было излюбленное место королевской семьи и знати, то предпринимались попытки не допускать в парк простонародье и запирать ворота, выдавая немногим избранным ключи или входные билеты.

Когда режим Уолпола остался лишь дурным воспоминанием, а цензура ослабла, вспыхнули разногласия по поводу всех этих дел. Начало недовольства местных жителей относили к периоду рейнджерства Уолпола — «великого растлителя нации, расхитителя… вольностей своей страны, сделавшего управление парком частью своей продажной администрации…». Прежде, до Уолпола, парк пересекали дорожки и доступ в него был свободен: по лестницам через стену или сквозь незапертые ворота. Сначала по приказу Уолпола убрали лестницы. На их местах расставили ловушки для людей. Ворота заперли, и войти в них стало можно только по билету. Права жителей нескольких соседних приходов брать из парка дрова, резать дрок и добывать гравий были ограничены:

Всеми этими правами и привилегиями наслаждались в полной мере, пока лорд Уолпол не стал рейнджером парка, а затем последовала череда новых законов и обычаев; старые права были заменены новомодными обязывающими привилегиями, которыми люди могли пользоваться лишь до тех пор, пока располагали благосклонностью рейнджера и угождали ему.

Но (продолжал дотошный памфлетист), «дабы отдать справедливость его светлости», отметим, что хотя он и именовался рейнджером, делами парка управлял его отец. «Люди боялись спорить с министром, в распоряжении которого была вся казна королевства и который, как известно, никогда не стеснялся проводить любые деспотические меры»[584].

Судя по этим свидетельствам, конфликт из‑за прав в Ричмонд Парке обострился лишь после того, как Уолпол (через своего сына) занял пост рейнджера. Но есть некоторые указания на то, что столкновения начались в 1723 году, в конце срока должности Рочестера, когда уполномоченные Казначейства распорядились о масштабной вырубке деревьев в парке ради увеличения казенных доходов[585]. Такая распродажа древесины, несомненно, должна была показаться жителям посягательством на их права, и, хотя не все похитители оленей в 1720‑х годах были местными, нет никаких оснований думать, что местные жители желали им зла. Неспокойно было и в Уимблдоне, к востоку от парка. Поместье Уимблдон в 1717 году приобрел сэр Теодор М. Дженссен, один из директоров Компании Южных морей. После ее краха часть имущества Дженссена конфисковали, а поместье продали со скидкой — в 1723 году его купила Сара, герцогиня Мальборо. Простой народ, который тоже часто спорил со своими лордами о правах на дрова, дерн и гравий, вряд ли испытывал почтение вассалов к хозяевам, которые менялись где-то в высших сферах[586].

Мы снова встречаемся с взаимоисключающими оценками социальной реальности. С позиций классической историографии мы должны бы теперь рассматривать район Ричмонда как достигший апогея фешенебельности и притягательности. Когда король, его любовница и первый министр находились в парке, когда Сара, герцогиня Мальборо, порой наведывалась в Уимблдон, когда поблизости, в Твикенхэме, бывал Поуп с друзьями — ничего больше не требовалось, чтобы добавить округе привлекательности. Король Георг любил Ричмонд гораздо больше, чем Виндзор: в 1725 году он часто охотился на оленей в парке, где леди Мэри Уортли Монтегю составляла, среди прочих «бомонд его свиты». Однако с точки зрения этого бомонда, парк все еще нуждался в некотором «улучшении». По воспоминаниям Горация Уолпола, это было «болото и убежище для похитителей оленей и для бродяг».

Но в угрюмых плебейских умах таких бродяг, должно быть, складывались совсем другие оценки. Например, служанка в старом елизаветинском помещичьем доме в Уимблдоне, вероятно, находила, что окружающий ее мир меняется буквально, а не метафорически, причем меняется что ни год. Ибо сэр Теодор Дженссен снес старый дом и выстроил его заново; едва достроили новый особняк, как Сара в свою очередь снесла его, отстроила заново, а затем, поскольку ей не понравился «внешний вид», снесла свое собственное творение и опять возвела новое. Что касается Ричмонд Парка, то «болото» раньше служило источником дерна и хвороста для бедняков, а для смелых — источником крольчатины, зайчатины и оленины. Более того, жители нескольких приходов, наверное, разделяли общую заинтересованность в утраченных правах в отношении парка, ибо, когда Карл I создал его, парк охватил своими стенами не только общинную землю Ричмонда, но и подавляющую часть общинных земель Мортлейка, Питершема и Хэма, как и небольшие районы Кингстона и Патни, возможно — вместе с частью территорий общины Роухэмптон[587].

Точная дата, когда Уолпол начал испытывать к Ричмонд Парку острый интерес, неизвестна. Но к лету 1725 года ему удалось обеспечить своему сыну должность рейнджера[588]. С апреля 1725 по сентябрь 1730 года Казначейство понесло очень крупные расходы на ремонт, строительство и перестройку охотничьих домиков в парке; заделали проломы в парковой стене, установили новые ворота и калитки для лошадей и приделали к ним новые замки, отгородили новые выгулы, построили клетки для фазанов и загоны для оленей. Одни лишь счета плотников и каменщиков за период с 1 апреля 1725‑го по 14 января 1727 года составили 3715 фунтов 18 шиллингов и 9¾ пенса[589]. Уолпол от души наслаждался плодами королевского расположения. Да и интерес его к оленям и к их хищениям не был теоретическим. Он держал оленей в Хоутоне, где переводил обширные лесные угодья в статус парков (и попутно перенес на новое место целую деревню); говорили, что он вскрывал письма от своего егеря раньше писем государственной важности[590], а в Ричмонде в дальнейшем держал гончих и часто охотился по выходным. Однако в 1725 году он охотился на Джона Хантриджа, к которому после этого долгого отступления мы можем теперь вернуться.

Неясно, каким образом этот трактирщик перешел дорогу Уолполу, хотя похоже, что это была та самая дорога, которая вела от Вестминстера к должности рейнджера. Мы располагаем лишь обрывками сплетен о том, что Хантридж «жил на окраине Нью Парка и поссорился с одним важным человеком». Если это правда, то такая «ссора» с хозяином постоялого двора могла касаться похитителей оленей, прав на древесину, доступа (или закрытия доступа) в парк через Ворота Робин Гуда, или даже вопроса о резиденции для самого Уолпола или для Марии Скерретт. Но это чисто умозрительное построение. Мы знаем только, что в 1723–1725 годах борьба между лесниками и браконьерами стала необычайно напряженной. Осенью 1723 года жители Ричмонда получили приказ от главного констебля округа Кингстон обеспечить неусыпный дозор на Корт Парк Хилл, выставив пятерых вооруженных людей[591]. В том же 1723 году были схвачены и заключены в тюрьму двое «джентльменов-охотников, иначе говоря, похитителей оленей»[592]. 10 ноября 1724 года осудили Уолтера Мура за то, что он «нес с собой запальные фитили», чтобы поджечь дом лесника, а Джона Хантриджа — за пособничество похитителям оленей и за «преступное укрывательство Томаса Джеймса, хотя он знал, что тот объявлен вне закона»[593]. На ассизах в Кингстоне в марте 1725 года семи или восьми мужчинам были предъявлены обвинения в захвате или убийстве оленей в Ричмонд Парке в прошлом августе и сентябре[594]. По крайней мере двоих из этих людей впоследствии казнили согласно статьям Черного акта[595]. В делах шестерых из этих обвиняемых отмечалось, что Джон Хантридж был связан с ними, так как «преступно снабжал, подстрекал и наставлял» их, а также «укрывал, подбадривал и поддерживал».

Не все эти люди обязательно сидели под замком. Томас Джеймс, как мы знаем, летом 1725 года все еще находился на свободе в Энфилд Чейз и был взят под стражу только в феврале 1726-го. Следовательно, если бы требовалось доказать, что Хантридж укрывал Джеймса, зная о том, что он вызван приказом в суд (как было необходимо для осуждения по Черному акту), то это могло быть сделано только на основании показаний сообщника. Такие показания были получены от другого обвиняемого, Ричарда Блэкберна, он же Томпсон, он же Эванс. Он был приговорен, вероятно, во время великопостных ассизов 1725 года в Кингстоне, к трем месяцам тюрьмы и штрафу за убийство оленей. Но затем он попал в гораздо худшую переделку: оказалось, что его кобыла краденая, и его судили за конокрадство и приговорили к смертной казни. В конце июля он писал из Ньюгейтской тюрьмы:

С тех пор как мне выпало горькое несчастье быть приговоренным отдать жизнь за кобылу, которую я купил у Томаса Джеймса, одного из тех подлых людей, что впервые уговорили меня заняться кражей оленей, я прилагал мои самые истинные и усердные старания, чтобы осведомить достопочтенного графа Рочестера и достопочтенного Роберта Уолпола, эсквайра, о том, что я знаю про таких людей…

Он спрашивал: «Что еще требуется от меня, чтобы дополнить мои показания?» — и хотел узнать, какая судьба ожидает его самого[596]. Похоже, что прежний и новый рейнджеры Ричмонд Парка, Рочестер и Уолпол, работали над этим делом вместе.

Первые признаки вмешательства министра в ричмондское дело появились в марте 1725 года, когда солиситору Казначейства поручили обеспечить за государственный счет «энергичное продвижение» судебного преследования на заседаниях ассизов в Кингстоне[597]. Вероятно, что Блэкберн стал доносчиком сразу после признания его виновным, в конце марта, и что его показания напрямую поступали к Уолполу. Хантриджа не судили на кингстонских ассизах, и, вероятно, он избежал ареста: ордер на его арест издал 16 апреля сам Таунсенд, который получил «сведения под присягой» о том, что Хантридж скрывал, поддерживал, подстрекал и спасал Томаса Джеймса[598]. Затем король отбыл в Ганновер в сопровождении Таунсенда, и Уолпол вместе с лордами-судьями Регентства, как и в 1723 году, остался непререкаемым властителем. 5 августа лорды-судьи рассмотрели дело и запросили для Блэкберна обещание помилования, «дабы он мог выступить на стороне обвинения с показаниями против некоего Хантриджа, отъявленного похитителя оленей и укрывателя таких же преступников». Король, как писал Таунсенд в ответ, «одобрил рекомендацию Их светлостей в пользу Ричарда Томпсона, он же Блэкберн», и ему будет даровано помилование, чтобы он мог стать «свидетелем обвинения против некоего Хантриджа, известного преступника»[599]. Для подготовки дела прилагались большие усилия: солиситор Казначейства провел несколько консультаций с атторнеем и генеральными солиситорами, и они, вместе с сержантом Пенгелли, были проинструктированы как сторона обвинения; это было самое дорогостоящее государственное обвинение того года[600]. Пресса, немногословно и осторожно освещавшая это дело, предполагала, что исход предрешен: так как Хантридж «объявлен вне закона, то ему не остается ничего, кроме смертного приговора, который, как мы слышали, будет вынесен в один из дней настоящей сессии»[601]. С его делом можно было разобраться с такой же быстротой, как с делом Вулкана Гейтса.

Но все обернулось совсем не так. После судебного разбирательства, длившегося восемь или девять часов, а возможно, и дольше (атторнею, солиситорам и совету судей оплатили «освежающие напитки», так как судебный процесс «был очень длительным»[602]), Хантриджа оправдали. Сообщения в прессе ничего не проясняют, и в очередной раз нашим единственным взглядом на то, что же происходило, мы обязаны переписке неоднократно упоминавшегося выше доктора Стратфорда с Эдвардом Харли:

Суд над Хантриджем, состоявшийся в прошлую среду, наделал много шума. Он жил возле стены Нью Парка и повздорил с одним важным человеком. Его привлекли к ответственности за укрывательство похитителей оленей. У него было много свидетелей, готовых подтвердить, что они слышали, как те, кто давал показания под присягой против него, признавались, что должны получить деньги за эти показания. Одного конокрада помиловали, и тот выступил свидетелем против него (Хантриджа). После долгого судебного разбирательства он был оправдан, и тогда раздались громкие крики на весь Вестминстер Холл. Простонародье полагает, что в этом процессе был заинтересован некий большой человек[603].

«Большим человеком» в те годы осмотрительной переписки всегда называли Уолпола. Конокрадом был, конечно же, Ричард Блэкберн, движимый страхом за свою жизнь. Хантридж, почти единственный из обвиняемых за эти годы, смог нанять компетентных адвокатов-защитников, и они сослужили ему хорошую службу. Их пространство для маневра было невелико, но они сумели вызвать много свидетелей, которые дали Хантриджу «чрезвычайно хорошую характеристику»[604]. Кроме того, они таранили со всех сторон формальную конструкцию обвинения в поисках любого мыслимого и немыслимого слабого места; они заставили обвинение предъявить полномочия, согласно которым Таунсенд и Уолпол занимали свои должности; устроили ажиотаж вокруг оттиска прокламации Джеймса, помещенной в «Газетт»; и, наконец, нашли необходимую им точку уязвимости. Уолпол, по-видимому, принял от Блэкберна показания под присягой каким-то неофициальным путем, в нарушение четких положений Черного акта[605]. Это и была та лазейка, которой желали присяжные и сквозь которую ускользнул преследуемый человек[606].

Дело Хантриджа рассматривалось с особым вниманием к процедурным деталям (или к тому, что мы можем о них узнать). Пожалуй, будет интересно привести здесь эти мелочи. В данном деле есть два недоказанных (и, возможно, принципиально недоказуемых) утверждения. Во-первых, Хантриджа обвинили в том, что он помогал Томасу Джеймсу и давал ему приют. Это весьма вероятно; однако владелец «широко известного» постоялого двора на оживленной дороге находится в необычном положении — он должен давать приют очень многим возможным правонарушителям, не зная их толком, а если он станет слишком придирчиво расспрашивать своих постояльцев, то у него не будет клиентуры. Во-вторых, Уолпола уличали в том, что он испытывал какую-то личную неприязнь к обвиняемому («поссорился»). Это тоже вероятно, но основано только на пересказе слухов, в которые верило простонародье.

Остальная часть дела ясна. Сэр Роберт Уолпол был (в лице своего сына) рейнджером Ричмонд Парка и, следовательно, оказался лично заинтересован в осуждении обвиняемого; Уолпол также занимал пост государственного секретаря (в отсутствие Таунсенда) и состоял членом регентского совета лордов-судей с решающим голосом, а этот орган инициировал судебное преследование обвиняемого; Уолпол сам добыл показания у осужденного конокрада; лорды-судьи ходатайствовали о помиловании этого вора (которому они уже вынесли обвинительный приговор), чтобы он был привлечен в качестве свидетеля обвинения; а король, которого обвиняемый, в случае признания его виновным, должен был просить о помиловании, согласился с их заранее вынесенным решением. Все силы короны были брошены на это судебное преследование (атторней и генеральные солиситоры, солиситор Казначейства и т. д.). Ожидалось, что осуждение в соответствии с положениями Черного акта будет простым процедурным вопросом. Присяжные в Суде королевской скамьи всегда были уступчивы и поддавались влиянию: «мы можем рассчитывать, — двумя годами раньше заверял Таунсенда секретарь лордов-судей Делафэй, — что жюри присяжных будут состоять из честных людей, преданных своему королю, службе стране и ее интересам»[607]. Было ясно дано понять, что именно в этих «интересах» ричмондский трактирщик должен быть повешен. Ему очень повезло, что он избежал казни.

Власти расценивали оправдательный приговор Хантриджу как поражение. Три недели спустя один член городского магистрата прислал несколько довольно устаревших показаний под присягой против правонарушителей в лесу Бир, а Делафэй угрюмо ответил ему, что «недавний опыт показал, что судебные преследования на основании Акта против Черных подвержены придиркам и исключениям». Присланные показания (двухмесячной давности) «не отвечают предписаниям Акта… возвращать такие доносы немедленно», и посылать их следует не по почте, а с нарочным[608]. Ясно, что Делафэй мог рассматривать спасение Хантриджа от виселицы только как результат прискорбного невнимания к надлежащей форме.

Этот эпизод с Энфилд Чейз и Ричмонд Парком может казаться скучным, сложным и неубедительным. Но в нем кроется один важный момент. Кажется, что можно наблюдать, как в двух совершенно разных стихиях движутся параллельно друг другу две разные группы хищников. Похитители оленей — Томас Джеймс, «человек Джонатана Уайлда», Джек Колесник, хотя они и имели некоторое представление о законе и определенную общественную поддержку, крали лошадей, торговали дичью и были довольно неотесанной компанией. Это были мелкие хищники, а над ними, в стихии «интересов», благосклонности двора, денег и власти, двигались крупные хищники — Пеппер, Чандос, Ньюкасл, Уолпол, — жаждущие должностей, привилегий, огораживаний коронных или общинных земель. Их хищничество было неизмеримо масштабнее и гораздо пагубнее — как для условной «общественности», так и для тех, кто претендовал на права пользования спорными землями, — чем грабежи браконьеров.

На уровне стычек между браконьерами и лесниками существовало некое равенство в соревновании. Но в тот момент, когда мелкие хищники всерьез задевали сильных мира сего, весь аппарат власти и закона мог быть привлечен на сторону последних. Черный акт дал беспрецедентную юридическую власть в руки людям, у которых не было общих делегированных интересов, таких как поддержание порядка или даже защита привилегий их собственного класса, но имелась прямая личная заинтересованность в осуждении людей, которые им досаждали. Получение обвинительных заявлений под присягой, с последующим объявлением вне закона и — как в случае с Вулканом Гейтсом — выносимым в упрощенном порядке приговором к смертной казни, было возможностью, слишком легко поддающейся злоупотреблению в обществе, в котором каждый чиновник был объектом прямого политического влияния. Эта возможность превращала в бессмыслицу всю дорогостоящую историческую атрибутику, провозглашенной целью которой была защита свободы подданных. В качестве гарантии защиты для обвиняемых сохранилась только одна часть традиционных процедур унаследованного права — система суда присяжных. Оправдание Джона Хантриджа двенадцатью мужчинами, которые знали, что им самим угрожает возмездие со стороны «заинтересованных кругов», и которые, вероятно, изумлялись собственной безрассудной смелости, стало спасительным сдерживающим фактором для роста произвола властей. Иногда люди способны действовать, исходя не из собственных интересов, а из тех ожиданий и ценностей, что связаны с определенной ролью, на них возложенной. Роль присяжного заседателя несла в себе (и до сих пор несет) эту традицию ожиданий. Оправдательный приговор Хантриджу в том, что касается защиты субъекта от государства, возможно, был важнее двух десятков более известных дел.

9. Политика и Черный акт

Оказались ли чрезвычайные события 1723 года неизбежной причиной принятия парламентского акта 9 George I c.22? Мы видим здесь два отдельных вопроса. Во-первых, в каком смысле эти события являлись чрезвычайными? Во-вторых, если такая критическая ситуация существовала, то могли ли власти справиться с ней, не прибегая к столь кровавому закону?

Сотрудники лесного ведомства и служащие епархии, дворяне и члены городских магистратов, подвергшиеся нападению, не сомневались в том, что столкнулись с чрезвычайной ситуацией. Это явствует из их писем и донесений. Мы не можем дать количественную оценку этой ситуации, установив, много ли крови было пролито и даже много ли убили оленей. В сущности, итоговые цифры выглядят незначительными. В кризисные 1723–1724 годы двое лесников было убито (молодой Майлз и Иарвейкер) и несколько ранено[609]. Ни один джентльмен или член магистрата не пострадал. Никакой Жакерии[610] здесь не было. К тому же преступников постигло вполне достаточное возмездие: четверых виндзорских «черных» браконьеров повесили в Рединге, семерых хэмпширских «черных» — в Тайберне, а к 1726 году были пойманы и повешены по меньшей мере еще пятеро преступников из числа «черных» Энфилда и Ричмонда. Неизвестно, сколько их погибло в тюрьмах Ньюгейта и Рединга. Еще больше попало на каторгу или в тюрьму, и, по примерной оценке (правда, ненадежной из‑за неполноты документации), около сорока человек, избежавших ареста в трех неспокойных районах, скорее всего, оказались вне закона.

Однако такой итоговый подсчет нисколько не проясняет ситуацию. Аналогичные столкновения между лесниками и браконьерами — по крайней мере столь же кровавые, как любой эпизод с «черными» (а иногда и куда более кровопролитные), — можно обнаружить во многих графствах и почти в каждом десятилетии XVIII — начала XIX века. Но дело было не в этом. «Чрезвычайной» эту ситуацию делало неоднократное публичное унижение властей; нападения как на королевскую, так и на частную собственность; ощущение объединенного движения, расширяющего свои социальные требования, особенно под началом «короля Джона»; симптомы чего-то вроде вооруженной классовой борьбы, когда верноподданные дворяне в неспокойных районах становились объектом нападений и каждый из них, в прискорбном одиночестве, пытался навести порядок. Дела обстояли плачевно, если ни сам король не мог защитить свои собственные леса и парки, ни исполняющий обязанности главнокомандующего вооруженных сил был не в состоянии предотвратить охоту на оленей у себя в парке. В течение года или двух «черные» браконьеры пользовались поддержкой лесных общин почти так же, как луддиты впоследствии пользовались поддержкой сообществ текстильщиков. Именно эта общественная поддержка затруднила арест Уильяма Шортера, породила страх перед нападениями с целью отбить арестованных, когда усиленно охраняемые конвои с заключенными двигались в Лондон и обратно, и побудила Таунсенда разместить войска в Мейденхеде, чтобы обеспечить спокойствие в местности, «которая теперь заражена присутствием беззаконного, мятежного сорта людей, всем известных под именем Черных»[611]. Именно эта утрата контроля, а не старинное преступление — незаконная добыча оленей, представляла собой в глазах правительства чрезвычайную ситуацию.

Мы можем допустить, что так оно и было и что правительство видело в сложившихся обстоятельствах явную причину для определенных репрессивных мер и, возможно, для каких-то новых законодательных шагов. Но это не значит, что мы нашли обоснованную (или даже необоснованную) причину для принятия Черного акта. Нет никаких свидетельств того, что пострадавшие от браконьеров или лесные власти в неспокойных графствах настаивали на законодательном постановлении подобного масштаба; нет, они предлагали предъявлять судебные требования явки виновных, выплачивать вознаграждения доносчикам, размещать войска в районах волнений, ужесточать наказания для похитителей оленей. В 1723 году ни кража овец, ни кража крупного рогатого скота не каралась смертью (хотя за конокрадство издавна казнили). Поэтому сделать незаконную добычу оленей (если преступники были вооружены и замаскированы или если орудовали в королевских заповедниках) преступлением, наказуемым смертью, значило вернуться на двести лет назад. Разрушение плотин рыбных прудов уголовно наказуемым деянием никогда не считалось: за это полагался штраф согласно парламентскому акту 37 Henry VIII c.6 и штраф и трехмесячное тюремное заключение по акту 5 Elizabeth c.21, причем оба эти постановления, как отметил профессор Радзинович, «зародились в период английской истории, не прославленный снисходительностью»[612]. Вырубка молодых деревьев и нанесение увечий скоту, по-видимому, являлись новыми преступлениями; они, вероятно, могли рассматриваться по другим статьям об умышленном причинении ущерба, но, конечно, не как уголовно наказуемые деяния (до 1723 года). Вымогательство или шантаж уже считались тяжкими правонарушениями в обычном праве, наказуемыми штрафом и тюремным заключением; Черным же актом за них впервые была введена смертная казнь[613]. И так далее. Как по своей суровости, так и по слишком широкому и всеохватному характеру этот закон был беспрецедентным. Он обеспечил универсальный набор наказаний в виде смертной казни, пригодный для подавления многих форм социальных беспорядков. При этом Черный акт не был ни необходимым, ни особенно эффективным в случае той конкретной «чрезвычайной ситуации», которая послужила его оправданием. Людей, осужденных в Рединге, судили в соответствии с постановлениями, принятыми до Черного акта (четверых из них — как соучастников убийства). Троих из осужденных в Хэмпшире тоже вполне могли судить за убийство лесника Иарвейкера в лесу Холт. Итак, лишь портсмутцев нельзя было отправить на виселицу без помощи Черного акта. Преступления этих людей заключались в том, что они появлялись в лесу «вооруженными и замаскированными», причем их не обвинили ни в одном из более серьезных преступлений — в шантаже, поджоге, вырубке деревьев или нанесении увечий скоту, — которые считались основанием для введения Черного акта. Так что их казнь была чистым актом устрашения.

Таким образом, необходимо различать ситуацию, способную вызвать обоснованное введение новых мер подавления, и беспрецедентный характер Черного акта, который был фактически предрешен. Профессор Пэт Роджерс смешал эти вопросы в первой вышедшей в свет научной статье об истоках Черного акта[614]. Я не хочу придираться к незначительным расхождениям между нами в изложении событий, хотя некоторые моменты требуют исправления: так, Роджерс ошибочно утверждает, что правонарушителей из Рединга судили по Черному акту, а о хэмпширских преступниках (которых судили именно по нему) говорит, что «только подлинные убийства привели к смертному приговору». Но, оставив в стороне вопросы изложения, нельзя не удивляться расхождениям между нашими интерпретациями этих событий. Кажется, что мы описываем один и тот же эпизод, но внутри этого эпизода мы видим разные действующие лица и разные социальные отношения. То, что усматривает Роджерс — следуя старой традиции «Ньюгейтского календаря»[615], — это деятельность «банд» «преступников». Методы этих «бандитов в широком смысле» напоминают, по словам Роджерса, методы «банд Уайлда и Уильяма Филда в Лондоне». Банды «черных» осуществляли «осознанную преступную деятельность», их члены принадлежали к «криминальной субкультуре георгианской Англии», они были «шантажистами и рэкетирами», а также «довольно наглыми громилами, орудующими с профессиональной самоуверенностью».

Такая самоуверенность, а возможно, даже бесцеремонность, как кажется, присущи не столько «черным», сколько профессору Роджерсу. Основываясь на скудных сведениях источников и на свидетельствах, собранных властями и противниками «черных», он с уверенностью высказывается о целях, мотивации, организации и нравственных качествах этих неуловимых людей. Я думаю, что рассмотрел в этой книге ряд острых экономических и социальных конфликтов, которые возникли в лесу, но при этом я не могу разделить уверенность Роджерса. Мы кое-что знаем о целях «черных» по их действиям, мы можем высказать некоторые предположения об их мотивации, нам почти ничего не известно об их организации, и нам следует задуматься, прежде чем высказываться об их нравственных качествах.

Опасность заключается отчасти в том, что моральная оценка выносится раньше, чем полностью собраны доказательства, и способна даже повлиять на критерии нашего собственного исследования. Впрочем, это воздействие может быть неоднозначным, так что Роджерс, вероятно, даже поможет нам, напомнив, что — согласно воззрениям правителей Англии — «черные» были всего лишь «преступниками». Назвав их преступниками, можно постараться «уговорить» их и действовать преступно — причем самыми убедительными способами: в окружении шпионов; под угрозой, что кто-то соблазнится платой за показания, ведущие к смертному приговору; постоянно помня, что донос товарища может привести их на виселицу, — они, скорее всего, были загнаны в жестокое подполье, где царили насилие и шантаж. Все это аккуратно укладывается в категорию «криминальной субкультуры». Но если мы можем показать, что преступники подвергались экономическому и социальному угнетению и защищали определенные права, то это еще не превращает их мгновенно в хороших и достойных «преступников, действующих из социальных мотивов» и надежно изолированных от других видов преступности. Правонарушения, которые могут вызывать наше сочувствие — браконьерство или контрабанда — совершались не слишком по-джентльменски: когда в 1723 году в Дорсете был убит сборщик акцизов, «контрабандисты заявляли, что убить его им все равно, что жабу»[616]. Несомненно, «черные» так же смотрели на Бэптиста Нанна или на доносчиков, которые отправляли их на виселицу, хотя, как выясняется, нет никаких данных о том, что доносчикам кто-нибудь мстил. Надо полагать, что «черные» были суровыми парнями, а после принятия Черного акта они, наверное, стали еще суровее[617].

Таким образом, Роджерс может с пользой скорректировать известную современную моду: преступность романтизируют, усматривая в ней лишь сопротивление неимущих угнетателям, и отвергают другие факты. Но если мы решим к ним присмотреться, то обнаружим множество свидетельств жестокости и падения нравов, которые часто присущи образу жизни групп, находящихся вне определенных социальных норм, чьи средства к существованию ненадежны и добываются паразитическими методами и чьи жизни ежедневно подвергаются риску. Впрочем, нет никаких свидетельств того, что «черные» составляли группу такого рода, за исключением последних дней, когда Уильям Шортер и его товарищи оказались вне закона, — и даже тогда вполне вероятно, что их поддерживали нормы их собственного лесного сообщества. И если нам следует остерегаться морализаторских категорий, предлагающих легкое оправдание преступности, то следует сказать, что собственные критерии Роджерса еще менее пригодны для оценки происшедшего.

Первой из таких категорий является сама «преступность» — если просто позаимствовать определения тех, кто владеет собственностью, контролирует государство и принимает законы, кто объявляет, что именно следует считать преступлением. Но многие авторы сейчас начали писать историю преступности, нередко без тщательной подготовки и без ограничений, содержащихся в методологии исторического исследования, и это дает повод для еще более решительных возражений против применения категорий «банда» и «криминальная субкультура». Классовые предрассудки XVIII века соединяются здесь с анахронистическим применением терминов (кстати, неадекватных), позаимствованных у некоторых криминологов ХX века. Так, Роджерс оценивает отчет священника из Ньюгейта о семерых повешенных «черных» из Хэмпшира как отражение «необычайно полной картины криминальной субкультуры георгианской Англии»[618]. К сожалению, в данном источнике — и во многих других рассказах тюремного капеллана о повешенных — нет ничего подобного. Это просто рассказы о банальной приземленной культуре низов английского общества — заметки о жизни ничем не примечательных людей, мало чем отличающихся от своих собратьев, кроме того факта, что по невезению или по недостатку рассудительности они попались в сети закона. В рассматриваемой истории о хэмпширцах представлены два возчика, трактирщик, который, вероятно, прятал краденую дичь, конюх, возможно, имевший «криминальное прошлое», слуга на ферме, ученик сапожника и семнадцатилетний слуга (сын портного). Если очутиться где-нибудь в Хэмпшире в 1723 году и взять случайную выборку из семи человек — скорее всего, получится примерно то же самое. Если это «криминальная субкультура», то вся простонародная Англия попадает в данную категорию.

То, что криминологи XX века описывают как субкультуры, судьи XVIII века называли бандами. Речь идет не о том, существовали ли вообще такие банды (они существовали), а о том, что власти без разбора применяли этот термин к любому объединению людей, от общества взаимопомощи или группы родственников до притона какого-нибудь Феджина[619], который находился уже вне рамок закона. Отчасти это было вызвано самообманом судебных чиновников и их нежеланием признавать ту степень недовольства, с которой они столкнулись: если после огораживания сносили ограды, если совершались нападения на заставы, где взимался дорожный сбор, если грузчики угля осаждали требованиями своих субподрядчиков, если люди получали письма с угрозами, то было, пожалуй, утешительно утверждать, что такие безобразия — дело рук «банды». Причем такая формулировка сама себя подтверждала: если затем ловили преступника и если у него добывали информацию о его сообщниках, то это доказывало, что «банду» «загнали в нору». В тревожном затишье, которое следовало за наказанием правонарушителей, власти могли усмотреть дальнейшее подтверждение теории о банде: добыча попалась, а остальная часть «банды» (если таковая была) «залегла на дно».

Категории «банда» и «субкультура», вероятно, можно было бы реабилитировать, если применять их со скрупулезной осторожностью к некоторым видам преступной деятельности в Лондоне, в крупных портах и на больших ярмарках, где определенные криминальные методики были поставлены на профессиональный уровень и превратились в своего рода институции. Но мы будем рассматривать здесь не столько «субкультуру» (характерные установки, навыки, передаваемые в семьях и в тюрьмах, воровской жаргон), сколько инфраструктуру этой «субкультуры», то есть очень конкретно: скупщиков краденого, бордели и сводников, вожаков шаек карманников и полицию (то есть ловцов воров в выгодном симбиозе с этими вожаками), воровские притоны («малины») и т. д. Вероятно, в XVIII веке лишь небольшая часть тех, кто попался в сети закона — или кто был повешен или сослан на каторгу, — принадлежала к данному профессиональному сектору[620]. Пока мы не узнаем больше и не сможем связать изучаемые преступления с конкретными доказательствами существования развитой инфраструктуры, было бы лучше всего вообще избегать понятий «банда» или «криминальная субкультура», ибо эти понятия лишь привнесут неуместную предвзятость в те сведения и данные, которые мы должны изучать.

Я должен извиниться перед профессором Роджерсом за то, что использовал его статью в качестве повода для изложения столь пространных рассуждений. Но они остаются актуальными для вопроса о «черных» браконьерах и о Черном акте. Категория «преступник» может расчеловечивать индивида: если группа мужчин описывается как «банда», состоящая из «громил», которые находятся в пространстве «криминальной субкультуры», то после такого описания более тщательное изучение уже не нужно. Подобных людей будут рассматривать (вслед за владельцами парков и Уолполом) как угрозу власти, собственности и порядку. И тогда использование этих категорий подготавливает нас именно к тем выводам, к которым приходит Роджерс: поведение «черных» представляло «реальную опасность для мирных людей», и поэтому «положения Черного акта… в это время были оправданы». «Что-то нужно было делать: и нельзя, с точки зрения здравого смысла, осуждать законодательную власть за то, что она применила соответствующие полномочия»[621]. Но в такой логике есть разрыв между посылкой и выводом. Если мы согласны с тем, что «что-то» необходимо было делать, это не влечет за собой вывода о том, что можно было делать все что угодно. Нам все равно придется пробиться сквозь чащу непоследовательностей и перепрыгнуть пропасть классового отчуждения, прежде чем мы сможем найти состоятельность в выводе о том, что «положения Черного акта» на деле являлись «надлежащими полномочиями» — именно тем «чем-то», что было необходимо сделать, причем совершенно оправданно. Как нам, отталкиваясь от исходных предпосылок — что происходили стычки с браконьерами, причем убили одного или двух лесников (правонарушения, против которых у закона уже имелись достаточные средства воздействия), — прийти к выводу о том, что плотина рыбного пруда или молодое дерево стоит человеческой жизни?

Однако — и это, надо признать, оправдывает сговорчивую и частично коррумпированную палату общин — Акт был принят под предлогом чрезвычайной ситуации. Во-первых, он был введен в действие всего на три года. В каких бы формулировках законопроект ни был впервые вынесен на рассмотрение палаты, они, несомненно, были устрашающими и паническими и подчеркивали, что ночное браконьерство сочетается с подстрекательством к мятежу и с неподчинением властям. В отрывочных записях парламентского дневника сэра Эдварда Нэтчбулла запечатлено, в каких выражениях этот билль представляли палате общин генеральный прокурор и солиситоры: «черные» браконьеры Уолтхэма «ныне дошли до того, что вовлекают людей к себе в банду и клянутся, что будут защищать их даже от короля Георга»[622]. Палату ошеломили откровения о якобитском заговоре, а единственная оппозиция — деревенские дворяне-тори — и сама не питала любви к браконьерам, так что возникло полное единодушие. Более того, если столь неудовлетворительный термин, как «волна преступности», и мог когда-либо использоваться с уверенностью, то, пожалуй, его можно применить к началу 1720‑х годов. Как показал Джеральд Хаусон в своем детальном исследовании о Джонатане Уайлде, сочетание ряда факторов (чрезвычайная коррумпированность правоприменительных органов, система вознаграждения доносов так называемыми «кровавыми деньгами»[623], массовые банкротства и обнищание вследствие краха Компании Южных морей, эскалация самой настоящей войны банд между Уайлдом и его конкурентами) привело к росту преступности, связанной с грабежом и насилием, а также к повышенной готовности общества осознавать угрозу со стороны грабителей и разбойников с большой дороги[624]. Большинству членов парламента «черные», без сомнения, и представлялись именно очередной шайкой грабителей с большой дороги. При рассмотрении вопроса под таким углом историка тоже может сбить с толку эта, с виду неизбежная, цепь случайностей наряду с отсутствием внятно выраженной оппонирующей точки зрения. Поскольку же все происходило так, а не иначе, то принятие Черного акта было не только возможным, но и естественным и даже неизбежным, так что можно с ним смириться в свете «общепринятых стандартов эпохи».

Но когда же, как и кем эти стандарты эпохи были настолько девальвированы, что подобный закон может казаться естественным? В лучшем случае Черный акт был поразительным примером законодательного излишества. Для законодателей XVIII века он являлся исходной жалованной грамотой на смерть, на внушительном фоне которой последующие законы о высшей мере наказания казались более мелкими расширениями — расстановкой точек над «i», закрытием лазеек, упущенных из виду подвластными Уолполу служителями закона. Вместе с Актом о мятежах — законом об охране общественного спокойствия и порядка, с которого началось правление ганноверской династии в 1715 году, — Черный акт образовал арсенал санкций, которые должны были применяться в случае необходимости против общественных волнений. Кроме того, он послужил образцом для дальнейшего устрашительного законодательства против недовольных шотландских горцев, ирландских сельских повстанцев и английских контрабандистов[625].

Черный акт мог быть составлен и введен в действие только теми, у кого сформировались привычки внутренне дистанцироваться и легко относиться к человеческой жизни — или, конкретнее, к жизни «разнузданного и беспокойного сорта людей». Мы должны объяснить причину не просто чрезвычайной ситуации, но такой, которая задевала чувствительность тех, для кого собственность и привилегированный статус имущих с каждым годом приобретали все больший вес на весах правосудия, пока само правосудие не стало рассматриваться просто как редуты и бастионы собственности и сопутствующего ей статуса. В некоторых отношениях XVIII век являл примеры терпимости: мужчин и женщин больше не убивали и не мучили за взгляды и религиозные убеждения, как ведьм или еретиков; смещенные с поста политики не всходили на эшафот. Но с каждым десятилетием все больше посягательств на собственность определялось как преступления, наказуемые смертной казнью. Если на практике действие законов могло смягчаться, то это не влияло на само определение. Без сомнения, его одобряло большинство дворянства, но в некотором смысле такое превознесение собственности над всеми другими ценностями в наибольшей степени отвечало именно умонастроениям вигов. Черный акт был в такой же степени порождением склонностей и подозрительности Уолпола и его соратников, в какой и следствием чрезвычайных происшествий в двух графствах. Если бы волнения в лесных районах в 1723 года не дали толчок его появлению, то вполне вероятно, что какое-то другое «чрезвычайное происшествие» (бунт из‑за дорожного сбора или цен на продовольствие, ограбление на большой дороге) привело бы к принятию этого закона в том же десятилетии, хотя, быть может, и не столь стремительно. Эскалация применения смертной казни, наверное, и вправду была порождением «субкультуры», которую мы можем четко определить: субкультуры проганноверских вигов.

В политической жизни Англии 1720‑х годов было нечто от нездорового духа «банановой республики». Это признанная фаза торгового капитализма, когда хищники дерутся за добычу в виде власти и еще не договорились подчиняться рациональным или бюрократическим правилам и формам. Каждый политик, благодаря кумовству, влиянию и подкупу, собирал вокруг себя свиту верных клиентов. Цель состояла в том, чтобы вознаградить их, предоставив им какую-нибудь должность, на которой они могли бы извлекать выгоду из того или иного сегмента государственных доходов: поступлений от армии, церкви, акцизов. Каждая должность приносила свои привилегии, проценты, комиссионные вознаграждения, взятки, тайные прибыли. Самые лакомые должности в сфере политического управления — в частности, пост генерального казначея, занимая который граф Ранелаг, герцог Чандос и сэр Роберт Уолпол основали свое богатство, — стоили целые состояния. Крупные коммерческие преимущества (в частности, в торговле или финансах) также зависели от благосклонности политических и военных чинов, и за них приходилось платить по высокой ставке. Знать, биржевые дельцы и политики были людьми огромного богатства, чьи доходы возвышались, как Анды, над джунглями бедности простого народа. Статус и влияние требовали эффектной демонстрации, видимых доказательств богатства и власти: дворцы Бленейм, Кавершем, Кэннонс, Стоу, Хоутон. Оленьи парки служили элементом подобной демонстрации.

В 1720‑х годах виги представляли собой любопытную хунту политических спекулянтов и спекулятивных политиков, биржевых дельцов, офицеров, разжиревших на войнах Мальборо, временщиков, присосавшихся к системе правосудия и к церкви, а также крупных землевладельцев. Они были наследниками не пуританской революции, но гибкого и управляемого комплекса законов, обеспечивших восшествие на престол Вильгельма Оранского. Виги прикрывались речами о защите свободы, доставшимися от предков, хотя смотрелась эта риторика неуклюже, как маскарадные костюмы. Виги позиционировали себя как единственную альтернативу гражданской войне или возвращению власти над страной Стюартам и католикам, на чем и основывалась та политическая сила, которой они обладали.

Но рассуждения о «протестантском престолонаследии»[626] означали для разных людей не одно и то же. Для могущественных вигов это был удобный лозунг, палка, которой можно было поколотить мелкое дворянство тори, и предлог ограничивать такие полномочия короля или бюрократического государства, которые могли помешать их хищнической деятельности. Эти рассуждения не содержали никакого другого, демократического, смысла — ни электорального, ни экономического, ни религиозного[627]. Английскую и ирландскую церкви Уолпол подчинил эрастианской[628] зависимости от конъюнктурного политического выбора, который вызвал бы отвращение у архиепископа Лода[629].

В 1723 году Уолпол все еще неуверенно примеривался к верховной власти. К тому же эта власть (которую он делил с мужем своей сестры Таунсендом, а также в некоторой степени со своим соперником Картеретом) не казалась надежной. Ни у кого из современников не хватило бы дальновидности предсказать, что он установит свою власть на двадцать лет и станет первым и наименее симпатичным премьер-министром Англии. Он достиг этого поста благодаря трудолюбию, исключительному вниманию к мелочам, безжалостности, но главным образом благодаря удаче выжившего: лопнувший в 1720–1721 годах мыльный пузырь Компании Южных морей разрушил иерархию вигов, и Уолпола вынесло к власти. Стенхоп[630] и оба Крэггса[631] умерли; другие соперники, такие как Эйзелби[632], были дискредитированы и изгнаны из политической жизни. Как один из высокопоставленных политиков-вигов, не подкупленных Компанией Южных морей (или тех, подкуп которых не был раскрыт), Уолпол унаследовал власть. Поскольку любовницы короля Георга I, а также, весьма возможно, и сам король были среди тех, кого подкупила Компания, нельзя было допустить, чтобы пост попал в руки неуправляемых людей, которые зашли бы слишком далеко в расследовании или дали бы волю общественному возмущению, требующему мести. Уолпол выступил как «главный мастер завесы»[633]; очень далекий от того, чтобы считаться народным спасителем, он был к тому же «самым ненавистным и презренным человеком в общественной жизни, которого фактически ненавидели гораздо сильнее, чем Сандерленда или дирекцию Компании Южных морей»[634]. После того как Уолпол спас правительство и уберег самых видных преступников от народного гнева, его услуги больше не требовались. Пэр вигов Сандерленд, раздраженный его самонадеянностью и встревоженный (справедливо) его безудержным стремлением к власти, предпринял шаги, чтобы избавиться от Уолпола. Всеобщие выборы весной 1722 года были осложнены тайными интригами между фракциями Сандерленда и Уолпола, в которых Сандерленд сделал ставку на поддержку тори и даже якобитов. А 19 апреля 1722 года граф Сандерленд чудесным образом скончался.

Не прошло и месяца, как Уолпол разоблачил первый из череды якобитских заговоров, которые целый год держали парламент и общественность в замешательстве, послужив предлогом для размещения войск в Гайд-парке на все лето 1722-го, а в октябре — и для приостановки действия habeas corpus на год. (За этот год по ордерам Таунсенда или Уолпола фактически арестовали больше подозреваемых в «черном» браконьерстве, чем подозреваемых в якобитстве.) Для католиков и лиц, не присягнувших Ганноверской династии, был введен карательный налог, и 1723 год стал временем абсурдных процессий встревоженных йоменов и мелких землевладельцев, тянувшихся верхом и в повозках к ближайшему рыночному городку, чтобы принести присягу на верность. Доктор Стратфорд из Литтл Шеффорда в Беркшире обнаружил среди своих соседей «большое смятение» по поводу присяги:

Многим женщинам, так же как и мужчинам, имеющим доход в сорок шиллингов или три фунта в год, которые никогда в жизни не слышали о государственной присяге и едва ли знают, кто царь в Израиле[635], сказано, что они должны бросить страду и поспешать на своих двоих за пятнадцать или шестнадцать миль, чтобы присягнуть или отметиться в списках. Бедняги напуганы до потери сознания и думают, что у них отнимут их копигольды…[636]

«Я этого повидал немало, — вспоминал спикер палаты общин Артур Онслоу, — и это было сколь странное, столь и смешное зрелище — видеть, как люди толпятся, чтобы засвидетельствовать свою преданность правительству, и в то же время проклинают его за то, что этим оно доставило им столько хлопот, и за страх, в который их вогнали, и я убежден, что из‑за этого возникло больше истинного недовольства королем и его семьей, чем из‑за чего-либо [еще], что произошло в то время»[637].

При современном состоянии исторических исследований бесполезно долго рассуждать о масштабах реального политического недовольства в 1722–1723 годах. На прессу надели намордник, она подвергалась судебным преследованиям, а немногочисленные уцелевшие оппозиционные органы, такие как газета сторонника тори (а впоследствии якобитов) герцога Уортона «Тру Бритон», писали в основном околичностями[638]. Мало было таких исторических периодов, в которые печатные источники сообщали бы меньше информации: на поверхности (в том числе в устах известных якобитов) — сплошь заверения в лояльности королю Георгу и Акту о престолонаследии 1701 года, полностью лишавшему католиков прав на трон. Говоря «сплошь», отметим все же, что исключением были карикатуры, политические баллады и косвенные намеки, сохранившиеся там и сям. У людей долго не проходила озлобленность из‑за истории с Компанией Южных морей; в определенных частях лондонской публики, несомненно, существовали якобитские симпатии. Эдмунд Калами, сервильный священник-диссентер[639], вспоминал, как в Лондоне тех лет кипела «яростная вражда к счастливому правительству, при котором мы живем», и сокрушался о «мятежном настроении толпящихся сборищ»[640]. Но чаще политические симпатии людей выражались косвенно, символически и слишком неопределенно, чтобы навлечь на них судебное преследование. Самое большее, что нам остается, — это сообщения о конкурирующих праздничных кострах по случаю дней рождения Стюартов или Ганноверов; о театральных эпизодах вроде колокольного звона в Хэмблдоне или винчестерского шествия с капустой[641]; об анонимных письмах, мелодиях, насвистываемых на улице, или балладах в лондонских тавернах:

Картошка — вкусная еда, и репа прорастает,

А когда этот Джемми все-таки появится, мы ударим в колокола,

Мы возьмем рогоносца за рога, и поведем его в Дувр,

И посадим в кожаную лодку, и отправим его в Ганновер[642].

Несомненно, многие были бы счастливы увидеть, как правящую верхушку вигов свергнут в результате какого-нибудь переворота; но очень немногие при этом были готовы рискнуть собственной жизнью или помочь вторжению якобитов при поддержке католических держав Европы.

Точно так же историкам трудно оценить серьезность якобитских заговоров с участием Кристофера Лэйера, Келли и Фрэнсиса Аттербери, епископа Рочестерского. Сами по себе они были малосущественны; аналогичные интриги можно обнаружить и в другие моменты на протяжении первых четырех десятилетий XVIII века[643]. Подкрепленные же общим народным недовольством, они могли бы казаться более значительными. Но очевиднее всего, что Уолпол ухватился за эти заговоры как за ниспосланную небом возможность укрепить свою власть, а вместе с ней и ту «стабильность», которую прославляли как его главный вклад в британскую историю[644]. Спикер палаты общин Онслоу, имевший возможности наблюдать Уолпола вблизи, заметил, что один из таких заговоров

возымел обычный эффект подобных случаев, создав для правительства новую и более прочную опору, в значительной мере уничтожив предубеждения против короля и его семьи, проистекающие от многого помимо проекта Южных морей. Это так основательно нарушило все планы партии сторонников Претендента, что с тех пор они никогда не могли их возобновить… и потому [описываемый случай] должно расценивать как одно из самых, если не самое счастливое и важное обстоятельство в жизни мистера Уолпола. Это сблизило его с королем, на какое-то время объединило вокруг него всю партию вигов и обеспечило ему абсолютный авторитет способного и бдительного министра[645].

В таком контексте эпизод с «черными» браконьерами можно рассматривать как еще одно «счастливое обстоятельство». Сомнительно, чтобы Таунсенд или Уолпол долго верили небылицам, которые рассказывал им пастор Пауэр о «черных» и о якобитских заговорщиках в июле 1722 года[646]. Но во время народного недовольства нельзя было позволять вооруженным всадникам безнаказанно нападать на дворянские парки. Решительное пресечение их действий еще раз доказывало, что у власти «способный и бдительный» министр, и ни один уважаемый оппозиционер, скорее всего, не поддержал бы браконьерство, ни обычное, ни «черное»[647]. Этот эпизод послужил самым удачным предлогом для укрепления ресурсов «стабильности».

Но интересы были переплетены еще теснее. Существует поразительное совпадение между врагами «черных» и кругами сторонников Ганноверского дома. Первой жертвой «черных» браконьеров стал не кто иной, как сам король и его представители в королевских лесах. Конечно, стремление сделать Виндзор безопасным для членов королевской семьи еще больше сблизило Уолпола с королем. Сэр Ричард Темпл, виконт Кобхэм, служил вместе с герцогом Мальборо в его войнах и, вслед за своим начальником, лишился королевского фавора в последние годы правления королевы Анны. После восшествия на престол Георга I он был осыпан милостями, кульминацией чего стало его назначение на пост коменданта Виндзора. Он, конечно, был убежденным сторонником Ганноверской династии, входил тогда во фракцию Уолпола (и служил противовесом Кадогану среди военных), и Джонатан Свифт назвал его «величайшим вигом в армии»[648].

Кадогана, на парк которого дважды нападали «черные» охотники на оленей, мы уже обсуждали выше (с. 143–145). Он сыграл важную роль в организации трудного перехода власти от Анны к Георгу I, однако между этим влиятельным вигом и Уолполом не было особой любви[649]. Последний завидовал его знанию немецкого языка и континентальной политики, его значительному влиянию на короля, считавшего Кадогана «лучшим офицером в Англии и наиболее способным командовать армией».

Кадогана ненавидели жители не только Рединга, но и всей страны; злобный стишок, приписываемый епископу Рочестерскому, имел широкое хождение:

Не знающий милосердия, не боящийся стыда,

Несомненное отродье палача и шлюхи:

Не благодарный человеку, возле которого он вырос,

Орущий во всю глотку, буйный, неистовый, проклятый болван[650].

К тому же Кадоган (как утверждали тогдашние сплетники) был «нисколько не любим офицерами». Но королевская милость защищала его от его собственных офицеров, от общественного мнения и от Уолпола. Действительно, в 1723 году он был, пожалуй, ближайшим (среди верхушки вигов) союзником немецкой фракции при дворе, а его последователи составляли остаток старой группы Сандерленда. Он был королевским гардеробмейстером, командиром войск, стоявших лагерем в Гайд-парке летом и осенью 1722 года, и членом регентского совета во время отбытия короля в Ганновер в 1723‑м. Как бы сильно Уолпол ни желал от него избавиться, Кадоган, безусловно, являлся человеком, чей парк было разумно защищать[651].

Заместитель Кобхэма в Виндзоре, полковник Фрэнсис Негус, тоже был, хотя и в более скромном масштабе, человеком, обладавшим самостоятельным политическим влиянием. По-видимому, своим ранним продвижением по службе он был обязан семьям Таунсенд и Уолпол[652]; он состоял королевским конюшим (придворная должность, которая могла сопровождаться рангом члена кабинета), членом парламента от Ипсвича и был прочно привязан к Уолполу[653].

Генерал-майор Джон Пеппер, рейнджер Энфилд Чейз, тоже был членом парламента от «карманного местечка» Стейнинг в Сассексе. Он был довольно неопытным членом фракции Кадогана. Как писал он сам в петиции, обращенной к королю, он подал в отставку с теплого места губернатора Кинсейла в Ирландии, когда король через Кадогана передал ему просьбу добиться избрания в палату общин от Стейнинга, «не допустив, чтобы человек, никоим образом не связанный с интересами Вашего Величества, прошел на место в парламенте, что было тогда весьма вероятно». Пеппер продолжал:

Сей проситель, удостоенный сообщения о том, что его работа в парламенте была бы приятна Вашему Величеству, несмотря на понесенные им большие расходы на предыдущих выборах, предпринял попытку быть избранным в нынешнюю палату общин и своими силами, без чьей-либо помощи, был возвращен [в парламент] вопреки сопротивлению сэра Генри Горинга и других, причем на обоих выборах сей проситель издержал свыше 5000 фунтов стерлингов.

Кадоган обещал, что сам король компенсирует его услуги, но на момент подачи прошения Пеппера это обещание не было исполнено. Пеппер чувствовал себя несправедливо обделенным, и это, возможно, побудило его возместить свои убытки, приняв взятки от Компании Южных морей. Выше (с. 255–256) уже высказывалось предположение о том, что изгнание Пеппера с поста рейнджера в 1724–1725 годах ускорил герцог Чандос, чьи методы завоевания королевской благосклонности были более скорыми и эффективными, чем ходатайства Пеппера: Чандос просто подкупил любовниц короля[654]. И Уолпол предоставил Пепперу идти ко дну, так как не был заинтересован в защите одной из непопулярных креатур Кадогана. Но в 1723 году Пеппер оставался (как член парламента от вигов, к которому, возможно, прислушивался сам король) человеком, чьи интересы все же заслуживали некоторого внимания[655].

Несколько менее влиятельных людей, пострадавших от рук «черных», также были тесно связаны интересами с правящими вигами. Ричард Нортон происходил из хэмпширского семейства, известного симпатиями к вигам. Когда в декабре 1722 года король совершил один из своих редких выездов из Лондона, он оказал Нортону честь, посетив его. Уолпол, всегда внимательный к таким деталям, не мог упустить из виду, что Нортон имел влияние в Портсмуте, а это был крупный избирательный округ, находившийся под контролем Адмиралтейства[656]. Сэр Джон Коуп, депутат от Тэвистока, впоследствии заседал от Хэмпшира; его сын, Моноу Коуп, был депутатом от Банбери. Сэр Джон в 1723 году все еще пользовался известной репутацией независимого человека среди членов парламента от вигов, избиравшихся в сельской местности. В начале 1722 года он серьезно смутил Уолпола, обвинив барона Пейджа (который должен был председательствовать на процессах над «черными» в Рединге) в неумеренном подкупе избирателей на выборах в Банбери, в которых участвовал сын Коупа. Возможно, сэр Джон сделал это по наущению Сандреленда; после смерти последнего он твердо примкнул к Уолполу, поддержал решения палаты общин против епископа Рочестерского[657] и стал одним из ближайших доверенных лиц Уолпола[658]. Сэр Джон Коуп явно был человеком, к высказываниям которого прислушивались. Таким же был епископ Тримнелл, преемник Трелони в Винчестере, возглавлявший коллегию капелланов королевского двора. Не слишком примечательный полемист, сторонник вигов, в июле 1721 года он был перемещен с поста епископа в Норвиче в Винчестер и являлся одним из первых епископов, ставших пешками в руках Уолпола[659].

Словом, как в палате лордов, так и в палате общин имелись нужные голоса, о которых следовало заботиться. В палате общин существовала небольшая, но важная группа влияния — члены парламента, которые пострадали от рук «черных» в своих собственных парках, причем был нанесен ущерб их поголовью оленей, рыбным запасам или фамильному достоинству: Негус, Пеппер, двое Коупов, небольшое семейство Питтов, сэр Роберт Рич, семья Онслоу из Суррея и Чарльз Кадоган, брат графа, который после того, как его «прокатили» выборщики из Рединга в 1722 году, нашел верную должность в Ньюпорте на острове Уайт (губернатором которого состоял его брат). У других пострадавших от «черных» имелись хорошие связи: сэр Энтони Стерт и бригадный генерал Филипп Ханивуд (чей брат Роберт был членом совета графства в Эссексе) занимали придворные должности. И еще одного или двух других, хотя они и не были еще у Уолпола в кармане, можно было привлечь на его сторону: так, Томас Льюис из Собертона, «один из богатейших членов палаты общин в Англии», избирался депутатом от Саутгемптона. Он был тори, и Претенденту даже сообщили, что он якобит, однако парки Льюиса привлекли внимание «черных». В 1726 году ему предстояло перейти на противоположную сторону в палате после того, как устроилась свадьба его дочери со вторым сыном Уолпола; позже, во время дебатов о регулярной армии, он заявил, что «в 1715 году горячо выступал за сокращение армии, но с тех пор увидел его дурные последствия». Без сомнения, «черные» и решительное обращение с ними Уолпола помогли ему шире взглянуть на этот вопрос[660].

В данном контексте мы можем рассматривать принятие Черного акта как суровую меру, входящую в компетенцию правительства и служащую в первую очередь интересам самых близких его сторонников. Это был шаг вперед в возвышении наиболее убежденных вигов — сторонников Ганноверской династии и, в частности, успех в карьере самого Уолпола[661], открывавший перспективы ее дальнейшего развития. Но такой закон был бы невозможен без исходного единства мнений о ценности собственности у тех, кто его разрабатывал, — более того, без единства мнений, которое владело умами правящего класса в целом. Как отметил профессор Радзинович, принятие Черного акта совпало с господством «доктрины недифференцированного и жесткого возмездия». Независимо от Уолпола этот закон последовательно обновлялся, расширялся и дополнялся как законодательно, так и в прецедентном праве. Он был продлен в 1725 году на пять лет, в 1733‑м еще на три года (с добавлением смертных приговоров за выемку грунта и песка на речных и морских берегах и за срезку стеблей хмеля). В 1737 году были добавлены статьи, запрещающие поджигать угольные шахты и разрушать навигационные знаки и дамбы. Черный акт был дополнительно продлен в 1744 и 1751 годах, а в 1758‑м стал бессрочным. Как отмечает Радзинович, «тот факт, что борьба за отмену этого чрезвычайного статута была интенсивной и продолжительной, еще больше усиливает показательную важность закона, который в противном случае можно было бы рассматривать как малоизвестное постановление, призванное справиться с чисто локальной чрезвычайной ситуацией». Напротив, он служил «идеологическим ориентиром» для обширного свода законов, основанных на смертном приговоре, и оставался в силе даже в начале XIX века[662].

С принятием Черного акта закончился длительный период, на протяжении которого падала эффективность старых методов классового контроля и поддержания порядка; на смену им пришел единый стандартный спасительный инструмент власти: устрашающий пример. Вместо столба для порки и колодок, вместо манориальных и корпоративных рычагов контроля, вместо физического преследования бродяг, экономисты XVIII века ратовали за снижение заработной платы и голод, а юристы — за смертный приговор. И то и другое указывало на растущую безличность в регулировании межклассовых отношений и на изменение не столько «фактов» преступлений, сколько самой категории «преступления», как ее определяли имущие. Отныне подлежали наказанию не правонарушения людей в отношении друг друга (нарушение вассальной верности или непочтительность, «расточительство» сельскохозяйственных потребительских ценностей, оскорбление корпоративного сообщества и его этоса, нарушение доверия и должностных обязанностей), а преступления против собственности. Поскольку собственность являлась вещью, стало возможным определять правонарушения как преступления против вещей, а не как причинение вреда людям. Это позволило закону, облеченному всеми соответствующими внешними атрибутами, принять вид беспристрастности: он был нейтрален в отношениях между людьми любого уровня и защищал только неприкосновенность права собственности на вещи. В XVII веке труд был лишь частично свободным, но работник все равно предъявлял большие права (иногда в форме привилегий) на продукт своего труда. По мере того как в XVIII веке труд становился все свободнее, продукт труда стал рассматриваться как нечто совершенно отчужденное, как собственность землевладельца или работодателя, которую защищает угроза виселицы.

Этот образ мыслей, который мы определяем как умонастроение вигов (хотя он быстро распространился среди дворянства и работодателей в целом), созревал на протяжении всего предыдущего столетия, был хорошо сформулирован Джоном Локком и оказывал влияние на уголовное право задолго до Черного акта. Нам не нужно усматривать в юристах и судьях времен Уолпола новую расу людей. Составители и исполнители Черного акта — сыновья своего века. Генеральный атторней лорд Рэймонд был карьеристом, чье приспособленчество делало его одиозной фигурой даже для палаты общин того беспринципного времени. В правительстве тори 1710 года он занимал пост генерального солиситора, а затем виги привлекли его на свою сторону (или перекупили) и в 1719 году нашли ему пост в правительстве, а в следующем году назначили генеральным атторнеем. На этом посту Рэймонд отвечал за ускоренное проталкивание дела против якобитских заговорщиков 1722 года, в том числе против своего бывшего союзника епископа Рочестерского, и, «когда его заклеймили как отступника, его положение в палате общин сделалось настолько невыносимым, что он оставил политику ради судейской карьеры» и стал со временем лордом главным судьей Королевской скамьи[663].

Филип Йорк, генеральный солиситор, был первым среди ярких молодых сторонников Уолпола. Сын адвоката из Дувра, он обязан своим ранним продвижением по службе покровительству лорда Макклесфилда, лорда-канцлера (которому в 1724 году предстоял импичмент за коррупцию на этом посту). Политическая позиция Йорка была «квинтэссенцией виггизма»[664], в 1719 году он получил место в правительстве (в группировке Пелхэма), а в следующем году в возрасте двадцати девяти лет был назначен генеральным солиситором. После этого Йорк служил Уолполу и Пелхэмам изо всех сил, приобрел, по обыкновению загадочным способом, как состояние, так и репутацию честного человека и продвинулся через должности генерального прокурора и лорда главного судьи к посту канцлера. Вся его карьера была отмечена презрением к черни, суровостью в обращении с бунтовщиками и мятежниками (будь то борцы против установки застав и шлагбаумов для взимания дорожных сборов на западе Англии или члены горных кланов Шотландии), «и вряд ли можно сказать, что он испытывал хоть какое-нибудь уважение к свободе прессы». «На посту верховного судьи, — отметил Хорэс Уолпол, — он приобрел репутацию гуманиста благодаря нескольким ярким речам, произнесенным на Окружном суде при осуждении жалких людей за низкие преступления»[665].

Похоже, что документы, касающиеся Черного акта и принадлежащие перу как Рэймонда, так и лорда Хардвика (это титул, который приобрел Филип Йорк), не сохранились. Но несомненно, что ни один из них не рассматривал этот закон как чрезвычайную меру, применимую только к похитителям оленей в Беркшире и Хэмпшире; и совершенно очевидно, что Филип Йорк ни минуты не испытывал угрызений совести за участие в его разработке. Осенью 1723 года внимание судебных органов привлекли два дела, которые вполне могли быть расследованы в соответствии с ранее существовавшими законами. Первой была стычка из‑за общинных прав и браконьерства на Уимблдон Коммон. В ночь на 8 сентября 1723 года несколько вооруженных людей (по-видимому, в отместку за преследование одного из своих товарищей) подстерегли двух уимблдонских егерей, избили их и оставили привязанными к дереву, а затем наведались к дому одного из них, перебили окна и дважды выстрелили (не причинив вреда) по окну комнаты, из которого на них закричала женщина. Лорды-судьи Регентства представили дело на заключение генеральному атторнею. Тот нашел, что эти правонарушения едва ли можно квалифицировать как уголовные, «так как кража со взломом — это когда человек… взламывает дом и проникает в него с намерением совершить какое-то преступление», но поскольку «не похоже, что они просовывали ружья в окно… то мне кажется, что здесь не было такого проникновения в дом, как того требует закон…». Но он заключил, что инцидент со стрельбой может быть сочтен «уголовно наказуемым деянием без привилегии на то со стороны духовенства[666], которое карается смертью в соответствии с последним парламентским Актом», то есть с Черным актом. Таким образом, уже в ноябре 1723 года, до вынесения обвинительного приговора кому-либо из уолтхэмских «черных», генеральный атторней рекомендовал применять этот закон к другим преступлениям, не имеющим отношения к преамбуле данного акта[667]. Служители закона нашли полезную новую игрушку.

Вторым случаем было покушение на убийство лорда Онслоу в конце августа 1723 года. Онслоу охотился на лис неподалеку от своего поместья в Гилдфорде, когда фермер из йоменов, Эдвард Арнольд, выстрелил в него и ранил в плечо и шею. Поскольку Онслоу был местным магнатом и убежденным вигом[668], поначалу это происшествие вызвало панику, пока не выяснилось, что в округе хорошо известно, что Арнольд не в своем уме. Возможно, его душевное расстройство было не таким уж странным. Согласно одному сообщению, Арнольд, «самый отъявленный якобит», «не выказывает ни малейшей личной неприязни» к Онслоу: «Он лишь говорит, что так как многие люди жаловались на рвение и активность милорда в общественных делах в сельской местности и на то, что он был там причиной всех волнений, то он думал, что если милорд уберется с дороги, то все успокоится…» Согласно другому сообщению, Арнольд говорил, что «все деньги у лорда Онслоу и у короля Георга, так что ему ничего не досталось». Онслоу выздоровел; и снова сочли, что смертный приговор был бы наиболее вероятен, если бы Арнольда привлекли к ответственности по Черному акту. Это дело запомнилось главным образом тем, что имело отношение к заявлению о невменяемости; но оно также привело к расширению толкования Черного акта.

Не слишком настойчиво, но защита все же подняла вопрос о том, подпадает ли преступление Арнольда под действие Черного акта, который был озаглавлен «Закон для более эффективного наказания нечестивых и злобно настроенных лиц, которые ходят вооруженными и замаскированными, и т. д.» и в котором тема вооружения и маскировки, обозначенная в преамбуле, «пронизывает все» и «определяет остальное». Этот вопрос был безапелляционно решен председательствующим судьей Трейси в ходе следующего обмена мнениями:

Судья Трейси: Так как я знал, что мне предстоит рассмотреть данное дело, я провел встречу со своими коллегами, чтобы узнать их мнение относительно этого пункта закона… Каждый судья придерживался того мнения, что это отдельный пункт сам по себе, и он не имеет никакого отношения к предыдущему пункту о маскировке и т. д. Так что это пустое возражение. Раньше у меня самого не было никаких сомнений, но я хотел выслушать мнение моих собратьев[669].

Мистер Бейнз: С моей стороны было бы самонадеянно предлагать что-либо еще, если таково мнение всех судей.

Судья Трейси: Это действительно так; я известил об этом мистера Хангерфорда.

Мистер Хангерфорд: Я смиренно благодарю Вашу светлость за оказанную мне милость и отказываюсь [от защиты].

Хангерфорд, не ставший настаивать на дальнейшей защите своего клиента, тем самым значительно расширил сферу действия Черного акта, вследствие чего каждое правонарушение, им предусмотренное, стало уголовным, независимо от того, совершено ли оно вооруженными и переодетыми людьми, в королевских лесах, парках или где-либо еще, и независимо от того, имело ли оно какое-нибудь отношение к «черному» браконьерству или к оленям[670].

Это решение впоследствии причиняло неудобства некоторым юристам, но Филипа Йорка, который, вероятно, помогал разработать проект закона, среди них не было. Десять лет спустя, во время своего недолгого пребывания на посту лорда главного судьи, он председательствовал на процессе над двумя херефордширскими бунтовщиками против дорожных сборов. Преступники, два угольщика по имени Бейлис и Рейнолдс, были привлечены к ответственности по Черному акту, и судебное разбирательство перенесли из Херефордшира в суд Королевской скамьи. В конце процесса Йорк, а ныне лорд Хардвик, главный судья, так напутствовал присяжных:

Те несколько фактов, что упомянуты в этом законе, не следует рассматривать как составные части одного и того же преступления, но каждый из них представляет собой несколько преступлений; а это… — единичное преступление, и заключается оно в появлении на большой дороге с зачерненными лицами и в прочей маскировке… Если, основываясь на доказательствах, вы полагаете, что подсудимые действительно появились на большой дороге с зачерненными лицами, то этого достаточно в рамках Акта…

В документах Хардвика сохранились записи о нескольких обвинениях, выдвинутых им в бытность лордом главным судьей (1733–1737); в одной он отзывается о Черном акте как об «очень полезном законе», а в другой объясняет: «Упадок нынешнего времени, изобилующего изобретениями зла, породил много новых законов, необходимых при нынешнем состоянии и положении вещей и ради пресечения злодеяний, которые становились среди нас все более частыми». Его светлость сначала написал «много хороших новых законов», но благоразумно вычеркнул «хороших», сочтя, вероятно, что с его стороны было бы нескромно слишком высоко оценивать произведение собственного пера[671].

Таким образом, не прошло и года после принятия Черного акта, как он был отделен от «чрезвычайной ситуации», которая, предположительно, его вызвала, и вошел в общий арсенал репрессивного законодательства. О других создателях Черного акта можно сказать меньше, хотя все они хорошо вписываются в те же круги карьеристов и приверженцев вигов, которые сговорились обеспечить прохождение билля в парламенте. Сэр Фрэнсис Пейдж, возглавлявший Особую комиссию в Рединге и вынесший приговор «черным» из Беркшира, был членом парламента в составе группы вигов и являлся тем самым бароном Пейджем, которого Коуп обвинил в феврале 1722 года в коррупции на выборах в Банбери. В тот раз Уолпол спас его, обеспечив минимальный перевес в четыре голоса. Современникам Пейдж уже был известен как «судья-вешатель»; он вошел в литературную традицию с репутацией лишь немногим более благоприятной, чем у Джеффриса[672]:

Нравственность, влекомая на казнь своими фальшивыми опекунами

(Крючкотворством в мехах и Казуистикой в батисте),

Задыхается, когда они затягивают веревку с обоих концов,

И умирает, когда Тупость дает слово своему Пажу (Пейджу).

Так писал Александр Поуп в «Дунциаде», добавив, в пояснение потомкам, сноску: «Был судья с таким именем, всегда готовый повесить любого, кто встанет у него на пути, чему он за свою долгую жизнь создал сотню печальных примеров…»

Когда Генри Филдинг вложил в уста Партриджа[673] историю о конокраде, то судьей, который сразу же пришел ему на ум, был Пейдж (а Филдинг знал немало об истории и практике судов). Вор заявляет, что он «нашел» эту лошадь, а судья Пейдж по воле автора восклицает: «Вот какой счастливый! …Я сорок лет объезжаю свой округ, и ни разу мне не случилось найти лошадь. Но скажу тебе, приятель, тебе посчастливилось больше, чем ты думаешь: ты нашел не только лошадь, но и повод». После чего, — рассказывает Партридж, —

<в>се захохотали, да и нельзя было удержаться. Судья отпустил еще десятка два шуточек, да всех я не запомнил… Словом, молодец был судья и человек очень ученый. Занятнейшее это развлечение — ходить по судам да слушать, как людей приговаривают к смерти. Одно, признаюсь, показалось мне жестоко: адвокату подсудимого не позволили говорить несмотря на то, что он хотел сказать только несколько слов… Мне показалось, признаюсь, жестоко, что столько людей выступало против одного: и судья, и члены суда, и присяжные, и адвокаты, и свидетели — все напали на бедняка, да притом еще в оковах. Подсудимого, понятно, повесили…[674]

Как это похоже на «очаровательное развлечение» редингской Особой комиссии. Поговаривали также, что Пейдж брал взятки, но такая область юридической практики начала XVIII века, наверное, никогда не выдаст своих секретов. Как и другие знаменитые политики и юристы-виги, он построил себе роскошную резиденцию в Оксфордшире и поставил в местной церкви огромный памятник себе и своей жене в позах римлян, возлежащих на пиру[675].

Дело против хэмпширских «черных» вели лорд Рэймонд и Филип Йорк в суде под председательством барона Эйра. Сэр Роберт Эйр не оставил после себя такой громкой славы, как барон Пейдж. Он тоже был юристом и политиком из вигов, организовал процесс отрешения от должности Сачеверелла[676], был другом Уолпола и (как сказано в Национальном биографическом словаре) «был, по-видимому, необычайно высокомерным человеком». Также может показаться странным, что хэмпширские «черные» предстали перед ним на суде (и были признаны виновными) 13 ноября 1723 года, затем 16 ноября Эйра повысили с обычной судейской должности до лорда главного судьи Казначейства, а 19 ноября заключенные снова предстали перед ним для вынесения приговора. Конечно, это совпадение: «В суде над лицами, обвиняемыми в преступлениях против государства, следующий метод… скор и достоин одобрения: судья сначала направляет запрос, чтобы выяснить, к чему склонны власти предержащие; после чего он может, не сомневаясь, повесить или спасти преступника, строго соблюдая все формальности закона»[677].

Но не может быть совпадением то, что везде, куда бы мы ни взглянули, обнаруживается один и тот же характерный след вигов. Не Крейчрод, солиситор Казначейства, взял на себя самую активную работу по сбору информации и подготовке арестов и судебных процессов над «черными», а его помощник Николас Пакстон, впоследствии сменивший его на этом посту. Пакстон заслужил звание рыцаря и доказал, что достоин поступления на государственную службу, когда его наняли в качестве ведущего солиситора, готовившего свидетельства короны против участников «мятежа 1715 года»[678] для дальнейших процессов в Карлайле и Эдинбурге. Хотя это, без сомнения, была законная профессиональная деятельность, он, пожалуй, проявил чрезмерное рвение. В Карлайле, «вопреки всем ожиданиям, я осудил тридцать два человека… которые были джентльменами с таким же значительным состоянием, как и любой из участников восстания в Шотландии». Пакстон добился того, чтобы «несколько человек, не имевшие поместий, которые можно было бы конфисковать, выступили свидетелями против других, и, благодаря лишению последних их имущественных прав за государственную измену, многие крупные поместья были конфискованы короной». (Этот опыт превращения некоторых обвиняемых в свидетелей обвинения против других оказался бесценным, когда он стал готовить дела против «черных».) Пакстон направил два слезных прошения о предоставлении какого-нибудь прибыльного места при короне и указал на двух кандидатов из кабинета Харли[679], все еще занимавших свои синекуры, которых можно было бы подвинуть, чтобы освободить ему место[680]. Пакстон сумел намекнуть, что он опасный человек, которого нельзя оставить без вознаграждения: если в Карлайле или Эдинбурге «я… был бы подкуплен, мне не нужно было бы сейчас беспокоить Вашу светлость просьбой об источнике средств». Из-за обслуживания судебных процессов он потерял клиентов, которые «испытывают неприязнь к сему просителю», «очень многие из них, уязвленные моим рвением на службе Его Величеству, стали моими злейшими врагами», так что «мое разорение вызвало бы величайшую радость у нелояльных»[681].

Пакстон как ставленник Уолпола на посту солиситора Казначейства был блестящей находкой. В дальнейшем он стал при Уолполе распорядителем средств подкупа, единственным человеком, полностью осведомленным о расходах секретной службы и других частных фондов. Когда его хозяин наконец лишился власти, Пакстон продемонстрировал преданность (или благоразумие) сообщника, отказавшись разгласить палате общин, как распоряжались этими средствами[682].

Даже Бэптиста Нанна, самого скромного — и в то же время самого энергичного и успешного — участника кампании против «черных», можно рассматривать в том же ключе, то есть как клиента, зависимого от тонкой прослойки авантюристов, карьеристов и политиканов из круга ганноверских приверженцев. Именно в таком свете его увидел уже упоминавшийся выше антикварий Томас Хирн, родившийся и получивший образование в Виндзорском лесу:

Когда я был школьником в Брэе, то среди прочих моих одноклассников был некий Баптиста [sic!] Нанн… Этот Бапт. Нанн был мальчиком хороших качеств, и очень устремленным к учению, и выказывал большое уважение ко мне, но был прискорбно груб и незадачлив и стал низким человеком, и ныне, живя в Виндзорском лесу, он великий доносчик и страшно раболепствует перед придворными г<ерцога> Брауншвейгского[683].

На вопрос о причинах появления Черного акта мы дали ответ в двух частях. В первой мы рассмотрели стечение разного рода обстоятельств и ту конкретную «чрезвычайную» ситуацию, которая потребовала принять какие-то меры в интересах сторонников правительства. Во второй части мы выделили идеи, интересы и уязвимые места тех, кто реагировал на это стечение обстоятельств: тех, кто разрабатывал, осуществлял, продлевал действие закона и дополнял его. Чтобы предупредить обвинение в «конспирологической» интерпретации истории, которым часто клеймят мою работу, я должен пояснить, что не думаю, будто Уолпол, Йорк или Пакстон обладали пророческим даром и предвидели все способы будущего применения данного закона для устрашения нарушителей общественного порядка. Я не считаю, что они с готовностью ухватились за эпизод с «черным» браконьерством как за предлог для введения в действие кодекса устрашения, который они заранее обдумали и проект которого держали наготове в столе как раз для такого случая. Стечение обстоятельств не было предумышленным и возникло в точности так, как описано в этом исследовании. Но характер реакции на подобные непредвиденные обстоятельства определялся мировоззрением и степенью впечатлительности того сорта людей, которые находились у власти; и едва Черный акт получил королевское одобрение, как эти люди увидели, что у них в руках оказались полезные полномочия, и огляделись в поисках возможностей использовать их и продлевать. Так получилось не в результате заговора, а вследствие сложившихся обстоятельств.

В защиту «придворных герцога Брауншвейгского» историки обычно выдвигают тот аргумент, что их действия отвечали «общепринятым стандартам их эпохи». Под «эпохой» в такого рода апологетике обычно следует понимать «правящую политическую элиту», поскольку во многих случаях очевидно, что те, кем управляли, смотрели на эти стандарты с насмешкой[684]. С учетом этой оговорки верно, что большинство коррупционных методов и способов Уолпола имело прецеденты; при этом (если мы оставим в стороне «честного Шиппена» и его маленькую свиту якобитов[685]) политическая мораль, демонстрируемая его ведущими политическими противниками, такими как Болингброк и Палтни, дает мало оснований предполагать, что если бы те пришли к власти, то вели бы себя лучше. Высокая политика была схваткой хищников за хорошо известную всем добычу, и Уолпол выделялся главным образом тем, что возвел коррупцию в систему с необычайно наглой откровенностью.

Но мы должны быть осторожны в том, что касается применения двойных стандартов. В исторической апологетике стал обычным явлением определенный стиль: оправдание проганноверских вигов как реалистов, действующих в соответствии со «стандартами эпохи», причем любая критика этих «стандартов» не допускается как исходящая из необъективных источников[686]. Болингброка, Поупа или антиквария Томаса Хирна и критиков помельче отвергают как разочарованных фракционеров или сторонников якобитов. Такие «фракционеры», однако, иногда рисковали своей карьерой и землями или, во времена, когда «интерес» правительства был всеподавляющим, подвергали себя риску опалы. Мы можем не испытывать никакого сочувствия к политике Претендента или к нерешительному соглашательству Болингброка с его ностальгической тягой к патриархальности. Но мы не можем ничтоже сумняшеся на этом остановиться; мы обязаны пойти дальше и выяснить, почему некоторые люди становились на подобные позиции, а также включить их критику «эпохи» в число стандартов этой эпохи. Фрэнсис Аттербери, изгнанный епископ Рочестерский, возможно, был безрассуден или амбициозен, но его критика Уолпола (в 1726–1727 годах) была достаточно трезвой: «Вся его администрация построена на взяточничестве и подкупе, которые он поднял на большую высоту, чем это когда-либо удавалось любому из его худших предшественников…» Таким способом он получил большинство в парламенте — «ценой нравственности народа, который отличался своей честью и неподкупностью и который сохранял какую-то их долю, пока не перешел под его управление». Этими методами он развратил обе палаты парламента; а виги еще больше расширили свои полномочия и ограничили демократическое развитие Семилетним актом[687], приостановкой действия habeas corpus на неопределенное время и привлечением регулярной армии. Средства, предложенные Аттербери, возможно, были глупостью или еще хуже, но его критика заслуживает такого же внимания, как и апологетика вигов[688].

Ибо, если бы исторические оценки всегда определялись поиском прецедентов, никогда не удалось бы отличить одну эпоху от другой. Разве что с точки зрения мистика верно, что политическая мораль одной эпохи во многом такова же, как в любую другую; случаи коррупции не складываются в систему коррупции. Неправда, что система Уолпола и Ньюкасла[689], система кумовства, жесткого навязывания каждой ветви государственной службы интересов вигов, подкупа и запугивания избирателей, перекачки государственных денег в частные карманы, взяток и пенсий, законопроектов о смертной казни, судебных преследований прессы, налогообложения средств к существованию, Закона о мятежах[690] и Черного акта, религиозного цинизма в сочетании с подчинением церкви фракционным интересам — неправда, что эта система была идентична той, что существовала двадцатью или пятьюдесятью годами раньше, даже если верно, что эту систему, с небольшими изменениями, предстояло унаследовать королю Георгу III и тори.

Где-то между пуританским дворянством, чиновниками Английской республики[691] и выдающимися правителями-вигами 1720‑х годов произошел некий разрыв. Это историческая проблема, которая требует более серьезного исследования, чем неуклюжие рассуждения о «стандартах эпохи». А «эпоха», как выясняется при самом поверхностном изучении достоверных свидетельств, не имела никаких единых стандартов. За исключением Дефо, самые одаренные писатели, почти все до единого, укрывались от таких стандартов политиков-вигов в гуманизме тори. Больше им было некуда деваться, и то, что оставили нам эти писатели, — не совпадение с «принятыми стандартами», а страница за страницей едва ли не самой живучей и злой сатиры в нашей истории, направленной против этих стандартов. «Опера нищего» Джона Гэя, «Эпистолы» Поупа и «Путешествия Гулливера» обладают подлинностью чувств, которая не позволяет попросту истолковать их как проявления зависти и политической фракционности.

Период 1720–1724 годов, от краха Компании Южных морей, от якобитских заговоров до укрепления власти Уолпола и падения Картерета[692], был решающим и формирующим. И Черный акт стал важным эпизодом тех лет. Понимая это, легче разглядеть, что сатира эпохи была менее гиперболической или мизантропической и более точно нацеленной, чем принято считать. Людям не нужно было сочувствовать «черным» браконьерам, чтобы оценивать Черный акт как характерный пример стиля правления Уолпола. Свифт, конечно, знал об истории пастора Пауэра, и весьма вероятно, что из уст в уста тогда передавалось больше сплетен и сведений, чем дошло до наших дней[693]. Поупу же наверняка было известно многое от его племянников и зятя — семьи Рэкеттов.

Именно в эти годы сравнение государственной деятельности с преступностью стало расхожей монетой. Летом 1723 года «Тру Бритон» герцога Уортона вопрошал, почему грабитель с большой дороги, «преданный суду, возможно, за ничтожный проступок или просто за добычу самого необходимого», должен быть казнен, «в то время как другой, который обогащался постоянными грабежами в течение нескольких лет за счет своей страны, не только избежит наказания, но раболепное стадо льстецов и подхалимов увенчает рукоплесканиями все его деяния»[694]. Джон Гэй в частном письме месяцем или двумя раньше высказал примерно ту же мысль: «Я не могу не удивляться тому, что в мире так редки таланты, необходимые для великого государственного деятеля, ведь множество их обладателей каждый месяц гибнет во цвете лет в [тюрьме] Олд-Бейли»[695]. Если лорд Хардвик объяснял необходимость Черного акта «упадком нынешних времен, изобилующим безнравственными измышлениями», то находились и такие современники, которые рассматривали авторов этого закона как наиболее вопиющие примеры упомянутого упадка.

Сопоставления «государственного деятеля» с преступником достигли апогея в 1725 году, с отрешением от должности Томаса Паркера, графа Макклесфилда, за получение — на посту лорда-канцлера — взяток на сумму 100 000 фунтов стерлингов и с одновременным разоблачением и казнью Джонатана Уайлда, великого «ловца воров». Но не стоит предполагать, что администрация Уолпола, позволив импичменту Макклесфилда идти своим чередом, претерпела мучительную перемену во взглядах. Макклесфилд совершил два промаха, которые сделали его положение непоправимым, — поистине, оказалось весьма удобно бросить его на растерзание критикам в палате общин и за ее пределами. Во-первых, он примыкал к неправильной фракции, и его терпеть не мог Уолпол[696]; во-вторых, его коррупционная деятельность разворачивалась в недозволенной области — в сфере рассмотрения дел о правах собственности в суде лорда-канцлера. Но не все критики правительства так легко клюнули на эту приманку. Натаниэль Мист[697] в своих редакционных статьях о карьере Уайлда — «этого знаменитого государственного деятеля и политика» — уже проводил аналогию между Уолполом и Уайлдом, которую Филдинг позже включил в структуру своего романа. Ибо Джонатан Уайлд был «по своим принципам и делам истинным современным вигом, следовавшим формуле этих джентльменов — не упускай того, что получаешь, и получай то, что можешь…»[698]. В «Опере нищего», у Натаниэля Миста, у продавцов уличных баллад на протяжении всего десятилетия звучала мораль, гласившая:

Мелкие злодеи должны покоряться судьбе,

Пока великие в роскоши наслаждаются этим миром, —

и она была намного ближе к истине, чем предполагают некоторые историки и критики: изучение приемов администрации в эти годы показывает то же использование доносчиков и свидетелей обвинения, ту же выплату «кровавых» денег за дачу показаний, приводящих на виселицу, ту же легкость, с которой жертвовали коллегами, переставшими быть полезными, и такое же паразитирование на обществе, примером которого является карьера Уайлда. «Субкультура» ганноверских вигов и «субкультура» Джонатана Уайлда были зеркальным отражением друг друга. При изучении обстоятельств, связанных с появлением Черного акта, постоянно вспоминается, что именно в эти годы Свифт завершил «Путешествия Гулливера», в которых описал «разоблачителей, очевидцев, доносчиков, обвинителей, прокуроров, свидетелей, присягателей», составлявших основную массу населения королевства Трибния[699].

10. Последствия и выводы

I. Люди

Мы можем кратко остановиться на некоторых последствиях этих событий: в первую очередь тех, которые касаются нескольких действующих лиц настоящего исследования.

Плох тот ветер, что никому добра не приносит. Некоторые скромные люди кое-что выиграли от эпизода с «черными». Возвышение Уолпола в 1723 году находит удачное количественное выражение в представленных солиситору Казначейства ведомостях расходов на ведение судебных процессов и т. д.[700]:

Если такой резкий подъем (цифра за 1723 год) частично объяснялся судами над якобитами в 1722–1723 годах, то отчеты самого Крейчрода[701] о делах, рассматриваемых в суде, ясно показывают, что столько же денег ушло на охоту за «черными»[702]. Так, известную щедрость проявили не только к адвокатам, но и к секретарям, королевским посланникам, присяжным заседателям, свидетелям и другим лицам. Например, один или два свидетеля из Беркшира, возможно, получали по приказу Уолпола еженедельные суммы наличными, превышающие их обычный доход[703]. Кроме того, ряд лояльных граждан получили «королевские деньги» как свою долю вознаграждения за помощь в осуждении «черных». Так, за показания против семерых хэмпширских «черных» заплатили по 100 фунтов стерлингов за голову (хотя за ними протянулось множество рук). Двое казненных ричмондских охотников стоили столько же. Вулкан Гейтс и Томас Джеймс, однако, обошлись всего по 40 фунтов каждый; Томас Арчер, цирюльник из тюрьмы Ньюгейт, который «стучал» на Гейтса, получил из них всего 10 фунтов. Таким образом, не только Богатство, но и Закон выполняли функцию распределения благ между наиболее нуждающимися. Казначейство, скупое, как всегда, жаловалось, что из его сундуков утекает слишком много денег[704].

Бэптисту Нанну не только полностью возместили расходы, но и дополнительно его вознаградили. «Ваша светлость, наверно, помните Бэптиста Нанна, который был так активен в борьбе с Черными, — писал секретарь лордов-судей Делафэй Таунсенду в конце июня 1723 года. — Я не могу отделаться от мысли, что он заслуживает по крайней мере двойного жалованья по его должности привратника…» Имелась в виду недавно добавленная к уже имеющимся постам Нанна должность стража въездных ворот и привратника Виндзорского замка, приносившая 25 фунтов в год. Как часть служебных привилегий ему досталось несколько комнат в замке. Но Оуэн, председатель лесных судов, который, как мы помним, никогда не проявлял никакой симпатии к Нанну, уже занимал эту квартиру и отказался сдвинуться с места. Даже новый комендант замка, граф Карлайл, не мог убедить его переехать.

Мы должны посочувствовать бедственному положению Нанна. Но Делафэй был дезинформирован, если думал, что доблестный егерь-привратник перебивался без крыши над головой на 25 фунтов в год[705]. В дополнение к тем привилегиям, которые мы уже отмечали выше (с. 139–140), в декабре 1726 года он был награжден должностью младшего смотрителя Линчфорд Уок, с ежегодным жалованьем в размере 20 фунтов и правом пользования охотничьим домиком. Но к этому было добавлено и нечто более возвышенное: «…возлагая особую надежду на попечение, верность и осмотрительность Бэптиста Нанна, джентльмена». А в дальнейшем его ожидало и еще большее: в обзоре за 1734 год Нанн значится уже не младшим смотрителем Линчфорд Уок, а смотрителем («по приказу лорда хранителя»), в компании таких знаменитостей, как леди Рич, генерал Ханивуд, сэр Генри Невилл и сэр Чарльз Говард. Егерь совершил самое трудное восхождение в XVIII веке. И если «черные» были хотя бы на четверть так хорошо организованы, как им приписывали, то непонятно, как он остался в живых.

Бывший студент оксфордского колледжа Крайст Черч и церковный агент-провокатор Томас Пауэр вернулся к попечению о душах своей паствы. Но Таунсенд и Уолпол, должно быть, решили, что в Англии от него больше пользы не будет[706]. Летом 1724 года они выдвинули кандидатуру одного из своих церковных фаворитов, Хью Боултера, на пост архиепископа Армы и лорда-примаса всей Ирландии. Его светлость был рад оказать услугу Таунсенду и в качестве одного из своих первых шагов позаботился о Пауэре, «которого Вашей светлости было угодно рекомендовать моему попечению, прежде чем я покинул Англию. Я обеспечил ему на жизнь около 150 фунтов стерлингов в год». На самом деле он сделал еще больше, продвинув того на пост викария Баллимора (февраль 1725 года) и настоятеля Баллиндерри и Тамлагта (июль 1725-го). Но со временем Боултер почувствовал, что Пауэр стал ему в тягость, и вынужден был обратиться к нему с явным неудовольствием: «О вас отзываются как о человеке, у которого нет ни осмотрительности в словах и разговорах, ни должной порядочности в действиях и поведении, ни достаточного внимания к возложенным на вас обязанностям…» В документах не зафиксировано, сопровождала ли Пауэра его жена и намеревался ли он по-прежнему вывесить ее из окна за ногу. Повышение Пауэра произошло в то время, когда национальные чувства ирландцев были раздражены делом «полупенсовиков Вуда»[707], и это не прошло незамеченным. Архиепископ дублинский Кинг был взбешен тем, что лорд-примас Боултер, у которого после года пребывания в должности оставались вакантными всего два прихода, первый отдал «одному из своих уолтонских Черных», а второй — какому-то «готтентоту». Предоставим прокомментировать это декану Свифту[708], все еще пылавшему негодованием в «Письмах суконщика» и отметившему это как скандальный пример продвижения наверх лакействующих английских вигов через голову ирландских служителей церкви:

Архиепископ Дублинский набросился в Замке на примаса [архиепископа Боултера] за то, что он отдал хороший приход одному животному по кличке Уолш Блэк, а примас оправдывался, утверждая, что его продвинул на этот пост лорд Таунсенд. Это жаргонное слово для обозначения похитителя оленей. Этот тип был главарем банды и отличился тем, что повесил полдюжины своих товарищей в роли доносчика, что и было его заслугой. Если вы не можете указать мне нечто подобное в Италии, то отправляйтесь в Московию, а оттуда к готтентотам[709].

До сих пор действующие лица произносили свои финальные реплики, не выходя из образа. Но один решительно отрекся от свойственной его классу алчности. Ричард Нортон, смотритель леса Бир, полностью оправдал свою местную репутацию чудака. Владея поместьями стоимостью не менее 60 000 фунтов[710], а также изысканной мебелью, картинами, драгоценностями и серебром в Саутвик Парке, он издавна примирился с тем фактом, что, изгнав свою жену, умрет, не оставив прямого наследника. Когда он умер в 1732 году, то к ужасу его родственников выяснилось, что он оставил пространный документ — недвусмысленный и подтвержденный на протяжении многих лет несколькими добавлениями, — которым завещал свое имущество беднякам: «То есть бедным, голодным и жаждущим, нагим, странникам, больным и раненым, а также заключенным, и ни для какой бы то ни было иной цели или целей». Он просил выступить в качестве исполнителя завещания парламент, а в случае отказа — епископов Англии.

Завещать какое-нибудь пособие по безработице или скромный участок земли в качестве благотворительности — одно дело; это было прилично, хотя, возможно, в то время уже не так часто считалось подобающим, как в XVI и XVII веках. Но отчуждение собственности в аналогичных масштабах было оскорбительно для капиталистических законов природы. В ту ночь, когда Нортон умер, его управляющего — и, вероятно, самого близкого друга, Эдварда Уинна, — сосед нашел в слезах и не в состоянии от горя прочитать инструкцию по похоронам:

Мистер Смит сказал ему: «Мистер Уинн, вам предстоит иметь дело с великими людьми — не меньше, чем с законодательной властью Англии, а если они откажутся действовать, то с епископами, а они важные люди», — и Уинн отвечал ему: «Не знаю, как я пройду через это», — а затем мы приступили к опечатыванию дверей и сундуков.

Было ясно, что родственники Нортона неминуемо оспорят завещание, и все доступные источники сплетен о «безумном Нортоне» были привлечены к делу. Нашли крестьянина, который показал, что Нортон «много раз предлагал обменять Саутвик Хаус на хижину (его отца), потому что ему надоело жить в Саутвике, где дьявол не давал ему покоя». Примерно в 1724 году, когда Нортон ехал в легком экипаже по направлению к Бишопс Уолтхэму, его остановили несколько нищих и попросили подаяния. Нортон «вскочил на ноги в своем экипаже и сказал, что он и раньше был достаточно безумен, но сейчас еще безумнее, чем когда-либо». Он уронил шляпу и парик, «нисколько не позаботился надеть их снова и продолжил свой путь в Уолтхэм пешком». Поведение, за которое в Средневековье его могли бы счесть святым, было приведено — согласно «общепринятым стандартам того времени» — в доказательство его сумасшествия. В 1739 году специальное жюри присяжных, состоявшее из джентльменов из Хэмпшира, без труда оспорило завещание, постановив, что Нортон составил его, не будучи в здравом уме[711].

Нашу веру в незыблемость природы капитализма восстанавливает эпизод из дальнейшей жизни виконта Кобхэма, констебля Виндзорского замка времен эпизода с «черными». Кобхэм, как и Кадоган, в результате войн приобрел состояние, которое тратил на роскошные здания и сады в Стоу. В 1748 году двое молодых людей из близлежащего леса Сэлси были пойманы во время набега на его олений парк. Согласно нерушимой местной традиции, жены этих мужчин попросили принять их в Стоу и умоляли сохранить жизнь их мужьям. Казалось, старый Кобхэм, которому шел восьмидесятый год, был тронут их слезами. Он пообещал, что мужья вернутся к ним к определенному дню, — и так оно и вышло, потому что как раз в тот день их тела доставили на тележке к дверям дома. Кобхэм увековечил это событие, установив у себя в парке скульптуру, изображающую покойных с оленем на плечах[712].

Что касается сэра Фрэнсиса Пейджа, то он также оставался активным до своего восьмидесятилетия. «Когда он, больной и дряхлый, шел, покидая суд, один джентльмен поинтересовался партикулярно его здоровьем. „Мой дорогой сэр, вы видите, я все еще вешаю да вешаю [hanging on — держусь, держусь]“, — был ответ»[713].

II. Леса

Что касается лесов, то с появлением Черного акта безопасность для деревьев и оленей в них не воцарилась в мгновение ока. Хотя я не нашел больше упоминаний ни о фермере Уильяме Шортере и его шайке разбойников, объявленных вне закона[714], ни о «короле Джоне», почти во всех других отношениях дела в лесах шли примерно так же, как и до принятия Черного акта.

Если беспорядки, по-видимому, начались впервые в том углу, где расположены Крондолл, Догмерсфилд и Фарнхэм и где сходятся графства Беркшир, Хэмпшир и Суррей, то похоже, что они и продержались в этих местах дольше всего. В Крондолле в 1724 году у одного джентльмена срубили молодые дубы и зарезали лошадей. Позже в том же году несколько работников из Крондолла, вооруженные и переодетые, снова охотились на оленей в епископском парке в Фарнхэме: пятерым из них были объявлены прокламации в соответствии с Черным актом. Набеги на Фарнхэм Парк продолжались в 1724 и 1725 годах, и эти забавы все еще не закончились к 1730‑му[715]. В июле 1727 года Джеймс Овер из Догмерсфилда и один человек из Крондолла, согласно Черному акту, были вызваны в суд специальным приказом за то, что пришли с оружием в парк Эллиса Сент-Джона и захватили там лань. В этом приходе существовала какая-то тесная семейная связь с «черным» браконьерством: один Овер потерял свой копигольд из‑за манипуляций Эллиса Сент-Джона, еще один Овер был среди тех, кто оказался вне закона вместе с Уильямом Шортером, а Джеймс Овер попал в судебный приказ о явке на разбирательство по доносу Генри Овера, работника из Догмерсфилда, который участвовал в том же нападении и был, предположительно, его родственником. Но Джеймсу Оверу, нашедшему убежище в Кенте, не повезло — он попал в тюрьму, где его узнали, так что он исчезает из документов, как и Вулкан Гейтс, но участь обоих предрешена: их ждет официальное установление личности и ускоренная процедура казни как обозначенных в судебном приказе преступников[716].

Лорда Крейвена также не забыли посетить в двух его усадьбах. В одной (Даммер близ Бейзингстока) из парка увели его оленей, взломали конюшни и украли лошадей. За деяния в другой его усадьбе, в Хэмпстед Маршалле, был отправлен в тюрьму Ньюгейт лесник по имени Коутс: он «разделался с каждым оленем» в парке, а также «много раз нанимал по несколько человек, чтобы убивать оленей, когда у них приплод… и вешал оных на палисадах и перелазах, а также… просил уолтхэмских „черных“ и других людей, чтобы они жгли дома, амбары, скирды Его светлости и т.д… помогая им деньгами, огнестрельным оружием и одеждой для маскировки. А еще подкупил упомянутых „черных“, чтобы они убили лесника Его светлости и калечили, ранили и убивали его скот».

Я не знаю, что может скрываться за этими сенсационными обвинениями, потому что Коутс, после четырехчасового разбирательства в суде, был оправдан. Независимо от того, был он виновен или нет, вполне очевидно, что кто-то все-таки совершил по крайней мере некоторые из преступлений, за которые его судили[717]. Подобные факты подтверждают то, чего и следовало ожидать: Черный акт повлек за собой ухудшение обстановки. Вместо сообщений о джентльменских действиях «короля Джона» мы видим данные о поджогах, нанесении увечий и закалывании животных, о терроре и ответном терроре. Егеря оказались в эпицентре этого конфликта: иногда их запугивали, заставляя помогать браконьерам, а иногда они сами терроризировали и грабили на свой страх и риск. В 1731 году поместье Мортимер, одно из имений вдовствующей леди Энн Паулетт (это миссис Натан Райт, старый враг сэра Чарльза Энглфилда), подверглось нападению: ворота разбили вдребезги, деревья вырубили, а егеря угрожали убить[718]. Но чрезвычайную сложность, которую теперь могла приобрести эта война в сельской местности, лучше всего иллюстрирует пример Льюиса Ганнера.

О деле Ганнера, на первый взгляд, можно было бы сказать: «попался, который кусался». Он был егерем у лорда поместья Бентуорт и «на этом посту действовал с большой жестокостью, отстреливал собак, принадлежащих джентльменам и фермерам, отбирал ружья и сети у тех, кто не имел разрешения», и т. д. Это сделало его «совершенно невыносимым» для местных жителей, в том числе, как кажется, для многих дворян. Неприязнь к Льюису Ганнеру распространилась на близлежащий Олтон и Элис Холт. Но Ганнер, столкнувшись с этой враждебностью, похоже, создал свою собственную организацию из подчиненных, клиентов и верных соратников — или, по выражению того времени, собственную «банду». Находя свои законные полномочия неэффективными, он дополнил их теми же видами внеправового устрашения, которые вменяли в вину «черным»: его или его банду обвиняли в поджогах, в том, что они зарезали всех лошадей и коров у фермера в Холте и рассылали письма с угрозами. И конечно же, Ганнер всегда носил с собой заряженные пистолеты и не раз стрелял из них, чтобы устрашить противников.

Это и привело к его падению. «Действуя в открытую (вероятно, будучи пьяным)», Ганнер выстрелил из пистолета в одного из своих противников в питейном заведении. Пуля прошла мимо, и Ганнер заявил, что он вовсе не собирался попасть в цель. Но человек, в которого он стрелял, смог инициировать судебное преследование в соответствии с Черным актом — иск, полностью поддержанный местным общественным мнением и приведший к обвинительному приговору. Сэр Джон Фортескью на заседании ассизов в Винчестере, как положено, приговорил Ганнера к смертной казни, но рекомендовал дать ему отсрочку на том основании, что стрельба произошла «при сомнительных обстоятельствах» и не показалась судье «злонамеренным поступком». (Ни один «черный» не мог рассчитывать, что в законе найдется столь благоприятная формула.)

Отсрочка, назначенная судьей Фортескью Ганнеру, еще сильнее расколола сообщество и привела к еще большим сложностям. Условием отсрочки была, по-видимому, рекомендация «самому себя изгнать из страны» на четырнадцать лет. Но каждый этап разбирательств сопровождался поджогами в Бентуорте и Олтоне, а также угрожающими посланиями, «разбросанными повсюду». Два амбара и три дома были сожжены дотла. Местные жители во главе с приходским священником не сомневались в том, что эти пожары — дело рук «банды» Ганнера. Твердых доказательств не было, но ходило немало предположений и слухов. Первый пожар произошел в ночь после того, как Ганнера отправили в тюрьму; второй — вскоре после его осуждения; третий — в то утро, когда его должны были повесить. Слышали, как одна женщина из Олтона говорила, что, «если Льюиса Ганнера повесят, в Бентуорте случится больше бед, чем когда-либо, и в Олтоне тоже». С обеих сторон были составлены петиции, поддержанные состоятельными и влиятельными людьми. Сначала всеобщее мнение требовало, чтобы Ганнера повесили; затем, когда ему назначили отсрочку, люди настроились на его высылку на каторгу. Пока он оставался в Винчестерской тюрьме, жители деревни Бентуорт каждую ночь ожидали новых пожаров: «Все наши фермеры, работники и слуги, — писал священник, — измучены тяжелым трудом, страхом и несением караула». Но когда Ганнеру удалось добиться освобождения под залог при условии, что он «сам себя изгонит», страх возрос еще больше. Ганнер, весьма далекий от того, чтобы покинуть страну, остался в Хэмпшире «к великому нашему ужасу», собирал подписи под прошением о своем полном помиловании и (по некоторым данным) угрожал устроить поджог, зарезать животных и застрелить в упор любого, кто осмелится выступить против него. «Без сомнения, он соберет достаточно имен[719]… потому что очень немногим хватит смелости отказать ему. Наши дома крыты соломой и тесно расположены, о господи! Наша жизнь, наше состояние отданы на произвол таких отчаянных злодеев!» Если же он получит помилование, то «сможет всех нас обложить контрибуцией, и мы будем рады выкупать свою безопасность на его условиях».

Перед нами наилучшее свидетельство во всей этой книге, касающееся «банды» и «рэкета». Но оно исходит — причем очень сложным путем — со стороны смотрителей парков, а не со стороны фермеров или лесовиков. Достоверность таких данных во всех источниках с трудом поддается оценке. Самый трезвый отчет об этом деле появился еще в начале всей истории, вскоре после осуждения Ганнера, в записке хэмпширского мирового судьи Томаса Бейтса судье Фортескью. Бейтс снимал показания при первом аресте Ганнера, но никогда раньше его не видел и склонялся к мнению «общественности этих мест» о том, что Ганнер, хоть он и беден, «обладает гордым, дерзким и мстительным нравом». Однако Бейтс не смог найти никаких фактов, доказывающих, что поджог был делом рук «банды» Ганнера. В самой деревне «все как один не желают его казни, считая, что наказание несоразмерно его преступлению [то есть чрезмерно]». И в то же время никто не чувствовал бы себя в безопасности, если бы Ганнер, отпущенный на свободу, снова оказался среди них. Зато за пределами деревни стоял «народный вопль» о том, что Ганнер должен быть повешен: «Ко мне обратились уважаемые люди из мест, удаленных от его селения, с просьбой ускорить его казнь». Завершая оценку фактов по делу, Бейтс добавил: «Милорд, у этого Ганнера нет ни одного друга, поэтому справедливость требует этого от меня». Перед лицом такого массового возмущения пристальное внимание судьи к доказательствам делает ему честь и напоминает о более возвышенных ценностях правосудия, чем те, которые обычно демонстрируются в данном исследовании. Но в то же время Ганнер был егерем; мы нигде больше не нашли столь беспристрастной оценки в отношении осужденного и, более того, лишенного друзей «черного» браконьера[720].

Мы подробно проследили детали этого сложного дела, потому что сохранились источники, и нужно извлечь из них все возможное. Они показывают глубоко расколотую общину, подвергающуюся поджогам и насилию, причем раскол происходит не сообразно обычному социально-экономическому расслоению, а между владельцем парка и лесниками с одной стороны — и большей частью деревни, включая приходского священника, с другой. Такой раскол вызвал с обеих сторон систематические боевые действия и формирование того, что можно было счесть «бандами». Нет также никаких оснований предполагать, что эти боевые действия сошли на нет и в других частях северо-восточного Хэмпшира. Я не исследовал, почему в 1733 году в Черный акт был добавлен пункт, предусматривающий уголовную ответственность за срезку стеблей хмеля. Но Фарнхэм был центром хмелеводства, а всем ненавистный Эдвард Форбс, епископский управляющий, а затем и смотритель, а также арендатор Старого Парка в Фарнхэме, был крупным хмелеводом. Возникает соблазн предположить, что этот пункт о смертной казни также мог возникнуть в некой связи с владениями епископа. После 1733 года, возможно, наступило своего рода затишье. Но в 1746‑м сообщили, что в Хэмпшире происходит нечто вроде возрождения «черного» браконьерства:

Банда отчаянных головорезов, называемых Черными, снова собралась в этих краях, поселившись в уединенном доме в лесу, откуда они выходили переодетыми ночью, в сопровождении одной женщины, и… совершали бесчисленные безобразия, грабили парки джентльменов, рыбные пруды и крали откормленных овец.

В числе парков, подвергшихся нападению, был и епископский парк в Фарнхэме[721].

Черный акт не принес мира и в центральные и южные леса Хэмпшира. В Хэмблдоне, в лесу Бир, изготовитель кожаной обуви, портной и кузнец — один из них из Бишопс Уолтхэма — были вызваны в суд специальным приказом согласно Черному акту после поджога нескольких штабелей бревен[722]. Также имели место случаи грабежа и насилия, не относящиеся к деятельности «черных», но происходившие в том же районе. Уцелевшие «черные», без сомнения, с удовольствием увидели, как в 1725 году Винчестерские ассизы приговорили главного доносчика на людей из Портсмута, Томаса Бартона, к смертной казни за грабеж на большой дороге. Даже заверения Ричарда Нортона не смогли его спасти[723]. В следующем году властям удалось поймать по крайней мере одного из преследуемых ими «черных», и в результате Бенджамина Риверса осудили по Черному акту. На том же суде в Винчестере троих преступников осудили за ограбление и убийство фермера близ Бишопс Уолтхэма. Тела двоих из них остались гнить в цепях в Уолтхэм Чейз — в напоминание об арсенале средств в распоряжении стражей правопорядка[724].

В лесах Элис Холта и Вулмера много лет продолжала исполнять свои обязанности рейнджера Руперта Хоу. В 1740 году она писала в Казначейство, почти так же, как двадцать лет назад: «Вопреки моим усилиям и бдительности лесников олени и деревья ежедневно уничтожаются»[725]. В 1741 году смутьяны сломали запруды нескольких рыбных прудов в Элис Холте и Вулмере[726]. Несколькими годами раньше поступали сообщения о том, что «черное» браконьерство преодолело пролив Солент[727]:

Около шести месяцев назад к дому мистера Риджа, хранителя лесов на острове Уайт, была прикреплена бумага, в которой угрожали — если он отберет ружье или причинит вред какому-либо человеку, убившему оленя на своих собственных землях или в своих посевах, — застрелить под ним лошадь, а его жилище разрушить, и пусть помнит про Уолтонских Черных.

За этим предупреждением последовало убийство оленей и стрельба из ружья по окну комнаты лесничего[728].

Сохранились некоторые документы из Вест Меона, на северо-западной границе леса Бир, которые, как и дело Льюиса Ганнера, позволяют моментально убедиться в преемственности форм аграрного протеста. В апреле 1748 года Генри Фокскрофту (возможно, тому самому Фокскрофту, которого двадцать пять лет назад посетили «черные» в Беркшире, — см. выше, с. 215) было отправлено «возмутительное и провокационное» письмо, а для убедительности были вырублены посадки более шестисот молодых деревьев (вязы, грецкий орех, яблони и вишни) перед его помещичьим домом в Вест Меоне. (Похоже, эта крупная операция была проведена быстро и прошла незамеченной.) Когда Фокскрофт опубликовал объявления, обещая награду за поимку преступника, в ответ у него сожгли летний домик, вырубили еще больше фруктовых деревьев, проделали бреши в живой изгороди, отравили один из рыбных прудов и срыли плотину другого. Следы преступлений привели к Генри Эберроу, местному кузнецу, недавно уволенному с работы у Фокскрофта. Эберроу был должным образом осужден на ассизах в Винчестере по Черному акту за разрушение плотины рыбного пруда. Когда суд попытался рассмотреть два других предъявленных ему обвинения (в вырубке деревьев и поджоге летнего домика), судья вежливо вмешался и сказал, что считает, «что это будет лишь потерей времени, ибо ввиду того, что подсудимый уже осужден на смертную казнь, он может повесить его только один раз». Чем еще могли обидеть Эберроу, помимо его увольнения, неясно, но похоже, что он имел некоторую поддержку в округе: хотя «никто в радиусе пяти миль», по словам Фокскрофта, не осмелился выступить против него в судебном процессе «из страха отмщения», все же поступили и влиятельные ходатайства о его помиловании. Герцог Ричмондский, в то время занятый своей кампанией против контрабандистов, был взбешен этими ходатайствами. Он поспешил написать герцогу Ньюкаслу, настаивая на казни Эберроу:

Несомненно, этот парень — самый отъявленный злодей, браконьер и контрабандист, как и вся его семья; один из его братьев давал показания против него, чтобы спасти себя, а другого его брата — он знаменитый игрок в крикет, известный под именем Карри, — некоторое время назад я отправил в Хоршэмскую тюрьму за контрабанду огнестрельного оружия… Ваша светлость видит, что это за семья, и в самом деле, если за вырубку посадок, разрушение плотин и поджог домов не карать по всей строгости закона, то в сельской местности невозможно будет жить…

Он приложил письмо от Генри Фокскрофта, в котором говорилось примерно о том же. Это был случай, касающийся «всех людей в королевстве, независимо от их состояния»:

Мне бы очень не хотелось высказывать ни малейших возражений против милосердия, когда бы чувство самосохранения не говорило мне, что моя жизнь и состояние подвергнутся чрезвычайной опасности, если этот преступник однажды будет отпущен на свободу или вернется… Так как поджог домов и подобного рода злодеяния… сейчас в большой моде во всей округе и мы, к несчастью, находимся в гнезде контрабандистов, то я надеюсь, что ваша светлость сочтет сего человека подходящим для назидания прочим…[729]

Изучение этого и других случаев вполне может вывести на дальнейшие направления исследования, которое охватывало бы весь XVIII век и выходило бы за рамки настоящей работы. Мы лишь показали, что «черное» браконьерство не ограничивалось двадцатыми годами этого столетия, что оно включало в себя методы «аграрной» войны, которые еще хорошо помнились и время от времени входили «в большую моду», и что в обществе тогда вряд ли царили такие согласие и законопослушность, как иногда предполагают. Надо надеяться, что местные историки выяснят, каким образом на протяжении многих лет с переменным успехом шла битва между простым народом и лесниками. Впрочем, к середине столетия по крайней мере одна причина конфликта в Восточном Хэмпшире была устранена. Похищение оленей в старых лесных районах уходило в прошлое, и не из страха перед Черным актом, а просто потому, что становилось все меньше оленей, которых можно добыть. В 1750 году в Вулмерском лесу в битве с браконьерами убили лесника[730]. Должно быть, он стал одной из последних жертв извечного соперничества за эту «скудную, песчаную, бесплодную пустошь». Ибо Гилберт Уайт, который так описал Вулмерский лес, далее говорит, что там, где королева Анна когда-то отдыхала на берегу и наблюдала, как егеря гонят перед ней 500 голов благородных оленей, теперь не осталось ни одного животного, хотя бы отбившегося от стада. Старый лесник сказал ему, что, «как только началось „черное“ браконьерство, их количество сократилось до пятидесяти голов», и тогда герцог Камберленд «прислал егеря и шестерых йоменов-загонщиков в алых мундирах, расшитых золотом, в сопровождении оленьих борзых, с приказом поймать живыми всех оленей в этом лесу и доставить их на телегах в Виндзор». Он сам был свидетелем «доблестных сцен», когда загоняли оленей и косуль[731].

Это происходило в 1750‑х годах, и в те же годы поголовье ланей в Элис Холт сократилось до семи-восьми голов[732]. Один наблюдатель из Вулмера писал в начале XIX века:

Сейчас в лесу почти не видно жизни. Несколько коров объедают вереск, и, пожалуй, можно встретить дикого на вид обитателя одной из немногих хижин в лесу, в то время как с одной из лесопосадок слышно, как стучит топор. Но над всем преобладают тишина и пустынность…[733]

Хозяйственная жизнь обитателей леса, как представляется, была тесно увязана с экономикой оленей; когда ушли олени — а пески Вулмера нельзя было «улучшить», — люди последовали за ними.

В парке епископа Винчестерского в Фарнхэме поголовье оленей, вероятно, тоже сильно сократилось. Епископы предпочитали свои дворцы в Челси и Винчестере замку Фарнхэм, и в конце века один путешественник нашел здесь запущенный парк, «изрезанный самовольно протоптанными тропами», деревья, попорченные оленями (каким-то образом уцелевшими), а также площадку для крикета с киосками для продажи спиртного, разбитую под окнами замка, который «так долго был заброшен, что люди вообразили, будто теперь они имеют на это право»[734]. В лесу Бир олени еще водились, хотя скорее сотнями, чем тысячами, и старая война между лесниками и местными фермерами продолжалась в конце столетия почти так же, как это было в 1720‑х годах[735]. Вплоть до 1770 года лесные суды время от времени все еще собирались на заседания, с вердерерами и регардерами «во всем парадном великолепии», но нарушителей редко привлекали к ответственности, «так что бедняки безнаказанно рубили падуб и терн и валили деревья, а когда лесники им это запрещали, те только смеялись…». В это же время вырубили бо́льшую часть леса, чтобы оплатить ремонт Букингемского дворца. Королю также, хотя и неохотно, выдавалась ежегодно пара оленей, добытых в лесу; еще семнадцать пар доставались в качестве полагающихся по службе привилегий должностным лицам, а еще столько же, вероятно, приходилось на долю браконьеров[736]. Но Уолтхэм Чейз оставался, по крайней мере в середине века, зоной, свободной от оленей. Когда Бенджамина Хоудли, епископа Винчестерского с 1734 по 1762 год, убеждали восстановить поголовье в лесных угодьях, он отказался на том основании, что «это и так уже причинило достаточно неприятностей». Подобного чувства — почти христианского, по сути, — вряд ли можно было ожидать от епископа-вига. Впрочем, Хоудли был калекой, неспособным ни исполнять хотя бы минимальные епископские обязанности, ни, разумеется, наслаждаться радостями охоты[737].

Энфилд Чейз, конечно, находился слишком близко к Лондону и слишком в поле зрения таких хищников, как Чандос, чтобы хоть отчасти сохраниться в качестве леса. Старая игра продолжалась еще несколько лет. Фрэнсиса Медликотта, заместителя рейнджера — генерала Пеппера, на некоторое время оставили присматривать за Энфилд Чейз, и он счел это тяжкой обязанностью. В январе 1727 года, совершая объезд, он столкнулся с двумя сельскими жителями, уносившими дрок на шестах. Он попытался арестовать их и отобрал у одного серп. Этот человек, Джон Когдолл, в ответ ударил шестом Медликотта и его лошадь, а тот полоснул Когдолла по руке его же серпом. К изумлению Медликотта, Когдолл, вместо того чтобы проявить почтительную покорность, выдвинул против него обвинение в нападении и нанесении побоев; более того, дело было верным, так как налицо имелись рана, которую перевязал врач, и товарищ в роли свидетеля (в то время как у Медликотта не было ни того ни другого). Поэтому потребовалось добиться, чтобы корона прекратила дело, приказав генеральному прокурору вынести постановление об отказе от преследования (noli prosequi)[738]. (Такие стычки происходили каждый день: мы упоминаем эту только потому, что она иллюстрирует гибкость закона.) В 1729 году нашел свой конец последний из старой гвардии энфилдских похитителей оленей, Аарон Мэддокс («человек Джонатана Уайлда»): он был пойман лесником во время браконьерской экспедиции в Энфилд Чейз и доставлен, смертельно раненный в схватке, в Ньюгейтскую тюрьму, где и скончался[739]. Ему, пожалуй, выпала лучшая смерть, чем его старым товарищам, Томасу Джеймсу и Вулкану Гейтсу; хотя, с другой стороны (если вспомнить, каково было в Ньюгейте), может быть, и нет.

Спекуляция с Энфилд Чейз оказалась несколько менее успешной, чем рассчитывал герцог Чандос. Ему не удалось найти покупателя, и он решил сам эксплуатировать ресурсы охотничьих угодий. Герцог был уже не тот, что раньше, он растратил бо́льшую часть своего состояния на неудачные предприятия и на поражающие взор строительные проекты в Кэннонсе и в других местах. Соответственно, он израсходовал и политический капитал и, в свою очередь, испытал неприятности, связанные с судебным преследованием в суде герцогства Ланкастер[740]. Его, как Пеппера, осаждали со всех сторон: похитители леса (или сельские жители, заявлявшие права на древесину), похитители оленей, младшие лесники, торгующие древесиной и олениной, старшие лесники, которые занимались тем же ремеслом, но более нагло, а также егеря и своры гончих соседних дворян (включая лорд-мэра). Ситуация стала настолько скверной, что его лесники не могли поставлять дичь по королевским распоряжениям. В 1743 году, как и двадцать лет назад, поступали жалобы на браконьеров, которые «приходили среди бела дня, чтобы убивать оленей и вырубать все деревья». Какую хищническую деятельность осуществлял со своей стороны сам Чандос, эти источники не раскрывают, излагая лишь его версию событий[741]. После смерти Чандоса Энфилд Чейз был в конце концов огорожен, хотя это заняло больше времени, чем ожидал первый герцог. От угодий постепенно отрезали по куску: к моменту огораживания в 1777 году их площадь, которую Чандос в 1720‑х годах, вероятно, слишком щедро оценил в 14 000 акров, сократилась до 8000[742]. Когда огораживание наконец завершилось, не вспыхнуло никаких горячих баталий, как в последние дни Английской республики. Времена и люди изменились: XVIII столетие порождало francs-tireurs — вольных стрелков, которые ломали палисады, крали лес и браконьерствовали, но очень редко поднимали levée en masse — массовые крестьянские восстания.

Вот и все о Хэмпшире и Энфилде. Что касается остальной Англии, то в первые годы, последовавшие за принятием Черного акта, участились серьезные нападения на леса и парки в районах, в которых до тех пор было спокойнее. Так, в июле 1726 года целых восемнадцать всадников (один из них «на серой, похожей на охотничью, лошади с очень длинным и тонким, как хлыст, хвостом») въехали с тремя или четырьмя парами борзых в лес Уиттлвуд (Нортгемптоншир), похитили оленей и побили двух лесников[743]. В эти годы случались нападения на оленей в Сассексе, Оксфордшире и Хартфордшире, где восемь работников ворвались в парк одного джентльмена в Тринге: один из них был вызван в суд приказом по Черному акту[744]. Такие эпизоды повторялись в разных местах на протяжении 1730‑х годов и, без сомнения, также и в дальнейшем[745]. В самом Уолтхэмском лесу, в Эссексе, смотритель и лесники в 1730‑х годах столкнулись с нападениями столь же серьезными, как те, с которыми встретились Кобхэм, Негус и Нанн в Виндзорском лесу в 1721–1723‑м. В дом одного лесника палили из четырнадцати ружей, другого посетили семеро вооруженных мужчин и потребовали бренди и пива; браконьеры «за очень короткий промежуток времени» убили в одном лесном массиве «около ста голов благородных оленей и ланей»[746].

Что касается Виндзорского леса, то здесь сохранились олени, но не из‑за терпимости местного населения, а потому, что принцы королевской крови и их гости имели обыкновение охотиться в лесу, а в других частях королевства (например, в Вулмере) имелись резервы дичи, из которых можно было пополнять поголовье в Виндзорском лесу. Сразу после казней в Рединге на лес, казалось, опустилось затишье страха. Было решено, что король может безопасно охотиться в Виндзоре летом 1724 года, и к его приему велись большие приготовления[747]. Король «много забавлялся», убил несколько фазанов и куропаток и объявил, что «очень доволен этим местом». Там происходило «постоянно большое скопление сельских жителей», приходивших поглазеть на своего монарха и помещика. Король был «совершенно доволен» Виндзором, сообщал Таунсенд, «и я полагаю, что он нравится ему больше, чем любой другой дворец, который у него есть. Если что-то и могло бы сделать его более приятным для него, то это дичь в большем изобилии, так как ее действительно очень не хватает в окрестных местах». Граф Карлайл пообещал обеспечить королю больше дичи, когда он приедет в следующий раз. Он назначил полковника Негуса в Суинли Уок, где, «благодаря его заботе и указаниям покойного короля, — как сообщил он Георгу II после его восшествия на престол — количество всевозможной дичи значительно выросло»[748]. В конце концов, это место было щедро удобрено кровью.

Но кое-какие неприятности в лесу продолжались. В поместье Трамбуллов в Истхэмпстеде срубили деревья и содрали с них кору[749]. Конфликт, похоже, перешел с оленей и дерна на древесину. Уильям Лоруэн, сменивший теперь своего отца на посту лесника Нью Лодж, несколько раз вступал в перебранки и потасовки, пытаясь помешать простым жителям воровать дрова[750]. В 1726 году стоявшие в лесу дом, амбары и конюшни смотрителя Беарвуд Уок были уничтожены огнем, и «есть основания полагать, что это было проделано какими-то злыми людьми за то, что он пытался уберечь травы, деревья и кустарники» в данном лесном массиве[751].

Такие факты трудно интерпретировать. С одной стороны, кое-что наводит на мысль, что, по мере того как организованное «черное» браконьерство отступало, неорганизованная, стихийная преступность могла расти[752]. В 1731 году некий слуга выступил с неожиданным признанием, сказав, что они с «бандой» задумали поджечь и ограбить половину дворянских домов в лесу (включая дома полковника Негуса и герцогини Мальборо), а под конец отнести гробы, наполненные порохом, в три лесные церкви, чтобы взорвать их «часовой машиной» во время богослужения. Но ни одно из имен в «банде» не относится к бывшим «черным», а это признание, вероятно, является бессвязной пьяной фантазией, которая не проливает свет ни на что, кроме неприглядных человеческих отношений, царящих в лесу[753].

Вздорность и склочность этих отношений, пожалуй, ярче всего проявились среди установленных придворным церемониалом увеселений в том же 1731 году. К этому времени были достигнуты большие успехи в деле обустройства леса для королевского спорта. Были вложены средства в ремонт и благоустройство Суинли Лодж ради удобства и безопасности полковника Негуса. На «заповедных землях» разбили новые посадки дуба и кустарников в качестве укрытия для благородных оленей; посеяли зерно для их откорма; развели фазанов для ружейной охоты. Благоустраивались также сторожевые домики в Бигшот Рейлз в Сандхерсте[754]. Но, без сомнения, последние годы Георга I были бы еще горше, если бы он узнал, что вкушать плоды этих тщательных приготовлений станет его нелюбимый сын Георг II.

Новый король убивал в своем Виндзорском лесу больше зверей и птиц, чем его отец. Скромному воображению историка трудно представить себе этот королевский вид спорта в точности в тех словах и красках, которые доносят до нас идеализированные произведения придворных художников и поэтов тех времен, а также мемуары охотников. Откормленных фазанов, едва способных подняться в воздух, ловко подставляли под прицел самых неумелых охотников. Олени жирели в безопасности специальных укрытий, чтобы их «вспугнули» для участников королевской охоты; после беспорядочной скачки сварливых полупьяных всадников оленя загоняли в тупик, и, пока он тяжело дышал в изнеможении и ужасе, окруженный собаками, у которых текла слюна, ливрейный егерь или желавший покрасоваться придворный, нырнув под его рога, перерезал ему горло. Не все эти придворные, государственные деятели и принцы были храбрыми и ловкими наездниками. Газеты в разделах придворных новостей сообщали публике о еженедельных происшествиях и о пострадавших на охоте. В 1731 году сам сэр Роберт Уолпол в Ричмонд Парке свалился прямо в грязь лицом, к удовольствию половины страны. В Виндзоре в октябре дважды в неделю проводилась королевская охота: как-то раз «майор Селвин, конюший Ее Величества, и мистер Акуорт, почетный паж Ее Величества, упали с лошадей… Многие другие, менее высокопоставленные особы также претерпели падение». Ливрейные егеря и йомены-загонщики делали всю необходимую работу, пока придворные заискивали перед королевским окружением или препирались в кустах. Иногда пререкания заглушали лесть, и охотники забывали даже о королевской добыче, как вышло однажды, когда развлекали охотой герцога Лотарингского[755]:

В субботу король, королева, принц, герцог, три старшие принцессы вместе с герцогом Лотарингским и множеством знатных и известных особ отправились в Суинли Рейлз в Виндзорском лесу, где был поднят олень, который пробежал, уходя от преследования, около 25 миль. Герцог Лотарингский успел стать свидетелем его смерти, дважды сменив лошадей. Король приказал графу Олбемарлу сопровождать Его Высочество на охоте. Но один человек нанес его светлости сильный удар рукоятью хлыста по голове в ответ на удар, полученный от Его светлости во время погони, и граф гнался за этим человеком во всю прыть около четырех миль, а когда поравнялся с ним возле лагеря Цезаря[756], они очень энергично атаковали друг друга…[757]

В тот же год Бэптист Нанн также оказался причастен к двум смертям, поскольку в августе на ассизах в Абингдоне, согласно Черному акту, признали виновными Уильяма Марлоу и Уильяма Бристоу в том, что они охотились, ранили и убивали оленей в Виндзорском парке. Хотя их приговорили к смерти, все ожидали отсрочки приговора «благодаря заступничеству одного знатного лица». Осужденные по глупости разглагольствовали в тюрьме об ожидаемой ими отсрочке и о том, как они затем отомстят Бэптисту Нанну и его брату Джону. Тогда оба Нанна отправились в Хэмптон Корт, чтобы лично подать королю прошение о скорейшей казни этих людей. Их ходатайство было удовлетворено, так как у Бэптиста Нанна была в подобном деле поддержка не менее весомая, чем заступничество «одного знатного лица». Двоих охотников на оленей повесили вечером, в начале октября, недалеко от Рединга. Их тела, без сомнения, были наглядной демонстрацией восстановления стабильности в лесу и еще одним трофеем королевской охоты[758].

С другой стороны, есть кое-какие свидетельства противоположного свойства, которые говорят о том, что после 1728 года раны лесного сообщества начали затягиваться. В этом году граф Карлайл уступил герцогу Сент-Олбансу посты лорда-смотрителя, констебля и коменданта[759]. Герцог был крупнейшим местным магнатом, лордом-лейтенантом графства и контролировал парламентский округ города Виндзор. Может быть, он был лучше информирован о лесных делах, чем его предшественники. Его назначение совпало с назначением нового состава регардеров; неожиданным его членом стал Джон Перримэн из Брэя. Еще удивительнее стало в ноябре 1730 года назначение Роберта Шортера на пост помощника лесника Биллингбер Уок — почти наверняка это был объявленный вне закона сын «черного» браконьера и, вероятно, племянник Уильяма Шортера. Ему предстояло в дальнейшем преуспеть на королевской службе и стать йоменом-загонщиком[760].

В 1734 году последний правонарушитель, которого можно определить как «черного», появляется в официальных документах, повествующих об одном эпизоде примирения, подходящем для финала мыльной оперы. Эдварда Кольера, уокингемского войлочника, Особая комиссия в Рединге в 1723 году признала виновным в убийстве «ручного оленя» сэра Роберта Рича и приговорила к семи годам высылки на каторгу за пределы страны. Но Кольер так и не поехал в Америку; вскоре после вынесения приговора он сбежал из тюрьмы «и с тех пор был вынужден скрываться и жить за счет своей жены и несчастной семьи», которая впала «в великую бедность и нужду». Прячась где-то в окрестном лесу, Кольер узнал о смерти своего истца, сэра Роберта Рича. Сначала через посредников, а затем и лично он отдался на милость вдовы сэра Роберта, дамы Мэри. Наконец она проявила снисходительность, и благодаря ее заступничеству Кольер получил королевское прощение[761].

Если напряженность действительно спа́ла, то причину этому можно найти в письме-инструкции, разосланном секретарем герцога Сент-Олбанса в 1733 году, в котором достаточно ясно указано, где именно предполагалось ослабить давление:

Представление о недостатке власти для наказания и т. д. не должно царить среди лесников и простых людей. Не следует понимать его светлость так, будто он подразумевает здесь причиняющих беспокойство и досаду джентльменов и фермеров, и если только они не виновны в таких правонарушениях, которые должны рассматриваться в суде, то, конечно, лучше всего ладить с джентльменами и смотреть сквозь пальцы на мелкие правонарушения, а вот тех распущенных и праздных людей, которые обычно являются самыми большими преступниками, Его светлость, насколько это возможно, хотел бы удержать от нанесения любого ущерба растительности и дичи в лесах Его Величества[762].

Вероятно, герцог достаточно хорошо знал лес, чтобы понимать, что меры, которые приводили в ярость очень крупных фермеров (таких, как Перримэн), людей свободных профессий (как Уилл Уотресон) и даже некоторых дворян и которые давали преимущества только мелким лесным служащим, со временем дорого обходились и вели к беспорядкам. Если он хотел контролировать «распущенных и праздных людей», то должен был сохранять расположение дворянства и фермеров. Соответственно, герцог Сент-Олбанс позволил суду Суанимота постепенно выйти из употребления, в то время как суды по наложению ареста погрязли в рутинных заседаниях[763]. Он предоставил капиталу, с его доходами и влиянием (а при необходимости — с поддержкой мировых судей), проложить свой «естественный» путь. Уилл Уотерсон с удовлетворением отметил перемены — в приходе Уинкфилд селилось все больше джентльменов: «В последние годы большим стимулом к покупке и строительству в лесу стало ослабление или, скорее, отмена лесных законов…»[764]

Однако был один «распущенный и праздный человек», которого герцог не мог контролировать, — младший брат Уолпола, Горацио. У Сары, герцогини Мальборо, как рейнджера Виндзорских парков, был обычай лично выдавать ордера на оленину для королевского стола по запросу казначея двора. Когда примерно в 1730 году этот пост занял Горацио, он настоял на том, чтобы самому вручать ордера егерям, и Сара, которая поссорилась с королевой Каролиной[765], ничего не могла сделать, чтобы его остановить. С тех пор потребление дичи за королевским столом выросло поразительным образом: «Мистер Горацио, — заметила Сара, — продал немало оленины, как я имею веские основания полагать». И добавила, что он «самый изобретательный человек в мире в том, что касается получения денег». Кроме того, если верить сообщению Сары, он был самым удачливым оленьим вором из всех, упомянутых в этой книге[766].

Но, несмотря на усилия Горацио Уолпола и всего ганноверского клана, упорное сопротивление, оказываемое жителями Виндзорского леса, не прошло бесследно. Когда в 1809 году члены комиссии прибыли обследовать состояние Виндзорского леса, у них почти не возникло сомнений в том, что если говорить об общинных правах, то лесовики свои права сохранили и, возможно, даже расширили. Жители почти всех приходов, как выяснила комиссия, доказали, что фактически пользуются правом пасти коров, лошадей, овец и свиней в лесу без ограничений по численности и независимо от характера или срока своего земельного держания. Они сохранили право резать дерн, папоротник и вереск, а также брать гравий и песок без особых ограничений. Далее, они не только сохранили, но и расширили свои права на молодые побеги, валежник, «сучки и вершки», грибы и ягоды. Отсутствие компактных деревень и разбросанность лесного населения делали невозможной социальную дисциплину: «Ничто так не способствует беспорядочному и беззаконному образу жизни низшего класса… как рассеянные и изолированные жилища». Дворянство, также обитающее в своих рассеянных и изолированных жилищах, в течение предыдущего столетия решило, что огораживание является лучшим средством контроля над земледельческим классом. Это средство в 1790‑х годах применили уполномоченные по земельному налогу к Элис Холту, Вулмеру и части Бира. Теперь же было рекомендовано применить его также к частям Виндзора; тогда «низший класс» можно будет собрать в отдельные деревни, и каждую будет патрулировать констебль[767].

Но мы слишком забежали вперед. Из приведенных фактов как будто следует, что в длительной перспективе олени оказались единственной абсолютно проигравшей стороной, а лесовики — победителями в лесной войне. Первое утверждение верно. Второе — нет. Это правда, что жители Виндзорского леса, похоже, хорошо пережили XVIII век, как, возможно, было и в одном или двух других знаменитых лесах — в Нью Форесте и в лесу Дин. Неограниченные права на выпас скота, которыми они пользовались, были исключительными. Но они добились лишь отсрочки исполнения приговора, причем именно потому, что в этих огромных лесах представления о собственности оставались архаичными и не соответствовали духу времени. В иерархии прав пользования жители лесов все еще теснились на самой нижней ступени. И хотя их собственные права были несущественны по сравнению с правами более крупных пользователей, они были многочисленнее; они знали каждую тропинку и рощицу в лесу и применяли в дело каждую хворостину и лоскут дерна, каждого зайца, и все это складывалось в средства к существованию. «Лес с его лесорубами и дровосеками, пильщиками и мастерами плетения изгородей, теми, кто колет щепу и собирает хворост, кто делает дранку, грабли, и лестницы, и всякую всячину, давал пропитание сотням семей»[768]. У жителей лесов было мало денег, и они не ходили к мяснику за мясом. В лесу они добывали не деликатесы и не предметы роскоши, а пропитание и жизненно необходимые средства, и поэтому столкновения между ними и лесниками были столь беспощадными.

Но эти средства к жизни зависели от сохранения докапиталистических основ землепользования и от определенной формы социальной организации (как в случае со старыми лесными судами, вердерами и регардерами), позволяющей разрешать споры из‑за прав пользования одними и теми же землей и лесом. Без таких форм, сколь бы неудовлетворительным ни было их функционирование, те, кто находился на низших ступенях социальной иерархии, могли отстаивать свои права только силой или хитростью. Это им, пожалуй, удавалось — сколько-то десятков лет и до известной степени; в зависимости от времени и обстоятельств битва между браконьерами и лесниками, добытчиками дерна и управляющими поместий шла с переменным успехом. А тем временем деньги и закон подтачивали у них над головой те самые опорные балки, которые служили кровом для их хозяйственной деятельности. В течение XVIII века одно правовое решение за другим свидетельствовало о том, что юристы уверовали в понятие безусловного владения собственностью и что закон (едва появлялось хоть малейшее сомнение) чурается сложностей, возникающих при столкновении прав пользователей. А капиталистические методы преобразовывали должности, права и привилегии в круглые денежные суммы, ведь их можно было покупать и продавать, как любую другую собственность. Или, точнее, таким путем добывались должности и права сильных мира сего: рейнджеров, епископов, лордов-помещиков. Права и претензии бедных, если они вообще принимались во внимание, получали более формальную компенсацию, запятнанную высокомерной снисходительностью и отравленную благотворительностью. А чаще всего их просто переименовывали в преступления: браконьерство, кража леса, незаконное проникновение на чужую территорию[769].

Нигде этот процесс не проявлялся так явственно, как в некоторых королевских лесах и охотничьих угодьях. Акт об урегулировании, дополненный Актом о цивильном листе (I Anne c.5), положил конец старому представлению о том, что король должен жить «за свой счет». Вместо этого монарх получил от парламента годовой доход (цивильный лист), предназначенный для покрытия его государственных расходов. В свою очередь, королевские земли (за существенными исключениями) стали рассматриваться как «государственные»; король больше не мог продавать их или жаловать в вечное пользование, а доходы с них управлялись Казначейством и шли на сокращение затрат парламента по цивильному листу. Виндзор находился на особом положении, так как его главная функция заключалась в обеспечении отдыха короля и его семьи. Основной функцией других королевских лесов было снабжение военно-морского флота дешевой древесиной.

В 1780–1790‑х годах, под влиянием новых веяний — преобразований в экономике и введения финансовой подотчетности государственных органов — уполномоченные комиссии по земельным налогам занялись изучением реального положения дел. В Элис Холте и Вулмере они раскрыли следующую историю. Пост лейтенанта, или рейнджера, один за другим занимали обладатели пожалования на условиях аренды, которая приносила им сумму в 31 фунт 2 шиллинга и 11 пенсов в год, обеспеченную рентой с фермы в Хэмпшире. Из этих денег они должны были выплачивать все вознаграждения и жалованье лесникам. Кроме того, лейтенантам предоставлялись по должности определенные блага: сухостой и валежник («все виды древесины, упавшей или сброшенной на землю ветром»), дрова, материалы для ремонта, пастбище для нескольких лошадей, права на рыбную ловлю, четыре оленя в вознаграждение и меньшие «льготы». Взамен они должны были охранять оленей и деревья и чинить охотничьи домики и изгороди за свой счет.

В рамках денежной экономики такие условия были непрактичны, и вполне разумно, что в 1701 году Казначейство согласилось платить из своих собственных средств жалованье пятерым лесникам Элис Холта и Вулмера (по 25 фунтов стерлингов в год каждому и сверх того 5 фунтов для их слуг). Меморандум Казначейства от 1723 года (возможно, составленный Чарльзом Уизерсом, генеральным инспектором лесов), гласил, что если корона платит жалованье, то лесники должны подчиняться инспектору, «ибо, если у лесников нет жалованья, они должны жить за счет разорения леса; а если они получают королевское жалованье, но не должны подчиняться приказам королевского чиновника… то можно сказать, что король платит свои деньги за совершение беспорядков в лесу, а не за их предотвращение».

Неподражаемая Руперта Хоу думала иначе[770]. Уизерсу не удалось ни здесь, ни в других местах установить какой-либо центральный бюрократический контроль. Денежное содержание в размере 130 фунтов в год продолжали выплачивать лесникам до 1790 года, но те все равно считали себя «всего лишь наемными слугами лейтенанта». Двое из них (в Вулмере) вообще не получали жалованья, но им разрешалось продавать столько торфа, дерна, вереска и камней из леса, сколько они могли добыть, или, по их собственным словам, «извлекать из леса всю возможную выгоду». В то время в Вулмере олени не водились уже тридцать лет, и, хотя отец лейтенанта пополнил запасы дичи Элис Холта, «на нужды Его Величества ничего не поставляют и ордера на оленину сейчас не исполняются».

Таким образом, вся выгода короны (или государства) в этих угодьях свелась к доходам от строевого леса в Холте (потому что в Вулмере строевой лес не рос). Здесь комиссары расследовали необыкновенные обстоятельства. До 1724 года всякий раз, когда вырубался лес, обо всей выручке отчитывались перед короной. Но когда в 1729 году произошло падение цен, Руперта Хоу заявила беспрецедентное требование на «сучки и вершки» и кору всех деревьев, срубленных по ордеру. Требование было удовлетворено, и ей выплатили седьмую часть выручки от всей продажи леса. Так продолжалось несколько десятилетий, лейтенант забирал верхушки, ветки и кору натурой или деньгами до 1770 года, когда занимавшая пост лейтенанта графиня Хиллсборо подняла свои претензии с одной седьмой до одной пятой в денежном выражении на весь вырубленный лес. Ей удалось не только добиться принятия этого требования, но и распространить его задним числом на предыдущее десятилетие; кроме того, она была избавлена от хлопот по очистке, срезке и транспортировке ветвей, верхушек и коры. В силу должности, единственные обязанности по которой (сохранение строевого леса) исполняли служащие, которым платила корона, она взыскивала плату в размере одной пятой части всей продукции леса.

В 1777 году, впервые в XVIII веке, была заказана заготовка строевого леса для непосредственного использования военно-морским флотом. Строевой лес для флота из собственности короны оценивался примерно в половину рыночной цены, и это крайне возмущало лейтенанта, леди Хиллсборо. В памятной записке в Казначейство она указала, что ее пятая доля цены за лес, если бы ее оценили на аукционе на открытом рынке, составила бы около 500 фунтов стерлингов, тогда как по условиям короны от продажи леса ей выделено только 178 фунтов. Потому она молится о том, чтобы грозящее снижение цен для флота «было отменено и в будущем весь лес продавался с публичных торгов, как обычно».

В этом случае леди переоценила себя и упустила из виду меняющиеся настроения в парламенте и в государственных структурах. Ее требования повлекли за собой расследование условий пожалования лейтенанту, и возникло предположение, что она вообще не имела прав на сучья, ветки и кору, а только на ветви, срезанные случайно (например, при повале сухих деревьев) или сломанные ветром. Это дело на десять лет застряло в какой-то конторе, а тем временем преемник леди Хиллсборо, лорд Стауэлл, продолжал получать натурой сучья и верхушки каждую осень и требовать взамен денежных выплат в размере пятой части рыночной стоимости. Это «очень необычное требование, — отметили уполномоченные комиссии по земельным налогам, — чтобы в упомянутом лесу, который содержится государством за очень значительные средства как питомник строевого леса для военно-морского флота, больше не рубили деревья для государственных нужд, но чтобы все продавалось с аукциона для того, чтобы держатель пожалования получал бо́льшую выгоду…». Они были до того раздражены таким требованием, что составили сводку лесных доходов и расходов за текущее столетие, с 1700 по 1786 год, по которой оказалось, что общий доход от продажи строительного леса и лесоматериалов для флота составил 15 414 ф. 19 ш. 3 п., а расходы на заработную плату, пособия и другие сборы составили 24 089 ф. 10 ш. 10 п., «так что вместо получения какого-либо чистого дохода в течение нынешнего столетия этот лес нанес ущерб государству в размере 8674 ф. 11 ш. 7 п.».

Что касалось оленины, то условия пожалования были «на практике совершенно перевернуты; лейтенант оставляет все в своем распоряжении». Первоначально, как было отмечено, «пожалован не лес, а должность, к которой прилагаются обязанности, так же как и доходы, и этими обязанностями пренебрегали, в то время как доходы были увеличены». Здесь, без сомнения, была виновата слабость правительства: «Одним из худших последствий подобного послабления… является то, что получатели должностей в пожалование так долго бесконтрольно владеют доходами от имущества, доверенного их попечению, что постепенно начинают смотреть на него как на свою собственность»[771].

Вот такими были опорные балки, поддерживавшие кровлю, под которой велась хозяйственная деятельность жителей леса, такими были юридические и административные условия, в которых они с трудом добывали себе пропитание. Это же звучало лейтмотивом доклада уполномоченных комиссии, в котором сливались парящее в вышине пение струн — тема денег — и звучная медь прибылей («интереса»). Тема внушительной коррупции велась вторым голосом: например, история крупного подрядчика по заготовке леса (возможно, то была партия фагота?), который валил деревья по половинной расценке для флота, а сбывал в свою пользу по полной рыночной цене. Но время от времени в отчете звучит короткая вспомогательная тема, как шквал взбудораженных пикколо. Каждый раз, как валили лес, жители лесных деревень — Френшэма, Бинстеда, Бентли и Кингсли — заявляли, что они тоже имеют право на древесные отходы: хворост и мелкие сучья, сломавшиеся при лесоповале. В источниках не зафиксировано, чтобы какой-нибудь рейнджер или контролер проявил беспечность, допустив, чтобы эта возмутительная претензия была удовлетворена. И тем не менее бедняки брали себе древесину. Во времена Руперты Хоу (когда в этом были замешаны и малоимущие жители Фарнхэма) они пришли, «шумя и бунтуя», и унесли свою долю[772]. В 1741 году «мнимое право» бедняков было рассмотрено на Винчестерских ассизах, и они проиграли дело[773]. Но они настаивали на нем снова и снова, в частности в 1777, 1783, 1784 и 1788 годах. В 1784 году лорд Стауэлл возбудил более сорока исков против «бедноты из соседних приходов… Все они явились в суд, но суд все равно вынес заочное решение в пользу истца». Тем не менее осенью 1788 года, при следующей вырубке леса, «древесные отходы, после того как их сгребли в охапки и назначили день для их продажи, были открыто вывезены жителями Френшэма в количестве 6365 вязанок за один день и [одну] ночь»[774].

Ценность подобных льгот в натуральном выражении, которые требовались одними или дозволялись другими, была неравной. В 1777 году дрова, взятые всеми бедными жителями деревни, были оценены в 80 фунтов стерлингов, в то время как рейнджер потребовал себе 250 фунтов, или пятую часть выручки. Но главное неравенство заключалось в том, что в классовом обществе немонетарные права пользования материализовались в капиталистические права собственности при посредничестве судов общей юрисдикции. Когда жители Френшэма заявили о своих «правах» открыто и с такой полнейшей солидарностью, что в 1788 году нельзя было найти ни одного десятника, готового выполнить ордер на заготовку леса от властей, то за этим последовало судебное преследование. Когда же члены комиссии по земельным налогам обнаружили, что лорд Стауэлл и его предшественники грубо превышали свои полномочия и пренебрегали обязанностями, то больше всего их беспокоил вопрос: если корона получит обратно свою собственность, то какую компенсацию следует назначить рейнджеру, какое «вознаграждение за потерю преимуществ, которые были сначала неправомерно присвоены, но затем в некотором роде были санкционированы в силу невнимания или снисходительности правительства»?[775]

Поразительно, какие богатства можно извлечь — в период накопления капитала — из территории с бедным населением при условии, что численность хищной элиты здесь ограничена и что государство и закон мостят ей дорогу, создавая благоприятные условия для эксплуатации. Приходят на ум махараджи мелких индийских княжеств XIX века или высшие чины Ост-Индской компании пятьюдесятью годами раньше. Состояния видных спекулянтов, политиков, генералов и придворных начала XVIII века в Англии выглядят такими же не имеющими опоры и взявшимися из воздуха: они существуют, но в стране, где заработки, жалованья, ренты и десятина измеряются десятками фунтов, трудно понять, на чем основаны эти состояния в тысячи фунтов в годовом исчислении. Во многих случаях — как у Кадогана, Кобхэма, Чандоса, Уолпола — состояние изначально основывалось на доступе к государственным деньгам, землям, служебным привилегиям, синекурам, процентам по государственным сделкам.

Итак, игра великих хищников продолжалась. Без сомнения, жители лесов и охотничьих угодий могли достаточно хорошо видеть, как в нее играют. Возможно, они не испытывали особой преданности и никакого вассального почтения к рейнджерам, которые спекулировали их землей, покупали и продавали свои пожалования без их ведома и жили в роскоши в охотничьих резиденциях. Лесной конфликт исходно был конфликтом между пользователями и эксплуататорами. Таким его увидел и выразил «король Джон», проводя смотр своих приверженцев в Уолтхэм Чейз: «Они были полны решимости не оставить ни одного оленя в Чейзе, будучи твердо уверены, что изначально это место предназначено, чтобы пасти скот, а не откармливать оленей для церковников».

III. Применение закона

Что касается правовой системы, то Черному акту предстояло оставаться ее частью целый век, и фактическая отмена этого закона в 1823 году произошла после долгого сопротивления[776]. При современном уровне знаний невозможно точно установить частоту его применения[777]. Но число дел, которые встречаются даже навскидку, и количество судебных решений на основе прецедентов, порожденных Черным актом, показывают, что он не выходил из употребления.

Можно не без основания предполагать, что в первые два десятилетия после принятия закона он регулярно (хотя и нечасто) применялся против похитителей оленей и браконьеров[778]. С тех пор к нему редко прибегали против таких правонарушителей, если только дело не было связано с каким-либо отягчающим обстоятельством, например с «умышленной стрельбой». И решением 1783 года было постановлено, что статья Черного акта, касающаяся убийства оленей, должна считаться отмененной последующим законодательством, которое вводило более мягкие наказания[779]. Но другие положения Черного акта оставались в силе. К ним относились статьи против вооружения и маскировки, угрожающих писем с требованиями дичи, денег или «других ценностей», нескольких разрядов поджигательства, умышленной стрельбы, нанесения увечий скоту, вырубки молодых деревьев и т. д.

Судя по характеру правонарушений, этот закон, скорее всего, применялся в контексте аграрных беспорядков, особенно если они сочетались с классовыми выступлениями — как, например, когда сопротивление огораживанию принимало форму стрельбы по окнам, писем с угрозами или подрезания поджилок скоту (либо злоумышленного его ранения). Среди дел, которые попали в наше поле зрения без усиленных поисков, упомянем случаи с Льюисом Ганнером, стрелявшим из пистолета in terrorem (для устрашения); с Генри Аберрантом, сломавшим запруду рыбного пруда Фокскрофта; случай 1763 года с Полом Льюисом, который выстрелил из пистолета, чтобы напугать фермера, собираясь его ограбить[780]; случай с молодым Томасом Честером из Нортгемптоншира («тихим, честным и трудолюбивым, безобидным и трезвым человеком»), срубившим несколько молодых деревьев у некоего мистера Блинко из Марстон Сент-Лоуренса[781]; и дело Натаниэля Рэнда в 1788 году в Хартфордшире — «бедного, невежественного и престарелого неотесанного крестьянина», привлеченного за поджог стога или скирды необмолоченной пшеницы[782]. В 1770 году всю многоречивую процедуру, с провозглашением Тайным советом вызова в суд по Черному акту, применили против Джеймса Райлотта, скотовода с болот Холланд Фен, который оказывал насильственное сопротивление их огораживанию[783]. Но фактически можно было двигать туда-сюда самые разнообразные обвинения до тех пор, пока не удавалось подогнать их под надлежащие юридические формы. Единственное обобщение, которое можно сделать с уверенностью, заключается в том, что Черный акт по-прежнему оставался в арсенале судебного преследования. В тех случаях, когда преступление представлялось особо тяжким, когда государство желало показать пример устрашения или когда частный обвинитель проявлял особенную мстительность, обвинительное заключение могло быть составлено таким образом, чтобы преступление подпадало под действие Черного акта.

Следующий случай вошел в литературную традицию (как эпизод романа У. Годвина «Калеб Уильямс»). Когда деспотичный сквайр Тиррел перекрыл старую тропу, которая вела к земле его арендатора Хоукинса, молодой Хоукинс вышел ночью из дома, сломал висячие замки и повалил ворота. Молодой человек «застегнул на лице воротник своего пальто… и запасся ломом, чтобы сломать висячие замки», что и позволило адвокату сквайра заявить, что он был «вооружен и замаскирован», и тем самым подвести Хоукинса под обвинение по закону 9 George I c.22[784].

Эту историю слишком легко принимают за вымысел романиста. На самом деле уже в первые два-три года после принятия Черного акта стало очевидно, что ни вооружение, ни маскировка не нуждаются в особо тщательном доказательстве. В приказе 1727 года о вызове в суд налетчиков на олений парк в Хартфордшире было достаточно указать, что «один из упомянутых людей был замаскирован цветным носовым платком, закрывавшим нижнюю часть его лица»[785]. За два года до этого в Лондоне казнили Чарльза Тауэрса, которого иногда считают первой лондонской жертвой Черного акта. Тауэрсу, мяснику с Сент-Джеймсского рынка, предъявили обвинение в том, что «он, вместе с семью другими, вооружившись пистолетами, шпагами и т. д., и с зачерненным лицом, ворвался в дом Джона Эррингтона на большой дороге, именуемой Уоппинг Уолл, с дубиной, с остриженными волосами, без шляпы или парика и без рубашки, в одном синем бушлате, который, распахнувшись, обнажал его грудь, как и его лицо, черное и перепачканное сажей и жиром, и там-то и отбил Джона Уэста».

Эррингтон был бейлифом[786], а Тауэрс — «минтером», одним из должников, укрывавшихся под сенью Нового Монетного двора (New Mint), или «Семи городов-убежищ»[787]. «Минтеры» соблюдали нерушимую взаимную верность — в сущности, поистине ритуальную солидарность — в защите друг друга от бейлифов. Они основывали свое «право святилища», то есть неприкосновенности, на предполагаемых привилегиях древних священных мест внутри города и вокруг него. Несколько таких «святилищ» были закрыты на рубеже веков, и в 1720 году сохранялось только одно убежище в Саутуарке и память о другом, в Уоппинге. После краха Компании Южных морей их население стало расти.

В случае с Монетным двором мы имеем своего рода столичную параллель лесной матрице «черного браконьерства», где должники выступали в роли жителей лесных округов, а бейлифы — в роли лесников. Но должники были лучше организованы, а бейлифы более жестоки. Последние жили в отношениях непосредственного симбиоза с лондонским криминальным сообществом; под прикрытием своих служебных обязанностей они, как считалось, занимались вооруженным грабежом и шантажом. Презрительно прозванный «негодным приставом» бейлиф имел полномочия на короткое время удерживать должников как заключенных у себя в доме, где их выжимали как губку: раз попавшего туда человека (был ли он должником в действительности или нет) запугивали и вытягивали все деньги, сколько их было у него самого или у его друзей[788]. Должники организовывались, чтобы противостоять бейлифам. Список членов их «общества» был внесен в книгу; они клялись во взаимной поддержке; из «убежища» в Саутуарке они посылали эмиссаров, именуемых «духами», искать своих противников за пределами Монетного двора. «Духи» одевались в тот костюм, который позднее получил дурную славу благодаря ку-клукс-клану: «длинные черные балахоны, закрывающие и голову, с отверстиями, чтобы глядеть наружу». Если бейлиф или его агент-информатор был достаточно неразумен, чтобы зайти в Монетный двор (или его хватали и затаскивали внутрь), то он подвергался одному из ряда ритуальных наказаний: «судьи» в капюшонах судили его, а затем приговаривали к порке, или заставляли произносить богохульства, есть отбросы, пить страшно соленую воду[789], или присуждали к «накачиванию». «Накачивание», когда голову наказуемого подставляли под уличный насос, могло быть расширено до многократного погружения в зловонную канализацию, пока наконец перепачканную жертву не заставляли поцеловать кирпич, обмазанный человеческими экскрементами, и сказать:

Я негодяй, и негодяй по натуре,

И будь я проклят, если когда-нибудь снова приду на Монетный двор.

«Минтеры» из Саутуарка — по свидетельству их собственных (анонимных) показаний — глубоко верили в законность своих институтов, считали себя защитниками друг друга от угнетения и даже утверждали, что они очень далеки от сочувствия преступности, всегда задерживают и передают властям любого, кто ищет у них убежища, если он виновен в краже, убийстве или другом подобном преступлении. Это кажется маловероятным, но не может быть сброшено со счетов. В 1722 году правительство начало наступать на Саутуарк, и около сотни должников с семьями отступили на последний рубеж в другом «святилище», между дорогой на Рэтклифф и Уоппингом. В нем, то есть в Новом монетном дворе, практиковались (как утверждало большое жюри Миддлсекса) «жестокие, бесчеловечные и ужасающие варварства»: «минтеры часто буйной толпой носятся по улицам с ужасающими орудиями в руках и замаскированные». И, как и в отношении «черных», высказывались предположения именно о той смеси сопротивления властям с потенциальным якобитским брожением, которая так сильно раздражала Уолпола. Обитатели Нового монетного двора будто бы собирались в тавернах и распевали самые распутные песни:

Мы не уважаем ни Человека-репу[790], ни мирового судью,

Но мы будем макать в воду бейлифов и делать что хотим,

Делать что хотим, парни, с криком «ура!»…

А если он предложит срыть Монетный двор,

То мы скоро свергнем его с престола и сорвем с него корону…

Хотя современники считали, что Тауэрс был осужден по Черному акту, вполне вероятно, что это было не так. Ибо на той же парламентской сессии, которая приняла акт 9 George I c.22, был принят и почти забытый акт 9 George I c.28 со смертной статьей для всякого обитателя якобы привилегированного места, который в замаскированном виде присоединится к любому бунту или нападет на любое должностное лицо при исполнении служебных обязанностей. Тауэрс, избранный, чтобы стать примером устрашения, был казнен на виселице, специально сооруженной на Уоппинг Уолл. Он сказал сочувствующей толпе, что «не был замаскирован, когда спасал мистера Уэста, разве что можно было так сказать про его обычный грязный вид». Сколь же показательно для утонченности чувств XVIII века: коротко остриженные волосы без пудры, отсутствие парика и куртка, распахнутая на голой груди, воспринимались как «маскировка»![791]

Итак, человек с палкой в руках и с испачканным лицом мог сойти за вооруженного и замаскированного. Ведь при рассмотрении дела Арнольда, стрелявшего в лорда Онслоу, большинство преступлений, предусмотренных Черным актом, были отделены от преамбулы закона, так что вообще отпала необходимость доказывать наличие оружия или маскировки у преступника[792]. Одним из первых, кто убедился в этом, был Брайан Смит, ирландец из Лондона, доморощенный спекулянт, который пытался вымогать деньги с помощью анонимного письма с угрозами. Он был повешен в апреле 1725 года на той же виселице, что и Джон Гай — похититель оленей и еще одна жертва Черного акта[793]. Смит был одним из первых, кто опробовал новую моду — ехать в Тайберн закутанным в саван. Это благочестивое начинание (он был католиком) оказалось большой ошибкой: пока палач готовил к казни его товарищей, он «попытался вытащить голову из петли и спрыгнуть с телеги в толпу, но был так закутан в свой саван и… так легко отличим, что его сразу же опять схватили»[794].

Величайшая из всех юридических фикций[795] состоит в том, что закон развивается самостоятельно, от дела к делу, по своей внутренней беспристрастной логике, верный лишь собственной целостности, неподвластный соображениям выгоды. Но едва ли это можно наблюдать в эволюции прецедентного права, вытекающего из Черного акта. Мы останавливались выше (с. 306–307) на важном решении лорда Хардвика, главного судьи, по делу о бунтах из‑за дорожной пошлины в Херефордшире в 1736 году. Сообщается, что лорд главный судья так напутствовал присяжных: «…если заключенные и вправду появлялись на дороге с зачерненными лицами, то этого достаточно по закону». Тем самым чернение лиц было отделено от появления «вооруженными», так что каждое из этих действий возводилось в «отдельное преступление, отличное от остальных», — указание, настолько расходящееся с формулировкой закона, что последующие редакторы намекали, что слова лорда главного судьи, возможно, были искажены. Но это маловероятно. Лорд Хардвик, председательствовавший на процессе по делу бунтовщиков на дорожной заставе, выступал сразу в трех ипостасях (или в трех судейских черных шапочках): в своем прежнем воплощении, как Филип Йорк, он помог составить Черный акт и обеспечить его прохождение в парламенте; в качестве лорда главного судьи (а раньше — генерального атторнея) он настаивал на самых суровых мерах против подобных мятежников; и, кроме того, заседал в своей роли судьи. К этим ипостасям он вскоре добавил четвертую: как лорд-канцлер он двадцать лет умудрялся сохранять позицию единственного лорда-законодателя, так что любая апелляция на его решения в палату лордов, заседающую в своем судебном качестве[796], адресовалась фактически ему самому. В таких обстоятельствах то, что ни одно из его решений никогда не было отменено, разумеется, можно рассматривать как исключительную дань блестящей проницательности его суждений[797].

Другое важное решение было принято по делу Мидуинтера и Симса на ассизах в Глостере в 1749 году. Это дело возникло, опять-таки, из‑за браконьерства. На подсудимых подали в суд за то, что они украли кроликов у местного джентльмена, после чего они в отместку убили одну из племенных кобыл истца. Симс удерживал кобылу за шею ремнем, в то время как Мидуинтер вонзил нож ей в живот. Обоих признали виновными; Мидуинтера приговорили к смертной казни, но дело Симса судья Фостер представил на рассмотрение своих коллег-судей, поскольку эта часть закона «ни в коем случае прямо не предусматривает пособников или подстрекателей». Поэтому он утверждал, что Симс, хотя и был виновен, не подлежал исключению из «привилегии духовенства»[798]: иными словами, в его случае преступление не каралось смертью. В течение следующих двух лет проводились от случая к случаю неофициальные консультации с судьями, и большинство из них, как оказалось, было несогласно с Фостером. Поэтому Симса тоже приговорили к смертной казни[799].

Это был интересный правовой вопрос, касавшийся того, включены ли непосредственно в данный закон пособники и подстрекатели (как исполнители преступления второй степени) и сказано ли в нем, что такой преступник или само правонарушение подлежат наказанию смертной казнью. Очевидно, что с точки зрения здравого смысла вина Мидуинтера и Симса была одинаковой; но в свете закона это ни в коем случае не казалось столь очевидным, и судьи, по идее, должны были рассматривать такие тонкие моменты в правовом аспекте, так как прецедент, который кажется справедливым в одном случае, может оказаться гораздо менее справедливым в применении к другому. Фостер утверждал, что законодательный акт

столь карательного свойства следует истолковывать буквально и строго. Судьи часто, ради сохранения жизни, придают большое значение тонкостям, которые, возможно, никогда не пришли бы в голову людям, не сделавшим право своим основным предметом изучения. Они делают это во имя спасения жизни; но очень редко они делают это (и, я думаю, никогда не должны это делать), чтобы лишить человека жизни.

В этом случае интересно то, что сэр Майкл Фостер не видел «никаких причин менять свое мнение»; он был не только гуманным судьей, но и выдающимся знатоком в области уголовного права. Примерно через десять лет он подготовил к печати свой труд «Коронный закон», в котором изложил случай Мидуинтера и Симса и полностью раскрыл причины своего несогласия с мнением большинства коллег-судей. Перед публикацией он отправил копию рукописи верховному судье лорду Мэнсфилду, который весьма настойчиво писал ему в ответ: «Я очень хотел бы, чтобы вы не сообщали потомкам о своем протесте против единодушного мнения других судей по делу Симса». Мэнсфилд не нашел в отчете Фостера ничего предосудительного с точки зрения закона. Действительно, лорд верховный судья даже согласился с тем, что приведенные Фостером авторитетные источники «убедительно доказывают обратное» решению судей; «но похоже, что доказательства основаны на тончайшей ловкости и на очень буквальном толковании». Если постановление по делу Симса «противоречит прежним авторитетам, в этом нет ничего плохого… Такое толкование приемлемо для правосудия: но, допуская, что оно неверно, так как основано на искусственных юридических умозаключениях, я думаю, лучше оставить это дело как есть». В этом письме лорд Мэнсфилд придает гораздо больше значения стремлению судьи «воздать должное публике», чем его толкованию закона. Как позже отметил Додсон, племянник и редактор Фостера, чего бы Симс, по общему мнению, ни заслуживал, «ни к одному человеку не должно быть применено наказание, не санкционированное законом»[800].

Однако очень ученая и убедительная юридическая аргументация Фостера стала известна только через тридцать лет после его смерти, когда его племянник опубликовал в приложении к третьему изданию «Коронного закона» (1792) полный отчет о деле и рассуждения судьи. В первом издании (1762) Фостер был вынужден исключить их из уважения к просьбе лорда верховного судьи, которая имела силу приказа. Без сомнения, Мэнсфилд был доволен тем, что дело оставили «таким как есть», потому что в 1767 году ему представили на рассмотрение дело короля против Ройса[801]. Ройса обвинили по нескольким пунктам в участии в беспорядках в Норвиче, в ходе которых около сотни бунтовщиков снесли жилой дом. Присяжные оправдали Ройса по всем пунктам обвинения в участии в беспорядках, но по одному пункту они вынесли особый вердикт, признав его виновным в «пособничестве» бунтовщикам, так как он стоял рядом и подбадривал их криками. (Без сомнения, присяжные надеялись, что таким образом им удалось вытащить своего согражданина, в то же время бросив подачку закону.)

Сейчас то обстоятельство, что Симс, державший кобыле голову, был признан столь же виновным, как Мидуинтер, ударивший ее ножом, может казаться отвечающим естественной справедливости. Но «искусственные юридические умозаключения Фостера» в конце концов оказались не такими уж искусственными, потому что Ройс, который подбадривал толпу, совершавшую преступление, едва ли был виновен наравне с теми, кто повалил дом. Лорд Мэнсфилд, однако, без колебаний выступил против Ройса в самых решительных выражениях.

Мягкость, — сказал Его светлость, — всегда должна преобладать в уголовных делах; по крайней мере настолько, насколько необходимо позаботиться о том, чтобы человек не пострадал иначе, как в соответствии с законом; и чтобы ему не причинили никаких лишений или не применили к нему строгости, когда толкование может вызывать обоснованные сомнения или затруднения. Но мягкость не требует такого толкования слов… которое могло бы сделать закон бесполезным и бесплодным и разрушить или обойти саму его цель и предназначение: не требует она и того, чтобы мы поддавались таким банальным и вымученным критическим возражениям, которые противоречат истинному его смыслу и духу.

В поисках этого решения Мэнсфилду удалось вспомнить очень показательный прецедент, говорящий в пользу его точки зрения. «В ходе спора, — отметил судебный репортер, — лорд Мэнсфид упомянул, а господин судья Астон вспомнил дело некоего Симмса, слушавшееся на Глостерских ассизах в 1749 году на основании Черного акта… Дело было очень тщательно рассмотрено двенадцатью судьями… и одиннадцать судей сочли человека, державшего кобылу, уголовным преступником…»

В своих ученых мемуарах Мэнсфилд нехотя выдавил из себя, что судья Фостер «придерживался другого мнения и остался при нем». Но он не стал подробно останавливаться на аргументах, которые вызывали у Фостера «обоснованные сомнения или затруднения», и, ссылаясь на определенные прецеденты в защиту своей позиции, забыл упомянуть более длинный и убедительный список прецедентов, который составил Фостер.

Это был любопытный юридический эпизод, поскольку, во-первых, Фостер к тому времени умер, а во-вторых, Мэнсфилд сам позаботился о том, чтобы скрыть отчет Фостера по данному делу (никакого другого печатного отчета не имелось). Так что потомки в отношении такого важного прецедента могли полагаться только на память лорда Мэнсфилда. А его память была весьма избирательной. (В отчете Фостера речь шла совсем не о двенадцати судьях, рассматривавших дело «очень тщательно», а о кратком совещании шестерых судей, на котором дело не рассматривалось советом, причем судьи разделились по трое с каждой стороны. Двое из них впоследствии изменили свою точку зрения, склонившись к виновности Симса, а затем состоялось еще одно заседание «тех из судей, которые в то время находились в городе» — Фостер и еще один судья отсутствовали, — тогда и был решен этот вопрос.) В любом случае прецедент был признан обоснованным, и Ройса приговорили к смертной казни[802].

Дело Ройса рассматривалось в соответствии с Законом о мятежах, а не с Черным актом, но прецедент годился для обоих[803] и был дополнительно подкреплен решением, принятым в следующем, 1768, году по делу грузчиков угля. Оно было вызвано беспорядками в Шедуэлле и продолжавшимся всю ночь — и очень яростным — нападением грузчиков угля на дом мистера Грина, из‑за действий которого им грозила потеря работы и снижалась заработная плата. Несколько часов продолжалась перестрелка, причем Грину посчастливилось остаться целым и невредимым, в отличие от нескольких нападавших. В ходе последовавших судебных разбирательств семерых угольщиков приговорили к смертной казни по статье Черного акта, касающейся стрельбы из предназначенного для нападения оружия, хотя трое из них явно не имели при себе ничего огнестрельного и просто присоединились к нападению безоружными. Как отметил Додсон, если мнение Фостера по делу Мидуинтера и Симса было юридически верным, то «из этого неизбежно следует, что трое из этих людей понесли более суровое наказание, чем предусмотрено законом». Главный судья лорд Мэнсфилд, по-прежнему не раскрывая аргументы Фостера, председательствовал также и на данном слушании и снова сослался на дело Симса как на прецедент для отклонения апелляции[804].

Вот так развивался и расширялся Черный акт, питаемый чувством естественной справедливости таких людей, как Хардвик и Мэнсфилд. Время от времени раздавались голоса, призывавшие еще больше расширить его действие. Так, в 1783 году один преподобный памфлетист утверждал, что это правило следует распространить на всех ночных браконьеров: «…что касается маскировки, то можно сказать, что ночью таковым обычно является любой…»[805]. Но в это время раздавались и противоположные голоса. Блэкстоун в своих «Комментариях» отметил смертную казнь за срытие насыпи у рыбного пруда как «возмутительную, применяемую редко или вообще никогда не применяемую» и «едва ли известную общественности как законное наказание»[806]. Людям, чьи чувства были воспитаны на «Джозефе Эндрусе» Филдинга[807] или на сочинениях Голдсмита, нелегко было смириться с Черным актом. Уильям Иден, находящийся под влиянием Монтескье и Беккариа[808], подверг критике многие положения Черного акта в своих «Принципах уголовного права» (1771). Обвинители стали менее охотно приводить закон в исполнение: в 1793 году в Лестере, в суде по делу об уничтожении деревьев, свидетели обвинения «по мотивам гуманности отказались давать показания, так как судья заявил, что это преступление карается смертной казнью по Черному акту». Тогда судья вынес распоряжение обвиняемым «поступить на службу Его Величества», так как обвинительный акт все равно будет «висеть у них над головой как гарантия их хорошего поведения в будущем»[809]. Но растущее нежелание использовать Черный акт ни в коем случае не означало, что он постепенно отмирает. В первые два десятилетия XIX века, до самой его отмены, все еще продолжали возникать соответствующие судебные дела. Так, в 1814 году казнили Уильяма Поттера, работника из Эссекса, за то, что он вырубил фруктовый сад соседнего мельника. Смертный приговор, как сказал позже судейский чиновник, передававший дело на рассмотрение, «довольно сильно поразил нас всех», и против него подали ходатайство, подписанное среди прочих тем самым судейским чиновником и обвинителем. Поттера тоже поразила такая неожиданность, а чиновник добавил (в качестве смягчающего обстоятельства), что «очень немногие из низших слоев населения знакомы с условиями Черного акта»[810]. Несомненно, многие, даже среди правящих кругов Англии, начинали осознавать, что положения этого закона — за исключением статей о преднамеренной стрельбе и поджогах — были слишком суровыми. Впрочем, были и исключения — среди судей, в палате лордов и в «Квотерли ревью»[811].

Мы можем оставить эту тему, которая занимала нас достаточно долго, хотя и не настолько, чтобы закончить ее романтическими рассуждениями о человеческой природе или о британских традициях. Остановимся, приведя два кратких примера и две зарисовки, иллюстрирующие те возможности и осложнения, которые достались праву в наследство от Черного акта. В первом случае Джона Хейвуда приговорили к смерти в Ковентри в 1801 году за то, что он вбил гвоздь в стрелку копыта прокурорской лошади, тем самым временно покалечив животное, но не причинив ему постоянного вреда. Судьи (по апелляции) нашли решение правильным: в законе присутствовало слово «рана», а действие было совершено по злому умыслу[812]. Во втором случае приняли противоположное решение. Томаса Росса осудили в 1800 году за разрушение насыпей двух рыбоводных прудов в Босворт Парке, Лестершир. Но в его деле было доказано, что Росс действовал не по злому умыслу в отношении владельца парка (сэра У. Дикси), а, судя по вытоптанной земле, помятой траве и наличию мешка, по гораздо более уважительному экономическому мотиву кражи рыбы. Поэтому он не подпал под действие Черного акта. В конце концов, кража или браконьерство могли быть приемлемы при должном уважении к дневному свету. Главным же предназначением Черного акта было, прежде всего, наказание за злые умыслы в отношении дворянства[813].

И две короткие зарисовки. На великопостной сессии ассизов в Тетфорде в 1802 году Элизабет Салмон было предъявлено обвинение по Черному акту за поджог стога сена, всяких срезанных там и сям стеблей растений и клевера. Факты были таковы. Элизабет Салмон жила в своем доме с мужчиной по имени Форсдайк. Стог стоял у нее во дворе и был сложен из сена с общинного пастбища, из того, что удалось насобирать по соседству, и из небольшой части клевера, возможно — купленного Форсдайком. Этот человек от нее ушел, но прежде, чем окончательно бросить Элизабет, заглянул еще раз. Во время своего последнего визита он «продал» пони и стог другому человеку (истцу) за четырнадцать гиней. Пони, по их словам, стоил двенадцать гиней, так что стог, надо полагать, оценивался в две гинеи. Форсдайка не вызвали в качестве свидетеля, и обвинение не представило никаких доказательств, касающихся принадлежности стога. Можно предположить, что Элизабет Салмон принимала участие в сборе сена и считала, что имеет на стог какое-то право. Когда Форсдайку заплатили деньги, она сказала, что скорее сожжет стог дотла, чем позволит его продать. Она не делала из этого никакой тайны, а немедленно позвала несколько соседей в свидетели и в присутствии десяти или двенадцати человек подбросила в стог ведерко углей из камина. Когда он не смог как следует разгореться, она разразилась воплями. Никто из соседей не пытался вмешаться. За это ее осудили и приговорили к смерти. В свое оправдание она заявила, что Форсдайк жестоко с ней обращался. Складывается впечатление, что и закон тоже обошелся с ней жестоко[814].

И наконец, более раннее дело Бейлиса и Рейнолдса, участников бунта на дорожной заставе. Мы уже отмечали, что это дело рассматривалось под председательством лорда Хардвика и послужило поводом для принятия удивительного решения. В разгар своего выступления, в 1735 году, бунтовщики в Ледбери насчитывали сотню человек, вооруженных пистолетами и шпагами, некоторые в женском платье, в шляпах с высокой тульей и с зачерненными лицами. Они называли себя «рубщиками шлагбаумов, или уравнителями» и, несомненно, пользовались поддержкой местного населения. Один батрак поклялся, что «смотрит на таких джентльменов, которые стоят за сооружение шлагбаумов вокруг Ледбери, как на людей, которые грабят на большой дороге».

Законодатели четырьмя месяцами раньше предусмотрительно обзавелись новым парламентским актом (8 George II c.20), объявившим уничтожение шлагбаумов[815] уголовно наказуемым деянием. Этот акт включал в себя положение, позволяющее служителям закона перенести судебное разбирательство из того округа, где произошло правонарушение и где присяжные могли проявить строптивость, в соседний. Наш старый знакомый, Николас Пакстон, который готовил дело к слушанию, подробно рассмотрел этот вопрос:

Проведя расследование, я обнаружил, что заключенных, пока они сидели в тюрьме, посещало и подбадривало множество людей, и даже некоторые из тех, кто входил в жюри присяжных, как мне достоверно сообщили, так что… судебное преследование здесь было бы безрезультатным; и в связи с этим… я перевел вчера всех заключенных на основании habeas corpus в Вустер для судебного разбирательства на следующих ассизах…

Что касалось одного из обвиняемых, Джеймса Бейлиса, то Пакстон испытывал затруднения:

Приказом Совета мне особо предписано привлечь к ответственности его и другое лицо [то есть Рейнолдса], взятое вместе с ним, согласно Черному акту, но мистер Скип под присягой получил от него доносы на нескольких других лиц, причастных к уничтожению шлагбаумов, и… поэтому желает, чтобы его допустили в качестве свидетеля. Если распоряжение Совета имело целью лишь создать примеры на основании Черного акта, то в заключении находятся и другие лица, которые могут подойти для этой цели…

Но в конце концов оказалось удобнее всего, чтобы «для этой цели подошли» Бейлис и Рейнолдс. Их судили в Суде королевской скамьи в Вестминстер Холле. Обоих приговорили к смерти, но Бейлиса за его благие намерения вознаградили отсрочкой. Так как Томас Рейнолдс заупрямился и отказался выкупить свою жизнь за счет своих товарищей, то и стал подходящим «примером» применения Черного акта. Он был угольщиком, тридцати четырех лет, которого капеллан из Ньюгейтской тюрьмы описывал как человека с «хорошим характером»; «он был очень малообразован, но имел довольно хорошие природные качества и признавал, что слишком склонен пить запоем». Его подвели под действие Черного акта за то, что он был вооружен мотыгой и ходил переодетый в «широкое женское платье и женскую соломенную шляпу». Старая команда присутствовала в полном составе: Пакстон расследовал дело, Хардвик наставлял присяжных («если, основываясь на доказательствах, вы сочтете, что подсудимые действительно появлялись на большой дороге… переодетыми, вы должны признать их виновными»), а сэр Фрэнсис Пейдж, как старший судья после главного судьи, удостоился привилегии объявить смертный приговор.

Рейнолдс сказал ньюгейтскому тюремному священнику, что «не думал, что его преступление было настолько ужасным, чтобы привести его к такому несчастливому концу». На виселице он жаловался, что «ни разу в жизни не совершил ни кражи, ни убийства и никакого другого преступления». Казнь его была жуткой. В Тайберне, после того как он провисел на виселице обычное время,

палач его срезал… но когда закрывался гроб, он откинул крышку, и тогда палач хотел его снова связать, однако толпа помешала этому и отнесла его в дом, где его вырвало тремя пинтами крови, но после того как ему дали стакан вина, он умер.

Это был странный конец для жизни угольщика — среди чужих, вдали от родного Херефордшира[816]. Профессор Пламб высказывает мнение, что историки уделяют слишком много внимания революциям и слишком мало — временам созидания политической стабильности, и рассматривает десятилетия укрепления власти Уолпола как именно такой исторический период, отдавая дань уважения «великому человеку» за его реализм и умение видеть возможное[817]. Несомненно, такой аргумент можно привести в пользу Уолпола и крайних проганноверских вигов. Хотя главным интересом для них была личная выгода, сам размер огромных частных состояний, находящихся под угрозой, делал их ярыми противниками якобитской контрреволюции как вспыхнувшей не ко времени тоски по прошлому. Исходя из материалов, рассмотренных в данном исследовании, мы не рискуем утверждать, существовали ли другие возможности исторического развития. Это сложный и, наверное, надуманный вопрос. Но мы должны, по крайней мере, называть очевидные факты своими именами. Проганноверские виги 1720–1730‑х годов были суровой породой людей. И они напоминают нам, что стабильность, в не меньшей степени, чем революция, может проводить свой собственный террор.

IV. Верховенство закона

Возможно, было бы разумно поставить здесь точку. Но поскольку знакомство с настоящим исследованием может подтолкнуть читателей к некоторым общим размышлениям о праве и о британских традициях, то, пожалуй, и мы можем позволить себе такую вольность.

С определенной умеренной позиции, традиционной для национальной историографии, обращение к такой теме, как Черный акт и его эволюция, представляет очевидный интерес. Но эта позиция золотой середины сейчас размывается по крайней мере с двух сторон. С одной стороны, тот ракурс, с которого британские специалисты в области политической и социальной истории привыкли рассматривать свою собственную историю, вполне обоснованно подвергается сомнению. По мере того как исчезают последние имперские иллюзии XX века, увлечение историей и культурой маленького острова у берегов Европы все больше рискует перерасти в нарциссизм. Культура конституционализма, расцветшая здесь при благоприятных условиях, является слишком исключительным эпизодом, чтобы иметь какое-либо универсальное значение. Если мы рассматриваем это явление в категориях его собственных самодостаточных ценностей, то оказываемся в плену его же ограниченности.

Рассмотрение же в других ракурсах должно ослабить самодовольство при обращении к национальной истории. Если мы взглянем на Британию с точки зрения экспансии европейского капитализма, то борьба за права и законы внутри страны покажется незначительной по сравнению с историей работорговли за ее пределами, деятельности Ост-Индской компании, развития торгового и военного империализма. Или, если взглянуть с примечательной точки зрения нового консерватизма, история нескольких утраченных общинных привилегий и горстки похитителей оленей, вздернутых на виселицу, выглядит ничтожной на фоне данных о массовых репрессиях почти за любой день в календаре XX века. Несколько жителей лесных районов пострадали от несправедливых законов? Но что это значит по сравнению с порядками Третьего рейха? Жители деревни Уинкфилд потеряли доступ к торфу в Суинли Рейлз? Но что это по сравнению с раскулачиванием в СССР? Примечательно не то (напоминают нам), что законы были нарушены, а тот факт, что в XVIII веке где-то вообще существовала власть закона. Требовать большей справедливости, чем эта, — значит проявлять чистейшей воды сентиментальность. В любом случае нам следует пересмотреть свое представление о том, что с чем соотносится: на фоне тех немногих людей, которых увозили на телегах в Тайберн (причем во времена Тюдоров этих людей было больше), мы должны видеть целые легионы унесенных чумой или голодом.

С этой точки зрения выходит, что проявлять интерес к правам и правонарушениям нескольких человек в 1723 году — значит заниматься пустяками. И к такому же выводу можно прийти, избрав иной ракурс, который может опираться отчасти на те же аргументы. Особых успехов в этом добился изощренный, но в конечном счете крайне схематичный марксизм, который, к нашему удивлению, кажется, возник как продолжение взглядов тех из нас, кто придерживается более старой марксистской традиции. С данной позиции право (возможно, очевиднее, чем любое другое культурное или институциональное явление) по определению предстает частью надстройки, адаптирующейся к потребностям базиса, инфраструктуры производительных сил и производственных отношений. Будучи же частью надстройки, право, очевидно, является инструментом фактически господствующего класса: закон одновременно определяет и охраняет права этих властителей на ресурсы и рабочую силу (именно он говорит, что будет именоваться собственностью, а что преступлением) — и он же выступает посредником в классовых отношениях, с набором соответствующих правил и санкций, причем все они в конечном счете укрепляют и консолидируют существующую власть правящего класса. Следовательно, принцип верховенства закона — это всего лишь еще одна маска для классового господства. Революционер не может интересоваться законом иначе, как явлением, порожденным властью и лицемерием господствующего класса, а его целью должно быть просто ниспровержение закона. Итак: выражать удивление по поводу Черного акта или пристрастных судей значит лишь выказывать собственную наивность (разве что в подтверждение или для иллюстрации теорий, которые можно легко обосновать и без всех этих усилий).

Таким образом, старая историографическая «золотая середина» осыпается с обеих сторон. Я стою на очень узкой отмели, наблюдая, как подступает прилив. Или, точнее, я сижу в своем кабинете, в возрасте пятидесяти лет, стол и пол завалены кипами накопившихся за пять лет выписок, ксерокопий, забракованных черновиков, часы снова показывают за полночь, и в момент озарения я вижу себя ходячим анахронизмом. Зачем я потратил эти годы на выяснение того, что в основных чертах известно и без всякого исследования? И не все ли равно, кто давал пастору Пауэру его инструкции, какие формулировки привели Вулкана Гейтса на виселицу и как безвестному ричмондскому трактирщику удалось избежать смертного приговора, уже вынесенного служителями закона, премьер-министром и королем?

Я склонен считать, что это не все равно. У меня есть личная заинтересованность (после пятилетних трудов) в том, чтобы думать, что это может иметь значение. Но чтобы доказать мою мысль, придется освободиться от общепринятых допущений — сойти с той самой сужающейся отмели традиционной умеренной позиции — и перешагнуть на еще более узкий риф теории. Это позволило бы принять как должное определенную часть критики представителей структуралистского марксизма; действительно, некоторые разделы данного исследования подтвердили скрытую и явно не декларируемую классовую обусловленность функций права. Но придется отбросить дальнейший редукционизм этого учения и изменить его подход к распределению объектов между верхним уровнем (надстройкой) и нижним, но определяющим уровнем (базисом).

Во-первых, изучение XVIII века (и, вероятно, других веков) ставит под вопрос правомерность помещения права как целого в некую типологическую суперструктуру. Право, если видеть в нем институт (суды с их классовым театром и классовыми процедурами) или совокупность обслуживающих его людей (судьи, юристы, мировые судьи), может очень легко быть приравнено к институтам и наличному составу правящего класса. Но не все, что подразумевается под «правом», умещается в категории этих институтов. Право может также рассматриваться как идеология или как особые принципы и постановления, которые находятся в определенной и активной взаимосвязи (часто вступая в конфликт) с социальными нормами; и, наконец, его можно рассматривать просто в категориях его собственной логики, правил и процедур, то есть просто как закон. И невозможно представить себе сколько-нибудь сложное общество без права.

Мы должны обратить внимание на этот момент, так как некоторые теоретики сегодня неспособны рассматривать закон иначе, как на уровне «фараонов», нападающих на безобидных демонстрантов или курильщиков «травки». Я не специалист по XX веку, но в XVIII веке дела обстояли куда сложнее. Безусловно, я пытался показать в эволюции Черного акта проявление верховенства олигархии вигов, которая создавала новые законы и искажала старые правовые нормы, чтобы узаконить свою собственность и свой статус. Эта олигархия использовала право и в качестве инструмента, и в качестве идеологии, точно так, как этого ожидает от нее последователь современного структуралистского марксизма. Но это не значит, что правители нуждались в законе, чтобы угнетать подвластных, тогда как последние ни в каком законе не нуждались. Часто речь шла не о противопоставлении наличия охраняемой законом собственности и ее отсутствия, а о разных определениях прав собственности: для землевладельца — огораживание, для крестьянина — общинные права; для лесного чиновничества — «заповедные угодья» с оленями, для лесных жителей — право брать дерн. Пока это было возможно, те, кем управляли — если им удавалось найти средства и адвоката, — на самом деле боролись за свои права с помощью закона. Иногда копигольдеры, опираясь на правовые прецеденты XVI века, могли действительно выиграть дело. Когда стало невозможно продолжать борьбу в рамках закона, люди все еще ощущали юридическую несправедливость: что имущие получили свою власть незаконными способами.

Более того, если мы внимательно вглядимся в такой аграрный контекст, то различие между правом, с одной стороны, понимаемым как элемент надстройки, и практическими условиями существования производительных сил и производственных отношений, с другой стороны, становится все более и более несостоятельным. Ибо закон часто очерчивал границы реальной аграрной практики, такой, как она осуществлялась «с незапамятных времен». Как разделить между собой возделывание земли или разработку карьеров и права на конкретный участок земли или карьер? Фермер или лесовик в своих повседневных занятиях перемещался в рамках видимых и невидимых структур права: булыжник, отмечающий границу между участками; древний дуб, который каждый год накануне Вознесения посещает процессия прихожан и который обозначает пределы приходского пастбища; другие, невидимые (но действующие и иногда юридически закрепленные) напоминания о том, какие приходы имеют право резать дерн на данной пустоши, а какие нет; писаный или неписаный обычай, определяющий, сколько наделов находится на общей земле и для кого они — только для копигольдеров и фригольдеров или для всех жителей.

Следовательно, «право» было глубоко внедрено в самую основу производственных отношений, которые без него были бы неработоспособны. И, во-вторых, это право в качестве определения или принципов (институциональные правовые формы обеспечивают их воплощение лишь отчасти) было санкционировано нормами, неизменно передаваемыми в рамках всего сообщества. Существовали, само собой разумеется, и альтернативные нормы; здесь было место не единодушия, а конфликта. Но тогда мы не можем просто взять право в целом как идеологию и ассимилировать его с государственным аппаратом правящего класса. Напротив, обычаи жителей леса могли проявляться как страстно отстаиваемые ценности и побуждать их к такому образу действий, который вел к ожесточенному конфликту — с «правом».

Итак, мы снова возвращаемся к этому праву: к наделенным законным статусом процедурам правящего класса. Оно, без сомнения, не заслуживает дальнейшего теоретизирования с нашей стороны; мы можем рассматривать его попросту как инструмент классовой власти. Но все-таки мы должны взять и эту формулировку и посмотреть, выдержит ли ее кристальная ясность испытание скептицизмом. Безусловно, мы уже не можем стоять на традиционной почве либерального академизма, который предлагает рассматривать XVIII век как общество консенсуса, которое управлялось в категориях патернализма и почтения и руководилось «верховенством закона», достигшего беспристрастности (пусть и не вполне). Но не такое общество мы рассматривали в нашем исследовании: мы не наблюдали в нем консенсуса и видели, как закон разрабатывали и применяли — и напрямую, и опосредованно — для навязывания власти класса. Мы также не можем согласиться с социологическим уточнением старой точки зрения, которое подчеркивает несовершенство и пристрастность закона и его подчиненность функциональным потребностям и запросам групп, объединенных социально-экономическими интересами. Ибо то, что мы наблюдали, — это нечто большее, чем закон как податливое средство, которым могут тем или иным образом манипулировать группы, уже обладающие фактической властью. Право XVIII века было гораздо значительнее и весомее. Помимо и превыше своих гибких инструментальных функций, оно существовало само по себе, как идеология; причем как идеология, которая не только во многих отношениях обслуживала, но и легитимизировала классовую власть. Гегемония дворянства и аристократии в XVIII веке выражалась, прежде всего, не в военной силе, не в том, как вокруг этого напускали туман духовенство или пресса, и даже не в экономическом принуждении, а в судебных ритуалах мировых судов, квартальных сессий, в помпезности ассизов и в театре публичных казней Тайберна.

Таким образом, согласимся, что право можно рассматривать как инструмент, опосредующий и укрепляющий классовые отношения, и как идеологию, обеспечивающую их законность. Но нам нужно немного углубить наши определения. Ведь если мы говорим, что существующие классовые отношения опосредовались правом, то это не равно утверждению, что право являлось не более чем этими отношениями, облеченными в другие термины, что маскируют или искажают реальность. Довольно часто это может быть правдой, но это не вся правда. Ибо классовые отношения выражались не так, как кому-то нравится, а через формулы права; и право — подобно другим институтам, которые время от времени можно рассматривать как опосредующие (и маскирующие) существующие классовые отношения (такие, как церковь или средства массовой коммуникации), — имеет свои собственные характеристики, свою собственную независимую историю и свою логику эволюции.

Более того, люди не так глупы, как считают некоторые философы-структуралисты. Их не введет в заблуждение первый же господин, надевший парик[818]. Особый характер права как свода правил и процедур заключается в том, что в нем должны применяться логические критерии, соотносящиеся с нормами универсальности и справедливости. Конечно, определенные категории лиц могли быть исключены из этой логики (например, дети или рабы), другие категории — частично лишены доступа к этой логике (например, женщины или, согласно многим формам законодательства XVIII века, лица, не имеющие определенных видов собственности), а бедняки часто не могли, из‑за нищеты, прибегать к дорогостоящим правовым процедурам. Все это и многое другое — правда. Но если это очень во многом верно, то вытекающие из этого последствия явно носят обратный характер. У большинства людей сильно развито чувство справедливости, по крайней мере в том, что касается их интересов. Если закон явно пристрастен и несправедлив, то он ничего не скроет, ничего не узаконит и ничего не внесет в гегемонию какого-либо класса. Существенным предварительным условием эффективности права в его функции идеологии является то, что оно должно демонстрировать независимость от грубых манипуляций и выглядеть справедливым. Но право не может казаться таким, если не придерживается своей собственной логики и критериев справедливости, ради чего иногда даже действительно является справедливым. И, кроме того, не часто бывает так, что господствующую идеологию можно отвергнуть как простое лицемерие; даже правители испытывают потребность узаконить свою власть, внести нравственное начало в свою деятельность, чувствовать себя полезными и справедливыми. В таком древнем историческом образовании, как юриспруденция — дисциплина, для овладения которой требуются годы кропотливого изучения, — всегда находятся люди, которые действительно верят в ее профессиональные процедуры и в логику правосудия. Право может быть риторикой, но это не обязательно должна быть пустая риторика. «Комментарии» Блэкстоуна представляют собой интеллектуальное упражнение, гораздо более строгое, чем то, что могло бы выйти из-под пера апологета.

Я не знаю, насколько подобные размышления оправданны в отношении других культур. Но они, безусловно, применимы к Англии XVIII века. Дуглас Хэй в своем знаменательном очерке в книге «Роковое древо Альбиона» утверждает, что в этом столетии право приобрело необычайное значение как центральная легитимирующая идеология, оттеснив авторитет религии и официальных установлений прошлых веков. А затем, в XIX веке, оно, в свою очередь, уступило место экономическим законам и идеологии свободного рынка и политического либерализма. Как ни взглянуть, риторика Англии XVIII века пропитана понятием права. Абсолютизм королевской власти был обнесен высокой оградой закона; земельные владения связывались воедино актами о майоратном наследовании и брачными договорами, сплетенными из тщательно сотканной ткани закона; власть и собственность подчеркивали свою мощь регулярными «примерами», демонстрируемыми на публичных виселицах. Более того, предпринимались громадные усилия (разновидности которых исследовал Хэй), чтобы создать образ правящего класса, который сам подчинен верховенству закона и легитимность которого основана на справедливости и универсальности этих правовых форм. И властители совершенно серьезным образом, вольно или невольно, были пленниками своей собственной риторики; они играли в игры власти по правилам, которые их устраивали, но они не могли нарушать эти правила, иначе вся игра была напрасна. И наконец, те, кем они правили, были очень далеки от того, чтобы игнорировать такую риторику как лицемерие, и, по крайней мере, какую-то ее грань простой народ усвоил как часть риторики «свободнорожденного англичанина» с его нерушимой неприкосновенностью частной жизни, его habeas corpus, его равенством перед законом. Если эта риторика и была маской, то такой, которую должен был избрать Джон Уилкс, возглавляя десять тысяч замаскированных сторонников[819].

Таким образом, в отношении истории Великобритании XVIII столетия важно противостоять любому сползанию к структуралистскому редукционизму. Он среди прочего упускает из виду огромный капитал борьбы против абсолютизма королевской власти, накопленный на протяжении двух предыдущих веков и унаследованный, в формах и традициях права, дворянством XVIII века. Ибо в XVI и XVII веках право было не столько инструментом власти класса, сколько основным полем противостояния. В ходе конфликта было изменено само право; перейдя по наследству к дворянам XVIII века, это преобразованное право стало в буквальном смысле главным инструментом в их стремлении к власти и к жизненным благам. Уберите закон, и королевское всевластие или наглость аристократии могут снова поглотить их собственность и жизнь; уберите закон, и нить, которая связывала воедино дворянские земли и брачные союзы, распадется. Но в силу самой природы того средства, которое дворяне выбрали для самообороны, оно не могло оставаться орудием исключительно их собственного класса. Закон в его формах и традициях предполагал принципы справедливости и универсальности, которые волей-неволей должны были распространяться на людей всех категорий и рангов. А поскольку это было так по необходимости, идеология сумела обратить необходимость в преимущество. То, что было изобретено обладателями собственности как средство защиты от произвола власти, можно было использовать в качестве апологии собственности перед лицом неимущих. И эта апология была полезна до определенной степени, ибо «неимущие», как мы видели, состояли из множества мужчин и женщин, которые сами фактически пользовались правами мелкой собственности или землепользования в сельском хозяйстве — правами, определение которых было немыслимо без форм закона. Следовательно, идеология сильных мира сего укоренилась в реальности (каким бы неглубоким ни был слой такой почвы). И суды, благодаря скрупулезной осмотрительности, с которой при случае они выносили решения в защиту мелких прав и во всех случаях — соблюдали приличия и формы, придавали этой идеологии значимость и вес.

Таким образом, мы приходим не к простому выводу (о том, что право равно классовой власти), а к сложному и противоречивому. С одной стороны, верно, что право действительно регулировало существующие классовые отношения в интересах правителей; мало того, с течением столетия право стало превосходным инструментом, с помощью которого эти правители смогли навязать новые формулировки понятия собственности, к еще большей своей выгоде, как вышло с законодательным прекращением бессрочных прав сельскохозяйственного пользования и с дальнейшими огораживаниями. С другой стороны, право регулировало такие классовые отношения посредством юридических норм, которые снова и снова налагали ограничения на действия правителей. Ибо существует очень большая разница — которую опыт XX века должен был бы разъяснить даже самому возвышенному мыслителю — между внесудебной властью произвола и верховенством закона. Правители (а на самом деле правящий класс в целом) были ограничены не только своими собственными нормами права в непосредственном, прямом применении силы (произвольное тюремное заключение, использование войск против толпы, пытки и прочие удобные инструменты власти, с которыми мы все знакомы). Нет, они и сами достаточно верили в эти правила и в сопутствующую им идеологическую риторику, чтобы позволить, в определенных ограниченных областях, самому праву выступать в роли истинного форума, на котором разрешались определенные виды классовых конфликтов. Были даже случаи (здесь вновь вспоминается Джон Уилкс и некоторые процессы 1790‑х годов), когда само правительство терпело поражение в суде. Такие случаи, как ни парадоксально, служили консолидации власти, повышению ее легитимности и подавлению революционных движений. Но если развернуть парадокс в противоположную сторону, очевидно, что эти же самые случаи служили еще большему закреплению власти в рамках конституционного контроля.

Риторика и уклад общества — это нечто гораздо большее, чем симуляция и декорация для отвода глаз. Они одновременно могут коренным образом изменить поведение сильных мира сего и ввести в заблуждение бессильных. Они могут скрывать сущность власти, но в то же время способны обуздывать эту власть и пресекать ее посягательства. И часто именно из такой риторики развивается радикальная критика происходящего в обществе: реформаторы 1790‑х годов появились, прежде всего, в облачении риторики Локка и Блэкстоуна.

Эти размышления подводят меня к выводам, неожиданным для некоторых читателей. В настоящем исследовании я показал политическую олигархию, изобретающую бессердечные и репрессивные законы для обслуживания своих интересов. Я показал судей, которые, в не меньшей степени, чем епископы, поддавались политическому влиянию, чье чувство справедливости было лицемерным и чья интерпретация законов служила только укреплению их классовой предубежденности. В сущности, по-моему, данное исследование показало, что для многих представителей правящей элиты Англии нормы права были неудобством, и поэтому ими можно было манипулировать и гнуть их как угодно; и что приверженность таких людей, как Уолпол, Хардвик или Пакстон, риторике права была в значительной мере фальшивой. Но я не делаю из этого вывода, что верховенство закона само по себе было обманом. Напротив, ограничения, налагаемые на власть законом, кажутся мне наследием столь же существенным, что и любое другое достояние времен борьбы XVII века, переданное XVIII столетию; такие ограничения я полагаю истинным и важным культурным достижением аграрной и торговой буржуазии и ее опоры — йоменов и ремесленников.

Более того, понятие урегулирования и улаживания конфликтов с помощью верховенства права — и разработка правил и процедур, которые порой в какой-то мере обозначали движение в сторону идеала, — представляется мне культурным достижением универсального значения. Я совсем не считаю, что таким нормам была присуща абстрактная, внеисторическая объективность. В контексте вопиющего классового неравенства справедливость закона всегда отчасти фиктивна. А перенесенное в еще более несправедливый контекст, это право смогло стать инструментом империализма, ибо оно нашло дорогу в очень многие части земного шара. Но даже здесь его принципы и риторика налагали некоторые ограничения на имперскую власть. Если эта риторика была маской, то именно ее предстояло избрать Неру и Ганди, возглавляя миллионы замаскированных сторонников.

Я отнюдь не смотрю на все это через розовые очки. Настоящая книга — не плод восторженности. Я лишь настаиваю на очевидном обстоятельстве, которое некоторые современные марксисты упустили из виду: существует разница между произволом власти и верховенством закона. Мы должны разоблачать обман и несправедливость, которые могут скрываться за этим законом. Но само верховенство закона, наложение эффективных запретов на власть и защита граждан от всепроникающих посягательств власти представляются мне безусловным благом для человечества. Отрицать или умалять это благо в наш опасный век, когда возможности и поползновения власти продолжают расширяться, является крайне безрассудной ошибкой отвлеченного умствования. Более того, это самореализующаяся ошибка, которая побуждает нас отказаться от борьбы против плохих законов и классово ограниченных процедур и разоружиться перед властью. Это означает отбросить все наследие борьбы за право, что велась в рамках правовых норм; их последовательность и неразрывность никогда нельзя нарушить без того, чтобы не подвергнуть людей непосредственной опасности.

Во всем этом я могу ошибаться. Мне говорят, что вот-вот, прямо за горизонтом, возникнут новые формы власти рабочего класса, которые, будучи основанными на эгалитарных производственных отношениях, не потребуют запретов и смогут обойтись без недостатков тех ограничений, что накладывает буржуазная приверженность букве закона. Но не в компетенции историка высказываться по поводу таких утопических прогнозов. Он лишь знает, что не может привести в их поддержку абсолютно никаких исторических доказательств. Он может лишь дать совет: понаблюдайте за этой новой властью столетие или два, прежде чем полностью перед ней разоружиться и броситься к ней в объятия.

Так что я держусь своего мнения и продолжаю цепляться за собственный шаткий риф. Действительно, в истории можно увидеть, как право регулирует и легитимирует существующие классовые отношения. Его нормы и процедуры могут оформлять эти отношения и маскировать их скрытую несправедливость. Но это опосредование через формы права представляет собой нечто совершенно отличное от применения неопосредованной силы. Формы и риторика права приобретают отчетливую индивидуальность, которая иногда может сдерживать власть и обеспечивать некоторую защиту безвластным. Лишь настолько, насколько его считают таковым, право может быть полезным в другом своем аспекте — в качестве идеологии. Более того, право в обоих его ипостасях — как формальные правила и процедуры и как идеология — не может плодотворно изучаться в метафорических терминах надстройки отдельной от базиса. Хотя это составляет значительную и самоочевидную часть истины, нормы и категории права пронизывают все уровни общества, влияют как на вертикальные, так и на горизонтальные дефиниции прав и статуса людей и способствуют их самоопределению и осознанию того, кем они являются. Таким образом, закон не только навязывался людям сверху — он также являлся той средой, внутри которой разрешались другие социальные конфликты. Сами производственные отношения отчасти имеют смысл только с точки зрения их определений в праве: крепостной и свободный работник; крестьянин с общинными правами и поселенец, их не имеющий; несвободный пролетарий и пикетчик, сознающий свои права; безземельный работник, который тем не менее может подать в суд на своего работодателя за нападение. И если реальное действие закона в обществах, разделенных на классы, снова и снова расходится с его собственной риторикой равенства, все же понятие верховенства закона само по себе является безусловным благом.

Это культурное достижение — стремление к универсальному значению — берет начало в римской юриспруденции. Некодифицированное английское общее право предлагало иную систему фиксации закона: в некоторых отношениях более гибкую и податливую — и, следовательно, легче уступающую «здравому смыслу» правящего класса, — а в других отношениях более способную дать выход социальному конфликту, особенно там, где могло проявить себя чувство «естественной справедливости» присяжных. Так как эта традиция достигла зрелости в Англии XVIII века, ее декларируемые установки и заявленные требования должны привлекать интерес историка. А поскольку некоторую часть наследия культуры рассматриваемого периода все еще можно найти, в сильно изменившихся контекстах, в Соединенных Штатах, в Индии и в некоторых африканских странах, важно заново исследовать притязания его империалистического прародителя.

Все вышеизложенное доказывает необходимость общей переоценки права XVIII века, небольшая часть которой была предпринята в данном исследовании. В этой работе рассматривался плохой закон, составленный плохими законодателями и расширенный толкованиями плохих судей. С точки зрения естественной справедливости ничто в истории Черного акта не может находить оправдания. Но все же настоящее исследование не доказывает, что весь закон как таковой плох. Даже этот конкретный закон обязывал правителей действовать только так, как позволяли его положения; у них были трудности с его формулировками, они не всегда могли преодолеть чувство естественной справедливости присяжных, но мы можем представить себе, как обошелся бы Уолпол с якобитами или с нарушителями спокойствия в Ричмонд Парке, если бы он не подчинялся вообще никаким нормам права.

Если мы исходим из того, что право — это не более чем вводящий в заблуждение и помпезный способ выражения и осуществления классовой власти, тогда нам не нужно тратить усилия на изучение его истории и разновидностей. Один правовой акт будет почти неотличим от другого, и все они, с точки зрения тех, кем правят, будут Черными. Но мы вообще взялись за эту историю именно потому, что право имеет значение. И это также служит ответом тем мыслителям вселенского масштаба, которых отвращает все, кроме longue durée — долговременной перспективы, и которых не волнуют телеги с жертвами казней в Тайберне, если их поставить рядом с показателями детской смертности. Жертвы оспы являются лишь свидетельством их, жертв, бедности и зачаточного состояния медицинской науки; жертвы виселицы — пример действия сознательно и тщательно разработанного кодекса, который оправдывался ценностью, имеющей универсальное значение для человечества. И коль скоро мы считаем эту ценность благом для людей, причем таким, полезность которого мир еще не изжил по мере своего развития, то функционирование подобного кодекса заслуживает нашего самого пристального внимания. Лишь проследив за тонкостями его применения, мы сможем показать, чего он стоил, как им манипулировали, как ценности, им провозглашенные, фальсифицировались на практике. Когда мы видим, как Уолпол преследует Джона Хантриджа, судья Пейдж раздает смертные приговоры, лорд Хардвик вырывает из контекста статьи своего закона, а лорд Мэнсфилд плетет интриги, мы испытываем презрение к людям, чья практика противоречила громкой риторике того времени. Но мы испытываем презрение не потому, что презрительно относимся к понятию справедливого и беспристрастного закона, а потому, что это понятие предавали те, кто его исповедовал. Современному наблюдателю, который смотрит на это через призму наших собственных гулагов и шталагов (для их архитекторов само понятие верховенства закона было преступной ересью), может показаться, что я слишком волнуюсь из‑за пустяков. Простые англичане XVIII века были все же обеспечены каким-то правосудием, так что должны были считать себя счастливчиками. Чего еще они могли ожидать?

И тем не менее у некоторых из них хватало наглости и недоставало чувства исторической перспективы, чтобы рассчитывать на справедливость. На виселице люди норовили высказать жалобы в своих «предсмертных словах», если чувствовали, что в какой-то детали не были соблюдены надлежащие формы закона. (Мы помним, как Вулкан Гейтс жаловался, что, будучи неграмотным, не смог прочитать уведомление о своем вызове в суд, и смирился с отведенной ему ролью в Тайберне, лишь увидев просунутую в его камеру цепь шерифа.) Ибо проблема закона и справедливости как идеальных устремлений заключается в том, что они должны претендовать на абсолютную правомочность, иначе они вообще не существуют. Если я считаю Черный акт жестоким, то не только с точки зрения естественной справедливости и не только с точки зрения тех, кого этот акт угнетал, но и в соответствии с неким идеальным представлением о нормах, которым должно соответствовать право как регулятор конфликтов интересов между людьми. Ведь право как логика справедливости всегда должно стремиться преодолеть неравенство классовой власти, которая ставит его себе на службу. И право как идеология, претендующая на примирение интересов людей всех сословий, всегда должно вступать в конфликт с классовой идеологической приверженностью.

Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом. Работа законоведов XVI и XVII веков, подкрепленная практическими усилиями таких людей, как Хэмпден и Лилберн, была передана в наследство XVIII веку, где породила в умах некоторых людей представление об идеальном стремлении к универсальным ценностям права. Вспоминаются Свифт или Голдсмит или, с бо́льшим числом оговорок, сэр Уильям Блэкстоун или сэр Майкл Фостер. Если сегодня у нас есть идеальные представления о том, каким могло бы быть право, мы в какой-то мере заимствуем их из культуры того периода. Отчасти именно с точки зрения идеалов той эпохи мы судим о Черном акте и находим его несовершенным. Но одновременно этот же век, пусть и управляемый — в том виде, в котором это происходило, — правовыми нормами, дает хрестоматийную иллюстрацию применения права как инструмента и идеологии, стоящих на службе интересов правящего класса. Олигархи и знатное дворянство были согласны подчиняться верховенству закона только потому, что этот закон действовал исправно и придавал их гегемонии риторику легитимности. Такой парадокс и был стержнем данного исследования. Он же являлся стержнем общества XVIII века. Но этот парадокс оно в конце концов не смогло преодолеть, поскольку он удерживался в равновесии благодаря невидимому балансу классовых сил. Когда баталии 1790–1832 годов показали, что их соотношение изменилось, правители Англии встали перед пугающим выбором. Они могли либо отказаться от верховенства закона, демонтировать тщательно продуманные конституционные структуры, отбросить свою риторику и осуществлять власть силой — либо подчиниться своим собственным правилам и отказаться от гегемонии. В кампании против Пейна и печатников, в Двух законах (1795), в законах о рабочих объединениях (1799–1800), в Манчестерской бойне (1819) и в Шести законах (1820) они предприняли нерешительные шаги в первом направлении. Но в конце концов вместо того, чтобы разрушить собственное представление о себе и отречься от ста пятидесяти лет конституционной законности, они покорились закону. Через это подчинение они — пусть и задним числом — осветили новым светом историю своего класса и вернули ему часть его достоинства; несмотря на Уолпола, несмотря на Пакстона, несмотря на Пейджа и Хардвика, риторика права в конечном счете послужила не только для отвода глаз.

Послесловие к первому изданию в издательстве «Перегрин»

После выхода в свет этой книги менее двух лет назад в моем распоряжении появились некоторые новые данные источников, а дружественно (и недружественно) настроенные читатели обратили мое внимание на несколько ошибок. Пересматривать текст полностью преждевременно, а затраты на внесение в него немногих изменений были бы непомерно высоки. Поэтому решено оставить первоначальный текст в исходном виде, поместив некоторые дополнения и исправления в настоящем приложении.

Я в большом долгу перед мистером Н. Г. Коксом, заместителем хранителя Государственного архива Великобритании, за то, что он представил моему вниманию документы Чарльза Беннета, графа Танкервилла, занимавшего пост главного выездного судьи в лесах к югу от Трента с конца 1715 года до своей смерти в 1722‑м. Эти документы сохранились в фондах вещественных доказательств судебного распорядителя канцлерского суда («Экспонаты мастера Тинни»: С 104/113–14) и включают в себя небольшую переписку по лесным делам и большую книгу регистрации входящих официальных деловых документов за 1715–1722 годы.

Эти документы полезны, но они лишь подтверждают сведения, изложенные мною в первых четырех главах книги. Лорд Танкервилл жил в Лондоне или в Миддлсексе, доверив ведение большинства дел своему секретарю или поверенному (мистеру Бейли) и посланнику суда (мистеру Уэббу). Эти дела в основном касались выдачи лицензий на рубку леса, корчевку кустарника и охоту в королевских лесах. Кроме причитающихся ему выплат (1500 фунтов стерлингов в год), в его счетах указаны стандартные сборы за каждый вид лицензии: две гинеи за охоту, один шиллинг за каждое дерево, разрешенное к рубке, одна гинея за каждый акр торфа и т. д. Конечно, возможно, что фактически взимаемые сборы были выше внесенных в книгу записей и местные лесные чиновники, чья благосклонность была необходима для направления каждого запроса на лицензию к верховному судье, также получали некоторую сумму от заявителя. За первый год пребывания Танкервилла в должности в регистрационной книге зафиксирована выдача джентльменам многочисленных лицензий на преследование и отстрел дичи в Виндзорском лесу («для развлечения себя и друзей»): в 1716 году выдали шестнадцать таких лицензий, каковая щедрость вызвала протест со стороны Кобхэма и Негуса (см. выше, с. 34 прим. 1, с. 48, прим. 3, с. 53). Доходы от лицензий росли: за два с половиной года, с апреля 1718‑го по сентябрь 1720-го, они составили 174 фунта 18 шиллингов 4 пенса, а за следующие полтора года, с сентября 1720‑го по апрель 1722-го, 485 фунтов 17 пенсов. Это были поступления из всех лесов, находящихся под опекой Танкервилла, но добрая половина его дел касалась Виндзора. И приведенные цифры действительно показывают, что, когда лесные власти жаловались на потерю укрытия для оленей, по лицензии усиленно вырубались кустарники, живые изгороди и деревья.

Есть некоторые свидетельства того, что этот процесс сопровождался определенными трениями. С одной стороны, те, кто получал лицензии, нередко были служащими лесного ведомства, их родственниками и богатыми фермерами (регардеры и т. д.). Когда вердерер Роберт Ли, эсквайр, получил разрешение построить дом и огородить участок в пол-акра вокруг своей ветряной мельницы на Истхэмстед Уок, некоторые жители Уинкфилда и Уотерфилда вступили в «объединение, или конфедерацию» противников этого пожалования и грозили снести ограждение. С другой стороны, те, кто не мог получить лицензии или действовал, не считаясь с полномочиями главного выездного судьи, подвергались притеснениям или судебному преследованию. Среди нарушителей были Энтони Мик (с. 69–70), рубивший лес, Томас Банс, Уильям Херринг и Джон Пантер (с. 126), которые выкорчевывали живые изгороди, и Роберт Эдвардс (с. 67) — тот выкапывал и уносил прочь королевскую землю на Уинкфилдской равнине, прорыв множество канав «под предлогом осушения названной равнины. Он складывает ее в большие кучи, смешивая с известью, и удобряет ею свою землю».

Похоже, что перед нами снова конфликт между лесными служащими и их родственниками и протеже, с одной стороны, и широком кругом лесных фермеров, не принадлежащих к этому числу, с другой. В на редкость самоуверенном критическом отзыве (в журнале History за октябрь 1976 года) профессор Джон Кэннон высмеял приведенные мною сведения по рассматриваемому вопросу:

Нам говорят, что «с вступлением на престол Ганноверской династии реальное присутствие монарха в лесу прекратилось» и это позволило королевским чиновникам действовать бесконтрольно (с. 141). Это полностью противоречит объяснению, приведенному на с. 55, согласно которому Георг I посетил лес в 1717 году и был встревожен увиденным запустением: «он достаточно разбирался в охоте, чтобы распознать признаки… и с тех пор проявлял пристальный интерес к лесу». Приведенное заявление, в свою очередь, можно противопоставить другому, убеждающему нас в том, что «частое пребывание королевы Анны в лесу» привело «к добродушной мягкости в управлении лесами…». Было бы лучше, если бы автор решил, что именно с большей вероятностью могло способствовать плохому управлению — королевское отсутствие или присутствие.

Трудно предвидеть, что именно способно озадачить невнимательных или намеренно проявляющих непонятливость читателей. На самом деле я написал следующее (с. 51–52): «Время королевы Анны ознаменовалось добродушной мягкостью в управлении лесами; возможно, ее частое пребывание в лесу больше способствовало обузданию правонарушителей, чем частые судебные разбирательства». Свидетельством этого является очень малое количество предъявленных обвинений в лесных судах, а также множество литературных реминисценций (в том числе в поэме Поупа «Виндзорский лес»). Королева Анна часто устраивала приемы в Виндзоре, и вполне возможно, что лесные фермеры относились к ней с некоторым уважением и даже доброжелательностью. Георг I очень редко бывал в Виндзоре, и у меня нет достоверных сведений о его посещениях в период с 1717 (с. 55) по 1724 год (с. 343–344). Его интерес к лесу пробудился в 1717 году, особенно на охоте в Суинли, на которую его пригласил полковник Негус (с. 67). После этого король с готовностью поддерживал (заочно) просьбы лесных чиновников. Но Георга I явно мало информировали о лесных делах, а его увлеченность ими лишь облегчала министрам и чиновникам возможность, по выражению Уилла Уотерсона, «хозяйничать от имени короля» (с. 68).

Мне кажется очень сомнительным, чтобы в лесу испытывали большое почтение или расположение к вечно отсутствующему монарху-немцу, пока его чиновники, прикрываясь его именем, добивались всяческих выгод. Здесь мы имеем дело не с «объяснениями, полностью противоречащими» друг другу, а с вызывающей затруднения сложностью подлинных исторических фактов. Мистер Кэннон, вероятно, предпочел бы какую-нибудь абстрактную пояснительную универсалию — «отсутствие или присутствие королевской особы», — и мне жаль лишать его этого плацебо. Королеву Анну и Георга I, хотя оба они королевские особы, не следует — даже ради того, чтобы предложить простое объяснение, — путать друг с другом.

Помимо материалов, относящихся к выдаче лицензий, документы лорда Танкервилла содержат дополнительные сведения о полномочиях главного выездного судьи. Такие полномочия не были обширными, и в недатированном проекте служебной записки, адресованной королю, Танкервилл отметил, что «первейшим источником, из которого проистекают эти беды, является длительное неиспользование прерогатив главного судьи». Он ходатайствовал о возрождении высшего суда, отметив:

Единственное возражение против суда главного судьи — это ропот, который может из‑за него подняться среди людей, считающих тяжким испытанием то, что они будут подвергнуты серьезным взысканиям за давно совершенные и забытые правонарушения и принуждены доказывать свои права на те вещи, которыми они так долго спокойно владели.

Очевидно, что в Виндзорском лесу все еще была жива память о заседании суда, устроенном Карлом I (с. 45, прим. 1). Танкервилл утверждал, что эти страхи можно развеять, объявив о всеобщем освобождении от наказаний за прежние преступления. Кроме того, главный судья просил о более щедром бюджете, чтобы платить лесникам и выдавать вознаграждения за обвинительные приговоры.

Его просьбы не были удовлетворены, но лорд Танкервилл возродил некоторые бездействующие органы исполнительной власти. Не ограничиваясь обычными декларациями против похитителей оленей и других нарушителей и ордерами на розыск оружия, ловушек и оленьих шкур, он распорядился, чтобы его посланник в Виндзорском лесу произвел в упрощенном порядке несколько арестов и конфискаций. В августе 1717 года Томаса Банса, йомена из Уокингема, который выкорчевал немного подлеска в Уинкфилде и построил сарай без лицензии, пару недель продержали в Виндзорском замке, а затем отпустили под залог в 200 фунтов, чтобы он явился на следующий суд Суанимота, и, наконец, передали для судебного преследования солиситору Казначейства. (Позже некий Уильям Банс был арестован как «черный» браконьер, перешел на сторону обвинения и умер в тюрьме.) Ордером, изданным в 1718 году, Танкервилл разрешил изымать лошадей, повозки и инструменты и т. д. у любого, кто без лицензии выкорчевывал живую изгородь или резал торф. Было произведено несколько таких реквизиций, наложены штрафы (в виде платы за «издержки»), а в двух случаях нарушителей вызвали к Танкервиллу на суд в Лондон. В 1720 году по его ордеру разрушили ограждения и конфисковали инструменты Уильяма Херринга из Брэя, йомена — а вероятно, «черного» браконьера, носящего это имя (с. 119). В 1721 году были изъяты три или четыре упряжки лошадей и повозки, груженные вереском. И так далее. Все это в точности согласуется с показаниями Уилла Уотерсона (с. 68).

Итак, документы графа Танкервилла подтверждают, что он был активен и восстанавливал полномочия выездного судьи, которые на некоторое время утратили силу. Они также подтверждают некоторые из моих идентификаций «черных» браконьеров в главе 3. У Роберта Хоторна из Брэя, «черного», объявленного вне закона, в 1720 году конфисковали тенета, пять сетей и два ружья, и он дал обязательство явки, подкрепленное залогом в размере 20 фунтов, на случай возможного осуждения в будущем. Джон Черчмэн, которого я назвал работником из Нью Виндзора (с. 122), появляется в 1720 году в роли слуги в Истхэмстеде: его застали в лесу с ружьем в четыре часа утра, причем он сказал леснику, что «вышел подышать воздухом». Пивную Джеймса Барлоу в Уинкфилде можно идентифицировать как заведение под названием «Хэтчет», а трактир Ричарда Харта — как «Харт» в Олд Виндзоре. Только одно письмо в бумагах главного судьи имеет какое-либо политическое содержание, и это письмо Натаниэля Бута, управляющего суда Суанимота, от 11 июня 1719 года, в котором он призывает распорядиться о ревизии питейных заведений в лесных областях, «ибо они могут причинять неудовольствие правительству или вмещать непотребные дома, так что и то и другое… должно быть тщательно расследовано».

Танкервилл также вел дела в других лесах южных районов. Заявление Ричарда Нортона доказывает, что в лесу Бир в сентябре 1719 года все еще функционировал суд Суанимота, в котором числились двое вердереров, два лесничих, пятнадцать регардеров и стюард (с. 170). Здесь же представлены копии еще двух воззваний Руперты Хоу в виде меморандумов, направленных в Казначейство (за 1716 и 1720 годы): в обоих говорится о появлении охотников «с зачерненными или раскрашенными лицами» и в обоих она просит разместить войска в Фарнхэме или Олтоне. В 1716 году Танкервилл помог ей с ордером на арест Томаса Чандлера из Тренсом Уоррена: когда Чандлера схватили, он «признался перед всем народом, что убил больше оленей, чем сейчас есть в лесу». В 1720 году в Элис Холте или Вулмере, вероятно, осталось очень мало оленей, а лесники совсем пали духом, потому что им задолжали жалованье за три года.

Однако наиболее важная новая информация о лесах Хэмпшира содержится в письме, обнаруженном доктором Эвелин Крукшенкс в Королевской библиотеке (Stuart MSS 76/16) и любезно предоставленном мне. Это письмо от сэра Генри Горинга, видного якобита и участника заговора Аттербери 1722 года, Джеймсу Стюарту, Старому Претенденту. Как утверждает Горинг в этом письме, он договорился с пятью хэмпширскими джентльменами о том, что каждый из них соберет по полку драгун

на хороших лошадях и хорошо вооруженных, что, как я знал, им было легко сделать, потому что у этих людей имелись собственные лошади и оружие, и, по правде говоря, это те самые люди, которые некоторое время назад ограбили парк покойного епископа Винчестерского, а с тех пор их число увеличилось. Теперь они известны под именем Уолтхэмских «черных», хотя там живут немногие из них, и это самый лояльный маленький городок. Ваш отец[820] называл его своим Зеленым Городком, потому что, когда он проезжал в Винчестер или Портсмут, они готовили множество зеленых бантов и так разукрашивали город, что едва можно было разглядеть хоть один дом. Однажды я видел отряд этих «черных» в две с лишним сотни человек в полумиле от моего собственного дома; они увозили краденое бренди, за ними гнались 24 таможенных чиновника, которых те ругательски ругали, похищая их груз. Мне говорили, что их не меньше тысячи, и я действительно верю, что теперь они преисполнены лояльности и, надеюсь, окажутся очень полезными.

«Лояльность» в этом письме, конечно, означает преданность якобитам. Мы имеем дело с интересным документом, часть которого имеет отношение к показаниям, данным Филиппом Кэриллом (двоюродным братом друга Поупа, Джона Кэрилла) относительно его участия в заговоре Аттербери. Доктор Крукшенкс и мистер Говард Эрскин-Хилл надеются в скором времени полностью опубликовать это письмо. Но на данный момент мне неясно, дал ли Филипп Кэрилл показания на допросе и знал ли он вообще о планах сэра Генри Горинга поднять «черных» браконьеров. Более того, заговорщики-якобиты часто делали громкие заявления по поводу преданности им определенных групп людей, а впоследствии эти уверения оказывались беспочвенными. То, что Горинг заявляет о поддержке со стороны тысячи «черных», не доказывает, что такая поддержка существовала, равно как и то, что их насчитывалась тысяча. Однако это наводит на мысль, что уолтхэмские «черные» были многочисленнее, чем я предполагал, и что дворянство (и, возможно, дворяне-якобиты) было с ними связано, а свидетельство о преданности Бишопс Уолтхэма делу якобитов кажется весьма знаменательным. И если планы Горинга каким-либо путем достигли ушей правительства, это может служить некоторым оправданием для поспешного принятия Черного акта, который (как указал мне доктор Джон Стайлс), всегда был известен как закон об уолтхэмских «черных». Тем самым приходится внести поправки в мои скептические рассуждения о якобитстве и «черном» браконьерстве на с. 236–240, хотя все же следует напомнить, что ни один из казненных или поименованных в приказе о явке в суд преступников в Хэмпшире не был обвинен в причастности к действиям якобитов, так что это никак не может служить основанием ни для последующего продления действия закона, ни для того, каким образом он применялся.

Остается еще несколько моментов, которые вытекают из комментариев читателей и критиков. Многие вышедшие по горячим следам рецензии на настоящую книгу были благосклонными и содержательными. Я должен поблагодарить мистера Кита Томаса за особенно внимательное прочтение текста и за то, что он отметил несколько опечаток и библиографических неточностей (теперь исправленных). Как указывает доктор Розалинда Митчисон (Listener, 13 ноября 1975), из моих слов на с. 369 вытекает, что только лорды-судьи участвовали в принятии законодательных решений в палате лордов. Эту неудачную формулировку мне следует исправить. Профессор Дж. Х. Пламб в доброжелательной рецензии (Observer, 26 октября 1975) осуждает меня за то, что я упомянул о «цензуре прессы»:

Ее не существовало. Роберт Уолпол не мог контролировать прессу. Разумеется, он хотел этого. Когда он пытался подкупать газеты, их тиражи падали. Он использовал силовую тактику, закрывая типографии и применяя закон против печатников и издателей с таким же рвением, с каким боролся с похитителями оленей и браконьерами, и почти с таким же результатом. Присяжные отказывались утверждать проекты обвинительных актов, печатников и типографии прятали, а поток политической сатиры и свободных политических высказываний не ослабевал.

Мои упоминания о прессе и вправду вводят в заблуждение. На с. 112 я пишу о прессе, которую «правительство настроило должным образом», а на с. 289 — что на прессу «надели намордник» и она «подвергалась судебному преследованию». Это совпадает с наблюдениями профессора Пламба. Однако на с. 236, 251 и 261 я в самом деле неопределенно упоминаю о цензуре в прессе. Но настоящей предварительной цензуры не существовало, а различие между подобным положением вещей и ситуацией преследований и травли прессы весьма существенно. Поэтому я с радостью принимаю это исправление, хотя должен повторить, что в 1721–1723 годах было много исков к прессе и что они в значительной степени препятствовали непрерывному течению струйки (и уж точно не «потоку») «свободных политических высказываний».

Наконец, вернемся к профессору Джону Кэннону, чья рецензия на эту книгу в журнале History[821] была гораздо менее доброжелательной. Я рад следовать правилу, согласно которому автор должен молча выслушивать справедливую критику. Но когда она неточна и несправедлива, возникает другая проблема, поскольку молчание может быть воспринято как признание вины. Так что в данном случае я отвечу. Мистер Кэннон считает, что моя книга «в острой форме поднимает… проблемы методики и терминологии» и что аргументация в ней состоит из умозаключений и догадок, связанных с «самыми тенденциозными предположениями». Я уже отметил первый приведенный им пример моих прегрешений (присутствие или отсутствие короля в Виндзоре) и предположил, что это результат невнимательного прочтения моего текста, а также неправильного цитирования. Мистер Кэннон продолжает:

Вот неплохой пример аргументации мистера Томпсона. Он хватается за сомнительные источники и обрывки старых сплетен, если они служат для очернения вигов. На с. 185 нам говорят: «вероятно», что Уолпол снимал показания у одного из преступников. Это не кажется вероятным, но намерение автора состоит в том, чтобы показать личную мстительную заинтересованность Уолпола. Двумя страницами ниже это уже становится историческим фактом: «Остальная часть дела ясна… Уолпол сам добыл улики у осужденного конокрада». От повторения эта мысль не становится менее гипотетической. Что касается истории о зверствах, гласящей, что лорд Кобхэм воздвиг в Стоу скульптуру двух повешенных браконьеров, то я в это не верю, несмотря на заявленную мистером Томпсоном «устойчивую местную традицию».

Поскольку мистер Кэннон не приводит примеров тех сомнительных источников, которые я использовал, то у меня нет необходимости парировать такой выпад: это выстрел в молоко. То, что Уолпол получил показания от осужденного конокрада (Ричарда Блэкберна), явствует из страницы, которую цитирует мистер Кэннон (с. 267), где мы находим, что Блэкберн пишет: «Я прилагал мои самые истинные и усердные старания, чтобы осведомить достопочтенного графа Рочестера и достопочтенного Роберта Уолпола, эсквайра, о том, что я знаю про таких людей…» Из контекста становится ясно, что Блэкберн информировал Уолпола как фактического рейнджера Ричмонд Парка. Возможно, мистер Кэннон возражает против слова «добыл»? Но когда человеку, приговоренному к смертной казни, обещают помилование, если своими показаниями под присягой он погубит жизнь другого человека, то слово «добыл» не кажется неуместным. Блэкберн так заканчивает свое письмо от 30 июля 1725 года (SP 35.37):

Невзгоды моего заключения невыносимы. Бедность и другие печальные последствия делают жизнь сущим бременем. Поэтому я смиренно прошу Вашу честь ходатайствовать перед государственным секретарем и мистером Уолполом от моего имени, и я умоляю ваше милосердие сообщить мне… буду ли я отправлен на каторгу или что еще требуется от меня, чтобы дополнить мою информацию, и все, что только в моих силах, я исполню добросовестно.

По-моему, это звучит как слова человека, у которого что-то «добыли». Почему Блэкберн просит, чтобы представления были сделаны как государственному секретарю (Таунсенду), так и Уолполу? Предположительно, потому, что Уолпол как рейнджер Ричмонд Парка, в котором было совершено преступление Блэкберна (это ясно из судебного акта Assi. № 35/165/9, на который я ссылаюсь), и как лицо, которому он ранее сообщал сведения за обещанное помилование, обладал полномочиями решить это дело по своему усмотрению. Но Таунсенд в описываемое время находился в Ганновере, а Уолпол его замещал, и в течение пяти дней после получения письма Блэкберна лорды-судьи регентского совета обратились к королю с просьбой о его помиловании при условии, что он выступит свидетелем обвинения против Хантриджа (с. 268). В отношении этого условия никогда не было никаких сомнений, оно даже записано в отчетах солиситора Казначейства по делу Хантриджа: «Ходатайствовать об истребовании дела для передачи постановления о лишении прав состояния Ричарда Томпсона, иначе Блэкберна, из Олд Бейли в Суд Королевской скамьи, чтобы Блэкберн просил о помиловании и выступил свидетелем против ответчика» (Т 1.253, р.63).

Так что же вызвало несогласие профессора Кэннона? Полагает ли он, что Уолпол как рейнджер не имел личной заинтересованности в этом деле? Считает ли он неучтивым предполагать, что преследование человека до смерти за укрывательство похитителя оленей было актом мстительности (это его термин, а не мой)? Или же вся приведенная выше жесткая критика сводится к вопросу о том, действительно ли Уолпол или кто-то из его подчиненных записывал показания Блэкберна? В отсутствие полной документации судебных процессов это не может быть окончательно доказано. Обвинительный акт Хантриджа (КВ 33/12/1) свидетельствует о том, что показания под присягой против Томаса Джеймса были получены двумя мировыми судьями в Энфилде и в тот же день заверены печатью в присутствии Уолпола, но в нем не сказано, каким образом показания Блэкберна, гласящие, что Хантридж укрывал Джеймса, попали в руки Таунсенда. Я считаю вполне вероятным, что Уолпол действительно снимал эти показания по рутинным причинам, которые связаны с процедурами, изложенными в Черном акте, а также с некоторыми загадочными примечаниями, написанными на обороте обвинительного заключения. Слова мистера Кэннона об «обрывках старых сплетен», по-видимому, относятся к частному письму доктора Стратфорда Эдварду Харли с рассказом о судебном процессе (с. 269). Возможно, это и вправду была сплетня («Простонародье полагает, что в этом процессе был заинтересован некий большой человек»), но не старая, и, судя по тем пунктам, по которым ее можно проверить («Одного конокрада помиловали, и тот выступил свидетелем против него»), она — как и рассказ Стратфорда о Томасе Пауэре — гораздо ближе к фактам, чем все сообщения, что смогли пробиться на свет в прессе, не стесняемой цензурой.

Так что, я думаю, мы разобрались с теми местами в тексте, которые неверно интерпретировал мистер Кэннон, хотя я все еще озадачен тем, как понимать заявление обо всех этих «сомнительных источниках». Я полагал, что моя книга довольно тщательно документирована. Если мистер Кэннон пришлет мне перечень более трех-четырех таких источников, я постараюсь оправдать его и воздать ему должное в случае выхода нового издания. Остается история о лорде Кобхэме и скульптуре повешенных браконьеров. «Я в это не верю, — гордо заявляет мистер Кэннон, — несмотря на заявленную мистером Томпсоном „устойчивую местную традицию“». Он, конечно, имеет право на самое лучшее мнение о лорде Кобхэме и его классе: столь глубокий пиетет делает ему честь. Но прежде чем публично выступать с критикой, он мог бы свериться с моим источником, который должным образом назван в примечании. Дж. Э. Линнелл, автор книги «Старый дуб», был священником англиканской церкви: я вполне готов согласиться, что это не доказывает истинности его утверждений, но я надеюсь, что мистер Кэннон не настолько суровый критик, чтобы автоматически отвергать все свидетельства церковников. Линнелл писал о своей родной деревне Силверстоун, в графстве Нортхэмптоншир, в которой в 1795 году родился его отец. Рассказав историю о двух браконьерах, Адамсе и Тайрелле, и об их казни (около 1748 года), он, предвосхищая недоверие мистера Кэннона, добавляет:

Отдавая должное памяти лорда Кобхэма, мне следует сказать, что все, что я написал, — это предание, которое я узнал в детстве от стариков, чьи родители жили в то время; более того, моя сестра, которая была на много лет старше меня, на самом деле помнила, как она видела Мэри Адамс, прожившую больше 80 лет после этой трагедии, и поэтому я не могу не думать, что эта история правдива во всех деталях.

Уверенность преподобного Линнелла в правдивости своей истории не делает ее истинной. Но такая уверенность, выраженная в книге, которая в целом точна и отмечена наблюдательностью автора, дает мне право ссылаться на «устойчивую местную традицию». Поскольку названный эпизод не входит в сферу моего детального исследования, то я предоставляю местным историкам глубже изучить это предание.

«Еще одного примера должно хватить, чтобы показать, насколько читатель может доверять умозаключениям мистера Томпсона, — продолжает мистер Кэннон. — Наткнувшись на записку, по-видимому, от сэра Джона Коупа из Брэмсхилла, мистер Томпсон пришел к выводу, что она, должно быть, имеет отношение к хэмпширским „черным“ в 1723 году». На этот раз мистер Кэннон наконец-то попал в яблочко. Он уличил меня и Государственный архив Великобритании в грубой ошибке. Ибо отрывок, написанный рукой сэра Джона Коупа и приведенный в книге на с. 221 (я оставил этот отрывок на месте в качестве наказания самому себе, но добавил предостерегающую сноску), действительно попал туда по ошибке и является, кстати, единственным неверно атрибутированным («сомнительным») источником, который я заметил в своей книге. Этот отрывок, написанный Коупом, помещен в собрании правительственных документов за 1723 год (SP 35.47(38)), а его автор должным образом указан в каталоге как «сэр Джон Коуп, член парламента от Банбери в парламенте Георга I». Так как сотрудники Государственного архива обычно не кладут документы не туда и не шифруют их неправильно (привязка недатированных писем обычно имеет какое-то отношение к их происхождению), то я и воспринял его как документ, принадлежащий к той категории, в которой он представлен, и изо всех сил старался интерпретировать его в контексте судебного процесса над хэмпширскими «черными», в котором сэр Джон Коуп из Брэмсхилла действительно был весьма активен (см. с. 151–153, 217 и SP 43.67 — протокол заседания лордов-судей 19 сентября 1723 года). Однако по ссылкам на шотландских юристов я должен был бы понять, что письмо на самом деле написано другим Джоном Коупом, главнокомандующим в Шотландии времен восстания якобитов 1745 года; доктор Розалинда Митчисон в частном разговоре высказала предположение, что упоминание о шести незаполненных бланках поручений, вероятно, относилось к сбору отрядов шотландских горцев. Так что мистер Кэннон имеет право насладиться моментом своего триумфа: «Идентифицировать не того человека и поместить письмо на 20 лет раньше, чем следует, — это несколько вольно, даже в интересах прогрессистской истории». Окрыленный победой, мистер Кэннон исполняет небольшой танец на этой могиле, однако сам же в нее и проваливается. «Это письмо адресовано сэру Джону Коупу, и, поскольку люди нечасто пишут письма самим себе, то здесь возникает некоторое затруднение». Ученость, остроумие и взвешенный подход ценителя к данным источника («здесь некоторое затруднение») сливаются воедино. Но, увы, письмо все-таки, бесспорно, написано сэром Джоном Коупом (хотя и не тем сэром Джоном), и мистер Кэннон допустил элементарный промах, приняв служебную запись в шапке документа за имя адресата письма. Он весьма напоминает дровосека, который отправляется, чтобы от души помахать топором, и гордо возвращается с парой сучков и собственной отрубленной рукой.

Не знаю, зачем я утруждаю себя таким подробным ответом профессору Кэннону. А может быть, и знаю. Он находит мое изложение «удручающе грубым», а я нахожу некоторые его суждения удручающе пресными. Он начинает свой обзор моей книги и «Рокового древа Альбиона» так: «История XVIII века была настолько насыщена парламентаризмом и аристократизмом, что попытка выяснить, что думали простые люди, не может не представлять интереса». Это очень широкий, даже просвещенный взгляд. Однако такие исследования, опирающиеся на весьма фрагментарные и сложные для понимания источники, сопряжены с чрезвычайными трудностями, и эти трудности не облегчает тот факт, что большинство ведущих исторических школ в наших университетах в последние десятилетия уделяют лишь самое незначительное внимание или содействие подобным разысканиям. Мистер Кэннон, как и многие его коллеги, хочет представить себя объективным ученым, а меня и моих коллег — пропагандистами определенной идеологии. Он не говорит об этом прямо, но из его рецензии следует, что я — низкопробный ремесленник от истории («сомнительные источники», «старые сплетни»), способный фабриковать и фальсифицировать фактические сведения, подгонять основания своих доводов под собственные прихоти и подчинять доказательства «интересам прогрессистской истории». Мистер Кэннон хочет не оспаривать и не исправлять мои концепции, а полностью дискредитировать их — отослать прочь из зала суда без рассмотрения.

Именно это, как мне кажется, и является реакцией не ученого, а идеолога. Моя книга пробуждает в нем не желание последовательно оспаривать аргументацию и объяснять события как-то по-другому, а просто жажду крови. Недавно, кстати, было решено, что лучший способ расправиться с Томпсоном — это не воспринимать его как историка, а вообще отрицать, что он историк: его работа является халтурой. Все исторические труды содержат ошибки, и даже сам профессор Пламб неверно датирует Черный акт и на несколько лет ошибается в сроках пребывания Уолпола рейнджером в Ричмонд Парке. Но если ошибки других людей простительны (как оно и есть на самом деле), то любая ошибка историка-«прогрессиста» рассматривается как заговор против науки. Я не страдаю паранойей по этому поводу, но я достаточно давно живу на свете и мог наблюдать, как репутации замечательных ученых — Р. Г. Тоуни, Барбары Хэммонд и Дж. Л. Хэммонда — были опорочены (а в некоторых кругах продолжают подвергаться поношению) именно вышеназванными способами, причем в удобных и хорошо оснащенных научных центрах, которые, со своей стороны, почти ничего не внесли в историю «обычных людей». Как раз с такого рода местом связаны поистине параноидальные нападки в недавней статье Дж. Кларка «Нэмиризм левых»[822] (J. C. D. Clark, «The Namierism of the Left», Cambridge Review, 22 October 1976), направленные на книги «Виги и охотники», «Роковое древо Альбиона» и труд Джона Брюэра «Партийная идеология и низовая политика в период восшествия на престол Георга III». В статье говорится: «В изучении Англии XVIII века вот-вот возобладает новый нэмиризм, но это нэмиризм левых марксистов». Я считаюсь «харизматическим лидером» этой школы, а доктора Брюэра, чья работа проводилась независимо и без моего ведома, представляют в роли ученика. Нас предупреждают, что этот «новый нэмиризм» может способствовать распространению «ортодоксальности настолько чудовищной, что она будет угрожать „ограничением свободного течения критики“» и это «исказит историографию Англии XVIII века в глазах целого поколения». Но ведь это очень странно, не правда ли? Выходят в свет три книги, независимо друг от друга, и в них разом проявляется угрожающая «ортодоксальность». Авторы этих книг, все трое, занимают одно и то же место в британской университетской системе: преподают в провинциальных университетах. Никто из нас не распоряжается финансовыми фондами, не определяет кадровую политику, не назначает никаких экспертиз, в то время как наши оппоненты продолжают занимать большинство командных высот в университетском мире и воспитывать новое поколение историков по своему образу и подобию. Я полагаю, что паранойю у них вызывает то, что мы самым неприличным образом, не проявляя должного смирения, продолжаем писать, вопреки решению о том, что нас не существует. Возможно, они хотели бы принять в научном сообществе какой-нибудь Черный акт, запрещающий читать наши работы.

Вот почему, наверное, я отвечаю профессору Кэннону. Если я не стану возражать оппонентам ни теперь, ни в дальнейшем, то, как случилось с Тоуни и четой Хэммонд, пойдут слухи, что работа была «разоблачена» таким-то и таким-то и что это халтура. Но я знаю, что эта книга, в которой, безусловно, есть ошибки, не является произведением халтурного ремесленничества: для этого мой труд был слишком долгим и кропотливым. Безусловно, рассуждения об истории, составляющие содержание девятой и десятой глав, гораздо более дискуссионны и полемичны, чем материал непосредственного анализа источников в первой — восьмой главах. Завершающие главы книги призывают к встречной полемике. Но проблемы, которые в них поднимаются, требуют дальнейшего разъяснения и осмысления: от них нельзя отмахнуться, уничтожив мою книгу. И я надеюсь, что профессор Кэннон и его коллеги продолжат свою разрушительную работу, как бы это меня ни раздражало. Предпочтительнее была бы справедливая критика и открытая полемика по реальным историческим вопросам, но даже несправедливая критика помогает держаться в тонусе и не дает науке погружаться в застой. По крайней мере это бесконечно лучше состояния интеллектуальной вялости или неудовлетворенности, которое существует в некоторых странах, что исповедуют ортодоксальность, ошибочно называемую «марксизмом», при которой все, кто хочет добиться признания, должны «впасть в состояние грубого покорного невежества, в неподвижную мертвую массу из „дерева, сена, соломы“, скованную, застывшую…». И на этой цитате из сомнительного источника[823] я остановлюсь.

Февраль 1977 года

Приложение 1. Черный акт

Anno nono Georgii I. c. 22.

Акт для более действенного наказания безнравственных и злонамеренных лиц, которые ходят вооруженными и замаскированными и причиняют ущерб и насилие особам и собственности подданных Его Величества, и для скорейшего привлечения преступников к суду.

I. Принимая во внимание, что некоторые злоумышляющие и нарушающие общественный порядок лица в последнее время объединились под именем Черных и вступили в тайные союзы для поддержки и помощи друг другу в похищении и истреблении оленей, ограблении кроличьих садков и прудов для разведения рыбы, вырубке деревьев на лесопосадках и для других незаконных действий, и во множестве, вооружившись шпагами, огнестрельным оружием и иными предназначенными для нападения орудиями, а некоторые из них с зачерненными лицами или в маскировочных одеяниях, противозаконно охотились в лесах, принадлежащих Его Величеству, и в парках некоторых подданных Его Величества, а также уничтожали, убивали и уносили прочь оленей, грабили кроличьи садки, реки и рыбные пруды и вырубали посадки деревьев; а также подстрекали некоторых из подданных Его Величества, обещаниями денег или других вознаграждений, присоединиться к ним и посылали письма под вымышленными именами нескольким лицам, требуя оленины и денег и угрожая жестокими насильственными действиями, если таковые их беззаконные требования будут отклонены или если им станут препятствовать или преследовать их за такие злодеяния; и уже причинили великий вред нескольким особам, которые либо отказались подчиниться таким требованиям, либо пытались привлечь их к ответственности, к великому ужасу мирных подданных Его Величества: ради предотвращения таковых злостных и противозаконных деяний да будет постановлено Его превосходнейшим Величеством королем, по совету и с согласия лордов духовных и светских и общин, заседающих в настоящем парламенте, и их властью, что если какое-либо лицо или лица, начиная с первого дня июня в лето Господа нашего тысяча семьсот двадцать третье и после этой даты, будучи вооружены шпагами, огнестрельным оружием или иными предназначенными для нападения орудиями, и с зачерненными лицами или иным образом замаскированные, появятся в каком-либо лесу, охотничьих угодьях, парке, загоне или на участке, обнесенном любой стеной, палисадом или иной оградой, в пределах которых обыкновенно содержатся или будут содержаться какие-либо олени, или в любом садке или месте, где содержатся или будут содержаться зайцы либо кролики, или на любой большой дороге, на неогороженной вересковой пустоши, общинном пустыре или возвышенности, или станут незаконно и умышленно преследовать, ранить, убивать, истреблять или красть благородных оленей и ланей, или беззаконно ограбят садок или место, где обычно содержатся кролики и зайцы, или беззаконно украдут и унесут любую рыбу из какой-либо реки или пруда; или если какое-либо лицо или лица, начиная с указанного первого дня июня и после него, станет незаконно и умышленно преследовать, ранить, убивать, истреблять или похищать благородных оленей и ланей, которые кормятся и содержатся в каких-либо местах любого из лесов и охотничьих угодий Его Величества, которые огорожены или будут огорожены палисадами, перекладинами и иными ограждениями, а также в любом парке, загоне или на огороженном участке, где обычно содержатся или будут содержаться олени; или незаконно и злоумышленно разрушит плотину или насыпь любого пруда для разведения рыбы, отчего рыба будет потеряна или уничтожена; или незаконно и злонамеренно убьет, покалечит или поранит любой скот, либо срубит и иным способом попортит любые деревья, высаженные в какой-либо аллее, растущие в саду, фруктовом саду или лесопосадке для украшения, как заградительные насаждения или для извлечения дохода; или подожжет какой-либо дом, амбар, или сторожку, или любой сарай, стог, сеновал, или скирду зерновых, соломы, сена, или кучу хвороста; или станет умышленно и преднамеренно стрелять в любого человека в любом жилище или в другом месте; либо умышленно пошлет письмо, не подписанное никаким именем или подписанное вымышленным именем, с требованием денег, оленины или иной ценности; или силой освободит какое-либо лицо, по закону находящееся под стражей у любого должностного лица или другого лица за любое из упомянутых выше преступлений; или если какое-либо лицо или лица, подарком или обещанием денег и иного вознаграждения, склонит любого из подданных Его Величества присоединиться к нему или к ним в каком-либо из таких противозаконных действий; то каждое лицо, совершающее такое правонарушение, будучи осуждено по закону, будет признано виновным в преступлении и предано смерти, как в случаях тяжких преступлений, без права на привилегию духовенства.

На полях:

Лица замаскированные и вооруженные, появляющиеся в лесах и т. д., и убивающие оленей и т. д., признаются уголовными преступниками.

Посылка писем без подписи и т. д., и с требованием денег и т. д., — преступление.

II. Принимая во внимание, что, невзирая на ныне действующие законы против упомянутых выше незаконных деяний и на королевскую декларацию Его Величества от второго дня февраля, изданную в лето Господа нашего тысяча семьсот двадцать второе, извещающую о том же, многие нечестивые и склонные ко злу лица, открыто бросая вызов, совершили несколько из вышеупомянутых преступлений, что вызвало великое нарушение общественного спокойствия и нанесло ущерб многим добропорядочным подданным Его Величества; настоящим постановляется вышеуказанной властью, что все и каждое лицо и лица, после второго дня февраля лета Господа нашего тысяча семьсот двадцать второго совершившие одно из вышеназванных преступлений или признанные виновными, если он, она или они не сдадутся до двадцать четвертого дня июля в лето Господа нашего тысяча семьсот двадцать третье одному из судей Суда королевской скамьи Его Величества или одному из мировых судей Его Величества в том графстве, где он, она или они совершили такое преступление или преступления, и не сделают добровольно полного признания в нем такому судье и не раскроют под присягой его, ее или их сообщников в каком-либо из названных преступлений, дав правдивый отчет об их именах, занятиях и местах проживания и, насколько ему, ей или им известно, открыв, где они могут быть найдены, дабы предстать перед правосудием, то, будучи законно за это осуждены, будут признаны виновными в преступлении и преданы смерти, как в случаях тяжких преступлений, без привилегии духовенства.

На полях:

Срок, когда сдаваться таким лицам, и т. д.

III. Тем не менее в том случае, если все и каждое лицо или лица, которые виновны в каком-либо из преступлений, названных выше, и не находятся под законным арестом за такое преступление в указанный первый день июня, и если он, она или они сдадутся в названный двадцать четвертый день июля или до него, как указано выше, и сделают такое признание и разоблачение, как указано выше, то будут в силу этого акта прощены, оправданы и освобождены от ответственности за совершенные им, ею или ими преступления, признанные, как указано выше, несмотря на любые положения настоящего документа, утверждающие обратное.

На полях:

Кому полагается помилование.

IV. Ради простейшего и скорейшего привлечения нарушителей настоящего акта к ответственности вышеуказанной властью также постановляется, что, если какому-либо лицу или лицам будет предъявлено обвинение в совершении любого из названных выше правонарушений, перед любыми двумя мировыми судьями Его Величества в том графстве, где совершено или совершится такое преступление или преступления, на основании заявления об обвинении от одного или более заслуживающих доверия лиц, подписанного им или ими под присягой, то те судьи, которым такое заявление будет подано, как указано выше, должны незамедлительно заверить его своей рукой и печатью и представить это заявление одному из главных государственных секретарей Его Величества, его наследников или преемников, который настоящим обязывается предъявить оное, как только это будет удобно, Его Величеству, его наследникам или преемникам, в его или их Тайный совет, после чего Его Величеством, его наследниками или преемниками будет или может быть отдано законное распоряжение вышеназванному его или их Тайному совету, требуя и приказывая этим распоряжением, чтобы такой правонарушитель или правонарушители сдались в течение сорока дней любому из судей Суда королевской скамьи Его Величества или любому из мировых судей Его Величества, с тем чтобы он или они могли предстать для ответа за правонарушение или правонарушения, в совершении которых он или они будут обвинены, как надлежит по закону; каковое распоряжение должно быть напечатано и обнародовано в ближайшем выпуске «Ландон газетт» и немедленно передано шерифу графства, где совершено преступление, и в течение шести дней после его получения должно быть оглашено им или его должностными лицами между десятью часами утра и двумя часами пополудни в соответствующие рыночные дни на рыночных площадях двух рыночных городов в том же графстве, недалеко от места, где совершено это преступление; и точная копия такого приказа должна быть вывешена в каком-либо общественном месте в таких рыночных городах; в случае же, если такой преступник или преступники не сдастся или не сдадутся в соответствии с этим распоряжением Его Величества, его наследников или преемников, вынесенным в совете, как указано выше, то он или они, презрев это распоряжение или отказавшись сдаться, как указано выше, начиная с дня, назначенного для его или их сдачи, как сказано выше, будут осуждены, сочтены и признаны виновными в совершении преступления и приговорены к смертной казни, как в случае с лицом, осужденным по приговору суда за преступление, без привилегии духовенства; и будет правомочным со стороны Суда королевской скамьи, или суда, назначенного для заслушания и решения этого дела, или рассмотрения, или пересмотра дела заключенных, уже содержащихся в тюрьме в ожидании суда над ними, в том графстве, где, согласно заявлению под присягой, было совершено преступление, предъявить им такой приказ в совете, скрепленный печатью указанного совета, о приведении в исполнение приговора в отношении такого преступника и преступников таким образом, как если бы они были осуждены и привлечены к ответственности в указанном Суде королевской скамьи, или перед судом, назначенным для решения этого дела, или перед общим рассмотрением дел заключенных, уже содержащихся в тюрьме, соответственно.

На полях:

Судьи должны представить заявления об обвинении одному из государственных секретарей.

Кто должен подать их королю и совету, кто может издать приказ о сдаче преступников.

Лица, не сдавшиеся в соответствии с таким приказом, считаются осужденными, и т. д.

V. И постановляется вышеуказанной властью, что все и каждое лицо и лица, которые по истечении срока, назначенного, как указано выше, для выдачи любого лица или лиц, с подтвержденным под присягой обвинением в каких-либо из вышеуказанных преступлений, станут скрывать, содействовать, поощрять или пособничать таким лицам, зная, что ему или им было предъявлено такое обвинение, как указано выше, будут осуждены по закону, признаны виновными в преступлении и подвергнуты смертной казни, как в случаях преступлений, без привилегии духовенства.

На полях:

Их пособники считаются уголовными преступниками.

VI. При этом настоящим объявляется и постановляется, что никакие положения настоящего Акта не должны истолковываться как препятствующие любому судье, мировому судье, магистрату, должностному лицу и слуге правосудия в аресте, задержании и взятии под стражу правонарушителя или правонарушителей, на которых будет подано такое заявление об обвинении и для требования чьей выдачи советом будет отдан такой приказ, как указано выше, как обычно положено по закону; и в случае, если правонарушитель или правонарушители, на которого/которых поступило такое заявление, а советом издан приказ, требующий их сдачи, как указано выше, будет или будут задержан(ы) и взят(ы) под стражу для привлечения к ответственности, прежде чем истечет время, в течение которого он или они должны будут сдаться согласно такому распоряжению совета, как указано выше, то в этом случае не будет предпринято никакого дальнейшего разбирательства по распоряжению совета против него или них, взятых под стражу, как сказано выше; но он или они должны предстать перед судом в установленном законом порядке, несмотря на любые положения в настоящем Акте, утверждающие обратное.

На полях:

Преступники, задержанные в пределах срока, назначенного приказом совета, подлежат суду в законном порядке.

VII. Также вышеуказанной властью постановляется, что, начиная с первого дня июня тысяча семьсот двадцать третьего года и после этой даты, жители каждого округа в пределах той части королевства Великобритании, которая называется Англия, должны выплатить полную компенсацию и возмещение всем и каждой особе и особам, их распорядителям и управляющим за ущерб, которые те понесут или претерпят из‑за убийства или нанесения увечий любому крупному рогатому скоту, вырубки или уничтожения любых деревьев или поджога любого дома, амбара или надворной постройки, сарая, хлева, стога или скирды зерновых, сена, соломы или кучи хвороста, которые будут совершены любым правонарушителем или правонарушителями в нарушение этого закона; и что каждое лицо и лица, которые понесут ущерб в результате любого из упомянутых здесь правонарушений, должны быть вправе и настоящим получают право предъявить иск о взыскании и возмещении упомянутого его или их ущерба, причем сумма, подлежащая возмещению, не будет превышать сумму в двести фунтов стерлингов, против жителей указанного округа, которые настоящим законом обязываются возместить весь или какую-то часть этого ущерба; и что если такая особа или особы получат возмещение по суду и предъявят иск о взыскании против любого из таких жителей, то на всех остальных жителей округа, которые в соответствии с настоящим законом будут привлечены к ответственности за весь или за какую-либо часть указанного ущерба, будет соразмерно и пропорционально возложена соответствующая выплата, ради и в целях равного взноса для освобождения от уплаты того жителя, в отношении которого должно быть произведено такое взыскание; каковая выплата должна быть наложена и собрана такими путями и средствами, а также таким образом и в такой форме, которые предписаны и назначены для взимания и взыскания ущерба с жителей округов по делам о грабежах в соответствии с законом, именуемым «Акт о призыве к розыску и аресту беглого преступника», составленным на двадцать седьмом году правления королевы Елизаветы.

На полях:

Округ несет ответственность за ущерб, причиненный калечением скота и т. д. 27 Eliz. c.13.

VIII. Однако при этом ни одна особа или особы не сможет получить возмещение какого-либо ущерба в силу настоящего закона, если только она или они, лично или их служащие, в течение двух дней после причинения ему или им упомянутого ущерба или увечья любым таким правонарушителем или правонарушителями, как было указано выше, не уведомят о том, что совершено такое правонарушение, кого-либо из жителей любого города, деревни или селения, расположенных вблизи места, где было совершено любое подобное деяние, и [эта особа или особы] должны в течение четырех дней после такого заявления представить свои показания под присягой или показания под присягой его, ее или их слуги или слуг, которые следят за его или их домами, хозяйственными постройками, зерном, сеном, соломой и хворостом, любому из мировых судей графства, либерти[824] или подразделения, где совершится такой факт, проживающему в пределах указанного округа, где произошло указанное правонарушение, или близко к нему, где он или они знают лицо или лиц, совершивших такое деяние, или кого-то из них; и если после судебного расследования будет признано, что он или они действительно знают лицо или лиц, совершивших указанное правонарушение, или любого из них, то он или они, признавшись в этом, будут обязаны под залогом, данным при соответствующем поручительстве, преследовать такого преступника или преступников путем предъявления обвинения или иным образом, в соответствии с законами этой страны.

На полях:

Пострадавшие должны уведомить об этом в течение двух дней после совершения правонарушения и быть допрошены в течение четырех дней после уведомления по поводу их осведомленности о правонарушителях.

IX. Также постановляется вышеупомянутыми властями, что в случае если совершится какое-либо нарушение настоящего закона и любой из упомянутых правонарушителей будет задержан и законно осужден за правонарушение в течение шести месяцев после совершения этого деяния, то никакой округ, и никто из его жителей, никоим образом не подлежит и не обязан выплачивать какую-либо компенсацию потерпевшей стороне за понесенный ею ущерб; несмотря на любые положения в настоящем акте, утверждающие обратное.

На полях:

Округ не несет ответственности, если нарушитель будет осужден в течение шести месяцев, и т. д.

X. Предусматривается также, что ни одно лицо, понесшее какой-либо ущерб по причине любого нарушения, совершенного любым преступником против настоящего закона, не будет настоящим уполномочено подать в суд или возбудить какие-либо действия против жителей любого округа, где будет совершено такое правонарушение, если сторона или стороны, понесшие такой ущерб, не возбудят его или их иск или дело в течение одного года после совершения такого правонарушения.

На полях:

Иск должен быть возбужден в течение года.

XI. И для наилучшего и более эффективного выявления вышеупомянутых правонарушителей и привлечения их к ответственности вышеупомянутыми властями постановляется, что любой мировой судья должен и может законно выдать ордер любому констеблю, выборному старшине десяти семейств, несущих совместную ответственность перед законом, или другому блюстителю порядка, тем самым уполномочивая такого констебля, выборного старшину или другого блюстителя порядка входить в любой дом с целью поиска оленины, украденной или незаконно взятой, вопреки нескольким статутам против похитителей оленей, таким же образом, как по законам этого королевства мировой судья может выдать ордер на розыск украденного имущества.

На полях:

Судьи могут издавать ордера на розыск украденной оленины.

XII. Также постановляется вышеназванными властями, что если какое-либо лицо или лица задержат или добьются признания вины любого из вышеупомянутых правонарушителей и будут убиты или ранены так, что лишатся глаза или владения какой-либо конечностью при аресте или при попытке задержать и обезвредить любого из вышеупомянутых правонарушителей, при наличии доказательств этого, представленных (на общих квартальных сессиях мирового суда графства, либерти, подразделения или места, где совершено или будет совершено преступление, или убита эта сторона, или получена такая рана) тем лицом или лицами, которые задержали и привели к осуждению указанного преступника, или лицом или лицами, получившими такое ранение, или душеприказчиками убитой стороны, то судьи указанных заседаний должны выдать свидетельство об этом такому лицу или лицам, получившим указанное ранение, или душеприказчикам лица или лиц, таким образом убитых, по которому ему или им будет положено получить от шерифа указанного графства сумму в пятьдесят фунтов, которая будет выделена указанному шерифу при представлении его счетов в казначейство; каковую сумму в пятьдесят фунтов указанный шериф настоящим обязан выплатить в течение тридцати дней с того дня, когда указанное свидетельство будет выписано и предъявлено ему, под угрозой уплаты штрафа в размере десяти фунтов указанному лицу или лицам, которым выдано свидетельство, о каковой сумме в десять фунтов, а также об указанной сумме в пятьдесят фунтов такое лицо настоящим уполномочивается возбудить иск против такого шерифа как о деньгах, выделенных в его или их пользование.

На полях:

Лицам, убитым или раненым при задержании преступников, полагается возмещение.

XIII. Поскольку короткий срок, которым ограничено время для возбуждения уголовных дел за нарушения закона, принятого в третий и четвертый годы правления Их покойных Величеств короля Вильгельма и королевы Марии, именуемого «Акт о более эффективном выявлении и наказании похитителей оленей», служил большим поощрением для правонарушителей, то вышеупомянутыми властями постановляется, что всякое преследование за любое нарушение указанного закона должно или может быть начато в течение трех лет с момента совершения правонарушения, но не после этого срока.

На полях:

Преследования могут быть начаты в течение трех лет после совершения преступления.

XIV. Также, ради лучшего и более беспристрастного рассмотрения любого обвинения или заявления, по которым будет возбуждено уголовное преследование за любое из преступлений, совершенных в нарушение настоящего закона, вышеупомянутыми властями постановляется, что каждое преступление, которое будет совершено в нарушение настоящего закона, должно и может быть расследовано, изучено, рассмотрено в суде и по нему вынесено решение в любом графстве в пределах той части королевства Великобритания, что именуется Англией, таким образом и в такой форме, как если бы этот факт был совершен в нем; при этом никакое лишение прав по приговору к смертной казни за преступление, признанное тяжким в силу настоящего закона, не приведет ни к какой конфискации имущества, ни к потере приданого, к конфискации земель и недвижимости, а также движимого имущества.

На полях:

Такие преступления могут расследоваться в любом графстве.

Лишение прав не должно приводить к конфискации имущества и т. д.

XV. Вышеупомянутыми властями также постановляется, что этот акт должен публично зачитываться на каждой квартальной судебной сессии и в каждый присутственный день суда.

На полях:

Где должен быть зачитан настоящий закон.

XVI. Вышеупомянутыми властями также постановляется, что этот закон будет оставаться в силе с первого дня июня тысяча семьсот двадцать третьего года в течение трех лет, а затем до окончания следующей сессии парламента и не долее.

На полях:

В дальнейшем продлен актом 24. Geo. 2. c. 57.

XVII. Вышеупомянутыми властями также постановляется, что если мясо или шкура любого оленя будут обнаружены хранящимися у какого-либо лица или лиц и выяснится, что такое лицо или лица купили эту оленину или шкуру у кого-либо, кто может быть справедливо заподозрен в незаконном приобретении оных, и не называют сторону, у которой это приобретено, или не показывают под присягой имя и место жительство такой стороны, то тогда лицо или лица, купившие оное, будут обвинены в этом преступлении любым судьей или судьями или мировыми судьями и будут подлежать наказаниям, налагаемым за убийство оленя в соответствии со статутом, принятым на третьем и четвертом годах правления Их покойных Величеств короля Вильгельма и королевы Марии, именуемым «Акт о более эффективном выявлении и наказании похитителей оленей».

На полях:

3&4 W.&M. c.10

Приложение 2. Александр Поуп и «черные» браконьеры

I

В литературном приложении к «Таймс» за август и сентябрь 1973 года профессор Пэт Роджерс и я представили очерки наших независимых друг от друга открытий того обстоятельства, что Чарльз Рэкетт, муж сестры поэта, был обвинен в том, что он беркширский «черный» браконьер[825]. Хотя мы по-разному интерпретировали имеющиеся сведения, между нами практически нет разногласий относительно того скудного набора фактов, из которых состоят эти доказательства. Возможно, будет полезно перечислить факты еще раз.

Во-первых, имеется выдержка из показаний Томаса Сойера, помощника лесника Суинли Уок в Виндзорском лесу, датированная 27 октября 1722 года, которая озаглавлена «Отчет об убийстве и разделке оленей Майклом Рэкеттом»[826]. Речь шла здесь о трех случаях (25 июня, 30 июня и 1 июля 1722 года), когда сторож видел троих мужчин, охотившихся на оленей; в третий раз Сойер наблюдал, как они убили теленка, последовал за ними обратно в Холл Гроув близ Бэгшота (дом Рэкеттов) и застал там Майкла Рэкетта и двоих слуг, Джеймса Годдарда (или Госдена) и Дэниела Легга, занятых разделкой туши. Сойер сказал, что ему нужно поговорить с отцом Майкла, Чарльзом, и тот «умолял свидетеля оставить это без внимания, предложив ему гинею». Ниже этой выдержки приведен список одиннадцати «черных» из Беркшира, которые, все до единого, попали в очень серьезные неприятности в мае 1723 года. Список составлен другой рукой и, вероятно, относится к более поздней дате, когда сведения о них стали доступны. Список включает в себя Рэкетта-старшего, Майкла Рэкетта и обоих слуг. Рядом с именем Майкла написано «отсутствует».

Эта выдержка — единственное подробное свидетельство о рассматриваемом деле, сохранившееся в официальных документах. Есть также последующее краткое ее изложение, в числе других записей о похитителях оленей, где круг обвиняемых расширяется: «Мистера Рэкетта, его сына и его слуг, лошадей и собак часто видели охотящимися и злостно уничтожающими оленей в Виндзорском лесу…»[827] Свидетелями здесь выступали Сойер и (по поводу еще одного случая) Уильям Клементс, обвиненный в «черном» браконьерстве и перешедший на сторону обвинения.

Есть еще одно или два мимолетных упоминания о Рэкеттах. Самое интересное содержится в «Списке Черных, составленном капитаном Бреретоном», от 15 мая 1723 года. На обороте поспешно набросано несколько замечаний — вероятно, рукой Делафэя — о других обвиняемых и о свидетелях обвинения[828]. Эти заметки трудно расшифровать; в моем прочтении, слово «якобиты» стоит не перед всем списком, а нацарапано рядом с первым именем: «Мистер Рэггет из имения Холл Гроув близ Бэгшота стоимостью 20 000 фунтов стерлингов и его сын Майкл, его двое слуг, лошади и собаки». Следующий человек в списке, Джеймс Барлоу, владелец постоялого двора, также обвиняется в том, что он якобит, а против двух других в списке из девяти имен написано: «Подозрение в государственной измене». Клементс, ставший свидетелем обвинения, входит в число этих девятерых.

Ордер на арест Рэкетта, его сына Майкла и двух их слуг датирован 18 мая[829]. Чарльза Рэкетта и обоих слуг 19–20 мая задержал с помощью солдат Бэптист Нанн[830]. 21 мая Годдард и Легг, слуги, были заключены под стражу, а Чарльза Рэкетта, по-видимому, не арестовали, а обязали явиться в Суд королевской скамьи 25 мая[831]. Его отпустили под залог в размере 500 фунтов стерлингов, а поручительства в размере 250 фунтов каждое предоставили Ричард Поттенджер и полковник Джеймс Батлер[832].

Кроме этого мы знаем немного. Самые серьезные свидетельства в рассматриваемом деле, по-видимому, касаются Майкла, сына Рэкетта, а не самого Чарльза. Если отца подозревали в якобитстве и считали, что он прочесывал лес в поисках дичи, то Сойер мог лишь доказать, что Чарльз предлагал откупиться от него гинеей (процедура, хорошо известная в лесу). Другому свидетелю, Клементсу, самому грозило обвинение, и его показания не имели должного веса. Но у Майкла были серьезные неприятности. Я думаю, что, исходя из записи «отсутствует» рядом с его именем в одном списке и из того факта, что, хотя был выдан ордер государственного секретаря на арест Майкла, он не значится ни в одном из списков арестованных, можно с уверенностью предположить, что он, как и многие другие обвиняемые, пустился в бега.

Теперь мы вступаем на почву предположений. Большинство других задержанных, освобожденных под залог примерно в то же время, по-прежнему находились под активным преследованием. У Барлоу, трактирщика-якобита, освобожденного под залог в тот же день, что и Рэкетт, и с такими же высокими поручительствами (500 фунтов стерлингов залога и два поручительства по 250 фунтов), обвинения все еще висели над головой в 1729 году[833]. Итак, Чарльза Рэкетта собирались привлечь к суду 25 мая — или, возможно, пригрозили, что сделают это в отсутствие его сына.

Но похоже, что судебного разбирательства не последовало. Доказательства тому в основном от противного. Крейчрод, солиситор Казначейства, подготовил для каждого судебного процесса мотивировку решений по делам, находящимся в официальном рассмотрении. Такой документ датирован 14 июня 1723 года[834] и содержит перечисление имен нескольких обвиненных «черных» — некоторые из них в бегах, — но в нем не упоминается ни один из Рэкеттов. И в дальнейших мотивировках в течение следующих двух или трех лет они не фигурируют. Поэтому может показаться, что 25 мая Чарльзу Рэкетту серьезно угрожало судебное преследование, но к 14 июня он каким-то образом выпутался.

Мы также могли бы предположить, что он избежал судебного преследования благодаря настойчивым обращениям своего шурина[835]. Даже в задавленной цензурой прессе того времени можно уловить, что повсюду ходили слухи о Рэкетте и Поупе. Так, в «Ландон джорнал» за 25 мая явно перепутали отца и сына: отметив, что некоторые из обвиняемых «черных» избежали ареста, здесь добавили, что «среди них один мистер Р. — джентльмен с хорошим состоянием; нам говорят, что он зять знаменитого мистера П.». Та же путаница, возможно, скрывается за отчетом в «Эпплбиз ориджинал уикли джорнал» (также за 25 мая): среди тех, кого арестовали как «черных», некоторые имели «солидное состояние; и… один, сидящий теперь в Ньюгейте, принадлежит, вне всякого сомнения, к весьма почтенному семейству в Беркшире и является законным наследником крупного состояния; к людям, обладающим властью, поступает множество ходатайств за него»[836].

Если Поуп подавал это «множество ходатайств», то было бы интересно узнать, какой канал влияния он избрал. За юридической помощью он, скорее всего, обратился бы к своему другу Уильяму Фортескью. Но требовалось более могущественное влияние. Habeas corpus был в то время приостановлен, и действия против «черных» браконьеров осуществлялись непосредственно по распоряжению министров: Таунсенда, пока он не отбыл с королем в Ганновер в конце мая, а затем, и весьма энергично, — Уолпола. Поуп был еще не в тех отношениях с Уолполом, чтобы с ним обедать (это пришло через несколько лет). Но он мог заручиться помощью виконта Харкорта, с которым в то время был в дружеских отношениях и который был одним из лордов-судей регентского совета в отсутствие короля. 21 июня Поуп написал Харкорту: «Вы оказали мне много услуг, и неоценимых, и мне есть за что вас благодарить»[837].

В любом случае похоже, что Чарльз Рэкетт вернулся в Холл Гроув в июле 1723 года. 13 июля Поуп писал ему: «Дорогой брат, каждый прошедший день у нас было намерение повидаться с тобой и моей сестрой в Холгроуве». Миссис Поуп, которой исполнился восемьдесят один год, также желала совершить это путешествие, но ее слабое здоровье и «чрезмерно засушливая погода» задерживали поездку. «Если кто-нибудь из вас сможет приехать сюда, мы надеемся увидеть вас, и очень этого желаем. Пожалуйста, будьте уверены в нашей искренней любви и готовности к услугам»[838].

Но это не окончательное доказательство, и следует упомянуть другие возможности. Во-первых, дело против Рэкетта могло быть возбуждено не со стороны солиситора Казначейства, а — как и против других правонарушителей — со стороны представителей лесного ведомства в суде ассизов. В этом случае дело вполне могло быть отложено (как и другие) до весны или лета 1724 года, и возможно, что его протоколы были утеряны вместе с другими документами о «черных»[839]. Во-вторых, Рэкетт мог не явиться в суд невзирая на залог, или ему могли посоветовать (может быть, Поуп?) покинуть страну. Это могло бы объяснить упоминание в письме Поупа Майклу Рэкетту несколько лет спустя «о суммах денег и о ценных бумагах», которые его отец «увез с собой, перед тем как умер»[840]. Я считаю такую возможность маловероятной, хотя приведенное упоминание все равно требует разъяснения. В-третьих, угроза судебного преследования могла и дальше висеть над его головой еще год-другой или более неопределенное время.

Именно эта третья возможность кажется наиболее вероятной. Хотя оба Рэкетта исчезают из документов, имя хотя бы одного из его слуг, Дэниела Легга, не исчезло. Запись о расходах Бэптиста Нанна за 11 июня 1723 года гласит: «В присутствии мистера Хейза с человеком мистера Рэкетта по обвинению в убийстве оленя в лесу, потрачено 0 [фунтов] 4 [шиллинга] 6 [пенсов]»[841]. Это говорит о том, что один из двоих слуг (возможно, Джеймс Годдард, или Госден) был в упрощенном порядке признан виновным беркширским магистратом. (Его наказание, скорее всего, не было строгим, так как судья Хейс не был энтузиастом лесного права, и в октябре Уолпол написал непосредственно ему, упрекая его за «слабое преследование» «черных» браконьеров[842].) Но дело против другого слуги Рэкетта на этом не закончилось. Судебные документы за 1724 год включают в себя обязательства явки в суд пятерых правонарушителей, которым предписывалось выступить свидетелями против других «черных», считавшихся, надо полагать, еще более тяжкими преступниками. Томас Хэмблдон и Джеймс Стедман были обязаны выступить в качестве свидетелей против беглеца Уильяма Шортера «и других». Уильям Терри должен был выступить против Джона Пламбриджа (еще одного беглого «черного»), а Джеймс Барнетт против Чарльза Симмондса (также беглого, возможно, из благородного сословия)[843]. Первым же из этих свидетелей был Уильям Клементс из «Уинсума» (то есть Уиндлшэма) в Суррее, земледелец (agricola), обязанный дать показания против «Дэниела Легга и других по поводу некоторых мелких преступлений, ими совершенных». Данное обязательство явки в суд составил помощник секретаря Чарльз Делафэй 16 августа 1723 года; залог в 200 фунтов дополняли два поручительства по 50 фунтов каждое, одно из которых предоставил несгибаемый Бэптист Нанн[844]. Кажется, эти обязательства снова были получены в феврале 1724 года, когда свидетелей обвинения обязали предстать на следующих ассизах в Беркшире[845]. Но обязательства надежно хранились в руках центральных властей: у Делафэя или у солиситора Казначейства, секретарь которого переслал их в распоряжение секретаря Беркширских ассизов только в середине июля 1724 года[846].

Таким образом, с человеком Рэкетта обращались так же, как с Уильямом Шортером, «королем» беркширских «черных» браконьеров: по меньшей мере пятнадцать месяцев над ним висело очень серьезное обвинение. В формуле «Дэниел Легг и другие» трудно не прочитать имена Чарльза и Майкла Рэкеттов; а эту процедуру контролировал Уолпол, с его обычным вниманием к деталям, через посредство Делафэя, Бэптиста Нанна и солиситора Казначейства. Если Дэниел Легг так и не предстал перед судом, то, возможно, это произошло потому, что Уолпол счел более целесообразным держать его в запасе.

Но где же во всем этом дело против юного Майкла? Другие беглые «черные» через пару лет попадают в списки Крейчрода с отметкой, что против них будет возбуждено уголовное дело о признании вне закона. Затруднение в том, что имени Майкла среди них нет. Судя по всему, он прожил за границей следующие шестнадцать с лишним лет и задал специалистам по Поупу, как и ученому издателю переписки Поупа, несколько загадок. Обычно предполагают, что он жил за границей, скрываясь от долгов.

Мы можем отчасти реконструировать положение, в котором он находился, по двум письмам его дяди: первое — неназванному герцогу за 2 сентября 1731 года, второе — подробное деловое письмо от 22 января 1739-го[847]. Первое касается предполагаемой аренды дома в Холл Гроув. Чарльз Рэкетт умер в 1728 году, но кажется вероятным, что Рэкетты покинули свой дом в Холл Гроув за два или три года до этой даты[848]. Из первого письма явствует, что Поуп пытался помочь своей единокровной сестре (миссис Рэкетт) сдать дом в аренду какому-то герцогу, а землю — фермеру. Трудности возникли из‑за того, что поместье Рэкеттов фактически принадлежало ее сыну Майклу и, возможно, также было закреплено без права отчуждения за его двумя младшими братьями. Поуп объясняет адресату, что составление надлежащего документа аренды займет какое-то время, поскольку его племянник Майкл находится за границей; он оставил свою мать «вести все его дела» на «много лет», действуя от его имени по доверенности. Майкл в долгу перед своей матерью «за вдовью часть наследства и дополнительную сумму денег», но Поуп спешит добавить, что по этой причине его племянник действует «со всей максимальной уступчивостью и мягкостью к ней…». Ясно, что длительное отсутствие Майкла и сопутствующие юридические осложнения отпугивают потенциальных арендаторов как от дома, так и от земли.

Письмо Поупа к племяннику, написанное более семи лет спустя, продолжает историю Холл Гроув. Владения Рэкеттов сильно пострадали из‑за «закладных, судебных исков и небрежности вашего отца, а также из‑за тех сумм денег и ценных бумаг, которые он увез с собой, перед тем как умер». Хотя Майкл пытался оформить акт о передаче Холл Гроув матери, «здешние законы против папистов делают это невыполнимым». «Судебные исполнители по завещанию добились вашего признания вне закона», вследствие чего, «как только умрет моя сестра[849], они неизбежно вступят в права наследства и будут получать арендную плату вместо вас, пока не будут выплачены все долги». Этот долг «сейчас составляет около 800 фунтов стерлингов основной суммы и процентов». Поуп советует племяннику продать права на наследство протестанту, «и такая продажа будет правомерной, несмотря на законы против папистов и несмотря на ваше объявление вне закона». Из вырученных от продажи денег Майкл сможет получить 150 фунтов стерлингов, необходимые «для вашей нынешней цели покупки чина в армии», и некую сумму сверх того, чтобы пустить ее в дело в Англии «или, иначе, во Франции».

Существуют известные трудности в понимании этих документов, которые одновременно затрагивают юридические аспекты майоратного наследования, долга, объявления вне закона и «здешних законов против папистов». Процесс объявления беглеца вне закона мог быть связан с противоправным нарушением границ чужого владения с применением оружия (предполагаемое преступление Майкла в 1723 году), а объявление вне закона за мелкое правонарушение могло повлечь за собой конфискацию личного движимого имущества. (Однако такая конфискация не могла осуществиться, пока имение оставалось в совместном владении с миссис Рэкетт.) С другой стороны, у Майкла, по-видимому, был долг в размере около 800 фунтов (вероятно, доставшийся ему от обедневшего имения), из‑за которого и мог возникнуть процесс объявления его вне закона. Теоретически такой процесс не был правомочным, если должник находился за пределами страны; в случае начала такого процесса его могли отменить судебным приказом об ошибке, причем расходы понес бы истец[850]. Я не могу найти объяснения, которое точно отвечало бы всем обстоятельствам. Упоминания в письмах Поупа об объявлении вне закона могли иметь два разных значения: (а) Майкл уже был вне закона, поскольку скрывался от правосудия, и (б) кредиторы начали процесс объявления его вне закона из‑за долгов. Покупка же офицерского чина «в армии» не обязательно указывала на британскую армию. Может быть, Майкл, как и другие эмигранты-якобиты, поступил на службу во французскую армию.

Впрочем, некоторые факты о деле Рэкетта кажутся понятными. Во-первых, семейные финансы постигла какая-то катастрофа, которую, вероятно, можно отнести к 1723 году. Чарльз Рэкетт, уже пострадавший от дополнительного карательного налога, которым Уолпол обложил католиков в этом году, принял меры, чтобы обеспечить будущее своей жены, назначив ей ежегодную выплату, гарантированную ссудой леди Каррингтон (или инвестицией) в размере 1100 фунтов стерлингов под пять процентов[851]. Выплата этих процентов (55 фунтов в год) началась в октябре 1723 года. Через десять лет от 20 000 фунтов стерлингов, которыми, вероятно, располагала семья, осталась эта рента, непригодный к сдаче в аренду Холл Гроув и куча долгов и претензий. Во-вторых, Майкл Рэкетт явно старался держаться подальше от Англии и не мог даже ненадолго приехать в страну, в то время как его присутствие могло бы разрешить запутанные юридические проблемы, которые, по совету Поупа, он оставил на волю матери.

На данном этапе нам следует тщательнее разобраться, кем именно были Рэкетты, в какой степени родства они состояли с поэтом и какие претензии они могли иметь к нему. По первому пункту мало что известно. Отец поэта был женат дважды, и Магдалина (вышедшая замуж за Чарльза Рэкетта) родилась от первой жены, а Александр — от второй. Единокровная сестра Поупа, по-видимому, была старше на девять лет или чуть больше. Человеку XX века, который легко смотрит на родственные обязательства, нетрудно предположить, что их отношения не были тесными и постоянными. Но это ошибка. Родственные взаимосвязи и обязанности в XVIII веке, как правило, были гораздо более прочными и важными, чем в наше время. И к этому следует добавить некоторые серьезные семейные, культурные и экономические обстоятельства. Мать Поупа с детства растила Магдалину, и из сохранившихся фрагментов переписки ясно, что она проявляла пристальный интерес к семье Рэкеттов и посещала (или намеревалась посетить) Холл Гроув, когда ей было уже за восемьдесят; дети Магдалины — единственные внуки, которые были или могли появиться у миссис Поуп. Сам Поуп и его сестра провели вместе несколько своих детских лет в доме в Беркшире (в Бинфилде), и с обеих сторон не было других выживших братьев и сестер. Рэкетты были единственными близкими родственниками Поупа, и характер их отношений выражен в письме, датированном уже январем 1740 года, когда Поуп, пытавшийся поправить свое здоровье на водах в Бате, собирался срочно вернуться в Лондон, мотивируя это «необходимостью немедленно помочь моему ближайшему родственнику». Майклу все еще были нужны 150 фунтов, чтобы приобрести офицерский чин — «прекрасная возможность значительно облегчить свое положение», — и деньги понадобились в течение двух недель. Поуп предложил занять деньги у Фортескью. Он жалел, что не может остаться в Бате, «но я не могу отказать сыну моей сестры в этом случае»[852].

Словом, Рэкетты были «ближайшими родственниками» Поупа, и так он к ним и относился. При этом семейные связи вполне могли быть еще крепче. Мало что известно об отце Поупа, но кажется вероятным, что он был «приставлен к купцу во Фландрии», сколотил «умеренное состояние», возможно, занимаясь «голландской оптовой торговлей», и удалился в Виндзорский лес через некоторое время после революции 1688 года[853]. Дом, в котором поселилась семья Поуп, — Уайтхилл Хаус в Бинфилде — был сначала куплен в 1695 году Чарльзом Рэкеттом из Хэммерсмита, а тот продал его отцу Поупа (за ту же цену) в 1698‑м[854]. Возможно, именно в это время Рэкетт переехал в Холл Гроув[855], и двое мужчин уже явно были знакомы. Более того, оба они были католиками и, по-видимому, прихожанами одного и того же католического священника[856]. Это должно было значительно укрепить обычные семейные узы. Наконец, кажется вполне вероятным, что Рэкетта и Поупа-старшего связывала коммерческая деятельность. Материалы затяжных разбирательств в Казначействе позволяют предположить, что молодого Майкла Рэкетта в 1715 году отдали в ученики купцу, связанному с голландской Вест-Индской компанией и, возможно, базировавшемуся в Антверпене[857]. Это может означать, что основа состояний как Рэкетта, так и Поупа была заложена в какой-то из сфер торговли с Фландрией и что они могли даже быть деловыми партнерами. Брак Магдалины с партнером отца, принадлежащим к тому же к запрещенному вероисповеданию, был бы естественным способом укрепить деловой союз. А Майкл, если его «отдали купцу во Фландрии», пошел по стопам своего деда по материнской линии.

Таким образом, семейные связи Рэкеттов и Поупов были тесными, и поэт глубоко их уважал. Критики несколько нетерпимы в отношении семьи Рэкеттов, которых рассматривают (на основании сохранившейся переписки) лишь как помеху гению поэта, поскольку Поуп на протяжении многих лет занимался финансовыми проблемами и юридическими неурядицами, унаследованными Магдалиной от ее мужа, и, кроме того, изо всех сил старался помогать двум младшим братьям Майкла в их карьере, столь ненадежной из‑за антикатолического законодательства. Профессор Пэт Роджерс, самый суровый из современных критиков, клеймит Чарльза Рэкетта как «не вполне адекватного человека», упоминает «троих беспокойных сыновей Чарльза» и приходит к выводу, что «в течение многих лет Рэкетты были жерновом на шее поэта»[858]. Этому мы должны противопоставить письма Поупа и его действия. Письмо, в котором описывается ужасающее финансовое положение Рэкеттов, датированное январем 1739 года, завершается словами: «Поверь мне, дорогой племянник, что я рад любому случаю услужить тебе и всегда очень искренне и с любовью остаюсь твоим верным и истинным слугой»[859]. Поэт, с его точным и лаконичным пером, не стал бы так распространяться, если бы им не двигало подлинное чувство. Точно так же Поуп всячески старался заверить неизвестного герцога в 1731 году, что его племянник «очень честный и сговорчивый человек». В этих письмах нет ни малейшего намека на неодобрение или упрек (за исключением упоминания о «небрежности» Чарльза Рэкетта), который, несомненно, появился бы, если мы согласимся с мнением, что долги по семейному наследству возникли из‑за расточительности Майкла.

Я действительно не знаю, что лежит в основе описанной здесь истории. Но я предложу одно возможное решение. Летом 1723 года власть в этом деле, несомненно, принадлежала Уолполу. Из официальных документов абсолютно ясно, что он руководил кампанией против «черных», причем вникая во все подробности. И с Уолполом было трудно торговаться. Он ни в коем случае не позволил бы джентльмену-католику и известному якобиту, против которого и против сына которого имелись веские основания для подозрений в причастности к «черному» браконьерству, выйти сухим из воды, не получив с него ничего взамен. Отца могли освободить от судебного преследования, но потребовать за это какую-то крупную сумму денег, а также поставить условие, что сын останется вне закона. В этом случае судебные преследования применяться не будут. Майкл, находясь во Франции[860], вполне мог и дальше играть с огнем, продолжая дело якобитов. Поуп не стал бы за это относиться к нему хуже, ведь он все время оставался другом Аттербери и Боллингброка. Он смотрел бы на своего племянника как на участника лихой юношеской эскапады, а затем как на жертву «законов против папистов» и злобы приспешников Ганноверской династии.

Но если такая сделка была заключена, то Уолпол мог бы воспользоваться еще одним ценным обстоятельством. У него было двое заложников, которых он мог удерживать, чтобы влиять на Александра Поупа. В первые месяцы этого глубоко удручающего 1723 года Поуп, казалось, перешел к открытой критике режима Уолпола. Он дал показания в интересах своего друга Фрэнсиса Аттербери, якобитского епископа Рочестера, когда в мае проходил суд в палате лордов, а его переписка с епископом, заключенным в Тауэр, была хорошо известна. Это могло очень не нравиться Уолполу. Но начиная с июня и до смерти Чарльза Рэкетта в 1728 году Поупу приходилось ступать очень осторожно. И у меня сложилось впечатление, что несколько лет он так и делал.

II

Вот и все о деле Рэкеттов. Конечно, со временем может выясниться больше фактов, касающихся судьбы этой семьи[861]. Непосредственное значение этой истории, поскольку она повлияла на отношения Поупа с Уолполом, должно оставаться предметом размышлений и дальнейших предположений. Нам же следует также рассмотреть возможное влияние этих событий на творческую жизнь поэта. Бо́льшую часть детства и отрочества Поуп провел со своей семьей в Бинфилде, в западной части леса. Эти впечатления, которые он никогда не переставал ценить, легли в основу большей части его пасторальной поэзии. Одним из первых его крупных произведений была поэма «Виндзорский лес», изданная в 1713 году, когда поэту исполнилось двадцать четыре года[862].

Первые девяносто с лишним строк поэмы воспевают гармонию, царящую в благоустроенной жизни лесов:

Но мнимый хаос взору говорит

О том, что здесь гармония царит;

В различиях мы видим лучший строй

Там, где стихии ладят меж собой[863].

Эта гармония выражается не только в многообразии красот природы, но и в согласованности интересов охотников и фермеров. Мысль Поупа получает ясное политическое выражение:

Промышленность в долинах расцвела,

При Стюартах богатствам нет числа.

Равновесие, установившееся при королеве Анне, контрастирует с разладом прежних времен:

Однако та же самая страна

Была пустынна в прошлом и мрачна,

Как хищный зверь, закон тогда был дик,

И не было спасенья от владык:

Присвоили бы даже небеса,

Опустошая воды и леса…

Напрасно прораставшее зерно

Согрето было и орошено;

Селяне видят свой напрасный труд

И средь полей голодной смертью мрут.

Одна и та же казнь могла постичь

Убийцу и охотника на дичь,

Которую откармливал тиран,

На голод обрекая поселян.

Прямое упоминание охотящегося тирана относится к Вильгельму I Завоевателю и к легенде о том, как он опустошал Нью Форест. Но Поуп, скорее всего, старался натолкнуть читателя на аналогию между Вильгельмом I и Вильгельмом III и противопоставлял жесткое соблюдение лесных законов при последнем тому чувству успокоения, которое воцарилось в лесу при более мягком режиме Анны[864].

На взгляд твердолобого социального историка, читающего поэму в буквальном смысле, этот режим действительно выглядел мягким. Здесь мирные хижины, стада, пасущиеся на холмах, желтые нивы среди песчаных пустошей. «Смелые юноши», очевидно, охотятся на мелкую дичь (куропатку, фазана, зайца, вальдшнепа) и рыбачат без ограничений со стороны егерей. Лесная молодежь с готовностью присоединяется к погоне, когда королева выходит поохотиться на оленя. Между тем, чтобы придать этой гармонии более универсальное измерение, в поэме рассказывается, что «земные боги» посещают двор в Виндзоре, в то время как в лесу могут обрести убежище отставные государственные деятели и ученые, такие как покровитель и друг Поупа сэр Уильям Трамбулл. Дубы, растущие в лесу, становятся символами имперского предназначения Британии, древесиной для мирной торговли, которая соединит мир в такой же гармонии. Тем временем близ «Темзы берегов» —

…для сынов Британии судьба —

Пасти стада или растить хлеба;

В империи моей тенистой вновь

Пускай лишь на охоте льется кровь;

Пусть горн молчит, пускай трубят рога;

Пусть бьют зверей и птиц, а не врага.

Вызывает удивление не то, что стихи приукрашивают реальность, а то, что они удивительно точно соответствуют ей. Как мы видели, судебные книги вердереров дают четкие количественные показатели мягкого соблюдения лесного законодательства в царствование Анны[865]. А наблюдения поэта, возможно, еще точнее. Ибо, когда ему было около шестнадцати лет — и, возможно, он уже начал работу над первой частью поэмы, — Поуп снискал дружбу сэра Уильяма Трамбулла из Истхэмпстеда, который в течение многих лет был выборным вердерером. Одно время Поуп и его покровитель ездили верхом по лесу три или четыре дня в неделю — и надо полагать, Трамбулл по-отечески следил за соблюдением лесных правил. Поэтому если образ прекрасно налаженной гармонии интересов, возможно, и был идеализирован, то в своей основе он опирался на подлинный опыт.

После 1716 года, когда проганноверские лесные власти старались восстановить всю строгость лесного законодательства, Поуп лишь изредка посещал лес. Поэтому он, вероятно, был не готов к вспышке насилия в лесу в 1721–1723 годах. Но его не могло удивлять ни возрождение старого конфликта между лесовиками и чиновниками, ни обострение отношений между старыми католическими семьями (или семьями тори) и придворными вигами[866]. Он наверняка располагал обширными источниками информации о лесных делах, получаемой не только через Рэкеттов, но и через сеть старых друзей и знакомых[867]. Его патрон сэр Уильям Трамбулл умер, но Поуп, вероятно, сохранял связи с его семьей, к которой его друг и сотрудник по подготовке «Одиссеи», Элайджа Фентон, присоединился в роли домашнего учителя в 1724 году. Друзья-католики Поупа, Энглфилды из Уайтнайтса близ Рединга, приходились кузенами сэру Чарльзу Энглфилду, баронету католического вероисповедания, который попал в беду из‑за поощрения похитителей оленей[868]; это родство охватывало и Марту Блаунт, всю жизнь дружившую с Поупом внучку Энтони Энглфилда, которая жила в другой лесной деревне, Мейплдерхеме. Без сомнения, Энглфилд должен был знать — как узнал его друг Джонатан Свифт, причем на гораздо большем расстоянии, — всю историю Томаса Пауэра и его провокаций. И конечно, ему было известно, причем гораздо лучше, чем нам, какие основания для недовольства лесным законом могли иметь его зять и племянники.

Именно в этом контексте мы можем строить догадки о том, как Поуп реагировал на дело Рэкеттов. Профессор Пэт Роджерс предположил, что причастность Чарльза Рэкетта к криминальному и отдающему якобитством эпизоду такого рода, «должно быть, стала глубоко позорным событием для Поупа». С тех пор ему приходилось терпеть «скелет в семейном шкафу — Рэкетт, беркширский „черный“ браконьер». Это был «вечный позор»: «Но бесчестье было не только личным; оно грозило художественной позиции Поупа в целом. Из лесных пристанищ своего детства он создал символ сельской чистоты…» Лес воплощал собой «некий благословенный приют», а «алчных королей-охотников поэт представил как эмблему жестокого деспотизма». Когда «Рэкетта-грабителя» схватили, система символов Поупа «потерпела крах». «Его зять осквернил одно из самых заветных мест в его воображаемом мире». Остается лишь изумляться «поразительным свидетельствам родственной преданности», которую Поуп продолжал проявлять к беспокойным сыновьям своей сестры.

Мы снова на почве догадок. Но я думаю, что здесь все перевернуто с ног на голову. Этот эпизод и вправду осквернил одно из самых заветных мест воображаемого мира Поупа. Но сделали это не Чарльз Рэкетт и даже не «черные», а люди вроде Томаса Пауэра, Бэптиста Нанна, судьи Пейджа и вообще проганноверских охотников за «черными». И кстати, сверх того, лес как образ гармонии и примирения интересов был совершенно осквернен раздорами и кровопролитием при новом режиме.

Не стоит представлять себе, будто Поуп активно сочувствовал «черному» браконьерству. Но нельзя не отметить, что некоторые люди, оказавшиеся мишенями «черных» или участниками их судебного преследования, в дальнейшем предстают в качестве мишеней сатиры Поупа; к ним относятся Кадоган, губернатор Томас Питт, сэр Фрэнсис Пейдж и Пакстон[869]. Поуп поддерживал дружеские отношения только с одним из команды обвинителей, лордом Кобхэмом, но Кобхэма сместили с поста коменданта Виндзорского замка в июне 1723 года, и в течение предыдущих месяцев того же года эти обязанности, по-видимому, исполнял полковник Негус, его заместитель.

Все это лишь косвенные, неубедительные свидетельства. Они лишь подтверждают, что в целом убеждения Поупа были направлены против придворных, новых модных и богатых жителей, которые начали селиться в лесу, судей и прокуроров. Но если мы еще раз посмотрим на символику «Виндзорского леса», то сможем с большей точностью сделать вывод о том, каковы могли быть чувства Поупа. Мир его юношеской поэмы символизирует, как мы видели, слияние разнообразия в гармонии, равновесие как в мире природы, так и в мире людей. Этот мир согласованных интересов — фермеров и охотников, ученых и придворных — специально противопоставлен миру Вильгельма I (и, возможно, Вильгельма III), в котором «дикие» лесные законы применялись в интересах королевской охоты, когда сводился на нет труд фермеров, а зверей выкармливали, в то время как подданные голодали.

Одна и та же казнь могла постичь

Убийцу и охотника на дичь.

Напротив, правление «Стюартов» принесло мир и изобилие, расцветшие промыслы (то, что поэтически обозначалось как «промышленность в долинах расцвела») и настолько мягкие законы о лесах, что всем стала доступна мелкая дичь. Охотничий рог теперь звучит «весело», а оружие используется только для охоты на птиц и зверей.

Так обстояли дела в 1713 году, когда поэма была впервые опубликована. Но в 1723‑м, куда бы вы ни повернули в самом Виндзорском лесу, вы не могли не столкнуться с тем самым «варварским раздором», против которого была направлена вся поэма. Те олицетворения зла, к вечному изгнанию которых призывает финал поэмы, — «бледный ужас», «мрачная забота», «багроволикая мстительность», «притеснения», «сектантство» и «неистовые фурии»[870] — нашли реальное выражение в приходе Уинкфилд, так хорошо знакомом ее автору по прогулкам с вердерером Трамбуллом и на окраине которого находился его старый дом, Бинфилд, Истхэмпстед Парк и Холл Гроув. Леса снова стали жертвой «диких законов», а по Черному акту действительно «одна и та же казнь могла постичь» охотника, убившего зверя, и убийцу человека. (В ближайшие годы несколько человек были повешены за то, что охотились на оленей в королевских парках — причем делали это недалеко от нового дома Поупа, в Ричмонде.) Более того, именно там, где прежде подвизался Трамбулл, Томас Пауэр сплел ту сеть провокаций, которая помогла привести людей на виселицу. Могло показаться, что снова вернулось владычество тиранов.

Нелегко представить себе более ужасное осквернение образа гармонии, провозглашенного в поэме. Я сомневаюсь, мог ли Поуп в 1723 году испытывать стыд и бесчестие при виде «скелета в семейном шкафу». Он, скорее всего, разделял чувства Томаса Хирна, Уилла Уотерсона и тех присяжных, которые отказались вынести обвинительный приговор. Что касается самой поэмы, то переписывать ее было поздно. Поуп, кажется, позволил промелькнуть лишь одному признаку своих чувств. В ранней версии произведения строки 85–94 гласили:

Впоследствии без гнева короли

Смотрели, как селения росли;

Стада паслись, прославив мирный край,

И на песках был собран урожай;

Лес в изумленье на зерно глядел,

И радовался втайне земледел[871];

О, пусть не сможет больше ярость иноземного владыки

Злом, пусть и по закону, осквернять будущий век!

Простри же, прекрасная Свобода, свои небесные крыла,

Дохни изобилием на поля и ароматом на родники[872].

Четыре строки, выделенные курсивом, были удалены в первом издании поэмы и заменены более неуклюжим и сдержанным двустишием:

В Британии Свобода — Божество,

И для нее настало торжество[873].

Когда в 1736 году издавались сочинения Поупа, он прилагал все старания, чтобы вернуть выброшенные строки в сноску, но тщетно.

В целом остается сказать об этом совсем немного. Несомненно, Поупа в 1723 году обуревали необычайно мрачные чувства. Профессор Шербурн полагает, что 1718–1723 годы были одним из самых спокойных периодов в жизни Поупа. Он датирует конец этого спокойствия конфискацией изданных Поупом «Трудов» герцога Бэкингема по подозрению в якобитских высказываниях[874] (январь 1723 года). Следующие месяцы были отмечены делом Аттербери, епископа Рочестерского, и демонстрацией лояльности к нему со стороны Поупа. А сразу после вынесения приговора об изгнании Аттербери разразился кризис с Рэкеттами. Май 1723 года также ознаменовался введением карательного налога на католиков. 2 июня Поуп написал Джудит Каупер: «Я не искал других поводов для великой меланхолии (из которых наименьший — это потеря части моего состояния в результате последнего акта парламента)»[875]. Величайшим из таких поводов, по его словам, было прощание с другом, Аттербери. Настроение поэта остается мрачным, 14 июля он пишет Бруму: «Все ценное, все приятное тонет в океане алчности и продажности. Сын первого министра — подходящая партия для дочери бывшего директора Компании Южных морей, — итак, деньги к деньгам, растут, совокупляются и размножаются, и гинеи порождают гинеи in saecula saeculorum». Конец письма: «Мое тело больно, моя душа встревожена, мои карманы пусты, мое время упущено, мои деревья засохли, моя трава сожжена»[876]. И Свифту в августе: «Веселый дух, в котором Вы меня знали, потонул в водовороте раздумий…» Выше в том же письме: «Несомненно, моя особенно злая судьба заключается в том, что все те, кого я больше всего любил и с кем я дольше всего прожил, должны быть изгнаны»[877]. Очевидно, имеются в виду Аттербери и Болингброк; речь также может идти об опасениях за лорда Питерборо. Но под «теми, с кем я дольше всего прожил», могут подразумеваться и Рэкетты. На более глубоком уровне этот эпизод мог бы окончательно и бесповоротно отвратить Поупа от любых мыслей пасторального свойства и настойчивее направить его к сатире. И все же, хотя сатира, очевидно, зрела в его мозгу, свое выражение она обрела лишь спустя несколько лет. Принято приписывать это поглощенности Поупа работой над переводом Гомера. Но если вспомнить высказанное нами ранее предположение о том, что — по крайней мере, до смерти Чарльза Рэкетта — Поуп оставался в некотором роде заложником благосклонности Уолпола, то можно иначе взглянуть на причину его затруднительного положения.

Этими вопросами должны заниматься более тонкие знатоки Поупа, чем я. Но может быть, социальному историку позволительно дать литературоведам один совет. Некоторые исследователи, по-видимому, думают — обсуждая горькую сатиру ранних ганноверских десятилетий, которая в основном стоит на позициях тори или близка к якобитским, причем является одновременно традиционалистской и радикальной в своих гуманистических подтекстах, — что они имеют дело с литературной формой, которую можно понять только с учетом некоторого представления о гиперболе. То есть полагают, что у сатирика, конечно, были обиды и основания для недовольства (некоторые из них мелкие и личные), но перед нами определенные условности и определенный стиль, в котором сатира ради литературного эффекта доведена до крайности, мало соответствующей изображаемым порокам.

Несомненно, в этом что-то есть. Но занятия лишь одним-единственным эпизодом из истории «черных» браконьеров выявили достаточно доказательств реальности системы шпионажа, «кровавых денег» за показания, ведущие на виселицу, прямой коррупции, бессердечного манипулирования людьми и продажности моральных принципов. Становится очевидным, что те, кто проиграл в политике и в экономике, наряду с католиками или подозреваемыми в якобитстве, как семья Рэкеттов, угнетаемые

…некоторыми законами, которые пострадавшие считали несправедливыми, лишенные всех постов, приносящих прибыль или доверие…[878]

могли совершенно иначе рассматривать весь политический процесс, особенно в годы владычества Уолпола. С этой точки зрения господство проганноверских вигов представлялось не более чем разновидностью государственного бандитизма. И тот факт, что такой альтернативный взгляд был возможен, может означать, что исследователям следует пересмотреть предположение о гиперболе. Комментарий Свифта о Пауэре[879], в конце концов, был высказан не из‑за того, что его обошли милостью, не из‑за несварения желудка, и это был точный и морально выверенный комментарий реально произошедшего события. Нам следует воспринимать некоторые сатиры не как гиперболизированную фантастику, но в более буквальном смысле — как искусно пущенные в цель стрелы с прочным древком фактов.

Замечание об источниках

Характер этого исследования и, возможно, его ограниченность могут быть поняты только в свете использованных источников и любопытных лакун в них.

Государственный архив. В главной серии государственных документов (SP) сохранилось ограниченное количество переписки, несколько отрывков письменных показаний под присягой, книги приказов государственного секретаря, протоколы заседаний лордов-судей регентского совета (и переписка между Делафэем и Уолполом в Лондоне и Таунсендом в Ганновере, в которой иногда упоминаются «черные» браконьеры). При воссоздании системы управления лесами к этому можно прибавить материалы других категорий; служебные записки из всех лесов, которые касались финансовых вопросов, сохранились в документах Казначейства, особенно во входящих письмах (Т1). Есть несколько относящихся к теме дел в Суде казначейства (E), очень полезные документы по Энфилд Чейз в документах герцогства Ланкастер (DL), несколько обрывков по второстепенным делам в документах Суда королевской скамьи (KB), а также разрозненные фрагменты среди бумаг в Комиссии коронных владений (Crest.), в Комиссии лесного хозяйства (F), в Канцелярии документов и регистрации и земельных доходов (LRRO) и, конечно, в реестре Тайного совета (PC). Важнее всех оказались Книги вердереров Виндзорского леса в документах Казначейства, относящихся к Канцелярии контролеров земельных доходов (LR); они включают в себя регистрацию возбуждаемых обвинений, которые регулярно возникали перед Сорокадневным судом, или Судом по наложению ареста, вместе с документами, видимо, представляющими собой черновые варианты протоколов суда Суанимота (когда он проводился). Окончательный чистовой экземпляр этих записей, предположительно, направляли в запечатанном виде главному выездному судье, чьи документы я не нашел.

Здесь перечислено много документов, но эти источники то и дело разочаровывают исследователя, обрываясь как раз в тот момент, когда ждешь, что они откроют больше всего информации о «черных» браконьерах. Особенно огорчают документы ассизов (Assi.): от них мало что сохранилось сверх официальных протоколов (часто с ошибочным указанием рода занятий и т. п.), пары обвинительных заключений по незначительным делам и нескольких признательных показаний. Но дела против «черных» были государственными обвинениями, возбужденными солиситором Казначейства, и можно было бы ожидать, что в этом учреждении сохранились записи. Похоже, однако, что этого не произошло, хотя следует сказать, что у архивов солиситора Казначейства всегда была необычная история, даже в ХХ столетии. Другое место, где, как можно было бы ожидать, лежат эти записи, находится в Суде королевской скамьи, который, будучи судом, чьи документы подлежали бессрочному хранению, и который занимался всеми вооруженными преступлениями (vi et armis) против короля и его чиновников, иногда помещал материалы о государственной измене, подстрекательстве к мятежу, массовых беспорядках и т. д. в своем секретном хранилище (Bagadesecretis) (KB8). Но документов о «черных», в том числе материалов Особой комиссии в Рединге, нет и здесь.

Чего же не хватает? По сути — и это помимо коронных записок по делам, обвинительных заключений, показаний под присягой и т. д. — не хватает всех важнейших материалов о внедрении к «черным» и о слежке. Если бы не сохранились уникальные счета о расходах Бэптиста Нанна (среди входящих документов Казначейства), мы вообще не знали бы ни о его деятельности по направлению шпионов к «черным», ни о его регулярных контактах с полковником Негусом и Уолполом. Не сохранилось ничего из донесений пастора Пауэра; ничего существенного по поводу досье, составленных полковником Негусом; никаких показаний относительно возможной якобитской деятельности Барлоу или Феллоуза. То, что существовало множество таких материалов, подтверждается записью в Книге приказов государственного секретаря (SP44.81, f. 236), в которой перечислены бумаги, составляющие увесистую пачку и отправленные генеральному прокурору. В их числе заявления солдат и других лиц о вербовке людей в «черные» Ричардом Феллоузом; протоколы допросов «черных» в присутствии государственного секретаря; письменные показания под присягой и «реляции» черных, ставших свидетелями обвинения; три отчета о «переговорах с Пауэром» (17 и 23 июля и 1 августа 1723 г.); дополнительные письменные показания под присягой и переписка, касающиеся Пауэра; и, наконец, «Меморандум о преступлениях, вменяемых в вину Черным браконьерам».

Можем ли мы предположить, что все эти материалы утеряны или уничтожены? Весьма вероятно: я просмотрел обширный фонд Хардвика в Британском музее — лорд Хардвик, в то время еще Филип Йорк, был генеральным солиситором и вскоре должен был стать генеральным атторнеем (сначала унаследовав финансовые активы своего предшественника). Я ничего не могу найти, и хотя я, может быть, пропустил нужный том, это маловероятно, поскольку документы в целом расположены в хронологическом порядке. Создается впечатление, что все материалы о «черных» были удалены из бумаг лорда Хардвика. Но — и это поистине приводит в бешенство — то же самое касается и обширного собрания документов Уолпола в коллекции Чамли (Хоутона) (C(H)) в библиотеке Кембриджского университета. Опять мы раз за разом приближаемся к делам, связанным с «черными», встречаем несколько документов об Энфилде, Ричмонде и т. д., но ни звука о «черном» браконьерстве, о Чарльзе Рэкетте, о Хантридже. Здесь тоже можно подозревать некую «прополку», и я прихожу к предварительному выводу, что все важнейшие документы о «черных» были задержаны солиситором Казначейства (Крейчродом, а за ним Пакстоном) и в конечном счете уничтожены или утеряны. Но все еще сохраняется вероятность того, что они всплывут когда-нибудь либо в частной коллекции, либо в неучтенных юридических документах последующих десятилетий, так как дела против некоторых «черных» были приостановлены до 1730‑х годов, а Уолпол был не из тех, кто допустил бы уничтожение уличающих сведений, которые могли в будущем ему пригодиться.

Другие собрания. Коллекции Чамли (Хоутон) и Хардвика уже упоминались: они принесли разочарование. Мне не удалось также найти никакого фонда частных документов знати или дворянства неспокойных районов, в которых содержались бы существенные материалы. И снова: существует вероятность, что после издания настоящей работы подобные источники могут всплыть на поверхность. Кое-что выявилось в фонде переписки Трамбулла в архиве Беркшира; правда, в 1723 году сэр Уильям Трамбулл умер, а его сын был несовершеннолетним. В других собраниях Архивного бюро Беркшира нашлась фрагментарная информация о некоторых лесных приходах. Для изучения того, как управлялся Виндзорский лес, чрезвычайно важны Книги ордеров констеблей, хранящиеся в королевской библиотеке: они включают в себя только деловые документы, которые носят строго официальный характер, но при этом в них содержатся памятные записки полковника Негуса, подробности назначения всех лесничих и т. д., которые, при сопоставлении с Книгами вердереров, позволяют произвести реконструкцию событий. Впрочем, что касается Виндзорского леса, то в документах имеются серьезные пробелы, вызвавшие критические замечания еще в 1809 году, когда парламентские уполномоченные наводили справки о лесах. В материалах, относящихся к хэмпширским лесам, не обнаружилось никаких документов Суанимота или других судов, хотя есть сведения, что лесные суды там проводились по-прежнему. Происходившие в тех краях события восстановлены в основном по входящим документам Казначейства, с дополнением некоторыми материалами Хэмпширского архива, в том числе из фонда семьи Нортон. Материалы, касающиеся церковных земель в Хэмпшире, более существенны: к счетам и бумагам Винчестерской епархии (они были переданы в архив Хэмпшира из архива церковного комиссара в Миллбанке) можно присоединить некоторые документы управляющих епархиальной собственностью времен епископа Трелони (их также передали в последние годы в архивное управление Хэмпшира из замка Фарнхэм) и документацию обширных владений декана и капитула Винчестера, все еще хранящуюся в Винчестерском соборе. Возможности для ознакомления с последней были ограничены, так как развернутые всесторонние исследования могли причинить неудобства настоятелю собора и его сотрудникам. Но материалы о церковных землях в обоих хранилищах превосходны и достойны внимания любого ученого, желающего реконструировать церковные финансы и управление в XVIII веке. Переписка архиепископа Уэйка в Крайст-Черч Колледже в Оксфорде проливает дополнительный свет на фигуру сэра Джонатана Трелони. Протоколы Четвертных сессий, мало информативные по части «черного» браконьерства в крупных графствах, дали зато самые полные и ценные сведения о Фарнхэме и Ричмонде в архиве Суррея.

Был использован также ряд других архивных собраний, и их местонахождение явствует из благодарностей и примечаний к данной книге: они полезны в отношении того или иного эпизода, но ни одно из них не содержит существенно важной документации о «черных». Остаются еще только три источника, требующие специального комментария: среди семейных бумаг достопочтенного графа Сент-Олдвина в Уильямстрип Парке около Сайренчестера есть несколько выписок из двух отчетов Чарльза Уизерса, генерального инспектора лесов, судя по всему, не сохранившихся ни в каком другом виде. В ту эпоху синекур и паразитического присасывания к высоким должностям Чарльз Уизерс был одним из немногих чиновников, по-видимому, серьезно относившихся к своим обязанностям: он много ездил по лесам и был внимательным наблюдателем. К сожалению, того, кто делал выписки, больше интересовали сведения о других лесах (лес Дин и Нью Форест), и пока оригиналы отчетов генерального инспектора не обнаружатся, можно считать, что его наблюдения о беркширских и хэмпширских лесах не сохранились.

Кроме того, мы располагаем единственным печатным (и современным событиям) источником значительной ценности. Это брошюра анонимного автора на тридцати двух страницах, «История Черных Уолтхэма в Хэмпшире; и тех, кто так же именуется, в Беркшире», которая была опубликована А. Муром в декабре 1723 года. Профессор Пэт Роджерс (Historical Journal, XVII, 3 (1974), p. 466) считает возможным приписать авторство Даниэлю Дэфо, опираясь на косвенные доказательства. Это возможно. Так или иначе, данный памфлет не важен как независимый источник. История извлечена из газет, в частности, сведения про хэмпширских «черных» заимствованы у корреспондента «Ландон джорнал». Подробности же относительно семерых приговоренных хэмпширцев не столь полны, как те, что приведены в отчете капеллана Ньюгейтской тюрьмы. Но все же автор брошюры лично посетил осужденных в Ньюгейте и сообщает нечто новое.

Наконец, нужно сказать несколько слов о записных книжках Уотерсона, которые, хотя и не содержат информацию о «черном» браконьерстве, все же рассказывают нам кое-что о приходе Уинкфилд и позволяют, насколько возможно, проникнуть в мысли одного лесного фермера. Я познакомился с ними благодаря обнаружению в справочной библиотеке Рединга любопытной рукописной книги (именуемой здесь Waterson (Reading)), написанной почерком XVIII века. Эта книжка (Reading Ref. BOR/D) была варварски изорвана и изуродована, из нее вырвали около ста страниц. Но она привела меня в школу Ранелаг в Брэкнелле, в которой находятся другие книги и бумаги преподобного Уилла Уотерсона, ее первого директора. Здесь хранятся две полные и неповрежденные записные книжки, которые имеют определенную связь с поврежденным рукописным томом в библиотеке Рединга. Сначала казалось, что последние могут быть копией первого, сделанной чьей-то рукой, после чего оригинал был испорчен по какой-то несчастливой случайности, или что Уилл Уотерсон в конце жизни переписал начисто свои собственные заметки в две книжки, находящиеся в школе Ранелаг, и сам же, по мере продвижения, вырывал готовые страницы из книги в Рединге.

Более тщательное изучение выявило другую последовательность событий, и вот мои выводы на этот счет. Книга в Рединге на самом деле является собственной записной книжкой Уотерсона, которую он начал в 1727 году или раньше и продолжал с перерывами до тех пор, пока в старости не написал первую и вторую книги Ранелага, вероятно — в 1755–1756 годах. Хотя последние книжки представляли собой краткое изложение материалов из ранней книги, ничто не доказывает, что Уотерсон вырывал листы из первой, переписывая материалы в последние. Оригинальная книга записей из Рединга была передана после смерти Уотерсона в 1759 году его преемнику, преподобному Тимоти Уайлду, который, вероятно, вписал в нее подробности об инспекторской поездке по Уинкфилду в 1767 году.

Фактически в обеих книжках содержалось много записей о деликатных материях. Как упоминалось в первой главе (с. 64–65), Уилл Уотерсон как приходской священник и школьный учитель считал своим долгом служить «памятью» своим прихожанам и записывать все сведения, касающиеся их установлений и прав. Материалы в обеих книгах относятся к церкви, к приходской благотворительности, к школам, к правам собственности на парки и поместья, к лесному законодательству и общинным правам. На склоне лет Уотерсон свел воедино все, что он собрал о приходских институтах, опираясь на свою более раннюю книгу записей (из Рединга), и составил те две, что ныне хранятся в школе Ранелаг. У него было определенное намерение издать последние, и он, конечно, надеялся, что прихожане станут и впредь прибегать к его осведомленности. Но он также подозревал, что его записки могут оказаться нежелательными для некоторых влиятельных лиц, и завещал их сменявшим друг друга директорам школы, приказав хранить их в тщательно запертом ящике, который должен открываться только в присутствии директора. Содержание пастора в Уинкфилде исходило от настоятеля и капитула Солсбери, а значит, Уотерсон не зависел от местных аристократических и дворянских кругов. Похоже, однако, что у него были веские причины для беспокойства. Я предполагаю, что после его смерти Редингская книга попала в руки какого-то заинтересованного лица и была намеренно и систематически испорчена: среди вырванных фрагментов есть разделы об общинных правах Уинкфилда (на одном оторванном поле сохранилось слово «дерн»), о правах знати и дворянства на определенные привилегии, которых они требовали; о парках, о поместье и о спорах о десятине с местными дворянами.

Это все, что можно вывести из контекста уцелевших страниц и из слов на обрывках полей. Мы должны быть благодарны за то, что книги Ранелага не попали в те же руки, хотя они — будучи составленными, когда Уотерсону было уже за семьдесят и когда от эпизода с «черным» браконьерством его отделяло тридцать лет, — вероятно, смягчают изложение событий по сравнению с первоначальными памятными записями. Но вполне ясно, что кто-то был заинтересован в удалении записей Уотерсона, так как приходская регистрационная книга Уинкфилда также отчасти подверглась вандализму. В этой книге (Berks Rec. Off. D/P/51/1/4) в записях за многие годы имеется графа, где Уотерсон кратко записывал интересные события («Not. Paroch.», приходские заметки). Однако записи в этой графе за 1723 и 1724 годы начисто соскоблены — вероятно, ножом, — и попытки прочитать их с помощью ультрафиолетового излучения оказались безуспешными. Поскольку 1723 год был тем годом, когда Уотерсону выпала печальная обязанность внести в регистрационную книгу сведения о захоронении казненных («infurcati») Джона Гилберта, Леонарда Торна и Томаса Хэтча, то вполне вероятно, что уничтоженные записи касались «черных».

Я написал более детальный обзор всех этих вопросов и передал его экземпляры в архив Беркшира и директору школы Ранелаг, где, без сомнения, их предоставят в распоряжение любого исследователя. В целом же то обстоятельство, что Уилл Уотерсон тщательно собирал и записывал сведения о правах своих прихожан, делает ему честь как священнику и как школьному учителю, составляя примечательный контраст с равнодушием к прихожанам и с подобострастием к дворянству многих викариев XVIII века. Это был человек чести.

Мне, вероятно, стоит напоследок выразить недоумение не столько по поводу существующего источника, сколько по поводу несуществующего. В 1845 году Харриет Мартино опубликовала книгу «Рассказы о лесах и охотничьих законах». Во втором томе есть длинный рассказ под названием «Паства епископа и епископское стадо», который совершенно очевидно основан на истории Бишопс Уолтхэм Чейз. Автор утверждает, что в ее рассказах есть «существенная основа правды», и в этой истории — которая плоха и по-морализаторски сентиментальна — повествуется о конфликте между фермерами и епископом, причем в соответствии с имеющимися ныне фактами. Кроме того, в ней присутствуют некоторые штрихи (например, предположение, что среди уолтхэмских охотников были лондонцы хэмпширского происхождения, время от времени приезжавшие на несколько дней), которые нельзя подтвердить, но и нельзя отвергнуть как неправдоподобные. Но откуда могла Харриет Мартино почерпнуть свои рассказы? Похоже, что у нее не было никаких связей с теми краями, а ни одной публикации таких сведений за прошедшие сто двадцать лет я не знаю. Это снова наводит на мысль, что я упустил из виду какой-то источник — возможно, лежащий на поверхности. Но в определенный момент нужно перерезать нити дальнейшего исследования, а иначе ни одна книга по истории никогда не попадет в печать.

Список использованных сокращений[880]

BL — British Museum, London

Bod. — Bodleian Library, Oxford

CUL–Cambridge University Library, Cambridge

DNB — Dictionary of National Biography, London, 1921–1922, 22 volumes

GHH — Gloucestershire History Hub, Gloucester

HMC — Historical Manuscripts Commission

HRO — Hampshire Records Office, Winchester

Hunt. — Huntington Library, California

JHC — Journals of the House of Commons

JHL — Journals of the House of Lords

NRO — Norfolk Record Office, Norwich

NUL — Nottingham University Library, Nottingham

OHC — Oxfordshire History Centre, Oxford

PHC — Portsmouth History Centre, Portsmouth

RAW — Royal Archives, Windsor

RBA — Royal Berkshire Archives, Reading

SHC — Surrey History Centre, Woking

UKNA — National Archives of the United Kingdom of Great Britain and Northern Ireland, London

Денежные единицы:

ф. — фунт

п. — пенни

г. — гинея

ш. — шиллинг

Выходные данные

Эдвард Палмер Томпсон

ВИГИ И ОХОТНИКИ

Происхождение Черного акта 1723 года

Редактор О. Окунева

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректоры Е. Иванова, С. Крючкова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс. Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Пользуясь случаем, мы благодарим Пола Кинана (Paul Keenan), Валерию Бывальцеву и Михаила Землякова за помощь при подготовке к печати настоящего издания. В частности, Пол Кинан уточнил современные шифры тех архивных источников, на которые ссылается Томпсон.

2

О Томпсоне и его колоссальном влиянии на развитие историографии и в целом на общественные науки XX в. см.: Оболенская С. В. Э. П. Томпсон. Плебейская культура и моральная экономия. Статьи из английской социальной истории XVIII и XIX вв. // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 180–198; Могильницкий Б. Г. История исторической мысли XX века: Курс лекций. Вып. II: Становление «новой исторической науки». Томск, 2003. С. 154–164 (Раздел «Эдвард Палмер Томпсон — „гуманистический марксист“»); Giddens A. Out of the Orrery: E. P. Thompson on consciousness and history // Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Cambridge, 1987. P. 203–224; Palmer B. E. P. Thompson: Objections and Oppositions. London; New York, 1994; Boutier J., Virmani A. Présentation // Thompson E. P. Les usages de la coutume. Traditions et résistances populaires en Angleterre, XVIIe — XIXe siècle / Trad. par J. Boutier et A. Virmani. Paris, 2015. P. 9–44; Cerutti S. E. P. Thompson, historien des sociétés modernes: une relecture // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2015. № 4. P. 931–955; и др.

3

Достаточно упомянуть о том, что знаменитую итальянскую серию «Microstorie» издательства Эйнауди открывал (вслед за книгой «Indagini su Piero», в русском переводе «Загадка Пьеро», самого Гинзбурга) сборник статей Томпсона «Società patrizia, cultura plebea: otto saggi di antropologia storica sull’Inghilterra del Settecento» (1981) с обстоятельным предисловием Эдоардо Гренди (с. VI–XXXVI).

4

Альф Людтке в своих статьях и интервью неоднократно подчеркивал то огромное воздействие, которое оказал Томпсон на формирование Alltagsgeschichte. См., например: Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. 1998/1999. М., 1999. С. 80–81; Дубина В. С. «Будничные» проблемы повседневной истории: о ее дефицитах и положении среди других направлений. Беседа с проф. Альфом Людтке о развитии Alltagsgeschichte // Социальная история. Ежегодник. 2007. М., 2008. С. 59.

5

Подробнее см.: Гинзбург К. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы. Морфология и история / Пер. С. Л. Козлова. М., 2004. С. 287–320; Grendi E. Ripensare la microstoria? // Quaderni storici. 1994. N.s. Vol. 29. № 86 (2). P. 539–549; Levi G. On Microhistory // New Perspectives on Historical Writing / Ed. by P. Burke. Cambridge, 1991. P. 93–113; Revel J. Microstoria // Historiographie. Concepts et débats / Sous la direction de C. Delacrois, F. Dosse, P. Garcia et N. Offenstadt. Vol. I. Paris, 2010. P. 529–534; Trivellato F. Microstoria e storia globale / Trad. di F. Benfante. Roma, 2023.

6

Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324) / Пер. с фр. В. А. Бабинцева и Я. Ю. Старцева. Екатеринбург, 2001; Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. / Пер. с ит. М. Л. Андреева, М. Н. Архангельской. М., 2000.

7

Palmer B. E. P. Thompson: Objections and Oppositions. London; New York, 1994. P. 99–101.

8

Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. London, 1975.

9

Интересно отметить, что замечательная книга Томпсона «Становление английского рабочего класса» родилась сходным образом. Ее предыстория вкратце такова. Известный британский издатель левого толка Виктор Голланц, основатель издательского дома, который носит его имя, задумал серию научно-популярных книг для студентов. В поисках автора для учебника по истории британского рабочего движения XIX — первой половины XX в. он вышел на профильного специалиста Джона Сэвилла, который от предложения отказался, но посоветовал обратиться к своему другу Э. П. Томпсону, к тому времени известному в узких кругах историков-марксистов книгой о британском художнике-социалисте Уильяме Моррисе. Томпсон на предложение Голланца согласился, но с условием, что ему будет позволено расширить хронологические рамки до 90‑х гг. XVIII в. с тем, чтобы показать процесс формирования английского рабочего класса. В августе 1959 г. Томпсон подписал контракт на написание учебника объемом 60 000 слов. Приступив к разработке первой главы под названием «Становление английского рабочего класса», Томпсон настолько увлекся, что вместо главы у него получилась огромная книга. См.: Goodway D. E. P. Thompson and the Making of The Making of the English Working Class // Beyond the Walls: 50 Years of Adult and Continuing Education at the University of Leeds 1946–1996. Leeds, 1996. P. 133–143.

10

Наст. изд., с. 18–19.

11

Там же. С. 19.

12

Там же.

13

Thompson E. P. History from Below // The Times Literary Supplement. 1966. 7 April. P. 279–280.

14

Trivellato F. Le economie morali nell’Europa dell’età moderna // Trivellato F. Microstoria e storia globale. P. 127–128 (впервые в 2020 г.).

15

См. подробнее: Гирц К. Интерпретация культур / Пер. О. В. Барсуковой, А. А. Борзуновой, Г. М. Дашевского, Е. М. Лазаревой, В. Г. Николаева. М., 2004.

16

Об отношении к «Вигам и охотникам» отдельных микроисториков см. уже упоминавшееся предисловие Эдоардо Гренди к сборнику работ Томпсона, опубликованному в серии «Microstorie»: Grendi E. Introduzione // Thompson E. P. Società patrizia cultura plebea. Otto saggi di antropologia storica sull’Inghilterra del Settecento / Trad. di S. Loriga, L. Barile, P. M. Di Stefano, M. R. Cifarelli. Torino, 1981. P. XX–XXIII. В частности, Гренди отмечает и комментирует влияние антропологии на Томпсона (Ibid. P. XXIV–XXV, XXXI), но о связи подхода Томпсона с микроисторическим методом в своей статье специально не говорит.

17

Lynd S. Doing history from the bottom up: on E. P. Thompson, Howard Zinn, and rebuilding the labor movement from below. Chicago, 2014. P. 4.

18

Наст. изд., с. 390–391. Нелишним будет отметить, что в знаменитой книге нобелевских лауреатов по экономике 2024 г. Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные» (2012) содержится специальная глава «Благотворная обратная связь», в центре которой находится раздел под названием «Черный акт» с обстоятельным разбором аргументации книги Томпсона.

19

Наст. изд., с. 384.

20

Особая судебная институция низшего уровня, занимавшаяся рассмотрением правонарушений именно в лесной местности; подробнее см. ниже, часть 1. — Прим. ред.

21

То есть в 1649–1660 гг. — Прим. ред.

22

О профессоре Пламбе и его полемике с Томпсоном см. подробнее «Послесловие к первому изданию в издательстве „Перегрин“», с. 400 наст. изд. — Прим. ред.

23

Официальный способ обозначения парламентских актов, в котором зашифрована дата его принятия: первая арабская цифра обозначает год правления короля или королевы, а следующая за именем римская цифра — порядковое числительное при имени правящего монарха (в данном случае речь идет об акте, принятом на девятом году правления Георга I). Интересно, что в нем самом тоже содержится ссылка на закон предшествующего времени, и обозначена она таким же образом (см. приложение 1). — Прим. ред.

24

Первое чтение законопроекта 30 апреля; второе чтение 1 мая; стадия комитета полного состава палаты 4 и 9 мая; поправки внесены по форме 13 мая; третье чтение 18 мая; прохождение в палате лордов 21 мая; королевское одобрение 27 мая. Единственным случаем расхождений является отклонение 13 мая поправки с предложением гарантировать, чтобы ни одно лицо, преследуемое в соответствии с этим актом, не подлежало наказанию во второй раз за то же преступление по другому закону. Но подобная снисходительность допущена не была. См.: JHC. Vol. 20 (1722–1727). P. 200, 203, 208, 212–214, 217, 223; JHL. Vol. 22 (1722–1726). P. 207–208.

25

Полный текст закона см. в приложении 1, с. 418 наст. изд.

26

Вид судебного приказа. — Прим. ред.

27

Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. London, 1948. Vol. I. P. 77.

28

См. подробное рассмотрение всех положений закона в: Ibid. Vol. 1. P. 49–79, а также более раннюю статью того же автора о Черном акте в: Cambridge Law Journal. 1945. Vol. IX. № 1. P. 56–81, в которой содержатся некоторые размышления, не воспроизведенные в книге.

29

Ibid. P. 72.

30

Роберт Уолпол — лидер партии вигов, возглавлявший кабинет министров в 1721–1742 гг. — Прим. ред.

31

См. ниже, с. 299.

32

Lecky W. E. H. A History of England in the Eighteenth Century. London, 1920. Vol. II. P. 113.

33

В тот момент, когда эта книга готовилась к печати, из-под пера профессора Пэта Роджерса вышла более обоснованная оценка происхождения Черного акта (и его оправдание): Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act // Historical Journal. 1974. Vol. XVII. № 3. P. 465–486. Обсуждение этой статьи см. ниже, с. 277–282.

34

Radzinowicz L. The Waltham Black Act. A Study of the Legislative Attitude towards Crime in the Eighteenth Century // Cambridge Law Journal. 1945. Vol. IX. № 1. P. 73, 75.

35

Plumb J. H. Sir Robert Walpole. London, 1960. Vol. 1. P. 237: Пламб называет в качестве даты 1726 г.; сэр Леон Радзинович предлагает дату, связанную с годом правления и указывавшуюся в статутах, что при пересчете дает 1722 г.

36

Внимание к «черным» в газетах того времени было настолько скудным, что ни одна из них не опубликовала отчет о двух крупных процессах, на которых их судили. По-видимому, существовала только одна популярная брошюра о «черных» браконьерах, в противоположность массе сенсаций-однодневок, окружающих таких народных героев и злодеев, как Джек Шеппард и Джонатан Уайлд. Я не нашел о «черных» никаких информационных бюллетеней, ни баллад или дешевых изданий для народа. Никакая другая «чрезвычайная ситуация» не могла бы удостоиться меньшего отклика в прессе или слабее запечатлеться в народной памяти.

37

London Gazette. 22–26 March 1720, № 5836.

38

UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 — August 1724). F. 188–191 [Со времени выхода книги Томпсона архивная система Великобритании претерпела некоторые изменения. Архивные шифры приводятся здесь в соответствии с современными нормами описания архивных источников. Работу по уточнению архивных шифров выполнил Пол Кинан. — Прим. ред. книжной серии]; A Proclamation [against those that call themselves Blacks, and disguise themselves, hunting in the night, killing deer, and committing other acts of violence. 2 Feb. 1723].

39

См.: Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. Newmarket, 1895. P. 258–261.

40

Одно из самых ранних употреблений слова «вилла» встречается в поэме Поупа «Виндзорский лес» (1713). Об абрикосах и персиках, а также о прогулке с обедом на природе (где подавали оленину) и с катанием верхом по парку читайте у Джонатана Свифта в «Дневнике для Стеллы».

41

Epistle to Birlington (1715?) // Poetical Works of John Gay / Ed. by G. C. Faber. New York, 1926 (1969). P. 153. Джон Гэй также создал образ «Робина из Бэгшота» (близкого родственника Уолпола) в своей «Опере нищего». К подвигам таких героев относилось случившееся в 1723 г. ограбление почтовой станции в Эксетере в 5 часов утра: Gloucester Journal, 25 March 1723. Такие эпизоды иногда приписывали «черным» без всяких оснований.

42

Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. London; New York, 1962. Vol. I. P. 143.

43

Саут в своем «Отчете о Виндзорском лесе» (1759) привел цифру в 92 200 акров: UKNA, CRES 2/1628. К концу столетия площадь сократилась до 59 600 акров: Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest // JHC.Vol. 64 (1809). P. 271–339.

44

Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. P. 311. Дефо сказали, что Малый парк предназначен «исключительно для двора», тогда как Большой парк «открыт для верховой езды, охоты и прогулок на свежем воздухе для любого джентльмена по желанию». Что касается охоты, то это, безусловно, было не так.

45

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted, in a Charge given at a Swanimote-Court held in a Castle-Court belonging to the Honor and Castle of Windsor, before the Verderers of the Forest of Windsor, the 27th of September 1717. London, 1719. P. 6.

46

Когда графа Танкервилла, главного выездного судью, обвинили в том, что он слишком свободно раздавал ордера на добычу дичи в 1717 г., лорд Кобхэм, констебль (кастелян) Виндзора, призвал его «задуматься о том, насколько красота Виндзорского дворца и развлечения королевской семьи зависят от сохранности леса»: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 23. См. также: HMC — 15th Report, Appendix, Part VI: The Manuscripts of the Earl of Carlisle. London, 1897. Carlisle to Halifax (29 December 1723). P. 46.

47

Cooper’s Hill // The Poetical Works of Sir John Denham. New Haven, 1696. P. 81.

48

Swift J. Journal to Stella. London, 1901. 31 July 1711.

49

С 21 июня по 21 июля. Проницательные наблюдения по поводу противоречащих друг другу потребностей оленей, крупного рогатого скота, свиней и т. п. см.: Anon. (‘A Commoner’) A Letter to the Commoners in Rockingham Forest. Stamford, 1744.

50

То есть в день отдохновения от трудов, для христиан это воскресенье. — Прим. ред.

51

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted.

52

По делу, возникшему в Шервудском лесу в 1708 г. и направленному генеральному прокурору и солиситорам, чтобы узнать их мнение, было решено, что закон можно истолковать проще: убивать оленей на землях «пёрлью» может только их владелец путем «честной охоты»: NUL, Portland (Welbeck) Collection, Pw 2/619–26, Legal papers on ‘A Case about the Purlieus of Sherwood Forest’ (1708–1709).

53

Pope A. Windsor Forest, строки 26–28. Здесь и далее поэма «Виндзорский лес» приводится в русском переводе В. Микушевича по следующему изданию: Поуп А. Поэмы. М., 1988. — Прим. ред.

54

Например, семья Трамбулл из Истхэмпстеда владела оленьим парком и землями по пожалованию Карла I, при условии содержания 200 оленей для нужд короля: Shirley E. P. Some Account of English Deer Parks. London, 1867. P. 132. В первые годы XVIII в. сэр Уильям Трамбулл, покровитель Поупа, в течение многих лет занимавший должность вердерера (судебного чиновника, отвечающего за порядок в королевских лесах), скрупулезно соблюдал закон о лесах и не добывал никаких животных без разрешения главного егеря, Уилла Лоруэна, см.: RBA, Trumbull Add. MSS 135.

55

Претензии арендаторов, а часто и всех «обитателей» леса, были необычайно велики. О важных случаях Уинкфилда и Сандхерста см. ниже, с. 62–71. Традиционные права, на которые претендовали три поместья (лесные и на землях пёрлью) в 1735 г., были следующими: Уоргрейв — право на общинный выпас для всех видов скота без ограничений; Уорфилд — право на общинный выпас скота для всех «арендаторов и жителей» без ограничений и «без запретов в любое время года», право резать дерн, вереск, папоротник и дрок и брать суглинок и песок «без какого-либо позволения, удостоверения и без назойливых приставаний», а также (для копигольдеров — пожизненных арендаторов помещичьей земли) право валить лес без лицензии; Уолтхэм Сент-Лоуренс: неограниченное право общего пользования для «всех и каждого арендатора и временного владельца земли и имущества»: RBA, D/EN/M71/1, D/EN/M73/1, D/EN/M82/A/1. Жители Кукхэма, Брэя и Бинстеда претендовали на столь же обширные права на выпас скота и заготовку древесины, а арендаторы Уокингема требовали права добывать дрова по мере необходимости и без лицензии, а также права брать торф на пустошах, за исключением «месяца запрета охоты»: South, Account of Windsor Forest (1759) // UKNA, CRES 2/1628. P. 29–30, 41–42, 76. Когда подобные претензии были предъявлены на последней сессии выездного суда в 1632 г., их повсеместно отклонили (см. ниже, с. 45 прим. 1), так что можно предположить, что они были официально введены во времена Английской республики.

56

BL, Harley MSS 1219. F. 31–34.

57

South, Account of Windsor Forest. P. 25; Harwood T. E. Windsor Old and New. London, 1929. P. 175; Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. London, 1864. P. 15.

58

South, Account of Windsor Forest (1759). P. 15.

59

С этими незаконными поселенцами-скваттерами обошлись гуманно и никаких дальнейших мер против них не приняли, так как «выяснилось, что многие из них бедные и старые люди и получают хлеб и милостыню от своих приходов как неимущие»: UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716).

60

Например, в: RBA, D/P126/8/1 (1706–1737), Sunninghill Vestry Book, entry for 26 January 1718, запись от 26 января 1718 г.; также в: RBA, D/P151/5/2 (1659–1867), Winkfield Churchwardens’ Accounts, об общей тенденции к росту налога в пользу бедных.

61

Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest. P. 323.

62

Money W. A Religious Census of the County of Berkshire in 1676 // Berks, Bucks and Oxon Archaeological Journal. 1899. Vol. 11. P. 22–26. «Комптонская» перепись может дать некоторые приблизительные данные о взрослом населении, но степень такого рода приблизительности вызывает споры: как следствие, цифры в таблице указывают лишь на сравнительные темпы роста приходов.

63

Сэр Ричард Темпл, виконт Кобхэм, с 1716 по июнь 1723 г.; граф Карлайл, июнь 1723–1728 г. Впоследствии герцог Сент-Олбанс. Полный титул был: констебль Виндзорского замка, хранитель парков, лесов и угодий, где водится дичь, комендант и капитан замка и фортов.

64

Негус имел большой опыт работы в лесу, он еще в 1704 г. служил лесничим и рейнджером в Бигшот Рейлз и Сэндхерст Уок, а также главным лесничим округа бейлифа Финкхэмпстед: Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. P. 242. В 1716 г. он по-прежнему занимал все эти должности, за исключением поста лесничего, и сохранил их, когда стал помощником-заместителем констебля замка.

65

«Домики в тех парках — это уже не домики, а дворцы» (Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. P. 311). Должности хранителей, по словам герцога Чандоса, в некоторых лесах продавались за 1200–1500 фунтов: Baker C. H. C., Baker M. I. Life and Circumstances of James Brydges, First Duke of Chandos. Oxford, 1949. P. 388.

66

Возможно, в исключительно неблагоприятных случаях должности и вправду не позволяли прожить. «Бедные страждущие лесники округа бейлифа Суррей» утверждали в 1726 г., что они должны загонять оленей обратно в лес, содержа на свои средства лошадей и гончих, что им не платят жалованье в течение пяти лет, что смотритель королевского парка (бригадир Манден) присваивает деньги (600 фунтов стерлингов в год), из которых должно выплачиваться их жалованье, и что они в долгах и, вероятно, сгинут в тюрьме: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (January-December 1726). F. 30. В 1716 г., когда младшим смотрителям Виндзора задолжали жалованье за несколько лет, герцога Кентского уверили в том, что «некоторые из этих бедняг, которые кормятся главным образом на такую заработную плату, ныне и вправду нуждаются в хлебе»: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January — March 1716). F. 67. Но может быть, герцог проявил излишнее легковерие.

67

Общий бюджет на выплату жалованья двадцати трем лесным чиновникам в 1717 г. составил всего 537 фунтов 9 шиллингов и 11½ пенсов: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 13v. Невозможно установить точный размер побочных доходов лесников; наиболее успешная попытка была предпринята ближе к концу XVIII столетия в Нью-Форесте: JHC. Vol. 44 (1788–1789). P. 558. Лесник, начинавший с жалованья в 20 фунтов стерлингов в год, был бы неудачником, если бы, добавив к этой сумме плату за прокладывание троп, дрова для отопления (или выплату деньгами), пособие на починку охотничьих домиков, с учетом пользования домиком; плату за отстрел оленей; прибыток от продажи молодых древесных побегов на корм, от продажи кроликов; пользование собственными пастбищами в лесу и т. д., в итоге оставался бы с доходом менее 100 фунтов стерлингов в год, и это — лишь то, в чем он сам признавался, без учета необъявленных источников прибыли. Многие получали гораздо больше. Размер платы за разрешенный отстрел оленей в 1721 г. составлял 2 фунта за матерого оленя, 1 фунт за оленуху и 10 шиллингов за самцов-подростков: UKNA, T 1/235, Treasury Board Papers (1 August 1721 — 31 December 1731). F. 46; в некоторых случаях они также получали ценные дополнения в виде оленьих шкур, лопаточной части и рогов: BL, Add. MSS 35996. F. 69.

68

См., например: Holdsworth W. A History of the English Law. London, 1956. 7th ed. Vol. 1. P. 105–107. Лучшие общие описания лесного права содержатся в трудах: Nelson W. Manwood’s Treatise of the Forest Laws. London, 1717; Turner G. J. Select Pleas of the Forest. London, 1901. Введение.

69

Специальный суд графства, ведавший конфискацией имущества нарушителей, виновных в потравах лесов; собирался раз в 40 дней, отчего и получил свое название. — Прим. ред.

70

Суд Суанимота — институция, занимавшаяся рассмотрением правонарушений, связанных прежде всего с лесом; по одной из версий, его название происходит от слова swain — простолюдин, сельский житель. — Прим. ред.

71

South, Account of Windsor Forest (1759) // UKNA, CRES 2/1628. Passim, говорит, что должно быть двенадцать регардеров, назначаемых (a) по патенту короля, (б) главным выездным судьей либо (в) временно приведенных к присяге для конкретного заседания суда Суанимота. Но в 1725 г. в Суанимоте служили семнадцать регардеров, а в 1728 г. герцог Ньюкасл назначил (или переназначил повторно) двадцать четыре регардера: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

72

Записка Крейчрода, солиситора Казначейства, от 25 ноября 1719 г.: UKNA, T 1/223. F. 6. Memorial of Cracherode, the Treasury Solicitor (25 November 1719); записка Негуса: GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18v–19v. Memorandum of Negus. См. также: Lewis P. Historical Inquiries Concerning Forests and Forest Laws. London, 1811. P. 36. Сэр Уильям Джонс оставил весьма вразумительные заметки о рассмотренных делах и прениях на последнем заседании выездного суда в Виндзорском лесу в сентябре 1632 г. Этот печально известный набор судебных решений относился к числу попыток Карла I увеличить свои доходы от леса: почти каждое дело было решено не в пользу жителей леса, на нарушителей наложили высокие штрафы, лордам-помещикам и приходам отказали в их притязаниях на древние права и даже лояльных чиновников оштрафовали за то, что они записывали отчеты на бумаге (вместо пергамента) или пренебрегали надлежащими формулировками. Память об этом судебном заседании, должно быть, превратила живущих в лесу в республиканцев и некоторым образом препятствовала возрождению выездного суда после Реставрации, см.: Les Reports de Sir William Jones, Chevalier… № 266–294 // The English Reports. Vol. 82. King’s Bench Division. Issue 11. Edinburgh; London, 1908. P. 139–155.

73

На последнем суде Суанимота в Виндзоре в 1728 г. оказалось, что вердереры и регардеры остаются без своих старинных вознаграждений: вердереру полагались две лошади, седло, меч, пять дротиков, копье, круглый щит и 200 серебряных шиллингов; смотрителю — лошадь, дротик, щит и пятьдесят шиллингов; леснику — копье, арбалет и пятнадцать шиллингов: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

74

Second Report of the Commissioners on the State of Windsor Forest. P. 277.

75

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted. P. 13–14; на заседании суда по наложению ареста от 26 июля 1687 г. смотрителям было предложено арестовывать у правонарушителей «их имущество или скот» (UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716)), но нет никаких сведений о том, что это делалось после 1716 г. Впрочем, правонарушителей, безусловно, иногда держали в тюрьме: таким образом, двое были привлечены к ответственности за неуважение к суду в сентябре 1717 г., так как не явились на заседание суда Суанимота; еще один преступник находился под стражей во время суда Суанимота в 1725 г.: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

76

К сожалению, сохранившиеся судебные книги вердереров содержат изложение дел, но очень редко дают какой-либо ключ к итогу их рассмотрения — в лучшем случае имеется малопонятная формулировка «ignoramus» [дословно с латинского: «мы не знаем»; вывод судьи или присяжных об отсутствии достаточных оснований для обвинительного приговора. — Прим. ред.] или «compuit» [от латинского compesco: «усмирять», «обуздывать»; в данном случае, вероятно, указание на ограничение свободы действий обвиняемого в диапазоне от обязательства выплатить залог до тюремного заключения — Прим. ред.]. Однако сохранилось несколько протоколов судебного заседания за 1688 г., которые дают подсказку: так, У. Платта, йомена из Старого Виндзора, привлекли к ответственности за хранение оружия и ловушки (капкана или сети) в своем доме; был вынесен обвинительный акт, и Платту приказали взять на себя обязательство, подтвержденное залогом в 40 фунтов с него самого и по 20 фунтов с двоих поручителей, «лично явиться на следующее заседание выездного суда, которое будет проведено в названном лесу» (согласно обычной формулировке). Та же сумма была использована, чтобы обязать явиться в суд фермера, незаконно завладевшего участком земли; но только 10 и 5 фунтов взяли в залог с нарушителя, корчевавшего кусты, и с его поручителей: RBAD/EN/O11, Minutes of the Swanimote Court (1688). Некий зажиточный правонарушитель в 1717 г. был обязан явиться в суд с залогом в 20 фунтов за то, что «пас целое стадо овец»: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

77

Р. Х. Хилтон в статье «The Swanimote Rolls of Feckenham Forest» (Worcester Historical Society. Miscellany. Vol. I. Worcester, 1960. P. 39–40) проводит различие между «наиболее серьезными посягательствами на дичь, добытую на охоте», которые отдавались на рассмотрение выездного суда, и другими правонарушениями, по которым суд мог (как в манориальном суде) издавать свои собственные подзаконные акты и назначать свои собственные штрафы и неустойки. Это также может объяснить процедуры, принятые в Виндзоре.

78

Доказательства этого являются гипотетическими. (1) Часто присутствующая запись «compuit» рядом с обвинительными актами в судебных книгах; (2) Эдвард Янг, главный инспектор лесов, в 1717 г. рекомендовал Казначейству возродить суд Суанимота, поскольку «штрафы и наказания, которые имеют право налагать вердереры», приносят хорошие результаты (UKNA, T 1/208, Treasury Board Papers (20 July 1717 — 14 October 1717). F. 1); (3) более ранние протоколы суда Суанимота (например, во времена Карла I) демонстрируют упрощенное наложение штрафов за мелкие правонарушения, в т. ч. штраф в размере 5 фунтов за охоту с гончими на оленей (RBA, D/ED/L36 (1627–1814)); (4) документы, относящиеся к Нью Форесту за 1717 г. указывают на практику «компромиссных соглашений» о штрафах и стандартный штраф в размере 5 фунтов стерлингов за кражу дров: UKNA, T 1/209, Treasury Board Papers (15 October 1717). F. 24; о лесах Эссекса при Карле I см.: Fisher W. J. The Forest of Essex. London, 1887. P. 99–100.

79

RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 43v.

80

Fisher W. J. The Forest of Essex. P. 95, 202 предполагает, что цена лицензии могла составлять двадцать гиней, полагающихся выездному судье, и (в 1723 г. в Эссексе) три дюжины бутылок вина судейским чиновникам.

81

Когда король Георг (через своего констебля лорда Кобхэма) распорядился, чтобы из‑за такого разбазаривания дичи лицензии больше не выдавались, граф Танкервилл был возмущен: «На памяти человечества это первый случай, когда отказались исполнять постановление лорда верховного выездного судьи, который силою акта, скрепленного Большой государственной печатью Англии, является распорядителем всех лесов Его Величества»: Танкервилл — Кобхэму, 1 января 1717 г., RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 22. Tankerville to Cobham (1 January 1717).

82

Такие лицензии регулярно заносились в судебные книги вердереров (например, UKNA, LR 3/3), примеры также есть в: RBA, D/ED/E42 (подписано Бэптистом Нанном в 1722 г. в роли заместителя или секретаря суда) и в: Lyon W. Chronicles of Finchampstead in the County of Berkshire. London, 1895. P. 270–271. Секретарь суда официально получал по одному шиллингу за запись в книгу каждой лицензии (UKNA, LR 3/3, October 1728, scale of court fees, шкала судебных сборов), но, по-видимому, главному судье полагалось некая сумма, и секретарь мог требовать с покупателей лицензий douceur [дословно с французского: «комплимент, знак внимания», здесь — небольшая мзда или взятка — Прим. ред.], чтобы заручиться его благосклонностью.

83

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. Граф Танкервилл был главным выездным судьей с 1716 по 1722 г. После его смерти ему наследовал лорд Корнуоллис: UKNA, SP 44/361, Warrants (1720–1726). F. 131; St. James’ Journal. 21 June 1722.

84

От каждого из главных лесных массивов или округов бейлифа назначали по двое регардеров. Их имена за 1725–1728 гг., которые мне удалось установить, принадлежат крупным фермерам. В их обязанности входили надзор и обращение в суд в случае захватов земли и т. п. во вверенных им округах, а также наблюдение за вырубкой леса.

85

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’Order Book. F. 19v.

86

Gloucestershire Archives, D 2455/F5/3/2, Papers of Charles Withers the Younger (1684–1731), Copy of Memorandum to Treasury Lords, n. d. (1722?).

87

См. ниже, с. 138–139. [Имеется в виду Ганноверская династия, правившая в Великобритании с 1714 г. — Прим. ред.]

88

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 14–14v.

89

J. Morris to Bursar, Sunninghill, 3 April 1722, calendar of estate papers, St John’s College, Cambridge, D 109.184.

90

Sarah Churchill to Townshend, copy, 25 July 1728, Blenheim MSS F1.40.

91

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 25–26; Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. P. 15.

92

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716). См. таблицу ниже, с. 60.

93

Петиция лесников Виндзорского Большого парка: UKNA, T 1/181 (October — 15 November 1714). F. 53.

94

Невыплата жалованья лесникам «оказала короне очень плохую услугу, поскольку эти люди не могли бы так долго прожить без денег, если бы не имели косвенных способов их получения, которые, как опасаются, сильно сказываются на лесах и дичи Его величества»: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January — March 1716). F. 22. E. Young to Treasury Commissioners (7 February 1716).

95

Документы, сопровождающие записку Сары, герцогини Мальборо: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January — March 1716). F. 22, 27 и 34.

96

В 1670 г. Казначейство выделило целых 7574 фунта на ограду Большого парка. В 1715 г. Сара Черчилль требовала более 3000 фунтов стерлингов на ремонт изгородей Малого парка; она утверждала, что несколькими годами ранее генеральный инспектор лесов (Уилкокс) незаконно присвоил «большие суммы» от продажи дров, выделенные на эти цели: документы в: UKNA, T 1/198, Treasury Board Papers (January — March 1716). Passim.

97

Копия памятной записки см. в: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18–19; смета генерального инспектора на ремонт старых дорог от 3 апреля 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 15–16v; документы в UKNA, T 1/206, Treasury Board Papers (January — April 1717). F. 51.

98

Документы, сопровождающие записку А. Крейчрода, солиситора Казначейства, от 25 ноября 1719 г., находятся в UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November — December 1719). F. 6. В отношении нарушителей того же свойства, что мистер Эдвардс, Крейчрод рекомендовал использовать традиционную английскую процедуру официального уголовного обвинения в суде Казначейства. Это предложение горячо поддержал новый генеральный инспектор лесов Чарльз Уизерс: «буквально нескольких примеров» таких процессов «хватит, чтобы внушить страх в каждом лесу» (Memorial to Treasury Commissioners 2 March 1721, UKNA, T 1/233, Treasury Board Papers (January — March 1721)); «расходы на такой процесс и ужас перед последствиями этого нового способа представления судебного иска должны вскоре положить конец подобному злу» (Gloucestershire Archives, D 2455/F5/3/2, Papers of Charles Withers the Younger (1684–1731), Further Memorandum to Treasury Lords, n. d. (1722?)). Такие судебные преследования начались в нескольких лесах в 1721 г. (UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 153), причем некоторые из них были приостановлены, т. к. обвиняемые признали вину и предложили соглашение о замене судебного преследования денежным штрафом (UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 281, June 1722). Без сомнения, это обострило обстановку, в которой разворачивалась деятельность «черных»; но в 1723 г. в Виндзоре находилось в стадии рассмотрения только одно такое дело (о хищении верхушек деревьев) (UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 1).

99

BL Add. MSS 17677, KKK 2, 28 September 1727.

100

См. выше, с. 35.

101

Свидетельства пристального интереса короля к Виндзорскому лесу скудны, но убедительны. После своего визита в сентябре 1717 г. он проинструктировал Негуса отклонять все дальнейшие ордера на отстрел, исходившие от главного выездного судьи (см. выше, с. 48, прим. 3), и добавил, что никакую дичь или оленей не должно убивать «ни под каким предлогом» (RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 22). Иногда королю пересылали служебные записки по лесным вопросам на французском языке (например, UKNA, T 1/206, Treasury Board Papers (15 October 1717). F. 51b). В июле 1723 г. он приказал ввести ограничение на всю охоту в Суинли Уок, «где Его величеству угодно развлекаться самому»: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). Попытка Уолпола назначить на должность рейнджера некую номинальную фигуру вызвала у короля Георга один из приступов упрямства: король (как сообщил Уолполу Таунсенд) «несколько сомневается, не помешает ли это его охоте»: BL Add. MSS 32687, Townshend to Walpole (4 November 1725); см. также: Beattie J. M. The English Court in the Reign of George I. Cambridge, 1967. P. 101, 140. См. также ниже, с. 343. Я не сверялся с королевскими документами в Ганновере, где, без сомнения, можно было бы найти больше сведений.

102

Предыдущие посты Негуса см. выше, с. 40 прим. 3. На посту заместителя виконта Кобхэма он сменил Ричарда Невила, умершего в июне 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 12.

103

Чарльз Таунсенд — виг, шурин Уолпола, в описываемое время государственный секретарь по делам Севера. — Прим. ред.

104

Контроль над должностями, близкими к особе короля, был одним из призов, за который политические фракции бились особенно рьяно. Уолпол вошел в правительство в октябре 1715 г., а в июле 1716 г. в состав кабинета министров были внесены изменения, призванные укрепить его положение и положение Таунсенда: Негуса назначили королевским конюшим, Кобхэма — констеблем Виндзорского замка: Negus to be Master of Horse, Cobham to be Constable of Windsor Castle: HMC — 11th Report, Appendix, Part IV: The Manuscripts of the Marquess of Townshend. London, 1887. P. 102. Когда Негус был повышен до заместителя Кобхэма в июне 1717 г., Уолпол и Таунсенд находились во временной оппозиции. Но Негус был слишком опытным царедворцем, чтобы полностью погрузиться в борьбу фракций: он дал свое имя напитку «негус» (подогретое вино с сахаром), который однажды пустил в ход, чтобы примирить поссорившихся вигов и тори, см.: Negus, Francis (d. 1732) // DNB. New York, 1909. Vol. 14. P. 168. См. также ниже, с. 294, и Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. Chapter 6.

105

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716), и LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

106

То есть с застройкой вокруг тех или иных «центров притяжения»: церквей, площадей, усадеб и т. п. — Прим. ред.

107

Guildhall archives, Royal Borough of New Windsor, Freedom Book RO/f: Royal Berkshire Archive, WI/AC1/1/1, The First Hall Book, Minutes (August 1653 — October 1725).

108

RBA, WO/AC1/1, Wokingham Common Council Book (March 1631 — April 1748).

109

То есть пашня делилась на неогороженные полосы, которые периодически перераспределялись между земледельцами. — Прим. ред.

110

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 75.

111

См. ниже, с. 73.

112

Boothe N., Esq., Steward of the Court. The Rights of His Majesty’s Forest Asserted. P. 2–6. Олени стали настолько зависимы от возделываемых человеком культур, что в 1718 г., когда в Суинли Уок дополнительно прислали благородных оленей, виконт Кобхэм предложил отгородить участок пустоши под репу и зерно для оленей: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 23v и ниже, с. 345.

113

Этот обзор не относится точно к рассматриваемому периоду, он основан на обследовании 1613 г. (Уинкфилд Коммонфилд — 220 акров, Милфилд — 174 акра, Уэллфилд — 103 акра, Таунфилд — 35 акров), которое, по утверждению Уотерсона, в целом все еще оставалось правильным: A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 288, 303. Эти поля по-прежнему значились в приложении 1817 г.; RBA, D/P151/26B.

114

Различные предварительные замечания: South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 51 (здесь указана большая площадь, чем у Уотерсона).

115

Джон Палтни, генеральный инспектор земель, в частном отчете Казначейству от 30 апреля 1725 г. цитировал «соглашение» из парламентского акта 3 James I между лордом и леди поместья (сэром Ричардом и дамой Мэри Уорд) и арендаторами, по которому владельцы уступали эти права последним; а сверх того — права продавать или присваивать держания на правах копигольда, рубить и вывозить свой лес, огораживать изгородью свои держания и т. д.: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8.

116

Иски за разные даты см. в: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18v.

117

Более полный отчет об этих записях см. в Обзоре источников ниже, с. 461. Если не указано иное, информация об Уинкфилде на следующих пяти страницах настоящей книги взята из этих изданий.

118

«Несколько лет назад, — отметил Уотерсон в конце своей жизни, — была подана злонамеренная и беспочвенная жалоба на то, что благотворительные школы являются рассадниками бунта»: A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 113.

119

Большинство соответствующих страниц в записной книжке Уотерсона (Reading) были вырваны (см. ниже, с. 461–462). На с. 156 он пишет о Джоне Бэйбере, зяте графа Ранелага и владельце Саннингхилл Парка (который отказался платить десятину): «люди, которые не хотят подражать ни гибкости змеи, ни невинности голубя, не заслуживают жалости». В приходской книге (RBA, D/P51/1/4, Register of Baptisms, 1813–1878) он иногда делал вот такие записи: «N. B. Энн Кук, записана как крещенная в 1726 г., была, предположительно, ребенком капитана Дж. Хоули и его горничной». (Кто-то пытался вычеркнуть эту запись.) Его комментарии о попечителях приходских благотворительных заведений (A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 1. Passim) иногда были беспощадны.

120

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690), верхняя часть страницы 37: предыдущие 36 страниц вырваны.

121

См. особенно ниже, с. 142–143.

122

Уотерсон приводит внушительные свидетельства, включая патент (2 Elisabeth): A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 2. P. 457–475; пошлины, установленные Судом лорда-канцлера 1605 г.: Ibid. P. 358–359); первые предварительные замечания: Ibid. P. 352; обследование 1613 г. и т. д.

123

См.: UKNA, E 134/8Anne/Hil9, Depositions taken by Exchequer, Sir James Mountague 23 January — 13 February 1710; UKNA, E 126/20, Exchequer Entry Book of Decrees, 1712–1715 (11 Anne Hilary) (письменные показания под присягой).

124

RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 45 (Carlisle to Cornwallis, 10 July 1723).

125

См. выше, с. 54, прим. 2.

126

Это, без сомнения, пример полномочий упрощенного судопроизводства главного выездного судьи, упомянутых выше, на с. 45.

127

Цит. согласно Джону Палтни: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8.

128

И знала это. Так, генеральный атторней избежал какого-либо постановления Казначейства в 1712 г. (см. выше, с. 65), генеральный землемер очень хорошо знал о существовании закона 3 James I (см. выше, с. 66 прим. 1) и о попытке короны подать иск против Энтони Мика за порчу леса, отмененный в 1724 г., когда служащие суда официально объявили, что Уинкфилдская пустошь, хотя она по-прежнему подлежит действию закона об использовании выпаса и дичи, находится вне владений короны (RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 51v–55v; BL Hardwicke Papers, Add MSS 36140. F. 110–114).

129

См. ниже, с. 136–140.

130

Против которого они добились постановления Казначейства: UKNA, E 126/20, Exchequer Entry Book of Decrees, 1712–1715 (11 Anne Hilary).

131

Когда Невилл умер в мае 1723 г., Томас Хирн заметил, что это был «джентльмен ни на что не годный, развратный и без устоев добродетели или религии, но откровенный республиканец». Однако в глазах Хирна «республиканец» означало почти то же, что виг — приверженец Ганновера: Remarks and Collections of Thomas Hearne. Oxford, 1907. Vol. VIII. P. 72. Грей Невилл был также владельцем обширного поместья Уоргрейв, которое включало в себя Уорфилд к западу от Уинкфилда.

132

Документы в UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8. В актах RBA, D/EZ/45 Мик упомянут как принадлежащий к приходу Сент-Маргарет в Мидлсексе.

133

Сохранились отчеты владельцев поместья за 1716 и 1717 гг. В RBA, D/EN/M/19, Rentals and Accounts of Manorial Incidents for the Manor of Winkfield (1714–1717).

134

Документы Казначейства (см. выше, с. 66 прим. 2) свидетельствуют о том, что права на ловлю рыбы в прудах яростно оспаривались. Как в 1716, так и в 1717 г. помещики заплатили за работы по сооружению двух новых плотин больше, чем получили доходов в целом с поместий: RBA, D/EN/M/19.

135

Документы в UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 8; RBA, D/EZ/45; RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 51–55. По крайней мере, какая-то часть поместья была фактически продана короне примерно в 1726 г.: South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 51. Но некоторые протоколы суда оставались в частных руках примерно до 1959 г., когда были по неосторожности сожжены стряпчими владельца (частная информация, любезно предоставленная мистером Ферардом). A History of the County of Berkshire / Ed. by P. H. Ditchfield and W. Page. London, 1923. Vol. III. P. 87, называет датой окончательной покупки поместья короной 1782 г.

136

Приказы об ограничении добычи вереска и торфа во всех этих поместьях основаны на прецедентах времен Якова II, приведенных в записке полковника Негуса от 1717 г.: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 18–19.

137

В 1717 г. произошла попытка «выгнать Томаса Солмса из поместья», но он, похоже, устоял: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 19. Спор из‑за Сандхерста все еще тянулся во второй половине XVIII в. и служил бездонной кормушкой для юристов, см.: UKNA, TS 11/425, Attorney-General vs. Daniel Fox et al. (1763). Некоторые показания получены от свидетелей (например, от Роберта Шортера, Уильяма Гейла и Джозефа Пэйса), которые затрагивают события 1720‑х гг.: особенно Lib. B 317. О спорах по поводу добычи дерна и общинных прав в других лесных поместьях в эти годы см.: RBA, D/P126/8/1, Sunninghill Vestry Book (November 1712 and September 1742); Kerry Ch. History and Antiquities of the Hundred of Bray. London, 1861. P. 186; Easthampstead, 1705 and 1729, RBA, D/ED/C34, Correspondence (c. 1685–1765), и Trumbull Add. MSS 135.

138

Мера площади, 25,293 кв. м. — Прим. пер.

139

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716), и LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

140

BL, Harley MSS 3749: копия см. в: Berkshire Record Office.

141

См.: Kirby C. and E. The Stuart Game Prerogative // English Historical Review. 1931. Vol. XLVI. P. 239–254.

142

BL, Harley MSS 1219. F. 31 (s. 5).

143

Предметом спора в Суррее, по-видимому, была Инглфилдская пустошь, расположенная между Эгамом и Старым Виндзором. После Реставрации корона не пожелала милостиво уступить ее. В 1679 г. Тайный совет старался справиться с «опасными беспорядками» в Эгаме и его окрестностях, участники которых похищали оленей и отбивали попавшихся в руки властей преступников; когда мировые судьи попытались схватить шестерых или семерых нарушителей, те явились в сопровождении еще человек сорока, «которые кричали, что все они готовы понести такое же наказание», и отказались сдать свои ружья: UKNA, PC 2/68, Privy Council Registers. F. 127, 138–139. Прислали судью Джеффриса со специальным поручением наказать людей, которые «напали на нескольких королевских оленей, которые лакомились их (нарушителей) пшеницей, и убили их», но его перехитрили его собственные присяжные: см. HMC — 14th Report, Appendix, Part IX: The Manuscripts of the Earl of Buckinghamshire, the Earl of Lindsey, the Earl of Onslow, Lord Emly, Theodore J. Hare, esq., and James Round, esq. London, 1895. P. 485–486, и ниже, с. 202–203. В XVIII в. корона все еще назначала суррейских выездных рейнджеров и продолжала держать немногочисленную лесную администрацию на суррейской стороне границы графства, от Бэгшота до Линчфорд Уок (возле Фарнхэм Чейз), где обитало меньше дюжины благородных оленей.

144

Hughes G. M. A History of Windsor Forest, Sunninghill and the Great Park. London; Edinburgh, 1890. P. 50–57.

145

Документ UKNA, T 1/147, Treasury Board Papers (April — May 1712). F. 27 содержит счета У. Лоуэна за доставку в 1711 г. 100 благородных оленей из Хоутон Парка в Виндзор на фургонах, баржах и кораблях (всего на 312 фунтов 2 шиллинга и 3 пенса, в т. ч. 10 шиллингов «за ручные пилы, чтобы отпилить им рога»). Видимо, олени сначала проделали часть путешествия посуху, а потом были погружены на суда в Халле. См. также: Hughes G. M. A History of Windsor Forest, Sunninghill and the Great Park. P. 74; Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. Newmarket, 1895. P. 239. В 1717 г. герцог Мальборо подарил королю еще сорок самцов оленей и несколько самок: RAW, GEO/ADD/52/4. F. 23v; а в 1722 г. из Вудстока в Виндзор прибыла еще партия оленей: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

146

Существуют полные записи регистрации оленей, отстреленных по официальному ордеру, и т. п., которые показывают, что это не могло вызвать такое сокращение поголовья: см. RAW, GEO/ADD/52/4–5. Passim. Нельзя сбрасывать со счетов вспышки инфекционных болезней среди оленей, но, хотя болезни несколько раз упоминаются в источниках, в годы резкого спада численности животных об этом ничего не говорится.

147

Kent Records: Documents Illustrative of Medieval Kentish Society / Ed. by F. R. H. du Boulay. Ashford, 1964. P. 217, 254–255 (здесь говорится, что эти кентские «черные» были слугами королевы фей).

148

См.: Chevenix Trench Ch. The Poacher and the Squire. London, 1967. Passim; Zouch H. An Account of the Present Daring Practices of Night-Hunters and Poachers. London, 1783.

149

См.: Kirby C. English Game Law Reform // American Historical Review. 1933. Vol. XXXVIII. № 2. P. 364, о великой битве замаскированных («зачерненных») браконьеров с егерями близ замка Беркли в 1816 г.

150

См.: Coke E. The Third Part of the Institutes of the Laws of England Concerning High Treason, and Other Pleas of the Crown, and Criminal Causes. London, 1809. P. 74–77.

151

См. выше, с. 30.

152

Фактически закон не удалось восстановить в полной силе. Возникшие в связи с этим трудности, несомненно, оказались так велики, что вместо него приняли Черный акт.

153

В работе С. и Э. Кёрби (Kirby C., Kirby E. The Stuart Game Prerogative // English Historical Review. 1931. Vol. XLVI. P. 245) высказано мнение, что не существует свидетельств в пользу того, что Звездная палата в действительности выступала против браконьеров, охотившихся на оленей. Однако по этому вопросу см.: Notes and Queries. 3rd Series. London, 1868. Vol. XII. P. 181–183.

154

См.: Kirby C., Kirby E. The Stuart Game Prerogative // English Historical Review. 1931. Vol. XLVI. P. 245. Впрочем, виндзорские преступники, представшие перед Тайным советом в 1673 и 1677 гг., не принадлежали к благородному сословию: среди них были фермер, йомен и землепашец. Совет позволил им легко отделаться, отпустив их под обещание вести себя хорошо; наказание, по-видимому, заключалось в сопутствующих расходах и в пугающей торжественности появления перед высшим судебным органом страны — Тайным советом, см.: UKNA, PC 2/63, Privy Council Registers (May 1671 — April 1673). F. 166, 170; UKNA, PC 2/64, Privy Council Registers (April 1673 — September 1675). F. 114, 118, 154, 161; UKNA, PC 2/65, Privy Council Registers (October 1675 — April 1677). F. 450.

155

Лучший современный событиям обзор законов, действовавших в 1720‑х гг., содержится в: The Game Law: or, the Laws Relating to the Game. London, 1727. Vol. I–II.

156

JHC. Vol. 19 (1718–1721). P. 112 (24 February) и 126 (10 March 1718). О генерале Пеппере речь идет ниже, с. 243–255.

157

Sir Francis Molyneux to Newcastle, BL, Newcastle Papers, Add. MSS 32686. F. 243–244.

158

См.: Chafin W. Anecdotes and History of Cranbourn Chase. London, 1818. 2nd ed. P. 40 et passim.

159

Примеры см. ниже, с. 204, 242.

160

Письма преподобного Джона Пауэра (на деле выступавшего как управляющий в отсутствие сэра Уильяма) сэру Уильяму Трамбуллу за декабрь 1705 и январь 1706 гг.: RBA, Trumbull Add. MSS 135.

161

Blenheim MSS F1.40.

162

RAW, GEO/ADD/52/4. F. 19.

163

Служебная записка солиситора Казначейства (Крейчрода) комиссарам Казначейства от 25 ноября 1719 г., с приложением показаний лесников и письма Негуса к Кобхэму, без даты: UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November — December 1719). F. 6.

164

Записи в UKNA, SP 35/47, Secretaries of State Letters and Papers (1715–1725). F. 72.

165

UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). Passim. Спор между лесниками и местными помещиками относительно назначения егерей был особенно ожесточенным: в феврале 1718 г. у егерей, назначенных лордами поместий Баркхэм (Эллис Сент-Джон, о котором см. ниже, с. 154–156) и Финчхэмпстед, изъяли ружья и сети. Те ответили судебным иском: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730), February and March 1718; UKNA, T 27/22, Treasury Out-letter Books (1715–1719). F. 308; RAW, GEO/ADD/52/4. F. 25, 27. Жалобы на бездействие лесных мировых судей часто встречаются и в других лесах. В 1743 г. герцог Чандос представил правдоподобное объяснение их поведения в Энфилд Чейз лорду-канцлеру, лорду Хардвику: «Когда мои служащие приводят к ним кого-либо из правонарушителей, они [судьи] публично заявляют, что не станут с ними связываться и иметь дело, а также выдавать какие-либо предписания… некоторые отговариваются тем, что их дома сожгут у них на глазах, если они это сделают, а другие, как я склонен думать, бездействуют из‑за того, что они тайно связаны с ними, так как покупают у них дрова по низким ценам…» (Baker C. H. C., Baker M. I. The Life and Circumstances of James Brydges, First Duke of Chandos. P. 391).

166

См. прокламации выше, с. 30–31; таблицу поголовья оленей выше, с. 77; и отчеты Бэптиста Нанна ниже, с. 89–90.

167

См. таблицу обвинений выше, с. 60.

168

В подробном отчете солиситора Казначейства о делах, находящихся под следствием, датированном 9 июня 1721 г. (UKNA, T 1/234, Treasury Board Papers (April — July 1721). F. 27), упоминаются два дела, возбужденные против похитителей оленей в Виндзорском лесу и их пособников. Мне не удалось проследить исход данных дел, хотя другие дела, рассматривавшиеся Казначейством в это время (например, о вырубке леса в Нью Форесте), свидетельствуют о том, что процесс рассмотрения был медленным, громоздким и не приводил к убедительному результату.

169

У меня сложилось впечатление, что непосредственно на территории леса обыск подозрительных домов мог проводиться без ордера. За пределами леса или в его окраинных районах требовалось разрешение судьи. Образец ордера за 1726 г., предписывающего констеблям и десятникам помогать Уильяму Лоруэну в обыске рынков, транспорта, едущего на рынок и обратно, строений, пивных и т. д., а также в изъятии дичи, оружия, ловушек и пр., содержится в записной книжке беркширского мирового судьи Ральфа Хоуленда: BL, Add. MSS 38824. F. 32–33.

170

См. ниже, с. 89, 150 и раздел Дугласа Хэя в: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England / Ed. by D. Hay, P. Linebaugh and E. P. Thompson. New York, 1975. P. 215–216. Когда в 1727 г. у Уильяма Кука, работника из Уинга в Бэкингемшире, изъяли борзую суку, он пригрозил, что, если собаку не отдадут ему в течение двух недель, он придет с двадцатью или тридцатью товарищами, вырубит деревья в парке джентльмена и выгонит оленей. И они действительно пришли. Прокламация (судебное требование явки преступника) на имя Кука по Черному акту: Proclamation of Cooke under the Black Act, UKNA, PC 1/4/46, и London Gazette. 18–22 April 1727, № 6574. Парк принадлежал Уильяму Гору из Тринга.

171

Помощник егеря Линчфорд Уок был уволен в январе 1722 г. за «убийство дичи, охрана которой была его обязанностью»: RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 32. В этом окраинном лесном массиве в Суррее в 1717 г. обитало семь благородных оленей, а в 1722 г. — четыре.

172

RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 43.

173

В 1716 г. он получил право на копигольд в Уоргрейве (который, конечно, мог быть лишь одним из нескольких его земельных владений); Роберт Нанн «из Виндзорского Большого парка», который, возможно, был его отцом, получил во владение недвижимость 9 апреля 1717 г. Бэптист Нанн, кроме того, присутствует в списке жителей Уорфилда (в составе поместья Уоргрейв) в 1717 г.: RBA, D/EN/M54, courtbook of Wargrave (1708–29); D/P/144/5/2, list of Warfield inhabitants (1717).

174

В Англии XVI–XVII вв. — не просто коллекционер старины, но исследователь в области, в дальнейшем известной как «вспомогательные исторические дисциплины». — Прим. ред.

175

Remarks and Collections of Thomas Hearne. Vol. VIII. P. 215. Хирн родился в 1678 г., и его одноклассник Нанн был, вероятно, приблизительно такого же возраста: значит, в 1723 г. ему было сорок пять лет.

176

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 6. Нанн также отвечал за Крэнборн Уок, Старый Виндзор и Эгам Уок.

177

UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). В последней должности он подписывал (за что получал вознаграждение) лицензии от выездного судьи на вырубку деревьев и т. д. в лесу, см. примеры в: RBA, D/ED/E42, Licences from Chief Justices of Forests South of Trent (1667–1763).

178

Жалованье егеря Старого Виндзора составляло 30 фунтов стерлингов в год, а заработок секретаря (или заместителя председателя) лесных судов — 20 фунтов.

179

UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (April — December 1723). F. 63. Выдержки воспроизведены, с некоторыми неточностями, в: Kempthorne G. A. «Blacking» in Berkshire // Berks, Bucks and Oxon Archaeological Journal. 1911. Vol. 17. P. 113–120.

180

Пункт на древнеримской дороге, где сходятся лесные массивы Сандхерст, Бигшот и Истхэмпстед, позже известный как Брукерс Корнер (Ibid. P. 114), в 1722 г. — голое и пустынное место.

181

То есть заговоры сторонников предыдущей династии Стюартов, не признавших приход к власти Ганноверского дома. — Прим. ред.

182

Сыном Якова II Стюарта, свергнутого в результате Славной революции; католики признавали этого сына «настоящим монархом» Яковом III. — Прим. ред.

183

Закон о неприкосновенности личности и принципа, по которому правомерность ареста обвиняемого должна была обязательно быть подтверждена судом. — Прим. ред.

184

См.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. II. P. 44–49; Realey C. B. The Early Opposition to Sir Robert Walpole, 1720–1727. Kansas City, 1931. Passim; Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. New York, 1970; особенно том 1, введение; Bennett G. V. Jacobitism and the Rise of Walpole // Historical Perspectives: Studies in English Thought and Society in honour to J. H. Plumb / Ed. by N. McKendrick. London, 1974. P. 70–92.

185

J. Poyntz to Newcastle, 3 August 1722, BL, Newcastle Papers, Add. MSS 32686. F. 232–233.

186

UKNA, SP 35/32, Secretaries of State: Letters and Papers (1721–1722). F. 24.

187

Один из первых в истории раннего Нового времени сокрушительных биржевых крахов, который произвел неизгладимое впечатление на современников. — Прим. ред.

188

Fitzgerald L. Alexander Pope’s Catholic Neighbours // Month. 1925. Vol. CXLV. P. 328–333.

189

См. ордер мирового судьи Ральфа Хауленда от 20 мая 1722 г., уполномочивающий констебля Кукхэма разыскивать «папистов, подозреваемых папистов, неприсягнувших и других недовольных особ» и изымать боеприпасы, оружие и лошадей: BL, Add. MSS 38824. В сентябре 1722 г. в Рединге обнаружили баржу, наполненную порохом и оружием, что вызвало сенсацию, пока не выяснилось, что это законный товар, следующий в Бристоль: UKNA, SP 35/33, Secretaries of State: Letters and Papers (1722). F. 4; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 102–103. «Рапорт» 1717 г. о папистах-диссидентах в Беркшире не содержит имен ни одного из тех, кого впоследствии обвинили в принадлежности к «черным»: UKNA, FEC 1/1115–16, Forfeited Estates Commission Papers. P. 32–33.

190

Более подробно это рассматривается ниже, с. 236–240.

191

Ордер на арест А. Хьюза, 16 мая 1723 г.: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 242. Warrant for committal of A. Hughes, 16 May 1723; показания Роберта Френда: UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 31. Deposition of Robert Friend; Boyer A. The Political State of Great Britain. London, 1723. Vol. XXV. P. 666; History of Blacks of Waltham in Hampshire, and those under the like Denomination in Berkshire. London, 1723, p. 14; London Journal. May — June 1723. Passim; Weekly Journal, or British Gazetteer. 15 June 1723; UKNA, SP 35/65, Secretaries of State: Letters and Papers (1689–1799). F. 152; St James Evening Post. 8–11 June 1723.

192

Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723). F. 63.

193

RBA, Q/SO/1, Berkshire Quarter — Session Order Books (1703–1726). P. 156.

194

HMC. Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. London, 1901. Vol. VII. P. 357–358.

195

RBA, Trumbull Add. MSS 137: письмо Ф. Аллена (наставника юного Уильяма Трамбулла) мистеру Бриджесу из Брентвуда, с упоминанием «забавного, хотя и ужасного бедствия, которое недавно постигло нашего друга Пауэра». Датировано 8 января 1722 г., и неясно, по старому или новому стилю; я думаю, что 1723 г. более вероятен. Женой Пауэра, возможно, была Энн Тикнор, которая владела (совместно с сестрой) несколькими сотнями акров пахотных земель и пастбищ в Уокингеме и Бинфилде, а также деревенскими домами, амбарами и фруктовыми садами: см. документ о правах Аарона Мейнарда на четыре огороженных поля в Уокингеме (ок. 1760 г.), из которого явствует, что Энн Тикнор вышла замуж «за мистера Пауэрса и умерла много лет назад, не оставив потомства и не сделав также никаких распоряжений относительно названных огороженных полей»: RBA, D/ER/E12, Miscellaneous papers on Wokingham, probably of John Roberts, attorney (1658–1819).

196

Среди других показаний под присягой, перечисленных в официальных документах, но теперь, по-видимому, утерянных, есть одно полученное от Томаса Пауэра в феврале 1723 г. — «по поводу нападения, совершенного на него пятерыми Черными». Это вполне могло относиться к вышеописанному случаю, так как Пауэру, наверное, хотелось бы выдать это частное дело за эпизод, в котором он пострадал на государственной службе: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), F. 235 et seq.

197

См. ниже, с. 124.

198

British Journal. 11 May 1723; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–29). F. 225.

199

History of Blacks. P. 15–18.

200

Право назначать председателя суда принадлежало выездному судье, и Оуэн, предположительно, был назначен на место Бута, когда лорд Корнуоллис сменил графа Танкервилла в июне 1722 г.; см. выше, с. 49 прим. 1. Джон Оуэн также состоял заместителем управляющего и членом магистрата корпорации Виндзора с 1717 г. (RBA, WI/AC1/1/1, The First Hall Book, Minutes (August 1653 — October 1725). P. 416 и др.): Виндзор находился под покровительством семьи Боклерков (герцогов Сент-Олбанс), и Оуэн, вероятно, был их ставленником. Противодействие Оуэна шагам своего заместителя (а Нанн, конечно же, был назначен на этот пост предшественником Оуэна) могло порождаться подозрительностью Корнуоллиса к Кобхэму и Негусу, ревностью Боклерка к растущему влиянию короны в Виндзоре или даже (хотя такое предположение кажется абсурдным) гуманностью самого Оуэна. В любом случае Бэптисту Нанну пришлось нелегко; 29 и 30 апреля он ужинал с Оуэном в таверне «Роза»; 1 мая он еще раз явился к Оуэну в Темпль и нашел, что тот «холоден»; 2 мая «посетил мистера Оуэна, который все еще высказывал сомнения, несмотря на все добрые обещания мистера Уолпола и мои угощения, потрачено 12 ш. 4 п.»: Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723). F. 63.

201

Заключенных сначала содержали в Уорфилдской церкви, а затем доставили на общее место встречи в «Белке» на Уинкфилд Плейн. Трактир «Белка» позже был известен как «Зеленый человек»: A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 253.

202

Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723); History of Blacks. Passim; UKNA, SP 44/81. Passim; различные репортажи в лондонской прессе. О мяснике, схваченном на крикетном поле в Мейденхеде, см. Northampton Mercury. 13 May 1723; о побеге Уильяма Шортера см.: Evening Post. 11–14 May 1723.

203

Публикация проповеди была анонсирована в прессе (например, в Gloucester Journal за 7 октября 1723 г.), но мне не удалось разыскать экземпляр газеты с ее текстом.

204

Выездная сессия суда присяжных. — Прим. ред.

205

Уильям Кокс получал 3 шиллинга в день, а Уильям Терри и Джеймс Стедман по 10 шиллингов в неделю: UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 404.

206

Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723).

207

Знаменитый полицейский осведомитель первой четверти XIX в. — Прим. пер.

208

Пауэр в конце концов получил обещанное прощение 15 июня 1723 г., см.: UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 106; UKNA, SP 44/286, Secretaries of State, Entry Books: Regencies — Warrants (June — September 1723). F. 13; UKNA, SP 44/361, Secretaries of State, Entry Books: Warrants and Passes (1720–1726). F. 242. [Брандрет — якобы предводитель антиправительственного восстания, казненный по сфабрикованным показаниям. — Прим. ред.]

209

Stratford to Harley, 18 June 1723, HMC. Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. Vol. VII. P. 362.

210

Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723), 12 June 1723 (1 фунт 10 шиллингов).

211

Похищение оленей, «обращенных в ручное состояние, зная, что они приручены», было признано уголовно наказуемым деянием: The Game Law. Vol. I. P. 22; Vol. II. P. 51.

212

UKNA, SP 43/66, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (June — July 1723), Minutes of Lords Justices, 13 June 1723; UKNA, SP 35/40, Secretaries of State: Letters and Papers (1665–1723). F. 6; UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63; BL, Egmont Papers, Add. MSS 27980. F. 67.

213

См.: UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6) и T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1, о дальнейшем суде и о высылке на каторгу Чарлза Граута и Джозефа Мерсера. Третий подсудимый, Джозеф Могнар, чье имя писали по-разному (Joseph Mognar, Mogny или Moyner), умер вскоре после суда: Foster to Paxton, 17 June 1723, UKNA, SP35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 130.

214

Джон Картерет, предводитель вигов в палате лордов, в описываемое время государственный секретарь по делам Юга. — Прим. ред.

215

Имеются в виду Картерет и Таусенд — государственный секретарь по делам Севера. — Прим. ред.

216

См.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. II. P. 51–54; Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole. London, 1798. Vol. I. P. 181–184.

217

Члены палаты лордов, участвующие в рассмотрении апелляций в палате как в суде последней инстанции. — Прим. ред.

218

См. ниже, с. 143–146. Об отношениях Уолпола с Кадоганом см.: Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 189; Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 253, 256, 282; Vol. II. P. 23.

219

UKNA, SP 43/66, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (June — July 1723), Delafaye to Townshend (14 June 1723).

220

См.: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 50.

221

UKNA, SP 44/289, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Correspondence (June — December 1723). F. 18.

222

RBA, Q/SO/1, Berkshire Quarter — Session Order Books (1703–1726). F. 89v, 155v. См. также отчет Нанна за 31 июля 1723 г. (Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723), 31 July 1723): «Капитан Купер лежал неделю у меня в доме, потому что тюрьма вредна для здоровья».

223

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 119, 130.

224

См. ниже, с. 125.

225

Northampton Mercury. 17 June 1723. Лондонская пресса реагировала на эти казни странным молчанием. Приговоренных повесили 11 июня (Foster to Paxton, 1 June 1723, UKNA, SP 35/43. F. 130), но, как мы видели выше (с. 106), Делафэй, секретарь лордов-судей, все еще не слышал о казни 20 числа, и через несколько дней после того, как они были казнены и похоронены на церковном кладбище Уинкфилда, «их превосходительства» все еще обсуждали вопрос о том, следует ли повесить приговоренных в цепях.

226

Johnson Ch., Capt. A General History of the Lives and Adventures of the Most Famous Highwaymen, Murderers, Street-Robbers etc. London, 1734. P. 456–459; Chevenix Trench C. The Poacher and the Squire. P. 117; Gloucester Journal. 24 June 1723.

227

UKNA, SP 35/45, Secretaries of State: Letters and Papers (1714–1727). F. 18. Judge Alex Denton of Hillesdon, Buckinghamshire, to Delafaye (8 September 1723). Под «другим законом» Дентон, вероятно, имел в виду закон 1691 г., налагающий штраф в размере 30 фунтов стерлингов или тюремное заключение сроком на один год. Дентон, конечно, не сам судил и выносил обвинительный приговор Исту; под «я приговорил» он подразумевает, что в рамках частного обвинения у него был выбор: обвинить преступника по более или менее суровым законам.

228

UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Minutes (August — December 1723), entries for 5 and 12 September 1723. 5 сентября присутствовали: архиепископ Кентерберийский, Уолпол, Кэдоган, Аргайлл, Годолфин, Роксбург. См. также: UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), меморандум лорда главного судьи, с рекомендацией королю простить виновного.

229

Даже юный школьник Уильям Трамбулл был взволнован гулом сплетен: «Вся округа в Графстве говорит о недавнем приключении мистера Пауэра: он разработал план для обнаружения группы людей, которых мы называем Черными; и для осуществления своих глубоких замыслов получил прощение, подписанное каким-то важным человеком, чтобы заманить в ловушку любого, кого он считал членом их банды или подозревал в принадлежности к ней, используя подлые средства, а некоторые говорят, предлагая лицемерные тосты. Но, прежде чем дело созрело, этот закоренелый заговорщик, находясь под воздействием спиртного, раскрыл все свои тайны, и после этого злосчастного разоблачения был вынужден бежать, так что мы остались без нашего Пастора. С тех пор его видели в Рединге в красном мундире и со шпагой»: W. Trumbull to Rev. Ralph Bridges, 11 August 1723, RBA, Trumbull Add. MSS 137.

230

Счета Нанна:

25 июля

Снова присутствовал в Лондоне, выразил пожелание, чтобы был изменен состав жюри, с помощниками шерифа

Ф. ш. п. / 1 16 8

26 и 27

Был с визитом у мистера Уолпола, чтобы получить отсрочку суда над Перримэном. Обещал изменить состав жюри. Потратил с помощниками шерифа

0 11 9

231

Там же: «Послал несчастной семье Стедмана и семье Терри, с согласия мистера Делафэй, на пропитание 2 гинеи — 4 ф. 4 ш. 0 п.». Стедман был плотником в Ятли, на хэмпширской стороне границы, см. обязательства, данные в выездном суде присяжных: UKNA, ASSI 5/44, Assizes: Oxford Circuit, Indictments (1724). F. 2.

232

Reading Mercury. 5 August, 1723. Эти двое были Граут и Мерсер; рассмотрение их дел в Особой комиссии было отложено из‑за ошибки в обвинительном акте.

233

Northampton Mercury. 12 August 1723; British Journal. 10 August 1723.

234

Записка А. Крейчрода о делах, находящихся на рассмотрении в семестре после Рождества, 1724 г.: UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63. О Джеймсе Барлоу, обвиненном в разрушении запруды рыбного пруда и в произнесении бунтарских речей, написано, что «Королевский совет счел правильным отложить судебное разбирательство, так как Жюри вынесло в некоторых процессах вердикты, противоречащие свидетельским показаниям». Такое же примечание стоит возле имени Джона Пламбриджа в очередной записке: UKNA, T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1.

235

UKNA, SP 35/46, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 46; UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Minutes for 28 November 1723 (протокол от 28 ноября).

236

Walpole to James Hayes (of Holly Port, Berkshire), 17 October 1723, UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 316. Это тот самый Хейс, на чье бездействие жаловались в 1719 г.: см. выше, с. 82.

237

См. выше, с. 97, о его роли в деле Пауэра.

238

UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723), Paxton to Delafaye (5 December 1723); UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, 5 December; UKNA, SP 35/47, Secretaries of State Letters and Papers (1715–1725). F. 7.

239

UKNA, T 53/31, Treasury: Entry books of warrants relating to payment of money (1723–1725). P. 256.

240

Post-Man. 30 April — 2 May 1723.

241

Whitehall Evening Post. 30 April — 2 May 1723.

242

Этот рассказ, который в дальнейшем передавали несколько историков, по-видимому, впервые получил хождение в «Жизнеописаниях самых выдающихся преступников» (Lives of the Most Remarkable Criminals / Ed. by A. L. Hayward. New York, 1927. P. 171–174). Впервые опубликованный в 1735 г., он был почерпнут, предположительно, из письма одного джентльмена из Эссекса. Это говорит о том, что всего через десять лет после описываемых нами событий народная память путала Бишопс Уолтхэм в Хэмпшире с Уолтхэмским лесом в Эссексе. Рассказ в высшей степени неправдоподобен в некоторых деталях и представляет ценность только как явление фольклора: в этом смысле он не лишен интереса.

243

Сюда включены также некоторые правонарушения, которые были совершены на окраинах леса: в Кавершеме и вдоль границы Беркшира и Хэмпшира.

244

Кража заведомо ручных оленей также могла считаться уголовно наказуемым деянием, см.: The Game Law. Vol. I. P. 22.

245

Уже 12 мая 1723 г., всего за три недели до начала работы Особой комиссии в Рединге, правительство по-прежнему не было уверено в выборе наилучших средств судебного преследования, и Таунсенд спрашивал генерального прокурора, может ли он обвинять «черных» «на основании последнего статута о борьбе с незаконной охотой»: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 235. Некоторые, конечно, подвергались именно такому преследованию.

246

Собрание мировых судей графства раз в три месяца. — Прим. ред.

247

Это дело уже описано в отчетах Нанна, см. выше, с. 90.

248

Имеется в виду исключительное право короля на владение и пользование лесом. — Прим. ред.

249

В документе UKNA, ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724) шестнадцать человек, привлеченные к ответственности за участие в двух нападениях на парк графа Кадогана в Кавершеме, записаны так: «из Кавершема, работник». Из других источников явствует, что Кавершем — это местность, где было совершено преступление, а не место жительства обвиняемых; в подобного рода записях секретарей ассизов совершенно невозможно полагаться на такую атрибуцию рода занятий, как «работник».

250

См. ниже, с. 146–147.

251

См. ниже, примечание об источниках, с. 457–459.

252

Hore J. P. The History of the Royal Buckhounds. P. 222–224, 255.

253

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 1. Два надгробия XVIII в. с фамилией Хэтч до сих пор бросаются в глаза на церковном кладбище в Уинкфилде, рядом с дорожкой, ведущей ко входу в церковь.

254

UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). Passim.

255

«Черный» браконьер Томас Хэтч однажды упомянут как «Томас Хэтч Младший», так что не исключено, что он был сыном регардера.

256

UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November — December 1719). F. 6 (выше, с. 82); UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); UKNA, LR 13/5/10, Castle and honour of Windsor, Berks and Bucks: Receiver’s Rental (1720–1722).

257

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723), I and II; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729); UKNA, SP 35/47, Secretaries of State Letters and Papers (1715–1725); Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723); RBA, WI/AC1/1/1, The First Hall Book, Minutes (August 1653 — October 1725). P. 365. Возможно также, что Терри был одним из «четырех рыболовов в королевских водах» в Брэе, плативших совместно квит-ренту в 33 ш. 4 п. в год, которая не менялась с 1632 г.; RBA, D/Est/M1–3 (Brayrental, 1702) (Список арендных земель Брэя за 1702 г.); Kerry Ch. History and Antiquities of the Hundred of Bray. P. 81. См. также ниже, с. 344, прим. 3.

258

UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). F. 72.

259

См. выше, с. 72.

260

UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63; UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 253. Суд над Перримэном отложили в июле 1723 г., после визита Бэптиста Нанна к Уолполу (Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723), 26 July), и он все еще оставался отсроченным в 1724 г.: UKNA, SP 44/81. F. 298, 316, 335; T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1. В одной лондонской газете отмечалось, что среди людей, захваченных как «черные», некоторые имели «солидное состояние», а «один, сидящий теперь в Ньюгейте, принадлежит… к весьма почтенному семейству в Беркшире и является законным наследником крупного состояния; к людям, обладающим властью, поступает множество ходатайств за него»: Applebee’s Original Weekly Journal. 25 May 1723. Этот отрывок может относиться к Перримэну или, может быть, к Симмондсу или Рэкетту (о них речь идет ниже).

261

RBA, D/Est/M1–5. В списке арендных платежей (квит-рент) по Брэю значится, что Перримэн арендует несколько владений («Хэверингс», «Уэстс», «часть Пантерса», «часть Марчеза» и «Арчлендс» в Брейвике). Должность управляющего поместьем имела важное значение и, похоже, каждые пятнадцать лет переходила по кругу между крупнейшими землевладельцами: Перримэн занимал ее как арендатор владения «Уэстс».

262

RBA, D/Est/M1–5. Хоторн, в свою очередь, служил управляющим как арендатор владения, известного как «Уайзис».

263

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729); UKNA, T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1; UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723); UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725).

264

Возможно, он состоял в родстве с Э. Пламриджем, кирпичником из Уинкфилда — владельцем амбаров, флигелей и фруктовых садов в Крэнборн Вудс, оставившим своему брату Джону в завещании небольшое наследство: Bod., MS Wills Berks, 20. P. 33 (probat. 2 June 1728).

265

UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November — December 1719). F. 6 (см. выше, с. 112); UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63; UKNA, T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729); UKNA, SP 35/40, Secretaries of State: Letters and Papers (1665–1723); UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). Впрочем, Чэпмен мог быть слугой в Уинкфилде.

266

UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6); ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724); установление рода занятий по документам ассизов опять-таки ненадежно. Суд над Черчмэном все еще откладывался в 1725 г.: UKNA, SP 35/57, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726). F. 9.

267

В документах царит путаница с Чарльзом, Джоном и Томасом Симмондсами, или Саймондсами; некий Джон Саймондс был отпущен под высокий залог в 500 фунтов 25 мая 1723 г., а в дальнейшем оправдан (British Journal. 15 June 1723); но был еще и Чарльз, которого не поймали; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 253; UKNA, ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724).

268

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729); UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 45; UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

269

History of Blacks. P. 13; British Journal. 4 May 1723. О преступлениях Шортера см. выше, с. 114.

270

На его арест государственный секретарь трижды выдавал ордера в мае — июне 1723 г., но тщетно: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729).

271

UKNA, SP 35/40, Secretaries of State: Letters and Papers (1665–1723); UKNA, ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724). О том, что было с Кольером дальше, см. ниже, с. 349.

272

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729); UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723); Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723). Passim; UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); о поручительствах за Томаса Хэмблтона см.: UKNA, ASSI 5/44, Oxford Circuit: Indictments (1724). F. 2.

273

Лет через сорок, во время спора о правах на добычу дерна в Сандхерсте, некий Роберт Шортер (теперь йомен-загонщик) свидетельствовал, что родился 66 лет назад, в миле от поместья Сандхерст, а в 13 лет состоял слугой у мистера Солмса: UKNA, TS 11/425, Attorney-General vs. Daniel Fox et al. (1763). Когда Роберты Шортеры, старший и младший, предстали перед лесным судом (в сентябре 1717 г., см. выше, с. 72) за добычу дерна в Сандхерсте, их судили как работавших на мистера Солмса, хозяина поместья: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

274

Northampton Mercury. 17 June 1723. Все происходили из деревушки Уингфилд Роу. Их похороны с пометкой «infurcati» (казненные) зарегистрировал 16 июня 1723 г. в приходском журнале преподобный Уилл Уотерсон; RBA, D/P151/1/3, Winkfield Parish Register (1666–1719).

275

RBA, D/P151/5/2, Churchwardens’Accounts, Winkfield.

276

Газета «Нортхэмптон Меркьюри» обозначила местность как «Уорихилл»: возможно, речь идет об опечатке в названии Меррихилл или Мэрихилл, к западу от Уинкфилда. Это как будто согласуется со списком домовладельцев, составленным в 1727 г. в приходе Бинфилд, в котором присутствует Кэтрин Грейв, арендующая землю у «Джно [так в тексте. — Прим. ред.] Хоторна»: RBA, D/P/18/41. В 1734 г. Сюзанна Хоторн, «прежде из Бинфилда», вдова, составила завещание, в котором значилось, что у нее есть обеспечение на 100 фунтов стерлингов в виде закладной на землю Джона Перримэна, «черного», в Брэе. Вероятно, это была вдова Джона Хоторна, которой Перримэн оказал некоторую помощь: Bod., MS Wills Berks 21. P. 75.

277

Поместные квит-ренты в Уинкфилде, 1714, 1717: RBA, D/EN/M19, Manorial quit-rents, Winkfield, 1714, 1717; UKNA, SP 35/40, Secretaries of State: Letters and Papers (1665–1723); UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723); UKNA, ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724); UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). Но (см. ниже) эти трое могли также арендовать землю в Уорфилде.

278

RBA, D/P151/5/2, Churchwardens’ Accounts, Winkfield; UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63.

279

Ibid; UKNA, SP 35/65, Secretaries of State: Letters and Papers (1689–1799). F. 152; UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723).

280

RBA, D/P126/8/1, Sunninghill Vestry Book (November 1712 and September 1742).

281

UKNA, T 1/223, Treasury Board Papers (November — December 1719). F. 6: см. выше, с. 53–54.

282

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723); UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), recognisances of £100 (20 May) (20 мая, поручительства на 100 фунтов); RBA, D/P151/5/2, Churchwardens’ Accounts, Winkfield.

283

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1687–1716). История Аскотской пустоши в качестве места престижных конских скачек началась при королеве Анне; среди призов, которые разыгрывались в 1720‑х гг., был «Кубок охотника на оленей» ценой в 40 гиней: Weekly Worcester Journal. 23 July 1725.

284

UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6); UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723); UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 63; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), recognisances of £500 (23 May) (23 мая, поручительства на 500 фунтов); UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

285

Возможно, что иск против Барлоу опирался на провокации пастора Пауэра, которого корона держала как можно дальше от свидетельской трибуны.

286

UKNA, ASSI, 9/2, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1726–1729); также см. выше, с. 110, прим. 5.

287

Список домовладельцев Бинфилда (135 мужчин и 4 женщины) за период 1721–1727 гг. не содержит имен осужденных «черных»: RBA, D/P/18/41. Исключение же, о котором речь шла выше, мог составлять Джон Хоторн.

288

RBA, D/P/144/5/2, Warfield Churchwardens’Accounts. См. также: Shorland E. The Pish (Parish) of Warfield and Easthampstead which Includes the Old Bracknell. Warfield, 1967.

289

UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), recognisances of £200 (25 May) (25 мая, поручительства на 200 фунтов); RBA, D/P/144/5/2, list of Warfield inhabitants (1717).

290

RBA, D/P/144/5/2, Warfield Churchwardens’ Accounts; RBA, D/EN/M54, court book of Wargrave (1708–1729) (судебные книги поместья Уоргрейв); Bod., MS Wills Berks, 21. P. 159.

291

Среди осужденных «черных» было несколько пар отцов и сыновей: две пары Шортеров и по одной — Торберов, Рэкетов и Куперов. Было также двое Кларков, двое Хэмблтонов, двое Хоторнов, двое Коллиеров и двое Мерсеров, но неизвестно, в каком родстве они состояли.

292

RBA, D/ESK/M153, Cookham Manor Court rolls, 1721; Northampton Mercury. 13 May 1723; Weekly Journal, or Brittish Gazetteer. 18 May 1723; Whitehall Evening Post. 12 November 1723.

293

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 247; UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23. В книге приказов государственного секретаря (UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 236–237) значится, что генеральному прокурору было направлено восемь свидетельств, подтверждающих, что Феллоуз вербовал людей для «черных»; теперь они утеряны. Имя Феллоуза значится в материалах дел на рассмотрении, подготовленных солиситором Казначейства в 1723 и 1724 гг., но рядом с ним не указано конкретное обвинение (см. UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723) и T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724)). В 1724 г. за него внесли залог (UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book, 1723–1725/6) в размере 100 фунтов стерлингов, и ему было приказано явиться на следующее летнее заседание ассизов в Бэкингемшире «для того, чтобы ответить по таким делам», которые могут быть предъявлены против него: здесь он назван йоменом. Я не смог проследить ход дела дальше, но предполагаю, что оно, как и дело Барлоу, могло быть слишком тесно связано с провокациями пастора Пауэра, чтобы убедить присяжных.

294

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 261.

295

UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). F. 72.

296

Account of Michael Rackett’s Killing and dressing deer, UKNA, SP 35/33, Secretaries of State: Letters and Papers (1722).

297

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23.

298

В Книге приказов государственного секретаря что-то перепутано, и, хотя некий «Рэггет» был арестован 19 мая (UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 57), неясно, был ли это отец или сын. Однако под залог выпустили Чарльза, то есть отца; SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 258–259.

299

London Journal. 25 May 1723.

300

Ни один из Рэкеттов не значится в списке дел солиситора Казначейства, по которым ведется судебное преследование, за 1723–1724 гг., см.: UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723); T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724).

301

О Поупе и Рэкеттах см. приложение 2.

302

В отчетах Нанна значится (11 июня): «К мистеру Хэйесу с человеком [с людьми?] мистера Рэкетта по поводу признания вины в убийстве оленей в лесу» (Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers, 11 June 1723).

303

Английский писатель и поэт поздневикторианской эпохи, воспевавший деревенский уклад и жизнь мелких землевладельцев. — Прим. ред.

304

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. Passim.

305

Sarah, Duchess of Marlborough to Dr Hare (copy), n. d. (September 1726?), BL, Add. MSS 9120. Ссылка на «счета» «других вельмож», возможно, относится к усовершенствованиям Уолпола в Ричмонд Парке; см. ниже, с. 264. Ссоры между Сарой и Уолполом по поводу Виндзорского Малого парка также являются предметом переписки, хранящейся в: BL, Blenheim MSS, F 1.40; см. также: Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. P. 21–22; а также собственное сочинение Сары: An Account of the Conduct, etc. London, 1742. P. 291–292, где она утверждает, что ей приходилось содержать «четыре или пять тысяч голов оленей в парке». Я думаю, что это может быть игрой ее воображения, но если здесь есть какая-то доля правды, то значит, в Виндзорском лесу в 1720‑х гг. было столько же оленей, сколько во время обследования Нордена в 1607 г.: см. таблицу, с. 75.

306

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. Passim; Hore J. P. History of the Royal Buckhounds. P. 222–224, 255.

307

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book; Lyon W. Chronicles of Finchampstead. P. 209–210, 310; UKNA, T 1/235, Treasury Board Papers (1 August 1721 — 31 December 1731). F. 46.

308

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book; UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730), August 1720.

309

RBA, WI/JB2/3, Court Books (1699–1722), и WI/JB2/4, Court Books (1722–1741).

310

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book; The Present State of the British Court, or, an Account of the Civil and Military Establishment of England. London, 1720. P. 55–56; также см. ниже, с. 295.

311

Так, Саут в своем «Отчете» за 1759 г. сообщил, что лесники Крэнборн Чейз (в Виндзорском лесу) получают «все выгоды от права выпаса в лесу, от молодых побегов, бурелома и сухих веток, права кормить животных опавшими желудями и орехами и сбора за проезд или проход через лес», а также топливо и лесоматериалы для ремонта: UKNA, CRES 2/1628. О других льготах см. с. 41–42, с. 42, прим. 1. Семья Ханнингтон получила 93 фунта стерлингов за разрешения на отстрел оленей в 1715–1721 гг.: UKNA, T 1/235, Treasury Board Papers (1 August 1721 — 31 December 1731).

312

Возбуждение обвинений регардерами в судах Суанимота в сентябре 1725 г. и октябре 1728 г.: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730).

313

BL, Harley MSS 1219, Berkshire Grand Jury Presentment (1641).

314

См. выше, с. 68. Нанн, вероятно, был сыном Роберта Нанна, помощника лесника Большого парка Виндзора: UKNA, T 1/235, Treasury Board Papers (1 August 1721 — 31 December 1731). F. 46. См. выше, с. 88, прим. 1. Его брат, Джон Нанн, тоже был лесником. См. ниже, с. 347.

315

RAW, GEO/ADD/52/4, Windsor Constables’ Order Book. F. 14, 19v, 22.

316

UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730). Можно предполагать, что разрешение Нанну, хотя и ограниченное количеством в 14 000 или 10 000 брикетов торфа и дерна, давало ему право вывезти столько, сколько ему угодно. В 1722 и 1723 гг. Нанн также распоряжался крупными казенными субсидиями на ремонт охотничьих домиков, ограждений и т. д.: UKNA, LR 4/3/7, Windsor Forest: Wood sales for repair (1722–1732); LR 4/3/34, Windsor Forest: Felling and Sales of Decayed Trees (1726–1734). О споре по поводу добычи дерна в Уинкфилде см. выше, с. 65–68.

317

Дальнейшие расследования показали это достаточно ясно: см. ниже, с. 354–360.

318

Уотерсон ссылается здесь на положение лесного законодательства, гласившее, что жителям лесных деревень предоставлены широкие права на общинное пользование лесом в качестве компенсации за то, что олени кормятся (и имеют право кормиться) на их посевах.

319

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). P. 1.

320

См. ниже, глава 9.

321

В английской традиции — наименование Войны за испанское наследство (1701–1714), где главнокомандующим английскими войсками был Джон Черчилль, первый герцог Мальборо. — Прим. ред.

322

Имеется в виду родовое поместье герцогов Мальборо, один из крупнейших дворцово-парковых комплексов Англии. — Прим. ред.

323

Политический деятель, оппонент вигов. — Прим. ред.

324

UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6) и ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724); Particulars of the Manor of Caversham and A List of the Subscribers for mending the road from Reading to Caversham, Reading, 1724, то и другое в: Bod., Quarto Rawl. 526; Campbell C. Vitruvius Britannicus, or, the British Architect. London, 1725. Vol. III. P. 11–12; Wing W. Caversham Park and Manor (notes and clippings in Reading Reference Library, BRN1958886); An Account of the Riots, Tumults and other Treasonable Practices since His Majestys Accession to the Throne. London, 1715. P. 8; HMC. Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. Vol. VII. P. 316–323; Constituencies: Reading, and Cadogan, Charles (1685–1776) // Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. I. P. 193–194 и 512; Englefield, Sir Francis (d. 1596?) // DNB. New York, 1908. Vol. 6. P. 790–792. Также см. таблицу 5.

325

Кадоган начал службу корнетом на стороне победителей в битве при Бойне. [Решающая битва времен Славной революции, в которой верх одержал Вильгельм Оранский, будущий Вильгельм III; битва произошла в Ирландии на берегу реки Бойн. — Прим. ред.]

326

Основные документы по этому делу (предположительно, поступившие из семейного архива Райтов) хранятся в: BL, Add. MSS 28672, особенно: F. 97, 99–110; BL, Add. MSS 28670. F. 73, 76. См. также донос Джона Диггера, колесного мастера, от 16 июля 1724 г.: UKNA, ASSI, 5/45 part 1, Oxford Circuit: Indictments (1725), information of John Digger, wheelwright, 16 July 1724; Harrison A. Englefield (Typescript, Reading Reference Library, BRN 1940789); A History of the County of Berkshire / Ed. by P. H. Ditchfield and W. Page. Vol. III. P. 408–409.

327

См. выше, с. 70–71. Принадлежавший Хэлси рыбный пруд, в порче которого обвинили семерых мужчин, находился в Уинкфилде: UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6), James Barlow, Lent Assize, Berkshire (1724).

328

О Джонасе Лоу см.: UKNA, ASSI, 5/45 part 2, Oxford Circuit: Indictments (1725); см. также: UKNA, ASSI, 5/44, Oxford Circuit: Indictments (1724). F. 2, — о Филипе Харви из Чолсли, сапожнике, обвиненном в том, что выловил бреднем и украл рыбу из пруда Джорджа Бейли. Более загадочное замечание сделал некий «Мистер П-д» в письме из Лондона в провинциальные газеты от 17 октября 1723 г.: «Сегодня одного из „черных“ браконьеров судили в Олд-Бейли за то, что он ночью украл из пруда в Мидлсексе 60 пар карпов, и признали виновным на основании нового акта Парламента». Если это правда, то речь идет о первом обвинительном приговоре по Черному акту, но я не нашел никаких других упоминаний об этом деле: Newcastle Weekly Courant. 26 October 1723; Northampton Mercury. 21 October 1723.

329

London Journal. 25 May 1723; History of Blacks. P. 15.

330

UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6); признания Томаса Рестолла из Падуорта, кузнеца: UKNA, ASSI, 5/44, Oxford Circuit: Indictments (1724); Northampton Mercury. 30 December 1723.

331

Хотя Крондолл мог быть эпицентром «черного» браконьерства, разузнать о нем мне удалось немногое. В содержательном труде Ф. Дж. Бейджента (Baigent F. J. Collection of Records and Documents relating to the Hundred and Manor of Crondall in the County of Southampton. London; Winchester, 1891) изложение доведено только до XVII в.; в нем показано энергичное сообщество «йоменов», ревностно соблюдающих свои права, основанные на обычае в соответствии с «правильным наследственным статусом с неограниченным правом собственности» (восходящим к 1565 г.), по которому им принадлежали права на все виды леса, кроме дуба и ясеня. Крондолл был поместным владением декана и капитула Винчестера, и его документы до сих пор хранятся в соборе. Беглый просмотр их позволяет предположить, что плата за продление срока аренды, возможно, была повышена в начале XVIII в. — вопреки обычаю, на который ссылались арендаторы, однако я не имел возможности провести систематические поиски.

332

E. Hooker to Sir John Cope, 8 October 1722, and H. Foxcroft to do., 9 December 1722, UKNA, SP 35/34, Secretaries of State: Letters and Papers (1717–1723). F. 94, 95a.

333

Негоциант, глава английской Ост-Индской компании и в дальнейшем политический деятель. — Прим. ред.

334

History of Blacks. P. 20.

335

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 240–242, 396; UKNA, SP 35/55, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1725). F. 60b. Тернер, «в недалеком прошлом из Крондолла», был осужден за кражу кобылы в Лоуренс Уолтхэме и мерина в Уайт Уолтхэме в июле 1723 г. Решение по его делу было отложено, и возле его имени есть приписка: «утверждено судьей Дормером для письма Секретарю [то есть для отсрочки], но не разрешено в офисе Секретаря». Впрочем, 2 февраля 1725 г. Таунсенд в конце концов приказал сослать Тернера на каторгу в заморские колонии: UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6); UKNA, ASSI, 5/44, Oxford Circuit: Indictments (1724). F. 2.

336

Записки Негуса (от 16 мая 1723 г.) о хэмпширских «черных»: UKNA, SP 35/75, Secretaries of State: Petitions and Law Reports (1721–1723). F. 30a.

337

HRO, 5M50/709, Court Book for the manor of Dogmersfield (1630–1648).

338

HRO, 5M50/729, Counterpart of lease for 99 years of a close of pasture called Great Purrock (3 October 1639): согласно этому документу 1693 г., поместьем владеют совместно Уильям Терри из Лондона, джентльмен, и Джон Терри, житель Лондона, ювелир.

339

Судебная книга Догмерсфилда (HRO, 5M50/712, Court Book for the manor of Dogmersfield (1693–1734)) и документы в: HRO, 5M50/709, Bundle of agreements between Paulet St John, Lord of the Manor of Dogmersfield, and tenants of the manor (1758–1760) и HRO, 5M50/1055–56, Lease and release of the manor of Eastbridge (1723), показывают, что Ричард Терри владел землями в Крукхэме, землями и небольшим особняком в Крондолле и землями в Бинстеде; возможно, ему также принадлежали земли в Херсте (Беркшир) (BL, Add. MSS 28672. F. 136) и других местах. Документ о передаче собственности за 1722 г. показывает, что его земли в Крондолле были заложены за 1000 фунтов стерлингов и что они (вместе с землями в Бинстеде, Беркшир) передавались в заклад некоему Генри Филду из Одихэма за 2000 фунтов.

340

Документы суда по наложению ареста показывают, что Бэптист Нанн и Роберт Ханнингтон изъяли ружья и сети у двух мужчин, которые «выдавали себя за егерей» Эллиса Сент-Джона и другого лорда-помещика (13 февраля 1718 г.): Сент-Джон также был обвинен в захвате восьми акров земли в Финчхэмпстеде (UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books, 1712–1730). По первому пункту Сент-Джон подал иск против Нанна, которого поддерживал солиситор Казначейства: Cobham to Treasury, UKNA, T 27/22, Treasury Out-letter Books (1715–1719). F. 308.

341

См.: Meirion-Jones G. I. Dogmersfield and Hartley Mauditt: Two Deserted Villages // Proceedings of Hampshire Field Club and Archaeological Society. 1970. Vol. 26. P. 111–127. Это исследование показывает, что в Догмерсфилде было около 68 жилых домов в 1674 г. и 31 — в 1837 г.

342

Речь идет о семье Овер: см. ниже, с. 327–328.

343

Эти краткие сведения об Эллисе Мьюзе, или Сент-Джоне, основаны на следующих материалах: Lyon W. Chronicles of Finchampstead, особенно P. 165–172; HRO, 5M50, особенно 712 (Courtbook for the manor of Dogmersfield, 1693–1734), 720 (Dogmersfield steward’s minutes of business), 723 (court roll for the manor of Dogmersfield, 1615–1693), 725 (Bundle of agreements between Paulet St John, Lord of the Manor of Dogmersfield, and tenants of the manor, 1758–1760), 1121 и 1141 (legal papers and pamphlets on common land and waste of the manor of Dogmersfield, 1720s and 1730s).

344

Имеются в виду мелкие землевладельцы благородного и неблагородного происхождения. — Прим. ред.

345

Сведения об этом получены не из Энглфилда, а из другого поместья Райтов, Стрэтфилд Мортимер (1713). Квит-ренты копигольдеров, конечно, не приносили дохода, и единственным средством его увеличить было повышение периодических выплат (за изменение вассального статуса: отказ от копигольда, продление и т. д.), и если по обычаю это были «обязательные выплаты», то в правовом отношении с ними возникали затруднения. Райтам объяснили, что все привилегии копигольда (включая общинные права) «полностью уничтожаются и заканчиваются с переходом копигольда во фригольд» и, таким образом, лорду достаются общинные земли и пустоши — удобный способ огораживания: BL, Add. MSS 28672. F. 213–215.

346

Один из видов аренды земли. — Прим. ред.

347

Я не проводил систематического изучения динамики арендной платы в первые три десятилетия XVIII в. в Беркшире; в Финчхэмпстеде (поместье Ист Корт) квит-рента была каким-то образом удвоена между 1712 и 1722 гг., а обычные арендные платы лизгольда существенно выросли (в некоторых случаях примерно с 10 до 12–15 шиллингов за акр): Lyon W. Chronicles of Finchampstead. P. 307–310.

348

Beattie J. M. The English Court in the Reign of George I. P. 33. Задиристый Эллис Сент-Джон устроил в 1721 г. судебную схватку также с сэром Энтони Стертом: Сент-Джон пытался выкупить землю у копигольдера в Хекфилде, поместье Стерта, и объявить ее фригольдом: HRO, 5M50/1121.

349

Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 1. P. 151; разделы про сэра Джона и Моноу Коупов: Ibid. Vol. 2. P. 575–577; Cope, Sir John (d. 1760) // DNB. New York, 1908. Vol. 4. P. 1091–1092. См. также ниже, с. 297.

350

О них рассказывается подробнее ниже, на с. 294–295.

351

Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 147; JHC. Vol. 20. P. 535 (18 May 1725). В 1722 г. Ханивуд был назначен командовать Королевским полком конной гвардии в отсутствие лорда Кобхэма: UKNA, WO 26/16, Entry Books of warrants, Regulations and Precedents (1719–1724).

352

Rich, Sir Robert // Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 382; Rich, Sir Robert (1685–1768) // DNB. New York, 1909. Vol. 16. P. 1020–1021.

353

Имя лорда Стауэлла как сторонника Претендента названо в документе «State of England, August 1721»: Stuart Papers, RAW, SP 65/16.

354

Foord A. S. His Majesty’s Opposition, 1714–1830. Oxford, 1964. P. 83; Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 1. P. 648.

355

South, Account of Windsor Forest (1759), UKNA, CRES 2/1628. P. 143.

356

Имеется в виду герцог Филипп Орлеанский, регент при малолетнем Людовике XV. — Прим. ред.

357

На редкость отвратительная переписка Питта находится в собрании: HMC — 13th Report, Appendix, Part III: The Manuscripts of J. B. Fortescue, esq., preserved at Dropmore. London, 1892. Vol. I; BL, Dropmore Papers Add. MSS. 59479–94. См. также: The Diary of William Hedges, esq. / Ed. by H. Yule. London, 1889. Vol. III; Russell C. C. E. L. (Lady). Swallowfield and its Owners // The Quarterly Journal of the Berks Archaeological and Architectural Society. 1893. Vol. III. См. также: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730); Pitt, Thomas (1653–1726) // DNB. New York, 1909. Vol. 15. P. 1233–1235; Pitt, Thomas // Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 352; Holmes G. S. British Politics in the Age of Anne. London, 1967. P. 280, 283, где показана более ранняя эволюция Питта как тори — приверженца Ганноверского дома.

358

То есть в Беркшире. — Прим. пер.

359

Fuller T. The History of the Worthies of England / Ed. by J. Nichols. London, 1811. Vol. I. P. 113; Lysons D. Magna Britannia, being an Concise Topographical Account of the Several Counties of Great Britain. London, 1806. Vol. I. P. 179.

360

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Passim. Все эти имена встречаются в документах землемерной съемки конца XVI — начала XVII в.

361

Kerry Ch. History and Antiquities of the Hundred of Bray. P. 13.

362

Lyon W. Chronicles of Finchampstead. P. 190–195, 309; UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6); UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), 12 May 1723; UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’Court Books (1712–1730); A History of the County of Berkshire / Ed. by P. H. Ditchfield and W. Page. Vol. III. P. 242–243; материалы о поручительствах и расследованиях см.: UKNA, ASSI 5/44, Assizes: Oxford Circuit, Indictments (1724). F. 2.

363

UKNA, LR 3/2, Windsor Forest: Verderers’Court Books (1687–1716), Court of Attachment (27 December 1688). См. выше, с. 50–51.

364

History of Blacks. P. 2.

365

John Baber, 14 February 1725, 8 March 1725, 30 June 1726, St John’s College, Cambridge, typescript calendar. D 109.186–203.

366

HMC. Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. Vol. VII. P. 449–450.

367

Из Портсмута в Лондон вела не одна дорога. Можно было проехать через Уэст Меон, Олтон, Фарнхэм, Бэгшот, Эгам и Хаунслоу или через Питерсфилд, Липхук, Гилдфорд, Рипли, Кобхэм и Кингстон, см.: UKNA, T 1/246, Treasury Board Papers (1724). F. 99.

368

Внук короля Якова I и двоюродный брат короля Карла I; в английской традиции он называется «принцем», хотя его официальные титулы пфальцграф Рейнский и герцог Камберлендский. — Прим. ред.

369

Дословно «земли, примыкающие к королевскому лесу». — Прим. ред.

370

Много ценной информации об истории лесов Элис Холт, Вулмера и Бира можно найти в отчетах уполномоченных, назначенных для обследования состояния лесов, лесных угодий и земельных доходов короны: об Элис Холт и Вулмере см.: JHC. Vol. 45 (1790). P. 120–134; о Бире: JHC. Vol. 47 (1792). P. 1031–1036. В 1706 г., по оценке Нортона, земли короны в Бире составляли всего 520 акров: UKNA, T 1/101, Treasury Board Papers (January — April 1707). F. 79.

371

Нортон, чье поместье в Саутуике находилось на месте старого монастыря, купил бессрочную должность смотрителя леса у графа Карлайла за 2000 гиней; он также был констеблем (кастеляном) Порчестерского замка. В 1705–1707 гг. он предлагал вырубить часть леса и провести мелиорацию земель, но предложение было отклонено генеральным инспектором лесов на том основании, что лес тогда все еще давал ценную древесину для кораблестроения, см. документы в: UKNA, T 1/101, Treasury Board Papers (January — April 1707). F. 30, 79. В то же время Нортон был вовлечен в яростную склоку с графом Скарборо, который, охотясь в Бире (на основании ранее пожалованного разрешения на добычу трех пар самцов оленей в год), «ломает наш маленький лес и прогоняет к черту всех наших оленей, откуда они редко возвращаются к нам обратно, потому что их подстерегают и убивают…»: UKNA, T 1/114, Treasury Board Papers (May — June 1709). F. 61; UKNA, T 1/115, Treasury Board Papers (July — August 1709). F. 2.

372

См. ниже, с. 324–325; HRO, 5M50/397, Trial Papers of Thomas Buckridge (1739).

373

Нортон высоко ценил должность смотрителя лесов как символ статуса: она для него «сопровождалась удовольствиями и спортом» [отметим для русскоязычного читателя, что одно из важных значений английского слова «спорт» связано с охотой и рыбалкой. — Прим. ред.] и являлась «тем, что каждый считал бы честью для себя и признанием своего успеха»: Norton to Godolphin, 6 March 1707 (?), UKNA, T 1/101, Treasury Board Papers (January — April 1707). F. 30.

374

Mudie R. Hampshire, Its Past and Present Condition and Future Prospects. Winchester, 1838. Vol. II. P. 157–162.

375

Vancouver C. General View of the Agriculture of Hampshire. London, 1810. P. 496.

376

White G. The Natural History of Selborne // The Works in Natural History. London, 1802. Vol. I. P. 23–24, 34, 334, 338, 375 et passim.

377

Предшественник современных профсоюзов. — Прим. ред.

378

Это совсем не перепись, а список профессий свидетелей, участвовавших в ряде споров в суде консистории Винчестера; HRO, 65021/C/10/5, Cases 50, 52, 53 (1723–1725): он дополнен несколькими другими профессиями, упомянутыми в налоговых документах католических поместий (UKNA, E 174/1/25, King’s Remembrancer: Returns of Papists’ and Nonjurors’ Estates: Hampshire, 1723–1725) и в деле о лесе из Хэмблдона за 1717 г. (см. ниже, с. 195–196), UKNA, E 134/5GeoI/Mich18.

379

HRO, 11M59/F/BP/E/B18. F. 11. Thomas Cranley to Bishop Trelawny (11 February 1713).

380

После его смерти жаловались на то, что епископ Мьюз «крайне небрежно относился к исполнению своих обязанностей» и демонстрировал «полное небрежение дисциплиной в епархии», см.: Capes W. W. Scenes of Rural Life in Hampshire among the Manors of Bramshott. London, 1901. P. 271.

381

Lambeth Palace Library, MS 941.13, Archbishop Tennison to Lord Thomas Wharton (3 December 1706).

382

Речь идет о неудачной попытке герцога Монмута, незаконнорожденного сына короля Карла II, свергнуть своего дядю Якова II в 1685 г. — Прим. ред.

383

Цит. по: Strickland A. The Lives of the Seven Bishops Committed to the Tower in 1688. London, 1866. P. 384. Перевод Н. Л. Лужецкой.

384

Strickland A. The Lives of the Seven Bishops. P. 388; Trelawny, Sir Jonathan (1650–1721) // DNB. New York, 1909. Vol. 19. P. 1106–1109. О внушительном круге сторонников Трелони на выборах и о его переходе от принадлежности к «высоким тори» [сторонникам возвращения династии Стюартов. — Прим. ред.] к зависимости от вигов см.: Holmes G. S. British Politics in the Age of Anne. P. 258, 323.

385

Направление в англиканской (протестантской) церкви, подчеркивавшее связь с дореформационной католической церковью. — Прим. ред.

386

Archbishop William Wake’s papers, Christ Church College, Oxford, Arch. W. Epist. 17, Trelawny to Wake (3 March 1713); и Sykes N. William Wake, Archbishop of Canterbury, 1657–1737. Cambridge, 1957. Vol. II. P. 96.

387

Sykes N. William Wake, Archbishop of Canterbury. Vol. II. P. 117.

388

О наблюдении Трелони за католиками см.: Christ Church College, Oxford, Arch. W. Epist. 21, Trelawny to Wake (28 April 1720); HRO, 11M59/F/BP/E/B18. F. 13. Cranley to Trelawny (14 April 1713).

389

Имеется в виду эпизод из Ветхого Завета, когда святотатец нарушил запрет и присвоил себе драгоценные одежды и серебро из богатств, полностью посвященных Богу; такой проступок навлек гнев Господень на весь народ. — Прим. ред.

390

Christ Church College, Oxford, Arch. W. Epist. Parl. 7, Trelawny to Wake (October 1717).

391

Christ Church College, Oxford, Arch. W. Epist. 21, Trelawny to Wake (9 September 1720).

392

Если не указано иное, материал в двух абзацах выше и в последующих абзацах взят из «Пунктов против Херона» («Articles against Heron») и «Ответов Херона» («Herons Replies»): HRO, 11M59/F/BP/E/B12.

393

Ответ Херона: «Возможно, что я когда-нибудь, в течение этих полутора лет, среди множества встреченных мною препятствий, срывался, но очень редко…» Это обвинение в любом случае вряд ли сильно обеспокоило его хозяина, поскольку он сам был известным грубияном. Однажды коллега-священнослужитель упрекнул Трелони, сказав, что такие манеры не подобают епископу, а он ответил: «Я ругаюсь не как епископ. Если я бранюсь, то как сэр Джонатан Трелони, деревенский джентльмен и баронет» (Strickland A. The Lives of the Seven Bishops. P. 389).

394

Ответ Херона: «Я настолько в этом невиновен, что не могу вспомнить, что это за особа; возможно, я предлагал поцеловать ее, это невинная вольность, которую я часто позволял себе, беспечно и без умысла…»

395

Ответ Херона: «Не новость, что сельские поверенные ездят с сумками, и надо полагать, что эти господа и раньше так поступали».

396

Таким образом (пункт 21) Херон прогнал некоего Джеймса Робинсона с места во дворце Вулвси после тридцатилетней службы, подготовив тем самым вакансию для одного из своих любимцев. Ответ Херона: «Джеймс Робинсон был старым брюзгой, которого во времена последнего епископа назначили дворецким в Вулвси… но, не имея для него подходящего места, я его уволил».

397

«Арендаторы этого поместья не являются обычными арендаторами по решению суда, ибо тогда они находились бы в положении не лучшем (по общему праву), чем под властью лорда, и тогда лорд мог бы выставить их прочь по своей воле… Но аренда этого поместья скорее напоминает аренду на правах соттажа…»: Farnham Custom Roll, 1707, Winchester Cathedral.

398

В архивном бюро Хэмпшира и в библиотеке кафедрального собора в Винчестере имеется множество материалов, на основе которых можно было бы восстановить финансовую историю епархии. Я углублялся в них лишь настолько, насколько они казались относящимися к моему непосредственному исследованию. Беглый осмотр показывает, что арендная плата по обычаю оставалась неизменной с начала XVIII в. до 1730‑х гг. Оказывалось давление с целью увеличить плату по случаю смерти арендаторов и за продление срока действия аренды, но иногда этому успешно сопротивлялись: в Фарнхэме арендаторы заявили, что плата за продление аренды не может быть увеличена произвольно, а является «платой неизменной» (в размере двухлетней арендной платы); управляющие епископа (как и управляющие светских помещиков) пытались нарушить этот обычай и рассчитывали суммы выплат на основе «исправленной» арендной платы или экономических оценок. Арендная плата за землю по лизгольду (и некоторые десятины) явно подвергалась повышению, иногда на целых 50 %. См.: HRO, 11M59/B6/1, Receiver’sAccounts, Winton Diocese (1727–1732); HRO, DC/C5/32, Dean and Chapter of Winchester Cathedral: Receiver’s Book, 1708–1709 (плата неизменна); HRO, 11M59/C6/1/207, Farnham Court Presentment for 15 March 1709 (плата неизменна — опротестовано управляющим); HRO, 11M59/F/BP/E/B16, Letter from William Hearst to Bishop Trelawney protesting at increase of rent of South Farm, East Meon from £40 to £60 (автор письма протестует против повышения арендной платы за Южную ферму, Ист Меон, c 40 до 60 фунтов стерлингов); в документе Hants Rec. Off. B/xivb/3/2 (10) и в счетах получателя приведены другие случаи повышения арендной платы в Меоне в 1703–1711 гг.; об оценках доходности и об озлоблении, которое они вызвали, см.: HRO, 11M59/F/BP/E/B13. F. 35, Kerby to Trelawny (19 October 1708) и Articles against Heron, HRO, 11M59/F/BP/E/B12.

399

Пункт 12 и ответ. Херон поздравил себя с тем, что опередил слуг леди Рассел, которая послала в тот же дом за гериотами, положенными с имения, арендованного у нее: если бы ее люди прибыли первыми, «она, несомненно, захватила бы самое лучшее, как это сделали мы, и тогда вместо скота общей стоимостью в 20 фунтов стерлингов Вашему преосвященству пришлось бы взять на эту сумму овец или свиней, не стоящих и по 50 шиллингов».

400

Епархия охватывала Суррей, Хэмпшир, остров Уайт и Нормандские острова. Трелони переезжал из дворца Вулвси в Винчестере в свой дворец в Фарнхэме, оттуда во дворец в Челси и в свою резиденцию в Трелоуне. Старый дворец в Бишопс Уолтхэме был разрушен в 1640‑х гг.

401

Farnham Custom Roll, 1707, Winchester Cathedral Library. Этот пункт был опротестован управляющим.

402

HRO, 11M59/C6/1/207, Farnham Court Presentments for 30 March 1708, 14 September 1708, and 15 March 1709; HRO, 11M59/F/BP/E/B13, Heron to Trelawny (13 December 1708).

403

Fleetwood E. [Burroughs S.]. An Enquiry into the Customary-Estates and Tenant-Rights of those who hold Lands of Church and other Foundations etc. London, 1731. P. 4. О держании земель церкви и колледжа см. также мою статью в трудах конференции журнала «Прошлое и настоящее» за 1974 г.: Inheritance and the Family. Rural Society in Western Europe, 1200–1800 / Ed. by J. Goody, J. Thirsk, E. P. Thompson. Cambridge, 1976. P. 328–360), а об истории конфликта по поводу аренды см.: Hill C. Economic Problems of the Church. Oxford, 1956, особенно главы 1, 2 и 14.

404

См.: Holland A. J. Ships of British Oak: The Rise and Decline of Wooden Shipbuilding in Hampshire. Newton Abbot, 1971, особенно главы 2 и 5 (Холланд отмечает, что Ричард Нортон получил значительную прибыль от продажи древесины военно-морскому флоту из своих поместий в Саутвике). О лесе в целом см. также: Cross A. L. Eighteenth Century Documents relating to the Royal Forests, the Sheriffs and Smuggling. New York, 1928; Albion R. G. Forests and Sea Power. The Timber Problem of the Royal Navy, 1652–1862. Cambridge, 1926.

405

HRO, 11M59/C6/1/207, Farnham Court Presentment for 15 March 1709. Управляющий протестовал против этого заявления. Аналогичное заявление арендаторов содержится в: Farnham Customs Roll, 1707.

406

В 1670 г. в Фарнхэме под хмелем было 300 акров: Milford R. N. Farnham and its Borough. London, 1859. P. 100. В 1724 г. в Суррее под хмелем было 736 акров, бо́льшая часть которых, должно быть, находилась в районе Фарнхэма, официальные отчеты см. в: UKNA, T 1/271, Treasury Board Papers (April — July 1729). F. 23.

407

См.: Lisle E. Observations in Husbandry. London, 1757. P. 209. Лиль утверждал, что самыми подходящими породами были ясень и ива. Но если олени объедали молодые ясени, то деревья вырастали кривыми и не годились на шесты для хмеля. См.: The Letters of Daniel Eaton to the Trird Earl of Cardigan, 1725–1732 / Ed. by J. Wake and D. C. Webster. Kettering, 1971 (Northamptonshire Record Society. Vol. 24). P. 20.

408

HRO, 11M59/F/BP/E/B19, Forbes to Trelawny (7 April 1708). F. 48. Форбс сам был крупным хмелеводом (сообщено миссис Эльфридой Мэннинг из Музейного общества Фарнхэма).

409

Иск подали два арендатора, Джордж и Джон Миллсы, которые, как утверждалось, срубили 239 деревьев на сумму 400 фунтов стерлингов. Судя по всему, Миллсов выселили из их арендованного владения и предоставили им оплатить расходы по проигранному делу. Прошение Джона и Джорджа Миллсов и письмо Э. Форбса епископу Трелони от 7 апреля 1708 г.: HRO, 11M59/F/BP/E/B90, Petition of John and George Mills (1708); HRO, 11M59/F/BP/E/B19, Forbes to Trelawny (7 April 1708). Но весьма вероятно, что Миллсов снова допустили к арендуемым землям после уплаты солидной компенсации, так как семья справилась с трудностями и в дальнейшем процветала, выращивая хмель близ Фарнхэма (сведения получены от миссис Эльфриды Мэннинг из Музейного общества Фарнхэма).

410

О том, что отозвать или выкупить патент Керби не удалось, упоминается в письмах Херона к Трелони от 13 декабря 1708 г. (HRO, 11M59/F/BP/E/B13) и Томаса Крэнли к Трелони от 30 июня 1713 г. (HRO, 11M59/F/BP/E/B18). Чрезвычайную трудность отстранения от должности чиновника, который занимал свой пост пожизненно (или на несколько жизней) по патенту, аналогично владению частной собственностью, иллюстрирует случай с клерком капитула в Бристоле: того считали «очень развратным человеком, у которого было много внебрачных детей и, предположительно, две жены», однако в его патенте юристы не смогли найти никакого изъяна, хотя и пытались сделать это в течение трех лет безуспешных судебных преследований: Christ Church College, Oxford, Arch. W. Epist. 22, R. Boothe to Archbishop Wake, Bristol (25 March 1721).

411

Articles against Heron: Article 24 and Reply («Пункты против Херона»: пункт 24 и ответ).

412

Так, Т. Крэнли писал Трелони 30 июня 1713 г.: «…что касается шестов, то я нахожу, что мистер Керби имел определенное представление или предположение о том, что некоторую часть срежут без него, и заявил, что будет отстаивать право, на которое претендует как лесничий, а это, боюсь, заставит людей колебаться при покупке…»: HRO, 11M59/F/BP/E/B18.

413

Знаменитый архитектор конца XVII — первой четверти XVIII в., который возвел и спроектировал множество церковных и светских зданий в Лондоне и окрестностях. — Прим. ред.

414

HRO, 11M59/F/BP/E/B11, Heron to Trelawny (6 November 1708).

415

HRO, 11M59/F/BP/E/B18, T. Cranley to Trelawny (6 May 1712).

416

JHC. Vol. 16 (1708–1711). P. 381, 476, 509; JHL. Vol. 19 (1709–1714). P. 50. Огораживание в Ропли все еще оставалось незавершенным в 1712 г.: HRO, 11M59/F/BP/E/B18, T. Cranley to Trelawny (18 May 1712).

417

Реестр арендованных земель Фарнхэма за 1707 г. гласил, что «пастбища на пустошах принадлежат только арендаторам поместья, лорд же не должен пасти и не пасет вместе с названными арендаторами никакой вид скота ни в каких частях названного поместья…»; но неясно, насколько это утверждение распространялось на парки.

418

HRO, 11M59/F/BP/E/B9. Вдова Форбса Сара возобновляла аренду (за ту же плату) с 1734 по 1768 г.

419

Известковый суглинок, используемый в изготовлении скрепляющих растворов. — Прим. ред.

420

Как значится в фарнхэмском реестре арендных земель за 1707 г. (с сопутствующими возражениями управляющего).

421

В Ропли арендаторы четко разделились во мнениях относительно преимуществ огораживания, см. их петицию и встречную петицию в: JHC. Vol. 16. P. 476, 509. В Фарнхэме в каждом пункте арендных реестров подчеркивался привилегированный статус арендаторов по обычаю, но совсем не упоминалось о местных жителях. Возможно, фригольдеры и крупные арендаторы в тот период, когда епископ расширял свои притязания, усмотрели выгоду в огораживании, которое давало им самостоятельный фригольд. Крэнли докладывал Трелони, что арендаторы Ист Меона собрались, чтобы рассмотреть вопрос об огораживании их общинных полей, «а часть парка Ист Меон собирались сжечь и разорить» (18 мая 1712 г.): HRO, 11M59/F/BP/E/B18, T. Cranley to Trelawny (18 May 1712). Из другого епископального поместья, Вудхей, сообщали, что «местные жители» горячо желают огораживания, но к этим «местным жителям» не относились «бедные» — «принимая во внимание ущерб, который бедные… могли бы понести из‑за этого, было решено, что в пользу бедных следует учредить работный дом попечением прихода…». Это решение было внушено приходским священником: записка Джона Осборна от 12 мая 1725 г.: HRO, 11M59/F/BP/E/B27, Memorandum of John Osborne (21 May 1725).

422

См. интересный трактат: Imber M. The Case, or an Abstract of the Custom of the Manor of Merdon in the Parish of Hursley in the County of Southampton. London, 1707.

423

JHC. Vol. 47. P. 1043–1045.

424

Например, в Бишоп Стоук, Дроксфорд (26 сентября 1715 г., 5 сентября 1720 г. и т. д.), в Хэмблдоне (19 марта 1714 г., 24 марта 1721 г.): HRO, 11M59/C6/2/3/2, 11M59C6/2/9/4, 11M59/C6/2/14/3; все арендаторы по обычаю могут «вырубать и уносить всякого рода деревья, молодые рощи, живые изгороди» и т. д. на своих собственных землях (за исключением строительного дуба и ясеня). Но в Крондолле в 1718–1719 гг. одного арендатора оштрафовали на 3 фунта «за вырубку деревьев без лицензии»: HRO, DC/C5/41, Dean and Chapter of Winchester Cathedral: Receiver’s Book (1718–1719).

425

HRO, 11M59/C6/2/5/4–5, Bishop’s Waltham Court Presentments (1613–1717 and 1718–1731). Епископский управляющий не протестовал против притязаний на Уолтхэм Чейз в первый раз, когда они были предъявлены, но опротестовал их в 1726 г. См. также: Sargeant F. H. The Story of Bishop’s Waltham, Bishop’s Waltham. S.l., 1961. P. 48.

426

Как заявил впоследствии «король Джон», см. ниже, с. 209–210.

427

Northey vs. Hamond, UKNA, E 134/12Anne/Trin3.

428

См. письмо Айзека Таунсенда, комиссара [то есть представителя правительства на местах. — Прим. ред.] из Портсмута, от 10 ноября 1717 г., в котором он заверяет Трелони «во всевозможной помощи от меня и моих служащих, чтобы доказать, что бук — это строительный лес… и все другое, что в моих силах»: HRO, 11M59/F/BP/E/B20.

429

HRO, 11M59/F/BP/E/B19, Forbes to Trelawny (2 August 1717).

430

Jonathan, Lord Bishop of Winchester vs. Benjamin Culme, UKNA, E 134/5GeoI/Mich18.

431

CUL, Ch(H). Papers 62, 38. Memorial of Withers to the Lords Commissioners of the Treasury (10 April 1729). Докладная записка Уизерса лордам комиссарам Казначейства в документах Уолпола в библиотеке Кембриджского университета.

432

См. ниже, с. 358–359.

433

Согласно записке, представленной в Казначейство Джорджем Йиттсом, копигольдером из епископства, Эдвард Форбс, бывший управляющий, сам стал лесничим в 1726 г. и производил более крупные вырубки древесины (в своих интересах), чем те, в которых когда-либо обвиняли Керби: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 44.

434

HRO, 11M59/F/BP/E/B10, Norton to Godolphin (27 May 1707).

435

UKNA, T 1/115, Treasury Board Papers (July — August 1709). F. 44. T. Service (?), Keeper of Havant Thicket, to Godolphin (25 August 1709); UKNA, T 1/144, Treasury Board Papers (February — March 1712). F. 28. State of the Case between the Queen and Bishop of Winton (1711?).

436

Здесь и далее подобный вид держания будет обозначаться как «владение роялти». — Прим. ред.

437

John Hall to Norton, n. d., и переписка между Нортоном и Джоном Кэриллом, 1716 г., в: HRO 5M50/834–336; BL, Add. MSS 28237, Norton to Robert Dormer (30 November 1716).

438

См. сведения о деятельности Нортона по охране дичи в 1698–1717 гг.: HRO, 5M50/1111–16. См. также свидетельство против владельца гостиницы и колесника из Бишопс Уолтхэма, убивших лань в Уолтхэм Чейз в 1708 г.: PHC, X/11A/D/32; Нортон — Годольфину, 29 января 1705 г.: UKNA, T 1/101, Treasury Board Papers (January — April 1707). F. 30. Norton to Godolphin (29 January 1705).

439

Об этом см. одну из памятных записок Руперты Хоу от 2 мая 1712 г.: UKNA, T 1/147, Treasury Board Papers (April — May 1712). F. 26. Memorial of Ruperta Howe (2 May 1712): «Работники, которых он нанимает, живут далеко от этого места. Те, кто живет в соседних приходах и имеет право на травяной покров и выпас свиней в Бинсвуде как в части леса, отказываются работать на него, поскольку знают, что он не имеет права рубить названный лес. И действительно, вся округа… очень удивлена самонадеянностью сэра Симеона…» О семье Стюарт см.: HRO, 4M51/321.

440

Документы и подтверждающие показания см. в: UKNA, T 1/182, Treasury Board Papers (November — December 1714) и T 1/199, Treasury Board Papers (April — July 1716). В 1714 г. была приведена еще одна причина для нападения: «спор… о кустарнике и о налогах с охотничьих домиков и т. п.».

441

HRO, 11M59/F/BP/E/B19, Forbes to Trelawny (17 March 1717).

442

Трелони — сержанту Т. Пенгелли, 23 и 26 ноября 1718 г.: Trelawny to Sjr T. Pengelly, 23 November 1718 and 26 November 1718, Bod., MSS Eng. Letters C 17; также опубликовано (с несколькими ошибками) в: HMC — 7th Report, Appendix. London, 1879. P. 684. Я не нашел этого воззвания в «Ландон газетт»; похоже, что оно было отозвано. Возможно, «другие методы» Трелони заключались в том, чтобы получать информацию, предлагая вознаграждения в частном порядке в окрестностях Фарнхэма.

443

Я не сталкивался со сведениями о поджогах; но в акте об огораживании Олд Парка (1709–1710) говорилось, что старый Лоудей Хаус был «недавно случайно сожжен дотла». Неизвестно, подозревали ли поджог; см.: Manning E. Farnham Parks. Farnham, 1973. P. 3.

444

См.: HMC — 14th Report, Appendix, Part IX: The Manuscripts of the Earl of Buckinghamshire, the Earl of Lindsey, the Earl of Onslow, Lord Emly, Theodore J. Hare, esq., and James Round, esq. P. 486 и выше, с. 73–74. [В оригинальной цитате употреблено слово «complexion», что одновременно означает и темперамент, и цвет лица (намек на то, что браконьеры чернили себе лица). — Прим. ред.]

445

Такие рассказы обычно носили анекдотический характер, например в: Mist’s Weekly Journal or Saturday’ Post. 26 January 1723: «Несколько недель назад вся компания этих Черных лесовиков, возвращаясь со своей охоты, завернула в трактир на Бэгшот Хит и, повеселившись, ушла, забыв заплатить по счету; несколько дней спустя джентльмен приличного вида появился в упомянутом доме и, услышав эту печальную историю… великодушно выложил ей [хозяйке] пять гиней…»

446

Trelawny, Sir Jonathan (1650–1721) // DNB. Vol. 19. P. 1106–1109; Sykes N. William Wake, Archbishop of Canterbury. Vol. 2. P. 99–100, 129–130, 140.

447

Перед смертью Трелони имел удовольствие увидеть, как арестовали нескольких похитителей оленей. Ордера на арест, выданные судом Суррея на квартальных сессиях, содержат имена троих мужчин (Джон Александер, Стивен Филлипс и Роберт Бишоп), арестованных за убийство оленя в епископском парке в январе 1721 г., а также поручительство за фермера из Фарнхэма (Ричарда Морриса), обвиненного в аналогичном преступлении в июне 1721 г. (Surrey History Centre, QS2/5/1721. Bundle 240).

448

History of Blacks. P. 2–3. Помимо официальных документов, основными источниками о «черном» браконьерстве в Хэмпшире являются указанная выше брошюра, «История Черных», и серия репортажей в газете «Ландон джорнал». Автор брошюры опирался на последнюю, а также на рассказ ньюгейтского священника (из которого и почерпнул биографические сведения о казненных); кроме того, он посетил осужденных в тюрьме и получил от них дополнительную информацию. См. также Замечания об источниках.

449

Ibid. P. 3–4. В ежеквартальных записях сессий Суррея, в свитке 242 упоминается фермер, обвиняемый в укрывательстве трех мужчин из Фарнхэма (один из них — Фрэнсис Найт, джентльмен), подозреваемых в преступлении (вероятно, в «черном» браконьерстве) (Surrey History Centre, QS2/5/1721. Bundle 242).

450

History of Blacks. P. 5–6. Д. Дефо в «Путешествии по всему острову Великобритания», написанном в 1723 г. (Defoe D. A Tour through the Whole Island of Great Britain. Vol. I. P. 142), отметил, что «некоторые деревенские жители» в Фарнхэме, «несмотря на терпимость и щедрость нескольких местных епископов», проявляли «в последнее время большую враждебность к епископу, повалили забор его парка, похищали оттуда оленей, убивали, ранили и даже калечили тех из них, которых не могли унести». Залоговые обязательства явки в суд, хранящиеся в ведомостях суррейского Суда квартальных сессий, содержат сведения о Ричарде Моррисе, йомене, проникшем в епископский парк, чтобы украсть оленей, и о Роберте Стерте, застрелившем корову епископа в его парке: Surrey History Centre, QS2/5/1721. Bundles 239 and 240. Возникает вопрос, не был ли Роберт Стерт предком Джорджа Стерта из Фарнхэма, знаменитого колесного мастера и писателя. [Имеется в виду английский писатель конца XIX — первой четверти ХХ в., возглавивший семейную фирму по производству колес и описавший это ремесло по собственным непосредственным ощущениям в самом своем известном романе. — Прим. ред.]

451

History of Blacks. P. 5–6; Mudie R. Hampshire. Winchester, 1838. P. 157.

452

History of Blacks. P. 7–8; London Journal. 10 November 1722 (подробные отчеты в эту газету, предположительно, присылал корреспондент из Уолтхэм Чейз).

453

London Journal. 10 November, 22 December 1722; History of Blacks. P. 9–11.

454

UKNA, SP 35/34, Secretaries of State: Letters and Papers (1717–1723). F. 94. E. Hooker to Sir John Cope (8 October 1722). Ср.: London Journal. 22 December 1722.

455

London Journal. 10 November 1722; History of Blacks. P. 8–9.

456

Ср.: Mist’s Weekly Journal or Saturday’s Post. 26 January 1723, где «черные» описаны как «группа людей, которые иногда развлекаются подобающими мужчинам упражнениями в краже оленей, как Робин Гуд и некоторые другие сельские герои делали это до них… скорее из шалости, чем ради выгоды».

457

См. выше, с. 150–156.

458

London Journal. 30 March 1723; History of Blacks. P. 12. В ноябре 1723 г. «новый орден Черных» вызволил из-под замка́ пять больших бочек кларета, конфискованных акцизным чиновником возле Бишопс Уолтхэма: British Journal. 9 November 1723.

459

History of Blacks. P. 6–7. Я не нашел сохранившегося экземпляра этого «манифеста».

460

London Journal. 12 January 1723; History of Blacks. P. 6–7.

461

Но даже здесь происходило что-то странное, так как проповедь, произнесенную в суде преподобным Нэпом, барон Пейдж охарактеризовал в таких выражениях: «более яростной клеветы на правительство я никогда не слыхал». За эту проповедь большое жюри присяжных на следующий день подало иск против Нэпа, викария Брэмдина: Northampton Mercury. 18 March 1723.

462

Post-Man. 22 June 1723.

463

London Journal. 29 June 1723; Weekly Journal. 29 June 1723.

464

Обязательство явиться, наложенное судом на Энтони Вэйкфорда, мельника (molitor), 1 декабря 1723 г.: West Sussex Record Office, Q/1/1/W325, Recognisance against Antony Wakeford, molitor (1 December 1723).

465

Допрос Генри Форстера из Грэфхема, работника, 5 июня 1723 г.; требование явки, наложенное на Фрэнсиса Риддолла, «земледельца» (agricola): West Sussex Record Office, Q/1/1/W323.

466

UKNA, T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724). F. 1 (отчет солиситора Казначейства о выдающихся случаях). Ответы в документах: UKNA, ASSI 5/46, Oxford Circuit: Indictments (1726). F. 2, показывают, что двадцать два «черных» «non sunt inventi» (не найдены), а в материалах ассизов в Абингдоне (ASSI, 5/46, 7 March 1726) значится «exigi fac.» (объявлены в розыск) против Уильяма Кука и «разных прочих».

467

Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (July — December 1723). Passim.

468

London Journal. 17 August 1723; Northampton Mercury. 26 August 1723.

469

UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), Ellis St John (22 September 1723) and Delafaye to Townshend (20 September 1723); Boyer A. The Political State of Great Britain. London, 1723. Vol. XXVI. P. 315. Я признателен Питеру Лайнбоу, обратившему мое внимание на «Отчет капеллана Ньюгейтской тюрьмы о поведении, исповеди и последних предсмертных словах семерых Черных, казненных в Тайберне в среду 4 декабря 1723 г.» (Ordinary of Newgate’s Account of the behaviour, confession, and last dying words of the seven Blacks, who were executed at Tyburn, on Wednesday, the 4th of December, 1723): Ashbridge Collection, 920/SM, Westminster District Library (далее цитируется как ONA).

470

Boyer A. The Political State of Great Britain. Vol. XXVI. P. 316.

471

ONA. Passim; UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 — August 1724). F. 335–340; Hants Rec. Off., QO 10. F. 164–166. Родственники убитого лесника, Иарвейкера, или Эллекера, получили 50 фунтов компенсации согласно одной из статей Черного акта: Hants Rec. Off., QM 5, 14 January 1724.

472

UKNA, SP 35/45, Secretaries of State: Letters and Papers (1714–1727). F. 34. Richard Norton (14 September 1723); UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 — August 1724). F. 340–345; London Journal. 14 September 1723; PHC, S 3.81, deposition of Thomas Sutton, blacksmith (5 September 1723).

473

London Journal. 14 September 1723.

474

В одном любопытном сочинении, современном событиям (где он назван Джеймсом Бартоном), он описан как шалопай и бездельник, бывший студент Винчестер-колледжа и сын родителей из «хорошего общества»: Smith A., Capt. Memoirs of the Life and Times of Jonathan Wild. London, 1726. P. 99–115.

475

UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 — August 1724). F. 342–343; ONA. Passim; British Journal. 14 September 1723.

476

UKNA, SP 35/45, Secretaries of State: Letters and Papers (1714–1727), Richard Norton (14 September 1723) and St John (29 September 1723).

477

Отчеты Нанна, записи от 5, 8, 15, 17, 22 и 24 сентября: Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers, entries for 5, 8, 15, 17, 22, 24 September 1723. Делафэй сообщил Таунсенду, что «мистер Нанн… был весьма деятелен» и что он объяснял дерзость «черных» тем, что солдат вывели из мест, где они были расквартированы: UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), Delafaye to Townshend (20 September 1723).

478

UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), Delafaye to Townshend (24 September 1723).

479

UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), Delafaye to Townshend (1 October 1723).

480

UKNA, SP 44/289, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Correspondence (June — December 1723). F. 184–185, 191–193. Instructions of Lords Justices; UKNA, SP 44/122, Secretaries of State: State Papers: Entry Books (1721–1735). F. 196–197. Paxton to Delafaye (26 October 1723); UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Minutes of Lords Justice (17 October 1723). Отчеты Эдварда Уинна, управляющего Ричарда Нортона, о расходах, понесенных в связи с судебным преследованием четырех человек, приведены в: UKNA, T 1/246, Treasury Board Papers (1724). F. 99: они намного скромнее, чем у Бэптиста Нанна.

481

UKNA, PC 2/88, Privy Council: Registers (June 1722 — August 1724). F. 335–345.

482

UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). F. 38. Эта докладная записка Томаса Скита, смотрителя окружной тюрьмы в Винчестере, была любезно доведена до моего сведения мисс Хейзел Олдред, помощницей архивариуса в архиве Хэмпшира. Она не датирована и была обнаружена в качестве обложки завещания в комплекте документов Суда архидьякона за 1729 г. Хотя я помещаю здесь эту записку, я не уверен относительно ее даты: в записях суда квартальных сессий Ханта упоминаются случаи заболевания оспой среди заключенных в 1723 г., а также деньги, выделенные на ремонт тюрьмы в том же году. Но в июне 1726 г. (QO 11. P. 60) Скиту была выделена дополнительная сумма в размере 5 фунтов за его большие расходы по обеспечению надежной охраны «нескольких самых опасных негодяев», которые пытались вырваться на волю. Мисс Олдред предпочитает 1726 г. для датировки этой записки, но если это так, то «черные» (о которых у меня нет сведений) были арестованы и приговорены в этом году.

483

Вероятно, имеется в виду особо привилегированный, а не обычный отряд гвардейцев; подобной элитной Синей гвардией располагал Вильгельм III еще до восшествия на британский престол. — Прим. ред.

484

UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723).

485

UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723), List of those convicted at King’s Bench, 13 November 1723; UKNA, KB 28/87, King’s Bench: Crown Roll, 10 Geo I Michaelmas (16–19); UKNA, T 1/246, Treasury Board Papers (1724). F. 99; ONA. Passim; Gloucester Journal. 18 November 1723; Northampton Mercury. 18 November 1723. Истинные мотивы Парвина рассматриваются ниже, с. 226–227.

486

Cope (to Walpole?), n. d. (1723). Предположительно, упоминание шести незаполненных документов на полномочия присяжных указывает на то, что скамью [то есть состав. — Прим. ред.] присяжных в Хэмпшире следовало усилить, — и Коуп предпочел бы назначить туда людей сообразно своим личным интересам. Письмо снабжено комментарием: «Намек сэру Дж. Коупу консультировать и оказывать помощь ученому помощнику судьи».

487

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 313. Walpole to Norton (1 October 1723).

488

UKNA, SP 35/46, Secretaries of State: Letters and Papers (1723), Norton to Walpole (23 November 1723). Нортон приложил полученное им анонимное письмо с угрозой нового нападения на его парк: ниже, с. 225, прим. 1.

489

У властей не было намерения помиловать кого-либо из «черных», и «если бы существовали какие-либо мысли такого рода, то их бы отложили в сторону из‑за того, что вы пишете, и вашему мнению уделили бы очень большое внимание»: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729), F. 324. Walpole to Norton (26 November 1723).

490

Протокол заседания лордов-судей, 28 ноября 1723 г., UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers Regencies: Lords Justice, Minutes of Lords Justices (28 November 1723): лорды-судьи «придерживаются своего решения не миловать никого из черных… что, безусловно, является единственным способом усмирить этих разбойников»: UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723). На этом заседании присутствовали: архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер, лорд-президент, Ньюкасл, Девоншир, Роксбург, Кадоган, Уолпол.

491

Король посетил Нортона в Саутвике в декабре 1722 г., см. ниже, с. 297.

492

Сводки по годам с краткой информацией о повешенных; Тайберн — место публичных казней в Лондоне, ставшее нарицательным названием. — Прим. ред.

493

ONA. Passim; History of Blacks. P. 25–32. [Речь идет о современниках «черных» браконьеров: Джек Шеппард — грабитель, прославившийся тем, что пять раз сбегал из тюрьмы и каждый раз возвращался к своему промыслу; Джонатан Уайлд — предводитель воровской банды, в которой некоторое время подвизался и Шеппард; оба были казнены при большом скоплении народа, а их «подвиги» вошли в городской фольклор, в дальнейшем вдохновив и литераторов. — Прим. ред.]

494

Преподобный Фрэнк Сарджент, много лет прослуживший приходским священником в Бишопс Уолтхэме и автор книги «История Бишопс Уолтхэма» (Sargeant F. H. The Story of Bishop’s Waltham), в частном разговоре рассказал мне, что семейные предания, касающиеся «черных», сохранились и в наше время, и добавил: «Мне всегда казалось, что не похищение оленей было основной причиной смуты и беспорядков, а позиция и действия епископа (руками его управляющих), с посягательствами на традиционные „права“ жителей Уолтхэм Чейз… ради его собственных выездов на охоту». См. также в примечании об источниках ниже, с. 464, о Харриет Мартино.

495

Обращение в Казначейство Руперты Хоу, 13 января 1724 г.: UKNA, T 1/247, Treasury Board Papers (January — June 1724). F. 6. Petition to the Treasury of Ruperta Howe (13 January 1724). В UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23, содержится материал, который кажется достоверным в других отношениях и в котором говорится, что некий «капитан Клаверед из Хэмпшира — глава черных». Но у меня нет никаких других сведений об этой личности.

496

Как было сказано капеллану Ньюгейта: ONA, 4 December 1723. В промежутке между судом и казнью хэмпширцев Нортон получил анонимное письмо с предупреждением о готовящемся нападении на его парк со стороны «примерно 40 охотников… связанных крепким союзом»: «все они опытные конники, и большинство из них хорошего положения»: некоторые купили себе красные кафтаны, сшитые «тремя портными из окрестностей Винчестера», которые и сами были «охотниками». Нападение не состоялось, но Нортон счел предупреждение заслуживающим доверия и переправил его к Уолполу, см. приложение к письму Нортона от 23 ноября 1723 г.: UKNA, SP 35/46, Secretaries of State: Letters and Papers (1723), enclosure with Norton (23 November 1723).

497

ONA. В другом донесении Парвин был описан как «хозяин дома, где они привыкли встречаться»: «поскольку он разделял с ними их добычу, теперь он, вероятно, разделит с ними их судьбу»: London Journal. 23 November 1723.

498

См., например: Weekly Journal, or British Gazetteer. 4 May 1723.

499

Парвин также утверждал, что некий поставщик продовольствия из Портсмута нанял человека для присутствия на судебных процессах в Лондоне, «чтобы он мог… немедленно уведомить, если его имя будет упомянуто»: этот поставщик продовольствия (как утверждал Парвин) мог бы оправдать его, и «было бы по-христиански так поступить»: ONA, 4 December 1723. P. 3. Однако братья Пинки, как кажется, по меньшей мере воображали себя «черными», взяв псевдонимы «Мэдок Лайон [Лев из Мэдока]» и «Кинг [Король]». (Это дало священнику из Ньюгейта хороший текст для проповеди перед казнью из книги Пророка Иезекииля 19: 6: «И, сделавшись молодым львом, он стал ходить между львами и научился ловить добычу, ел людей…»: Ibid. P. 2, 6.) Пытаться проводить различие между «черными» и торговцами олениной, вероятно, было бы глупостью.

500

См. комментарии Дугласа Хэя: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 246–247.

501

Оленина в подарок была выражением благосклонности и продолжающего оставаться в силе покровительства: переписка поэтов, ученых, духовенства, юристов и т. д. с их знатными покровителями часто перемежается подробностями, касающимися таких подарков, в выражениях, которые одобрил бы Марсель Мосс [французский социолог и этнолог первой половины ХХ в., исследователь форм дарообмена. — Прим. ред.]. Правда, олени, возможно, одобрили бы это в меньшей степени. Документы Сары, герцогини Мальборо, относящиеся к учету дичи, показывают, что в 1723 г. в Бленейме было забито не менее девяноста четырех самцов и пятидесяти четырех самок на подарки: Blenheim MSS, Fr. 64. Когда в годы выборов или после них Таунсенд удалялся в свое поместье Рейнхэм, количество ордеров на добычу оленины резко возрастало. Так, в 1745 г. на подарки было убито всего пятнадцать оленей, но после выборов 1747 г. их было сорок девять, и порции их мяса отправили мэрам Норвича, Линна, Ярмута, епископу и декану Норвича, рекордеру (мировому судье) Линна, джентльменам из Норвичского конституционного клуба, членам городского управления и дворянству и т. д. Олени, должно быть, боялись всеобщих выборов, если только они, как добрые виги, не стремились внести свой вклад в конституционную стабильность: NRO, BL/T 13/55.

502

Свифт, посещая Виндзорский двор в 1711 г., часто ел на обед оленину: «1 Авг. На ужин у нас был сотоварищ того куска оленины, что я отправил в Лондон; он был очень жирный и вкусный, что было хорошо, но ужинало восемь человек, и это было плохо»: Swift J. Journal to Stella.

503

The Memorandums of John Watts Esq. (Mayor of Reading, 1722–1723 and 1728–1729) / Ed. by K. G. Burton. Reading, 1950. P. 23.

504

Pope A. Of the Use of Riches, an Epistle to the Right Honorable Allen Lord Bathurst. London, 1732.

505

Мэтью Прайор, получив в подарок оленину от лорда Харли в 1719 г., сообщил, что он испек пирог с оленьим боком, а заднюю часть оставил, «чтобы хорошо ее выдержать для созревания»: HMC–Calendar of the Manuscripts of the Marquis of Bath, preserved at Longleat, Wiltshire. Hereford, 1908. Vol. III. P. 58. Шкура, потроха, а иногда и остальная часть туши животного (за исключением бедер) часто доставались лесникам в качестве приработка, см., например: JHC. Vol. 45. P. 169 (Элис Холт). И этот дополнительный доход был немалым: в счетах за оленину Сары, герцогини Мальборо (Blenheim MSS, Fl. 64), указано, что «цена потрохов» оленя в 1720‑х гг. достигала примерно 14–16 шиллингов. Оленину также можно было засолить или добавить для вкуса в скромную крестьянскую гороховую похлебку, см.: NUL, Portland (Welbeck) Collection, Pw 2/366 and 368. Подробные рецепты блюд из разных частей туши см. в: Fitzgibbon Th. Game Cooking. A collection of Recipes with a Dictionery of Rare Game. London, 1963. P. 254.

506

Defoe D. The Great Law of Subordination Consider’d; or, the Insolence and Unsufferable Behaviour of Servants in England duly enquir’d into. London, 1724. P. 272. Де Соссюр в 1727 г. приводит совсем низкую цифру, от полугинеи до 15 шиллингов, но, возможно, он ведет речь о более мелких косулях: A Foreign View of England in the Reigns of George I and George II. The Letters of Monsier César de Saussure to his Family / Transl. and ed. by Madame van Muyden. London, 1902. P. 308.

507

См.: Shirley E. P. Some Account of English Deer Parks. P. 50.

508

См.: Chafin W. Anecdotes and History of Cranbourn Chase. P. 30.

509

A Foreign View of England in the Reigns of George I and George II. The Letters of Monsier César de Saussure to his Family. P. 308. Олений парк Кадогана в Кавершеме площадью 240 акров был оценен в 180 фунтов стерлингов, а поголовье оленей на нем — в 400 фунтов стерлингов, — может быть, 200 голов по 40 шиллингов каждая.

510

Defoe D. The Great Law of Subordination Consider’d. P. 271–273.

511

Интересно, что в ходе строительных работ в XX в. было обнаружено множество оленьих рогов под сторожкой лесника в Фарнхэме (информация от миссис Эльфриды Мэннинг).

512

См. ниже, главу 8.

513

У самого Таунсенда в книге регистрации ордеров на отстрел оленей указаны ордера на молодых самцов, выданные в июле на сентябрь, и ордера на самок, выданные в ноябре на январь: NRO, BL/T 13/55 (1740s). Ордера на оленей в королевских парках показывают, что молодых самцов добывали с 24 июня по 14 сентября, а самок с 1 ноября по 2 февраля (по старому стилю): Shirley E. P. Some Account of English Deer Parks. P. 251–252. Согласно дополнительным правилам псовой охоты, охота на оленя начиналась на Воздвижение и заканчивалась на Михайлов день [то есть с 3 мая по 29 сентября. — Прим. ред.]: Hore J. P. History of the Royal Buckhounds. P. 224.

514

ONA, 4 December 1723.

515

Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 216–217.

516

Hatchins J. History and Antiquities of the County of Dorset. 3rd ed. London, 1869. Vol. III. P. 411. Защитный колпак был сделан из соломы, подбит шерстью и защищен железными ребрами и заостренным куском железа наверху. Куртку, или «джек» — доспех без рукавов, шили из стеганного на вате холста. В дополнение к дубинке эти охотники носили оружие наподобие цепа, называвшееся «свинджел» («молотило»).

517

White G. The Natural History of Selborne // The Works in Natural History. Vol. I. Letter VII. Уайт добавляет: «Наша старая порода оленьих воров едва ли перевелась: еще совсем недавно они, сидя за [кружкой] эля, имели обыкновение рассказывать о подвигах своей молодости».

518

ONA, 4 December 1723. Этим свидетелем был, вероятно, Эдвард Пафорд, содержатель пивной близ Уолтхэм Чейз, но мог быть и Томас Бартон.

519

О хэмпширцах см.: ONA, 4 December 1723; о Джоне Гае — Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 217; о Гейтсе — ONA, 14 March 1726; о Рединге — Chevenix Trench C. The Poacher and the Squire. P. 117.

520

ONA, 4 December 1723.

521

Имеется в виду уже упоминавшийся выше знаменитый предводитель разветвленного преступного сообщества. — Прим. ред.

522

Имеется в виду одно из направлений деятельности Уайлда: тех, кого он не мог себе подчинить, он выслеживал и сдавал властям, за что последние до поры до времени закрывали глаза на его деятельность. — Прим. ред.

523

Уайлд поймал (и получил деньги за дачу показаний в пользу обвинения) Хамфри Энджера, которого он заметил во время казни в Рединге; подчиненные ему карманники успешно промышляли своим ремеслом, пока вешали людей из Хэмпшира, см.: British Journal. 22 June 1723; Howson G. Thief-Taker General: The Rise and Fall of Jonathan Wild. London, 1970. P. 197, 202; St James Evening Post. 13–15 June 1723.

524

Письмо ‘G. L.’ в UKNA, SP 35/57, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726). Letter of ‘G. L.’.

525

Howson G. Thief-Taker General: The Rise and Fall of Jonathan Wild. Особенно приложение 3. Дальнейший анализ «черного» браконьерства и «преступности» см. ниже, с. 277–282.

526

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23.

527

Выше, c. 110, прим. 5.

528

Поэт был единокровным братом жены Рэкетта. — Прим. ред.

529

Например, в протоколе заседания лордов-судей 22 августа 1723 г. записано, что утвержден приговор Эдварду Уэлшу из полка полковника Кадогана: шестнадцать раз прогнать сквозь строй всего полка, а затем изгнать с позором, с петлей от виселицы на шее, за ругань в адрес короля, 12 сентября 1723 г.; смертные приговоры, приговоры к 600 ударам плетью и т. д. за дезертирство: UKNA, SP 44/291, Secretaries of State: State Papers, Regencies: Lords Justice, Minutes of Lords Justices.

530

UKNA, ASSI 5/43, Assizes, Oxford Circuit: Indictments (1722–1724); см. также: Reading Mercury. 5 and 12 August 1723.

531

За тост в честь «короля Якова Третьего и Восьмого»: HRO, Q9/1/153, Indictments (Easter 1723).

532

Имеется в виду неудачная попытка английских католиков в 1605 г. взорвать здание парламента и убить находившегося там короля Якова I; после годовщина раскрытия заговора праздновалась как день благодарности за спасение короля. — Прим. ред.

533

Newspaper Cuttings [of W. H. Jacobs]. Vol. 1. P. 44, 76, 79; Hampshire Scraps. P. 68. Winchester Reference Library, BRN 678372. Тарлтона оштрафовали на десять гиней плюс издержки, но неясно — за инцидент 1722 или 1723 г. См. также: UKNA, SP 35/44/78, Letters by Major Wyvill (22 July 1723) and Delafaye (25 July 1723).

534

См. выше, с. 225, прим. 2. Портсмутский корреспондент газеты «Ландон джорнал» 6 апреля 1723 г. сообщал, что несколько католиков в округе были схвачены за то, что провозглашали в клубах изменнические тосты.

535

HRO, 65021/C/10/5, Winchester Consistory Court, cases 52 and 50; UKNA, SP 35/58, Secretaries of State: Letters and Papers (1725). F. 102. Также см. выше, с. 174, прим. 1. О друге Поупа, католике Джоне Кэрилле из Ледихолта, см. выше, с. 198, а особенно: Erskine-Hill H. The Social Milieu of Alexander Pope: Lives, Example and the Poetic Response. New Haven, 1975.

536

SHC, QS2/6/1721/Ea/71, List of persons convicted for swearing profusely (2 March 1721). Обвинен также Уильям Брукс, распевавший подстрекательскую балладу, см. реестр тюрьмы графства, 13 января 1719 г.: SHC, QS2/1/11, Order Book (15 July 1712 — 7 April 1719), entry for 13 January 1719.

537

UKNA, SP 35/53, Secretaries of State: Letters and papers (1723–1724). F. 13. Enclosure in ‘I. S.’ (12 October 1724).

538

Diary and Correspondence of John Evelyn / Ed. by W. Bray. London, 1906. Vol. II. 2 June 1676; CUL, Ch(H). Papers 45, 40. Memorial of John Hale, Clerk of Enfield Manor Court to George II (n. d.).

539

Период с 1649 по 1660 г., между казнью короля Карла II и восстановлением монархии. — Прим. ред.

540

A Relation of the Cruelties and Barbarous Murthers and other Misdemeanours, done and committed by some Foot — soldiers, and others, without command, upon some of the Inhabitants of Enfield, Edmonton, South Myms and Hadley, in the county of Middlesex, and their servants and cattle. London, 1659; A Relation of the Riotous Insurrection of Divers Inhabitants of Enfield, and places adjacent humbly offered to the consideration of the Members of Parliament. London, 1659; To the Right Honourable the Commons of England… The Humble Petition of the… Proprietors and Commoners… in the… Parishes of Enfield, Edmonton, Hadley and Southmyms in… Middlesex. S.l., 1656; Bloudy Newes from Enfield; being a true… relation of the bloody fight… between eightscore country-men… and a party of foot souldiers, etc. London, 1659.

541

JHC. Vol. 13 (1699–1702). P. 571–572. 26 May 1701.

542

См., например, письмо по поводу осуждения похитителей оленей в Энфилд Чейз: Simon Harcourt to Newcastle, 21 June 1711, NUL, Portland (Welbeck) Collection, Pw 2/91–92.

543

UKNA, DL 1/481, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Pleadings (1724), Pleadings (25 April 1724); UKNA, DL 39/5/17, Duchy of Lancaster and Justice of the Forest South of the Trent: Forest Records, A brief account of all the forests, etc. within the survey of the duchy, with some observations thereon.

544

UKNA, DL 39/5/17, где добавлено: «то, что все эти должности возлагаются на одного человека, кажется противным рассудку».

545

Hunt., ST 57. Vol. 27. P. 37–38, Chandos to the Earl of Dysart (16 October 1725).

546

CUL, GBR/0012/MS Ch(H). Papers 80, 376a. Representation of Thomas Pepper, Keeper of Enfield Chase (n. d., after 1721).

547

UKNA, SP 41/5/182, Petition of Major General John Pepper [to George I] for £5000 as reward for hazzards and expenses incurred in Spain (at the relief of Barcelona) and in Ireland (at Kinsale), n. d. [Имеется в виду один из эпизодов Войны за испанское наследство с участием Великобритании. — Прим. ред.]

548

Показания по делу см.: UKNA, DL9/21/1, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721), Depositions in the case of Rex v. Whitlock. Нужно вспомнить, что одной из целей частного законопроекта Пеппера против похитителей оленей (выше, с. 79–80) было усиление наказаний для лесников, входивших с ними в сговор.

549

Чарльз Гарретт, пекарь из Энфилда, был оштрафован на 30 фунтов стерлингов в 1719 г. за убийство лани; его дело рассматривал генерал Пеппер в роли мирового судьи, см.: UKNA, KB 33/13/6. F. 4 (5 Geo. I, Middlesex). Различные показания против лиц, рубивших деревья, см. в: UKNA, DL 9/21, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721).

550

Показания Мэтью Колгана см. в: UKNA, DL 9/21/2, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721), Depositions of Mathew Colgan. Согласно обычаям поместья Энфилд, перечисленным письменно во времена Якова II, каждый копигольдер имел право на «достаточное количество древесины, отпущенное ему для необходимых починок, из Чейза»: рукопись в одном переплете с делом графа Стэмфорда (MS bound, The Case of the Earl of Stamford considered, relating to the wood lately cut in Enfield Chace, 1701, BL, 515.l.8.(9)).

551

См., например: Weekly Journal. 29 July 1721, где описана схватка, в которой «четверо или пятеро из слуг генерала Пеппера были тяжело ранены, а ни одного из браконьеров не взяли».

552

То есть в годовщину Порохового заговора, которую полагалось отмечать кострами и фейерверками; Гай Фокс был предводителем неудавшегося заговора. — Прим. ред.

553

UKNA, SP 44/361, Secretaries of State, Entry Books: Warrants and Passes (1720–1726). F. 156; UKNA, SP 44/8, Secretaries of State, Entry Books: Warrants (September — October 1662). F. 153.

554

UKNA, SP 35/77/2, Secretaries of State: Letters and Papers (1701–1740). F. 97; UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). F. 74; British Journal. 9 March 1723; Gloucester Journal. 11 March 1723; London Journal. 17 August 1723.

555

Показания Джона Хэнкина, 28 июня 1715 г.: UKNA, DL 9/21/2, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721), Deposition of John Hankin (28 June 1715).

556

London Gazette. 7–10 March 1724, № 6249; UKNA, DL 9/21/2, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721).

557

См. ниже, с. 250.

558

Сообщение Томаса Грэя, 26 июля 1725 г.: UKNA, SP 35/57/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726), Information of Thomas Gray (26 July 1725). См. также ниже, с. 340–341.

559

UKNA, SP 44/287, Secretaries of State, Entry Books: Regencies, Lords Justice, Warrants (September — November 1723). F. 186.

560

Здесь имеется в виду Чарльз Данкомб, но в дальнейшем эпитет «богатейший из членов палаты общин» применялся и к другим людям. — Прим. ред.

561

London Gazette. 7–10 March 1724, № 6249; Gloucester Journal. 24 August and 7 September 1724; Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 216–217; Northampton Mercury. 7 September 1724. Спутник Гая, которого в прессе иногда называют «Биддисфорд», на самом деле мог быть Беррисфордом, то есть Джеком Колесником, и в этом случае стычка в Теддингтоне произошла в ту же ночь, что и одно из августовских нападений на Ричмонд Парк. Гай стал первой лондонской жертвой закона о Черных, опередив Брайана Смита; см. ниже, с. 368. О Гае см.: ONA, 30 April 1725; Mist’s Weekly Journal. 1 May 1725.

562

London Gazette. 20–24 July 1725, № 6392; 7–10 August 1725, № 6397; два донесения Томаса Грэя, UKNA, SP 35/57/59, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726), Two Informations of Thomas Gray (31 July 1725). Сведения об организованной шайке содержатся в письмах информатора — ‘G. L.’ — в том же наборе документов.

563

Различные документы в: UKNA, SP 35/57, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726); SP 43/69, Secretaries of State: Regencies, Whitehall (June — August 1725). F. 74; SP 44/292, Secretaries of State, Entry Books: Regencies, Lords Justice, Correspondence (June — December 1725). F. 74; PC 4/1, Privy Council: Minutes and Associated papers (1670–1776).

564

Различные документы (относящиеся к требованиям выплаты денег за дачу решающих показаний по делам о преступлениях, караемых смертью): UKNA, T 1/257, Treasury Board Papers (1726). F. 32; UKNA, T 53/32, Entry Books of Warrants relating to the Payment of Money (1725–1726). P. 424.

565

[Имеется в виду повешение. — Прим. ред.] ONA, 14 March 1726; UKNA, KB 33/12/1, Court of King’s Bench, Crown Side: Felony, mainly murder and manslaughter, II Geo. I, Surrey; UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 33, 55; UKNA, SP 35/60, Secretaries of State: Letters and Papers (1725–1727). F. 4; Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 305–306.

566

Weekly Journal, or British Gazetteer. 13 and 27 November 1725. В опубликованных выдержках из протоколов суда поместья Уимблдон (Extracts from the Court Rolls of the Manor of Wimbledon. London, 1866) встречается Джон Хантридж на «большом дознании» в 1715, 1719 и снова в какой-то момент после 1726 г.: Ibid. P. 276, 280, 299. Когда в сентябре 1723 г. избили уимблдонских егерей, занимавшихся охраной мелкой дичи (см. ниже, с. 303), те послали за помощью «в дом Хантриджа»: UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723). До сих пор существуют ворота Робин Гуда, ведущие из парка на Кингстон Роуд. Согласно «Плану Нью Парка в Ричмонде», нарисованному Эдвардом Джоном Эйром в 1754 г. (UKNA, MPE 1/426), «Халфвэй Хаус» (на полпути между Кингстоном и Патни) находился менее чем в полумиле от ворот Робин Гуда, вне ограды парка и на краю общественной вересковой пустоши Уимблдона. Была еще пивная «Робин Гуд» у стены рядом с воротами.

567

Papers Relating to Sherwood Forest, NUL, Portland (Welbeck) Collection, Pw 2/612–36 and Willoughby Family Papers, Mi 6/171/167.

568

См.: 12th Report of the Land Revenue Commissioners // JHC. Vol. 47, особенно: P. 846; ‘B’. The Office of Woods and Forests, Land Revenue, Works and Buildings // Law Magazine, or Quarterly Review of Jurisprudence. 1851. Vol. 45 (N. s. 14). P. 19–33.

569

Письменные показания под присягой У. Сэмса 20 мая 1723 г.: UKNA, DL 4/136/1723/5, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Pleadings, Deposition of W. Sams (20 May 1723); заявления, поданные в суд 25 апреля 1724 г.: DL 1/481, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Pleadings, 25 April 1724; протоколы суда герцогства: DL 5/43, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Entry Book of Decrees and Orders (1713–1734). P. 327, 344, 347, 357–358, 375; DL 9/22, Duchy of Lancaster: Court of Duchy Chamber: Affidavits &c (1713–1721), 1724; CUL, Ch(H), Correspondence 1177, John Pepper to ‘My Lord’ (26 Oct 1724) (в котором он опровергает в общих словах эти «клевету и злословие»).

570

Hunt., ST 57. Vol. 26. P. 309. Chandos to Rogers (10 September 1725).

571

HRO, 11M59/E2/BPW/154501, Documents relating to part of Waltham Park, Bishops Waltham.

572

Hunt., ST 57. Vol. 27. P. 37–38, Chandos to Earl of Dysart (16 October 1725); Baker C. H. C., Baker M. I. The Life and Circumstances of James Brydges, First Duke of Chandos. Passim and Chapter XVI (об Энфилд Чейз); Lysons D. The Environs of London: Being as Historical Account of the Towns, Villages, and Hamlets, within Twelve Miles of that Capital. London, 1795. Vol. II. P. 289.

573

Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 336: «Пеппер вмешался и выхватил его у меня из рук, дав более крупную сумму»: Hunt., ST 57. Vol. 31. P. 135. Chandos to Erle (6 March 1728).

574

Hunt., ST 57. Vol. 26. P. 106. Chandos to Walpole (17 June 1725); Hunt., ST 57. Vol. 27. P. 37–38. Chandos to Earl of Dysart (16 October 1725); Hunt., ST 57. Vol. 26. P. 309, Chandos to Rogers (10 September 1725); CUL, Ch(H). Papers 45, 40. Memorial of John Hale, Clerk of Enfield Manor Court to George II (n. d.); CUL, Ch(H). Correspondence 1177, John Pepper to ‘My Lord’ (26 Oct 1724).

575

J. Lekeux to [Hon. John Molesworth] // HMC — Report on Manuscripts held in Various Collections. London, 1913. Vol. VIII. P. 393.

576

Hunt., ST 57. Vol. 26. P. 309. Chandos to Rogers (10 September 1725).

577

Hunt., ST 57. Vol. 30. P. 266. Chandos to Colonel Horsey (10 September 1727).

578

Уильям Палтни, друг, а затем соперник Уолпола среди вигов. — Прим. ред.

579

Hunt., ST 57. Vol. 36. P. 106. Chandos to Walpole (17 June 1725).

580

Hunt., ST 57. Vol. 27. P. 37–38. Chandos to Earl of Dysart (16 October 1725); Hunt., ST 57. Vol. 30. P. 266, 331. Chandos to Colonel Horsey (10 September and 29 October 1727); петиция Пеппера и резолюция: BL, Hardwicke Papers, MSS 36135. F. 90; Boyer A. Political State of Great Britain. London, 1725. Vol. XXX. P. 418, где о смерти Пеппера замечено, что о ней «не горевали»; Dalton C. George the First’s Army, 1714–1727. London, 1910. Vol. I. P. 112, 246. О дальнейшей истории Энфилд Чейза см.: Baker C. H. C., Baker M. I. Life and Circumstances of James Brydges, First Duke of Chandos. Chapter XVI, и ниже, с. 340–342.

581

CUL, Ch(H). Papers 45, 30 and 45, 37, обе оценки не датированы.

582

Я признателен за информацию о Ричмонд Парке двум местным историкам, мистеру И. И. Додду и миссис Памеле Флетчер-Джонс, автору книги «Richmond Park: Portraits of a Royal Playground» (London, 1972). См. также: Chancellor E. B. History and Antiquities of Richmond, Kew, Petersham, Ham etc. Richmond, 1894. P. 218; Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. II. P. 90 (автор этой книги отмечает, что сын Уолпола «отказался от всех прав рейнджера и привилегий в пользу своего отца»; сын был назначен только для того, чтобы гарантировать, что «должность останется в семье на более длительный период»).

583

См.: UKNA, T 1/90, Treasury Board Papers (April — June 1704). F. 40.

584

A Tract on the National Interest, and Depravity of the Times. London, 1757. Passim. Граф Рочестер, возможно, начал запирать ворота еще до времен Уолпола, см.: Merlin’s Life and Prophecies. London, 1755. P. 62–72; и (по теме в целом): Two Historical Accounts of the Making of the New Forest in Hampshire, by King William the Conqueror; and of Richmond New Park in Surry, by King Charles the First… London, 1751.

585

Записка Генри, графа Рочестера, и отчет Чарльза Уизерса, 23 октября 1722 и 21 марта 1723 г.: UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 28. Следует отметить, (а) что Рочестер происходил из известной семьи тори и был политическим оппонентом Уолпола и (б) что Уолпол руководил политикой Казначейства. Приказы Казначейства о заготовке древесины не для военно-морского флота, а просто для увеличения доходов были крайне необычными и аннулировали льготы рейнджеров. Вполне вероятно, что Уолпол уже начал выживать Рочестера с поста рейнджера.

586

Eversley (Lord). Commons, Forests and Footpaths. The Story of the Battle during the last Forty-five Years for Public Rights over the Commons, Forests and Footpaths of England and Wales. London etc., 1910. P. 64–65; Extracts from the Wimbledon Court Rolls. Passim.

587

Walpole H. Memoirs of the Reign of King George the Second. 2nd ed. London, 1847. Vol. I. P. 402; The Letters and Works of Lady Mary Wortley Montagu / Ed. by Lord Wharncliffe. London, 1893, Vol. I. P. 489; Colville A. Duchess Sarah: Being the Social History of the Times of Sarah Jennings, Duchess of Marlborough, with Glimpses of Her Life & Anecdotes of Her Contemporaries in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. London, 1904. P. 299; Chancellor E. B. History and Antiquities of Richmond, Kew, Petersham, Ham etc. P. 214–215.

588

Лорд Хардвик в «Уолполиане» (Hardwicke Ph. Y. Walpoliana. London, 1783. P. 10) говорит, что Георг I в последний год своего царствования (1726–1727) проводил часть каждой недели на Ричмонд Хилл, где Уолпол снял какое-то жилище; король приказал построить охотничий домик Нью Лодж, прежде чем в последний раз поехал в Ганновер (в июне 1727 г.). Но существует ордер Казначейства на проведение обширных работ в Ричмонд Парке, датированный 20 мая 1725 г. (UKNA, LR 4/3/21, Richmond Park: sundry works and repairs (1726–1732)), а назначение лорда Роберта Уолпола на пост рейнджера в бумагах Казначейства помечено 21 июля 1725 г., см.: UKNA, T 53/32, Treasury: Entry Books of Warrants relating to the Payment of Money (1725–1726). P. 294, и T 29/25, Treasury Board: Minutes Books (January — May 1725). P. 44 (e). Я предполагаю, что король, должно быть, обещал Уолполу должность рейнджера в начале 1725 г., если не раньше.

589

Сообщения о Чарльзе Уизерсе в ненумерованных документах графа Сент-Олдвина в Хикс Бич: GHH, D2455/X1/11, Accounts of Charles Withers for repair work… in Richmond Park (1725–1728).

590

Hardwicke Ph. Y. Walpoliana. P. 10.

591

Приказ от 18 октября 1723 г. повлек за собой жалобу некоторых жителей (6 ноября 1723 г.); 5 октября 1725 г. последовал еще один приказ о бдительном дозоре как результат «различных бесчинств и беспорядков»: SHC, QS 2/6/1723/Mic27, High Constable’s order to the Richmond constables…; QS 2/1/12, Order Book (14 July 1719 — 11 April 1727).

592

SHC, QS 2/6/1723/Mid1, Account for the transport of Thomas Boxall and Peter Boxall. Томас Боксхол и Питер Йейтс были впервые арестованы еще в декабре 1722 г.

593

SHC, QS 2/6/1724/Xmas49–50.

594

UKNA, ASSI 35/165/9, Assizes: Norfolk, Home and South-Eastern Circuits: Indictment Files, Surrey (24 March 1725). F. 28, 29, 49, 50, 51, 52.

595

Ричарда Минчина осудили за убийство оленя в Ричмонд Парке на Кингстонских ассизах в марте 1725 г.: UKNA, ASSI 35/165/9, Assizes: Norfolk, Home and South-Eastern Circuits: Indictment Files, Surrey (24 March 1725). F. 28, 29. См. также счета по цивильному листу (BL, Add. MSS 29464. F. 235), в которых значатся за 1725–1726 гг. вознаграждения в размере 200 фунтов стерлингов лицам, задержавшим Ричарда Минчина и Сэмюэля Келлетта, «казненных за убийство оленей в Нью-парке»; см. также: UKNA, T 53/32, Entry Books of Warrants relating to the Payment of Money (1725–1726). P. 436.

596

UKNA, SP 35/57, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1726). F. 9. Blackburn to ‘Honoured Sir’ (30 July 1725); обвинительные акты см. в: UKNA, ASSI 35/165/9, Assizes: Norfolk, Home and South-Eastern Circuits: Indictment Files, Surrey (24 March 1725). F. 50, 51, 52.

597

UKNA, T 27/24, Treasury: General Out — Letter Books (1724–1730). P. 65. Scrope to Cracherode (19 March 1725).

598

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 415–416; UKNA, SP 35/55/3, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1725). F. 125.

599

UKNA, SP 43/74, Secretaries of State: Regencies, Whitehall (June — August 1725); UKNA, SP 43/76, Secretaries of State: Regencies, Whitehall (November — December 1725).

600

UKNA, T 1/253, Treasury Board Papers (June — December 1725). F. 63. Accounts of A. Cracherode (22 December 1725). Расходы на процесс Хантриджа составили 168 фунтов, 19 шиллингов и 11 пенсов. А суды над авторами бунтарских пасквилей обошлись в 42 фунта 19 шиллингов за каждый из двух процессов Э. Кёрла и в 11 гиней за процесс М. Иарбэри.

601

Weekly Journal, or British Gazetteer. 13 November 1725.

602

UKNA, T 1/253, Treasury Board Papers (June — December 1725). F. 63.

603

Stratford to Harley (17 November 1725), HMC — Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. Vol. VII. P. 404.

604

Weekly Journal, or British Gazetteer. 27 November 1725.

605

Это вытекает из заметок государственного обвинения, кратко записанных на обороте экземпляра обвинительного акта: UKNA, KB 33/12/1, Court of King’s Bench, Crown Side: Felony, mainly murder and manslaughter, II Geo. I, Surrey; см. также: UKNA, T 1/253, Treasury Board Papers (June — December 1725). F. 63, и шум по поводу процедуры, описанный ниже.

606

Ричард Блэкберн тоже выпутался и получил прощение: UKNA, SP 44/124, Secretaries of State: State Papers: Secretary’s Letter Books (1724–1726). F. 228; UKNA, T 27/24, Treasury: General Out-Letter Books (1724–1730). P. 140.

607

UKNA, SP 43/67, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (August — October 1723), Delafaye to Townshend (1 October 1723). См. выше, с. 216–217.

608

UKNA, SP 44/124, Secretaries of State: State Papers: Secretary’s Letter Books (1724–1726). F. 247–248. Delafaye to Stanyforth (16 December 1725). Член магистрата не преминул изменить дату доносов с 27 октября на 27 декабря 1725 г., и формальные требования были удовлетворены. Ср.: UKNA, SP 35/58, Secretaries of State: Letters and Papers (1725). F. 102; London Gazette. 29 January 1726, № 6447, см. также: UKNA, SP 35/60, Secretaries of State: Letters and Papers (1725–1727). F. 9, 19.

609

Один лесник из Энфилда, тяжело раненный, возможно, впоследствии умер. И еще один, как сообщалось, был убит похитителями оленей в августе 1725 г.: Mist’s Weekly Journal. 7 August 1725.

610

Имеется в виду собирательное и фигуральное обозначение крестьянского восстания, по названию крупнейшего крестьянского движения во Франции XIV в. — Прим. ред.

611

Письмо Таунсенда командующему войсками в Мейденхеде, 21 мая 1723 г.: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 251. Townshend to Officer in Charge of troops at Maidenhead (21 May 1723).

612

Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 61.

613

Единственным наказанием за калечение скота до 1723 г., видимо, было возмещение ущерба в тройном размере: Blackstone W. Commentaries of the Laws of England. Vol. IV. London, 1769. P. 245. Вымогательство было преступлением согласно закону 1601 г., действие которого, правда, ограничивалось графствами, порубежными с Шотландией: Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 641.

614

Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act. P. 465–486. См. также приложение 2.

615

Речь идет об очень популярном в Великобритании XVIII–XIX вв. сборнике историй о преступниках, содержавшихся в Ньюгейтской тюрьме; биографии правонарушителей и описания их деяний дополнялись полемическими и морализаторскими высказываниями. — Прим. ред.

616

UKNA, SP 35/46, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 39; см. также: Winslow C. Smuggling in Sussex // Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 119–166.

617

Свидетельства этого неясны, но см. ниже, с. 344–345. Возможно даже, что подавление организованного «черного» браконьерства оставило вакуум, в котором одержали верх неорганизованное и беспорядочное насилие и преступность.

618

Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act. P. 481. О рассказе тюремного священника см. выше, с. 212–234.

619

Имеется в виду злодей из романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста», чье имя стало нарицательным. — Прим. ред.

620

См. особенно статью П. Лайнбо в книге: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 65–117. Мои обобщения на данный момент в значительной степени опираются на систематические исследования Лайнбо и Дугласа Хэя, и, без сомнения, они будут подтверждены или опровергнуты, когда эти доказательства будут опубликованы более полно. О настоящих лондонских «бандах» и инфраструктуре читайте в работе Джеральда Хаусона о Джонатане Уайлде (Howson G. Thief-Taker General: The Rise and Fall of Jonathan Wild).

621

Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act. P. 484.

622

The Parliamentary Diary of Sir Edward Knatchbull, 1722–1730 / Ed. by A. N. Newman. London, 1963 (Camden Society. 3rd Series. Vol. XCIV). P. 21.

623

Плата свидетелю за дачу показаний в поддержку обвинения, которые привели к смертному приговору. — Прим. ред.

624

Howson G. Thief-Taker General: The Rise and Fall of Jonathan Wild.

625

См.: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 134–135.

626

Призвание на престол Ганноверской династии было связано именно с заботой о сохранении на троне протестантов, т. к. свергнутый в ходе «Славной революции» 1689 г. король Яков II Стюарт до описываемых событий тайно принял католичество. — Прим. ред.

627

Для более полного обоснования этого, пожалуй, чересчур напористого аргумента см. раздел «Патернализм» в книге: Thompson E. P. Customs in Common. London, 1991, а также: Idem. The Peculiarities of the English // Socialist Register. 1965. Vol. 2. P. 311–362.

628

То есть восходящей к эрастианству, представлению о том, что государство стоит выше церкви. — Прим. ред.

629

Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский при Карле I, был известен своей последовательностью как в симпатиях, так и в антипатиях, а также убежденностью в непререкаемом авторитете короля. — Прим. ред.

630

Джеймс Честерфильд Стенхоп, английский полководец и государственный деятель, канцлер Казначейства, умер в 1721 г. — Прим. пер.

631

Отец и сын, оба носившие имя Джеймс Крэггс, приближенные Георга I и деятели, замешанные в махинациях Компании Южных морей. — Прим. ред.

632

Канцлер Казначейства до Стенхопа, получавший вознаграждение от Компании Южных морей в обмен на поддержку и исключенный из состава палаты общин после соответствующего расследования. — Прим. ред.

633

Эпитет, данный Уолполу современниками за его роль в сокрытии связей правительства и Компании Южных морей. — Прим. ред.

634

Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 379–380.

635

Отсылка ко временам библейского пророка Самуила, когда народ Израиля запросил себе царя «из людей», отказавшись тем самым иметь над собой Царя Небесного, согласно Первой книге Царств Ветхого Завета. — Прим. ред.

636

HMC — Report on the Manuscripts of the Duke of Portland. Vol. VIII. P. 364 (3 August 1723).

637

HMC — 14th Report, Appendix, Part IX: The Manuscripts of the Earl of Buckinghamshire, the Earl of Lindsey, the Earl of Onslow, Lord Emly, Theodore J. Hare, esq., and James Round, esq. P. 464. См. также: True Briton. 27 September 1723, № 34, and 3 January 1724, № 62.

638

Полезную сводку официальных ордеров на судебное преследование прессы в 1721–1723 гг. см. в: Copies Taken from the Records of the Court of King’s Bench, at Westminster. London, 1763. P. 23–29 (CUL, Rare Books Collection, Syn. 5.76.14).

639

Одно из обозначений соперничающих друг с другом течений протестантизма; в XVIII в. в некоторых отношениях было близко к англиканству. — Прим. ред.

640

Calamy E. An Historical Account of My Own Life, with Some Reflections on the Times I have lived in (1671–1731). London, 1830. Vol. II. P. 453–454. См. также: Doran J. London in Jacobite Times. London, 1877. Vol. I. Особенно P. 360–408; Sykes N. Church and State in England in the XVIIIth Century. Cambridge, 1934. P. 71; Dickinson H. T. Walpole and the Whig Supremacy. 1973. P. 62; о последствиях краха Компании Южных морей: «Король и его министры-виги были более непопулярны по всей стране, чем когда-либо со времен якобитского восстания 1715 г., а парламентская оппозиция была опаснее, чем когда-либо со времен прихода на престол Ганноверской династии».

641

Эти эпизоды описаны выше в предыдущей главе. — Прим. ред.

642

UKNA, SP 35/55/3, Secretaries of State: Letters and Papers (1724–1725), Information of William Preston, tailor (4 January 1725) (донос Уильяма Престона, портного, от 4 января 1725 г.). В народных балладах якобитского направления в то время сочеталось традиционное сквернословие в адрес рогоносцев с враждебностью к Ганноверскому дому: считалось, что королю Георгу наставили рога в самом начале брака и что с тех пор он держал жену взаперти, перенеся привязанность на любовниц и отрекшись от своего старшего сына, принца Уэльского, и в то же время он был «рогоносцем», или незаконным королем. См., например: UKNA, SP 35/29/60A, Secretaries of State: Letters and Papers, Ballad ‘The Highland Lass’s Wish’ (1721): «Желание девы гор», где ее Джемми «…не похож на деревенского клоуна, И на его земле не растут колючки, И он не держит шлюху в сорок стоунов весом, Потому что он проворный и гордый». Один йомен из Хартфордшира попал в беду, так как говорил, что «король Георг был проклятым рогатым мерзавцем и собакой и что он изгнал свою жену за то, что она сделала его рогоносцем»: Hertford County Records / Ed. by W. Le Hardy. Hertford, 1931. Vol. 7: Calendar to the Sessions Books, Sessions Minute Books and other sessions records with appendices 1700 to 1752. P. 197. [Упоминание репы то в противовес картофелю, то наравне с ним — устойчивый образ сатирических баллад против Ганноверского дома, т. к. немецкая династия ассоциировалась именно с репой; ниже в настоящей книге будет приведен пример еще одного такого сочинения. — Прим. ред.]

643

Впрочем, существует исследование, в котором угроза якобитского восстания в 1721 г. расценивается как серьезная, так как было задумано начать с бунтов в Лондоне, которые приведут к захвату Тауэра, Банка Англии и Казначейства, и подтверждается, что Сандерлэнд, возможно, вел переговоры с Претендентом в 1722 г., см.: Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. I. P. 65, 108–109.

644

См.: Plumb J. H. The Growth of Political Stability in England, 1675–1725. London, 1967.

645

HMC — 14th Report, Appendix, Part IX: The Manuscripts of the Earl of Buckinghamshire, the Earl of Lindsey, the Earl of Onslow, Lord Emly, Theodore J. Hare, esq., and James Round, esq. P. 513.

646

Однако они очень хотели добыть доказательства виновности Аттербери и, может быть, считали, что смогут их получить через Пауэра. См. авторитетную работу: Bennett G. V. Jacobitism and the Rise of Walpole // Historical Perspectives: Studies in English Thought and Society in honour to J. H. Plumb. P. 70–92.

647

Ближе всего к сколько-нибудь открытой защите «черных» было, пожалуй, письмо, опубликованное в газете «Тру Бритон» 25 ноября 1723 г., в котором осуждаются «низкие и лживые осведомители», которые «заслуживают того, чтобы их включили в число Черных и назначили им такое же наказание. Они — сущие охотники за людьми…». Газета была адресована главным образом лондонцам, и этот номер вышел через десять дней после процесса над хэмпширскими «черными» перед судом Королевской скамьи и незадолго до их казни.

648

Temple, Sir Richard (1669?–1749) // DNB. Vol. 19. P. 518–520; Dalton C. George the First’s Army, 1714–1727. P. 2–8; Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 189. Говорят, что Кобхэм (как и Уолпол и, как можно подозревать, Кадоган), расширяя парки в Стоу, перенес одну деревню на другое место: информация от мистера Дж. Б. Кларка.

649

Когда Таунсенд и Уолпол были оттеснены в оппозицию в 1717 г., они из фракционных соображений объединили силы с тори, чтобы напасть на Кадогана за то, что он набил себе карманы деньгами из средств, выделенных на перевозку его войск, см.: Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. I. P. 26–27; Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 253–256.

650

Эта версия записана Сарой, герцогиней Мальборо (Blenheim MSS, Box XII (39)), которая добавляет: «…это лишь часть характера милорда Кадогана: было бы слишком долго описывать его полностью, и зарисовка раздулась бы до такого же объема, как его особа». Кадоган «занял» крупную сумму у Мальборо, выгодно вложил ее и отказался вернуть как проценты, так и основную сумму долга, из‑за чего возникла длительная, ожесточенная судебная междоусобица. Но Сара не упоминает более распространенный вариант стиха, третья строка которого гласила: «Неблагодарный по отношению к неблагодарному человеку, рядом с которым он вырос» (то есть к самому Мальборо). В ноябре 1722 г. один друг сообщил Саре, что «великая страсть Кадогана к миссис Палтни — это… посмешище всего города… Он являет собой самое смехотворное зрелище, какое только можно вообразить, во всех общественных местах» (Blenheim MSS, E 44).

651

HMC — Report on Manuscripts held in Various Collections. Vol. VIII. P. 393; DNB; Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. 1. P. 282; Vol. 2. P. 23, 37, 42, 50–55; Beattie J. M. The English Court in the Reign of George I. P. 33, 150. Официально Кадоган был не главнокомандующим, а генералом артиллерии: летом 1723 г. Уолпол и Таунсенд до предела исчерпали свое влияние на короля, чтобы помешать Кадогану официально принять главнокомандование, см.: HMC — Report on the Manuscripts of Lord Polwarth. London, 1931. Vol. III. P. 284; UKNA, SP 43/66, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (June — July 1723) (в этом документе приказ короля от 30 мая 1723 г. о назначении Кадогана главнокомандующим вычеркнут).

652

Документы из: NRO, HOW 603, 348X2 и 783, 348X3, показывают, что Негус состоял на службе у герцога Норфолка примерно до 1690 г., а в 1693 г. полковник Роберт Уолпол использовал его в кое-каких делах, когда, будучи добропорядочным революционным вигом, он был очень обеспокоен тем, что «некоторые недовольные» в Аксбридже «провозглашали дерзкие тосты».

653

Королевский конюший был третьим должностным лицом в придворной иерархии. Обычно к этому чину прилагались огромные льготы, но из соображений экономии Георг I перевел его в статус «должности», и Негус занимал ее с фиксированным окладом в 800 фунтов стерлингов в год. Одна запись в документах Таунсенда (HMC — 11th Report, Appendix, Part IV: The Manuscripts of the Marquess of Townshend. P. 102) показывает, что когда Таунсенд и Уолпол в начале 1716 г. вели переговоры со Стэнхопом по поводу усиления влияния их фракции, предусматривалось, что Кобхэм как констебль, или комендант, замка (противовес Кадогану) и Негус как королевский конюший должны войти в состав кабинета. См.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. 2. P. 170, Пламб называет Негуса клиентом Уолпола. См. также выше, с. 56.

654

См.: Beattie J. M. The English Court in the Reign of George I. P. 164, 145, 245 n. 3.

655

Горестная петиция Пеппера хранится в собрании документов: UKNA, SP 41/5/182, Petition of Major General John Pepper [to George I]. Она не датирована, и тот факт, что она осталась в пачке разных бумаг военного министерства, наводит на мысль, что она, возможно, так и не попала к королю; в качестве вознаграждения Пеппер просил пожаловать ему полк или пенсию от английских или ирландских властей. В 1720 г. Пеппер все еще просил парламент о вознаграждении за свои заслуги при снятии осады Барселоны и за спасение испанского короля и королевства, см.: JHC. Vol. 19 (1718–1721). P. 360. О Пеппере и крахе Компании Южных морей см.: Carswell J. The South Sea Bubble. London, 1960. P. 116 n.

656

См.: The Journal of James Yonge, 1647–1721, Plymouth Surgeon / Ed. by F. N. L. Poynter. Hamden, 1963. P. 211; Pennant T. A Journey from London to the Isle of Wight. London, 1801. Vol. II. P. 121; St. James’s Journal. 6 September 1722. Дед Нортона был одним из полковников Кромвеля; сам Нортон был ярым революционным вигом, который до самой своей смерти свято хранил «подлинные волосы моего горячо любимого государя короля Вильгельма III», сберегаемые в японской лаковой шкатулке вместе с его скромными драгоценностями (завещание Нортона, см. ниже, с. 324), и который, когда Георг I посетил его в Саутвике, встречал его с шестьюдесятью «смотрителями» (лесниками), специально одетыми в новые зеленые ливреи.

657

Имеется в виду упомянутый выше Фрэнсис Аттерби, участник одного из якобитских заговоров, в 1722 г. заключенный в Тауэр, а затем лишенный всех духовных санов и высланный из страны. — Прим. ред.

658

См.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. 1. P. 371; Vol. 2. P. 126, 246; Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 575–577 (разделы про сэра Джона и Моноу Коупа).

659

Заметки о Тримнелле (Trimnell, Charles (1663–1723) // DNB. Vol. 19. P. 1160–1161): «…как епископ он отличился той выразительностью, с какой отстаивал доктрину подчинения церкви государству…»

660

History of Blacks. P. 6; Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 215–216 (раздел о Томасе Льюисе); RAW, SP 65.16.

661

В августе 1723 г. Уолпол смог написать, поздравляя самого себя: «мы пребываем в состоянии такого спокойствия и удовлетворения, какого я никогда не знал», см.: Realey C. B. The Early Opposition to Sir Robert Walpole, 1720–1727. P. 126.

662

За Черным актом последовали такие парламентские постановления: 12 George I c.30 (1725); 6 George II c.37 (1733); 10 George II c.32 (1736) — здесь добавлена статья о смертном приговоре за поджог угольных шахт, но смягчено наказание за разрушение навигационных знаков и дамб: действие Черного акта распространили на неогороженные леса и охотничьи угодья, однако похитители оленей в последних подлежали лишь высылке на каторгу; 17 George II c.40 (1743); 24 George II c.57 (1750); и 31 George II c.42 (1757) — «Акт о введении в бессрочное действие нескольких Актов, в нем упомянутых…».

663

Raymond, Robert, Lord Raymond (1673–1733) // DNB. Vol. 16. P. 788–789; Campbell J. The Lives of the Chief Justices of England. London, 1849. Vol. II. P. 194. Позже Рэймонд отличился тем, что возглавил оппозицию в палате лордов законопроекту об английском языке от 1731 г., заметив, что если записи должны вестись на разговорном языке, то, «согласно этому принципу, в деле, которое будет рассматриваться в Пемброке или Карнарвоне, исковое заявление и заявление ответчика должны быть на валлийском языке». Герцог Аргайлл учтиво ответил, что «он был рад узнать, что благородный и ученый лорд, возможно, столь же мудрый и осведомленный, как любой, кто когда-либо заседал в этой палате, не может ничего противопоставить законопроекту, кроме шутки», см.: Latham R. E. The Banishment of Latin from the Public Records // Archives: The Journal of the British Records Association. 1960. Vol. 4. № 23. P. 158–169.

664

См.: Yorke, Philip, first Earl of Harwicke (1690–1764) // DNB. New York, 1909. Vol. 21. P. 1261–1266. Йорк, возможно, впервые привлек к себе внимание Уолпола той энергией, с которой выступал за смерть лордов-якобитов, осужденных за причастность к «восстанию 1715 г.», см.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. 1. P. 219.

665

Yorke, Philip, first Earl of Harwicke (1690–1764) // DNB. Vol. 21. P. 1261–1266; Harris G., Esq. Life of Lord Chancellor Hardwicke; with Selection from His Correspondence, Diaries, Speeches, and Judgments. London, 1847. Vol. 1–3; Yorke P. C. The Life and Correspondence of Philip Yorke, Earl of Hardwicke, Lord High Chancellor of Great Britain. Cambridge, 1913. Vol. 1–3; Cooksey R. Essay on the life and character of John Lord Somers, Baron of Eversham: also Sketches of an Essay on the life and character of Philip Earl of Hardwicke etc. Worcester, 1791. Особенно P. 74; Campbell J. Lives of the Lord Chancellors and Keepers of the Great Seal of England etc. London, 1846. Vol. V; Walpole H. Memoirs of the Reign of King George the Second. Vol. I. P. 159.

666

Имеется в виду неподсудность духовенства светскому суду. — Прим. пер.

667

В преамбуле к парламентскому акту 9 George I c.22 (1723) конкретно говорится о «злонамеренных и буйных лицах… под именем Черных». О деле в Уимблдоне см. докладную записку Рэймонда лордам-судьям, 9 ноября 1723 г.: UKNA, SP 43/68, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (November — December 1723), Memorandum of Raymond to Lord Justices (9 November 1723); British Journal. 14 September 1723; London Gazette. 12 November 1723, № 6216.

668

О влиянии Онслоу в Суррее и его важной роли в правлении вигов см.: Turner J. S. T. An Augustan Election. The 1710 General Election in the County of Surrey // Surrey Archaeological Collections. 1971. Vol. LXVIII. P. 131–151. Онслоу приписывали создание собственной финансовой пирамиды — Страховой компании Королевской биржи (the Royal Exchange Assurance), а его двоюродный брат, спикер парламента Онслоу, заметил о его характере, что в нем было «так много гордости и алчности… что его поведение, разговоры и отношения с людьми, как правило, были неприятными, а иногда и отвратительными, и [у него] было много злейших врагов и очень мало друзей»: Sedgwick R. History of Parliament: The House of Commons 1715–1754. Vol. 2. P. 311.

669

По сообщению в: Fortescue J. Reports of Select Cases in All the Courts of Westminster-Hall etc. London, 1748. P. 388, семь или восемь судей собрались 27 февраля 1724 г., чтобы решить этот вопрос.

670

A Complete Collection of State Trials and Proceedings for High Treason and Other Crimes and Misdemeanors from the Earliest Period to the Present Time etc. / Ed. by T. B. Howell. London, 1812. Vol. XVI (1722–1725). P. 743–745; HMC — Report on Manuscripts held in Various Collections. Vol. VIII. P. 365; Gloucester Journal. 2 September 1723. О деле Арнольда в связи с заявлением о невменяемости см.: Walker N. Crime and Insanity in England. Edinburgh, 1968. Vol. 1. P. 53–57. Арнольд, весьма вероятно, и был «ненормальным», так что в конце концов его помиловали.

671

Cases temp. Hardwicke № 292–293 // The English Reports. Vol. 95. King’s Bench Division. Issue 24. Edinburgh; London, 1909. P. 188–189; BL, Add. MSS 36115. F. 80, 102; Yorke P. C. The Life and Correspondence of Philip Yorke, Earl of Hardwicke, Lord High Chancellor of Great Britain. Vol. 1. P. 135. Про дело о пункте сбора дорожной пошлины в Херефордшире см. также ниже, с. 379–380.

672

Речь идет об упоминавшемся в предыдущих главах грозном судье, главе Особой комиссии в Рединге. — Прим. ред.

673

Персонаж романа Г. Филдинга «История Тома Джонса, найденыша», опубликованного в 1749 г. — Прим. ред.

674

Русский перевод этого фрагмента романа дается по следующему изданию: Фильдинг Г. История Тома Джонса, найденыша / Пер. с англ. и примеч. А. Франковского. М., 1973. С. 382 (Библиотека всемирной литературы. Серия 1. Литература древнего Востока, античного мира, средних веков, Возрождения, XVII и XVIII вв.; Т. 62).

675

Eyre, Sir Robert (1666–1735) // DNB. Vol. 6. P. 965–996; Wing W. Annals of Steeple Aston and Middle Aston in the County of Oxford. Oxford, 1875. Passim; стихи Ричарда Сэведжа в сборнике Джонсона (Johnson S. The Works of the English Poets. London, 1779. Vol. XLV. P. 180): «Все, все представшие перед судом будут осуждены… Будут повешены, чтобы повеселить его, когда он охвачен сплином, — Будут повешены, чтобы вызвать неуклюжую остроту».

676

Генри Сачеверелл — богослов, в 1709 г. произнес несколько проповедей с критикой религиозной политики вигов, после чего оказался под судом; его на несколько лет отстранили от должности, но дело получило большой резонанс, и в защиту Сачеверелла в Лондоне даже возникли мятежи. — Прим. ред.

677

Swift J. Gulliver’s Travels. London, 1906. Part IV. Chapter 5. Фактически лорд-канцлер рекомендовал назначение Эйра 31 октября, но, как объяснил Таунсенд, утверждение задержалось из‑за отсутствия короля: UKNA, SP 35/75, Secretaries of State: Petitions and Law Reports (1721–1723). F. 40.

678

Имеется в виду якобитское восстание. — Прим. ред.

679

Правительство 1710–1714 гг. во главе с Робертом Харли, преимущественно из тори. — Прим. ред.

680

Секретарь в Бюро выдачи лицензий на вино и юрист Соляной таможни. — Прим. ред.

681

Недатированное прошение Пакстона комиссарам Казначейства: UKNA, T 1/211, Calendared Treasury Books and In-Letters (1717). F. 14. Petition of Paxton (n. d.) to Treasury Commissioners; UKNA, SP 35/29/22, Secretaries of State: Letters and Papers (1690–1749), Nicholas Paxton to My Lord [Sunderland] (18 November 1721).

682

Пакстон был еще одним человеком, чье имя увековечил Поуп, которому побили окна, когда у него обедали Болингброк и Батерст. [Генри Болингброк — британский политический деятель, историк и публицист; Аллен Батерст — член палаты лордов, покровитель Поупа и адресат некоторых его произведений. — Прим. ред.] Поуп полагал, что хулиганам-вигам заплатил солиситор Казначейства: «Как! Неужели теперь каждый пришпоренный наемник, которому / Пакстон заплатит вдвое, / Или каждый недавно пожалованный пенсией лизоблюд, / Будет стараться перебить мне окна, Когда я угощаю друга…?» (Pope A. Epilogue to the Satires. Dialogue II // The Works of Alexander Pope. Edinburgh, 1764. Vol. II. P. 299).

683

Remarks and Collections of Thomas Hearne. Vol. VIII. P. 215 (запись за 22 мая 1724 г.). [Имеется в виду король Георг I, который до вступления на британский престол был курфюрстом Брауншвейга. — Прим. ред.]

684

Вот суждение современника об Уолполе (A Copy of the Paper Drop’d in St James’s Park, or a Hue and Cry after a Coachman. London, 1725): объявление о розыске и задержании преступника, который «ступает тяжело, неуклюже, сутулится и ходит вперевалку… с высокомерной презрительной ухмылкой; злобного, мстительного и кровожадного нрава…».

685

Уильям Шиппен — тори, убежденный противник Уолпола и выразитель мнений якобитов в палате общин; прозвище «честный Шиппен» было дано ему Александром Поупом. — Прим. ред.

686

Так, использованием государственных доходов в своих целях еще до Уолпола занимались его предшественники, сменявшие друг друга на посту генерального казначея. Профессор Пламб рассматривает этот вопрос (Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. I. P. 209) и добавляет: «Такие, по нашим меркам, резкие действия были вполне приемлемыми по стандартам времен Уолпола, хотя подобные методы, когда их применяли прежние казначеи — Ранелаг и Бриджес, — вызвали большой протест». Так как же это понимать? Как мы можем объяснить, что «большой протест» был вызван действиями, «вполне приемлемыми» по «стандартам времен Уолпола»? Фактически Ранелаг был опозорен, а его отчеты постоянно ставились ему на вид до самой его смерти; Чандос (или Бриджес) вертелся как уж на горячей сковородке в течение десяти лет после ухода с поста, ожидая разоблачения и позора; во власти Уолпола было спасти его от этого, но Уолпол не мог позволить столь дискредитированному человеку вернуться на государственную должность. Разница в том, что Уолполу и нескольким его преемникам на этом посту все сошло с рук, и не потому, что изменились «стандарты», а потому, что у правящих кругов было больше возможностей заставить молчать оппозицию и манипулировать общественным мнением.

687

Имеется в виду закон 1715 г. об увеличении срока между парламентскими выборами с трех до семи лет. — Прим. ред.

688

Критику Аттербери см. в книге: Coxe W. Memoirs of the Life and Administration of Sir Robert Walpole. Vol. II. P. 229–232. О важных новых сведениях и об интерпретации оппозиционной политики и ценностей см.: Dickinson H. T. Bolingbroke. London, 1970; Kramnick I. Bolingbroke and his Circle: The politics of Nostalgia in the Age of Walpole. Oxford, 1968; Erskine-Hill H. The Social Milieu of Alexander Pope.

689

Томас Пелэм-Холлс, герцог Ньюкасл — в молодости протеже Уолпола, занимавший высокие придворные и государственные должности, в дальнейшем дважды премьер-министр Великобритании. — Прим. ред.

690

Запрет собираться группами более двенадцати человек и суровые наказания неподчинившимся; был введен после якобитского восстания 1715 г. — Прим. ред.

691

Имеется в виду период 1649–1660 гг. — Прим. ред.

692

Имеются в виду события 1723 г., когда Джона Картерета, приближенного короля Георга I, видного вига, но при этом по семейной линии связанного с якобитским движением, Уолпол удалил из Лондона и сослал на несколько лет в Ирландию. — Прим. ред.

693

Так, весь эпизод с Томасом Пауэром мог бы остаться ничего не значащим казусом, если бы, к счастью, не сохранились личные письма Стратфорда к лорду Харли, правдивость которых может быть подтверждена по многим пунктам. Но Стратфорд явно сообщал только то, что было общеизвестно в кругах беркширского дворянства и духовенства, и в одном месте он добавляет: «Если вы знаете мистера Кента, члена парламента от Рединга, возможно, он сможет дать вам более полный отчет об этом», — и Кент, вероятно, широко делился известной ему информацией в Вестминстере. В деле Хантриджа Стратфорд также является нашим единственным источником сведений по вопросам, которые никогда не всплывали в прессе, но явно обсуждались очень широко: см. выше, с. 96–97, 269.

694

True Briton. 26 August 1723.

695

Letters of John Gay / Ed. by F. C. Burgess. Oxford, 1966. P. 45.

696

См.: Plumb J. H. Sir Robert Walpole. Vol. II. P. 110: «Даже импичмент лорда-канцлера Макклесфилда… скорее усилил, чем ослабил правительство [Уолпола]. Уолполу никогда не нравился Макклесфилд, и он был чрезвычайно рад его уходу…» Макклесфилд принадлежал к старой фракции Сандерленда; Уолпол заменил его «старым верным другом», сэром Питером Кингом.

697

Журналист и издатель оппозиционной Уолполу газеты. — Прим. ред.

698

Mist’s Weekly Journal. 12 and 19 June 1725. См. также Howson G. Thief-Taker General: The Rise and Fall of Jonathan Wild. P. 223–224, 280–281, 284; Irwin W. The Making of Jonathan Wild. A Study in the Literary Method of Henry Fielding. Hamden, 1966.

699

Название этой вымышленной страны, ко всему прочему, является анаграммой слова Британия. — Прим. ред.

700

Ведомости в: CUL, Ch(H). Papers 63, 36. Note of billets delivered in June 1724.

701

Имеется в виду уже упоминавшийся выше солиситор Казначейства. — Прим. ред.

702

UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723); T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724) и т. д. Сюда не включены платежи секретной службы за такие услуги, как деятельность пастора Пауэра: в период с марта 1721 по март 1725 г. в платежных документах секретной службы было учтено 339 100 фунтов стерлингов: CUL, Ch(H). Papers 63, 68. Fees of some Exchequer Offices (n. d.).

703

После провала судебного разбирательства на ассизах в Уоллингфорде Уолпол распорядился, чтобы главных свидетелей короны оставили под стражей для последующих процессов: Терри и Стедман содержались на 10 шиллингов в неделю с июня по декабрь 1723 г., а Кокс — на 3 шиллинга в день: UKNA, T 27/23, Treasury Out-letter Books (1719–1724). P. 404; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 304.

704

Civil List accounts, BL, Add. MSS 29464. F. 182, 207, 208, 235; о Гейтсе см.: UKNA, T 1/255, Treasury Board Papers (1726). F. 33; о Джеймсе см.: UKNA, T 1/257, Treasury Board Papers (1726). F. 32; T 53/32, Entry Books of Warrants relating to the Payment of Money (1725–1726). P. 424–425, 436–447. О жалобах Казначейства на то, что 5000 фунтов стерлингов в год расходуется на вознаграждения, см.: CUL, Ch(H). Papers 46, 25. Comparison of Civil List debt in 1721 & 1724; и UKNA, T 27/24, Treasury: General Out-Letter Books (1724–1730). P. 130. Однако жалоба, которая, по-видимому, возникла из‑за дурной славы Джонатана Уайлда, состояла в том, что вознаграждение выплачивалось «за мастерство карманников и тому подобные навыки проворства», а не за осуждение более опасных преступников. Деньги за повешение «черных» не находились под пристальным вниманием.

705

Смета расходов Нанна на охоту на «черных» составила 468 фунтов 7 шиллингов 6½ пенсов, часть которых ему заплатил авансом Уолпол: поэтому он требовал 377 фунтов. Судя по пояснению к счетам, его притязания были удовлетворены весьма щедро — 600 фунтов стерлингов; счета Нанна см. в: UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers. F. 63; T 27/24, Treasury: General Out-Letter Books (1724–1730). P. 79. О других вопросах в этом разделе см.: UKNA, SP 44/286, Secretaries of State, Entry Books: Regencies — Warrants (June — September 1723). F. 86–87; UKNA, SP 43/66, Secretaries of State: State Papers Regencies: Whitehall (June — July 1723); UKNA, SP 44/290, Secretaries of State: Entry Books, Regencies: Lords Justices, Minutes (June — August 1723). F. 21; RAW, GEO/ADD/52/5, Warrants &c. of the Constable of Windsor Castle. F. 24, 25v, 90v–93; UKNA, T 1/265, Treasury Board papers (January — July 1728). F. 40; UKNA, MBE 1/348, Copy of the Old Survey of Windsor Forest (in or after 1734). Еще одно указание на новый статус Нанна можно видеть в том факте, что он, наряду с Пакстоном, выступал свидетелем завещания Чарльза Уизерса: GHH, D2455/F5/1/3/2.

706

В Книге приказов государственного секретаря есть ордер, датированный 18 апреля 1724 г., на арест Томаса Пауэра за публикацию скандальной и подстрекательской клеветы, озаглавленной «Письмо Хайдеггера епископу Лондонскому» (UKNA, SP 44/80). Я не знаю, тот ли это Пауэр и в чем там было дело.

707

Афера с чеканкой легковесных медных монет для Ирландии. — Прим. ред.

708

То есть Джонатану Свифту, занимавшему должность декана собора Св. Патрика в Дублине. — Прим. ред.

709

[В британской публицистике XVIII и XIX вв. — устойчивое фигуральное обозначение варвара и невежественного дикаря; в узком смысле — название народности юга Африки. — Прим. ред.] Letters written by His Excellency Hugh Boulter, D. D., Lord Primate of All Ireland, &c. Dublin, 1770. Vol. 1. To Lord Townshend, 4 September 1725; To the Reverend Mr. Power, 24 February 1726. P. 31–32, 53; Mant R. History of the Church of Ireland, from the Revolution to the Union of the Churches of England and Ireland, January 1, 1801. London, 1840. Vol. II. P. 444–445; Notes and Queries. 5th Series. London, 1849. Vol. III. P. 269. 3 April 1875; Correspondence of Jonathan Swift, D. D. / Ed. by F. E. Ball. London, 1912. Vol. III. P. 290–291; Leslie J. B. Armagh Clergy and Parishes. Dundalk, 1911. P. 122, 137; King C. S. A Great Archbishop of Dublin William King, D. D., 1650–1729. His Autobiography, Family, and A Selection from His Correspondence. London, 1906. P. 252–253. Кинг жалуется, что лорд-примас (Боултер) отдал приход «одному из своих уолтонских черных, которого он с тех пор рукоположил в священники, а другой некоему мистеру Р. Бленнерхессету, которого обычно называют готтентотом; я не знаю, по какой причине».

710

Письменные показания под присягой в HRO, 5M50/397, Bundle of Trial papers for Thomas Puckridge (Easter 1739), свидетельствуют о том, что, кроме того, в поместье Нортона имелся лес на корню стоимостью от 20 000 до 30 000 фунтов стерлингов. В 1736 г. арендная плата и прибыль от поместья Нортонов оценивались в 9000 фунтов в год: JHC. Vol. 22 (1732–1737). P. 778.

711

The Gentleman’s Magazine: or Monthly Intelligenter. Vol. II. December 1732; Vol. III. February 1733. P. 57–62; Vol. IX. May 1739; HRO, 5M50/397, Bundle of Trial papers for Thomas Puckridge (Easter 1739).

712

Linnell J. E. Old Oak. The Story of a Forest Village. London, 1932. Chapter 1.

713

[Игра слов: to hang on — упорствовать, держаться; здесь: продолжать вешать (to hang — вешать, on — наречие, указывающее на продолжение действия). — Прим. пер.] Hone W. The Year Book of Dayly Recreation and Information etc. London, 1850. P. 614. May 15. В книге: Wing W. Annals of Steeple Aston and Middle Aston in the County of Oxford. P. 53, приведена еще одна характерная шутка Пейджа: «Адвокат (входя в суд): „Я полагаю, судья прямо за нами?“ Второй адвокат: „Я надеюсь, что так, ведь раньше он никогда не ходил прямо“».

714

Отчеты Нанна заканчиваются в сентябре 1723 г. В этот момент его информаторы сообщили ему, что Шортер и его банда залегли «возле Шервилла» в Хэмпшире: «они многочисленны и очень решительны» (их было человек двенадцать); а последняя запись (за 24 сентября) такова: «Один человек из Холта, знакомый с Шортером и бандой, присоединился к ним под тем предлогом, что бежал из дома из‑за убийства в Холте» (то есть из‑за смерти Иарвейкера, лесника из Элис Холта. См. выше, с. 212–213); «Дал ему 2 фунта 2 шиллинга 0 пенсов». После этого наступает молчание. «Шервилл» — это старый вариант названия Шерфилд Инглиш, в четырех милях к западу от Ромси, на границе Хэмпшира и Дорсета, и довольно близко как от Нью Фореста, так и от Крэнборн Чейз, см.: Grundy G. B. Hampshire Charters and Place Names (HRO, 10M49/1, машинопись). Но были и другие Шерфилды, в Северном Хэмпшире (например, Шерфилд-он-Лодден), недалеко от старого затронутого волнениями района Хекфилда, Брэмсхилла и т. д.

715

London Gazette. 25 July 1724, № 6289, и 8 December 1724, № 6328; UKNA, PC 1/4/7, Order in Council requiring James alias Batt Heath, Thomas Kempe alias Kent, John and Henry Fielder and William Moth accused of stealing deer from the Bishop of Winchester’s park at Farnham, Surrey to surrender themselves (10 December 1724): прокламация Джеймса «Бэтта (Летучей Мыши)» Хита и других (как выясняется, «Бэтт» Хит был пойман в 1727 г. и осужден по Черному акту, см.: UKNA, SP 44/125, Secretary of State: Secretary’s Letter Books (1726–1728). F. 121. Delafaye to Paxton (31 May 1727)); Northampton Mercury. 16 August 1725, 30 May 1726; записка Уильяма Филда в: HRO, 11M59/F/BP/E/B95, Memorandum of William Field (17 April 1730) (Замок Фарнхэм, ненумерованные документы), относящаяся к деятельности некоего «Черного Уилла», отважного и дерзкого браконьера, в 1730 г.

716

Эллис Сент-Джон, по-видимому, наложил взыскание на закладную в 100 фунтов стерлингов (под 5 %) на копигольд Овера в 1721 г.: HRO, 15M50/721, 15M50/712, 15M50/959–63. Но это был Джон Овер. Уильям Овер был очень активным «черным» и вместе с сыном укрывался «около Шервилла» с Уильямом Шортером; Нанн безуспешно вел с ними переговоры о переходе на сторону обвинения: Nunn Accounts, UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers (August and September 1723). Мы не знаем, в каком родстве, если таковое вообще было, Уильям состоял с Джеймсом, чья прокламация по Черному акту приведена в: UKNA, PC 2/90, Privy Council: Registers. F. 332. Entry for 19 June 1728; мы не знаем, кем приходился им доносчик Генри Овер. Об аресте Джеймса Овера в Кенте в 1730 г.: UKNA, KB 33/13/6, Game Laws, Hampshire, Trinity 5 Geo. II.

717

Northampton Mercury. 20 June 1726 (Хэмпстед Маршалл расположен в юго-западном углу Беркшира). Также см.: Mist’s Weekly Journal. 8 January 1726 (арест нескольких похитителей оленей в Даммере), 12 March 1726, 23 July 1726.

718

London Gazette. 3 April 1731, № 6975.

719

Для петиции в свою пользу. — Прим. ред.

720

Документы о деле Ганнера см. в: UKNA, SP 36/14/29 (7 August 1729), SP 36/14/124–25 (22 August 1729); UKNA, SP 36/15, Secretaries of State: Letters and Papers (1729). Items 68 and 71; Secretaries of State: Letters and Papers (1731). Items 155–156, 158–159.

721

Northampton Mercury. 17 March 1746.

722

UKNA, SP 35/58/103, Secretaries of State: Letters and Papers (1725); UKNA, SP 44/124, Secretaries of State: State Papers: Secretary’s Letter Books (1724–1726). F. 247–248; London Gazette. 29 January 1726, № 6447; HRO, Q3/5, Hampshire Quarter Sessions, Minutes Book (1721–1732), entry for October 1725; PHC, 11A/16/360. В декабре 1725 г. сообщалось, что «черные из Уолтхэма» снова активизировались (после того как окрестные фермеры обнаружили, что их лошадей зарезали): Northampton Mercury. 13 December 1725.

723

В этом деле представляет интерес процедура. Сначала Нортон написал Пакстону и просил сказать барону Пейджу и сержанту Рейнольдсу, что отец Бартона «и другие его почтенные родственники, и даже моя скромная особа, умоляем вас, чтобы мистера Томаса Бартона, который, как вы знаете, был так полезен на службе Его величества против четверых Черных, а ныне находится в тюрьме Уинтон за несколько мелких ограблений, если его осудят, в виде милости подвергли высылке на каторгу». Пакстон передал письмо Таунсенду, который сразу же написал судьям ассизов Западного округа (25 февраля 1725 г.), что Бартон был «чрезвычайно полезен правительству в обнаружении Черных»: «Я желал бы… если его признают виновным, чтобы вы даровали милость, разрешив высылку на каторгу». Таунсенд недооценил Пейджа, который скорее был готов получить распоряжение повесить, а не отсрочить приговор: он предоставил отвечать своему младшему помощнику сержанту Рейнольдсу. Его письмо не сохранилось, но 9 марта Таунсенд ответил, что он ничего не знал об обстоятельствах дела и написал только по просьбе Нортона: «Вы, безусловно, правильно сделали, что вынесли смертный приговор, обнаружив его преступление; и поскольку он, по-видимому, является злоумышленником иного рода, чем я предполагал, мне нечего больше сказать по его поводу, и я не стану больше настаивать на этом перед королем»: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 395, 401. Таким образом, независимость судебной власти была реабилитирована.

724

British Journal. 5 and 19 March 1726. О Бартоне см. также: Smith A., Capt. Memoirs of the Life and Times of Jonathan Wild. P. 99–110; его повесили за ограбление женщины на 12 шиллингов.

725

Ruperta Howe to Treasury Commissioners, CUL, Ch(H) 62.60.

726

Calendar of Treasury Books and Papers / Ed. by W. A. Shaw. London, 1901. Vol. 4 (1739–1741). P. 542. Также в 1741 г. жителя Хэмблдона, который, вероятно, был невиновен, отправили на каторгу за нападение на лесника в Бире, что вызвало волну местного возмущения: BL, Newcastle Papers, Add. MSS 32695. F. 267, 277, 339.

727

Имеется в виду граница между южным побережьем Великобритании и островом Уайт в проливе Ла-Манш. — Прим. ред.

728

Weekly Miscellany. 8 April 1737, № 224. Я обязан этой ссылкой мистеру Джону Уолшу.

729

Документы по делу Эберроу находятся в составе документов Ньюкасла, см. в: BL, Newcastle Papers, Add. MSS 32718. Кэл Уинслоу, обративший на них мое внимание, рассматривает кампанию герцога Ричмондского против контрабандистов в книге: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 119–166.

730

UKNA, TS 23/19, Treasury Solicitor: Miscellanea, Papers concerning the action against the brothers Mayhew, husbandmen, for the death of Thomas Bridges (1750–1752) — записка по делу против братьев Мэйхью, фермеров, в связи со смертью Томаса Бриджеса.

731

White G. The Natural History of Selborne // The Works in Natural History. Vol. I. Letter VI. Ср. показания старого лесника, Джона Адамса, в шестом отчете комиссии по земельному налогу: Sixth Report of the Land Revenue Commissioners // JHC. Vol. 45. P. 162. Адамс показал, что в ходе охоты «многие были вытеснены, рассеяны по округе и уничтожены» и что последние две или три пары оленей рейнджер отдал джентльмену, живущему по соседству.

732

Сообщение лорда Стауэлла (рейнджера) и Уильяма Мура (лесника): JHC. Vol. 45. P. 127, 164, 168. Однако отец лорда Стауэлла вновь завел в Элис Холте ланей, численность которых колебалась от 300 до 1500 голов в период с 1760 по 1790 г.

733

The Journal of Forestry and Estates Management. 1878. Vol. I. May 1877 to April 1878. P. 43.

734

Gilpin W. Observations on the Western Parts of England, Relative Chiefly to Picturesque Beauty etc. London, 1808. P. 39.

735

Thirteenth Report of the Land Revenue Commissioners // JHC. Vol. 47. P. 1044–1045. В памятной записке Роберта Тистлсуэйта, датированной примерно 1793 г., в которой рекомендовалось вырубать леса и проводить огораживания, утверждалось, что в лесу осталось менее 150 оленей: HRO, 11M59/F/BP/E/B50.

736

A State of His Majesty’s Forest of South Bere, n. d., UKNA, CRES 2/1672 (вероятно, составлено землемером Саутом примерно в 1773 г.).

737

White G. The Natural History of Selborne // The Works in Natural History. Vol. I. Letter VII. Об инвалидности Хоудли см.: Sykes N. Church and State in England in the XVIIIth Century. P. 361–362.

738

Памятная записка Крейчрода (c сопроводительными документами) уполномоченным Казначейства, 8 февраля 1727 г.: UKNA, T 1/258, Treasury Board Papers (January — March 1723). F. 16. Memorial of Cracherode (with accompanying papers) to Treasury Commissioners (8 February 1727). В том же 1727 г. некто Гиббс был вызван в суд приказом по Черному акту за убийство оленей в Энфилд Чейз и стрельбу в лесников: UKNA, T 1/260, Treasury Board papers (September — December 1727). F. 20.

739

Записку к Крейчроду (по поводу возмещения) см. в: UKNA, T 53/36, Entry Books of warrants relating to the payment of money (1731–1733), Memorial of Cracherode concerning reward (21 January 1730).

740

Имеется в виду, что герцог Чандос, как и рейнджер окрестных лесов Джон Пеппер, был привлечен к ответу короной в суде герцогства Ланкастер; о соответствующем разбирательстве в отношении генерала Пеппера речь шла выше. — Прим. ред.

741

Baker C. H. C., Baker M. I. Life and Circumstances of James Brydges, first Duke of Chandos. Chapter XVI. Enfield Chase. Полную историю о том, как Чандос служил рейнджером, можно найти в переписке Стоу в библиотеке Хантингтона и в судебных архивах герцогства Ланкастер, но ни в одном из этих собраний я не знакомился с документами за все эти годы.

742

Hunt., ST 57. Vol. 37. P. 37–38. Chandos to Earl of Dysart (16 October 1725); Robinson W. History and Antiquities of Enfield, in the County of Middlesex. London, 1823. Vol. I. P. 108–110. Определение площади Энфилд Чейз проблематично и, возможно, колеблется в зависимости от интереса (и претензий) информатора: Джон Хейл, управляющий поместьем Энфилд при Чандосе, примерно в 1730 г. оценил площадь угодий в 13 573 акра: CUL, Ch(H). Papers 45, 50; однако документ, датированный около 1766 г., дает всего 6740 акров: Cross A. L. Eighteenth Century Documents relating to the Royal Forests, the Sheriffs and Smuggling. P. 40. Землемерная съемка при огораживании в 1777 г. показала 8349 акров: Ford E. A History of Enfield in the County of Middlesex etc. Enfield, 1873. P. 42.

743

London Gazette. 30 August 1726, № 6508.

744

О Сассексе см.: Worcester Post. 13 December 1723; об Оксфордшире см.: Oxfordshire History Center. Oxfordshire Quarter Sessions Records. S.l., n. d. Vol. VIII. P. 116 (Trinity 1726), 119 (Epiphany 1727); о Хартфордшире см.: Proclamation of William Cooke of Wing, Bucks, April 1727, UKNA, PC 1/4/46; London Gazette. 18 April 1727, № 6574; Mist’s Weekly Journal. 30 July, 13 and 27 August 1726.

745

Например, в нортгемптонширских лесах Солси и Уиттлвуд в 1733 и 1734 гг.: UKNA, T 53/37, Entry Books of warrants relating to the payment of money (1733–1735). P. 490–492; UKNA, T 53/38, Entry Books of warrants relating to the payment of money (1735–1737). P. 199–201. Попыток систематического изучения материалов прессы и рукописных источников, появившихся после 1724 г., не предпринималось; в предыдущих разделах использованы те данные, что были доступны, но дальнейшие исследования вполне могут выявить более существенные и продолжительные беспорядки.

746

Недатированная памятная записка Ричарда, графа Тилни Каслмейнского, хранителя Уолтхэмского леса, Георгу II (около 1732 г.), в собрании документов Чамли (Хуотон).

747

Хотя, возможно, и не такие значительные, как те, что происходили годом ранее в Сен-Жерменском лесу [в окрестностях Парижа. — Прим. ред.], где, как сообщалось, вырубили все заросли кустарника и засыпали все ямы в рамках подготовки к приему его королевского высочества: Gloucester Journal. 29 July 1723.

748

Gloucester Journal. 31 August and 7 September 1724; HMC — 15th Report, Appendix, Part VI: The Manuscripts of the Earl of Carlisle. London, 1897. P. 49; London Gazette. 18 August 1724, № 6296.

749

London Gazette. 26 October 1725, № 6426.

750

Некий Уильям Терри был замешан в первом деле в июле 1724 г.; было бы интересно, если бы он оказался тем самым Уильямом Терри, хозяином рыбного садка из Брэя, который дал показания против «черных», см. выше, с. 120; UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 356. Двое других преступников, избивших Лоруэна, были привлечены к ответственности солиситором Казначейства в 1726 г.: UKNA, T 27/24, Treasury: General Out-Letter Books (1724–1730). P. 186; UKNA, T 1/260, Treasury Board papers (September — December 1727). F. 20. Уизерс, генеральный инспектор лесов, подсчитал в 1729 г., что ежегодно из леса похищалось 500 возов древесины: записка от 10 апреля 1729 г.: CUL, Ch(H). Papers 62, 38. Memorial of the Surveyor-General of the Woods about damage to forests (10 April 1729).

751

London Gazette. 4 June 1726, № 6483.

752

Обязательства, данные в суде ассизов (UKNA, ASSI 5/45 part 3, Assizes, Oxford Circuit: Indictment Files (1725)), связаны со смертью одного лесного служащего и жены другого (Джона Сойера из Нью Виндзора), но обстоятельства неясны, а дополнительных данных в документах я не нашел.

753

Документы см. в: UKNA, SP 36/25, Secretaries of State: Letters and Papers (1731). F. 122–130.

754

Памятная записка Уизерса в Казначейство, 3 мая 1726 г.; Негус — Казначейству, 9 апреля 1728 г.; Негус — Уизерсу, 1 мая 1728 г.: все в неразобранных рукописях графа Сент-Олдвина (GHH, D2455/X1/9–10, Memorials of Withers to the Treasury (3 May 1726), Negus to the Treasury (9 April 1728), and Negus to Withers (1 May 1728)); Уизерс — в Казначейство по поводу Бигшот Рейлз, 6 октября 1730 г.: UKNA, T 54/31, Entry Books of Warrants (1727–1733). P. 299. Withers to the Treasury concerning Bigshot Rails (6 October 1730).

755

Имеется в виду Франц-Стефан Лотарингский, будущий император Священной Римской империи, в молодости страстный любитель охоты. — Прим. ред.

756

Холм со своеобразным рельефом в Виндзорском лесу, ошибочно считавшийся остатками римских укреплений. — Прим. ред.

757

Gloucester Journal. 19 and 26 October 1731.

758

Gloucester Journal. 24 August and 12 October 1731; Fog’s Weekly Journal. 7 August and 9 October 1731. Кажется, 1731 г. был урожайным для Черного акта: на ассизах в Льюзе в августе приговорили к смерти Дэниела Айзарда и Уильяма Стейси за разрушение плотины рыбного пруда: Read’s Weekly Journal. 14 August 1731. Я не знаю, казнили их или нет.

759

Для Карлайла должность констебля была синекурой, а всю работу он предоставил полковнику Негусу. Ценность такой синекуры можно оценить по тому факту, что, когда он уступил место герцогу Сент-Олбансу, Уолпол компенсировал ему это, назначив его на вышедшую из употребления должность начальника харьеров, или английских заячьих гончих (переименованную в должность начальника королевских фоксхаундов), приносившую 2000 фунтов стерлингов в год: HMC — 15th Report, Appendix, Part VI: The Manuscripts of the Earl of Carlisle. P. 74–77.

760

О Перримэне см.: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730), а также выше, с. 120–121. О Шортере см.: RAW, GEO/ADD/52/6, Windsor Constable’s Order Book (1730–1751). F. 42, и выше, с. 125, прим. 1.

761

Документы см. в: UKNA, SP 36/31, Secretaries of State: Letters and Papers (1734). F. 147, 175–178.

762

RAW, GEO/ADD/52/6, Windsor Constable’s Order Book (1730–1751). F. 120.

763

Последний суд Суанимота, по-видимому, состоялся в 1728 г.: UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers Court Books (1712–1730). Но герцог Камберлендский рассматривал возможность провести его в 1754 г.: RAW, CP 70/93.

764

A Copy from Mr Waterson’s MS Book 1852 on the History and Affairs of the Parish of Winkfield (BRN: 2269690). Vol. 1. Однако в 1773 г., спустя долгое время после смерти Уотерсона, возобновился конфликт и началось судебное преследование нарушителей за срезание дерна на «заповедной территории» близ Суинли Лодж, см.: UKNA, TS 11/390/1216.

765

Имеется в виду супруга Георга II. — Прим. ред.

766

BL, Add. MSS 9120, Sarah to ‘My Lord’ [Earl of Wilmington] (9 October 1742); Menzies W. The History of Windsor Great Park and Windsor Forest. P. 23.

767

См. первый и второй доклады уполномоченных о состоянии Виндзорского леса: First, [Second and Third] Reports of the Commissioners on the State of Windsor Forest. London, 1809. Passim, особенно: P. 264, 281–282, 292. Огораживание состоялось в 1813 г. (53 George III c.158).

768

Linnell J. E. Old Oak. The Story of a Forest Village. P. 3, где с сочувствием рассказывается об обитателях лесного района Солси, Нортгемптоншир, в начале XIX в. См. также очерки другого внимательного наблюдателя социально-экономической жизни лесных и пограничных областей: Hardy T. The Woodlanders. London, 1887. Vol. 1–3; Idem. Under the Greenwood Tree: A Rural Painting of the Dutch School. London, 1872. Vol. 1–2.

769

Более подробно это обсуждается в моей статье «Custom, Law and Common Right» в книге: Thompson E. P. Customs in Common. P. 97–184. Маркс писал в 1842 г., что «в обычаях, являющихся обычаями всего бедного класса, с верным инстинктом подмечена эта неоформленная сторона собственности». [Русский перевод дается по следующему изданию: Маркс К. Дебаты шестого Рейнского ландтага (статья третья). Дебаты по поводу закона о краже леса // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2‑е. М., 1955. Том I. С. 129. Э. П. Томпсон приводит слова Маркса по изданию: Marx K., Engels F. Collected Works. London, 1975. Vol. I. P. 233. — Прим. ред.]. Ранние статьи о дебатах по поводу закона о краже леса, в которых Маркс впервые предпринял попытку анализа природы капиталистической собственности, затрагивают многие проблемы, проявлявшиеся также в английских лесах в XVIII в.

770

См. «Возражения» Руперты Хоу против того, чтобы Уизерс захватил власть «через ее голову» и платил лесникам напрямую, а не через нее: UKNA, T 1/247, Treasury Board Papers (January — June 1724), ‘Objections’ (23 March 1724). Уизерс, похоже, одержал верх в формальном отношении, а Руперта Хоу — по существу.

771

Sixth Report of the Land Revenue Commissioners. Passim.

772

Записка Руперты Хоу в Казначейство, без даты: CUL, Ch(H). Papers 62, 60. Ruperta Howe, Memorial to Treasury (n. d.).

773

Sixth Report of the Land Revenue Commissioners. P. 126, 160–161.

774

Ibid. P. 126, 161; см. также: White G. The Natural History of Selborne // The Works in Natural History. Vol. I. Letter IX.

775

Sixth Report of the Land Revenue Commissioners. P. 133–134.

776

См.: Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 580–581.

777

Лишь анализ обвинительных заключений в протоколах ассизов, причем не одного округа, за столетний период мог бы дать материал для такой оценки, но это никем не было предпринято.

778

Выше было приведено достаточно примеров применения Черного акта против охотников на оленей в Хэмпшире, Суррее, Мидлсексе, Хартфордшире и т. д. в 1720‑х гг. В 1730‑х гг. он использовался против правонарушителей в лесу Дин: см. рукописные документы и печатные протоколы Глостерских ассизов за 1736 г. (GHH, Q/SIa/1736) — пять дел за появление в переодетом виде с оружием, железными ножами для подрезки деревьев и т. д.; дела за 1735 г. см. в: Bod., MS Rawl C. 452; см. также: Hart C. H. The Commoners of Dean Forest. Gloucester, 1951. P. 78. Но дело в Дине повлекло за собой серьезные беспорядки. Я подозреваю, что после 1731 г. было не принято преследовать в судебном порядке по Черному акту ничем другим не отягощенное похищение оленей. Возможно, показательно, что в приказе о доставке в суд похитителей оленей от 19 июля 1733 г. не упоминался Черный акт, а было увеличено вознаграждение за осуждения по закону 5 George I: UKNA, T 53/38, Entry Books of warrants relating to the payment of money (1735–1737). P. 199–201; London Gazette. 23 July 1733. Однако в 1738 г. в Нортумберленде двоих мужчин осудили по Черному акту за браконьерский отлов в реке восьми лососей: UKNA, SP 36/46, Secretaries of State: Letters and Papers (1738–1739). F. 237.

779

The King v. John Davis (1783) // The English reports. Vol. 168. Crown Cases. Issue 1. Edinburgh; London, 1925. P. 238; см.: Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 59–60. Но все еще можно было привлечь человека к ответственности по другим статьям Черного акта, касающимся переодевания, ношения оружия и т. д. После браконьерской стычки в 1805 г., в которой несколько лесников лорда Саффилда были ранены, шесть человек приговорили к смертной казни на Тетфордских ассизах по Черному акту (заменено высылкой на каторгу): Mackie C. Norfolk Annals: A Chronological Record of Remarkable Events in the Nineteenth Century (compiled from the files of the ‘Norfolk Chronicle’). Norwich, 1901. Vol. I (1801–1850). P. 37.

780

Льюис чувствовал себя обиженным из‑за того, что его обманом заставили признать себя виновным по первому пункту обвинения (попытка ограбления) с условием, что его отправят на каторгу, а второй пункт (по Черному акту) будет оставлен без внимания. Он расплатился за свою ошибку в Тайберне [то есть на виселице. — Прим. ред.]: Aris’s Birmingham Gazette. 18 April and 9 May 1763. Этой справкой я обязан Бернис Клифтон.

781

Прошение его матери, Сюзанны Честер, подкрепленное свидетельством о нравственности ее сына, подписанным четырьмя священнослужителями, одним баронетом, семью джентльменами и другими лицами: UKNA, SP 36/25, Secretaries of State: Letters and Papers (1731). F. 182. Томас Честер вырубил деревья Блинко не «со злыми намерениями» и не ради личной выгоды, но был увлечен «чрезмерным рвением к общественному благу», так как Блинко недавно перекрыл и засеял желудями путь, который «все жители нескольких соседних деревень считают собственностью или проезжей дорогой Его величества…». Честера помиловали и отправили на каторгу: London Journal. 20 March 1731; Gloucester Journal. 23 March 1731.

782

Генри Джадду, «очень богатому и уважаемому фермеру», было предъявлено обвинение в том, что он нанял Рэнда и наставлял его, как совершить преступление; но беднягу Рэнда осудили, а Джадда оправдали: Aris’s Birmingham Gazette. 17 March 1788.

783

Документы см. в: UKNA, PC 1/15/64, Information against James Rylatt (November 1770).

784

Godwin W. Things as They Are; or, The Adventures of Caleb Williams. London, 1794. Vol. I. Chapter IX [в русском переводе: Годвин У. Калеб Уильямс / Пер. А. М. Карнауховой под ред. М. П. Алексеева. М.; Л., 1961. Кн. 1. С. 5–125. — Прим. ред.].

785

UKNA, PC 1/4/46.

786

Бейлиф — судебный пристав. — Прим. ред.

787

Имеется в виду отсылка к ветхозаветным «городам для убежища», куда дозволено спасаться бегством преступникам. — Прим. ред.

788

Чарльз Тауэрс утверждал, что судебные приставы избивали и терзали должников варварским образом: одному плотнику «так кромсали и рубили правую руку… что ее пришлось отрезать»: Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 198.

789

Имеется в виду способ вызвать рвоту. — Прим. ред.

790

Отсылка к карикатурам и сатирическим балладам, высмеивающим Ганноверский дом и Георга I под прозвищем «ганноверская репа»/«человек-репа из Ганновера» и ассоциирующим немецкую династию именно с репой; этот образ использовался также и в якобитских песнях. — Прим. ред.

791

О Монетном дворе см.: JHC. Vol. 15 (1705–1708). P. 169–170 (23 February 1706); Vol. 20. P. 154–157 (27 February 1723); заявления Большого жюри Мидлсекса см. в: UKNA, KB 1/2/2 and 1/2/4, — судя по этим данным, «Новый монетный двор» локализуется в Грин Бэнк, Энкор и Хоуп Элли, Митинг Хаус Элли и примыкает к Уоппингу. См. также: Newcastle Weekly Courant. 12 January 1723; Mazzinghi T. J. de. Sanctuaries. Stafford, 1887; Howson G. Thief-taker General: the Rise and Fall of Jonathan Wild. P. 12–13, 23. Якобитские песни сохранились в: UKNA, SP 35/55/3, Information of William Preston (4 January 1725) (донос Уильяма Престона от 4 января 1725 г.). О законе 9 George I c.28 см.: Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 623. О Чарльзе Тауэрсе см.: ONA. 5 January 1725; The Proceedings of the King’s Commission of the Peace, and Oyer and Terminer, and Goal-Delivery of Newgate, held for the City of London, and County of Middlesex, at Justice-Hall, in the Old-Bayly… 4–9 December 1725. S.l., 1725; Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 194–199: в этом полезнейшем отчете, впервые опубликованном в 1735 г., говорится, что обвинительный акт был фактически основан на Черном акте (я это не проверял); там также говорится, что во время казни Тауэрса толпа, «что не часто бывает в таких случаях», сокрушалась о нем и проливала потоки слез. Монетный двор Саутуарка, похоже, был закрыт без аналогичных примеров устрашения, и священник-диссентер, преподобный Джозеф Фосетт, утверждал, что это произошло благодаря его «проповеди»: «Я сыграл важную роль в обращении многих мятежных несостоятельных должников, папистов и тори, причем без всяких сбивчивых слухов об окровавленных одеждах или о веревке с петлей»: UKNA, T 1/252, Treasury Board Paper (January — May 1725). F. 35. Fawcett toWalpole (‘Much Esteem’d Great Sir’), soliciting a reward (17 March 1725) (Фосетт — Уолполу («Глубокоуважаемый достославный сэр»), ходатайствуя о вознаграждении, 17 марта 1725).

792

О деле Онслоу см. выше, с. 304–305.

793

О Джоне Гае см. выше, с. 248.

794

Select Trials for Murders, Robberies, Rapes, Sodomy, Coining, Frauds, And Other Offences: At the Sessions-House in the Old Bailey. London, 1735. Vol. II. P. 31–34; Mist’s Weekly Journal. 1 May 1725; Lives of the Most Remarkable Criminals. P. 221–223. По Черному акту были осуждены и другие шантажисты и авторы «возмутительных провокационных» писем: в Лондоне в 1729 г. Иеффай Бигг (Select Trials. Vol. II. P. 292–295), а в 1731 г. — преступники в Хартфордшире, Линкольншире и Кенте: UKNA, T 53/36, Entry Books of warrants relating to the payment of money (1731–1733). P. 58, 66: см. мою статью «The Crime of Anonymity» в книге: Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 255–308.

795

Имеется в виду прием, при котором в правовой норме закрепляется не соответствующее объективной действительности положение; законодательное признание не существующего в действительности обстоятельства или факта, «как бы существующего». — Прим. ред.

796

Обе палаты британского парламента имели, помимо привычных нам законодательных, еще и судебные функции. — Прим. ред.

797

Campbell J. Lives of the Lord Chancellors and Keepers of the Great Seal of England etc. Vol. V. P. 49; Cases temp. Hardwicke № 291–292 // The English Reports. Vol. 95. King’s Bench Division. Issue 24. P. 187–188.

798

Имеется в виду неподсудность духовного лица светскому суду. — Прим. ред.

799

Впрочем, Фостер отсрочил казнь обоих. Об этом деле см.: The Case of John Midwinter and Richard Sims // The English reports. Vol. 168. Crown Cases. Issue 1. Edinburgh; London, 1925. P. 90–97.

800

Ibid. P. 92; Dodson M., Esq. The Life of Sir Michael Foster, Knt. London, 1811. P. 30–34; Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 52–55; Foster M. A Report of Some Proceedings on the Commission for the Trial of the Rebels in the Year 1746, etc. 3rd ed. London, 1792. P. V. Preface.

801

Латинская формула «король [или королева, если правит именно она] против такого-то» — стандартный вид государственного обвинения. — Прим. ред.

802

Rex v. John Royce. Monday 25th May 1767 // The English Reports. Vol. 98. King’s Bench Division. Issue 27. Edinburgh; London, 1909. P. 81–88; Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 85. Ройс не был ни казнен, ни помилован, а умер еще в тюрьме суда Королевской скамьи в феврале 1771 г.

803

Хотя, как указал Додсон, поскольку в Законе о мятежах упоминались «правонарушители», в то время как в Черном акте определялись только правонарушения, осуждение Ройса, возможно, подпадало под действие закона: Foster M. A Report of Some Proceedings on the Commission for the Trial of the Rebels in the Year 1746, etc. P. VI–VII. Preface.

804

Предисловие М. Додсона к той же книге: Ibid. P. I–XX; The Coal-Heavers’ Case (1768) // The English reports. Vol. 168. Crown Cases. Issue 1. Edinburgh; London, 1925. P. 134–135; Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 56: автор указывает, что Блэкстоун (Blackstone W. Commentaries of the Laws of England. Vol. IV. P. 373) согласен с мнением Фостера. О диспуте о грузчиках угля см.: George M. D. The London Coal-Heavers: Attempts to Regulate Waterside Labour in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Economic History. 1927. Vol. 37. Supplement. P. 229–248; Rudé G. Wilkes and Liberty: A Social Study 1763 to 1774. Oxford, 1962. P. 91–104; Shelton W. J. English Hunger and Industrial Disorders: A Study of Social Conflict during the First Decade of Georges III’s Reign. London, 1973. Part II; Linebaugh P. Eighteenth Century Disorders // Bulletin of the Society for the Study of Labour History. 1974. № 28. P. 57–61.

805

Zouch H. An Account of the Present Daring Practices of Night-Hunters and Poachers. P. 10.

806

Blackstone W. Commentaries of the Laws of England / Ed. by E. Christian. 12th ed. London, 1795. Vol. I. Chapter 4.

807

Филдинг Г. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса / Пер. Н. Вольпина // Филдинг Г. Избранные сочинения. М., 1989. — Прим. ред.

808

Чезаре Беккариа — знаменитый итальянский правовед и просветитель, доказавший, что постоянное ужесточение наказания не приводит к нужному для общества результату. — Прим. ред.

809

Дело Джозефа Блэнда и Джона Эджсона рассматривали Лестерские ассизы в июле 1793 г. Очень неполные цифры в парламентских документах (Parliamentary Papers: Report of the Select Committee appointed to consider so much of the Criminal Law as relates to Capital Punishment in Felonies. London, 1819. Vol. VIII) говорят о том, что после 1770 г. Черный акт применялся редко, причем в таких случаях, как нанесение увечий скоту (например, в Западном судебном округе за период 1770–1818 гг. вынесли 7 обвинительных приговоров, по которым казнены трое), умышленная стрельба и нанесение ножевых ранений (например, в округе Норфолк в 1768–1819 гг. вынесено 12 обвинительных приговоров, по которым казнены четыре человека, а в Ланкастерском округе в 1798–1818 гг. — 10 обвинительных приговоров, казнены двое), поджоги и рассылка писем с угрозами. Уильям Поттер, по-видимому, был единственным преступником, казненным за вырубку деревьев в Англии и Уэльсе в период с 1805 по 1818 г.; в Западном округе вынесли один обвинительный приговор за обрезку стеблей хмеля в 1801 г. (отсрочка).

810

Parliamentary Papers: Report of the Select Committee appointed to consider so much of the Criminal Law as relates to Capital Punishment in Felonies. Vol. VIII. P. 87; Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 62–63. Ходатайство о помиловании отклонил лорд Сидмут.

811

[Имеется в виду литературный и общественно-политический журнал, основанный в начале XIX в. — Прим. ред.] Так, в: The Quarterly Review. 1820. Vol. 24. № 47. P. 199, говорилось: «Не похоже, что закон был принят необдуманно или считался бесполезным…» и что его следует сохранить как средство против «возможного повторения беспорядков столь же устрашающего характера».

812

East E. H. A Treatise of the Pleas of the Crown. London, 1803. Vol. II. P. 1076–1077; Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and its Administration from 1750. Vol. I. P. 67.

813

East E. H. A Treatise of the Pleas of the Crown. Vol. II. P. 1067.

814

Russell W. O., Ryan E. Crown Cases Reserved for Consideration; and Decided By the Twelve Judges of England From the Year 1799 to the Year 1824. London, 1825. P. 26–27.

815

Шлагбаумы обозначали пункты сбора дорожной пошлины. — Прим. пер.

816

Письмо Пакстона от 24 марта 1736 г. см.: UKNA, SP 36/38, Secretaries of State: Letters and Papers (1735–1736). F. 191. Paxton’s letter (24 March 1736); инструкции короны см.: UKNA, TS 11/725/2285, Rex vs. James Bayliss (1736), и TS 11/1122/5824, Rex vs. Ledbury (1735); о прецедентном праве см.: Cases temp. Hardwicke № 291–292 // The English Reports. Vol. 95. King’s Bench Division. Issue 24. P. 187–188 и выше, с. 305–306; о Рейнолдсе и его казни см.: ONA. 26 July 1736, и (несколько иное описание его смерти): Linebaugh P. The Tyburn Riot against the Surgeons // Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth-Century England. P. 103–104.

817

Plumb J. H. The Growth of Political Stability in England, 1675–1725. Passim, особенно: P. 188.

818

Намек на узнаваемый (и в некоторых странах сохранившийся до наших дней) атрибут судейского сословия. — Прим. ред.

819

Джон Уилкс — радикальный журналист и памфлетист последней четверти XVIII в., получивший большую известность своей резкой критикой кабинета министров и короля. — Прим. ред.

820

То есть король Яков II. — Прим. ред.

821

Печатный орган Исторической ассоциации Великобритании, был основан в 1912 г. и издается по настоящее время. — Прим. ред.

822

Нарицательное обозначение исторического метода, образованное от имени британского историка Л. Б. Нэмира (L. B. Namier); метод заключался, в числе прочего, во внимании к локальным, родственным и деловым связям членов британского парламента XVIII в., чьи решения по важным политическим вопросам зачастую определялись интересами этих микрогрупп. — Прим. ред.

823

Автор отсылает здесь к произведению Джона Мильтона; русский перевод приводится по изданию: Мильтон Дж. Ареопагитика: Речь о свободе печати, обращенная к английскому парламенту (1644 г.). Казань, 1905. С. 16. Образ творения из «дерева, сена, соломы» взят из Первого послания ап. Павла к Коринфянам (3: 12). — Прим. пер.

824

В средневековом английском праве территориальное образование, в пределах которого право короля на доходы от вакантного епископства принадлежит местному лорду. — Прим. ред.

825

Rogers P. A Pope family scandal // The Times Literary Supplement. 31 August 1973. № 3730. P. 1005; Thompson E. P. Alexander Pope and the Windsor Blacks // The Times Literary Supplement. 7 September 1973. № 3731. P. 1031–1032.

826

UKNA, SP 35/33, Secretaries of State: Letters and Papers (1722). F. 102.

827

UKNA, SP 35/47, Secretaries of State: Letters and Papers (1715–1725). F. 72.

828

UKNA, SP 35/43, Secretaries of State: Letters and Papers (1723). F. 23.

829

UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). F. 261. Ордер был выдан за ночную охоту с оружием и в маскировке — преступление, караемое смертной казнью по старому закону Генриха VII, незадолго до рассматриваемых событий восстановленному отдельной прокламацией. См. выше, с. 77–78.

830

UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers. F. 63.

831

UKNA, SP 44/8, Secretaries of State, Entry Books: Warrants (September — October 1662). F. 251, 258.

832

Ричард Поттенгер был женат на двоюродной сестре Поупа и, следовательно, состоял в родстве с Рэкеттами. См.: Sherburn G. The Early Career of Alexander Pope. New York, 1963. P. 29. Поттенгер был рекордером (судьей с особыми полномочиями) Рединга, а в 1727 г. прошел в парламент от Рединга. Джеймс Батлер был (по мнению профессора Роджерса) одним из клана Батлеров — родни герцога-якобита Ормонда и его брата Чарльза Батлера, графа Аррана из Бэгшот Парка (см. выше, с. 159). Когда Поуп посетил Холл Гроув в 1717 г., он также нанес визит леди Арран и полковнику Батлеру в Бэгшот Парке, см.: The Correspondence of Alexander Pope / Ed. by G. Sherburn. Oxford, 1956. Vol. I (1704–1718). P. 427–428.

833

См. выше, с. 127–128.

834

UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723). F. 1.

835

Речь идет об Александре Поупе. — Прим. ред.

836

Профессор Роджерс указал мне, что этот отчет впервые появился в «Дэйли джорнал» 22 мая 1723 г. и там упоминались «трое» «весьма состоятельных людей». «Уайтхолл ивнинг пост» сообщала 15 июня (эта информация воспроизведена в «Ньюкасл уикли курант» за 22 июня), что были отправлены два курьера «на поиски двух джентльменов с солидным состоянием, которых обвиняют в принадлежности к Черным».

837

The Correspondence of Alexander Pope / Ed. by G. Sherburn. Vol. II (1719–1728). P. 175. Но далее в письме он благодарит Харкорта за еще большую услугу — заступничество за Болингброка.

838

Ibid. Vol. II. P. 181. В датировке письма не указан год, оно отнесено издателем к 1723 г. без достаточно серьезных оснований.

839

Если бы два других недатированных письма Поупа были отнесены к 1724 г., тогда можно было бы предполагать, что один из Рэкеттов предстал перед Оксфордширскими ассизами в том же году: Ibid. Vol. II. P. 80, 172. Но кажется крайне маловероятным, что не сохранилось никаких других свидетельств.

840

Ibid. Vol. IV (1736–1744). P. 160–161.

841

UKNA, T 1/244, Treasury Board Papers. F. 63.

842

См. выше, с. 111.

843

См. выше, с. 123, прим. 2.

844

UKNA, ASSI 5/44, Assizes: Oxford Circuit, Indictments (1724). F. 2.

845

UKNA, SP 44/8, Secretaries of State, Entry Books: Warrants (September — October 1662). F. 334.

846

Секретарь суда ассизов оставил запись по поводу этих залоговых обязательств: «Получены настоящие пять обязательств от мистера Делафэя 13 июля 1725 г. через клерка мистера Кретчрода, и не ранее».

847

The Correspondence of Alexander Pope / Ed. by G. Sherburn. Vol. III (1729–1735). P. 223–224; Vol. IV. P. 160–161.

848

В 1731 г. Поуп говорил, что Холл Гроув сдан в аренду некоему мистеру Батлеру: Ibid. Vol. III. P. 223. Книги вердереров (UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730)) показывают, что Сорокадневный суд 2 мая 1726 г. выдал Джорджу Батлеру из Холл Гроув лицензию на охоту в Виндзорском лесу. Я не выяснил степень родства, если оно существовало, между Джорджем Батлером и Джеймсом Батлером, поручителем Рэкетта.

849

Речь идет о матери Майкла. — Прим. ред.

850

Holdsworth W. History of English Law. 7th ed. London, 1966. Vol. III. P. 70; Vol. IX. P. 255.

851

Подробности об этом содержатся в неподписанной заметке в «Атенеуме» (Athenaeum. 30 May 1857. № 1544. P. 693–695), основанной на сообщениях леди Каррингтон, имеющихся в распоряжении ее автора. Леди Каррингтон, католичка и родственница друга Поупа, Джона Кэрила, жила тогда в Париже: BL, Add. MSS 28238. Многие английские католики избегали карательного налогообложения, вкладывая средства во Франции, и леди Каррингтон, по-видимому, улаживала подобные дела. Поэтому нам нет необходимости предполагать, что Чарльз Рэкетт сам отправился в Париж, хотя остается необъяснимым упоминание о суммах денег и ценных бумагах, которые он «увез с собой перед тем, как умереть».

852

The Correspondence of Alexander Pope. Vol. IV. P. 215. Поуп, похоже, в конце концов получил ссуду от Ральфа Аллена из Бата.

853

Sherburn G. The Early Career of Alexander Pope. P. 31; Spence J. Observations, Anecdotes, and Characters, of Books and Men / Ed. by J. M. Osborn. Oxford, 1966. Vol. I. P. 7.

854

Sherburn G. The Early Career of Alexander Pope. P. 36.

855

По состоянию на 1689 г. Холл Гроув, возможно, находился во владении Томаса Буллока, который предстал перед Сорокадневным судом 25 июля (UKNA, LR 3/3, Windsor Forest: Verderers’ Court Books (1712–1730)) за вырубку рощи в имении. Эта ссылка представляет интерес, так как показывает, что, хотя Холл Гроув был расположен в графстве Суррей, лесные судьи по-прежнему утверждали, что он находится в пределах Виндзорского леса. Если подобные утверждения продолжали высказываться во времена Чарльза Рэкетта, то это могло бы помочь объяснить его причастность к «черному» браконьерству.

856

Один священник, из числа учителей юного Поупа, звался Джоном Банистером, но мне неизвестны никакие доказательства его родства с Банистерами из Финчхэмпстеда, о которых см. выше, с. 163–164; Spence J. Observations, Anecdotes, and Characters, of Books and Men. Vol. I. P. 7–10.

857

Материалы Суда лорда-канцлера (UKNA, C 11/2224/33; C 11/2618/16) говорят о том, что Майкл Рэкетт был учеником некоего Магбруччи, лондонского коммерсанта, с июня 1715 г. по декабрь 1720 г., когда последний не нашел для него работы «и начал нехорошо с ним обращаться».

858

См.: The Times Literary Supplement. 31 August 1973. № 3730. P. 1005; Rogers P. The Waltham Blacks and the Black Act. P. 483.

859

The Correspondence of Alexander Pope. Vol. IV. P. 161.

860

Пока не найдено ясных указаний на местонахождение Майкла.

861

Больше сведений может содержаться в документах Суда лорда-канцлера, но сложность их такова, что я отказался от своих разысканий.

862

Первые фрагменты поэмы, возможно, были написаны еще в 1707 г.

863

Здесь и далее, если не указано иного, стихотворные фрагменты даны в переводе В. Микушевича: Поуп А. Поэмы. М., 1988. — Прим. ред.

864

См.: Moore J. R. Windsor Forest and William III // Modern Language Notes. 1951. Vol. LXVI. № 7. P. 451–454.

865

См. выше, с. 60.

866

Говард Эрскин-Хилл указал (в литературном дополнении к «Таймс»: Alexander Pope and the Windsor Forest Blacks // The Times Literary Supplement. 14 September 1973. № 3732. P. 1056), что Поуп мог узнать от своего друга Джона Кэрилла о его стычке с Ричардом Нортоном в лесу Бир в 1716 г., и это был еще один случай, когда разногласия из‑за прав на дичь усугублялись антикатолическими настроениями. См. также выше, с. 198. В данном случае Нортон изо всех сил старался внушить другу Кэрилла (и знакомому Поупа) Роберту Дормеру, что папистам следует вести себя тихо и держаться особняком: «Нечего и думать о том, чтобы широко вращаться [в обществе] и устраивать сборища… обстоятельства меняются, и чем теснее вы будете держаться вместе, тем лучше»: BL, Add. MSS 28237.

867

См.: Fitzgerald L. Alexander Pope’s Catholic Neighbours. P. 328–333. О культуре католиков и ее общем контексте см. особенно исследование Говарда Эрскин-Хилла, посвященное семейству Кэрилл в книге: Erskine-Hill H. The Social Milieu of Alexander Pope.

868

См. выше, с. 147–148.

869

См. выше, с. 307–308, 311, прим. 4.

870

В опубликованном русском переводе В. Микушевича этот фрагмент поэмы звучит следующим образом: «Прогоним же с лица земли вражду, / И пусть она господствует в аду, / А с ней гордыня, горе, гнев и гнет / Железных удостоятся тенет; / И мстительности тоже место там, / Где бывшее оружье — ржавый хлам; / Палач лишится силы там своей, / Узнает зависть яд своих же змей; / Там не на что сектантству притязать, / А фуриям там некого терзать». — Прим. ред.

871

Перевод В. Микушевича.

872

Перевод Н. Л. Лужецкой.

873

Перевод В. Микушевича.

874

Sherburn G. The Early Career of Alexander Pope. P. 201; Rogers P. Pope and the Social Scene // Alexander Pope / Ed. by P. Dixon. London, 1972. P. 129.

875

The Correspondence of Alexander Pope. Vol. II. P. 174. Полезный очерк того воздействия, которое оказывали на поэта меры против католиков, принимавшиеся одна за другой, см.: Rogers P. Pope and the Social Scene. P. 102–104.

876

The Correspondence of Alexander Pope. Vol. II. P. 182–183.

877

The Correspondence of Alexander Pope. Vol. II. P. 184–185. Мы знаем текст этого письма только из копии, не вполне надежной. Не исключено, что в оригинале письма к Свифту упоминания Поупа о людях, которых он любил и т. д., были более откровенными. Копии же ненадежны, потому что поэт часто исправлял и приукрашивал их для последующей публикации: прямое упоминание дела Рэкеттов, безусловно, было бы опущено. Но у нас есть также копия ответа Свифта (и более надежная), где каждый абзац служит откликом на соответствующий абзац в оригинале письма Поупа. Его ответ на этот пункт таков: «Я часто высказывал то же замечание, что и Вы, о моем несчастии быть так сильно привязанным к предателям (как они их называют), и к изгнанникам, и к государственным преступникам…» (Ibid. Vol. II. P. 198).

878

Здесь цитируется фрагмент произведения А. Поупа «Второе подражание второй книге Горация» (The Second Epistle Of The Second Book Of Horace, imitated Mr. Pope. London, 1737). Русского стихотворного перевода этого произведения пока не существует, опубликовано лишь «Подражание первому посланию» («Августу») в переводе В. Топорова: Поуп А. Поэмы. Перевод рассматриваемого фрагмента выполнен Н. Л. Лужецкой. — Прим. ред.

879

См. выше, с. 322–323.

880

Мы указываем современные названия архивов, в которых хранятся документы, используемые в книге. — Прим. ред. книжной серии.

Комментарии

1

Источники: (i) 1607, Norden’s Survey (BL, Harley MSS 3749; см. выше, с. 73, прим. 2); (ii) 1697–1700, RBA, D/EN/O13; (iii) 1717, 1720–1726, RAW, GEO/ADD/52/4–5 и UKNA, LR 3/3. Однако Норден (1607) называет число 2108 ланей в обоих парках, в то время как Сара, герцогиня Мальборо (см. ниже, с. 136, прим. 1), приводит цифру от 4000 до 5000. Если принять цифру в 4500, тогда уточненное общее поголовье ланей составит: в 1607 г. — 4797; в 1726 г. — 5339.

2

RAW, GEO/ADD/52/4–5 и UKNA, LR3/3. Passim. Олень мог, конечно, сам перемещаться из одного лесного массива в другой, или его могли загонять браконьеры и охотники.

3

Эта таблица составлена в основном по сведениям из следующих источников: 1. «Подробности дел, находящихся сейчас в рассмотрении», составлено А. Крейчродом, солиситором Казначейства, в 1723 и 1724 гг. (UKNA, T 1/243, Treasury Board Papers (January — June 1723) и UKNA, T 1/249, Treasury Board Papers: Classified (1724)); 2. Документы ассизов, особенно UKNA, ASSI 2/8, Oxford Circuit: Crown Minute Book (1723–1725/6) и ASSI 4/18, Oxford Circuit: Process Book (1715–1724); 3. Ордера на арест и заключение под стражу: UKNA, SP 44/81, Entry Books, Criminal: Correspondence and Warrants (1721–1729). Нет возможности составить пригодную для анализа таблицу обвинительных заключений, потому что (а) ряд лиц, обвиненных заочно, так и не были арестованы; (b) корона прекратила несколько дел, не доводя их до суда; (c) судебные документы местами содержат пропуски.

4

Составлено по различным источникам в официальных документах, протоколах ассизов, прессе и т. д. Уокингемского часовщика оправдали.

5

Таблица составлена на основании данных из официальных документов, отчетов ассизов, прессы и т. д. Из тридцати пяти человек, которых власти судили, обвинили, обязали явиться в суд (если их не было на месте) или объявили «черными», профессия указана в тридцати трех случаях — это гораздо больший процент, чем в Беркшире.

Content

Эдвард Палмер Томпсон
Виги и охотники
Происхождение Черного акта 1723 года

Евгений Акельев, Михаил Велижев: О российском издании книги Эдварда Палмера Томпсона «Виги и охотники»

~

Предисловие

Введение: Черный акт

Часть 1. Виндзор

1. Виндзорский лес

2. Виндзорские «черные»

3. Правонарушители и их противники

Часть 2. Хэмпшир

4. Хэмпширские леса

5. Король Джон

6. Ужасные примеры

7. Охотники

Часть 3. Виги

8. Энфилд и Ричмонд

9. Политика и Черный акт

10. Последствия и выводы

I. Люди

II. Леса

III. Применение закона

IV. Верховенство закона

Послесловие к первому изданию в издательстве «Перегрин»

Приложение 1. Черный акт

Приложение 2. Александр Поуп и «черные» браконьеры

Замечание об источниках

Список использованных сокращений

Выходные данные

Примечания

Комментарии