Камни падают в море

В РОДНОМ ДОМЕ

В РОДНОМ ДОМЕ

1. МАТЬ

За домом, в непролазных зарослях бузины, свила гнездо птица. На груди у нее было желтое пятнышко, хвост отливал синевой. Как она, эта птица, называлась, Анна Алексеевна определить не могла, хотя и долго перелистывала сохранившийся среди учебников справочник. Но то ли картинки плохо передавали особенности оригиналов, то ли птичка была какой-то редкостной породы. Так или иначе, а птица заинтересовала Анну Алексеевну. Самца она ни разу не видела; был ли он плохой семьянин, или не выдержал суровой борьбы за существование — не знала. Самка же из четырех пестрых яичек вывела четырех птенцов. Птенцы вытягивали голые, в пупырышках шеи и пищали: они хотели жить и есть. Мать добросовестно трудилась от темноты до темноты — ловила мошек, прилетала, справедливо распределяла добычу и улетала вновь.

По утрам, отправляясь к колонке за водой, Анна Алексеевна не забывала поставить на землю ведра и взглянуть на маленькое семейство. Первое время птица, будто подстреленная, бросалась на землю, прыгала по траве, отвлекала внимание от гнезда, но потом привыкла к этим ежедневным посещениям, и старой женщине было радостно видеть, как маленькая мать, не обращая на нее внимания, занималась своими важными делами.

Однажды Анна Алексеевна заметила из кухонного окна, как Бунчик, соседский кот, черный, многоопытный, вороватый зверь, неизвестно по какой надобности пришел на огород и неторопливо, с независимым, сосредоточенным видом прохаживался по тропинке, потом сделал два больших полукруга около кустов бузины, насторожился, видимо услышав писк птенцов, и, выгнув хребет, волоча хвост, направился прямехонько к гнезду. Анна Алексеевна отбросила в сторону нож, которым чистила картофель, и хотела выбежать на помощь. Но в это время откуда-то сверху, взъерошив перья, со свирепым писком, почти криком, на кота бросилась птичка. Мужество ее, несоизмеримое с величиной, взволновало Анну Алексеевну. Кот остановился, угрожающе-недоуменно поднял лапу, неуклюже, на трех лапах подался назад, неожиданно подпрыгнул, перевернулся в воздухе и, обиженно распушив хвост, трусливой рысцой засеменил к старой, расщепленной молнией рябине.

Анна Алексеевна страдала бессонницей. В ту ночь, лежа в кровати, прислушиваясь к завыванию ветра, она думала то о мужественной птичке, то о себе. Она и не спала и не бодрствовала: сознание ни на минуту не уходило, но было оно медлительное, вялое, неотчетливое.

…Разлетятся птенцы, полетят вперед, к жизни. Не оглянутся на родное гнездо. Ничего нельзя с этим поделать. Уж так устроена жизнь! И постоянное чувство обиды по поводу того, что дети уделяют ей меньше внимания, чем могли бы, надо прятать поглубже в себе. В самом деле, наверное, иначе и не может быть — так замыслила природа.

Анна Алексеевна шумно переворачивалась, вспоминая детей. Сын Николай. Он работал на железной дороге. Когда началась война, его долгое время не брали в армию. А потом все-таки взяли. Взяли — и через два с половиной месяца убили его фашисты. Рослый, нескладный парень со смешной фамилией Незабудка, товарищ сына, привез ей кожаную сумку. В ней было три или четыре письма, завернутый в бумагу вышитый носовой платок, записная книжка, в которой не было никаких записей, только на обложке значилась фамилия владельца, и старые серебряные часы. Вот и все, что осталось ей на память о сыне: письма, вышитый носовой платок, незаполненная записная книжка и дедовские часы…

В Москве дочь Татьяна. Она врач, работает в научно-исследовательском институте. Что именно она там делает, Анна Алексеевна не знала. Татьяне уже за тридцать, однако замуж она не вышла. Был у дочери друг. Его звали Владимиром. Он носил длиннополые, должно быть очень модные, пиджаки, курил толстые ароматные папиросы, забивая в мундштук какую-то желтую ватку, и очень важничал. Он два раза вместе с Татьяной гостил у Анны Алексеевны, и дочь говорила о нем как о будущем муже. А потом вдруг замолчала, и, когда Анна Алексеевна заговаривала о Владимире, глаза у Татьяны становились колючими, злыми и тоскующими. Был Владимир, и не стало Владимира — больше матери ничего знать не полагалось. Дочь, должно быть, очень страдала. Да и как же иначе могло быть? Впрочем, иногда Анна Алексеевна колебалась: может быть, дочь и не страдала. Просто Владимир разонравился ей, и она пошла на разрыв. Нет, зря говорят, что материнское сердце все чувствует, что от матери ничего нельзя скрыть. Попробуй-ка догадайся, если глаза у дочери становятся чужими и колючими.

Больше всего Анна Алексеевна думала о младшем сыне — Василии. В детстве Васька был озорником. Его даже несколько раз хотели исключить из школы. Учился он, правда, терпимо, но без всякого усердия. Не нарушать дисциплину, учить уроки, поднимать руку казалось Ваське подлизыванием. Усерден был он только в озорстве: то незаметно пронесет и выпустит на уроке ужа — гадина ползет под партами, ребята хохочут, девчонки лезут на скамейки, урок срывается; то вместо школы отправится ловить рыбу или собирать грибы. А его увлечение голубями! Сколько слез, неприятных объяснений и огорчений пережила она из-за голубей. Лучше и не вспоминать. Анна Алексеевна со страхом думала о будущем сына. К счастью, опасения ее оказались напрасными. То ли военная служба выправила его, то ли просто прожитые годы. К концу войны он стал офицером, имел много наград и служил в армии поныне.

Теперь в двух комнатах старого дома пустота. В сердце старой женщины тоже пустота. Только в непогоду дребезжит оторвавшийся от кровли железный лист. Да иногда ветер доносит звуки гармоники и пронзительных женских голосов. И снова тихо.

Анна Алексеевна привставала, смотрела в окно — до рассвета еще долго — и, вздохнув, снова ложилась в постель. Совсем одна. Короткие письма, бланки денежных переводов с торопливо написанными однообразными словами и фотографии в потрепанном семейном альбоме — не слишком ли это мало за годы забот и тревожных мыслей, за бессонные ночи и глубокие морщины, избороздившие лицо?

Никого, кроме нее, в эти двух когда-то тесных и шумных комнатах. Проломилась ступенька на крыльце. Упала изгородь. Зарос травой огород.

Правда, месяц назад пришло письмо от Татьяны. Она писала, что скоро приедет домой Василий, вероятно, и ей удастся приехать вместе с братом. Но сколько она получала таких писем! И как часто ожидания оказывались напрасными. Новых разочарований не хотелось. И Анна Алексеевна старалась не думать об этом письме.

Верны ей были только воспоминания. И старуха, кряхтя, поднималась с постели. Все равно не заснуть. Вот старый альбом, и вот ее дети — такие, какими были уже давно. Таня, ей девять лет. На руках кукла, тоже Таня, теперь она валяется в чулане вместе с хламом. Широко раскрытыми удивленными глазами смотрит с фотографии девочка на мир. Впереди школа, подруги, танцы в городском саду, переезд в Москву, институт, Владимир с его нагловатым, самодовольным лицом, в модном длиннополом пиджаке. И еще многое, о чем неизвестно Анне Алексеевне и о чем трудно догадаться. Вот Николай — стройный, не по летам серьезный мальчуган, в полотняной, с петухами рубахе, подпоясанной шелковой ленточкой. Он стоит на фоне грубо намалеванного моря, пальм, парусных кораблей и угрюмо смотрит в аппарат. Он так серьезен, что кажется, уже знает о своем будущем — и о том, как станет работать на железной дороге, и о том, как ляжет с пулей в сердце на мокрую холодную траву. А вот Вася. Сидит на камне, болтает ногами в воде и с трудом сдерживает смех. В руках у него серый кролик. Мордочка у кролика веселая и легкомысленная, и мать в который раз с улыбкой отмечает, что она чем-то схожа с личиком хозяина.

Будто петли на нескончаемом старушечьем чулке, складывались дни и недели в месяцы и годы.

Но всему, даже самому плохому, приходит конец. И в жизнь Анны Алексеевны пришел какой-то новый, небывало быстрый темп. Этот день наступил после длинной бессонной ночи, как раз после того, как птенцы покинули гнездо в зарослях бузины.

Анна Алексеевна услышала голоса на крыльце и открыла дверь. Два чемодана стояли на ступеньках, рядом, прислонившись к перилам, Таня. Василий, сын, медленно поднимался по ступенькам, держа в руке кусок деревянной резьбы, оторвавшейся от карниза, и глядя на то место, откуда сорвал его ветер. Неимоверно длинным показался Анне Алексеевне путь от крыльца через сени в комнату, когда дочь и сын вели ее, обняв за плечи.

И вот ее дети снова с ней. Слишком коротки были прошлые встречи — они не запомнились. Потому и казалось, что это вихрь войны оторвал от нее детей, до сих пор носил их в неизвестности и вдруг поставил на крыльцо, повзрослевших, живых, невредимых.

А через несколько дней, когда Анна Алексеевна немного опомнилась, показалось ей, что все изменилось вокруг. На тысячи мелочей, к которым присмотрелся глаз, словно бы пролился резкий свет. Комнаты, пугающие Анну Алексеевну своим нежилым видом, стали светлыми и обжитыми. На голубой праздничной скатерти неведомо откуда появились ржавые пятна, и ей было стыдно за них перед детьми. Обитый алым плюшем диван оказался облезлым и продавленным. Анна Алексеевна вся ушла в хозяйственные заботы. Она хотела все сделать сама и не желала, чтобы дети помогали ей. Пришивая пуговицу к рубашке сына и зубами перекусывая нитку, она искоса смотрела на Василия и громко ворчливым, обидчивым голосом говорила:

— Теперь долго будет держаться!

И ей казалось, что так прочно и старательно могла пришить пуговицу только она, мать. Впрочем, она тут же поправляла себя. На самом деле это не так. Ведь другая женщина тоже может старательно пришить пуговицу, ничего хитрого здесь нет. И раздражалась на себя и принималась снова ворчать. Сын и дочь снисходительно и не очень внимательно слушали ее, словно бы понимая, что ворчание — удел старости.

Потом Анна Алексеевна заметила, что дочь и сын, несмотря ни на что, охотно советуются с ней. Раньше этого не было. Видимо, они достигли такого возраста, когда самоуверенность ранней молодости ушла, и они оба поняли, что жить не всегда легко и просто.

Как-то дочь сказала ей:

— Трудно мне, мама, когда вечером возвращаешься домой, а в окнах темно… Понимаешь, мама, совсем темно… И страшно идти домой. Хочется постоять около дома…

Анна Алексеевна после этого разговора весь день ходила хмурая, печальная. Ей чудилось, что, если бы дочь так говорила с ней раньше, они нашли бы что-нибудь единственно правильное.

С лица сына постепенно исчезала отчужденность, на нем появилась какая-то особенная родственная мягкость. Анна Алексеевна уже ждала, что у него исчезнут и морщинки около рта. Ведь они были не следом прожитых лет, а только памятью о войне, гибели многих друзей, воспоминанием о крови и ужасе. Но нет, морщинки не исчезали и резко проступали, когда сын смеялся и говорил.

Четыре вечера Василий провел дома, на пятый — ушел и с тех пор уходил ежедневно. Соседки услужливо донесли, что он проводит время с Люсей Казиной. Впрочем, и сам Василий этого не скрывал. Анна Алексеевна ничего не имела против Люси. Она жила на соседней улице и вот уже много лет при встречах подчеркнуто-почтительно здоровалась с ней. Люся, по мнению Анны Алексеевны, была очень привлекательна. Густые темно-каштановые волосы, смуглое нежное лицо, темно-карие глаза — все это производило впечатление. У Василия был неплохой вкус. Ну что же… Анна Алексеевна не возражала. И вообще хорошо, что сын, видимо, нигде не сделал выбора и на долгие годы сохранил свою привязанность.

Однако и это все неожиданно для Анны Алексеевны переменилось. Началось с того, что Василий занялся ремонтом дома. Он нанял плотника, сам вырезал новую резьбу на крыльцо, принялся за починку ограды. Работал по двенадцать часов в день. По вечерам усаживался около радиоприемника, слушал музыку и курил.

— Ты сегодня опять дома? — спросила Анна Алексеевна, удивленная тем, что сын уже второй вечер не встречается с Люсей.

При этих словах Татьяна, сидевшая на диване с томиком Чехова, встрепенулась и очень внимательно посмотрела на брата.

— Дома, — ответил Василий безразличным тоном.

— Почему? — отложив в сторону книгу и пристально глядя на Василия, спросила Татьяна.

Василий ничего не ответил, пожал плечами и принялся настраивать приемник.

В конце концов это его, Василия, личное дело. Хочет — пусть идет, не хочет встречаться со своей Люсей — пусть посидит с матерью. Но дочь… Что с Татьяной? Почему у нее такое серьезное лицо? Почему она, будто спрашивая что-то, смотрит на мать?

Через два или три дня Люся пришла сама. Анна Алексеевна встретила ее, как всегда, приветливо, Татьяна — сердечно: они были школьными подругами.

Гостью усадили пить чай с брусничным вареньем и домашним печеньем. Люся пила чай, рассказывала что-то веселое, а темно-карие глаза ее смотрели печально, и было заметно, что девушка взволнована. Она нервными движениями перебирала бахрому новой скатерти. Скатерть эту — бордовую, затейливо вытканную — привезла в подарок матери Татьяна. Анна Алексеевна то и дело поглядывала на пальцы девушки. Если она не оставит в покое кисточку, она оторвется, непременно оторвется. Анна Алексеевна старалась не обращать внимания на Люсины пальцы — и не могла. Она то и дело поглядывала на кисточку и прикидывала, найдутся ли подходящие нитки, если Люся все-таки оборвет ее.

Потом Люся встала и сказала, что ей пора домой. Татьяна принялась уговаривать посидеть еще немного, а Василий молчал. Люся в упор глянула на него, нахмурилась и заспешила в сени. Василий вышел вслед за ней. Татьяна секунду постояла, потом взяла с дивана шаль и тоже пошла в сени. Анна Алексеевна слышала, как Татьяна уговаривала Люсю накинуть шаль. В самом деле к вечеру похолодало и поднялся сильный ветер. Девушка не взяла шаль. Татьяна, вернувшись в комнату, досадливо бросила ее на диван и в задумчивости заходила по комнате.

Василий вернулся очень скоро. Слишком скоро. Анна Алексеевна догадалась, что они поссорились.

А еще через несколько дней появилась Настя. Анна Алексеевна знала ее еще лучше, чем Люсю. Настя была дочерью врача. Ее отец, Семен Семенович, был лучшим в городке терапевтом, почтенным и уважаемым человеком. К сожалению, того же никак не скажешь о Насте. Чересчур бойкая, шумливая, похожая на мальчишку, да к тому же и не такая привлекательная, как Люся. Правда, у Насти стройная, сильная фигура, но волосы — рыжие, а голос вроде бы немного сиплый. Словом, по мнению Анны Алексеевны, она была несравнимо хуже Люси.

Василий покончил с другими работами и взялся за ремонт крыши. Надо было сменить шесть или семь листов железа, подремонтировать желоба, поставить новые водосточные трубы. Это была довольно сложная работа, но он решил выполнить ее собственноручно. Старый дом заполнился глухим стуком — Василий бил по железу деревянной колотушкой.

И в эти дни выяснилось, что у Насти уйма дел на улице, где жила Анна Алексеевна, — девушка то и дело проходила мимо дома. А потом Анна Алексеевна стала свидетельницей ее разговора с сыном.

— Василий Васильевич, возьмите помощником! — закричала своим сипловатым голосом Настя.

— Вот бесстыдница! — переглянувшись с Таней, вслух произнесла старушка. И всерьез рассердилась на девчонку, увидев в окно, как та сняла и поставила на ступеньку крыльца туфли и по деревянной, приставленной к дому лестнице полезла на крышу.

«Озорником и остался», — подумала уже о сыне Анна Алексеевна. И хотя не подобало ему, офицеру, заслуженному человеку, подобным образом вести себя, тем не менее Анне Алексеевне стало радостно оттого, что сын молод и весел.

На крыше слышался негромкий говор, потом раздался оглушительный грохот. Частые в предвечерний час прохожие с интересом поглядывали на домик Анны Алексеевны. Какой-то босоногий мальчишка в отцовской, спадающей на глаза фуражке стоял посреди улицы и, ковыряя в носу пальцем, не отрываясь, глядел поверх крыши.

К Анне Алексеевне подошла Таня и прерывающимся от злости голосом сказала:

— Мама, прекрати это безобразие!.. Слышишь, сейчас же прекрати, или я уеду!

Анну Алексеевну удивил тон, которым произнесла эти слова дочь, но она высунулась в окно и крикнула строгим голосом, каким кричала в пору мальчишества сына:

— Василий, домой… немедленно домой, ужин готов!

— Сейчас, мама, — ответил Василий и вслед за Настей спустился на землю. Но домой он не вернулся, а без ужина, в старой, выгоревшей гимнастерке, выпачканных брюках, без фуражки, проплутал где-то до глубокой ночи. С тех-то пор он и стал проводить вечера с Настей, и словоохотливые соседки доносили Анне Алексеевне, что по всему видать — кончится новое увлечение ее сына свадьбой.

Вскоре уехала Татьяна. То ли она разозлилась на брата за свою школьную подругу, то ли скучно ей показалось в родном городке, то ли, как она сама объяснила, ее звали назад в Москву неотложные дела.

А Настя стала часто появляться в доме Анны Алексеевны, и старушка вскоре примирилась с этими посещениями. Конечно, ей досадно было за Люсю, однако оказалось, что и Настя чем-то располагает к себе. Она была постоянно весела, подкупающе искренна. А еще была в ней сердечность и простота — эти качества в людях Анна Алексеевна очень ценила.

Странно-спокойная перебирала Анна Алексеевна вещи Василия. Провожая сына, она была уверена, что скоро снова его увидит и что настанет день, когда она поможет сыну решить важный, трудный вопрос. Она знала, что сын непременно попросит у нее совета. И она выбросила из головы мысли об одинокой птице. Нет, у людей все иначе. И у всех возрастов есть свое хорошее. Удел молодости — учиться и ошибаться, удел старости — помогать жить молодости, наставлять ее и учить — не грубо, не властно, разумеется, а тонко, деликатно учить. И хотя Анна Алексеевна ничего не советовала сыну и ни о чем сокровенном с ним не говорила, ей казалось, что в следующий приезд сына все будет иначе.

На вокзале, провожая Василия, Анна Алексеевна не плакала. Она молча дважды поцеловала сына, потом сама подтолкнула его к вагону.

Когда поезд отошел, Анна Алексеевна ласково потрепала по плечу прильнувшую к ней заплаканную Настю и сказала:

— Не плачь, Настя… Нельзя тебе плакать… У тебя жизнь еще только начинается, а ты уже плачешь…

2. СЫН

О доме, где он родился и вырос, Василий вспоминал редко. Все это ушло невозвратно — детские забавы, красные закаты над рекой, любимые голуби, которые, улетая в синюю высь, заставляли биться сердце, столетние сосны за рекой, где перестукивались дятлы, а в холодные дни полыхало смолистым теплом, сверстники и неотчетливые мысли о девушке, и первые поцелуи, и многое такое, о чем как-то не полагалось вспоминать взрослому человеку. Детство и юность ушли вместе с повесткой из райвоенкомата и первым пушечным выстрелом, который ему довелось услышать.

Но вот какой-то внутренний голос властно приказал Василию: «Пора». Пора снова встретиться с детством. Взрослому посмотреть на то, что было мило мальчишке. Услышать скрип половиц, по которым бегал он, босой и вихрастый. И пора повидаться с матерью, потому что, может быть, через год или два этого уже нельзя будет сделать. И надо услышать или по крайней мере догадаться со слов матери о чем-то важном. Василию казалось, что для него, как и для каждого человека его возраста, должен существовать какой-то завет от отца, деда, прадеда. Пришло время понять его и осмыслить. Может быть, это будет и не завет, но это что-то очень нужное и это разъяснит ему многое. Да, да, мало пройти полсвета, повидать чужие страны. Что-то для него должно остаться и от деда и от прадеда, хоть они сами, наверное, и сотой доли не видели и не знали того, что видел и знал он, Василий.

Обо всем думал Василий, сидя с товарищами, собравшимися проводить его в вокзальном ресторане. Думал и потом, в поезде, устраиваясь на верхней полке купированного вагона. А когда застучали колеса, к Василию пришло какое-то праздничное настроение. И оно не покидало его долго, пока он, лежа на своем месте, смотрел на острокрышие уютные селения, играл в шахматы с соседом по купе, бородатым инженером, сидел в вагоне-ресторане.

В Белоруссии на полустанке, где поезд остановился на несколько минут, около приземистого служебного здания он увидел босоногую румяную девушку. В плотно облегающем тело выцветшем платье она сидела на скамейке, водила прутиком по крупно-зернистому белому песку и делала вид, что ее ничуть не интересует поезд и пассажиры. Василий вышел на площадку, откинулся на поручнях и по-солдатски подробно и откровенно оглядел красавицу.

— Какая, следующая станция? — спросил он.

Девушка, мельком взглянув на него, назвала следующую станцию.

— А зовут вас как? — осведомился Василий.

— А вам на что? — деланно зевнув, отозвалась девушка.

Пока не тронулся поезд, Василий все в том же игривом духе продолжал разговор. Потом вошел в вагон, сел на свое место, закурил.

Ничего не произошло. Решительно ничего не произошло. А ему вдруг стало стыдно. Что подумала о нем девушка? Что подумали пассажиры на соседней площадке? Ничего плохого они, разумеется, подумать не могли. Но чувство неловкости не проходило, и Василий мысленно подтвердил то, о чем раздумывал последнее время. Да, да, молодость проходит. И ее не остановишь. Да и не хочется ее останавливать. Наверное, она больше не нужна.

Поезд с маху врезался в рощу, в окно пахнуло созревающими яблоками и еще чем-то, пряным и приятным. Солнце садилось, окрашивая небо багрянцем. Стучали колеса. Включили радио, и знакомый голос запел о знойном море и красивой женщине, любить которую радостно и трудно.

И праздничное настроение вдруг куда-то ушло. Василию стало грустно. Грустно, потому что постарела мать и состарился дом — он смотрит теперь подслеповатыми окнами на тихую улочку, заброшенный и покинутый. Грустно, потому что в огне и дыму незамеченная миновала молодость; у других поколений, в другие времена она была, наверное, совсем не такой. Грустно, потому что та девушка на белорусском полустанке не приняла его шуток.

Впрочем, настроения долго никогда не владели Василием, он умел подчинить их себе. И Василий отогнал грустные мысли и стал думать об оставленных теперь уже очень далеких делах и людях. Как-то там водитель бронетранспортера Никаноров? На учениях он залез со своей машиной в глубокий кювет, пришлось вызывать тягач. Сумеет ли Никаноров понять, что его ругали для его же пользы? Как старшина Шалыт? Получил ли он еще письмо от жены? Неужели она уйдет от него к какому-то там работнику райземотдела? Неужели она не понимает, что это очень подло, не уметь ждать. И как с майором Шарышным? У него открылась старая рана… Вдруг ему придется уйти с военной службы? Военный до мозга костей человек, что он будет делать, если уйдет из армии? Ведь у него нет решительно никакой гражданской специальности…

О полковых делах Василий думал очень долго — до тех пор, пока не заснул.

На следующий день хриплый голос в репродукторе торжественно сообщил, что поезд подходит к столице нашей Родины — Москве.

В Москве Василий провел немногим больше суток. Сестра сводила его туда, где полагалось бывать приезжим, и Василий подчинился ей. Ему бы хотелось посидеть в скверике около Большого театра и сходить в ГУМ. Но этого, по мнению сестры, не полагалось делать. Он побывал в одном из музеев, на Сельскохозяйственной выставке, на площадке около университета, а на следующий день сестра и он выехали в родной городок.

Поезд прибыл в предвечерние часы. Василий шел по знакомым улицам и удивлялся тому, что они остались именно такими, какими он предполагал их увидеть. Раньше, правда, Вокзальная улица была покрыта мелким булыжником, теперь его сменил асфальт. Там, где еще два года назад был пустырь и где когда-то Василий вместе со сверстниками играл в футбол, стояли большие, очень хорошие четырехэтажные дома.

Татьяна рассказывала что-то о подруге, о новых методах лечения рака и о том, что она готовит диссертацию на звание кандидата наук. Василий слушал ее не очень прилежно. Голос сестры не доходил до его сознания. «Вот и дома, вот и дома», — назойливо билась в голове мысль. И показалось Василию, что сейчас откуда-то из-за угла вывернется ясноокий мальчишка Вася — такой, каким был он лет двенадцать назад, — протянет руку и с ребячьей смешной важностью скажет: «Здорово, Василий Васильевич!.. Ну как молодость прожили? Каким вы теперь стали?»

И нельзя ничего не ответить этому мальчишке, потому что тот Вася и он — один человек, а от себя ничего не скроешь.

Василий вздрогнул и остановился, увидев родной дом. Да, ожидания его не обманули. Дом стал меньше, чем был, вошел в землю, сгорбился, постарел. Крыльцо раньше украшала затейливая деревянная резьба. Ее сделал дед — плотник по профессии, человек веселый и жизнерадостный. Мальчишкой Василий плел здесь из конского волоса леску, привязав конец ее к изгибу резьбы. Теперь резьба была наполовину сорвана, в куче мусора лежал ее обломок. Василий поставил на крыльцо оба чемодана — свой и сестры, поднял деревяшку. Таня, взявшись за ручку двери, удивленно и с интересом смотрела на него.

— Оторвался, — извиняющимся голосом пояснил Василий.

В это самое мгновение дверь отворилась, и, постаревшая, сгорбившаяся, появилась на пороге мать. Она смотрела широко открытыми глазами на своих детей, и вместо радости в них почему-то отчетливо виднелся испуг.

Взволнованный видом матери, чувствуя, как щекочет в горле, ища и не находя нужных слов, Василий медленно поднимался по ступенькам и вдруг на полпути, ощутив в руке дерево, выговорил, по-детски как-то улыбаясь, непривычно высоким, задрожавшим голосом:

— Вот… оторвался…

— Да, да, это ветры, — ответила мать и оперлась о косяк двери.

Таня испуганно обхватила ее за плечи и вместе с братом ввела в дом.

Потом, когда мать суетилась на кухне, Василий оглядывал комнаты, с детства знакомые вещи. После войны он два раза был в родном доме, однако оба раза по пути, мимоходом, и не успел как следует оглядеться. И теперь ему показалось, что он сам остался таким же, каким был много лет назад, каким сходил по знакомым ступенькам с вещевым мешком за плечами и повесткой из райвоенкомата. Он остался таким же, а все кругом изменилось. Василий оглядел этажерку с потрепанными книгами, часы в темном дубовом футляре и с солнцем на маятнике, картину на стене — зимнюю дорогу и заиндевевшую лошадку, запряженную в легкие сани, старинной работы громоздкий ртутный барометр. Солнце на маятнике, снабженное двумя красными глазами, раньше улыбалось жизнерадостнее, зимняя дорога прежде была гораздо светлее, а барометр, в представлении Василия, имел бо́льшие, чем в действительности, размеры.

А главное — во всем чувствовалось, что в доме давно уже не было хозяина. Больно смотреть на повалившуюся изгородь, на провалившиеся ступеньки крыльца, закопченную кухню и продавленный диван. Надо было все исправить, починить, подновить. Сразу же после приезда он занялся ремонтом. Нанял плотника, раздобыл нужные материалы, обзавелся кое-какими инструментами.

На третий или четвертый день в доме появилась Люся. Она жила неподалеку и училась в одном классе с Татьяной. Вышло так, что, когда Василий был на фронте, Люся написала ему. Он ответил. Так началась их переписка. Она то прекращалась, то возникала вновь. Люся писала о том, что побывала в его доме, говорила с матерью о том, кто куда уехал из города, кто ранен, кто убит. Василий сообщал о своей службе, о боях, в которых ему довелось участвовать.

Люся была интересная девушка. У нее было очень правильное и строгое лицо, темные глаза и пышные волосы. Правда, Василий никогда не был влюблен в нее. Просто она присылала ему на фронт письма, а он отвечал.

Вместе с сестрой Василий пошел в кино, там встретил Люсю, и потом все трое отправились пить чай. А на следующий вечер Люся просидела у них допоздна, и Василию пришлось проводить ее. Так продолжалось несколько дней, а потом вдруг оказалось, что Люся имеет какие-то права на него. Она советовала ему, что надеть, куда пойти, как провести вечер. И когда Василий пожимал ей руку, то она отвечала тем же. Как-то, провожая Люсю домой, он поцеловал ее, и она сразу же, будто ждала этого, тоже поцеловала его. Все это было трогательно, только когда Василий опомнился, то оказалось, что ему надо либо жениться, либо он прослывет ветреным и легкомысленным человеком.

Однажды, отдыхая после обеда на чердаке — там было прохладно и никто не мешал, — он задумался о своих отношениях с Люсей. Как вышло, что он переступил какую-то невидимую черточку и окружающие вдруг признали его женихом? В том, что он отвечал ей на письма, его обвинить нельзя. В том, что она запросто вошла в их дом и стала в нем своей, он также не виноват. Значит, его вина в том, что он провожал ее домой, подолгу сидел с ней на лавочке под липой и как-то раз поцеловал ее. В этом он, безусловно, виноват, и то, что он все это делал бездумно, ничуть не оправдывает его. Если кто-нибудь и должен разделить с ним вину за создавшееся положение, то это сестра Таня. Зачем она стремилась все время оставлять их наедине?

Главное же было в том, что он не любил Люсю и поэтому не мог на ней жениться. Она казалась ему очень хорошей, доброй, умной, но всего этого, разумеется, было недостаточно. Что же теперь делать? Как развязать этот узел и не прослыть среди родных и знакомых несерьезным, мелким человеком? Отвлечь внимание, сделать вид, что он заинтересован кем-то другим? Да, да, другого выхода не было.

Случай вскоре представился. Ремонт дома подходил к концу. Осталось покрасить крышу. С краской и кистью Василий полез по узенькой и расшатанной лестнице.

Был знойный день. На голубом небе ни облачка. За зданием вокзала, где строился деревообделочный комбинат, слышался рокот моторов и тяжелые удары молота. На бревнах, около крыльца, сидел черный как сажа кот. Он изредка поглядывал на Василия и мурлыкал так, что слышно было на крыше.

Василий обмакнул в ведро кисть и, проверяя колер, сделал первую длинную, от конька до карниза, полосу. Потом, стоя около карниза и почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулся. Среди улицы стояла Настя, дочь врача городской больницы. Василий увидел ее в день приезда, и с тех пор она часто попадалась ему на глаза.

— Василий Васильевич, возьмите помощником! — громко и весело крикнула Настя.

Василий с удовольствием оглядел стройную, пышущую здоровьем и весельем девушку, заговорщицки кивнул. Настя проворно сняла туфли, ловко забралась по лестнице и, натянув на колени платье, села на крышу чердачного окна. Она обожгла пальцы о раскаленный металл, забавно морщила нос и потирала обожженные пальцы.

Василию приятно было слушать беззаботную болтовню девушки, приятно смотреть на нее. «Как просто все для нее, и как это хорошо, когда все в жизни просто», — подумал Василий. Настя чем-то напомнила ему другую девушку, ту самую, что он мельком видел на полустанке где-то в Белоруссии. У той были такие же рыжеватые волосы и такой же чуточку сипловатый голос. Василий стал рассказывать какую-то историю. И хотя рассказ его не был особенно интересен и смешон, оба они долго смеялись. Потом его позвали в дом. Они договорились встретиться вечером на реке, около городского сада, и Настя ушла.

Василий бросил работу, через слуховое окошко влез на чердак, но домой не вернулся. Вместо этого он пошел на вокзал, посидел в буфете, закусил и выпил две кружки пива, посмотрел на проходящие поезда, потом побродил по городскому саду, побыл в деревянном павильоне, где местные любители сражались на бильярде, а вечером пришел в условленное место.

В первый же вечер он забыл, что думал сделать Настю чем-то вроде громоотвода. В конце-то концов пускай его осуждают за то, что он уделял слишком большое внимание Люсе. Дело совсем не в этом. Ему весело с Настей. Ему нравился ее голос, откровенность и веселость. Ему с ней хорошо. И если говорить правду, он ни перед кем и ни в чем не виноват и ничего никому не обещал.

Настя училась в Ленинграде в педагогическом институте и проводила на родине каникулы. Наверное, она была немного легкомысленной девушкой. Правда, она умела вовремя останавливать. В этом Василий убедился уже через несколько дней. Они слушали в городском саду музыку, а потом пошли по берегу реки. За поворотом реки огни города скрылись, лишь доносился его шум и в небе мерцало зарево.

Они сели на какое-то бревно и стали молча слушать песню, доносившуюся с противоположного берега. Там, в прибрежных зарослях, тоскующий женский голос рассказывал о предстоящем разрыве с любимым:

Мишка, Мишка, где твоя улыбка,

Полная задора и огня?

Самая нелепая ошибка —

То, что ты уходишь от меня.

Песня была, кажется, пошловатая, и, несмотря на это, она взволновала Василия. Где-то далеко полк, ставший родным и главным в жизни, товарищи и друзья. Где-то в призрачном лунном свете лежат бесчисленные пройденные дороги. Была и любовь, и жаркие слова, и ожидания, напрасные и ненапрасные. А такого еще не было. Девчонка, о которой он никогда и не вспоминал, вдруг вошла в душу.

Настя отвернулась, стала щелкать замочком сумки, потом спросила капризно:

— Ну, что ж вы молчите?

Василий нашел в темноте ее руку, отнял сумку, положил руку себе на колени и после этого притянул девушку к себе.

— А ведь я, кажется, влюблен в тебя, Настя…

— Ну? Как я рада… — отозвалась Настя, вырвавшись.

И Василий почувствовал, что она в самом деле рада его признанию и не считает нужным скрывать это.

— А ты любишь меня?

Настя поднялась, одернула платье и, секунду подумав, очень серьезно ответила:

— Не знаю еще… Кажется, нет.

А когда он тоже поднялся и сделал к ней шаг, строго предупредила:

— Не смей!.. И потом, знаешь, со мной вместе учится Витька Морозов. Он хочет, чтобы мы были всегда вместе. Он мне совсем не нравится, но мне жалко его, я боюсь, что он начнет пить. Я совсем не хочу, чтобы из-за меня спивался человек, понимаешь?

Василий решительно ничего не понял в этом объяснении, кроме того, что есть на свете какой-то Витька, у которого, кажется, больше шансов, чем у него.

С этого дня, оставаясь с ним наедине, Настя постоянно была настороже. Дружбу свою она предложила первая, не оглядываясь и не задумываясь, почти навязчиво. Любви, как оказалось, отдавать не хотела. Ни одного нежного слова. Ни одного взгляда, в котором хоть что-нибудь можно было прочесть, кроме дружеского расположения. И вышло так, что Василий пресек слухи о своей женитьбе на Люсе. Досужие городские кумушки хорошо знали, что с Люсей у него все покончено. Не знали они лишь того, что он, с их точки зрения, — завидный жених, стал, как о счастье, мечтать об улыбке и ласковом слове рыжеволосой, бойкой, похожей на мальчишку студентки, которая проводила в их городке свои каникулы.

На следующий день у Василия состоялось неприятное объяснение с Люсей. Они встретились около магазина и пошли рядом. Моросил дождь, однако оба они не обращали на него внимания.

— Я не думала, что ты так можешь поступать, — сказала Люся. — Хотела бы я знать, что ты нашел в этой девчонке… Странно как-то ты себя ведешь!

— Видишь ли, Люся, я, собственно, не давал тебе никаких оснований… — мягко начал Василий.

— И тебе не стыдно! — перебила его Люся.

Да, ему было стыдно и гадко, и он понимал, что весь этот разговор ни к чему, все равно он ни в чем не убедит Люсю. Он смотрел по сторонам и тоскливо слушал, не пытаясь больше возражать и стараясь найти повод, чтобы поскорее уйти.

А вечером Василий сидел у Насти, пил с ее отцом, толстым и добродушным доктором, какую-то удивительно вкусную наливку, рассказывал о себе — о том, как в сорок первом году в окружении он вместе с товарищами из сыромятных ремней готовил варево, как выходил из окружения и как в сорок пятом году воевал в катакомбах Берлина. Потом Настя показывала альбом с фотографиями друзей и подруг, откуда она предварительно вынула карточку Витьки Морозова, а Василий старался вырвать у нее эту карточку. После этого Настя села за старинную фисгармонию и очень хорошо сыграла несколько вещиц.

В начале двенадцатого старый доктор принялся раскладывать пасьянс, а они оделись и пошли прогуляться. На улице снова моросил дождь, и Василий сказал, что у него есть плащ. Настя засмеялась в ответ, ее зеленоватые глаза при этом странно блеснули.

— Не беспокойся, — сказала она, — я возьму зонтик.

Правда, зонтик она так и не раскрыла и позволила Василию накрыть себя плащом, а заодно и обнять за плечи.

На берегу реки было грязно и вязко, но они дошли до бревна, на котором сидели прежде.

— Ну кто же, Настя, я или Витька Морозов? — нерешительно спросил Василий.

— Кажется, ты, — так же нерешительно ответила Настя.

Было сыро и прохладно, она, наверное, озябла, и потому у нее дрожал голос.

— Тебе холодно, у тебя зубы стучат, — сказал Василий.

— Нет, нет, не холодно… а впрочем, я не знаю… понимаешь, ничего не знаю и не понимаю, — невпопад отозвалась Настя. — И это я только сейчас поняла, минут пять назад.

Василий прижал ее к себе и стал целовать, и она больше не вырывалась.

— Пускай спивается Витька Морозов! — очень громко сказал, почти крикнул Василий, чувствуя, как яростно бьется в висках кровь и как ликующая радость охватывает его.

— Ой, не говори так, — тихо отозвалась Настя, и спрятала голову на его груди, и стала покорной, и снова позволила себя целовать, и почти совсем не вырывалась.

Дождь становился все сильнее, вода в реке бурлила и клокотала, волны со стонущим шумом ударяли в берег. На середине реки виднелся красный огонек: это буксир тащил темную громаду — баржу. Женский голос на барже выкрикивал какое-то непонятное слово, мужской голос с буксира отвечал тоже что-то невнятное. Волны и ветер мешали пароходику, и он почти стоял на месте.

Василий и Настя встали и пошли к городу. Говорить не хотелось, да и не нужны были сейчас этим товарищам никакие слова. Они шли молча, прижавшись друг к другу.

…Но всему приходит конец. И когда не дорожат временем, оно не торопится. Но как только появляется желание продлить дни и часы, время начинает скакать галопом. Отпуск у Василия подходил к концу, надо было возвращаться в полк. Через два года Настя заканчивала институт. Два года надо было ждать. Два года переписываться, мечтать об очередных отпусках, надеяться и опасаться, верить и клятвенно заверять друг друга.

В эти последние дни у Василия состоялось еще одно объяснение, на этот раз неприятное. На рассвете, простившись с Настей, он вернулся домой — и удивился. Татьяна не спала. Она сидела с книжкой в руках и, когда Василий вошел, заговорила вздрагивающим от гнева голосом:

— Долго это будет продолжаться! Ты понимаешь, что ты делаешь? Я не хочу, чтобы ты позорил себя, и меня, и маму!..

— В чем дело? — холодно перебил сестру Василий.

И они долго говорили друг другу колкости. Их голоса разбудили Анну Алексеевну. Накинув на плечи старенькое пальто, она появилась на пороге комнаты и молча переводила испуганно-удивленные глаза с сына на дочь.

Утром следующего дня Татьяна уехала. С братом она не простилась.

А потом и Василий собрался. Его провожали мать и Настя. С чемоданом в руке он шагал по перрону позади двух женщин — старой и молодой. Мать дважды поцеловала его. Потом он сделал шаг к Насте, обнял ее за горячие плечи, заглянул в зеленоватые глаза, шепнул:

— А Витьке скажи: пускай пьет, стопками, литрами… — И засмеялся озорно, радостно.

Поезд тронулся. Опять железнодорожные пути, вагоны, вокзалы, суета, будки стрелочников, запах горелого угля и налетающие как шквал, встречные поезда.

3. ДОЧЬ

К тридцати двум годам Татьяна пришла к выводу, что личная жизнь ей не удалась. Слишком долго она прощала, чересчур многое сделала, чтобы сохранить свою первую, неудачливую и обреченную любовь. Больше она не хотела и, наверное, не смогла бы никого полюбить.

Все это началось еще в годы войны. Она училась тогда на третьем курсе медицинского института и одновременно работала в госпитале старшей сестрой отделения. Хоть и трудно было в те времена, но все же студенты изредка устраивали более чем скромные вечеринки. На одной из таких вечеринок она познакомилась с Владимиром Мурзиным. Это был рослый парень, ходивший в стоптанных, с загнутыми вверх носами валенцах и короткой шинели без хлястика. Застежек у шинели не было, около ворота была пришита одна-единственная, большая, красная, от дамского пальто, пуговица. Юноша этот приехал откуда-то из Сибири и теперь хотел устроиться на второй курс инженерно-экономического института, в котором учился до войны.

— Трудно мне. Ни родителей, ни родного человека, — говорил он Татьяне.

Мурзин тронул Татьяну своей неприспособленностью к жизни, тем, что он совсем один, и тем, что говорил он об этом не стесняясь. Кроме того, у него было приятное, слегка курносое лицо.

С вечеринки они вышли вместе, им было по дороге. Владимир жил у своей дальней родственницы — «препротивной старушонки и к тому же ханжи», как он выразился. У Татьяны был ночной пропуск. Владимир очень боялся оказаться на улице в неурочное время, поэтому они торопились. Доро́гой Татьяна сказала, что ей скоро надо в госпиталь на дежурство. Они дошли до переулка, где был дом, в котором остановился Владимир, и простились.

Дальше Татьяна пошла одна. На вечеринке она выпила две рюмки водки, и теперь ей приятно было подышать свежим морозным воздухом. Она шла и думала о работе, о предстоящих экзаменах, о том, что не вечно будет война, пройдет еще полгода или год — и жить станет легче.

Позади послышались шаги. Кто-то назвал ее по имени. Она оглянулась. За ней бежал ее новый знакомый, Владимир. Оказалось, что его родственница куда-то уехала, квартира заперта и ему некуда деться. Не разрешит ли она переночевать у нее? Татьяна задумалась. Она занимала комнату в жилом доме на территории госпиталя. Просьба парня привела ее в замешательство. Что подумают соседи? А кроме того, она же совсем не знает этого человека. Потом она вспомнила, что ей все равно придется провести ночь на дежурстве, да и у парня такой беспомощный вид, ее, разумеется, ни в чем не заподозрит. Мурзин явно волновался, видимо, неприятная встреча с патрулем пугала его.

— Я, право, не знаю… — начала было она.

— Очень прошу вас, — перебил ее Мурзин. — Помогите мне в трудный момент.

— Ну, пойдемте, — все еще колеблясь, сказала она.

У Татьяны совсем не было свободного времени, но в ее маленькой светлой комнате всегда был образцовый порядок. Она усадила гостя на диван, принесла кипятку. На Мурзине была железнодорожного образца, наглухо застегнутая, засаленная тужурка, белье под ней, наверное, тоже было грязное, и Татьяна поймала себя на мысли, что хорошо бы заставить его снять белье и укутаться одеялом. Она бы за ночь, во время дежурства, выстирала все, высушила и выгладила. Но ведь они были почти совсем незнакомы, и она оставила эту мысль.

Стали пить чай.

— Расскажите о себе, — попросила Татьяна.

И он стал рассказывать.

У него была трудная жизнь. Родители умерли, когда он был ребенком, воспитала его тетка, сестра отца. Они жили в Ярославле, тетка работала на почте, получала мало. Он окончил десятилетку, поступил в инженерно-экономический институт. Когда он был на втором курсе, началась война. От службы в армии был освобожден по болезни сердца, но, по его словам, около фронта довелось побывать. Об этом он говорил как-то неопределенно, и Татьяна не стала его расспрашивать.

Утром, когда она вернулась с дежурства, Мурзин уже поднялся с постели. Она заставила его съесть бутерброд с рыбными консервами, выпить стакан чаю, и он ушел.

Через три или четыре дня он как-то снова забрел к ней на огонек, как он сказал. Мурзин долго рассказывал ей о положении на фронтах, и Татьяна нашла, что он хорошо разбирается в событиях. Потом, когда он пришел в третий раз, она, побледнев от стыда и волнения, предложила отдать ей белье, она попросит нянечку из госпиталя выстирать все, что нужно. Мурзин очень смутился, закрыл руками лицо и просидел так минуты две-три. От ее предложения он отказался, но с тех пор они стали добрыми друзьями и попросту говорили о таких вещах, о которых в обычных условиях парни с девушками не разговаривают.

Потом он приходил еще, и еще, и, наконец, вышло так, что Владимир остался в ее маленькой чистой комнате, когда у нее не было дежурства.

Расписываться они не стали. Мурзин сказал, что глупо расписываться в такие времена, когда потоками льется кровь. В институте его почему-то не восстановили и предложили ждать до сентября будущего года. Он поступил кладовщиком на какой-то склад, где хранились одежда и обувь.

Первое время они жили очень дружно и хорошо. Потом он стал все чаще и чаще пропадать куда-то из дому. Исчезал он то на день, то на два, ссылаясь на дежурства по складу. Еще через некоторое время он завел себе два очень хороших костюма и целую кучу всяких других вещей.

Татьяне было жутковато: неужели он нечестно живет? Но она прогоняла эти мысли. В самом деле, какие же у нее основания так думать?

Решительно никаких!

И все-таки тревога не покидала ее. Владимир хотел заказать ей у знакомого портного пальто. Она спросила, откуда у него столько денег. Он ответил, что займет у товарищей. Она наотрез отказалась. Он еще что-то предлагал, но она не принимала подарков и ходила в старом, много раз штопанном пальто и красном застиранном свитере.

Приближался Новый год. Они решили его встретить дома, по-семейному. Но накануне Нового года к ним пришли какие-то люди, предъявили ордер и арестовали Владимира.

Ей бы бросить его, забыть, как советовал следователь, вызывавший ее несколько раз на допросы. Она не сделала этого и стала носить ему в тюрьму передачи, выкраивая из своего пайка продукты, отказывая себе во всем. Тяжко было в годы, когда люди напрягали все силы для борьбы, околачиваться в тюремных приемных. Тяжко и стыдно. Однако она пошла на это, хотя не была соучастницей и ничего не брала из ворованного. Пошла ради своей любви.

Через пять месяцев Владимира освободили за недоказанностью обвинения. Тюрьма не исправила его. И ее семейная жизнь превратилась в ад. Он снова стал работать по снабжению, снова у него было много денег, больше, чем он мог заработать, и снова он начал исчезать то на два, то на три дня. Завел дружбу с какими-то прощелыгами. Приходил домой пьяный. И Татьяне опротивела эта жизнь, она уже хотела, чтобы он ушел. Потом он получил комнату, и больше они не встречались.

Так прошло несколько месяцев. И вдруг как-то Владимир позвонил. Он сказал ей, что женился.

Все было кончено. Жалеть было не о чем: в ее сердце не осталось ни капли нежности и любви.

И с тех пор она никого не любила и ни одному мужчине не верила. Она ушла в работу, в подготовку диссертации. В последние дни ее потянуло на родину. Она написала брату и договорилась вместе с ним провести отпуск у матери, в старом родном доме. Дома и стены должны были помочь ей забыть все.

Брат приехал точно в срок, а через день они выехали в родной городок.

Здесь она встретилась со школьной подругой Люсей Казиной. Люся работала заведующей учебной частью в одной из средних школ города. Татьяна считала ее очень красивой девушкой и даже втайне немного завидовала ей. Еще в школе она призналась себе, что ей хотелось бы иметь такую же матовую кожу, такие же пышные, слегка вьющиеся, темно-каштановые волосы.

Татьяна знала, что Люся и Василий во время войны переписывались, и считала, что они давно уже влюблены друг в друга, только почему-то не решаются объясниться, из года в год откладывают свое счастье. Все это, разумеется, было нелепо, но Татьяна хорошо знала, что и не такие нелепости бывают в жизни.

Может быть, она и не вмешалась бы в их отношения и не попыталась бы помочь брату и подруге, если бы Люся сама первая откровенно с ней не заговорила.

Люся пришла как-то к ним в дом и, пока брат что-то делал на чердаке, принялась рассказывать о себе и своих ожиданиях, о том, что только с Василием она может быть счастлива и никто и никогда ей так не нравился, как он. Люся говорила обо всем этом с грустью в голосе. Видимо, она далеко не была уверена в том, что сможет понравиться Василию. А Татьяна смотрела в темно-карие, строгие глаза школьной подруги, на ее чудесные волосы, на красивые губы и мелкие, казавшиеся прозрачными зубки и думала о том, что такую милую, с такими хорошими манерами и с таким вкусом одетую девушку нельзя не полюбить и что виной всему глупая Васькина застенчивость.

— Люся, милая, я, конечно, ничего не могу тебе сказать с полной достоверностью… Мы несколько раз говорили о тебе, и я чувствовала, что ты ему не безразлична. Ты знаешь, озорные парни часто бывают застенчивыми…

Так разговаривали они, сидя рядышком на диване и прислушиваясь к стуку на чердаке.

Потом Люся положила голову ей на плечо и расплакалась, а Татьяна подумала о себе и тоже заплакала. Когда Василий вошел в комнату, они обе отворачивались от него, чтобы он не увидел их заплаканных глаз и ни о чем не догадался.

С этого дня Татьяна старалась почаще оставлять их вдвоем, в разговорах постоянно хвалила Люсю, встречала ее подчеркнуто ласково, как родную, часто просила ее вымыть посуду или принести из кухни самовар, подчеркивая этим, что она в этом доме признана своей.

Все шло отлично, и Татьяна как-то доверительно сказала матери, что, может быть, к концу отпуска доведется справить свадьбу. Анна Алексеевна глянула в окно, не слышит ли их разговор сын, и, раздумчиво передернув плечами, неопределенно отозвалась:

— Посмотрим, посмотрим, доченька, не будем опережать событий.

Неожиданно все пошло к черту. Василий попросту, не считаясь ни с приличиями, ни с тем, что Люся была не девчонка, а уважаемый в городе человек, перестал обращать на нее внимание, забросил ремонт дома и целые дни стал проводить с Настей — рыжеволосой, грубоватой девчонкой. Словом, повел себя в точности так, как молодой бычок, сорвавшийся с привязи.

День или два Татьяна выжидала, не образумится ли брат. Нет, этого не случилось.

Она встретилась с Люсей, поговорила с ней. Та тяжело переживала удар, видимо, не могла прийти в себя, замкнулась и решила молча, одиноко вынести боль. Как хорошо все это было знакомо самой Татьяне и как ей жалко стало подругу!..

И тогда она решилась не считаться ни с чем, бить в набат. В одну из ночей она дожидалась Василия, чтобы начистоту объясниться с ним, даже, может быть, рассказать о себе, о том, как один негодяй разбил ее жизнь.

Василий появился на рассвете. В комнату он вошел с каким-то нелепо-праздничным, ликующим лицом. Увидя это выражение, Татьяна вздрогнула от злости.

— Долго это будет продолжаться! Ты понимаешь, что ты делаешь? Я не хочу, чтобы ты позорил себя, и меня, и маму!.. — начала она.

Если бы Василий попытался что-нибудь объяснить, оправдаться, если бы он просто сказал, что полюбил Настю и ничего не может с собой поделать, она бы, наверное, попыталась понять его и если не оправдать, то хоть примириться с его глупыми поступками и решениями. Но брат стал говорить ей колкости. Он попросту не впустил ее в свой мир и всем своим видом показал, что не только не считает себя ни в чем виноватым, а даже и не видит повода для разговора. Это уже было слишком. Она разозлилась и на мать за то, что она явно не хотела вмешиваться, вразумить своего сынка.

Татьяна легла в кровать, но заснуть не могла. Лежала и думала, что, видно, много таких людей, как Мурзин и ее брат, тупых и жестоких, мимоходом, даже не задумываясь ни о чем, они разбивают чужую жизнь.

Осунувшаяся после бессонной ночи, она поднялась с кровати, умылась. Завтракать не стала. Вместо этого собрала чемодан, поцеловала мать, обещав скоро снова приехать, и пошла на вокзал, не простившись с братом. По дороге она встретила Настю. Настя стояла около газетного киоска и грызла мороженое, рассеянно поглядывая по сторонам. Татьяна, словно видела впервые, окинула ее внимательным взглядом и вынуждена была признать, что у нее очень стройная фигура и мальчишеское, дерзкое, но все же довольно привлекательное лицо. Впрочем, все это ничуть не оправдывало ее. С каким бы наслаждением она подошла к ней вплотную и влепила ей пощечину! Конечно, она не сделала этого, а просто окинула ее с ног до головы презрительным, ненавидящим взглядом и, не кивнув головой, заспешила вперед. Пройдя сто или двести шагов, она оглянулась. Настя смотрела ей вслед и тотчас же показала ей язык. Дерзость эта не разозлила Татьяну, напротив, ей было приятно, что девчонка поняла истинный смысл ее взгляда.

На Вокзальной площади она глянула на часы. Поезд отходил через восемнадцать минут. Надо было торопиться. И она заспешила в билетную кассу.

* * *

Счастье не приносят, не дарят, не дают — его завоевывают. Завоевывают по-разному.

Возвратясь к себе, Татьяна поняла, что может еще завоевать свое счастье. Оно было в ее труде. Только в труде. В самом деле, разве у нее не интересная работа? Плохие товарищи? И о завтрашнем дне, когда она войдет в свою лабораторию, думалось радостно и бодро.

Утром, когда она ставила чайник, умывалась, запирала дверь и шла по улице, чувство полноты жизни не покидало ее.

В вестибюле ее встретили веселыми возгласами. Подруги обнимали ее, целовали в щеки, тормошили, разглядывая, поправилась ли, пополнела ли. Сослуживцы приветливо улыбались, пожимали руку, спрашивали, как отдохнула, шутили. Здесь все были свои. И она была нужна всем этим людям, потому что делала одно с ними дело. Нужное, полезное, благородное…

Никогда ей так не работалось, как в первый день после возвращения из отпуска. Сквозь звякание пробирок, стук шагов, голоса, хлопание дверей она словно бы слышала музыку, медлительную и очень гармоничную.

В середине дня она спустилась в столовую, пообедала, потом вернулась к себе, подошла к окну, посмотрела на прохожих — на старушку с продовольственной сумкой, на молодую мать, катившую перед собой коляску, — и почувствовала, что усталость удивительно быстро проходит и ее снова тянет к высокому лабораторному столу.

А через несколько дней, возвращаясь с работы, она увидела, что в полутемном коридоре, напротив ее двери, кто-то стоит, прислонившись к стене. Это был Василий.

Она сказала равнодушно:

— Здравствуй.

Он посмотрел на нее испытующе.

— Здравствуй, сестра.

И подчеркнул слово «сестра». Она поняла: оба они недовольны друг другом, в ссоре, злятся, но они брат и сестра, они родные.

— Как мать?

— Проводила спокойно, не плакала.

— Ну, входи.

Вошел, поставил в углу чемодан, сел на диван, вынул папиросу.

— Можно?

— Кури.

Татьяна раскрыла окно, пошла ставить чайник.

Два сизых, с белыми пятнышками на спинках голубя, тяжело хлопая крыльями, взлетели на подоконник, принялись клевать рассыпанные на подоконнике хлебные крошки, потом поочередно напились из стоявшего тут же блюдечка с водой и стали прохаживаться, огибая горшки с цветами, заглядывая в комнату.

Василий притаился, боясь спугнуть голубей.

— Приучила? — тихо спросил он сестру, накрывавшую на стол.

Татьяна улыбнулась.

— Ты в детстве этим увлекался, а я под старость… Хорошо живут, трогательно…

— Не понимаю, Таня… в чем я провинился перед тобой?

— Передо мной ни в чем.

— А перед человечеством? — ухмыльнувшись, спросил Василий.

И снова, как тогда, ночью, когда она ждала его с книгой в руке, Василий увидел, что сестра плотно сжала зубы и прищурила глаза. Плохой признак. Надвигается грозовая туча.

Он отвернулся. Не надо злить сестру. Захочет ли она теперь выслушать его и захочет ли понять?

Делая вид, что ничего не произошло, он заговорил тихо и проникновенно, безотрывно глядя за окно, где трепетали под набежавшим ветерком посаженные вдоль кирпичного забора запыленные кустики акации.

— Ты понимаешь, наверное, Люся очень хороший человек… Но это совсем не то… Люся и другие, кого я знал, это спокойная и очень обычная жизнь… А Настя — это интересная, наполненная до краев жизнь… Я теперь мечтаю о том, как мы будем вместе. И каждый день у нас будет новый, совсем не такой, как вчерашний… И потом Настин голос, глаза, движения — хорошее ли это, плохое, но это для меня… Мы с ней шли по берегу, потом она побежала, а я смотрел вслед… Понимаешь, на туфельках у нее были стоптанные каблуки… Так себе, дешевенькие замшевые туфли — и стоптанные каблуки… И мне захотелось вернуться домой, сразу же вырезать кусочки кожи и сделать набойки самому, не позволить ей отдавать сапожнику… И тогда я понял, что это раз в жизни, это любовь…

Татьяна взволнованно посмотрела на брата. Никогда он не был таким. Села рядом с ним на диване, сжала его щеки ладонями, спросила:

— Это правда?

— Правда.

— Навсегда?

— Навсегда.

Она встала, подошла туда, куда смотрел брат, — к окну, платком вытерла глаза.

— Ну что ж делать!.. Верю тебе… Придется считать ее сестрой, верить ей… А каждое лето мы будем приезжать домой и все рассказывать… Я рада, что поверила… И за тебя рада, и за нее… и за себя…

Василий встал, подошел к сестре. Татьяна прижалась щекой к его щеке, и они затуманенными глазами смотрели в окно и видели за расщепленной молнией старой рябиной в зарослях бузины приземистый домик с крыльцом, украшенным затейливой деревянной резьбой.

ДВОРНИК И ПРОФЕССОР

Был он коренаст и приземист, с длинными руками и седыми лохматыми бровями, весь жилист и узловат. В будние дни весной и осенью носил серый ватник, в летний зной — черную с форменными металлическими пуговицами рубаху, в зимнюю стужу — пропахший табаком полушубок, а по праздникам облачался в длиннополый пиджак, сиреневую сорочку и синий, с зелеными мухами галстук.

Обязанности свои Константин Савельевич Филянов выполнял не по возрасту легко, без всяких видимых усилий. Еще до первых трамвайных грохотов он мел двор, скалывал лед или посыпал песком тротуар. Милицейское начальство ставило дворника Филянова в пример нерадивым. Участковый инспектор Шарипов, проходя переулком, всегда останавливался поговорить с дядей Костей — так именовали его знакомые, а вновь принятых на работу приводил во двор, где работал Филянов и где всегда был образцовый порядок.

— Вникай, — наставлял при этом Шарипов новичка. — Что в жизни самое важное? Самое важное в жизни порядок. О каком порядке идет разговор? Разговор идет о социалистическом порядке. Кто следит за порядком? За порядком следят органы милиции. Кто есть дворник? Первый помощник милицейских органов. Ты в белом фартуке стал у ворот, на фартуке бляха с номерком. Тебя видят прохожие. О чем думают прохожие? Прохожие думают, что и при отсутствии на месте работников милиции есть кому блюсти порядок на улице — вот о чем думают прохожие! И спокойно, без крика и паники, идут по своим делам…

После этого лейтенант милиции подводил новичка к дяде Косте вплотную.

— А насчет пользования метлой — поучись у дворника Филянова.

Жил дядя Костя в подвале старого шестиэтажного дома. Длинный коридор приводил к обитой коричневой клеенкой двери. За дверью были две небольшие, со сводчатыми потолками комнаты. Здесь и обитал дворник. В коридор выходило еще несколько комнат, но жильцы в них часто менялись. Занимались эти комнаты временно, до подыскания лучшего помещения.

Мебель в квартире дворника была тяжеловесная, рассчитанная на несколько поколений. В первой комнате стояла большая дубовая кровать, еще стол, еще стулья, еще три картины в потемневших багетовых рамах: «Грачи прилетели», «Осенний листопад», «Весна».

Половину другой комнаты занимала плита, сложенная дядей Костей собственноручно и по собственному плану. Замыслена и сделана она была в военное время как дополнение к паровому отоплению и вывод имела через забитое досками окно в маленький глухой дворик, расположенный за домом. Топил ее дядя Костя в большие морозы, а случалось, и просто так, без особой нужды, чтобы посидеть у живого огонька вместе с барбосом Филькой.

По мнению лейтенанта милиции Шарипова, дядя Костя — самый примерный дворник его участка — был достоин лучшего помещения. Как-то вместе с работником жилотдела Жигулевым он придирчиво осмотрел подвал, потрогал на предмет сырости стены, неодобрительно поморщился и предложил дворнику подать заявление о приискании более благоустроенного помещения. Жигулев, слегка курносый, румяный парень, очень сердечно подтвердил, что поддержит просьбу.

Дядя Костя хорошо разбирался в людях. Он понял, что паренек этот серьезный, основательный. Ему следовало верить. Заботой органов милиции и жилотдела дядя Костя был тронут, однако заявление не подал.

— Я с кем к тебе приходил? С инспектором жилотдела Жигулевым. Зачем приходил? Чтобы ходатайствовать о предоставлении жилплощади, — напоминал при встречах Шарипов. — Что я тебе предложил сделать? Я тебе предложил подать заявление…

Разговор Шарипова и особое внимание дяде Косте нравились, но тем не менее он уклончиво отвечал:

— Жить-то мне осталось не так уж много, да и мебель для перевозу неудобная.

И по-прежнему занимался своими делами: мел тротуары, скалывал лед, разносил по квартирам платежные квитанции, следил, чтобы малыши не выходили за ворота, зимними вечерами слушал радио, читал газету, топил плиту, сидел, задумавшись, у огонька, шершавой рукой поглаживая псишку Фильку, или шел к знакомым.

Он был нужен всем в доме. За самое скромное вознаграждение, от которого, впрочем, почти всегда для приличия отказывался, а еще чаще бескорыстно, он принимал на себя всякого рода хозяйственные заботы. Редкий день кто-нибудь из жильцов не просил его замазать окна, или подремонтировать ошейник для собаки, или отнести в чистку костюм, или прибить дверной почтовый ящик, или починить водопроводный кран.

Старик все знал, все умел, необходимый для дела припас всегда у него был приготовлен.

Но все же свободного времени у старика оставалось предостаточно, да и одинокая жизнь располагала к раздумью. В долгие зимние вечера и в бессонные ночи припоминалось многое: встречи и разлуки, радости и печали. Светлое долго помнилось, но и от горестного нельзя было отмахнуться. Правда, через десятилетия с трудом верилось, что он, Константин Савельевич Филянов, а не кто-то другой, застал начало столетия в бедной приокской деревушке. Трудно верилось не потому, что казалось далеким, — напротив, чудилось, что совсем недавно был он первым на деревне гармонистом, хаживал за разболтанным плужком, безотрывно глядя в иссиня-черную дымящуюся борозду, и покрикивал на мосластую сивую лошаденку.

Путь от пролетки до самолета и от сохи до комбайна постигал он только разумом, сердцем не мог, не умел. И казалось ему: были люди одними, потом стали совсем другими. И не может понять человек прежнего даже в себе, потому что все вокруг стало иным.

И еще. Удивительно быстро промелькнуло прежнее, будто в кино: военная служба… смотры, полковая музыка, от которой восторгом загоралось сердце, — и солдат-татарин, не выдержавший зуботычин фельдфебеля, повесившийся в уборной на трынчике. Война, проволочные заграждения в три кола, в четыре кола… Погоды на фронте всегда плохие для солдат — либо холод и дождь, либо жара и жажда… Вспоминался и командир взвода прапорщик Сербиченко, маленький, с закругленным носом и честными озлобленными глазами, его отсырелый голос: «Превратим эту войну в освободительную!» Только служить под его началом пришлось недолго: прапорщика увезли и, по слухам, расстреляли… Революция, бурное незабываемое время! Пришла свобода, и вместе с ней в жизнь демобилизованного после тяжкой болезни солдата — любовь… Статная, смешливая и ревнивая Глаша, улыбаясь, показывала крупные ровные зубы и ярко-красные десны, по праздникам она надевала белую шелковую, вышитую синими крестами кофточку, ходила слегка покачивая бедрами, будто дразнилась. Ночи с ней были коротки. И со старческим бесстрастием вспоминал дворник жаркие те ночки, жадные губы жены, ее полные теплые руки. Молодая, не дожив и до первого седого волоса, в той же белой кофточке, ушла Глаша в могилу. Но осталось двое сынов. Трудно их было растить одному — чужой женщине боялся доверить ребят дядя Костя. И вырастил. Потом один — Семен — погиб на войне, другой — Василий, удачно отвоевав, жил в Архангельске и служил на рыболовецком судне. В письмах Василий часто звал отца к себе, но дядя Костя неизменно наотрез отказывался.

Потребность в любви и привязанности после того, как умерла жена и выросли сыновья, перенес дядя Костя на многочисленных племянников и племянниц. Еще с давних лет, когда была жива жена, присылала их деревня — мальчиков в яловичных сапогах, озирающихся на шумный город, девочек, повязанных потерявшими цвет и возраст бабушкиными полушалками. И дядя Костя всех этих мальчиков и девочек, наравне со своими ребятами, кормил, одевал, обувал, отдавал в учение и сообщал им первоначальный житейский опыт, а сам с удовольствием приглядывался, как развивался в подростке задор, как быстро и прочно осваивался он в новом положении. Через три-четыре года питомец благодарил старика за хлеб-соль, за ласковое слово и уходил из подвала в широкую самостоятельную жизнь. Неназойливые, всегда краткие нравоучения и скромные хлеба дяди Кости были подобны дрожжам, на которых всходит добротное тесто: воспитанники его преуспевали. Один из них был литейщик-стахановец, о котором несколько раз писали в газетах, другой заслужил на войне немалый чин, а потом стал доцентом, третья заканчивала медицинский институт.

Иногда по праздникам, когда племянники приходили навестить старика, дядя Костя, усевшись в красном углу за бутылкой водки, выслушивал житейский отчет каждого, и морщинистое, покрасневшее лицо его принимало выражение горделивого одобрения.

Не все из пережитого было осмысленно и до конца понято старым человеком. Может, потому и хотелось ему — с каждым годом все сильнее — снова пройтись по короткой жизненной стежке, оглядываясь по сторонам, вникая в смысл событий.

* * *

Николай Сергеевич заболел, и его увезли в клинику. Через месяц или полтора он вернулся домой. Когда дядя Костя зашел узнать, не нужно ли чего, оказалось, что нет, ничего не нужно и что профессор собирается на целебные заграничные воды. Вечером он уехал и снова отсутствовал месяца полтора.

Как-то ранним утром дядя Костя увидел у ворот автомобиль. Николай Сергеевич тяжело вылезал из него. Взглянув в его лицо, обрамленное вконец поседевшей бородкой, заметив нездоровые круги под глазами и выступившие на лбу голубоватые жилки, дядя Костя понял, что прославленные заграничные воды не пошли ему впрок. Дворник принял из рук профессора чемодан, и они, останавливаясь на лестничных площадках, чтобы Николай Сергеевич мог отдышаться, поднялись на четвертый этаж.

В своем кабинете профессор грузно опустился на диван. Пока тетя Даша, домашняя работница, готовила завтрак, дядя Костя присел на стул потолковать.

Так же вот, на краешке стула, он сиживал частенько. Почти однолетки, дворник и профессор, они любили поговорить. Разговоры их были по-стариковски витиеваты: нужным словам предшествовали словесные завитушки, за пусторечьем пряталась оглядка, взаимное прощупывание мнений, осторожность в суждениях.

— Барбос-то как? Процветает?

— Существует, — бодро отвечал дворник, — барбос что, хлебца ему дашь али костку — он и грызет. Человеку много труднее.

— В чем же главные трудности?

— В мыслях трудности. Уж очень она, жизнь-то, галопом скачет. Да и нет у нашего стариковского поколения тихой, задумчивой старости — суматошно. Про бомбу эту тоже разговоры… Страшно-то не страшно, а обидно. Коли б мы неправильно жили, тогда страши. А за правильную жизнь страшить — это одна, можно сказать, подлость выходит… А еще есть у меня мыслишка — в колхоз перебраться, чтобы помедленнее пожить. Косить я еще могу, за лошадьми там приглядеть… А по прошествии времени на завалинке бы сидел, течением жизни интересовался или рыбу удочкой ловил. Лапти тоже могу плесть…

— О лаптях деревня забыла давно.

— А я б напомнил. Для домашнего обиходу вещь стоящая. Пальцы — в свободе, пятка не преет. На свадьбу в лаптях не пойдешь — это без спору… А обидного для деревни тут нет ничего.

— Не поедете вы в деревню. Мы с вами теперь на подъем тяжелы, неизвестности опасаемся. Мыслей-то новых много?

— Без мыслей нельзя, — строго ответил дядя Костя и хриплым, монотонным голосом изложил свои соображения о происшествиях в доме, поведении жильцов, о том, что подмечал он, наблюдая за сравнительно небольшим числом людей.

Тятя Даша внесла в кабинет тарелку с рисовой кашей, густо посыпанной сахаром, и кофе с ванильными сухарями. Дядя Костя простился и ушел. Николай Сергеевич съел кашу, выпил кофе и, закутав ноги, прилег на диване. Взгляд его заскользил по книжным полкам, картинам, потом остановился на письменном столе. Рядом с большим, черного мрамора, чернильным прибором стояло множество пустых пузырьков из-под лекарств — Дарья почему-то не выносила их. И вдруг профессор подумал, что, может быть, очень скоро всего этого не будет. После бесконечных осмотров, исследований и консилиумов, когда врачи или сурово молчали, или говорили слишком много утешительных и ничего не значащих слов, профессор рассудил, что недуг излечить очень трудно. Видимо, он стар: у него изношено сердце, сужены сосуды, плохо работает печень.

Финал застигал врасплох. Задуманная еще двенадцать или тринадцать лет назад и в последние годы ставшая необходимой для него книга не была написана — слишком часто приходилось откладывать ее в сторону.

Имя Николая Сергеевича, видного историка, было знакомо многим. Газеты и журналы часто печатали его статьи на исторические темы. Читателям нравилась их свежесть, многозначительная простота, живость. Но читатели, разумеется, не могли знать, что автор этих работ, старый историк, подводит итоги жизненному пути.

Николай Сергеевич понимал: ученики прочтут его рукописи, может быть, даже допишут недописанное, взгляд их скользнет по страничкам записных книжек, пометкам на книгах. Они будут продолжать науку. Дело было не в этом. Жизнь давно уже заинтересовала его важным материалом. Многие события прошли мимо Николая Сергеевича, многие люди, которых уже нет на свете, доверили ему самое сокровенное… События, о которых он должен рассказать, будут волновать поколения… Успехи и подвиги, которые удивляли и друзей и врагов… Ошибки прошлого… Надежды — и их осуществления… Множество людей прошло перед ним: одни свершили задуманное, другие могли бы свершить и не свершили… Все это надо осмыслить, и это невероятно трудно, гораздо труднее, чем по письменным источникам восстанавливать старое. Но Николаю Сергеевичу казалось, что он, один из немногих, владеет ключом к раскрытию всего самого главного. Главное же заключалось в том, что это будет книга не только о прошлом и настоящем, а и о будущем. И этот реквием даст ему возможность умереть спокойно, с сознанием выполненного долга.

С такими мыслями Николай Сергеевич задремал. Сон его был тревожен, сновидения переплетались с отчетливыми мыслями. Многолетняя напряженная умственная деятельность давно лишила его полного забвения.

Лежит старый человек на диване и не то припоминает, не то во снах видит давно прошедшие студенческие годы… Он репетитор в доме богатого купца Мыльникова, помогает учиться его сыну, четырнадцатилетнему, опухшему от сна и еды балбесу. Словно из старого семейного альбома смотрят на него выцветший глава семейства с окладистой рыжеватой бородой, с пронырливыми глазами и купчиха — «сама», — женщина рыхлая, глупая… И здесь же Верочка, несмотря на родственные связи, как и он, чужая в этом доме, курсистка, девушка в белом платье. «Многим однажды в жизни дано встретить девушку в белом, — размышляет профессор. — Данте и Петрарка не исключение, они лишь трогательно описали присущее людям». Вот, взявшись за руки, студент и курсистка идут просекой, лес дышит на них теплом, запахом прели, ноги топчут цветы и сочную траву. Внезапно девушка остановилась, приложила палец к губам: на просеку совсем невдалеке от них выбежали два лисенка; рыжие, пушистые, подняв острые уши, они с пугливым любопытством рассматривали людей. И почему-то именно после этой лесной встречи пропало все, что мешало обоим почувствовать себя вольно, широко, свободно. Потом были годы революционной работы и ссылки. В глухой деревушке, на берегу величественной реки, ранней весной от скоротечной чахотки умерла Верочка.

В введении к будущей книге Николай Сергеевич хотел рассказать о мечтах и надеждах давно ушедших людей, повторить предсмертные слова Верочки и (старому человеку простят некоторую сентиментальность) ее памяти посвятить книгу.

Однако до того, как продолжить работу над книгой, надо было еще завершить множество неотложных дел — прочитать груду рукописей и диссертаций, закончить две главы для нового учебника и статью для энциклопедии, ответить на несколько важных писем.

И Николай Сергеевич оберегал себя: почти не выходил на улицу, не позволял себе ничего, что могло бы ухудшить его состояние, даже старался не делать лишних движений, уклонялся от встреч с посетителями.

Единственным человеком, которого почти всегда приятно было видеть Николаю Сергеевичу, был дядя Костя. Почему? Он не задумывался над этим, а если бы и задумался — вряд ли смог ответить. Может быть, было у них что-то общее в судьбе, несмотря на всю разницу в их положении. Может быть, просто так, необъяснимо тянуло его к этому старику. Было приятно его видеть и беседовать с ним. Разве мы всегда можем объяснить, что нам нравится в людях и что не нравится?!

Странное дело: раньше старики виделись раз или два в месяц, теперь же дворник почти ежедневно поднимался в профессорскую квартиру, словно чувствуя, что он нужен старому ученому и что не следует подавлять свое собственное желание увидеться с ним.

Дядя Костя поднимался на четвертый этаж, и кнопку звонка не нажимал, а стучал в дверь согнутым указательным пальцем, подчеркивая этим, что посетитель — свой человек.

Дверь открывала тетя Даша.

— Зачем пожаловал? — ворчливо, но с внутренней теплотой в голосе спрашивала она.

— Кран проверить, — докладывал дядя Костя и, не задерживаясь, проходил в кухню.

Тетя Даша шла следом. А через несколько минут в кухне появлялся Николай Сергеевич.

Дядя Костя осматривал газовую плиту, менял кожу в водопроводном кране или подмазывал окно. Дело для него всегда находила тетя Даша.

После того как работа была выполнена, следовало угощение. Тетя Даша ставила на белый эмалированный кухонный стол тарелку с жареной рыбой или еще с чем-нибудь.

И тут Николай Сергеевич уходил из кухни. Возвращался он очень быстро, осторожно держа что-то завернутое в салфетку. Тетя Даша и дядя Костя делали вид, что не замечают приготовлений профессора, и с интересом ждали, в какой форме последует приглашение. А на этот счет профессор, несмотря на тяжелый недуг, был изобретателен.

— Ну, а с крышей как? Примет все-таки домоуправление меры?

— По какому, то есть, поводу меры? — искренне удивлялся дядя Костя.

— Протекает же! — восклицал Николай Сергеевич. — Мы уж не знаем, что и подставлять, — вот сколько накапало.

Он поднимал салфетку, и на кухонном столе оказывался стакан, наполненный водкой.

Тетя Даша смеялась неожиданным для ее возраста молодым и звонким голосом. Дядя Костя выпивал, домовито крякал и заводил неторопливую беседу.

Но вскоре пришел день, когда старый профессор, проснувшись среди ночи, почувствовал себя совсем разбитым. Было трудно дышать, болела голова, и какая-то красноватая мгла то надвигалась на него, то отодвигалась, болезненным звоном отдаваясь где-то глубоко в голове. Николай Сергеевич позвал Дарью и велел вызвать врача.

Вечером профессора увезли в клинику.

Спуститься по лестнице ему помогали санитары. Тяжело передвигая ноги, Николай Сергеевич вспоминал свои сегодняшние сны, перемешанные с явью. «Неужели не успел?» — думал ученый. В это «не успел» входила и ненаписанная книга, и ряд работ на актуальные темы, и мечта поехать в тот самый подмосковный лесок, где бродили когда-то студент и курсистка, где встретились им два рыжих смешных лисенка.

На дворе стояли зябкие осенние сумерки. Профессор замешкался: ему не хотелось ступать на подножку санитарного автомобиля. Человек в белом фартуке поверх толстомехового полушубка раскрыл дверцу, тревожно-внимательно вглядываясь в лицо профессора. Николай Сергеевич узнал дворника и улыбнулся ему.

Санитары уложили профессора на холодную и липкую клеенку носилок. Николай Сергеевич вытянулся, на минуту призакрыл глаза и стал думать о человеке, помогавшем ему войти в автомобиль. С ним он прожил двадцать пять лет в одном доме. Он был свидетелем его успехов в науке. И как ни трудно было профессору, но он все же приподнялся, выглянул в оконце и еще раз кивнул дяде Косте.

* * *

В палате, отведенной Николаю Сергеевичу, собралось несколько человек. Был здесь его старый университетский товарищ, две аспирантки, молодой доцент, трое студентов, посланные товарищами к профессору.

Больному было плохо. Поэтому когда одна из аспиранток заговорила о новом курсе лекций, которые должен был прочесть Николай Сергеевич, все почувствовали неловкость и постарались не встречаться друг с другом глазами. Сама аспирантка — высокая, с крикливым голосом и блестящими черными волосами девушка, — поймав на себе укоризненный взгляд сверстника профессора, стушевалась.

Николай Сергеевич лежал на боку, подложив под щеку ладонь. Он спокойно, односложно отвечал на вопросы, изредка вставляя одно или два незначительных слова, и чувствовалось, что и на это посещение и на разговор он смотрит как на тягостный обряд, не имеющий настоящего смысла. То и дело старый профессор взглядывал в окно, за которым суетились первые мелкие снежинки, и тогда лицо его становилось строгим и отчужденным, словно эта суета снежинок была исполнена какой-то особой важности и значения.

В палату вошла сестра и, низко склонившись к больному, громким шепотом проговорила:

— К вам какой-то Филянов.

Имя это, видимо, ничего не сказало профессору, он призакрыл глаза и сказал, что пускай войдет и Филянов.

Дядя Костя в белом коротком халате вошел в палату, обошел столик, заставленный лекарствами, и, смущенный многолюдством, остановился посреди комнаты.

— Вот пришел проведать… и справиться… как же это? — невнятно доложил дядя Костя.

Николай Сергеевич слабо улыбнулся на смущение дяди Кости и подмигнул ему обоими глазами. Потом, запинаясь, заговорил не о чем-нибудь отдельном, а обо всем сразу — отрывочно и сбивчиво. Свою мечту о книге и еще что-то очень важное пытался он выразить в этих словах. И с первых же его слов, по тому особому возбуждению, которое охватило больного, всем стало ясно, что сейчас не было для Николая Сергеевича человека более близкого, чем этот посетитель в коротком халате и разношенных тупоносых сапогах. И еще все почувствовали, что болезнь не сломила старого профессора, что у него еще есть силы.

Профессор говорил довольно долго, и сестра, вошедшая в палату напомнить посетителям, что пора уходить, не посмела прервать его. Потом Николай Сергеевич откинул голову на подушку и проговорил многозначительно и обещающе:

— Мы еще поговорим об этом…

Дядя Костя направился домой. Шел он по кромке мостовой и в такт мыслям жестикулировал рукой.

Сбивчивые слова старого человека, его не совсем понятные дворнику мечты, смутная догадка, что их жизнь, несмотря на внешнее резкое различие, во многом очень схожа, — все это взволновало дядю Костю до глубины души.

Профессор справится с болезнью, победит ее, вернется домой, и они обсудят, по-стариковски обстоятельно, все самое главное, и он, дядя Костя, постигнет то, что раскрывается человеку в конце жизни, — так думал дядя Костя.

Но надо было торопиться. Очень торопиться. Это тоже дядя Костя понял из слов профессора.

Жестикулируя, он шел все быстрее. Его ждали неотложные дела, и он боялся, очень боялся опоздать, не успеть сделать всего, что ему суждено сделать.

ЖЕЛЕЗНАЯ БОЧКА

Резервуар для душа можно сделать из металлической бочки: сверху подвести от артезианской скважины трубу, снизу просверлить отверстие и впаять сетку. Установить небольшой мотор — он будет качать воду в резервуар. Проще простого.

Конечно, если бы достать самолетный бак для горючего, было бы не в пример лучше. Бак плоский, удобный, прочный, тонкие стенки хорошо и быстро прогреваются. На самых богатых дачах используются для душа старые самолетные баки. У отставного полковника Серегина — самолетный бак, у профессора Сереброва — самолетный бак, над забором дачки завмага Чупурова тоже виднеется самолетный бак. Алюминиевый, ребристый, с затейливыми насечками. Интересно, где этот пройдоха завмаг раздобыл его. Еще в прошлом году у него была обыкновенная железная бочка.

Степан Векшин, опираясь на лопату, стоял на своем участке среди грядок клубники и раздумывал, где бы достать самолетный бак. Хотя бы какой-нибудь старый, завалящий, продырявленный — можно подремонтировать.

Собственно, ему пора уже идти на станцию. Ольга просила приехать пораньше. Он еще час назад надел праздничный костюм, а потом вспомнил, что надо прополоть одну из грядок. Пора ехать. Ольга ждет. Прошлое воскресенье он обещал приехать, но не приехал: надо было подогнать в дверях замки, двери, сделанные из сырого дерева, осели, и запирать их стало трудно. Начал с дверей, покопался на участке, заодно сделал и прибил скворечник — вот день и прошел. Зато теперь двери хорошо запираются, а на будущий год в деревянном, на сосне, домике поселятся скворцы. Не просто черные с большими светлыми клювами птицы, а его, Степана Векшина, скворцы будут ловить на участке комаров и петь. Ну, конечно, и на соседних будут ловить, но главным образом на его участке — только вылетит из домика скворчиха, увидит комара — «хап!». Некогда ей будет далеко летать, птенцы голодные, пищат, надо кормить!

Ольга в последнее время стала как-то спокойнее, не особенно сердится, когда он подолгу не приходит. Правда, она морщится, когда он рассказывает ей о своей даче. И напрасно. Тем более — постройка уже почти закончена, остались мелочи. Но сегодня она морщиться не будет и не рассердится за опоздание, потому что он подарит ей золотое, с аметистом колечко. Это в связи с окончанием института и к предстоящей свадьбе. Ольга, милая Ольга, ясноглазая, веселая, с длинными русыми косами, фронтовичка, была ранена, видела всякое, казалось, должна бы погрубеть, но не погрубела, любит красивые вещички. Глупая, она еще не понимает, что такое жить на собственной даче! Скоро он введет ее в калитку, широким жестом покажет на новый двухэтажный дом, на грядки клубники и молодые вишенки, на топольки, посаженные вдоль забора, на скворечник и выкрашенную зеленой краской собачью конуру (собаки еще нет, но скоро будет и свой Палкан), на ровные, посыпанные толченым кирпичом дорожки, на остекленную студию, на душ с настоящим самолетным баком. Он скажет ей только слова: «Это все твое!»

Нет, не озабоченный, не хмурый взгляд она кинет на него, а любящий и благодарный. Она уже не девочка — двадцать девять лет, закончила институт, и пора, давно пора свить свое гнездышко.

Недаром он потратил на дачу почти три года. Сначала надо создать хорошие условия для работы, а потом работать. И он будет работать — много, упорно, с наслаждением, в хорошей, уютной студии.

«Надо трудиться, а не ловчить. Дачу и все другое надо заслужить трудом! — говорит Ольга. — Ты рассказывал, что твои соседи — отставной полковник и профессор, вот они заслужили. Заслужил и рабочий и служащий, накопившие средства… Но не ты — молодой еще парень, вчерашний студент». Что ж, теперь он, молодой парень, вчерашний студент, будет здесь жить и трудиться. Четыре года назад преподаватели в художественном институте говорили, что Векшин, бывший фронтовик, хорошо знающий жизнь, обладает большими способностями. Многое прочил ему Смолин, старый профессор по композиции. «Мне радостно сознавать, что среди вас, дорогие товарищи, есть люди не только способные, но и — я не могу подобрать иного, более точного и подходящего слова — талантливые, такие, как студенты Тамара Гоглидзе и Степан Векшин», — он говорил это с институтской кафедры и многозначительно приподнимал седые, клочковатые брови на пергаментном лице. И кто знает, может быть, Векшин стал бы с места в карьер делать крупные успехи, если бы не неудача с его дипломной работой — картиной «Рапорт строителей». Ее всерьез критиковали. На картине была изображена группа строителей одной из станций метрополитена, рапортующих о завершении работы. Картину критиковали за парадность, граничащую с крикливостью, за отсутствие живых человеческих характеров и живой мысли. Были и другие причины, по которым картину сразу же после выставки предали забвению. Обескураженный неудачей, Векшин стал пробовать свои силы в графике. Сначала он нарисовал иллюстрации для двух или трех книг, а потом, когда начал строить дачу и появилась острая нужда в деньгах, брался за все, лишь бы платили: рисовал обложки для технических книг, рекламу для клубов, этикетки для гуталина и медикаментов, оформлял членские билеты различных обществ.

Трудно, не имея скопленных средств, построить большую комфортабельную дачу, и Степан Векшин несколько раз приостанавливал стройку, чтобы поднакопить денег.

И вот он достиг своего. Все близилось к концу. Остались мелочи.

Векшин долго простоял среди грядок, любуясь дачей. И в самом деле, сложенная из толстых сосновых бревен, на кирпичном бетонированном фундаменте, с застекленной студией на втором этаже и открытой террасой на первом, с дубовыми наличниками, под шифером — дача была очень хороша. Стоял довольно жаркий июньский день, и новенькие венцы, тес и двери пахли смолой. Хорошо пахли, бодряще.

Пора ехать. Ольга ждет к обеду. У нее, видимо, будет порядочно гостей. Она праздновала окончание вечернего отделения института. А скоро, очень скоро они сыграют свадьбу и поселятся, наконец, вместе. И Векшин снова подумал о том дне, когда он привезет ее в свой новый дом. Он не сразу введет ее в комнату, а сначала обведет вокруг, покажет молодые посадки, расскажет о своих дальнейших планах: провести от артезианской скважины к грядам трубы, выстроить из белого кирпича погреб, со стороны улицы сменить ограду на высокий глухой забор.

Векшин торопливо умылся и вышел из калитки. Проходя мимо дачи завмага Чупурова, он на минутку задержался. Душ у Чупурова был отличный: самолетный бак на бревенчатом помосте, а под ним — просторное дощатое сооружение, разделенное на две части. Сам завмаг в роговых очках, в легкой фланелевой рубашке и шелковых подтяжках лежал с газетой в гамаке. Рядом с гамаком, на траве, стояла махотка с молоком. «Наслаждается», — с неодобрением подумал Векшин.

До станции можно было пройти напрямик, но Векшин свернул в сторону и сделал небольшой крюк: за ним водились должки и кое с кем ему не хотелось встречаться.

Когда он вышел на пристанционную площадь, электричка уже стояла у перрона, и Векшин, легко сорвавшись с места, побежал. На площади было много народу, и все стали смотреть на него: успеет сесть на поезд или нет? Векшин чувствовал на себе эти многочисленные взгляды.

Высокий, сильный, тренированный (работа на стройке — ведь это тоже гимнастика!) тридцатидвухлетний мужчина, он без особого труда вскочил на ходу в поезд. Проводник — пожилая в железнодорожной форме женщина посторонилась, неодобрительно посмотрев на него, но ничего не сказала. Зато девушки-школьницы, стоящие на площадке вагона с букетами полевых цветов в руках, наградили Векшина почтительными взглядами. Мальчишеское желание показать на чем-нибудь еще свою силу и ловкость овладело им. Это ничего, что на затылке слегка редеют волосы, есть еще порох в пороховницах. Почти четыре года войны, окопы, осенняя слякоть, ночевки на снегу, в болотах — на еловых лапах, два трудных ранения, а силенка еще есть. Есть еще силенка!

Выйдя из поезда, по пути к остановке автобуса, он по привычке зашел в магазин строительных материалов и увидел на прилавке массивные бронзированные шпингалеты и ручки для окон. Именно такие шпингалеты и ручки ему хотелось иметь. Если поставить их вместо тонких, дешевых, то в комнатах дачи станет наряднее, солиднее. Немножко неудобно идти на праздничный обед со свертком, но что поделаешь? И он купил оконные ручки и шпингалеты точно по числу окон и один комплект на всякий случай, про запас.

* * *

Ольга Тесликова принимала гостей.

Жила она в маленькой комнате вместе с сестрой Тамарой и много гостей собрать не могла. Были самые близкие. Михаил Крутиков, подруга по институту Вера, хороший знакомый Тамары майор Рубин. Степан Векшин задержался, за стол сели без него.

Русые, слегка вьющиеся волосы Ольга уложила короной вокруг головы, надела новое белое, с белорусской вышивкой платье и янтарное ожерелье, которое ей очень шло. Крутиков на войне командовал батареей, одно время служил вместе с Ольгой и Степаном Векшиным. Он откровенно любовался Ольгой и, как всегда, с присущей ему прямотой и грубоватостью говорил, что думал:

— И хороша же ты, сестренка (на фронте Ольга была медицинской сестрой)! Везет Степану. Как там ни говори, а в гимнастерке и обмотках ты была много хуже…

— Положим, в обмотках я никогда не ходила, — возразила Ольга, и облачко воспоминаний набежало на ее лицо. Набежало — и сейчас же исчезло.

— Нет, носила. Я шел тогда в штаб, встретил тебя. Ты еще несла лукошко. Помнишь, ты сказала, что раненые просят кислого, и ты идешь на болото за клюквой… Где-то в Белоруссии это было, в мае или конце апреля… Снег уже сошел, только в ложбинках немного осталось, был солнечный день и…

— Было, было, Михаил, помню… Я сдала тогда сапоги в ремонт, — отозвалась Ольга и в самом деле отчетливо вспомнила весенний день, совсем обычный и ничем не примечательный.

Скоро ей уже исполнится тридцать лет, и как хочется, чтобы и еще через тридцать лет она могла вот так же вспомнить любой, самый неприметный день. Что для этого надо? Кажется, только одно большое дело, которое заставляло бы не терять ни минуты.

Успели уже несколько раз поднять рюмки — за молодого инженера, за боевых друзей, за сестру хозяйки — Тамару, когда в дверь постучали.

Ольга обрадованно поднялась навстречу.

— Степан! Мы тебя ждали, ждали…

Она, не стесняясь гостей, расцеловала его и усадила рядом с собой.

И опять поднимали рюмки и пробовали танцевать, но для танцев не было места. Тамара спела про рябину. Крутиков вдруг пристал к Степану с расспросами о новой даче. Степан ничего ему не ответил. Он рисовал карикатуры на всех, кроме Ольги. Карикатуры нравились, и Крутиков стал требовать, чтобы Степан изобразил Ольгу.

— Нарисуй, как она будет клубнику поливать на вашей новой даче! — кричал он.

Потом в его руки как-то попал очень тяжелый сверток, он развернул его и удивленно уставился на шпингалеты.

— Заверни! — коротко попросил Степан и досадливо передернул бровями.

Крутиков завернул шпингалеты, швырнул сверток куда-то в угол и задумался. А потом встал со своего места, подошел к Степану, положил подбородок на его плечо и, растягивая гласные звуки, выговорил:

— Был Степан Векшин лихим комбатом, громил фашистские танки, дзоты подрывал. И не было у Степана своего вещмешка. Заведет мешок, сложит белье, бритву, подворотнички — и забудет где-нибудь, потеряет… А теперь Степан большой хозяин, дачевладелец! Вот как в жизни-то все меняется.

Он сказал это без насмешки, раздумчиво, однако всем почему-то показалось это смешным, и все, не исключая Степана и Ольги, рассмеялись.

Пришла пора расходиться. Ольга и Тамара проводили гостей до станции метро, вернулись домой, перемыли посуду, прибрали комнату. Тамара после этого легла в кровать и сразу заснула, а Ольга села у окна и задумалась.

…Семнадцатилетней девочкой, не закончив десятый класс, она ушла на фронт. Как водилось в те годы, сначала она попыталась найти знакомых, чтобы помогли получить направление в какую-нибудь действующую часть. Один полковник, друг ее покойного отца, обещал помочь ей, а потом неожиданно уехал куда-то. Тогда Ольга сама пошла в военкомат. Там просмотрели ее документы и сразу же, ни о чем не расспрашивая, направили на курсы медсестер.

После курсов она попала в артиллерийский полк. Воевала под Москвой, потом Курская битва, Днепр, Западная Украина, Венгрия, озеро Балатон — большой путь, такой, что сразу всего и не вспомнишь. Дивизионом долгое время командовал капитан Николай Федоренко. В обычном состоянии у него были светло-серые, добродушные глаза. Во время боя и когда он сердился, эти глаза становились темными, почти черными, правая бровь вздрагивала, румяные губы бледнели и становились тоньше, чем всегда. Федоренко слыл очень храбрым человеком. Говорят, что людей, не знающих чувства страха, не бывает. Нет, бывают. Ольга была в этом уверена. Таким был Федоренко. Они довольно долго воевали вместе, а потом Федоренко полюбил Ольгу, а Ольга полюбила его. И оба были счастливы. Однако, видно, это правда, что фронт не место для любви. Счастье их длилось десять или двенадцать дней. В одном из боев, на берегу речки, ей сказали, что Федоренко тяжело ранен, надо его перевязать. Ольга вслед за связным вброд перешла речку, перебралась через завал срубленных деревьев и в неглубоком, наскоро отрытом окопе увидела Федоренко. Все уже было кончено. На его лицо кто-то положил белый платок. Ольга приподняла край платка, поцеловала Федоренко в соленые от запекшейся крови губы, и ей показалось, что она дышит раскаленным воздухом, обжигающим и рот, и гортань, и легкие. Ей помогли подняться на ноги и сказали, что вон в тех кустах лежит раненый солдат, надо ползти туда. Ползти она не могла, а низко склонившись, пошла, часто останавливаясь, чтобы передохнуть, не обращая внимания на свист пуль и разрывы мин. В кустах действительно лежал раненый. Она перевязала его, помогла добраться до перевязочного пункта. После этого ей пришлось перевязывать и других раненых. Непослушными пальцами она разматывала наскоро наложенные бинты и очень боялась, как бы слезы, застилавшие глаза, не капнули на открытые раны.

Потом были дни, не оставившие в памяти следа, пустые, тусклые. Много дней — два или три месяца.

В новом бою осколком был ранен командир батареи. Она оказала ему первую помощь. Он положил ей на плечо руку, она взялась за его ремень, и они побрели в медсанбат.

Подошли к берегу той же речки, и здесь, на некошеном лугу, их настигла мина. Она оглушила ее и ранила в ключицу, двигаться самостоятельно Ольга уже не смогла. В офицера тоже попало несколько осколков. Поблизости никого не было. Он собрался с силами и помог ей перебраться в безопасное место. Как они переправились через речку, Ольга не помнила. На противоположном берегу она очнулась и увидела на мокрой серой глине пятна крови. Чья это была кровь? Видимо, и раненого офицера и ее.

Встретились они случайно, через шесть лет, в Москве. Бывший артиллерийский офицер, командир батареи, после войны некоторое время еще служил в армии, потом поступил в художественный институт. Это был Степан Векшин. Она несколько лет работала, закончила десятый класс вечерней школы и поступила в институт. Они стали встречаться. Ходили в кино, театры. Степан был интересным собеседником, свободно разбирался в искусстве. Ей было хорошо с ним. Потом он предложил ей стать его женой, и она согласилась. Разумеется, она не забыла Федоренко, его дерзкие карие глаза, ласковые, когда он смотрел на нее. Но Федоренко уже давно, очень давно не было. Поэтому она и согласилась. Они решили немного подождать со свадьбой: пока она закончит институт, а он достроит дачу. И вот теперь это время настало.

…У них будет свое удобное гнездышко. И они счастливо заживут. Да, да, конечно, счастливо! Степан умный и интересный. Они будут счастливы, и у них родится ребенок. Время уходит, надо, чтобы скорее был ребенок. Пухленький, с атласной кожей. Она будет его купать в череде, кутать в пеленки, а когда чуточку подрастет, кормить с ложечки кашкой и киселем. Только бы поскорее Степан заканчивал всю эту возню. Признаться, ей уже порядком надоели эти бесконечные разговоры о шифере, трубах, патрубках. Вернее, не разговоры надоели — не так легко построить хорошую дачу, а ее немного пугает какая-то непонятная страстность, с которой он все это говорит. Так говорят о самом главном в жизни. «А на фронте даже вещевого мешка не было», — вспомнила она Крутикова и улыбнулась. — В следующее воскресенье поеду к Степану, посмотрю…»

Ольга разделась и погасила свет.

* * *

Щелкнул будильник. Ольга не заводит его, а просто ставит стрелку на время, когда надо вставать. И будильник едва слышно щелкает. Этого достаточно. Спит она чутко.

Ольга одевается. Тамара приоткрывает глаза. В них Ольга без особого труда читает вопрос: «К нему?» Она сердито поворачивается к зеркалу.

Сестренка недолюбливает Степана Векшина. Почему? Ничего вразумительно она сказать не может, кроме разве того, что у него гнилые зубы, запустил их, не лечит. Не в зубах дело, глупая девчонка, не в зубах. Если бы тебе, дорогая сестренка, было что вспоминать… Ну, хотя бы такой денек, как тот, когда шел бой под селом Большие Дубовины. Полк тогда потерял две батареи — целиком две батареи: людей, пушки, автомашины. Комбата Мишку Крутикова, еще не остывшего после боя, с окровавленным лицом, с рукой, повисшей как обрывок каната, Степан Векшин привел в санчасть. «Нет моей батареи… только мертвецы!» — повторял Крутиков. Его клали на стол, а он рвался из рук и кричал, что из второго орудия еще можно стрелять. Прицел разбит, так черт с ним с прицелом, можно стрелять через ствол. Ему тогда дали Звездочку, Михаилу Крутикову… Или увидела бы ты, сестренка, пятна своей крови на серой мокрой глине, перемешанные с пятнами чужой крови. Ничего-то ты не видишь и ничего не понимаешь и на жизнь-то смотришь совсем по-детски.

У Тамары хорошее сердце, она очень хочет, чтобы ее старшая сестра была счастлива. Да и как же иначе? В последний год войны они потеряли мать, отец умер раньше. Вернувшись с фронта, Ольга взяла сестру из детского дома, помогла ей закончить школу и поступить в институт. И это в то время, когда сама работала, а по вечерам училась. Как же ей иначе относиться к старшей сестре?

Ольга сварила кофе, разогрела тушенную с мясом капусту. Ну, конечно, сестра с удовольствием бы выпила кофе, но ей не хочется рано вставать. И в самом деле, пусть в воскресенье поспит подольше. Ольга разложила по тарелкам капусту, налила кофе и молча поставила завтрак на стол перед кроватью сестры. Все так же молча сестры позавтракали. О чем говорить? Они не первый год все время вместе, в одной комнате, понимают друг друга без слов.

Ольга привела в порядок волосы, чуть-чуть подкрасила губы, припудрила лицо и поехала на вокзал.

Многие дачи в поселке еще не были достроены, и определить, где пролегают улицы, было трудно. Ольга долго блуждала по редкому сосновому лесу. Степан нарисовал ей план поселка, однако и план не помог. Она стала спрашивать прохожих — дачу Векшина никто не знал. Наконец она наткнулась на только что отстроенную, крытую шифером дачу. По описаниям она походила на векшинскую. Предчувствие не обмануло ее. Она раскрыла калитку и сразу увидела во дворе Степана. Он сидел на бревне и азартно спорил со стоящим перед ним парнем в засаленной, с маленьким козырьком кепке. Около ног парня, на траве, стоял грубо сбитый из фанеры чемоданчик, из створки его торчала небольшая пила-ножовка, а из специально пропиленного отверстия — конец топорища. Степан увидел ее, заулыбался, пошел навстречу. Ольге нравилась его походка: тяжелый, сильный, он легко и плавно нес свое тело, мускулы его словно бы пружинили.

Векшин наскоро простился с парнем, потом обвел рукой полукруг — именно этого жеста и ожидала от него Ольга, — как бы приглашая смотреть, наслаждаться, радоваться и новому, пахнущему смолой дому, и грядкам, и кустам сирени под окнами, и посыпанным красным толченым кирпичом дорожкам, и молодым отцветающим вишенкам.

— Вот мое поместье… наше поместье, — повторил Степан, делая ударение на слове «наше».

И он долго водил ее по участку, объяснял, как трудно все было посадить, сделать, достать, сколько средств на все это потрачено. Ольга восхищалась и удивлялась — не искренне, а чтобы доставить этим удовольствие Степану, что-то впопад и невпопад спрашивала. «Все это, конечно, очень хорошо, но нельзя же так увлекаться, нельзя же в это вкладывать такую сердечную теплоту», — еще неотчетливо думала она.

— А рисунки? Покажи мне твои новые рисунки, Степан.

— Потом, Оля, потом… Да мне и нечем похвастаться, разве этикетками?.. Ты знаешь, Оля, я теперь даже этикетки для гуталина рисую, совсем ремесленником стал. Что же поделаешь: условиям для большой работы я отдал два… нет, почти три года. Условия, условия — вот что главное.

Но Ольге уже надоело притворяться.

— Не знаю, Степан, не знаю…

Он покосился на нее, хотел что-то сказать и ничего не сказал: они подошли к месту, предназначенному для постройки душа. Степан заговорил о самолетном баке, который он непременно здесь поставит. Нет, железная бочка — это не то, она и прогреваться будет плохо и вид ерундовый.

«Был Степан Векшин лихой комбат, стал Векшин дачевладельцем», — повторила Ольга про себя слова Крутикова, когда вместе со Степаном и его матерью, морщинистой, неприметной, по-деревенски подвязанной платком старушкой, садилась за стол.

Пока обедали, старушка — ее звали Пелагеей Сергеевной — говорила о том, что она с покойным мужем жила в Смоленской области и что избенка у них была, ох, как плоха, в два маленьких оконца по фасаду, об одной комнате, разделенной печью, а теперь ее Степан вон какие хоромы воздвиг, и что он, Степа, сумел художником стать, и теперь у него будут условия для работы, и он будет трудиться над большой вещью, всякой ерундой, этикетками там для гуталина, заниматься больше не станет. Потом рассказала, что прошлой ночью, когда шел дождь, Степан услышал звуки капели и решил, что крыша где-то протекает. Он разбудил ее и они с керосиновой лампой долго лазили по чердаку. Дождь вскоре кончился. Они ничего не нашли и теперь ждут нового дождя, чтобы определить, протекает ли все-таки крыша.

Дальше Ольга стала пропускать мимо ушей монотонное журчание старушечьего голоса. Она смотрела на Степана, догадывалась, что тому слова матери приятны, и молчала. Да и что ей было говорить? Она все-таки любит Степана. Да, конечно, любит. Она ничуть не ошибалась в нем. Степан умный, хороший человек, он будет любить ее, и они заживут счастливо. Ну, конечно же, счастливо. А как же иначе?

В калитку постучали.

Степан прислушался и явно взволновался. Пелагея Сергеевна пошла открывать.

Через минуту послышались приглушенные голоса. Старуха уговаривала кого-то прийти завтра, а хрипловатый мужской голос спорил с ней и чем-то возмущался.

Степан, извинившись, вышел. Пелагея Сергеевна вернулась, всем своим видом показывая, что ничего особенного не произошло, и принялась рассказывать о соседях, о том, что есть у них совместная мыслишка поставить плотину на краю балки, прилегающей к их участку. Вешние воды заполнят ее, и будет у них небольшой пруд. И на случай пожара хорошо и для «полноты пейзажу», старательно выговорила старуха непривычные для нее слова.

А голоса в сенях становились все азартнее. И Степан и его посетитель, видимо, забыли, что их слышат в комнатах. Ольга догадалась, что Степан разговаривает с плотником, который принимал участие в постройке и отделке дома. И вот уже разговор перешел в откровенную брань:

— Я к тебе уже две недели хожу… Что тут разбираться!.. Тесом обшить — в условия не входило — обшил. Работу ты принял? Принял. Наличники, девять штук, сделал, повесил, как уславливались. Рам восемнадцать штук изготовил и застеклил… Двери перебрал, повесил… Ты переделать просил — переделал. А деньги? Нет, ты скажи, будешь ты деньги платить или нет?.. Что же это получается — сплошной обман получается… Совесть-то у тебя есть, хозяин?..

— Триста рублей получил! — со злобой кричал в ответ Степан. — Расписка у меня имеется… Ты что думаешь — я ее потерял, расписку-то?

— Так то за материал, — после небольшого замешательства послышался возмущенный голос плотника.

— Материал у тебя краденый. За материал тебя посадить надо!

— Ты мне голову не морочь… Как это так — краденый? У меня накладные в целости. Себе дом собрался ставить — тебе материал отдал, выручить хотел, по-человечески, значит, ну и деньжонок подзаработать… Жила ты, выходит, вот кто ты!

Голос плотника прерывался: видимо, его душила обида, В голосе же Степана отчетливо слышалось что-то наглое.

Кончилась эта сцена омерзительно. Плотник кричал, что он будет судиться, а Степан требовал, чтобы мать вынесла ему ружье, он с оружием в руках будет охранять свой участок от всяких мерзавцев.

Потом плотник, выкрикивая угрозы и ругательства, ушел, а Степан с красным лицом и горящими глазами вернулся в комнату, продолжая кричать, что он им даст, этим прощелыгам, он их проучит, он их заставит честно работать.

— Степа, милый, ну перестань же, перестань, слышишь, я тебя прошу, — сказала Ольга, чувствуя жгучий стыд за человека, которого она любит.

Но Степан продолжал выкрикивать бессмысленные слова.

И на этом не кончились испытания Ольги. Не прошло и пяти минут, как в калитку снова застучали.

Степан сразу умолк и вопросительно взглянул на мать. В его глазах заплескался страх.

Сначала, видимо, Пелагея Сергеевна не хотела открывать. Но стучали все яростнее. Посетитель твердо знал, что хозяева дома.

Старуха вынуждена была выйти во двор. И из новой разгоревшейся во дворе ссоры Ольга поняла, что это пришла какая-то соседка, которая требовала, чтобы ей тотчас отдали долг — двести тридцать рублей.

И второй скандал кончился, как первый, угрозой судиться.

Женщине так и не отдали денег.

После этого Пелагея Сергеевна, Степан и Ольга долго сидели молча, испытывая неловкость и стараясь не встречаться друг с другом глазами.

Только в электричке Ольга почувствовала облегчение. И горько, и стыдно, и больно было ей. И страшно думать о будущем. Поскорее бы вернуться домой, раздеться, лечь в кровать, спрятать лицо в подушку.

* * *

«…Степан, дорогой, поверь, что раньше я так не думала. Все началось с моей поездки к тебе. Нельзя обманывать людей, сутяжничать. Это бессовестно, ведь мы с тобой за людей воевали. Ты, наверное, ответил бы мне, что этот плотник сам не выполнил каких-то условий. Может, это и так. Но нужно, пойми это, нужно уважать людей. Так или иначе, я теперь не могу тебе верить и поэтому не смогу быть твоей женой.

И это еще не все. Когда Тамара привезла тебе мою записку, сказав, что я серьезно больна, ты, вместо того чтобы сразу прийти ко мне, поехал покупать железную бочку или какой-то там бак. Потом, когда ты позвонил и сказал, что не можешь приехать, я почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Я лежала тогда и думала, что я перестала в тебя верить, что ты, наверное, теперь уже всю жизнь будешь рисовать этикетки для гуталина. (Тут, конечно, нет ничего позорного, но ведь ты был способен на большее!)

Я была дома в тот вечер, когда ты, наконец, пришел, ни к какой тетке я не переезжала, ни в каком особом уходе не нуждалась. Просто сестра увидела тебя во дворе из окна, и я перешла к соседке. Мне не хотелось тебя видеть и теперь уже никогда не захочется.

Поверь, Степан, я помню все. Я никогда не благодарила тебя за то, что ты спас мне жизнь, — помнишь, когда ты перетаскивал меня через речку. Ведь ты и сам тогда истекал кровью. Я никогда не благодарила тебя, не считала это необходимым, ведь все мы были на фронте такими. Благодарю тебя теперь.

Я тебе не нужна. Тебе нужна хозяйка для твоей дачи. А это не моя роль. Мне кажется страшным ограничить все свои интересы дачей, отказаться ради нее от творческой жизни, превратиться в какого-то склочника. Знаю, что ты меня немножко любишь, но гораздо больше ты любишь свою дачу, свой участок, свои вишни.

Нет, ты не условия для работы создаешь. Помнишь, на фронте ты рисовал на клочках бумаги, на бересте, на кусках полотна. И ребятам нравились твои рисунки. Тогда у тебя не было условий, для работы. Где же твой талант, Степан?

Не приходи ко мне, не пиши и не звони по телефону. Кольцо привезет тебе Михаил Крутиков, оно мне не нужно. Не дари его никакой другой женщине — это моя единственная просьба, лучше продай и на эти средства рассчитайся хоть с частью долгов».

Ольга сложила письмо. Глаза ее на осунувшемся лице лихорадочно поблескивали.

— Ну, посылать?

— Посылай, — ответила Тамара, глядя куда-то в пол.

— Запечатай, напиши адрес… Скорее! Бегом!.. Нет, я не боюсь передумать, просто надо скорее со всем этим покончить… Понимаешь, надо скорее!

Хлопнула дверь. Слышно было, как каблучки туфель застучали по лестнице.

А потом Тамара вернулась. Она тяжело дышала. Ольга лежала неподвижно, повернувшись к стене.

Тамара прилегла рядом на одеяло.

— Оля, не надо, ну, не надо же!

И сестры заплакали…

Скоро ей исполнится тридцать лет… Если бы был жив Коля Федоренко! Если бы он был жив!

ПАМЯТНИК

Историю этого памятника я слышал несколько раз и всегда по-разному. Одни говорили, что поставлен он в конце прошлого века в память о девушке, которая разбилась, упав с кручи, другие утверждали, что приезжий скульптор, тронутый красотами тамошней природы и желая оживить пейзаж, несколько месяцев трудился, упражняя руку и вкус и никого из местных жителей не имея в виду. Достоверную историю памятника мне посчастливилось узнать от местного старожила, ветеринарного фельдшера Ивана Мартыновича Конденкова.

Памятник этот возвышался на склоне горы, у подножья которой протекала быстрая, шумная горная речка. Он был выбит на остроконечном окончании цельной глыбы обычного в этих местах розоватого мрамора. Изображал он девушку. Девушка положила на колени голову и глубоко задумалась. Она напоминала Аленушку из русской сказки. Склон горы был открыт ветру, он почти постоянно дул вдоль речной долины. Видно, и вешние воды не миновали памятник — во многих местах он был источен водой, однако очертания девичьего лица сохранились в целости. Можно было даже определить, что лицо было красивым, но простецким, со слегка раскосыми глазами.

Помню, что рассказ старика показался мне романтичным. А потом я подумал, что бывают времена, когда романтика входит в саму жизнь и делается неотделимой от нее. Помню еще, что, слушая эту историю, я долго раздумывал о том, что в первые годы после Октябрьской революции свободу изображали в образе прекрасной женщины. Может быть, в этом замысле профессионального скульптора или талантливого любителя была мечта о революции? Этого уже, как видно, никогда никому не узнать.

Мы ехали тогда с Иваном Мартыновичем по замерзшей речке. По обеим сторонам дороги высились горы, поросшие разлапистыми соснами и приземистыми березками. Солнце уже склонилось к западу и, перед тем как нырнуть за вершины, последними своими лучами щедро зажгло искрами сухой сыпучий снег. Местами снег по крутым склонам осыпался и обнажились слои каменных пород, местами ветер намел высокие сугробы. И хотя в трех или четырех километрах отсюда, за поворотом реки, высились корпуса нового крупного предприятия, слышался шум моторов, лязг металла и шипела электросварка, места эти казались дикими и безлюдными.

Бойкой короткой рысцой бежала маленькая, выносливая рыжая лошадка, запряженная в сплетенную из ивовых прутьев кошеву.

Иван Мартынович, крепкий старичок с умным, приветливым лицом, в очках с дужкой, перевязанной тряпочкой, расспрашивал меня о жизни по ту сторону Уральского хребта. Я рассказывал.

Иван Мартынович слушал, изредка добродушно покрикивал на лошадку, чтоб не ленилась, потом, отвернувшись и глядя вниз на мелькающий снег, о чем-то задумался.

Я тоже замолчал, засмотрелся на лошадь. Хотя и легкая была кошева и не слишком тяжелы мы с Иваном Мартыновичем, трудно лошадке приходилось на взгорках. И я, человек, привыкший к современным видам транспорта, к поездам, трамваям и метрополитену, поймал себя на чувстве сострадания к бессловесной скотине, захотелось выпрыгнуть из кошевы, бежать рядом по мягкому снегу. Потом я подумал, что много тысячелетий люди ездят на лошадях и вряд ли когда-нибудь раньше могли появиться подобные мысли. «Все-таки быстро, — думал я, — новое входит в жизнь, в сознание, и как быстро уходит из него старое».

Неожиданно Иван Мартынович остановил лошадку.

— Про памятник ты спрашивал… — Иван Мартынович скупо улыбнулся. — Приедем ужо домой, про большую любовь тебе расскажу.

Мы въехали на берег и сразу же вблизи показался поселок. Остановились у небольшого домика, обмазанного глиной и побеленного. Нас никто не встретил: Иван Мартынович был не то вдовец, не то старый холостяк. Пока мой хозяин искал спички и разводил на загнетке огонь, я разглядывал его жилье. Домик состоял из прихожей и по-холостому неуютной, но чистой, оклеенной выгоревшими обоями комнаты. В углу стоял грубой работы некрашеный шкаф, рядом узкий ящик, разделенный на множество отделений и напоминающий пчелиные соты, — ветеринарная аптечка. Стена между двумя окнами была сплошь завешана фотографиями. Здесь же помещалась книжная полочка.

Откуда-то появился черный, пушистый, с белой крапинкой на шее кот; он с урчанием терся о пимы своего хозяина, перебегал на короткое время ко мне, настойчиво ласкался, а потом сильным движением прыгал на шкаф, смотрел оттуда зелеными одичалыми глазами. Видимо, заскучал кот по людям.

Затрещал огонь, запах жареного разнесся по комнате. Иван Мартынович вынул из печи большую чугунную сковородку и закопченный чайник. Мы сели за стол.

— Рассказать обещали про памятник, — напомнил я, когда мы покончили с едой.

Хозяин мой свернул папиросу, закурил, погладил кота.

— Молодой ты, не знаешь в жизни многого, многого, может, и не поймешь, — начал он тем тихим певучим голосом, каким сказываются былины и сказки, — как каторжан по этапу гоняли, только в книгах читал, как кандалы бренчали — и вовсе понятия не имеешь…

Много песен про колодников сложено, много книг написано, да не про все там сказано.

Когда гнали каторжан по этапу, думали они спервоначалу о разбитой своей жизни, о пропащей молодости, родных-любимых, вспоминали, а потом, когда переходили Урал да начинали сибирские снега топтать, тут и вовсе думать переставали. В этом и было самое страшное: шли оборванные, иззябшие до костей и ни о чем не думали, ни о чем не вспоминали, бездумно шли.

Тяжко ходили колодники: кругом вьюга, столбы полосатые до половины снегом замело, а они идут, руки — за спину, голову вниз и ни слова. А коли передний в колдобину ногой оступался — ряд за ним оступался, а вытягивал передний на полподошвы ногу, чтоб колдобину ту перешагнуть — весь ряд за ним вытягивал; не было мыслей в голове, и движений своих тоже не было.

Давно это приключилось. Тогда места наши дикими были. Речка так же вот текла, по берегам тайга, дальше горы. Зверь таежный непуганый ходил, людей мало было. Приходили сюда люди за счастьем — золото искали.

Пришло время, основали у нас железные рудники — в горах богатющие залежи нашли. Для работы партию арестантов пригнали. Арестанты эти отчаянные были, со всей Сибири их собрали за побеги, да за неповиновение начальству, да за самые большие преступления. Палями для них место огородили, пять или шесть бараков посреди… Теперь от всего этого и следа не осталось, все огонь спалил.

Смотрителем местный житель стал. Из солдат был, до порядочных чинов выслужился. Сухой был человек, черствый, с арестантами обращался зло, водки тоже пил больше, чем человеку допустимо, — трезвый бывал не часто.

Прибывших каторжников на острожном дворе выстроили. Стоят они усталые, оборванные, смотрят исподлобья. Кого только там не было: и убийцы, и грабители, и поджигатели, и бродяжки без роду-племени. В остроге и для политических отделение основали. С партией той несколько революционеров прибыло. Их особо поставили.

Начал смотритель по списку людей проверять.

И смотрителева дочь Настя на двор пришла, охрана ее пропустила. Доложу я тебе: женский пол в те времена у нас дородный, многопудовый был. А Настя не по нашей погоде: маленькая, стройная, голубоглазая, но тоже сильная. В ту пору она уже заневестилась. Прохаживается Настя по острожному двору, вдоль палей. Любопытно девушке каторжников посмотреть. Партия-то эта первой была.

Окликает смотритель каторжников, называет одно имя. Каторжник отвечает тихо, небрежно, будто разбуженный: «Я!»

Посмотрела Настя на каторжника, тот на нее. И думается, уже тогда заприметили они друг друга.

Начались в руднике работы. Железо у нас на поверхности лежит, шахты не рыли для добычи, трудились ломами да кирками, руду в тачках к дороге подвозили, а от дороги — лошадьми, за двести верст, в город, к доменной печи.

И вот слух пошел, что среди каторжников отменный художник томится — и рисует будто и в камне что кому желательно изобразить может. Стали жены рудничного начальства ему заказы на портреты делать. Рисовал он сначала углем на полотне, потом краски и холст ему раздобыли, беличьих хвостов понанесли, чтобы кисти вязать. Повадились его и в город вызывать — ублажать чиновничьих жен и по купечеству. Какой женщине не лестно заиметь свой портрет, молодость, неугасшую красоту свою запечатлеть. Замечу я, что был этот арестант тот самый, на ком Настя свой взгляд задержала при первой перекличке.

Смотритель вдовцом жил, с дочкой. Что любил он дочь — слишком лестно будет про него так сказать, потому что любовь — чувство человеческое, а в нем человеческого мало было. Но так или иначе, а отцовское чувство в нем все-таки жило, он гордился, что Настя умной и красивой слывет, и желал видеть ее всегда веселой.

Когда попросила Настя, чтобы сделали с нее портрет, отец не отказал ей. Вызвал арестанта в контору.

— Дочь мою в наилучшем виде изобразить можешь? — спрашивает. — Чтобы, значит, глаз не оторвать. Красок не жалей самых лучших, погуще клади, подобротнее. Холст тоже достанем. Раму я столяру закажу с золотой канителью, как на государе-императоре, что в жандармском управлении висит. Видел? Что еще нужно?

— Еще нужно вдохновление и настроение, — отвечает арестант.

— А для вдохновления и настроения я разрешу тебе водки принести и табаку… Только ты уж, такой-разэтакий, для своего начальства постарайся, не на чужого дядю работаешь.

Потом подумал минутку и добавил:

— А еще лучше, сделай ты мне два портрета. Один ей отдам, как замуж выдам, другой — себе оставлю.

— Сделаю, — отвечает арестант.

В конторе и начал он рисовать Настю. Смотритель тут же околачивается, иногда по делам выходит.

Рисует арестант, а сам не торопится, в остроге ему еще долго томиться. Зачем торопиться? Рассказывает о себе, от скуки Настю о ее жизни расспрашивает.

Что знала Настя? Что видела? Что слышала?

Немногое она знала, видела и слышала. Была грамоте обучена и счету. Знала, что за зимой приходит весна, за весной лето, знала, что люди бывают счастливые, бывают несчастные, бывают бедные, бывают богатые. Знала, что много на свете обездоленных людей, ими полны тюрьмы и остроги, что тяжко людям в неволе, что начальство зорко надзирает, чтоб отнюдь не было заключенным никаких послаблений, а поэтому и вывела, что дешево стоит человеческая жизнь.

Видела, как восходит в горах солнце, как вешние воды, сливаясь вместе, шумливо бегут с гор, как снег громоздится на ветках и хлопьями осыпается на путника. Видела, как ведут каторжников по этапу, как загоняют их в смрадные этапные помещения, как умирают в пути люди, сломленные болезнями и усталостью.

Слышала, как поют птицы, как журчат горные ручьи, как скрипят под ветром сосенки. Слышала, как не по-людски кричат заключенные, умирая под розгами, как проклинают свет, небо и солнце несчастные, у которых впереди все темно и безотрадно.

Такой человек, как Настя, мог поверить другому человеку. Для этого ей нужно было говорить только правду, не скрывать ничего, приоткрыть душу и сердце. Именно так и говорил арестант-художник с девушкой.

Не усмотрел старый тюремщик за дочерью. Многое успел сказать ей арестант такого, за что людей заковывали в кандалы и ссылали в глухие, необжитые места. Говорил он о царе и о тех, кто угнетал народ, о человеческой справедливости и достоинстве человека, о людях, которые всегда и во всем были с народом, об их мечтах и надеждах, о революции, которая приближалась в скоро перестроит и омолодит страну, о партии рабочего люда, которую создали совсем недавно, но в которую вошли люди, понявшие, как и куда надо вести народ.

А когда окончил арестант писать портрет и снял с него копию, не было уже дикой и темной Насти. Была девушка, которая много поняла и впервые полюбила.

В ту пору и произошла в Насте перемена. Перемену эту смотритель в дочке заметил, стал приставать с расспросами:

— Что с тобой? Не такая ты, как была раньше.

Настя отвечает:

— Ничего. Я такая и была, батя…

А сама все задумывается, смотрит перед собой — и будто ничего не видит. Ужин из печи вынимает, со второго блюда на стол ставит, то вдруг к зеркалу убежит косы поправлять, то книжку какую-то под подушкой хоронит.

Покачивал головой смотритель, грозил:

— Не дури!

Чуял недоброе, мрачнел.

А через две или три недели поднялась в остроге кутерьма. Арестант, к пятнадцати годам каторжных работ приговоренный за попытку ниспровержения царского строя, из мещанского звания, вольных занятий, живописец, именем Петр Верховцев и смотрителева дочь Настя пропали!

Искали-искали — не нашли. Послали начальству донесение. От губернатора фельдъегерь прибыл с бумагой. В бумаге сказано: беглого того и девушку во что бы то ни стало изловить и под самой строгой охраной доставить в жандармское управление. Да разве найдешь!.. Горы наши видел! Тайгу нашу знаешь!.. От всех врагов здесь человек укроется, только голод да дикий зверь ему страшны.

Заметался смотритель: и дочь ему жалко, и бесчестье голову тяжелит, и начальство взыскивает. Неделю искали. Все облазили. Не нашли! Запил смотритель вмертвую.

Сказать надо: в горах у нас испокон веков много было хибарок отстроенных да землянок, старателями порытых. Тянулись к золоту люди.

После побега поселились Петр и Настя в горах, в тех местах, где памятник теперь стоит. Землянку о двух окошках заняли, неизвестными людишками вырытую. Настиными заботами к весне поправился Петр, в руки сила вернулась, покрепчал он, помолодел.

Нашлись добрые люди, выучили Петра золото мыть, приучили к кайлу, приметы стародавние, дедовские объяснили. Дело трудное, до конца неразведанное. Удача в нем равно и новичкам и умельцам приходит.

Думаю я, промашку Петр допустил, что не ушел подальше от здешних мест. Да дело-то все в том, что была у него мечта. Сначала мечтал он намыть золота, чтобы первое время вольной жизни без средств не оставаться. А потом захотелось ему еще и еще намыть. Не для себя. Не для Насти. Для революции. Чтоб печатать за границей вольные книги, переправлять в нашу страну и раздавать народу, чтобы устраивать из тюрем побеги, подкупать стражу, чтобы приобретать оружие, готовить народ к восстанию и к новой жизни.

С той мечтой и жили.

Редко Настя с гор спускалась, через доверенных людей покупала что нужно, — и опять в горы.

Тяжела старательская жизнь. Ни экскаваторов, ни скреперов, ни лопат электрических тогда и в помине не было. Вручную золото брали, вгиблую. На колодах работали, сквозь железное сито песок с водой пропускали, на дерне мыли. Кайло руки мозолило, кожу напрочь сдирало, от мошкары таежной морда пухла, не разобрать, где нос, где ухо, от сырости ноги затекали, кашляли люди до красных кругов в глазах, а землю долбили, потому что, по тогдашним понятиям, в земле счастье было. Не давалось золото, не раскрывалось человеку; тишину золото любит, еще кровь любит. По-теперешнему говоря: на литр крови золота доставалось грамм.

Работу Петр начинал спозаранку, с рассвета. А ты видел, как у нас солнце восходит? Ночи у нас темные, месяц скупой, только на вершинах снег забелит да от сосенок тень укажет, а свету мало дает. Тихие у нас ночи, к утру лишь ветерок набежит, листьями зашебуршит, и опять все смолкает. Потом светать начнет, сперва горы показываются, неясно, неотчетливо загромоздятся. А кругом тихо, слышно, как бьется кровь в жилах и в ушах звенит. И вот минута наступит. Пропусти ты эту минуту, закрой глаза — и не узнаешь места вокруг себя. Солнце сразу из-за гор показывается — большое, красное, жаркое. Глаза от яркости заслепит. И все кругом просыпается, птица защебечет, зверь на водопой направится, веткой хрустнет, дятел по дереву застучит, кузнечики застрекочут, в реке рыба заплещется, круги по воде пойдут… Люблю я рассвет смотреть. На душе светло, дышится легко, и мысли веселые в голову приходят: хорошо, думаешь, на свете жить, хорошо солнце видеть…

Вот на рассвете и уходил Петр из дому. Иногда Настя его сопровождала, иногда в землянке оставалась, смотрела вслед, пока деревья Петра не укрывали, домовничала, дожидалась вечера. А Петр через тайгу уже тропку протоптал. На ручье, в отмели, отвод пробивал. Азарта в нем на миллион было, удачи сперва — на копейку. Песку наворотил горы, золото приходило крупинками. Не сдавался, бился, не для себя — для людей. Насмерть стоял. Старательская горячка к нему в нутро зашла, до печенки. С солнцем работу начинал, с солнцем кончал.

Возвращался — Настя на пороге ждала. Отдыхал Петр, рассказывал о прежней свой жизни, о Петербурге, о театрах да прочих гуляниях, о студенческих волнениях. Слушала его Настя, глаза свои голубые широко раскрывала. И любопытно ей было в боязно: хотелось, чтоб скорее забыл Петр все прошлое и с ней, с Настей, начинал новую жизнь, а боялась, как бы не заскучал с ней любимый. Была она все-таки девушка простая, лишь кое-какой грамоте обученная, а Петр был человек совсем другой.

Обнимет ее Петр, прижмет к себе, задумается, скажет:

— Еще месячишко потрудимся, не боле, и махнем в Россию… За золото все можно. Паспорт справим лучше прежнего. Нелегально будем жить… Скушно мне, Настя, муторно: дел у нас еще бесконечно много, товарищи меня, поди, забыли. Сильный я стал, сильнее, чем прежде был. Возвращаться надо скорее. Домой. В Россию… Но не пустым возвращаться… Чтобы не отдавали нам люди последние копейки, а чтобы мы сами сказали: «Получите в кассу Российской социал-демократической рабочей партии, скажем, сто тысяч рублей». Ой, как нужны сейчас средства!.. Влез царь в войну с Японией… Если б кончилась эта война русской революцией!..

Прижмется Настя к Петру, в глаза заглянет (любила Настя Петровы глаза, смотрела в них подолгу), рассмеется, руку в локте сожмет, мускулы Петру тронуть даст, с сомнением скажет:

— Могу я такая городское платье надеть?.. Я ведь чалдонка, руку сожму, потянусь или тебя обойму, так это городское платье по швам и затрещит.

Сурово жили Петр и Настя, золотишко скапливали, в дальнюю дорогу собирались, а гостей любили. Бывало, со всех сторон в землянку гости сходились, люди всякого звания, беглые да бродяги. Брагу Настя варила. Гуляли бродяги, пили Настиной варки брагу, слушали жаркие слова Петра. Любили гости Петра слушать, хоть всего и не понимали в Петровых речах, а злобу и обиду угадывали, за то и любили.

Были у нас удачники, на золоте богатели, за свой страх прииски открывали, пароходы гоняли по Енисею, да мало таких было.

В осеннюю слякоть, в зимнее окаянство шахты люди били, крепи ставили. Приходила маленькая удача — в кабаке ее пропивали, потому что была она маленькой, а большой ждали; иным приходила и большая удача — пропивали и ее, потому что слишком она дорого доставалась, слишком много крови стоила, а для крови нет на земле цены равной.

Умирали рано. Умирая, жизнь проклинали, счастье свое ненайденное сынам искать завещали. Шли сыны, меняли крепи подгнившие, ковыряли мерзлую землю.

Петру иная была судьба. Может, потому, что не для себя искал он золото, не для наживы, может, потому, что новичков судьба любит. В ломаном кварце отваленном напал он на подъемное золото. В начале лета было, в полдень. Солнце светило ярко, в тайге прелью пахло, птицы блажили, белки по пихтам прыгали. На ладонь положил Петр три самородка — заиграло золото, заблестело. Сбылась мечта! Залюбовался Петр блеском и все припомнил: невзгоды, неудачи, проклятия, обиды, холод и голод, загубленную молодость. И ни на минуту не подумал о том, что мог бы он теперь переменить фамилию и имя, завести дома и экипажи. О России стал думать Петр. И ничтожно малым показалось ему найденное сокровище. Всех голодных не накормишь, темным и забитым не дашь образования, обездоленным не купишь счастья.

Левой рукой вытер Петр пот с лица, прислушался. Вблизи ветка хрустнула, или показалось ему, но только побежал Петр через тайгу. Раньше временами забывал Петр, что он беглый, что уже давно ищут его в горах, а вот теперь, когда самое трудное было позади, впервые задумался об опасности. Мокрая рубашка хлестала по телу, щипало потом глаза, а он бежал. Потом остановился под столетней пихтой, разжал правый кулак… Блестит золото, блестит.

Пришел Петр в землянку. На дверь оглянулся, сказал:

— Нашел! Теперь, Настя, собираться будем…

И положил на стол три самородка: один в сорок семь золотников, другой — в тридцать один, третий — в девятнадцать. После этого сел за стол, голову на руки положил и задумался, да так крепко, что не слышал, что ему Настя говорила.

Стали Петр с Настей к отъезду готовиться, срок назначили — через неделю.

И хоть никому ни Петр, ни Настя не говорили о своей удаче, но скрыть от людей ничего не смогли. Вид, наверное, и озабоченность их выдали.

Проведали бродяги о старательном фарте. Ввечеру собрались и загуляли шибко. Расселись на нарах, на полу, оборванные, взлохмаченные. У одного ноздри вырваны, у другого на морде клеймо железом каленым выжжено, у третьего через полбашки шрам — по красной полосе синим отливает. Бывалый народ!

Человечишка один — по одежде каторжник, обличием варнак, именем Семен, прозванием Кошкин бог — на тальянке стал наяривать. Загудели гости:

— Хозяйка, потешь!

Взяла Настя белый платочек, притопнула, прошлась по землянке, и землянка, хоть была низкой, темной, дымом пропахшей, показалась гостям светлее и просторнее. Потом поднял Петр кружку, стал речь держать. Слушали бродяги. Хорош Петр в ту минуту был: стройный, мускулистый, в глазах серых — огонек и злоба, волосы, мокрые, спутанные, на высокий лоб опустились. Не мог он без прощального слова уйти. Неблагодарностью это было бы: людям, что в землянке собрались, всем он обязан был — жильем, счастливой любовью, фартом своим, надеждами; мечтами, которые становились жизнью.

— Слушайте, дружки мои, — сказал он, — ничего у вас в жизни не осталось, для людей вы хуже волков, на Руси вами младенцев пугают, жизнь вас на убийства и грабежи толкнула, все хорошее от вас отступилось… Но помните: придет время, придет. И готовиться к нему уже сейчас надо, кто хочет доброе имя и честь вернуть. Рухнет самодержавие, погибнут все, кто против народа, и на свободной земле станут жить свободные люди… И ничто в новой жизни не заставит никого свернуть со своего пути… Выпьем за новую жизнь, за русскую революцию! И за то, чтобы каждый в новой жизни свой путь нашел!

Замолчал Петр, и тихо стало в землянке, и все услышали, как трещит в очаге огонек да людским голосом кричит где-то в горах ночная птица.

В тайге человек дичает, говорит мало, зато слушает со вниманием и запоминает все.

Еще до последнего гостевания передавали Петровы гости его слова другим, и дошла до властей ябеда, что в горах-де ссыльнокаторжный беглый народ смутьянит и на царя остервеняет. Через ябеду ту пало подозрение, что Петр Верховцев далеко не ушел, а поблизости прижился. И начался в горах новый розыск.

В розыске и смотритель был. Острог свой на помощников оставил, а сам по горам рыскал, вынюхивал, выслеживал да надзирал.

Тут и кончилось Петрово с Настей тихое житье: через подкуп проведал смотритель о землянке и нагрянул с солдатами. Так в жизни бывает: высшее благородство в исступление приводит негодных, мелких людишек. Говорили, что тот самый бродяжка их предал — Семен, Кошкин бог. Если бы Петр для себя золото мыл, если бы людям не говорил, что для друзей и дела своего старается, может, и не донес бы на него тот человечишка. Донес он, говорили у нас, потому, что не понимал, как можно не для себя, а для людей жить. Не верил в новую жизнь и не хотел, чтобы люди по-людски жили.

Поздним вечером по тропке подобрались, в потаенное окошко глянули. На столе плошка коптила, в очаге головешки догорали голубым пламенем, землянку освещали тускло. Настя шила что-то, Петр у огонька грелся. Домашность в мешки была собрана, к уходу все подготовлено.

Подняла Настя голову, Петру сказала что-то и улыбнулась. Та улыбка Настина последней была.

Обошел смотритель землянку, в дверку дернулся, револьвер поднял. Вскочил Петр, заметался по землянке. Побледнела Настя, вскрикнула:

— Отец! — Были в ее голосе и мольба и надежда, что не разобьет родитель ее жизнь, и за Петра — страх.

— Вяжи, Никифор, вора!

Никифор — солдат рыжий и тщедушный — к Петру. Да нелегко было такого парня взять: боданул Петр чурбаном, на котором только что сидел. Запищал Никифор малость по-заячьи, свалился на пол — не то навовсе прекратился, не то сознания лишился. Все это в одну минуту приключилось. Из-за плеча смотрителя другой солдат потянул у ружья курок, но, прежде чем выстрелило ружье, Настя бросилась к отцу. А когда грохнуло в землянке и чуть рассеялся дым, увидели солдат, смотритель и Петр: лежит Настя на полу.

Два слова она сказала: первое слово «Петя», второе слово «батя» — и больше ничего не говорила, а мучилась, билась на полу долго. Пока жива была Настя, смотритель, Петр и солдат слушали ее последнее дыхание и не как враги над ней склонялись: все трое одно чувствовали.

Потом захрипела Настя, вытянулась, задвигались у нее пальцы. Упала Настина голова на земляной пол и тяжело так, не по-живому стукнулась. И только стукнулась Настина голова, выпрямились все. Поднял было солдат винтовку, да Петр его успел ногой сбить, винтовку вырвал. Еще раз грохнуло в землянке, и живыми остались только Петр да смотритель. И вот насмерть сошлись два человека: Петр и смотритель. Расчетливы были их движения, удары точны, в полную силу. Долго дрались. И в конце концов сдавили пальцы Петра шею смотрителя.

Отдышался Петр, прикрыл Настино лицо белым платком (тем самым, которым потешала в пляске Настя гостей), кожаные мешочки с золотом вокруг пояса обвязал — и пропал. С тех пор долгое время о нем в наших местах ничего слышно не было…

Старик задумался. Тихо стало в домике; только хрипло тикали часы, старые, в дубовом потемневшем футляре, да мурлыкал пригревшийся кот.

Я подумал, что хозяин мой, уставший после длинной дороги, неожиданно, на полуслове задремал, но Иван Мартынович поднял голову, посмотрел на меня удивленными глазами, словно не понимая, кто я и зачем к нему пришел.

— Наскучил я тебе. Спать пора… При случае доскажу.

Я попросил старика до конца рассказать заинтересовавшую меня историю.

— Что рассказал — от людей слышал, остальное сам помню… Говорили, будто уезжал Петр в Россию, потом в Сибирь вернулся. Перед мировой войной это было. Парнишкой я тогда еще был. Летней порой ловили мы как-то на речке рыбу. В те годы рыбы великое множество было, только удочку закинешь — сейчас ухватит. Смотрим, наверху, по летней дороге, городской тарантас едет. В тарантасе приезжий, возраста уже не молодого, одет просто, но опрятно, с палкой, на палке набалдашник. Выбрался он из тарантаса на гору, где памятник теперь стоит, взобрался и сидел долго, часа два или три. Потом вниз спустился, сел в тарантас и уехал.

Взяло тогда нас раздумье. Выходит, большую дорогу человек проделал, чтоб на наших камнях посидеть? Непонятно это нам показалось. Помню, кто-то из пожилых людей догадку высказал: не тот ли это бывший каторжник, что из острога бежал и смотрителя прикончил? Думаю, верной та догадка была.

Пришла Октябрьская революция. Народ свободу получил. Хозяйство начали восстанавливать. У нас на железном руднике работы возобновились, только работали на нем уже новые люди. А еще года через три основали и у нас золотой прииск. Первым его начальником, красным директором, как тогда говорили, назначен был тот самый бывший политкаторжанин Петр Верховцев.

Прежнюю свою профессию, как видно, оставил, но совсем ее не забыл. В свободные часы приходил Петр Верховцев к речке, на склон горы, где раньше землянка вырыта была. А там уже все переменилось: тайга поредела, землянка осыпалась, но ему все, наверное, старое напоминало. И стал он Насте сооружать памятник. Никому он ничего не говорил, и никто ни о чем у него не спрашивал, но понимали все. И никто, бывало, к нему не поднимался, не мешал человеку со своими мыслями оставаться. Только издали смотрели да прислушивались, как стучит в его руках резец. Женщины еще, бывало, мужьям говорили: «Вот она, какая любовь-то на свете, вот как суженых-то любить надо!» И особое к директору прииска уважение имели.

— В запущении теперь памятник-то этот, — неожиданно прервал свой рассказ старик, — ты в областном городе будешь, поговори там с начальством, чтобы дали ему ремонт… Ведь люди большой чистоты были — Петр этот, Настя… А я и сам, может, соберусь, в райисполком заявление составлю…

ПАДАЮТ ЛИСТЬЯ

Дискуссия была неожиданностью для Андрея Алексеевича. В педагогическом институте, где он читал курс истории русского языка, ничего не знали о предстоящей дискуссии и не готовились к ней.

День, когда она началась, стал очень важным рубежом в жизни Андрея Алексеевича и запомнился весь, до мельчайших подробностей.

Утром, услышав заливистый лай щенка, он догадался, что принесли газету, — на дачу она приходила с запозданием на день. Он колебался: подняться с кровати или подремать еще немного, а потом за утренним чаем почитать.

Андрей Алексеевич ночью долго читал и заснул лишь на рассвете. И прошлую ночь провел за чтением, и третьего дня заснул далеко за полночь.

Прежде на даче он всегда очень хорошо спал, потому что ловил рыбу. Целые дни он проводил на речке, а укладываясь в кровать, сразу засыпал и спал до утра беспробудно. Он много лет увлекался рыбной ловлей. Ему нравилось сидеть в кустах, наблюдать за рекой и удить рыбу. Но этим летом Андрей Алексеевич был на реке всего лишь два или три раза.

Былое увлечение без всякой видимой причины ушло. А взамен ничего не пришло.

В соседней комнате затарахтел будильник. Лена, дочь, поднялась, ни секунды не помедлив. Вот она пошла умываться. Вчера к ней приезжали из Москвы подруги. Они готовились к заключительному в весенней сессии экзамену по сопротивлению материалов.

Андрей Алексеевич подумал, что, еще не проснувшаяся окончательно, Лена непременно наткнется на стул. Так и случилось. По-видимому, она слегка ушиблась, потому что мгновение постояла неподвижно.

После этого на соседней даче сорокалетний здоровяк, работающий по снабжению, включил радиолу. Удивительно жизнерадостный человек. Лицо у него круглое, самодовольное, лоснящееся, не лишенное привлекательности, нос вздернутый, губы толстые и добрые. По утрам сосед взбадривал себя музыкой. Он ставил на вращающийся диск две пластинки, первая из них — марш или отрывок из оперетты, вторая — самая новая и самая модная лирическая песенка из кинофильма. Радиолу он запускал на полную мощность — музыка летела через поле, речку и эхом отдавалась от молодого соснового леса. Сосед — не человеконенавистник и не дачный склочник. Просто у него хорошо работали сердце, почки, печень, и он не желал ни от кого скрывать свою жизнерадостность. Ему хотелось, чтобы каждый новый день начинался шумливо и весело. Третью пластинку на вращающийся диск он не ставил. Точно через десять минут он заводил мотор автомобиля и ехал в Москву работать по снабжению. А впрочем, кто его знает, может быть, сосед и не снабженец. Просто Андрей Алексеевич не мог его представить ни в какой иной роли. Когда-то он решил, что сосед — снабженец. Наверное, если бы ему теперь сказали, что тот инженер, врач или артист, Андрей Алексеевич не поверил бы.

Андрей Алексеевич поднялся, надел пижаму, посмотрел через окно на медные стволы сосен, на кусты крыжовника, на лопоухого, белошерстного щенка, резвящегося в сверкающей капельками росы некошеной траве, и вышел на террасу.

Лена, стоя на ступеньках крыльца, просматривала газету. Щенок теперь резвился у ее ног. Он старался обратить на себя внимание — вертел хвостом, царапал когтями дощатый некрашеный пол и, задирая морду, повизгивал.

Андрей Алексеевич кивнул дочери, взял у нее газету, вернулся к себе, присел на кровать. Статья о положении в языкознании. Он заволновался. Еще не вникнув детально в смысл статьи, бегло пробежав глазами по строкам, профессор уловил в ней что-то новое, необыкновенное. Автор статьи, как показалось профессору, писал о языкознании, как много лет не писали, — это Андрей Алексеевич сообразил по отдельным, случайно вырванным из текста словам.

В комнату вошла Лена. В светло-сером, широком костюме, в широкополой, украшенной искусственным цветком соломенной шляпке, с коричневым ученическим портфельчиком в руке. Свежее, румяное, чистое лицо, губы чуть припухлые, глаза серые, спокойные, теплые, — все родное, трогательно-знакомое с той поры, когда дочь была совсем еще маленькой. Но было в ней и новое, незнакомое, вызывающее в отце чувство, похожее на опасливую настороженность, — что-то спортивное во всей фигуре, какая-то подчеркнутая небрежность и размашистость в движениях. Двадцать один год. Вполне взрослая девушка — и еще далеко не сформировавшийся духовно человек. С двенадцати лет росла без матери, без материнских советов, наставлений, предостерегающих намеков, без всего женского. Одна, без посторонней помощи выбирала себе туфли, платья, шляпки, одна решала, как следует вести себя с подругами и товарищами, куда ходить, с кем встречаться.

По исстари заведенному обычаю дочь, уходя, целовала отца в щеку. Сейчас она торопится на поезд.

— Как, папа? — Это о здоровье. И, кинув быстрый взгляд на отца, на газету в его руке, озабоченно: — Ты мне вечером объяснишь?

Дочери можно было ничего не отвечать. Однако на этот полностью не высказанный вопрос вскоре предстояло ответить не только дочери, а и коллегам, аспирантам, студентам. А главное — ответить самому себе.

— Ничего… Не опоздай, Лена.

Дочь поцеловала отца в щеку. Около двери остановилась как бы в нерешительности. Андрей Алексеевич поднял на нее вопросительный взгляд.

Дочь ни о чем не спросила. Она озабоченно посмотрела на комнатный, павловский лимон, росший в дубовой, со многими обручами кадушке, и вышла, громко стуча модными, по мнению отца, нелепыми босоножками.

Катя, сестра, принесла чай и поджаренный с яйцами хлеб. И на нее, как и на дочь, Андрей Алексеевич посмотрел не как обычно, а по-особенному: внимательно, оценивающе, словно сестра и дочь могли помочь ему решить те большие, трудные, запутанные вопросы, которые надо было решить.

Екатерина Алексеевна была в темном, неопределенного, мутного цвета платье. В паутине мелких морщинок, совсем седая… А когда-то гордилась своими пышными каштановыми волосами. Говорит, что поседела за один час, когда в начале войны в Минске под бомбежкой погибли ее муж, машинист паровоза, и дочь, ровесница Лены. Вот уже почти десять лет прошло, как позвонила она в квартиру брата, бездомная, осиротевшая, потерянная. С тех пор и прижилась.

Искоса наблюдая за сестрой, Андрей Алексеевич вызвал в сознании прежнее: пятнадцатилетнюю Катю — черноокую, пышноволосую девчину в червонной плахте, вышитой кофте, с монистами на загорелой полной шее, босую, с хворостиной в руке. Она торопится загнать кабана и поскорее пойти на улицу, где звучат поочередно то саратовская, с колокольцами, гармонь, то украинская бандура.

— Помнишь, Катя, Лукьяновку нашу? Помнишь, как батько Чалого в ночное прогонял — тронет супонью, свистнет; Чалый подойдет к реке, напьется, повертит головой — и в воду. Переплывает Псел, оглянется, заржет, будто хочет сказать: «Вертайся, хозяин, до дому…» Помнишь?

Брови Екатерины Алексеевны приподнялись: «Что это он вдруг?» Она присела на низенький подоконник, задумалась.

— Помню, братику…

И вот на глазах у сестры слезы. Не надо было заводить этот разговор. Немногое осталось в удел сестре, потому и волнуют ее воспоминания о родном крае и трогают до слез.

Екатерина Алексеевна вышла, и Андрей Алексеевич снова взялся за газету. Перечитав статью, он понял: это очень серьезная критика. Похоже, что будет произнесено новое слово в науке о языке.

Ведь недаром в послевоенные годы вышло два или три крупных труда, где учение Марра попросту обходилось и сознательно, чтобы не давать повода для нападок и не вступать преждевременно в полемику, избегались все вопросы, которые ставили в свое время Марр и его последователи. В этих трудах приводились цитаты из Марра по частным проблемам, но цитаты преднамеренно пустые, ни в чем не убеждающие. А между тем Андрей Алексеевич шестнадцать или семнадцать лет говорил на лекциях то, что предписывалось учебниками по языкознанию. Сначала он вроде бы и верил в это, а вернее, просто не давал развиться в себе сомнениям и колебаниям. Он пошел по проторенной дороге, написал даже несколько работ, в которых не выдвигал ничего нового, а просто повторял то, что утверждалось последователями Марра. Потом он почувствовал, что это неправильный, ошибочный, ненаучный путь, но не решился об этом заявить во всеуслышание, считая, что такой поворот примут за беспринципность. А главное — и в этом очень трудно было себе признаться — он просто побоялся идти против авторитетов. Побоялся в первую очередь потому, что у него, кроме обзорных, созданных в духе учения Марра работ, почти ничего не было. Пожелтевшие листы старых работ лежали забытые в ящиках письменного стола. Андрей Алексеевич забросил эти незавершенные исследования о языке малоизвестных памятников XVI века, когда убедился, что последователи Марра начали прижимать всех инакомыслящих.

И с неумолимой, почти математической точностью Андрей Алексеевич осознал: как ученый, он всем был обязан школе Марра и вместе с тем учение Марра — заблуждение, которое нанесло большой вред науке. Во всяком случае, так это ему представилось по первой же опубликованной в «Правде» статье.

Что же теперь делать? Писать в «Правду», отстаивать то, во что не веришь? Недостойно и подло. Торопиться отойти от Марра? Принять участие в критике этого учения? Поздно. Семнадцать лет его считают активным последователем Марра. Этого из жизни не вычеркнешь. И золотое правило — лучше поздно признать свои ошибки, чем никогда, — не поможет, так как его попытки в этом направлении могут посчитать за новую беспринципность и конъюнктурщину.

И не в силах разобраться в этих мыслях, он мучительно ищет, чем бы заняться. Идет в кухню. Екатерина Алексеевна деревянной ложкой разминает клюкву для киселя. Багровые крупные ягоды с неприятным хрупом лопаются, брызгая соком.

— Ты покормишь меня чем-нибудь, Катя?

— Скоро будет готов обед, подожди немного.

Но ждать Андрею Алексеевичу не хочется. Кроме того, ему надоели и кисель, и картофельные котлеты, и куриный бульон — все, что он ест в последнее время. На нетопленой плите он замечает большой кусок соленого свиного сала и поспешно выходит. Возвращается с длинной лучиной и ломтем черного хлеба. Отрезает пластинку розового сала, нанизывает на щепку и вертит над горящим керогазом. Когда сало обгорает и начинает таять, он подносит под него хлеб и прямо с лучинки ест. Сало немного пахнет керосином, но это ничего. Все равно вкусно.

Екатерина Алексеевна наблюдает за ним с улыбкой. Вот так же, бывало, и на Украине, в годы детства: присаживались вечером усталые у печки, в левой руке краюха хлеба, в правой — лучина и сало.

Следующее утро приносит Андрею Алексеевичу новое испытание. В одной из статей дважды повторяется его фамилия. Автор статьи — профессор, служивший когда-то вместе с Андреем Алексеевичем, в свое время уволенный из института за несогласие с теорией Марра и вот уже лет десять работавший в некрупном приволжском городе, помещает его имя в ряду ученых, которые преграждали доступ в педагогический институт людям, пытающимся указывать на ошибки Марра. Второй раз, несколько противореча себе, Владимир Сергеевич (так звали этого профессора) упоминает его имя в связи с вопросом о происхождении русского языка в перечне талантливых исследователей, пошедших по неправильному пути и потому за последние годы не сделавших ничего ценного для науки. В другой статье — последователя Марра — также упоминалось имя Андрея Алексеевича. Статья написана бойко, внешне убедительно, острые углы в ней сглажены. И это похвальное упоминание не только не принесло Андрею Алексеевичу удовлетворения, но и доставило новую боль.

Андрей Алексеевич задумался о Владимире Сергеевиче. Это был крепкий, хорошо сложенный бритоголовый человек с оттопыренными большими ушами. У него были волевые, редкостного серебристого цвета глаза. Это был страстный человек, радующийся всему новому, светлому, подающему надежды. В науке он шел только прямо, только туда, куда звал его разум. Для него не существовало ни денег, ни должностей, ни жизненных удобств. Только народ, служение народу в науке. Он не умел скрывать своих взглядов, уклончиво отвечать на вопросы, избегать спорных или опасных проблем.

— Вы признаете правильность материалистического учения Марра? Вы будете в своей дальнейшей деятельности освещать проблемы нового учения о языке как крупнейшее достижение советской науки? — спросили Владимира Сергеевича на расширенном заседании ученого совета, где была подготовлена расправа над противниками Марра.

— Большинство выводов Марра я считаю искажениями. Так называемое новое учение о языке я не считаю достижением советской науки, — просто ответил Владимир Сергеевич и пожал плечами. Он не искал ореола мученика, этим жестом он как будто говорил: «Что вы от меня хотите? Ведь не могу же я признать того, с чем расходятся факты, которые я, отказавшись от личной жизни, от всего, что дорого человеку, уже много лет собираю и анализирую».

Ждали выступления Андрея Алексеевича. Как авторитетный ученый он, быть может, мог бы отстоять Владимира Сергеевича, по крайней мере дать понять собравшимся, что поведение Владимира Сергеевича диктуется не столько его принципиальными взглядами, сколько особенностями характера. Но он не сделал этого. Он попросту уклонился от каких-либо выводов, произносил общие, риторические фразы, мямлил.

И тогда аспирант — детина с копной рыжих волос, пытавшийся шумным «разоблачением» сыскать популярность и авторитет, невежда в науке, впоследствии изгнанный из института за моральное разложение, стал выкрикивать грубые фразы и требовать увольнения Владимира Сергеевича.

Владимир Сергеевич медленно, словно недоумевая и раздумывая, поднялся и пошел по узкому проходу между стульями к выходу. Он сидел до этого в первом ряду, и все — преподаватели, аспиранты, студенты — увидели, что на его серебристого цвета глазах стоят слезы. Некоторые думали, что слезы вызваны тем ударом, который нанесли ему. Нет. Андрей Алексеевич знал, что этот сильный, не знающий колебаний человек, никогда бы не заплакал о себе, о своей судьбе. Он был бессилен отстоять свою науку, и поэтому по его щекам текли слезы. Так может заплакать солдат, оставшийся без товарищей и боеприпасов в осажденном доте.

Студенты, толпившиеся в дверях аудитории, расступились. В наступившей тишине слышались шаги Владимира Сергеевича. Вот он прошел коридор и стал спускаться по лестнице вниз. Андрей Алексеевич, нахмурившись, сидел в президиуме и боролся с охватившим его желанием выйти вслед, догнать, остановить… Усилием воли он поднял голову, оглядел аудиторию. Студенты сидели растерянные, испуганные, недоумевающие. Первокурсница — совсем еще девочка с большими темными глазами на некрасивом, большеротом лице — умоляюще смотрела на него.

«Так ли все это происходит, как должно происходить? Есть ли в этом необходимость? Виноват ли Владимир Сергеевич?» — спрашивали эти темные большие глаза. Андрей Алексеевич отвел взгляд в сторону и снова опустил голову. Сейчас, раздумывая об этом, он почему-то решил, что та студентка-первокурсница напоминает ему дочь Лену. Правда, дочь гораздо красивее той, полузабытой студенточки, но иногда у нее бывает точно такое же выражение лица. Это когда она не может решить самостоятельно трудный вопрос и обращается за помощью к отцу.

Андрей Алексеевич был с давних студенческих лет хорошо знаком с Владимиром Сергеевичем. Они вместе учились в университете и были земляками. Оба с огромным трудом получили образование в Петербургском университете, оба люто бедствовали, бегали по грошовым урокам и занимались перепиской нот. Владимир Сергеевич был крестьянский сын — редкое исключение среди дореволюционного студенчества. Андрей Алексеевич был сыном состоятельного, по деревенским понятиям, мельника, но и ему родители мало помогали.

…К обеду Лена запоздала. Она через несколько дней должна была поехать на курорт, и у нее было много дел.

Лена пришла, когда Андрей Алексеевич и его сестра заканчивали обед.

— Все готово, собралась?

— Почти, — с ленцой, как о надоевшем, ответила она.

Остановилась перед зеркалом, потянулась, неторопливо придвинула стул. Андрей Алексеевич ждал от дочери вопросов. Он знал, что дискуссия в «Правде» не могла не быть в центре внимания, что студенты, даже и в технических вузах, непременно говорят о ней. Но дочь молчала. Посматривала на дверь, прислушивалась, явно ждала кого-то. Стук калитки и ворчание щенка подтвердили догадки отца. Лена медлительно, будто нехотя, поднялась, по пути еще раз глянула в зеркало. Вернулась вместе с незнакомым Андрею Алексеевичу парнем.

— Шелестов Николай… Мы вместе учимся, — пояснила дочь.

Пока парня усаживали обедать, Андрей Алексеевич внимательно оглядел его: широкоплечий, с грубоватым, обветренным, широким лицом, с насупленными бровями, упрямым лбом. На шее глубокий, побелевший шрам.

Поговорили о погоде, о новом, не очень удачном кинофильме. Потом парень заговорил о дискуссии в «Правде». С первых же его слов Андрей Алексеевич сообразил, что парень ничего не знает о профессии хозяина дома. Студент помнил все выступления в «Правде», но судил о них поверхностно, может быть, он не понимал целей и задач дискуссии.

— А вы все поняли?

Парень признался, что — нет, не все и что он никогда не интересовался вопросами языкознания.

— Я все это так понимаю: филологи запутались, зашли в тупик. Партия ждала, пока ученые что-то создадут или по крайней мере выработают свои точки зрения. Этот момент еще не настал, но ждать больше нельзя. Партия поможет честным ученым…

В этих словах, вернее в тоне, которым они были произнесены, Андрей Алексеевич уловил какое-то пренебрежение к филологам и филологии, и это ему не понравилось: как все просто для него! И кто это говорит — студент, мальчишка. Но если признаться, парень был славный — не глупый, прямой, решительный. Шрам на шее — видимо, след войны. Этот Коля Шелестов будет добросовестным, инициативным инженером.

Андрей Алексеевич вернулся в свою комнату. Через окно он видел, как Лена и ее товарищ вышли из дому и направились в сторону леса. Они шли по узенькой асфальтированной дорожке, плечо к плечу, оба рослые, спокойные, уверенные в себе и своем будущем. «Мог бы этот парень через два или три десятка лет очутиться в таком же положении, в каком оказался ныне я? Кажется, нет…» — подумал Андрей Алексеевич.

Лена перепрыгнула через канаву и пошла лугом, парень не отставал от нее. «Кто знает, может быть, именно ему и суждено отнять у меня дочь?»

— Кто знает… — уже вслух повторил профессор и, взяв со стола томик Тютчева, стал читать.

Потом отложил книгу в сторону. «А почему для меня все это не может быть так же просто? Потому, что мне много лег? Но при чем здесь возраст? При чем? Не в возрасте дело, а в правде и мужестве!»

Он перевез на дачу свои старые рукописи и несколько дней пытливо перечитывал их. Исследования о языке редких памятников, выполненные старательно и скрупулезно. Но в них не было теоретической основы, не было и попыток подвести такую основу. Работы эти никуда не звали, ничто не доказывали и не опровергали. Так можно было писать лет двадцать назад, а не сейчас, после дискуссии. История не задерживалась на месте — старая, но неопровержимая истина. Поступь годов увела с собой людей, идеи, задачи. Пришли новые люди, новые идеи, новые задачи.

Дописать оборванные на полуслове фразы было нельзя. Надо было продумать многие серьезные вопросы заново. После этого и сами факты станут более важными и интересными. Это будут совсем новые работы, которые, быть может, вернут ему веру в себя, жизнерадостность, уважение товарищей и студентов. Это будет счастье. Трудно и поздно, но все еще в его силах. Очень трудно и очень поздно, но еще можно многое сделать.

Андрей Алексеевич в глубокой задумчивости шел по извилистой тропинке среди зарослей ольшаника. Покрапал было дождь, да не разошелся, ветер разогнал тучи. В траве изредка, без задора, не по-летнему, перекликались кузнечики. Багровело предзакатное солнце. Отражая его лучи, серебристой кисеей опутывала ветви и листья летучая, усыпанная мельчайшими капельками паутина.

Тропинку преградил лесной ручей с болотистыми берегами, между которыми лежали два бревна. Андрей Алексеевич взошел на них и остановился. Черная вода пахла прелью. В ней увидел Андрей Алексеевич усталое лицо. Всклочена коротко подстриженная бородка, под глазами припухлости, почти совсем срослись на переносице широкие брови. Не чужое лицо увидел Андрей Алексеевич — свое, а на нем следы долгих и нелегких раздумий. Надо было скорее осмыслить все и готовиться к новому этапу своей жизни, намечать планы на будущее. Нельзя было терять времени, его осталось совсем немного.

…Первого сентября, в этот праздник знаний и науки, Андрей Алексеевич поднялся раньше всех в доме.

— Вставай, лентяйка! — шутливо прикрикнул он на дочь, накануне вернувшуюся с курорта.

Завтракали все вместе. Екатерина Алексеевна и Лена переглядывались: давно уже не видели они Андрея Алексеевича таким возбужденным и говорливым. Он то вспоминал какого-то старого, давно умершего профессора, который каждую лекцию начинал со слов: «Продолжаем, милостивые государи, изучение нашей увлекательнейшей и благороднейшей из наук», то спрашивал дочь, решилась ли она все-таки выходить замуж за того широколицего парня. Потом распорядился, припомнив чудака-соседа по даче:

— Включи-ка, Лена, приемник, найди музыку.

— Ты молодчина, папа! — одобрила Лена, испытующе поглядывая на отца.

Отставив чашку, она подошла к нему, ласкаясь, сказала шутливо:

— Придется Кольке Шелестову отказать. Разве можно уйти от такого папки?.. Ведь все будет хорошо, верно, папа? Как жалко, что я не филолог, я бы помогла тебе…

А Екатерина Алексеевна, посматривая на брата„ покачивала головой: верить ли этой внезапной веселости. Уж больно раздумчив был брат в последнее время.

Вступительная лекция Андрея Алексеевича по курсу истории русского языка должна была начаться в девять часов. Вслед за дочерью он вышел из дому, пошел бульваром.

На бульваре было безлюдно. Матери и няни еще не вывезли коляски с младенцами, не привели ребятишек.

Андрей Алексеевич глянул на часы. Можно немного посидеть на скамейке, чтобы унять охватившее его волнение.

С деревьев падали листья. Ветер подхватывал их, уносил за ограду бульвара, кидал в прохожих. Люди отмахивались от них, они шуршали под ногами.

Не со всех деревьев падали листья, а только с кленов и тополей. Но тополей и кленов на бульваре было особенно много, и много было листьев, и они устилали газоны и дорожки.

Усатый, в яловичных сапогах сторож подметал дорожки. Дойдя до скамейки, на которой сидел Андрей Алексеевич, остановился передохнуть, потянулся за папиросой.

К сторожу подошел молодой, подтянутый в щеголеватый милиционер. На шее у него виднелся шрам, как у Шелестова. Да, да, милиционер был похож на Кольку Шелестова. Если бы не милицейская форма, Андрей Алексеевич решил бы, что это он и есть.

— Чем организм отравляем? — не без интереса вслушался в их разговор профессор.

— Папиросы «Прибой» курим.

Сторож подал милиционеру папироску. Тот прикурил, с видимым удовольствием затянулся.

— Листа-то нападало… множ-жество.

— С клена он, лист-то, стремится, а дубок вон еще держит.

— Дуб он, известное дело, до заморозков держит, а есть который и до весны… Дубицей зовется…

Милиционер отошел, и сторож снова взялся за метлу.

Пора было идти. Андрей Алексеевич поднялся.

«Вы избрали своей специальностью язык великого народа. Широкая и светозарная дорога перед вами, — скажет он студентам. — Сначала поведут вас по ней тени славных русских ученых — Востокова, Буслаева, Потебни, Шахматова, Соболевского. Потом вы пойдете дальше… Идите же вперед! Помните: вас послал народ. И никогда не сворачивайте в сторону со своей дороги и не повторяйте ошибок, которые совершали ваши наставники, и я в том числе… Поздравляю вас с поступлением в высшее учебное заведение, со вступлением в новую, трудную и радостную полосу жизни, с приобщением к науке. Поздравляю вас с новой ответственностью перед страной и родным народом. Я не могу скрыть и того, что завидую вам — вашей молодости, задору юности, чистоте ваших побуждений…»

Старый человек с коротко подстриженной поседевшей бородкой, с усталым лицом взялся за бронзовую ручку двери. Гул голосов, топот, смех на минуту оглушили его. Опустив голову, не глядя по сторонам, прошел он через толпу студентов. Каким не по возрасту дряхлым чувствовал он себя!

Однако решение принято. Мужественное и честное: начинать все сначала. На душе было радостно и тревожно. Ведь это так трудно в пятьдесят восемь лет начинать все сначала! Почти все… Но нужно.

ТОВАРИЩИ

ТОВАРИЩИ

Так уж повелось в эскадроне: при встречах со Степанцом улыбаться, похлопывать его по плечу и нещадно поносить Рыжуху, стройную, светло-рыжую красавицу.

Резвостью и выносливостью Рыжуха заслужила репутацию лучшей в эскадроне лошади, и ругали ее солдаты для смеха, потому что забавно было смотреть, как передергивалось, словно от зубной боли, лицо Степанца, как темнели его добродушные синие глаза. Сохранять хотя бы внешнее спокойствие, когда ругали его лошадь, он не мог. В этом была его слабость, а слабости в эскадроне было принято высмеивать.

Невысокий, гибкий и крепкий парень с румяным лицом, в лихо надвинутой на лоб кубанке, Степанец редко улыбался, хотя шутку, даже над собой, как всякий истинный кавалерист, ценил и ответить умел на шутейное слово вовремя и метко, если только речь не заходила о Рыжухе.

Один на один в словесной перепалке Степанец забивал любого. Если же не хватало слов, он очень легко, как-то незаметно для себя переходил на кулаки. Поэтому нападали на него солдаты целым отделением, предварительно сговорившись и перемигнувшись, и дразнили до тех пор, пока он не ложился на траву или, если дело происходило в землянке, на нары, завернувшись с головой шинелью. Длиннополая, поношенная, с прожженным у костра рукавом шинель служила ему как бы щитом от насмешек, но нападать не мешала. Высовывая голову, он высмеивал обидчиков, а когда иссякали слова, принимал сонный вид и исчезал под своей шинелью, подобно улитке в раковине.

Забаву неизменно начинал с похвалы своему коню Ветру друг и земляк Степанца — Петренко.

— Конечно, лошадь есть лошадь, думать она не может, но, я так полагаю, соображение она свое имеет. А еще имеет красоту и осанку. Вот, скажем, твоя Рыжуха или мой Ветер. Осанкой Ветер постройнее Рыжухи, — говорил Петренко, слегка заикаясь, — осанка у Рыжухи неважнецкая…

— У Рыжухи-то? — сдержанно отзывался Степанец. — Осанка что ни на есть подходящая.

— Осанка-то вообще признак, можно сказать, второстепенный. А ширины в маклаках у Рыжухи недостает…

— Самая хорошая ширина, — досадливо отмахивался Степанец и вслед за этим делал неосторожный шаг: — Такой лошади, как моя Рыжуха, не то что в полку — в дивизии нет! — И, услышав с луга, где паслись стреноженные кони, ржание, добавлял: — Вот она, милая, голос подает.

— Голос хороший, меццо-сопрано, — соглашался писарь, любитель редкостных слов и выражений.

Тут в разговор вступали все солдаты. Степанец видел ухмылки, понимал, что готовится забава, но любовь к лошади влекла его все дальше, как течение бурливой реки влечет неумелого и слабосильного пловца.

— Да и масть у Рыжухи не очень хорошая, — слышался басок эскадронного повара.

— Что и говорить, масть по второму разряду.

В пылу опора Степанец уже готов был отрицать и очевидные вещи:

— Хотите знать, она совсем и не рыжая, это особая масть.

— Никакая не особая, просто рыжая, — авторитетно бросал старшина эскадрона Уханов.

— Странно даже как-то вы, товарищ старшина, утверждаете, — защищался Степанец.

— Да и командир эскадрона, когда генерал приезжал, — снова вступал писарь, — так прямо и сказал: «Нет у этой рыжей кобылы настоящего воинского строевого вида…» Так и сказал, я сам слышал. Нет даже вида, понимаешь?

Дружный хохот покрывал слова писаря, и Степанец, оглянувшись, не слышит ли командир взвода, после приезда в эскадрон новой медсестры сурово каравший за ругань, говорил непечатное и уходил.

Оставшись один, он сразу же остывал, и ему становилось смешно и весело. Степанец шел к виновнице спора — крупной холеной лошади рыжей масти с белыми пежинами на животе и ногах. Он вдыхал лошадиный запах и жмурился; лошадь терлась мордой о гимнастерку, добиралась до кармана, где хранил ефрейтор сахар.

— Ты не лезь! Ну, что ты лезешь? — ворчливо и и ласково говорил Степанец. Потом, припоминая подробности происшедшей перепалки, жаловался: — А я из-за тебя чуть повара не сокрушил…

Рыжуха вскидывала уши, прислушивалась к знакомому голосу и трясла головой.

В одну из бомбежек Степанец был ранен в спину осколком. Рана оказалась неопасной: осколок был на излете, не имел полной силы. Тем не менее ефрейтора отвезли в медсанэскадрон, и врач оставил его там.

Лечился Степанец впервые в жизни: раньше он никогда не болел. Лежать в медсанэскадроне было скучно, но ничего не поделаешь, если начальство приказывает. Проснувшись поутру, скользя безразличным взором по полотняной стенке палатки, Степанец начинал вспоминать, что его прежде беспокоило.

— Рана, я так полагаю, ерундовая, товарищ военврач, — говорил он при утреннем обходе врачу, — ее подорожником в лучше виде можно залечить. Но уж если приказано лежать, тогда надо б мне и капель — сердце полечить. Еще до призыва, в станице, пришлось мне как-то чувалы с зерном таскать на баржу. Чувалов двадцать я снес, и тут зарябило у меня в глазах, а в сердце колотье началось…

— Лежи, лежи, казак, не скучай, дадим тебе капель, — с добродушной и усталой улыбкой отвечал врач и переходил к другому раненому.

Но вот через несколько суток с ночи началась сильная стрельба. Степанец уже больше не скучал. С тревогой вслушивался он в отголоски боя, ждал первых раненых, чтобы от них узнать положение на переднем крае. Но раненых не было. Знакомый связист сказал ему, что полк перекинули на участок, где гитлеровцы пытались прорвать фронт на двадцать километров к северу от прежнего места.

А стрельба все усиливалась. Степанец начал уговаривать врача выписать его в часть. Старичок врач (он сам когда-то был бойцом Первой Конной армии и отлично понимал состояние ефрейтора) осмотрел его, подумал, покачал головой и в конце концов согласился. К вечеру следующего дня Степанец отыскал свой эскадрон у реки, в прибрежном кустарнике. В операции, которую провел эскадрон, как оказалось, погибло шесть человек. Петренко, друг и земляк Степанца, пропал без вести.

— Нет Петренки… должно, отбился в сторону… Денек-то горячий выдался, — сообщил старшина Уханов и добавил, осторожно поглядывая на розовевшую в лучах заката водную гладь: — Петренковский Ветер захромал, так он на твоей Рыжухе был, Петренко-то.

Выслушав новости, Степанец помрачнел. И представилось ему, как по окончании войны вернется он в родную станицу, встретит Анюту, жену Петренки. Поднимет она на него глаза, попросит: «Расскажи, как мой-то погиб. Схоронили-то его где?» И будет он, звеня медалями, топтаться перед ней, смотреть, нахмурившись, как забьется она в рыданиях. А когда скажет она: «Видать, кому какая судьба!» — почудится ему в этих словах упрек, что здоровый он вернулся, сильный, молодой.

— Ты ступай поищи земляка-то, там вон, за болотцем, километрах в двух отсюда трофейная команда работает и санитары. Командир эскадрона разрешил, — сказал вновь подошедший к Степанцу старшина Уханов.

Степанец расспросил дорогу и пошел туда, где вспыхивали неяркие в опустившемся тумане ракеты.

Поблескивала вода на продавленной лошадиными копытами болотистой земле. Степанец, разбрызгивая грязь, спотыкаясь о какие-то обломки и коряги, вошел в сожженную деревню. Здесь пахло дымом и гарью, в наступившей темноте неотчетливо вырисовывались развалины.

Среди развалин бродили люди с носилками.

На околице путь Степанцу преградило обгорелое бревно. Рядом громоздилось что-то большое, мягкое. Лошадь! У Степанца захватило дыхание.

— Рыжуха!

Рыжуха лежала на боку, вздыбив напряженные, закоченевшие ноги.

Степанец опустился на колени, потрогал холодный лошадиный круп.

Стояла тишина, наступающая на фронте после тяжелого и долгого боя тишина. Невдалеке, в окопе, кто-то негромко насвистывал песню о рябине. Этот странно беззаботный свист раздражал Степанца, мешал ему обдумать то важное и нужное, что хотелось ему обдумать.

Ефрейтор поднялся, огляделся и пошел к видневшемуся невдалеке лесу. Он заставил себя не думать о лошади. Рыжуха, Ветер, Машка — не все ли равно? А вот друга и земляка Петренки нет… И снова Степанцу вспомнилось время, когда девятнадцатилетними парнями увивались они оба вокруг статной, зеленоглазой Анюты, наперебой приглашали ее на танцы, скрываясь друг от друга, ждали около дома, чтобы, когда выйдет, подойти, заговорить. Петренко оказался удачливее. Вспомнилось Степанцу и то, как незадолго до Анютиной свадьбы встретился он с ней на берегу Кубани, спросил: «Чем я, Анюта, хуже дружка своего?» — «Дружок твой добрее, уютнее с ним», — ответила Анюта и, озорно стегнув парня веткой тальника, чтобы не загораживал дорогу, раскачиваясь под тяжестью коромысла, ушла, крикнув на прощание весело и словно бы сочувственно, жалея его: «Ты на танцы почаще ходи, мало, что ли, у нас девчат!»

И от всех этих воспоминаний горько стало Степанцу, так горько, что защипало в горле.

Около разваленного каменного строения его окликнули:

— Стой! Кто идет?

— Свой, — ответил Степанец, нехотя останавливаясь. — Чего стоять-то, ищу я…

— Кого ищешь?

— Землячка ищу…

В развалинах пошептались. Потом чей-то властный голос приказал:

— Отведи его на КП!

На КП, в глубоком блиндаже, было многолюдно. Тут среди пехотных офицеров увидел Степанец и заместителя командира своего эскадрона старшего лейтенанта Маслова.

— Здесь больше искать нечего… За завалом могли наши люди остаться. Пойдешь с разведчиками! — приказал ефрейтору Маслов.

Степанец разыскал разведчиков и вместе с ними отправился к лесу.

На опушке легли на землю, поползли между деревьями, замирая, когда ракеты освещали лес. Путь преградил завал — пояс из срубленных и поваленных наземь деревьев. Ползком преодолеть завал было нельзя. Надо было подниматься в рост, перелезать через поваленные стволы, обходить пни. С фланга по завалу то и дело стучали пулеметы.

— Слышишь? — шепнул Степанцу малорослый, жилистый, с крупным горбатым носом разведчик.

Ефрейтор прислушался. По ту сторону завала, на самом его краю, видимо, были солдаты. Это по ним стреляли пулеметы. Это они изредка отстреливались одиночными выстрелами или короткими очередями. Из-за завала явственно донесся приглушенный стон, потом чей-то хриплый голос.

— Я крикну… — предложил Степанец горбоносому разведчику.

— Отползи в сторону!

Степанец отполз в сторону, лег за поваленное дерево и крикнул:

— Петренко! Сашко!

В ответ хлестнула длинная пулеметная очередь. Срубленные пулями ветки посыпались на Степанца. Когда минуту спустя он смог приподнять голову, то услышал, как по ту сторону завала прозвучал неотчетливый голос:

— Выручай, дружки родимые!

Степанец вернулся на прежнее место и спустя несколько минут после небольшого совещания с двумя разведчиками стал перебираться через завал. Остальные разбились на две группы. Одна из них должна была отвлечь на себя огонь пулеметов, другая — в любую секунду прийти на помощь тем, кто перебирался через завал.

Первый пополз горбоносый разведчик, за ним Степанец, потом еще кто-то, невидимый в темноте.

В кромешной тьме под пулеметным обстрелом перебираться через завал было очень трудно. Ветки рвали одежду, царапали руки, лицо. Иногда удавалось проползти под стволом дерева, но чаще приходилось, выбирая секунды затишья, лезть поверху.

Степанец чувствовал, что лицо, шея, руки — все в глубоких царапинах, что кровь капает с лица и шеи. Только бы сберечь глаза, не наткнуться на острый сук. Только бы не зашибить голову.

Полоснула пулеметная очередь. Горбоносый разведчик, охнув, тяжело подмял под себя ветки. Степанец подобрался к нему, зашептал на ухо:

— Живой? Ты живой?..

Разведчик молчал.

Степанец обогнул его и стал пробираться дальше. Деревья, ветки, пни с острой щепой, какие-то ямы, бугры… То рука, то нога оказывались зажатыми между цепкими сучьями. Еще метр, еще… Сил оставалось совсем немного. Над головой жужжат и жужжат пули: видимо, гитлеровцы услышали возню в завале. Гимнастерка, брюки — все порвано в клочья. Стальной шлем зацепился за что-то, ремешок оборвался. Еще метр, еще… Неожиданно припомнилось Степанцу, как мальчишкой поплыл он со взрослыми парнями через быструю Кубань, как на середине реки выбился из сил, отстал. Парни оглядывались на него, спрашивали: «Доплывешь, Васька?» А он пытался улыбнуться в ответ и плыл из последних сил… Еще метр, еще… Над завалом проносится очередь за очередью; приподниматься нельзя, надо выискивать дорогу под сваленными стволами. Ефрейтор больно ударился лбом о пень. Уткнулся в колючую сосновую лапу, почувствовал свежий запах смолы… Приподнявшись, всмотрелся вперед. До края завала оставалось совсем немного. Еще метр, еще — и он в прохладной, высокой, некошеной траве. Кто-то рядом назвал его по имени.

— Петренко, ты?

— Я, — слабо отозвался Петренко. — Степанец? Вася? Мы с Демьяновым тут, из второго эскадрона. Его в живот ранили, меня — в ноги. Боялись, забыли нас… Вот как меня… — В голосе его слышалась с трудом сдерживаемая боль и недоумение: он был первым силачом в эскадроне, а сейчас оказался слабым и беспомощным, как ребенок.

Приблизился разведчик, ползший вслед за Степанцом:

— Ну, как-нибудь… Потерпите, братцы!

Петренко ухватился руками за поясной ремень Степанца, разведчик взвалил на себя тихо стонавшего Демьянова. Поползли.

Ракеты взвивались над завалом, стреляли пулеметы, где-то неподалеку слышались голоса гитлеровцев. На середине завала их встретили свои, раненых передали с рук на руки.

* * *

С забинтованной шеей, с марлевыми наклейками на лице и руках, Степанец лежал в шалаше, сквозь ветки смотрел на осеннее светло-синее, ясное небо и курил.

Теперь уже не для кого беречь сахар: не подойдет Рыжуха, не будет смешно выпячивать губы, стараясь залезть в карман гимнастерки. Придется привыкать к новому коню, учить его, чтоб стал боевым товарищем.

В шалаш просунул голову писарь. Степанец молча перевел на него взгляд.

— Иди, там Петренку увозят, на машину кладут. Проститься хочет…

— Что врачи говорят?

— Месяца через три вылечат. «Для жизни, — говорят, — опасности нет». Иди, слышишь, ждет он тебя!

Степанец молча отвернулся, стал раскуривать погасшую папиросу.

Писарь не удивился. Он вошел в шалаш.

— За Рыжуху твою он, конечно, виноват. Команда была подана «лошадей — коноводам», а он, не спешившись, из кустов высунулся, захотелось ему на ихние окопы с высоты посмотреть… А проститься тебе надо: друг ведь твой, земляк!

— К черту! — вымолвил, наконец, Степанец.

— Кого? Петренку?

— Тебя, — разъяснил Степанец.

Писарь обиделся и ушел, но вскоре вернулся.

— Товарищ ефрейтор, командир эскадрона приказывает проститься с земляком.

Степанец поднялся на ноги и пошел к палаткам медсанэскадрона.

Около дороги стояла автомашина, вокруг толпились солдаты. Степанец взобрался в кузов. Петренко, укрытый одеялом, лежал на сене.

— Ты не серчай… война ведь… Вина моя за Рыжуху, конечно, есть, — проговорил Петренко.

— Я ничего… Ты выздоравливай, Саша! — Степанец пожал руку земляка, повторил: — Ты, главное, выздоравливай!..

— А тебе счастливо воевать!

Степанец спрыгнул на землю. Грузовик тронулся.

— Главное дело, товарищ он мне, Петренко-то, да и пострадал вот, — говорил Степанец, стоя среди солдат и украдкой смахивая набежавшую на глаза слезинку. — А то бы взял и послал его к черту, баламута. Какую лошадь загубил!.. Если бы кто другой, никогда б не простил…

Грузовик скрылся за пригорком. Степанец повернулся и пошел к своему шалашу. Как-то по-особенному грустно ему было. Не уходила из памяти Анюта, которая предпочла ему другого. Жалко было боевого коня. Не хотелось расставаться с другом и земляком, с которым он провоевал почти три года. Кто знает, встретятся ли они снова!..

БОТАНИК

Хорошего солдата из него выйти не могло. Черноволосый и черноглазый, с широкими сросшимися на переносице бровями, он был узкоплеч, очень тонок в талии и хрупок. Во время привала, перед тем как сесть на землю или бревно, он непременно подстилал газету. У него всегда были при себе зеркальце, гребешок и маленькая пилка для ногтей.

Турпанов был неженкой: полировал ногти о полу шинели, в кармане гимнастерки носил надушенный вышитый платок и в свободное время писал своей девушке очень длинные письма. Его письма часто не вмещались в конверт, и он рассовывал их в два конверта и посылал письмо с продолжением.

Интересно, о чем он мог писать так длинно? Шел второй месяц войны, время было тревожное, все всерьез задумывались, слушая сводки Совинформбюро, во время перерывов между занятиями бегали к штабу, где на карте флажками отмечалась линия фронта, ожидали, когда, наконец, полк будет отправлен на передовую, потому что в такое время трудно отсиживаться в тылу. О чем же мог писать Тигран Турпанов своей девушке? Что поднялся по сигналу в семь часов, оделся, умылся, встал в строй на утренний осмотр, пошел на занятия, вернулся в свою палатку, после обеда часик поспал, снова пошел на занятия. Обо всем этом много не напишешь, да все это было мелко и незначительно. Ни о чем же серьезном Турпанов не мог написать, потому что полк был еще далеко от фронта.

До призыва в армию он был студентом университета, изучал ботанику, а в армию пошел, отказавшись от отсрочки, которая ему полагалась, как студенту. Мирную профессию он для себя избрал такую же нежную, как и он сам. На войне надо уметь убивать врагов, придется повидать и кровь и трупы, надо будет и не спать по нескольку ночей и пить из копытного следа, а он три года изучал в университете пестики и тычинки.

Как-то во время учений командир батальона майор Кравченко приказал ему отвезти в штаб полка донесение. Майор слез с лошади, вручил ему пакет и приказал срочно доставить. Майора Кравченко все любили. Он никогда не сердился и не кричал; если у солдат что-нибудь не получалось, его доброе, немолодое, морщинистое лицо передергивалось, а это означало, что майор Кравченко боится, что неловкому солдату будет очень трудно на войне и солдат этот может погибнуть только из-за того, что не научился окапываться и вести достаточно метко огонь из винтовки. Нужно было видеть, с каким старанием Тигран Турпанов старался взобраться в седло, но он то никак не мог вставить носок сапога в стремя, то высокая рыжая лошадь, которой надоела эта возня, переступала ногами, и он падал на землю. Майор Кравченко, наконец, засмеялся и сказал:

— Так, так… Наверное, бывший студент?

Турпанов, слегка покраснев, подтвердил, что он бывший студент, и попросил разрешения доставить донесение в пешем строю. Он так и сказал майору:

— Разрешите, я в пешем строю… У меня ноги быстрые…

Майор опять засмеялся, помог Турпанову сесть в седло, подержал лошадь, чтобы солдат мог благополучно спрыгнуть на землю, и сказал: «Видите, как это просто», а донесение поручил доставить Вершинину. Вершинин — он был из оренбургских казаков — птицей взлетел в седло и рысью поехал в штаб полка. Турпанов посмотрел ему вслед, покачал головой, а потом, когда майор отошел, повторил движения Вершинина. Он разбежался, слегка оттолкнулся рукой о воображаемую луку седла и подпрыгнул вверх. Все покатились со смеху, увидев, какое самодовольное выражение приняло при этом лицо Турпанова.

Турпанов был веселый парень, и все его любили, хотя были уверены, что воевать ему будет очень трудно: уж очень неприспособлен к военной жизни он со своими интеллигентскими замашками. Только потому, что его все любили, ему и простили злую шутку, которую он сыграл со своими товарищами.

Произошло это так. Из города в лагерь не доставили вовремя табак. Говорили, что на Северном Донце самолеты разбили мост и поэтому автомашина не пришла в лагерь.

Все знали, что Турпанов не курит, и его табак делили в отделении, где он служил. Никто не тянул его за язык, и он мог бы промолчать. Но ему зачем-то было нужно во время перерыва сказать, что в зарослях на берегу Северного Донца есть трава, которая, если ее на костре слегка подсушить, полностью заменяет табак.

Солдаты едва дождались обеда, чтобы сразу же, выйдя из столовой, бежать на Донец. Турпанов в решительный момент куда-то исчез, и его искали по всему лагерю, пока не нашли в красном уголке, где он писал письмо. Сначала он заартачился, но у него отняли бумагу, и тогда он подчинился. Все пошли к берегу. Турпанов шел впереди, с видом майнридовского следопыта разглядывая прибрежную зелень, а за ним молча шагали двадцать или тридцать человек. Самые нетерпеливые иногда выскакивали вперед, чтобы посмотреть на лицо Турпанова и определить по нему, есть ли надежда. На лице его было глубокомыслие, напряженное внимание, и он бормотал какие-то латинские наименования. Так водил за собой солдат Турпанов до тех пор, пока не истекло свободное время, а потом признался, что запамятовал, заменяющая табак трава, видите ли, братцы, встречается не на берегу Донца, а в Уссурийском крае, да и то очень редко, как и корень женьшень. Потом он попробовал утешить товарищей и сказал, что нашел траву, из которой можно приготовить крепкую настойку, и что секрет этой травы раскрыл еще древнеримский оратор Цицерон, но его не стали слушать.

Когда два месяца спустя поздним вечером полк выгрузился на прифронтовой станции, Турпанов снова рассмешил всех. Полк устроился на дневку в двадцати трех километрах от железной дороги, на взгорье, в редком березняке. Турпанов вдруг появился с обмолоченным ржаным снопом за плечами. Никто не знал, где он взял этот сноп и зачем привязал к скатке. Турпанов объявил, что к фронтовой жизни надо привыкать постепенно и он не намерен без особой необходимости спать на сырой земле, можно простудиться, схватить насморк.

Невдалеке слышался артиллерийский гул, на горизонте то и дело появлялись разноцветные ракеты, иногда доносились пулеметные трели, да и сентябрьский день был нехолодным и сухим. Над Турпановым долго смеялись. Когда он устроился в чащобе, все подходили к нему и спрашивали, не прихватил ли он с собой тещину пуховую перину и не лучше ли было, если бы он заодно взял с собой на войну молодую жену.

А через несколько дней война подошла к тому месту, где полк занял оборону. Солдатам уже было не до шуток. Они сдерживали натиск гитлеровцев, отбивали танковые атаки, их обстреливали минометы и артиллерия, бомбили с воздуха. С переднего края, от стрелковых рот к перевязочному пункту, проторились тропинки — верный признак того, что раненых было много. Потом полк перебросили на другой участок, и он снова сдерживал натиск гитлеровцев, то продвигаясь вперед, то пятясь назад.

Лица солдат осунулись, приобрели зеленоватый оттенок — след постоянных тревог, тяжелых раздумий, недосыпания, окопной сырости. Зеленоватый оттенок приобрело и лицо Турпанова. Он осунулся больше, чем другие, его крупный, с горбинкой нос стал резко выделяться на похудевшем лице. Турпанов очень изменился, и шутки его звучали невесело, хотя он еще и пробовал шутить.

* * *

Ночь. Дождь моросит. Огненные сполохи, артиллерийский гул, пулеметные очереди…

Асфальт на шоссе мокрый, и все кругом мокрое, и нигде ни огонька.

Война учит тому, что спать можно не только в кровати, но и в болоте, подмяв под себя куст ольшаника, и в окопе, прижавшись к земляной стенке, чтобы ненароком никто не наступил в темноте. Спать можно и на марше. Идти по мокрому асфальту — и спать. Особенно сладко на марше, конечно, не разоспишься, но все-таки можно забыться и немного отдохнуть. Времена очень тяжелые, предстоят серьезные испытания, и надо беречь силы.

— Куда винтовку забросил, ворона? Глаз мне хочешь выколоть?

— И чего ты ко мне привязался? От самой Вязьмы за мной идешь, как приклеенный… Вон какой вымахал… несуразный. Тебе прямой смысл в голове колонны идти…

— Где поставило начальство, там и иду, а ты меня не учи!

— А я тебя и не учу. Это я так, промежду прочим. Нужен ты мне очень.

Поговорили солдаты, выяснили свои точки зрения и замолкли. Все ясно и без слов. Винтовку, конечно, закидывать назад нельзя, наткнется сзади идущий. Правда и то, что устали солдаты свыше всякой меры, в таком состоянии трудно за собой следить.

Посреди шоссе шагал Тигран Турпанов. Рядом с ним Вершинин. Он на две головы выше Турпанова, широк в кости, круглоголов. Вместе с ними шел рядовой Гусаков, он немного ниже Вершинина, но такой же широкоплечий и сильный. У Гусакова завидное здоровье, и на привалах он часто просит: «Я вон до той сосны добегу, а ты пощупай, как сердце бьется… словно секундомер работает», или: «У тебя перчатки есть?.. На мои… Бей меня теперь со всего маха в грудь… Это мне вроде зарядки будет».

В двух шагах позади Турпанова, Вершинина и Гусакова следовал старшина роты Семен Тимофеевич Шалыт, худощавый, всегда спокойный и рассудительный человек с глубоко посаженными маленькими проницательными глазами, бывший председатель колхоза в Сибири: Он часто оглядывался, нет ли отставших. В темноте почти ничего не видно, но глаза у Шалыта необыкновенно зоркие. То и дело раздается его простуженный, добродушный, немного ворчливый голос:

— Нечипуренко, подтянись!.. Ревунов, тебе говорят или не тебе, а постороннему дяде?

Турпанов бормотал про себя:

— В народе его, кажется, называют «заячьи уши»… Цветет, видимо, под снегом… Интересно, долголетнее ли это растение?

Гусаков с интересом и недоумением вслушивался. «Рехнулся, что ли?» — подумал он. Потом спросил:

— Ты это про кого?

— Да так, вспоминаю.

— А! — многозначительно кивнул Гусаков и отстал на два шага.

— Товарищ старшина, вас боец Турпанов о чем-то спросить хочет. — И тихо добавил: — По моим наблюдениям — не в себе человек.

Старшина особенно хорошо относится к Турпанову, покровительствует ему и говорит с ним всегда очень мягко.

— Что тебе, Турпанов?

— Да я ничего, товарищ старшина.

— Он про зайца-русака хотел спросить, дескать, долго ли живет, — вмешался Вершинин.

— Врет он, товарищ старшина, я ничего.

— Может, ты из сил выбился? На повозке есть еще одно место, — озабоченно проговорил старшина.

— Я не устал… Я, как и все, — обиженно ответил Турпанов.

Голова колонны остановилась. Задние в темноте натолкнулись на передних, возник глухой шум. Привал. Три часа отдыха на заболоченном лугу, около шоссе. Рассветает, и все вокруг кажется серым. Появился командир роты, старший лейтенант Балашов. Он посмотрел, как люди устраиваются на отдых. Его беспокоит солдат — армянин Турпанов. Уж очень хрупкий он, кажется совсем мальчишкой, плохо выглядит.

— Турпанов, держишься?

— Держусь, товарищ старший лейтенант, — хмуро ответил Турпанов. Почему-то все считают его слабее других. Это несправедливо и обидно. Но ничего, он еще покажет, в чем настоящая сила человека. Придет время — и покажет. А пока надо отдыхать.

Старшина Шалыт подозвал его, они постелили на мокрую землю плащ-палатку и шинель, прижавшись друг к другу спинами, накрылись. Спать хочется, но следует проучить Гусакова, он разыграл его там, на шоссе. Гусаков и Вершинин устроились неподалеку.

— Гусаков, как твой невроз?

— Какой невроз? Ты меня с кем-то спутал… Никаких неврозов. Сердце — будь здоров, не кашляй, — сонным голосом отозвался Гусаков.

— А ну, как оно у тебя после марша…

Гусакову не хочется вставать, но он пересиливает себя. Турпанов, наверное, заводит этот разговор ради смеха, но все равно отказаться от обсуждения своей любимой темы он не в состоянии.

Гусаков, кряхтя, поднялся, подошел вплотную к Турпанову и, встав на колени, расстегивает гимнастерку. Пусть все еще раз убедятся, какое у него отличное сердце. С таким сердцем можно прожить лет сто, а можно и больше. Сердце — будь здоров, не завидуй чужому счастью.

— Так и есть. Перебои. Воды зачем много пьешь?

— В меру пью. Четверть котелка в день, не считая котлового довольствия.

— Машеньке сообщи, чтоб нежнее письма писала… Из-за нее, значит, перебои.

Многие в роте знают, что Машенька — супруга Гусакова, продавщица магазина сельпо, на которой Гусаков женился за два месяца до призыва в армию.

Гусаков отошел от Турпанова. Скажет этот ботаник: перебои в сердце. Никаких перебоев, сердце железное. Но сомнения уже не дают ему спокойно спать.

— Вершинин, проснись на минуту… Турпанов, ботаник-то наш, что учудил: сердце у тебя, говорит, перебои стало давать. Я ему говорю: с таким сердцем лет сто можно прожить, а он… Ну-ка, пощупай!

— Будешь спать мешать, я тебе бока по-серьезному намну, — грозно пообещал Вершинин.

Те, кто не спит, улыбаются. Улыбается и старшина. Ребята не теряют бодрости, зубоскалят. Позади столько тяжких дней, а ребята не унывают. Так и надо. Все в порядке.

* * *

И снова оборонительные бои, и танковые прорывы, и разговоры об окружениях, и сухое категорическое разъяснение командира полка: «Я настоятельно рекомендую забыть это слово. Пока есть патроны и силы, каждый обязан драться». А потом — в подмосковной дачной местности — отход на переформировку.

Турпанов в белом полушубке, в валенках лежал в лесу, смотрел, как крупные хлопья снега кружились в воздухе, среди деревьев, и прислушивался к едва уловимому шороху — это снег падал на ветки, обволакивал их. Тихий ветерок слегка раскачивал вершины могучих столетних сосен. В лесу тихо, спокойно, но Турпанову почему-то не по душе. Слишком тихо и спокойно, даже неудобно валяться в лесу и смотреть, как падает снег, в то время когда война подошла к подмосковным дачам.

После завтрака заметно поредевшую роту построили, и старший лейтенант Балашов объявил, что желающие обучаться снайперскому делу должны сделать шаг вперед. Турпанов немного подумал — и шагнул вперед.

Это было правильное решение. Через три недели он научился вполне прилично стрелять через оптический прицел. Разумеется, это ему далось нелегко. Три недели каждодневных упорных теоретических занятий и тренировок. Надо было добиться того, чтобы не дрожали руки, сжимавшие винтовку, чтобы дыхание, когда палец нажимает на спусковой крючок, замирало. Научиться точно определять расстояние до цели, выбирать надежные огневые позиции, умело маскироваться, подчинять одной цели все тело, все до единого мускулы, дыхание.

Три недели он жил с одной мыслью: во что бы то ни стало научиться хорошо стрелять через оптический прицел. В полку шутили, что Турпанов так ушел в занятия, что даже девушке своей перестал писать.

Так или иначе, а Турпанов стал снайпером, и вскоре о нем заговорили в полку.

Перед рассветом он уходил за передний край, выбирал позицию и возвращался в роту глубокой ночью на следующий день. Командиру роты Турпанов докладывал очень коротко: «Одного», «Двух». И командир роты никогда не переспрашивал его. Все понимали, о ком идет речь.

За пленного фельдфебеля Турпанова наградили медалью. Это был очень редкий случай — снайпер захватил «языка». Турпанов выбрал тогда позицию в разваленной печи, оставшейся от сгоревшего дома. На этом месте была деревня, но потом война оставила только одну обгоревшую печь, остальное снесла артиллерия. Печь была в полукилометре от нашего переднего края. За ней виднелись вражеские танки. Гитлеровцы врыли их на лесной опушке в землю, и на поверхности торчали только башни с орудийными стволами и пулеметами. Получились доты. Танков было восемь. Вражеская пехота укрывалась за ними в лесу.

Едва успел Турпанов занять в разрушенной печи огневую позицию и вставить на всякий случай в гранату запал, как на снегу показались гитлеровцы. Они шли прямо на печь. Их было четверо. «Танков восемь, а солдат — четверо», — неотчетливо подумал Турпанов. Он почти совсем не волновался. Сосчитал гитлеровцев: «Один… два… три… четыре…», вставил запал еще в одну гранату, поудобнее улегся. Гитлеровцы шли гуськом, один за другим. Турпанов сначала выстрелил в последнего, потом — в предпоследнего. Поле было ровное, снег скрыл все бугры и ямы. Гитлеровцы залегли. Они вдавились в снег и начали отстреливаться. Турпанов был надежно укрыт за кирпичной стенкой. Автоматные очереди только осыпали с кирпичей пыль. Турпанов стрелял не через чело печи, а через узкую трещину между кирпичами, и обнаружить его было нелегко. Гитлеровцы метались на снегу, переползали с места на место, не решаясь подняться на ноги и бежать к своим танкам, потому что того, кто пробовал бежать, сразу догоняла пуля. Потом остался один фельдфебель. Он закричал, поднял руки и заспешил, путаясь в полах шинели, к печи. Турпанов пропустил его мимо себя и, низко пригибаясь, побежал за ним. Оставаться на раскрытой огневой позиции было нельзя. Вслед им загремели пулеметы, а потом один из танков развернул башню и дважды ахнул по ним из пушки. Фельдфебель с невынутым из кобуры пистолетом спрыгнул в наши окопы целым и невредимым. Турпанову осколок пробил полушубок и ранил в плечо. Рана была неопасная, осколок не затронул кость. Когда полчаса спустя он пошел в санбат, фельдфебель, которого по лесной дороге увели чуть пораньше, все оглядывался на него с опаской и недоумением. Через пять дней Турпанов был снова в строю.

О нем написали в армейской и фронтовой газетах хвалебные статьи, наградили медалью «За отвагу», присвоили звание младшего сержанта, а потом и сержанта.

А спустя некоторое время Турпанов снова отличился. Он был тогда вместе с Вершининым и с Гусаковым. Все они сильно обмерзли. Хуже всех чувствовал себя Гусаков. У Турпанова губы были синими, нос, щеки, пальцы на руках и ногах побелели, однако, когда ему дали водки, он смог идти самостоятельно, а Гусакова пришлось нести на носилках. Было начало декабря, и в тот день ударил очень сильный мороз. Накануне почти всю ночь шел снег и было не особенно холодно, а днем так похолодало, что ветки деревьев покрылись инеем и вода, припасенная солдатами в котелках, промерзла до дна.

Снайперов обычно в разведку не посылают, но Турпанов уговорил командира роты. Старшина Шалыт сам пошел к лейтенанту Балашову и просил разрешить послать Турпанова. Все догадывались, что вскоре должно было начаться наступление, и Турпанову заранее надо было присмотреть новые огневые позиции. Командир роты отпустил его и назначил старшим. Группе было приказано выяснить, действительно ли к гитлеровцам прибыло пополнение и какое подразделение напротив стыка двух наших соединений занимает оборону. Турпанов, Гусаков и Вершинин должны были ночью пройти до большого села по замерзшему болоту через лес. Вернуться предстояло по другому маршруту — по кустарнику вдоль большака.

Они шли один за другим по рыхлому, еще не слежавшемуся снегу, слегка блестевшему при призрачном свете луны: Турпанов впереди, за ним Вершинин, позади Гусаков. Все трое были с автоматами, винтовку Турпанов оставил в части. Под снегом было много кочек, и Гусаков часто спотыкался, то и дело вполголоса ругаясь. Турпанов, не любивший ругани, не выдержал и раздумчиво произнес:

— Смысла не вижу.

— Ты о чем? — поинтересовался Вершинин.

— Да о словах этих всяких, — разъяснил Турпанов и в ту же минуту, наткнувшись на кочку, произнес несколько слов на армянском языке.

Гусаков и Вершинин засмеялись и стали уверять, что довольно притворяться, сам ругаешься, как царский городовой, только на своем языке.

Вошли в темный лес. На опушке, обернувшись, Турпанов сделал рукой знак, что надо молчать. В лесу было очень тихо, но на этот раз тишина не встревожила и не взволновала Турпанова. В чаще около поваленного наземь и припорошенного снегом толстого дерева из кучи хвороста выскочил какой-то зверь — не то волк, не то лисица — и пробежал рядом с Гусаковым. Гусаков шарахнулся в сторону и вскинул было автомат, но Вершинин, к счастью, успел схватить его за руку. Турпанов обернулся, вполголоса спросил:

— Сердце как?

И все снова начали улыбаться, забыв на некоторое время об опасности, подстерегающей их на каждом шагу, под каждым кустом.

За лесом серело поле, вдали неотчетливо громоздились дома. Над домами в низкое ночное небо уходила колокольня сельской церкви.

Разведчики приблизились к селу и решили по полю обогнуть его.

И тут Гусаков наступил на мину.

Она была скрыта под толстым слоем снега — и это спасло его. Мина лишь отбросила Гусакова на два или три шага в сторону. Турпанов и Вершинин подбежали к нему, торопливо ощупали, не ранен ли. Взрыв мины всполошил не одних разведчиков — село ожило, забурлило. В небо полетели осветительные ракеты. Послышались командные вскрики.

Турпанов, Вершинин и Гусаков метнулись в сторону леса. Путь им преградили пулеметные очереди. Это была верная гибель — бежать в сторону леса. Гитлеровцы сразу же позаботились отрезать им пути отхода.

Тогда разведчики побежали в противоположную сторону — к церкви. Оказалось, что за церковью были огневые позиции артиллеристов. Их обстреляли. Тогда разведчики взбежали через сорванную с петель низенькую дверь на колокольню. Больше деваться было некуда.

Так начался поединок между тремя солдатами и батальоном противника. В селе располагался именно батальон — это разведчики без особого труда определили, как только рассвело.

Прежде всего завалили дверь: прикладами автоматов и каблуками разбили перекрытия двух лестничных пролетов и обрушили их вниз.

Сначала гитлеровцы предлагали сдаться. Они выбегали из церкви, куда, видимо, забирались через окно, на паперть и орали, что русским будет капут, если они не сойдут вниз. Потом кто-то по-русски стал кричать, что в лагере они будут получать суп и два котелка каши в день. Фашистов угостили свинцом. Гусаков просунул ствол автомата сквозь решетку и выпустил четверть диска. Он стрелял до тех пор, пока Турпанов не дернул его за ногу и не прокричал, что патронов не останется. После этого Турпанов укрылся наверху, за кирпичной кладкой, и стал вести прицельный огонь — он стрелял по гитлеровцам, перебегающим около домов, и по окнам домов, в которых укрылись фашисты.

Гитлеровцы обстреливали колокольню из пулеметов, минометов и винтовок. Пули дробно цокали по кирпичным стенам, с визгом рикошетировали от массивных чугунных перил, впивались в толстые балки, на одной из которых сохранился единственный небольшой колокол. Мины сорвали с маковки несколько листов железа. Воздушные волны раскачали колокол, и он зазвонил тревожно и тоскливо.

Турпанов, Вершинин и Гусаков сошли по лестнице вниз и сели на ступеньку. Все трое устроились на одной. Турпанов сказал, что надо б рассредоточиться, но уходить от товарищей никому не хотелось. И они сидели рядышком, прижавшись друг к другу. Ни о чем не говорили. Вслушивались, как в перерывы между разрывами мин тревожно звонил колокол и подвязанная к языку веревка глухо шлепала о чугунные перила. Старались дышать друг на друга, чтобы хоть немного согреться, — мороз все крепчал, от промерзших каменных стен шел пронизывающий холод.

Гитлеровцы снова кричали, предлагая сдаться, потом снова стреляли по колокольне.

На большаке, пролегавшем вдоль деревни, показались войска. Они двигались в сторону крупного населенного пункта — танки, бронетранспортеры, грузовики. Мимо деревни прошла танковая дивизия. Потом показалась пехота — до двух батальонов.

Это были довольно важные сведения. К сожалению, сообщить их своим возможности не было.

Так прошел день — морозный декабрьский день от рассвета до ночи. Ночью гитлеровцы попробовали подорвать дверь и ворваться на колокольню. В камни под дверь они заложили фугас. Немцы, видимо, думали, что фугас расчистит проход, а вместо этого взрыв оторвал часть стены и еще надежнее запер вход на колокольню.

Потом на большаке снова послышался шум и рокот моторов. Призакрытые фары то и дело выхватывали из снежной мути кабины грузовиков, высокие кузовы.

За грузовиками передвигались танки, и голубоватое пламя из выхлопных труб плясало в морозном воздухе.

Стало ясно, что противник на подступах к занятому ими городу собирает свои силы в кулак.

Все, что было съедобного, Турпанов и его товарищи съели еще вечером. К утру и воды не осталось, не было и снега — на верхней площадке колокольни он был перемешан с известью и кирпичной пылью, утолить им жажду было нельзя. Стали соскребать со стен иней и сосать его.

Голодно, холодно и тоскливо на душе. Солдат клонило ко сну, но ни о каком сне и речи не могло быть, потому что немцы то и дело обстреливали церковь и в любую минуту могли ворваться на колокольню. Чтобы не заснуть и не забыться, Турпанов стал рассказывать о себе — о том, что он родился в Азербайджане в городке Ленкорани, куда летом слетаются стаи розовых фламинго, о том, как мальчишкой он часто убегал в лес, бродил по зарослям, потом пристрастился к книжкам о зверях, птицах, растениях, как вместе с родителями переехал в Смоленскую область, на реку Угру. Районный городок окружали леса, здесь были совсем другие звери, птицы, растения, и он подолгу бродил среди сосен, берез и осин, собирал грибы, ягоды и думал о том, что земля все-таки очень большая и все на ней разное и как интересно все знать. После этого он стал рассказывать своим тихим, слегка гортанным голосом о красавице виктории-регии, о редкостном горном цветке — эдельвейсе, о растении, называемом в народе «заячьи уши», которое, как ему сказали, цветет под снегом. Это был длинный и печальный рассказ о том, что должно было уйти от них вместе с жизнью. О том, что было мило и дорого. Ни о чем другом говорить не хотелось.

Товарищи молча слушали Турпанова, а потом и сами разговорились о том, как славно весенним утром в лесу, и как приятно босиком пройтись по росистой траве, как поют в садах скворцы, и можно ли приучить жить с людьми молодого лосенка, и о многом другом.

А когда рассвело, по колокольне ударила артиллерия. Турпанов, Вершинин и Гусаков притулились на нижней площадке, а кругом начался ад: снаряды пробивали стены, обрушивали вниз кирпичи, осколки свистели и выли, удушливый дым накапливался в колокольне, и на все это набатным звоном отвечал все еще не разбитый колокол. Гитлеровцы выпустили по колокольне тринадцать или четырнадцать снарядов.

Турпанов выбрался из-под балки, под которой укрывался во время обстрела, и протер глаза. Ну и вид же был у Гусакова и Вершинина! Оба полуоглохшие, с ног до головы засыпанные пылью, с почерневшими лицами и налитыми кровью глазами, в порванной одежде, они были страшны. Да и сам он мало чем от них отличался. Ну да это еще ничего. Главное было в том, что все трое живы. Живы и не знают, когда погибнут — сейчас ли, как только разорвется еще один снаряд, через час или еще проживут целый день — от позднего рассвета до раннего зимнего заката.

Подумали, посовещались и решили больше не стрелять и не показываться на верхней площадке, а спрятаться за грудами кирпичей и ждать с оружием в руках. И такое решение оказалось правильным. Час спустя, когда немцы, осмелев, влезли через щель в колокольню, выяснилось, что хитрость удалась.

Сначала на куче битого кирпича показалось двое — ефрейтор с коротко подстриженными усиками и черными бачками в шинели и плетеной соломенной обутке поверх сапог и солдат с безбровым толстогубым лицом. Турпанов и Вершинин сквозь отверстие в каменном полу наблюдали, как они с опаской посматривали вверх, как солдат, стоя за спиной ефрейтора и оглядывая местами осыпавшийся потолок, разводил руками (этот жест, как поняли разведчики, означал: «Если тут есть живые люди, то не трогайте нас, а мы не будем трогать вас»). Ефрейтор и солдат дали из автоматов две очереди по камням, потом, видимо успокоившись, отвернувшись друг от друга, помочились на камни и полезли к выходу. После этого на битых кирпичах показались фельдфебель и еще два солдата. Они тоже посмотрели наверх, покачали головами, посовещались и, решив, что среди этих битых камней вряд ли есть живые люди, а поэтому не стоит рисковать сломать себе шею только для того, чтобы посмотреть на трупы, как и первые солдаты, удалились, даже не постреляв из автоматов.

Солдатам теперь уже не грозила смерть от пуль и снарядов. Из всех многочисленных врагов у них осталось только два: холод и голод.

Они лежали на камнях, изредка однословно переговариваясь. Говорить стало трудно — языки от холода распухли и одеревенели. Сначала разведчики старались хоть немного двигаться: часто менялись местами, с усилием поднимаясь на негнущиеся ноги, потом махнули на все рукой и лежали, прислушиваясь к крикам, командным возгласам, реву прогреваемых моторов, лязгу оружия. Все это они слышали сквозь звон колокола. Колокол все время гудел в их ушах. Турпанов, подумав, сказал, что нет, этого не может быть, обстрел давно кончился, и колокол, если он еще и сохранился, давно замолк — это от долгого грохота и голода звенит в ушах. С ним не стали спорить, да и не все ли равно — не в колоколе было дело.

Как ни странно, а первым сдал здоровяк Гусаков. Он неотчетливо забормотал что-то о сестренке, о каких-то резиновых сапогах, которые надо было надеть, прежде чем лазить по болоту. Турпанов и Вершинин держались. Турпанов даже попробовал заставить Гусакова стать на ноги, только из этого ничего не вышло.

Очнулся Гусаков утром, когда из мглы отчетливо выступили дома, автомашины, стоящие на шоссе, и фигуры вражеских солдат.

— Сегодня шестое декабря — именинник я. Двадцать шесть лет мне исполнилось… Двадцать шесть лет, выходит, я прожил…

Он выговорил все это очень тихо и внятно. Слова эти напомнили солдатам о безысходности их положения. Еще час или два часа — и они замерзнут. Последнее тепло, которое хранилось в их организме, уходило в большие каменные плиты, в красно-белую пыль, прикрывающую их.

Вершинин, положив потерявшую чувствительность руку на плечи Гусакова и лихорадочно глядя в глаза Турпанова, вдруг заговорил высоким, прерывающимся голосом:

— Сдаваться не будем, да и все равно растерзают они нас… Кончать надо… Слышь, сержант, кончать надо!.. Из автомата, я говорю, кончать надо! Слышь, сержант, и ты, Гусаков, слышь!

Турпанов с трудом установил на камне локоть и оперся о него. Он молчал две или три минуты, а потом заговорил с гортанным акцентом, грустно и убедительно:

— Зачем?.. Это легко — замерзнуть… совсем легко, будто уснешь… А потом наши придут, расскажут им… кто-нибудь расскажет. Возьмут они нас, как братьев… и предадут земле… Читал я, легко будет — будто заснем…

Его последние слова заглушил гул. Неясный вначале, он ширился, разрастался, становился все отчетливее, звучал все бодрее… «Катюши!» Да, да, ударили «катюши». Это было чудо для троих замерзающих солдат и результат длительной подготовки для армии… Шестое декабря. Первый день генерального наступления под Москвой!

Оказывается, в их телах было еще порядочно тепла. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы подняться на ноги, — при таком шуме там, внизу, все равно никто ничего не слышал. Они еще ничего не знали, однако уже радовались, потому что могли верить.

А когда в деревню ворвались белые, под цвет снега, танки, и немцы побежали, солдаты, подталкивая и поддерживая друг друга, подползли к пролому в стене и начали кричать. Потом спохватились: фашисты прятались за домами, убегали на огороды. Турпанов схватил автомат и, не снимая трехпалой варежки, попробовал нажать на спусковой крючок. Нет, указательный палец не гнулся. Тогда он стал выкрикивать что-то, размахивать бесполезным в эту минуту автоматом и скрежетать зубами в бессильной ярости.

Им помогли спуститься вниз, повезли в медсанбат. Здесь их уже ждал офицер из штаба наступающей дивизии. Выяснилось, что собранные ими сведения не совсем устарели, они еще пригодились.

* * *

А через несколько дней их вызвали к командиру полка. Землянка у командира полка была хорошая: довольно просторная, обшитая тесом. От стен и столика с тщательно выструганной столешницей пахло смолой. Еще в землянке пахло краской — от груды новеньких, только что склеенных и теперь сохнущих на нарах карт.

Кроме командира полка, присутствовало пять или шесть офицеров.

Турпанов, Вершинин и Гусаков стояли, вытянув по швам перебинтованные руки и глядя в глаза командира полка.

Им расстегнули шинели, прикрепили ордена. Все трое были награждены Красной Звездой.

Потом выступивший вперед командир батальона прочитал приказ о присвоении Гусакову и Вершинину звания младших сержантов.

— А вы, Турпанов, останьтесь!

Турпанов вернулся на прежнее место.

— Вы кем были до войны?

Турпанов ответил.

Командир полка в задумчивости водил по столу курвиметром.

— У нас есть возможность послать вас в офицерскую школу… Вы хотите быть офицером?

Теперь Турпанов медлил с ответом. В глазах командира полка мелькнуло пристальное внимание и, может быть, любопытство. Взглядом и движением бровей он предлагал Турпанову не торопиться, подумать как следует.

— У вас будут две специальности: военное дело и ботаника… Пушки и цветы, так сказать…

Командир полка оглядел всех, кто сидел в землянке, — все с любопытством посмотрели на Турпанова.

— Пушки и цветы… Если пушки в хороших руках, то это здорово звучит, — произнес кто-то.

Турпанов никогда не раздумывал, хочет ли он быть офицером. На досуге он иногда вспоминал о ботанике — о многих вещах, известных только специалистам. Даже мысль о военном училище не приходила ему в голову.

— Плох солдат, который не хочет быть полковником, — снова прозвучал тот же голос.

Это была старая умная поговорка, и Турпанов едва приметно кивнул головой. Этим он как бы подтвердил свое согласие с поговоркой, но тут же подумал, что ее произносят немного иначе.

И, видимо приняв этот жест за выражение согласия, командир полка подписал какую-то бумагу и сказал многозначительно, глядя на Турпанова так, будто именно он, Турпанов, привел эту поговорку:

— Генералом… В поговорке речь идет о генерале.

ТРУДНОЕ УТРО

Уваров рукавом гимнастерки вытер с лица пот и осторожно раздвинул камыши. Сквозь зеленую шелестящую завесу он увидел именно то, что ожидал увидеть: гитлеровцы, переговариваясь и опасливо озираясь по сторонам, толпились около полевых кухонь. Рослый, круглоголовый, со смешливым лицом солдат, забравшись на передок кухни, деловито накладывал длинным черпаком дымящийся гуляш по котелкам; он сопровождал это занятие прибаутками: подставлявшие котелки улыбались. Рядом на траве сидели солдаты и торопливо ели, стараясь опустошить и снова наполнить котелки до прихода начальства. Уваров увидел, как на краю балки появились два минометных расчета. Минометчики приостановились, удивленно тараща глаза на толпу солдат и кухни, потом, побросав минометные плиты, стволы и лотки с минами, на ходу отстегивая котелки и выхватывая из-за голенищ ложки, заспешили к кухням.

Затаив дыхание и бесшумно отпустив упругие стебли камыша, Уваров повернулся на бок и перебрался на более сухое высокое место.

Положение, в котором он очутился, было трудным. Старший повар Шурыгин, повар Коротков и ездовой Иванников убиты, кухни достались врагу. Хорошо еще, что второй ездовой Тиунов успел отпрячь и увести лошадей. И вот он, старший лейтенант интендантской службы Уваров, лежит в полувысохшем, густо заросшем камышом болоте и смотрит, как фашисты хозяйничают около кухонь.

Ранним утром Уварова вызвали в штаб бригады, и бригадный интендант полковник Шастин отчитал его за то, что он вовремя не выслал в штаб один из отчетных документов. Еще в лесу, далеко от расположения своего батальона, он услышал артиллерийские раскаты, частую пулеметную дробь, понял, что начался бой, и заторопился в часть. На опушке леса ему встретился ездовой Тиунов. Он вел две вместе связанные пароконные упряжки. Забрызганный грязью, с блуждающими глазами, он доложил, что старший сержант Шурыгин приказал ему выпрячь лошадей и постараться доставить их в тыл. Он погнал лошадей на склон балки и удачно выбрался. Кухни вывести не удалось, потому что дорога, проходившая по дну балки к берегу реки, была перерезана фашистами. Оглянувшись в последний раз со склона балки, Тиунов увидел, что Шурыгин, Иванников и Коротков залегли за кухнями и стреляют по гитлеровцам, прорвавшимся в балку с фланга.

Объясняя все это, Тиунов размахивал руками и так коверкал русские слова, что его трудно было понять. По национальности он был осетин, но в обычное время говорил по-русски почти чисто. Плохо объяснялся Тиунов лишь в минуты сильного волнения.

Уваров сорвался с места и побежал через поле. Дорога́ была каждая секунда.

На середине поля его застиг пулеметный обстрел, и он залег около заросшей репейником межи, обхватив руками низенький межевой столбик. На срезе столбика сохранилась едва приметная надпись: «Валя». Уваров прочитал ее машинально и так же машинально, неотчетливо решил, что, наверное, какой-нибудь тракторист в час отдыха вырезал это заветное для него имя.

Уваров пролежал около межевого столбика три или четыре минуты, а когда поднялся на ноги, вблизи с гулом и воем взорвалась мина. Его обдало землей, дымом, теплом, и воздушная волна отбросила на прежнее место. Из дыма вынырнул солдат в выгоревшей и нахлобученной, чтоб не сорвалась при быстром беге, пилотке. Как только мина не задела его? Уварову показалось, что солдат появился в том самом месте, где разорвалась мина. Солдат что-то крикнул и предостерегающе указал рукой в том направлении, куда собирался бежать Уваров. Старший лейтенант проводил глазами юркую и складную фигуру солдата и, напружинив все тело, поднялся на ноги. Он, не выбирая дороги и не отводя хлещущие по лицу ветки, пробежал через рощу, опустился по склону балки и начал перебираться через болото. Стрельбы в балке не было, и это насторожило Уварова. Сквозь заросли камыша он рассмотрел какое-то движение и, низко наклонившись, стал подбираться к лужайке, где должны были стоять кухни. Кухни действительно были на месте, но… около них суетились фашисты. В отдалении, у зарослей низкорослого ольшаника, лежали Шурыгин, Иванников и Коротков. Они лежали в ряд, касаясь друг друга плечами, — так застигла их смерть.

На возвышенность, совсем близко от того места, где притаился Уваров, вышло несколько гитлеровцев со станковым пулеметом. Обратный путь, по крайней мере в дневное время, был отрезан. Надо было ждать темноты. В болото гитлеровцы вряд ли сунутся. Когда стемнеет, он по балке спустится к реке и поплывет вниз по течению — это лучший способ попасть к своим.

Ему придется плыть сто пятьдесят или двести метров, не больше. Гитлеровцы не успеют закрепиться, местность он отлично знает и сумеет добраться до реки. На противоположном берегу, наверное, свои. Впрочем, он не будет рисковать, за день многое может перемениться. Он подберется к противоположному берегу и поплывет вдоль него.

Болото густо заросло камышом, стебли упругие, они распрямились и скрыли его след. Здесь он пока в безопасности, хотя гитлеровцы рядом.

Уваров медленно, чтоб не зашумели камыши, перевернулся на бок, вынул из кобуры и осмотрел пистолет. Итак, его вооружение — две нетронутые обоймы и ручная граната.

Низко по небу плыли тяжелые лохматые тучи, солнце подсвечивало их сверху багровым светом. Стрельба отдалилась, лишь изредка на берегу реки рвались мины да прорывались уже ставшие привычными и незаметными, как тикание часов, пулеметные очереди.

Все будет в порядке. С наступлением темноты он доберется к своим, придет в штаб, доложит обо всем командиру, но потом… Что он будет делать потом? Без своих поваров и кухонь он полководец без армии. А людей надо кормить. Три раза в день. Утром, днем и вечером. Горячей пищей. На сухом пайке долго не протянешь. Придется составить акт об утрате кухонь, подать заявку, подыскать новых поваров. Заявка пойдет в штаб бригады, оттуда в штаб армии, в штаб фронта. А все эти дни у него будут требовать, чтобы он кормил людей. Людям, солдатам и офицерам, до всех этих бумаг очень мало дела. Они воюют, и их надо хорошо кормить. Если несколько дней держать батальон на сухом пайке — люди начнут мрачнеть, в блиндажах и окопах не услышишь шуток, начнутся мелочные ссоры, и, выражаясь военным языком, моральный дух личного состава упадет.

У него и без этого нового горя не все ладилось. То опаздывал обед, то пригорала каша, то оказывались неотправленными вовремя в вышестоящий штаб отчетные документы, то застревал в грязи грузовик с продовольствием. И что бы ни случилось, во всем оказывался виноват он, Уваров, начальник интендантской службы отдельного батальона.

Уваров еще раз глянул сквозь камыши. Они слегка колебались от набегавшего ветерка, и старшему лейтенанту сквозь зеленую шелестящую завесу показалось, что колышется поредевшая толпа гитлеровцев около кухни, сидящий у подножья чахлой ивы белобрысый солдат, играющий на губной гармонике. С острым любопытством оглядел его Уваров и почему-то пожалел, решив, что жить белобрысому недолго. Почему он об этом подумал? Наверное, потому, что лицо у солдата было добродушным, приветливым и форма сидела на нем как-то нескладно.

А тучи все плыли и плыли по небу, низкие, лохматые, сверху озаренные солнцем. Часов у Уварова не было. Сколько ему еще лежать в болоте? Часов семь или восемь.

Это время надо чем-то заполнить. Впрочем, последние месяцы он никогда не был наедине со своими мыслями…

* * *

Уваров заканчивал педагогический институт, когда началась война. Его призвали в армию и послали учиться на краткосрочные курсы при Интендантской академии.

Жарким июльским днем он уезжал из родного города. Шура провожала его. Они стояли на перроне около столба, поддерживающего навес, и молча смотрели друг на друга. Шура была в сером шерстяном костюме, ей было жарко. Она смотрела на него удивленно, словно не зная, в самом ли деле больно и трудно расставаться. Паровоз загудел, поезд тронулся. Уваров один раз поцеловал девушку и побежал к вагону. А Шура стояла около столба, маленькая и потерянная.

Потом два с половиной месяца напряженных занятий. За это время он, Уваров, усвоил уставы, научился стрелять из пистолета, пулемета и винтовки, ходить строевым шагом, приветствовать, рапортовать, узнал основы тактики и почерпнул много сведений об интендантском снабжении: как в полевых условиях готовить пищу, следить за котлами, вести учет, как выяснить, какие номера шинелей и сапог нужно выписать со склада, чтобы одеть и обуть солдат, как определить достоинства и недостатки подметок для сапог и как оформлять чековые требования и накладные. И вот он уже в воинской части.

Об интендантах часто говорили снисходительно-насмешливо, а еще чаще — с неприязнью. Так же, наверное, говорили о нем, Уварове. Это было обидно. В конце концов он, Уваров, не выбирал себе должность, ему приказали быть интендантом. Потом ему сделалось почти безразличным, что бы ни думали о его должности и о нем, слишком много забот появилось у него. Надо было заботиться о питании солдат, одевать их, подготавливать вместе со строевыми офицерами бои, доставлять в любую погоду — в осеннюю распутицу и при первых заморозках, при весеннем бездорожье и вьюгах — продовольствие и обозно-вещевое имущество, заготавливать продукты из местных средств. Иногда он думал, что хорошо бы быть строевым офицером, командовать подразделением казалось ему проще и почетнее, чем заниматься снабжением. А опасности? Он редко думал об опасностях. Да и интендант при современной технике так же рискует жизнью, как и другие офицеры и солдаты, как и все живое, что оказалось на фронте. Его научили снабжать войска, и он снабжал, потому что кому-нибудь надо было это делать и потому, что это была очень важная, очень серьезная, жизненно необходимая работа.

Старший лейтенант чуть-чуть приподнялся, разминая затекшие ноги. Вода хлюпнула в сапогах, гимнастерка и брюки тоже были мокрыми.

Он припомнил, что в кармане у него лежит жестяная банка с табаком, курительной бумагой и спичками. Сразу же неудержимо захотелось курить, но курить было нельзя. Два года назад, когда его призвали в армию и он на вокзале прощался с Шурой, она сказала ему: «Неужели даже сейчас ты не можешь не курить?» Он послушался тогда, бросил папиросу, а Шура прильнула к нему. «Как давно все это было, давно и словно бы совсем в иной жизни».

Любит ли она его? Наверное, любит. Конечно, любит, иначе не решилась бы на тот шаг, который сделала. Но чего-то им обоим недоставало. Иногда ему было очень хорошо с ней, а бывали дни, когда хотелось прервать свидание, уйти. Может быть, для того чтобы осознать свою любовь, целиком отдаться ей и ничего нового в жизни не ждать, надо хорошо знать жизнь, найти в ней свое место, точно соразмерить свои силы и возможности. Да, да, тогда ни он, ни Шура совсем не знали жизни. Они были совсем как телята, наивные и резвые. Из-за резвости они делали много глупостей. А бывают совсем другие чувства…

Недавно под вечер к штабу батальона пришли старик и старуха. Они были похожи на картинку из очень старой книги: оба седые и дряхлые, старик — в белой неподпоясанной рубахе, портах, онучах и лаптях, старуха — в длинной, белой, с голубыми крапинками кофте и тоже в лаптях. Они держались за руки, за плечами у них были котомки. Оба чистые, опрятные, с морщинистыми лицами. Одежда и вид старика и старухи говорили о том, что прибрели они к линии фронта из глухой деревни. Кто-то провел их через минные поля. Кто-то кормил и поил, кто-то растолковывал дорогу, кто-то пускал на ночь под крышу.

Командир батальона, капитан Гончаренко, предупрежденный, по-видимому, по телефону, вышел им навстречу.

— Что вам, дорогие? — спросил он неожиданно взволнованным голосом.

Было жарко, стариков разморило, и они едва держались на ногах. Чьи-то руки подкатили в холодок, в заросли ольшаника, бревно. Их усадили.

— Водицы бы испить… Старуха притомилась, — робко попросил старик, очевидно смущаясь своей слабости и дряхлости. Говорил он глухо, шамкая.

Они выпили котелок студеной воды и после этого заговорили, перебивая друг друга:

— Сынок у нас Васька… Терентьевы — фамилия наша… В пехоте он служит… В сорок первом году, в сентябре, в солдаты его забрали… И весточки нету и нету… В прошлом году, слышь, письмо нам отписал… И с той поры в неизвестности мы… Стар я стал, восьмое, гляди, десятилетие пошло, смерть скорую чую, ну и говорю старухе, она-то у меня помоложе… Разыщем, мол, Васю нашего, в очи его светлые глянем… Один он у нас, запоздалый… В зрелых годах счастье-то, выходит, привалило… Старухе-то я говорю: лапоточки, мол, наденем, чтоб без тяжести на ногах… Гостинца нашего деревенского сынку-то…

— Издалека вы? — спросил Гончаренко.

— Да верст, почитай, сто сорок, а может, и боле… Кто ж его знает… Из деревни Перхушино мы…

Солдаты и командиры толпились вокруг бревна, жарко дышали в затылок друг другу, рассматривали стариков, вздыхали, хмурились. И никто не решился сказать им, что бесполезно, не зная адреса, искать пехотинца Василия Терентьева на фронте, протянувшемся от Баренцева до Черного моря, что не хватит им на поиски остатка жизни и что лучше бы сидеть им на месте, в своей деревне да ждать вестей от сына. Им обещали, на всякий случай, выяснить в соседних частях, разузнать, завели в землянку, накормили и уложили отдыхать.

Ранним утром Гончаренко сказал, что пехотинца Василия Терентьева не нашли и предложил старикам подкинуть их с попутной машиной поближе к дому. Но старики отказались.

Все, кто был не на посту и кто мог оторваться от дел, высыпали провожать их.

Взявшись за руки, сгорбленные, трогательные до слез, они тихо побрели по поросшей травой, заброшенной дороге.

Командир батальона приказал не беспокоить гитлеровцев, чтобы не навлечь ответного огня.

От двух этих стариков, которые взволновали Уварова, мысли снова вернулись к его отношениям с Шурой. Как наивны они оба были, как молоды! Их влекло друг к другу, но любить они еще не умели. Чтобы любить, надо забывать себя, жертвовать, жить для другого человека. Нет, это было совсем иное…

Уваров в третий раз раздвинул камыши и окинул взглядом лужайку. Кухни стояли с откинутыми крышками, под ними, закутавшись в накидки, сидели три солдата. Один из них что-то рассказывал, два других с удивленными и будто бы испуганными лицами внимательно его слушали. В стороне, на склоне балки, минометчики рыли огневые позиции. Все по-прежнему.

…А, может быть, для того чтобы понять что-то важное, надо связать в одно все то, о чем раздумывал Уваров? И то, что в батальоне часто не ладилось со снабжением и во всем нередко виноват оказывался он, Уваров, и эти путаные, неясные отношения с Шурой, и многое другое. Человек, один и тот же человек может быть и хорошим и плохим. Условия — вот от чего очень часто все зависит. Наверное, и Шура его не то любит, не то не любит, потому что он сам никогда не показывал ей большой, настоящей любви. Наверное, у тех стариков Терентьевых был хороший, ласковый сын, и поэтому не могли они умереть, не глянув последний раз в его глаза. Если бы он был не таким, они бы, наверное, все равно бы любили и ждали его. Но не так. И не пошли бы разыскивать его. Наверное, и он, Уваров, был бы намного лучшим командиром, если бы он не только давал подчиненным правильные грамотные приказания, но сам почаще бы показывал себя, подавал бы каждодневно, как это говорят военные люди, личные примеры.

И, решив эту несложную задачу, Уваров поудобнее улегся и, положив голову на согнутой в локте руке, стал смотреть в небо. Он больше ни о чем не думал — смотрел, слегка сощурившись, на облака, вдыхал болотистый воздух, прислушивался, как едва слышно шепчут слова старой вечной песни камыши.

В сгустившейся темноте Уваров стал выбираться из болота. Ногой он прижимал камыши, ступал, потом очень медленно переносил ногу вперед. Выбрался из болота, прошел мимо кухонь. Он уже был совсем близко от берега реки, когда его окликнули из темноты. Он остановился, замер на месте, сжимая в руке пистолет и ожидая повторного окрика, чтобы выстрелить по голосу и вслед за тем прыгать в воду, но во второй раз его не окликнули, видимо решили, что ошиблись. А через несколько секунд в стороне послышались отдаляющиеся тяжелые шаги.

Берег был глинистый, вязкий. В воде он снял сапоги, бесшумно вылил из них воду, связал за ушки сорванной по пути гибкой веткой, закинул через шею на плечи и поплыл. Вода после долгого лежания в болоте показалась ему совсем не холодной, однако плыть в брюках, гимнастерке, с пистолетом и гранатой было трудно. Он подобрался было к противоположному берегу, но около воды, в зарослях кустарника, послышались чьи-то голоса. Тогда он вернулся на середину реки, она была здесь неширокой, и плыл до тех пор, пока из-за туч не выглянула луна, спокойно, бесшумно, с бодрым чувством все отдаляющейся опасности. Вода засеребрилась, его могли заметить. Он приблизился к берегу, в густую тень, которую кидали на воду прибрежные заросли, и вышел на землю около старого, расщепленного снарядом вяза в нескольких десятках шагов от штаба батальона. Мокрый, усталый, без пилотки, со слипшимися волосами, прерывисто дыша, он подошел к землянке командира батальона. Часовой не узнал его.

— Пропуск? — резко крикнул солдат и угрожающе поднял автомат.

Уваров назвал себя. Часовой приблизился к нему, коснулся стволом автомата груди, стал рассматривать.

— Проходите, проходите! — суетливо и озабоченно проговорил он, наконец узнав.

Уваров по земляным ступенькам опустился в землянку.

Командир батальона капитан Гончаренко и командир пулеметной роты старший лейтенант Белоус сидели рядом на земляных нарах и рассматривали карту. В углу на чурбане около телефонных аппаратов примостился с подвязанной к уху трубкой младший сержант-связист. Все подняли головы, и на обращенных к нему лицах Уваров увидел недоумение. Ему показалось, что его не узнают. Но уже через минуту Гончаренко, высокий, узкоплечий, с худощавым энергичным лицом офицер, поднявшись с места, помог Уварову извлечь из кармана гимнастерки завернутые в целлофан и, несмотря на это, все же основательно промокшие документы, а Белоус — тоже высокий, с полным, красным лицом — кричал в телефонную трубку, чтобы принесли сухую одежду переодеть интенданта. Он, разумеется, был обрадован благополучным возвращением Уварова, и все же то, что в трудном положении оказался не пехотный командир, не солдат, не связист и не артиллерист, почему-то смешило его, и эта смешливость отчетливо сквозила в тоне, которым он повторял: «Интенданта переодеть надо… промок интендант, по реке вплавь добирался».

Уваров и Белоус были давними друзьями, но его смешливость раздражала сейчас старшего лейтенанта интендантской службы. У Шурыгина осталось двое детей, у Короткова — дочка, он еще недавно показывал ее карточку. Иванникову месяца два назад исполнилось девятнадцать лет, в Сасово, около Рязани, у него отец и мать. «Не стоит сейчас шутить и веселиться», — с тоской подумал Уваров.

Потом он переоделся, выпил полстакана водки и большую жестяную кружку чаю, рассказывая о потерях, которые понес хозяйственный взвод, о том, что кухни остались у врага, о минометах и станковом пулемете, которые устанавливались на склонах балки, и о том, что противник за ночь не успеет закрепиться.

— Видимо, ошиблись мы с твоими кухнями, нельзя было в стыке их располагать, понадеялись на глупость противника, — раздумчиво заговорил Гончаренко. — Впрочем, как там ни говори, а главное не в этом… Атаки мы отбили — вот в чем главное, и не просто отбили, а на сто двадцать метров вперед продвинулись, к каменному сараю вплотную подошли… А с кухнями — это ты налаживай. Поскорее налаживай…

— Как наладить, товарищ капитан? — подняв голову, с надеждой спросил Уваров.

— Ну, уж это ты сам должен знать, старший лейтенант. Людей кормить надо.

Уваров поморщился. Сколько раз он слышал эту фразу и сколько раз сам повторял ее: «Людей кормить надо». Да, надо. Только надо помогать ему. Идет война. Все продовольствие на строгом учете. И командиры отмахиваются от вопросов снабжения, считая, что это не их дело. Они вспоминают о снабжении только тогда, когда что-нибудь не ладится. Пока прибудут новые кухни, неизбежно пройдет время. А ведь людей надо кормить сегодня, завтра, послезавтра. И завтра же солдаты будут вопросительно смотреть на него, начальника интендантской службы отдельного батальона, а офицеры при встречах укорять и спрашивать, когда он, наконец, наладит нормальное питание.

— Дайте мне солдат, товарищ капитан, разведчиков дайте. Мы по берегу подведем лошадей, укроем их в кустах и отобьем кухни… Еще до рассвета есть время…

— Рисковать людьми из-за твоих кухонь? — сухо, вопросом ответил Гончаренко.

Уваров присел рядом со связистом на чурбак и задумался.

Связист встрепенулся.

— Вас, товарищ капитан… Двадцать первый.

Двадцать первый — это командир бригады. Гончаренко подошел к аппарату. Уваров не вслушивался в разговор, пока не догадался, что речь идет о балке, в которую прорвался противник. Неожиданно капитан Гончаренко передал трубку Уварову:

— Доложи обстановку… как там в балке…

Уваров нажал на клапан трубки и подробно рассказал все, что ему известно. Командир бригады задал ему несколько вопросов и велел снова передать трубку капитану Гончаренко.

Старший лейтенант закурил, вышел из землянки и сел на мокрую после недавнего дождика землю. Темнота сгустилась, луна скрылась за тучами. Тихо. От реки веяло прохладой. В стороне, над передним краем, одна за другой вспыхивали осветительные ракеты. Колеблющимся, безжизненным светом они освещали обожженные, с поломанными ветками, без единого зеленого листочка деревья.

Уваров начал слагать в уме докладную записку об утрате кухонь. Надо изложить дело так, чтобы батальон немедленно же выручили.

Из землянки вышел капитан Гончаренко, он остановился рядом и сказал:

— Приказано помочь соседу… Навалился на него фашист… Через полчаса чтоб две упряжки были готовы… Будем отбивать балку…

* * *

Все произошло очень быстро. Уваров с отделением разведчиков подбежал к кухням. Гитлеровцы не успели отвезти их в тыл. Группу Уварова прикрывали своим огнем станковые пулеметы. Кухни на руках подкатили к склону балки. Понатужились. Вкатили наверх, на поросшую травой дорогу. Прицепили упряжку. А когда кухни были уже далеко от балки, стрельба еще только разгоралась. И долго еще, час или два, рвали тишину пулеметные очереди и разрывы мин вблизи от балки и болота, в котором несколько часов назад лежал Уваров.

Это было трудное и рискованное дело.

Сначала Уваров вместе с разведчиками лежал за кустами, невдалеке от балки, ожидая сигнала — зеленую ракету. Когда ракета поднялась в воздух, он успел рассмотреть заросшую травой дорогу и порванные колесами, измочаленные корни, выступающие в обочинах, старую, неизвестно какими путями сюда попавшую очень большую калошу, валяющуюся в куче тряпья на взгорке, и безлистные верхушки деревьев, поднимающиеся из балки. И дорога, и торчащие в обочинах корни, и старая калоша — все это ракета окрасила в темно-зеленый цвет.

Уваров вместе с разведчиками побежал вниз по склону балки. Их перегнала другая группа, кинувшаяся на огневую позицию минометчиков. Старшему лейтенанту казалось, что он очень хорошо запомнил местность, и все же на дне балки он заметался, не видя кухонь. Потом сообразил, где они должны находиться, и разглядел их. Кто-то поднялся ему навстречу, кто именно — Уваров не увидел. По позе выступившей из темноты фигуры он определил врага и выстрелил несколько раз из пистолета. В ответ полоснула автоматная очередь. Трассирующие пули пролетели рядом с его лицом. Опередивший Уварова разведчик взмахнул над головой автоматом. Темная фигура куда-то провалилась… Через минуту Уваров был у кухонь и, обернувшись, кричал: «Помогай! Давай! Давай!» Потом, когда выбрались из балки, он вместе с разведчиками впрягал лошадей, хлестал их вожжами и бежал, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в неприметные днем ямы.

* * *

После рассвета похолодало и над рекой поднялся плотный туман. Сквозь него, как сквозь закопченное стекло, можно было, не жмурясь, смотреть на восходящее над горизонтом солнце.

Уваров, доставив кухни в хозяйственный взвод, не остывший еще после удачной операции, возбужденный, возвращался в штаб. На переднем крае шел бой: стучали пулеметы, то густела, то отдалялась минометная трескотня, снаряды то и дело рвались в поле, в развалинах деревни, на берегу неширокой полноводной речки. Внезапный огневой налет повалил Уварова в какую-то канаву.

Поднявшись с земли, он увидел, что в том месте, где в отступивший от воды крутой берег были врыты штабные землянки, расходится клочковатый дым. Сквозь дым виднелось пламя. Уваров заторопился.

Несколько солдат из комендантского отделения суетливо растаскивали бревна. Прямое попадание! Уваров почувствовал, будто чем-то острым заскребло грудь. Сколько же испытаний может выпасть на долю человека за какие-нибудь сутки! От его радостного, праздничного настроения не осталось и следа. Уваров кинулся на помощь солдатам. Когда он подбегал, из обломков вынимали командира батальона Гончаренко. Его заместителя Балина вынес на руках сам Уваров. Балин уже не дышал. Гончаренко тяжело хрипел. Один из солдат быстро перевязал ему голову и грудь.

Краснощекий сержант-связист поставил на опаленное бревно два телефонных аппарата и, весь потный, с вымазанным углем лицом, рукой придерживая трясущуюся нижнюю челюсть, дул в трубку и озлобленно кричал, вызывая подразделения. Потом он замолчал и стал напряженно вслушиваться.

— Товарищ лейтенант, с НП… Немец к воде подошел, бревна подтаскивают… Говорят: не иначе — переправу готовит, — срывающимся голосом доложил он.

Уваров растерянно смотрел то на лежащих неподалеку друг от друга Гончаренко и Балина, то на телефонную трубку, то на берег реки, где гитлеровцы готовились к переправе. Если не сорвать переправу, противник может отрезать наступающие подразделения. Это было бы самым страшным из всего, что выпало батальону за эти трудные сутки. Допустить переправу — значит погибнуть всем.

Кроме него, Уварова, офицеров в штабе не было, все находились в наступающих подразделениях. Надо принимать решение и отражать удар с фланга, надо взвалить на свои плечи ответственность за жизнь сотен людей.

Прежде всего успокоиться! Во что бы то ни стало успокоиться. Не думать ни о чем, кроме главного!

— С кем есть связь? — вынимая из кармана коробку с табаком и унимая дрожь в пальцах, спросил Уваров краснощекого сержанта.

— С автоматчиками есть… С Белоусом тоже есть.

Решение нашлось.

— Чернец, бегом за санитарной двуколкой… Белоус, — закричал он в трубку, — станковый пулемет перебросить туда, где мазанка… Да, да, хотят переправиться, торопись… Смирнов, Смирнов, слышишь меня? Взвод автоматчиков — на берег, севернее мазанки. Что делать? В землю пусть зарываются, готовятся встречать гостей… Каких гостей? Фашистов — вот каких… Я говорю, Уваров. Да, да, немедленно выполняй, — весь преображенный взятой на себя ответственностью, в тревожном боевом азарте кричал Уваров.

Сержант-связист робко тронул его за плечо. Он смотрел не на него, а в сторону.

— Что?

— Капитан…

Уваров перевел взгляд. Весь перевязанный бинтами, Гончаренко неподвижно лежал на разостланной шинели. Лицо его было не по-живому призрачно-белым. Приоткрытыми глазами он смотрел на Уварова.

Лейтенант сорвался с места, подбежал, стал рядом на колени, наклонился.

— Так, так, — прохрипел Гончаренко. И, словно бы успокоившийся за судьбу батальона, снова закрыл глаза.

Обеззвученно и монотонно долбили землю снаряды и мины. Пахло порохом, гарью и полевыми травами. Утро разгорелось. Трудное боевое утро.

ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

Красивые, строгие мелодии сменяли одна другую. Потом скрипач ушел со сцены, вместо него появилась певица в длинном черном платье.

Казалось, все в поселковом клубе было таким же, как месяц, два месяца и год назад. Только люди — рабочие с золотого прииска, колхозники, школьники — то и дело озабоченно шептались, да в кармане у него, Константина Волкова, как и у многих других парней, лежало извещение, где предлагалось завтра в семь часов утра явиться в военкомат.

Временами Костя переставал слушать музыку и, забывшись, смотрел на Танины волосы, на ее полную белую шею и маленькие уши. Совсем недавно стала Таня носить бирюзовые серьги, их подарила ей бабушка. Серьги очень шли Тане. Таня чувствовала на себе его взгляд, закусывала нижнюю губу и ласково ударяла Костю по руке. А потом ее лицо становилось грустным, брови сходились, темные ресницы опускались, и Костя догадывался: Таня думает о том же, о чем думали, не могли не думать все в зале: о войне, которая началась две недели назад. Думала она и о том, что он, Костя, призван в армию.

Концерт окончился, и Костя вместе с Таней вышли на улицу поселка. Они шли вдоль темных домов, и каблучки Таниных туфель стучали по утрамбованной, каменистой земле.

Около дома, где жила Таня, остановились.

Костя тихо сказал:

— Стало быть, жди, Таня… А если кто полюбится, так прямо и напиши, чтоб, значит, знал… Ну, а в случае весть придет, тогда…

— Молчи! — оборвала его Таня.

Рукой Таня оперлась о косяк двери, отвернулась. Лица ее не было видно, и Костя пожалел, что сейчас не день, не сможет он в последний раз глянуть в голубые, чистые Танины глаза.

В темноте громоздились дома, деревья в садах чуть слышно шумели листвой, вдали, за речкой, на горе, женский голос пел старую сибирскую песню.

На Тане было белое шелковое платье, вся она казалась легкой, и незнакомым — прерывистым, низким — сделался голос девушки.

— Не могу я так уйти… Понимаешь?.. Не могу, чтоб ты чужим остался… Буду тебе женой…

— А мать? — одними губами спросил Волков.

— А, пускай!.. Не могу я так тебя отпустить…

Утром он простился с Таней…

…Волков думал о Тане и не чувствовал ни острой боли, ни толчков, ни того, что его несет на руках друг и однополчанин Куныкин. Не видел он и порожней повозки, что ехала позади. От воспоминаний его оторвал чей-то слегка дребезжащий, тонкий, простуженный голос, повторявший одни и те же слова:

— Вить тяжело… Положим, а? Я вот травки постелил, полегоньку и довезем, а? Вить тяжело.

С усилием открыл Волков глаза, слегка приподнял голову.

Куныкин, рослый, широкий в плечах солдат, с квадратным, безбровым, озабоченным лицом, нес его на руках, словно ребенка. За Куныкиным шагал, держа в поводе мосластую сивую лошадь, тщедушный, с морщинистым лицом и тонкой жилистой шеей повозочный.

Не обращая на повозочного внимания, вовсе не замечая его, Куныкин упрямо шел по тропинке вдоль размытой фронтовой дороги. На опушке заболоченного чернолесья он остановился, измеряя расстояние, окинул взглядом расстилающийся перед ним темно-зеленый однообразный простор (до виднеющейся за полем деревни, где разместился санбат, было километра полтора) и, прислонившись к дереву, локтем приподняв голову Волкова, вглядевшись в подернутые мутью глаза, в бледное, с зеленоватым оттенком, забрызганное грязью лицо товарища, задумчиво, с грустью произнес:

— Вот ты какой стал… и молчишь… А утром еще все байки рассказывал… Ну, а если помрешь?

Обернувшись и словно только теперь заметив повозочного, он добавил озлобленно:

— Молчи ты, чертов гвоздь!.. Ить ты, пустяковая твоя душа, соображать должен… как я пораненного в повозку твою брошу? Ведь надо его в санбат доставить… Он в живот раненный, Волк-то… Ить его твоя, сукина дочь, кобыла по такой дороге враз смерти предать может.

Волков попытался вступить в разговор, сказать, чтоб не надрывались ребята, чтоб положили его в повозку, но против воли из груди его вырвался лишь стон. Стон этот встревожил и Куныкина, и повозочного, и самого Волкова. Куныкин и повозочный подумали о том, что, быть может, им не удастся доставить раненого в санбат живым. Волков же, не чувствующий еще острой боли и ощущающий лишь разлитую по телу слабость, впервые понял, что, видимо, он ранен всерьез. Ему не хотелось ничего говорить, он закрыл глаза и снова стал думать о родном сибирском поселке, о Тане.

…До последнего вечера она была суровой с ним и неприступной. А как попадало ему от нее за озорство и балагурство! Сколько раз грозила разорвать дружбу, не выходила на гулянья, когда он ждал ее! Припомнился Волкову воскресный июльский день. Он тогда получил за хорошую работу на прииске денежную премию. Весь день вместе с поселковыми парнями ловил рыбу. Потом развели на берегу реки костер, поставили варить уху. Уха получилась хорошая, наваристая, с луком, перцем и лавровым листом — двойная уха: сначала сварили ершей и всякую рыбную мелочь, потом в бульон положили крупную рыбу. Собрали деньги, решили при такой закуске «сбегать» в поселок к дяде Михею (так звали продавца в поселковом магазине). «Сбегали» раза два или три. Он, Костя, совсем не был пьяным, когда вечером пришел к бревнам, около приискового клуба. Просто он был веселее, чем обычно, и смелее. На бревнах сидел гармонист, рядом прохаживались парни и девчата. Затеяли танцы. После танцев он провожал Таню домой. Завернули к реке. На новом дощатом, пахнущем смолой мосту остановились, стали смотреть, как лунные отблески играли на быстрой воде. Костя обнял девушку, стал целовать.

— Ведь любишь!!

И тогда маленькая, шершавая, сильная рука дважды ударила парня по щеке.

— Не люблю, слышишь?.. Противней ты, гадкий… Уходи и не приходи больше!

Он стоял на мосту и смотрел, как девушка в светлом платье исчезла за крутым берегом. Они не встречались больше и не говорили до самого того дня, как началась война.

— Тут дорога вроде подходящая, — услышал Волков голос Куныкина.

Его положили в повозку на траву, накрыли по самый подбородок шинелью и плащ-палаткой. Трава была мягкая, слегка влажная, она приятно холодила усталое, обессиленное тело.

— По лугу, по мягкости, в лучшем виде доставим, — обрадованно и озабоченно проговорил повозочный.

Волков открыл глаза и стал смотреть в далекое светлое небо. Над повозкой, деловито тарахтя, промелькнул маленький самолет. Из-за леса доносились приглушенные артиллерийские раскаты.

Потом Волков услышал шорох шагов. Навстречу повозке шли солдаты в новеньком обмундировании и скрипящих кирзовых сапогах. Они расступились, и Волков увидел, что все внимательно и тревожно посмотрели на него.

— Кто таков? Куда ранен? — спросил кто-то из солдат.

— В живот, — строго объяснил Куныкин. — Геройский вояка — вот кто таков, дзот на кургане гранатами закидал…

Волкову приятна была похвала товарища, и ему захотелось собраться с силами и сказать что-нибудь шутливое. Но совсем неожиданно на него нахлынула боль, и ему показалось, что он катится под гору, в теплую влажную темноту.

* * *

Событие, о котором упомянул Куныкин, произошло всего полчаса назад.

Полоса выжженной земли, неглубокая балка, по дну которой протекал ручеек, и песчаный склон кургана отделяли наш передний край от вражеского дзота. Он, этот дзот, был сооружен из толстых, полуметровых бревен, сверху на него накиданы большие камни, между которыми проросла трава. Дзот торчал перед траншеями полка и, как заноза в пятке, мешал продвижению вперед. Именно на него со страхом и злобой смотрели, высовываясь из окопов, солдаты.

Авиация и тяжелая артиллерия не смогли смешать его с песком: слишком близок он был к нашим окопам. Три раза, выбирая безлунные, ненастные ночи, ползли к нему с гранатами в руках солдаты и три раза откатывались назад, а наутро страшные ржавые пятна рдели на белом песке. Решено было днем, когда солнце загоняло гитлеровцев в холодок и раскаленный песок слепил глаза пулеметчикам, неожиданным для врага броском выбить его из укрепления. Вместе с тремя солдатами — Петровым, Дубоносом и Тиуновым — Волков добровольно вызвался участвовать в этом деле.

Задание было трудное, очень трудное. Волков плохо спал ночь, снова и снова обдумывал то, что предстояло ему выполнить. Он столько раз наблюдал за дзотом и вражескими пулеметчиками, так изучил подступы к нему, что мог точно рассчитать каждый свой шаг, каждое движение. Выбравшись из траншеи, укрываясь за буграми и обломками, он поползет по выжженной земле, усыпанной стреляными гильзами и осколками снарядов. Он поползет без особой спешки: из дзота его все равно не заметят. На берегу ручья он немного передохнет, а может быть, даже зачерпнет пригоршней воды, напьется. Наверное, вода в ручье хорошая, прохладная и вкусная, не то что в копанках — их много понарыли солдаты, там вода пахнет прелью и болотом. Потом он поднимется на ноги и, пригнувшись, побежит по болотцу, взберется на взгорок. Он так быстро преодолеет пятнадцать или двадцать шагов, отделяющих взгорок от дзота, что гитлеровцы не успеют подскочить к пулемету и взяться за его рукоятки. Казалось ему, что он уже слышит хруст гильз и осколков. Вслед за этим он слегка уклонится вправо, к валяющейся на склоне кургана металлической бочке из-под бензина. Рядом с бочкой есть ямка, видимо заброшенный окоп, в нем в случае необходимости можно будет на несколько минут укрыться, если гитлеровцы все-таки успеют открыть огонь. После этого он отбежит в сторону и упадет невдалеке от дзота, в недосягаемом для пулемета месте, и будет кидать в дверь гранаты. В такую жару дверь будет непременно раскрыта настежь. Вплотную за ним побежит Петров, Дубонос и Тиунов забегут с противоположной стороны, слева.

Волков плохо спал: ведь не каждый день при свете, на виду у всех, приходится штурмовать дзоты! Еще он плохо спал потому, что гитлеровцы до самого рассвета все стреляли и стреляли из минометов. Две или три мины взорвались на перекрытии блиндажа, всех обсыпало землей, и дышать стало трудно из-за дыма, который заполз в блиндаж. Как же тут спокойно спать, если над головой с треском и звоном взрываются мины, людей осыпает землей и вонючий дым заползает в блиндаж! Наконец плохо спал Волков и потому, что не то что страшно, а как-то щекотно было думать о своей участи. Хорошо еще, что о Тане в эту ночь Волков не думал. Он отгонял от себя эти мысли. И в самом деле: лучше не думать о любимой, если через несколько часов предстоит штурмовать дзот.

На дне траншеи, прижавшись к песчаным стенкам, на корточках сидели солдаты, и, когда Волков вышел из блиндажа, все постарались заглянуть ему в лицо. А Куныкин слегка улыбнулся и тихо, сочувственно спросил:

— Чего притих-то?

Слова эти задели Волкова. Совсем он не притих, просто хочется пить: в блиндаж ночью нашло столько дыма, что в горле пересохло. А кроме того, здорово хочется есть. Что же он, Волков, в горелки будет в траншее играть?

После завтрака Волкова, Петрова, Дубоноса и Тиунова вызвал командир батальона. Они провели в блиндаже командира час или два, обсуждая подробности задания, договариваясь с артиллеристами, пулеметчиками и минометчиками.

И на командном пункте и в траншее, куда снова пришел Волков, он ловил на себе встревоженные, озабоченные взгляды. Они и волновали его и слегка раздражали. Ведь дзот был так близко, поднявшееся уже на середину неба солнце так радостно грело, а на переднем крае было так непривычно спокойно и прилетевшая к траншеям неведомо откуда стая воробьев так беззаботно чирикала, а главное — все было так хорошо продумано и взвешено, что Волков не верил ни во что худое, все должно было обойтись удачно.

Однако сейчас из-за этих взглядов товарищей и из-за того, что время приближалось к полудню, он почувствовал тревогу. Она пришла неожиданно и медленно вползала в сердце.

Совсем против воли Волков припомнил ту тихую ночь, крыльцо, взволнованный Танин голос, в котором слышались и тоска, и радость, и душевная боль, и раскрывшаяся любовь. Он явственно представил ее чистые голубые глаза, всю ее фигуру.

Нет, никак невозможно было обмануть эти глаза! Волков приободрился, повел плечами, и ему захотелось рассказать товарищам что-нибудь веселое, беззаботное, далекое от войны.

Раньше Волков не знал, что сможет заинтересовать своей болтовней взрослых, серьезных людей. Но недавно он увидел, что слушают его внимательно, с улыбками и что шутки его быстро расходятся во взводе, а иногда и в роте. И в последние дни он часто рассказывал всякие случаи и события.

До начала штурма дзота оставалось совсем немного, Волков решил пройтись по траншее из конца в конец. Ему повстречался какой-то незнакомый солдат. Он ногой катил по середине траншеи пустой бочонок. Волков посторонился, и все-таки бочонок задел его. О котелок, притороченный к ремню солдата, он порвал рукав гимнастерки.

Мгновенно в Волкове вспыхнула злоба против солдата с бочонком: ведет себя так, будто он не на переднем крае, а на усадьбе МТС или во дворе магазина сельпо. Да еще и не умеет аккуратно приторачивать котелок. Странный какой-то парень!

Усилием воли Волков заставил себя успокоиться. Нельзя злиться из-за пустяков. Он вернулся к солдатам, присел на корточки у перекрестка двух траншей, деловито отвернул край пилотки, вынул иголку и вдруг почувствовал, что хорошее настроение возвращается к нему.

— Я так полагаю: сделаем! Главное — момент схватить, не потеряться, удача в деле приходит, всего не рассчитаешь, — обращаясь к присевшим рядом солдатам, начал Волков. Он поплевал на нитку, повертел ее кончик в пальцах, старательно прицелился, прищурив левый глаз, и вдел в игольное ушко; полминуты подумал: — Хотите знать: момент умело схватить — жизнь можно повернуть. Парень с нашего прииска, знакомец мой, Василий Двуреченский, два года своего момента ждал, а схватил по самой пустячной причине — по причине зубной боли…

В это время в траншее показался командир взвода лейтенант Кусуров. Он остановился невдалеке от Волкова, мельком, но внимательно глянул в его красивое, мальчишески озорное лицо, свернул папиросу, закурил, слегка улыбнулся, перевел взгляд на присевшего рядом с Волковым Петрова, коренастого, медлительного в движениях, наделенного редкостной физической силой солдата, и молча отошел. Солдаты, сидевшие на дне траншеи, озабоченно и понимающе глянули на лейтенанта. Волков, не прерывая рассказа, поднял голову, по солнцу определяя время.

— Полюбил Василий парикмахершу Ирочку, по всяким там перманентам работала, ладная была девушка, пышная, с осанкой. Посватался Василий, да вышел ему отказ. «Никакого такого интереса у меня к вам нет, — говорит Ирочка, — а нравятся мне одни только военные и гражданские летчики». Василий намекает: «Самая, можно сказать, перелетная профессия; наша золотоискательская специальность не в пример лучше». И тянулась у них эта канитель без малого два года. Совсем уже вроде соглашается девушка, потом опять за старое. Но вот как-то в воскресный день, когда зубной врач у нас в больнице не принимал, заболел у Ирочки под пломбой зуб, и не так чтобы немножко заболел, а мочи-терпения нет…

Волков перекусил нитку, обхватил руками голову и качнулся из стороны в сторону, изображая человека, страдающего нестерпимой зубной болью. Мальчишеское, немного веснушчатое, округлое лицо его так смешно передернулось, что солдаты невольно засмеялись, а Куныкин, сидевший напротив Волкова, хлопнул себя по коленке, проговорив восхищенно: «От дает!» И оглядел всех.

— Узнал об этом Василий — и к дежурной фельдшерице: «Спасите человека!» Дала ему фельдшерица капель. Вбегает Василий к Ирочке, в сенях от поспешности чуть старушку матушку с ног не сбил. «Ну, как?» Ирочка только-только не кричит: «Никаких моих сил нет, в глазах темнеет, голова раскалывается…» Василий говорит: «Вот и хорошо, что не перестали ваши зубки, сейчас мы…» За такие неосторожные слова Ирочка чуть его по щеке не смазала…

Волков показал на себе, какое именно движение сделала Ирочка, какое после этого несправедливо обиженное выражение приняло лицо парня. И улыбка снова обошла лица солдат. Опять приблизился лейтенант Кусуров. Он сделал знак, чтобы солдаты не вставали, и остановился поодаль, вынув из кармана большие с металлической крышкой часы…

— Василий решил ни на что внимания не обращать, а лезет с ваткой в Ирочкин рот. Ну, Ирочка прогнала его руки с мылом мыть, потом позволила десны и больной зуб смазать…

Лейтенант щелкнул крышкой часов. Солдаты уже не улыбались; они смотрели то на лейтенанта, то с выжидательным выражением на лице оглядывались по сторонам, прислушивались, избегая встречаться взглядами. Только на лице Куныкина все еще была улыбка, но и она стала какой-то неживой, насильственной. Волков заторопился.

— И в скором времени перестал у Ирочки зуб болеть. Тут и схватил Василий момент: «Выходите за меня, со мной жизнь проведете легко и просто». Подумала Ирочка, пальцем через щеку зуб потрогала, не болит ли, вздохнула — и согласилась, — закончил Волков и поднялся, надевая гимнастерку.

За ним один за другим встали солдаты, поспешно расступаясь к стенкам траншеи.

— Удачи вам…

— Чтоб все, значит, как следует быть…

— Ни пуха ни пера… Чтоб, значит, в лучшем виде.

Четыре человека — Волков, Петров, Дубонос и Тиунов, — низко склонившись, прошли в передовую траншею и остановились: Волков и Петров — около обгорелого, без сучьев и веток дерева, росшего рядом с траншеей, а Тиунов и Дубонос, оба мускулистые, ловкие, чем-то неуловимо похожие друг на друга, шагах в двадцати от них, у конца траншеи.

После недели почти беспрерывных дождей установилась солнечная, знойная погода. Белые пышные облака неторопливо бежали по светлому небу. На островках зелени, сохранившейся за развалинами домов и среди обломков и бревен, громко трещали кузнечики. Стая воробьев улетела к лесу, на нетронутые войной лужайки: видимо, не нашли птицы на переднем крае корма. Где-то вдали, приглушенная расстоянием, раздавалась редкая, ленивая ружейная перестрелка.

Дзот издали казался кучей толстых бревен и камней, грудой сваленных на белый песок. Внизу, между бревнами, виднелось темное отверстие. Рядом, под амбразурой, в песке, что-то ослепительно блестело в лучах солнца, наверное битое стекло.

Десятки немигающих глаз смотрели из окопов и ходов сообщений, из укрытий и наблюдательных пунктов на дзот. Четыре человека стояли неподвижно, прочно расставив ноги, глядя вперед. Позади них озабоченно прохаживался лейтенант Кусуров — совсем еще молодой парень с серыми глазами, крупным, с горбинкой носом и выбивающимися из-под пилотки волнистыми каштановыми волосами. Потом он остановился посреди траншеи, между обеими группами. За поворотом траншеи тяжело дышали солдаты, которые должны были после захвата дзота закрепиться в нем.

Крайним слева стоял Волков. Нет, он не испытывал страха, его охватило какое-то неизъяснимое чувство. Буйно билась в висках кровь, мускулы словно закаменели. Сейчас он выберется из траншеи, поползет к ручью и сделает большое нужное дело. И словно бы не он один, а еще сотни или тысячи людей стояли в эти минуты в глубоких траншеях. И словно бы не он один, а все они готовились к тому же трудному и опасному делу.

Позади себя Волков услышал грузные шаги. Скосив глаза, он узнал заместителя командира батальона капитана Балина. «Желаю успеха», — тихо проговорил тот и пожал ему выше локтя руку. Волков плохо знал Балина, тот недавно прибыл в батальон из госпиталя, но Волкова тронуло его внимание.

На комья слежавшегося, затвердевшего после недавних дождей песка выполз крупный, редкостный красноватой масти муравей. Он пополз по брустверу, часто останавливаясь, видимо стараясь найти переход. Муравей отвлек внимание Волкова, помешал ему обдумать несколько важных подробностей, которые ему хотелось успеть обдумать. Волков призакрыл глаза и стоял так, пока не услышал в том месте, где остановился с часами в руке Кусуров, хруст песка. Волков вскинул руки на бруствер. Петров сейчас же повторил его движение. Песок был горячий; он слегка колол и жег ладони. Кусуров, глядя на циферблат часов, поднял руку на уровень плеча и резко опустил ее.

Все четверо осторожно выбрались из траншеи и поползли в балку. На берегу ручья остановились.

— Ну вот… ну вот… ну вот, пришло время, — лихорадочно шептал Волков. Он зачерпнул воды, но пить не стал, а лишь смочил лицо. — Ну вот! — вполголоса вскрикнул он, поднялся на ноги и сразу же обо что-то споткнулся. Волков едва не потерял равновесия и первые пять или шесть шагов сделал с неотчетливой мыслью: «Если упаду — погибну!» И он на ходу постарался перенести центр тяжести за продвинувшимися вперед ногами. В мгновения, понадобившиеся ему на следующие восемь или десять шагов, он повторял в уме советы и указания командира батальона и командира роты.

Увидев через амбразуру движение в дзоте, он резко метнулся в сторону и сейчас же почувствовал сильный удар в живот. Непреодолимо захотелось согнуться, лечь на землю. И, борясь с этим желанием, Волков на бегу попытался распрямиться. Он распрямился и почувствовал, что сил у него еще хватит, вполне хватит. В то самое время пулемет в дзоте стал стрелять, Волков упал и одну за другой выдернул чеки и кинул гранаты в амбразуру.

Взрывные волны несколько раз подбросили его вверх и мягко опускали на песок, казавшийся теперь почему-то очень холодным и мокрым. Перекидав все гранаты и почувствовав, что силы его иссякают, с мыслью «Что же мне еще надо сделать?» он оглянулся и увидел, что Петров лежит, загребая обеими руками песок. Куча тяжелого черного дыма скрыла амбразуру дзота. Тиунов и Дубонос, огибая дзот, бежали к входу в него, за ними спешили солдаты, выскакивавшие один за другим из траншеи. Кто-то, красный и потный, кричал что-то. Волков узнал лейтенанта Кусурова, однако слов его не разобрал. Ударила артиллерия. Грохот все надвигался. Красная ракета упала рядом с ним, стержень ее шипел и дымился. Волков попробовал отползти назад, в траншею, и не смог. Его подхватили на руки, понесли…

В дзоте слышались глухие крики и автоматная стрельба. И Волков вдруг подумал, что все как-то непонятно и что это, может быть, и не он зашивал сегодня в траншее гимнастерку, не он рассказывал какую-то пустяковую историю товарищам, не он стоял, ожидая сигнала, не он первым пробежал двадцать трудных шагов и не его несут в траншею. Только когда его положили на дно траншеи рядом с раненным в голову Петровым, и рыжеватый, с крупным носом и толстыми губами врач в погонах капитана, которого прежде Волков не видел, отстранив девушку-санитарку и взяв из ее сумки бинты, наклонился над ним, Волков понял, что он все-таки выполнил трудное, серьезное дело, которое было ему поручено, и что это ему только кажется, будто все произошло очень быстро и очень просто. И еще подумал, что он уже не беззаботный, двадцатитрехлетний парень, а взрослый человек, которому есть что рассказать о себе, и что, значит, не зря к нему с уважением относятся товарищи, не зря ему недавно присвоили звание младшего сержанта и наградили медалью, и не зря красивая, неприступная Таня, за которой безуспешно увивались многие поселковые парни, полюбила его.

* * *

— Я ж вам говорю: к Волкову нельзя! Понимаете: нельзя! И ни папирос ваших, ни консервов ему не надо. Ему только вчера операцию сделали, — произнес властный женский голос.

— Да я только осведомиться… Плох он?

— Получше ему. Все идет нормально.

— Консервы нельзя, так письмо бы ему передать.

— Давайте…

Волков открыл глаза. По голосу он узнал Куныкина и обрадовался. Если Куныкина отпустили к нему в санбат, значит на переднем крае все в порядке.

Сестра неслышно вошла в полотняную палатку и положила на тумбочку, рядом с коробкой, где лежал орден Красной Звезды, врученный ему сегодня утром заместителем командира полка, письмо. Скосив глаза, Волков по почерку определил, что письмо от Тани, и подумал, что вчера он на час или на два, а может быть, на целый день приблизил время, когда Таня положит ему на грудь голову и будет шептать нежные, горячие слова, а он заглянет в ее глаза, прикрытые длинными, мохнатыми, загнутыми на концах ресницами, голубые глаза, ласковые только для него.

КАМНИ ПАДАЮТ В МОРЕ

Эту историю нам рассказал седоусый, с обветренным добродушным лицом лодочник, которого соседи называли Петровичем. Так он и сам себя назвал, когда мы познакомились с ним.

Мы отдыхали тогда на южном побережье Крыма и мимоходом заехали в небольшой приморский городок, чтобы осмотреть древнюю крепость и после этого на автобусе ехать дальше. Но оказалось, что до крепости от центра города было неблизко и что даже бегло осмотреть ее за такой короткий срок невозможно. Нельзя же в самом деле уехать, не полазив по стенам, не прочитав надписи, выбитые на бронзовых досках, не осмотрев хозяйственной утвари, ядра и пушки, сохранявшиеся в маленьком музее, не опустившись в подземный ход, которым пользовались при осадах много веков назад, не осмотрев часовни, башни и водохранилища. Потом мы поднялись вдоль стены на вершину горы, легли на камни и принялись смотреть через пролом в стене вниз — на волны, разбивающиеся о скалы, на прогулочные лодки и рыболовецкие катера, снующие у подножья горы и казавшиеся с вершины нарисованными. Мы смотрели вниз лежа, потому что стоять в провале на расшатанных камнях было опасно.

Из крепости мы вышли уже затемно через арку, пробитую в стене, и начали спускаться по крутой дорожке, проложенной среди больших каменных глыб. Дорожка, видимо, была ровесница крепости, и человеческие ноги за череду бессчетных лет выбили в камнях углубления. Несмотря на это, идти по ней было трудно. Мы спускались очень медленно, чтобы не оступиться. Внизу, у подножья горы, услышали быстрые шаги и какие-то непонятные, хлюпающие звуки. Похоже было, будто кто-то доверху зачерпнул в сапоги воды да так и не вылил ее. Здесь, у подножья горы, мы и встретились с человеком, которого все в городе называли Петровичем. Он был в темной косоворотке, подпоясанной узким ремешком, и в широконосых с короткими голенищами сапогах. В руке Петрович держал крупную, видимо недавно выловленную камбалу. Изредка он хлопал рыбиной о голенище сапога, и тогда уснувшая камбала издавала хлюпающие звуки.

Мы спросили его, где бы нам переночевать. Петрович медлил с ответом. Он набил трубку, стал чиркать спички. Было не особенно ветрено, однако он чиркал спички пять или шесть раз. Мы поняли — он оглядывает нас. Беглый осмотр, наверное, удовлетворил его, потому что позже, когда мы вошли в его дом и на всякий случай хотели показать документы, он отмахнулся.

— Не надо, я уж понял…

В самом деле, кто знает, может, для бывалого человека глаза говорят больше, чем любые бумаги. Мы сели к накрытому серой домотканой скатертью столу.

Петрович объяснил нам, что жена его уехала на лето в Воронеж нянчить внучку, а сам он теперь на холостяцком положении. Домик Петровича стоял в нескольких десятках шагов от моря и состоял из двух довольно просторных комнат. Пока мы осматривались, хозяин наш готовил ужин. Магазины еще не были закрыты, и перед ужином мы хотели сбегать в город. Петрович ворчливо отсоветовал:

— Не пью и вам не советую. Ерундовое это дело. Лучше, скажем, для забавы и для пользы дела подметки к сапогам подбивать или на гитаре, что ли, играть…

И он указал на стену, где висела гитара с перламутровыми ладами, украшенная пурпурным бантом.

Камбалу Петрович приготовил с красным перцем, помидорами и какими-то кореньями. Кушанье получилось на славу. Мы ели в расспрашивали нашего хозяина о городе, о крепости, о нем самом. Оказалось, что крепость, точно, «имеет свой интерес», художники каждое лето ее срисовывают, одна какая-то дамочка два месяца у него прожила, все трудилась, говорила к «Сказке о царе Салтане» картинки хочет сделать, что городок ничего себе, веселый городок и при море, вот только городской сад запущен, жители не гуляют в нем, а все больше коз пасут. Оказалось также, что наш хозяин «состоит при яликах», принадлежащих одному дому отдыха. Мы почему-то решили, что Петрович — старый моряк, но выяснилось, что он уроженец Воронежской области, до войны море ни разу не видел, а во время войны служил в пехоте.

— Здесь пришлось воевать мне, в Крыму. Здесь и остался, старуху к себе выписал, — коротко пояснил он и неожиданно, не по возрасту легко поднявшись с места, подошел к стене и повернул регулятор репродуктора. До этого музыка из репродуктора была едва слышна. Хор «Славься» заполнил комнату. Он заглушил и рокот прибоя, и голоса гуляющих по улице, и уютное гудение стоящего на столе самовара.

Кто кровь за Отчизну свою прольет,

Того никогда не забудет народ, —

повторил вслед за радио Петрович, видимо, любимые свои слова. После этого он приглушил репродуктор и без всякого перехода, просто потому, что уж так припомнилось ему, или потому, что спать ложиться было еще рано и надо было чем-то заполнить время, стал рассказывать о человеке, погибшем в одиночестве. Петрович именно так и выразился: «в одиночестве погиб», и нам стало ясно, что более страшной гибели, по его мнению, не существует.

На столе гудел самовар, мы пили чай и слушали. Петрович хорошо помнил этого человека — матроса Дымченко, видимо, много слышал о его судьбе. Ему было жаль матроса, и вместе с тем он решительно осуждал его. А когда Петрович замолчал, мы стали говорить о том, что так часто бывает в жизни: один неправильный поступок, и человек расплачивается за него очень дорогой ценой. Жизнью иногда расплачивается.

Наутро мы простились с Петровичем. До вечернего автобуса было много времени, и мы еще раз побродили по старой генуэзской крепости. Потом направились к центру города и увидели братскую могилу, о которой рассказывал Петрович, — мраморный памятник, окруженный зеленью. Мы смотрели на памятник и думали о том, что Дымченко был сильным человеком и поэтому он сумел заслужить прощение. Заслужить после смерти. У другого на его месте могла бы быть совсем иная судьба. И кто знает, послушайся он капитана Переверзева, может быть, и освобождал бы Крым, и побывал бы в опаленном огнем Берлине, и жил бы сейчас. И мы мысленно согласились с Петровичем, что нет ничего страшнее гибели в одиночестве.

Около памятника мы встретили пожилую женщину, разговорились с ней, и она рассказала нам новые подробности о матросе Дымченко.

Успели мы побывать и на берегу моря, полежать на гальке, вслушиваясь в глухой и однообразный, как вечность, гул.

Вдали, на горе, виднелась древняя крепость, горячий воздух струился над морем, и казалось, что гора и крепость над ней то приподнимаются, то опускаются.

Я положил голову на руку, задумался. И не то в полудреме, не то наяву по-своему представил все, как было…

* * *

Летом сорок второго года по приказу командования советские войска эвакуировались из Крыма. Для их прикрытия в Севастополе и некоторых других пунктах были оставлены подразделения моряков и пехотинцев. Они должны были отбивать натиск фашистов до тех пор, пока последнее судно с нашими войсками не выйдет в море, а после этого разбиться на мелкие группы и следовать на восток, к Керчи, где их ожидали люди, которым было поручено переправить наших воинов на кавказское побережье.

После выполнения этого задания в одной группе сошлись капитан Переверзев, командир стрелкового батальона, худощавый, с болезненно-желтым лицом человек, матросы Павел Костенко и Андрей Дымченко, оба коренастые, мускулистые, ловкие, слегка курносые, широкобровые, похожие друг на друга, как родные братья, и Петрович, в те дни старший сержант, помощник командира стрелкового взвода. Все они были измучены многодневными боями, оглушены близкими разрывами снарядов, почернели от пороховых газов, а Переверзев, кроме того, и ранен осколком снаряда в грудь. На несколько дней группа остановилась в разрушенном селении, поджидая другую группу, которая задержалась около Севастополя.

Воины укрылись на узкой прогалине среди густого кустарника, покрывавшего склон невысокой длинной горы. Кустарник был густой, колючий. Гитлеровцы никак не могли сюда забрести.

Позади остались опаленные склоны Сапун-горы, дым и копоть, танковые атаки, свист мин, завывание пикирующих бомбардировщиков. Эти люди на небольшой срок вышли из боев, чтобы прийти в себя, чуточку передохнуть, подготовиться к новым боям. В селении жителей не было, они успели эвакуироваться, сохранился лишь запах человеческого жилья.

Разожгли небольшой бездымный костер, сварили концентраты. Собрали на брошенных огородах помидоры, огурцы, лук, нашли немного прошлогоднего миндаля и грецких орехов.

В кустах было тихо, неправдоподобно тихо. Лишь изредка наверху, по горной дороге, проезжали грузовые автомашины, слышался скрип повозок, раздавался лошадиный топот, и снова все надолго смолкало.

Жужжали пчелы. Юркие ящерицы мелькали на каменистой земле. От моря тянуло влажным, теплым ветром. В первый же день на прогалину откуда-то выползла черепаха. Она, по-видимому, была домашняя, прирученная к людям, потому и приползла на голоса. Для черепахи нарвали травы, в глиняный черепок налили воды.

Четыре дня провели Переверзев, Костенко, Дымченко и наш хозяин в разрушенном селении. Первое время они мало говорили. Слишком тяжело и тревожно было на душе. Возились с черепахой, рассматривали ее складчатое тельце, круглые птичьи глаза или лежали неподвижно, глядя в знойное белое небо, чистили оружие, совместно перевязывали грудь Переверзева, отсыпались, прислушивались к неотчетливому, как шорох, рокоту моря.

Первым заговорил Дымченко.

— Обтолчется все, как галька морская, — стал убеждать он товарищей. — И из Крыма и отовсюду прогоним их, — только так, в третьем лице, он именовал гитлеровцев.

Все уже успели узнать, что Дымченко вылежал два месяца в одном из севастопольских госпиталей и там полюбил медицинскую сестру Надю. Дымченко показал ее карточку. И все подолгу рассматривали белокурую, с большими настороженными глазами и тонкими губами девушку, хвалили ее и шутили. Дымченко был так переполнен своей любовью, так восторженно говорил о своей Наде, что товарищи немного завидовали красавцу моряку, невольно вспоминали тех, кто ждал их, и искренне желали ему скорее встретиться со своей Надей и никогда больше не расставаться.

— Ни много ни мало, а ровно месяц, тридцать дней, я к ней присматривался, покашивался на нее, а чтобы о чем-нибудь таком заговорить — сил не имел. С другими сестрами и байки рассказываю и другой раз такое ляпнешь, что засмущается, уйдет, а тут робость одолевала. Только о температуре и лекарствах речь вел, да и то раз пять в уме повторишь, прежде чем скажешь. Войдет в палату: и движения у нее какие-то особенные, плавные, что ли, и руки не такие, как у прочих, и голос… Смотришь на нее и думаешь: «Не такая ты, как все, и задумчивость у тебя какая-то своя, и взгляд какой-то свой, задушевный, что ли…» Как-то перед ужином входит она в палату, раненые-то все к тому времени сил набрались, в клубе картину смотрят, только в углу один земляк спит — я того земляка не в счет, сам себе говорю: «Или сейчас, или, будь ты проклят, выходит, трус ты наипоследнейший, Андрей Платонович…» Надя мне градусник подает, а я не беру, всякие вещи говорю, дескать, не падает у меня, сестрица Надя, температура, потому что сжигает меня любовь. Надя ничего, улыбается. Взял я ее руку, потянул к себе. Она, конечно, вырывается, выходит из палаты. Но только в дверях оглянулась да так посмотрела, что сказал я себе: «Нет счастливее тебя человека, Андрей Платонович, нет и не может быть». Так с пустяка, с шутки и началась наша любовь. И поклялся я ей нерушимой клятвой сохранить любовь. И адреса родных и знакомых дал, чтобы списаться, как только будет возможность. Мало дней я ее знал, а полюбил навечно, такое уж, стало быть, мое сердце… — рассказывал товарищам Дымченко. Товарищи слушали, и лица их прояснялись: война войной, тяжело — будет легче, главное — в горькие дни душу сохранить, не дать в нее запасть сомнению, сохранить ее для светлого, хорошего.

* * *

…На четвертый день, к рассвету, из Севастополя прибыла вторая группа. Она состояла из трех человек, и командовал ею старшина второй статьи Голубев. Дымченко хорошо знал Голубева (они вместе лечились в госпитале, и Голубев был выписан раньше его). Эта группа, как выяснилось, принимала участие в освобождении солдат и офицеров, почти поголовно раненных и только поэтому захваченных гитлеровцами в плен.

— Сорок три человека удалось отбить, когда их в лагерь вели, сдали их партизанам… Человек восемь или десять в перестрелке погибло, — сообщил Голубев.

Старшина второй статьи казался хрупким и нежным. У него было округлое детское лицо и припухшие губы, хотя ему уже было сильно за двадцать лет.

Все, опустив головы, слушали рассказ Голубева о темной ночи, опустившейся над Севастополем, о страданиях советских людей.

— А тебе, Дымченко, я худую весть принес, — сообщил после тягостной паузы Голубев, глядя куда-то в сторону и облизывая языком ссохшиеся припухлые детские губы. — Неважную весть, — повторил он.

Дымченко неподвижно лежал, положив голову на закинутые назад руки и наблюдая за черепахой, ползшей по его груди. Он ни о чем не спросил товарища и не переменил положения, но весь насторожился.

— Такую худую, что и говорить неохота, — тянул Голубев, ожидая, когда, наконец, Дымченко посмотрит на него.

И Дымченко не выдержал, снял с себя черепаху, приподнялся, глядя в упор на товарища, попросил:

— Говори.

— Надя твоя никакая не Надя, а шкура и шпионка… Из колонисток она, по подложным документам в госпиталь устроилась, своих ждала… Ты ей для ширмы понадобился или еще для чего-то… Теперь она при начальнике лагеря военнопленных майоре Штрумфе в переводчицах состоит и доверием пользуется. Сведения точные. Да и сам я из развалин ее в автомобиле с эсэсовцами видел, — решительным жестом руки устраняя и опровергая возможные возражения, подтвердил Голубев. — Да и он вон тебе скажет, — и Голубев кивнул на младшего сержанта в зеленой пограничной фуражке.

— Точно, шкура… Убить бы ее, стерву, надо, — осипшим голосом проговорил пограничник.

Все смотрели на Дымченко и видели, как мелко и часто задергалось левое веко на его побледневшем лице. Спустя минуту стало вздрагивать и правое веко, вздрагивать реже, но еще сильнее, чем левое.

Дымченко встал на ноги и пошел через кустарник, не отводя перед собой руками колючие ветки и не выбирая дороги. Колючки царапали его лицо и руки, рвали бушлат. Он шел сквозь чащобу, как медведь. Он шел не прямо, а по окружности, как ходят люди, сбившиеся в кромешной тьме с пути. Его не останавливали. Вряд ли в такую рань на дороге покажутся автомашины. Да и нельзя его было останавливать. Если хочет остаться наедине, пусть уходит.

Если бы Дымченко после того, как узнал страшную для него весть, остался с товарищами, расплакался бы по своей опоганенной любви или впал в ярость, может быть, все бы обошлось, и судьба Дымченко была бы обычной военной судьбой. Останься он с товарищами, и они утешили бы его или обругали за мягкотелость, и, может быть, он и не совершил бы безрассудного поступка, за который поплатился одинокой гибелью. Не следовало ему уходить от товарищей и оставаться наедине со своими мыслями. Впрочем, все эти соображения его ничуть не оправдывают. Хоть и тяжкое, но все-таки личное горе заслонило от него все то, чем он в то время обязан был жить.

Он пришел в заросли кустарника, на прогалину, через два или три часа. Пришел в разорванном бушлате, с исцарапанным в кровь лицом. Веки его все так же дергались.

— Товарищ капитан, вы старшой… надо вернуться… не должна она жить.

Капитан Переверзев, прищурившись, спокойно смотрел на матроса.

— У нас есть приказ, и мы будем выполнять приказ.

— Товарищ капитан, дайте мне кого-нибудь в помощь… или пошлите одного… Я вас нагоню… Я не надолго: только вот из этого автомата… в лоб, в шею, в поганое сердце…

— Нет, Дымченко, вы пойдете с нами, мы не можем отвлекаться, — все так же подчеркнуто спокойно отвечал капитан. Ему было больно говорить, и он сдерживался, старался не волноваться и не повышать голоса.

— Товарищ капитан, я прошу вас…

Дымченко был страшен, на его посеревшем лице лихорадочно блестели глаза. Веки перестали дергаться, но вместо этого на висках вздулись крупные синие жилки. Говорил он глухо, будто в бочку.

— Думаете только о себе?

Капитан сдерживался явно с трудом, глаза его сузились.

— Вы не верите мне?

— Если бы не верил, я бы не стал сейчас говорить с вами.

— Что же мне делать?

— Прежде всего прийти в себя.

Дымченко, подминая под себя кусты, опустился на землю, засмеялся нехорошим, злым смехом.

— Мое дело — подчиняться…

И тогда капитан приказал ему не говорить больше, молчать. Ему казалось, что это было самое лучшее для него: не терзаться словами.

А вечером того же дня Дымченко исчез. С котелком пошел к ручью за водой и пропал. Под вещевой мешок товарища он сунул записку. В записке говорилось:

«Я не предатель и не дезертир. Ушел, чтоб убить стерву. Сумею — нагоню вас. Погибну — не поминайте лихом и родным сообщите. Адрес у Костенки есть.

Андрей Дымченко».

И его не стали ждать. Ночами по глухим тропам ушла группа на восток, к Керчи. Там товарищи, оставленные для подпольной работы, перебросили их на кавказское побережье.

* * *

И стал матрос Дымченко воевать в одиночку. Он шел то вдоль горной дороги, то берегом моря, изредка заходя в селения, чтобы попросить еды. Его охотно кормили, делились всем, что было. Женщины с набегавшими на глаза слезинками смотрели на молодого красивого парня в порванном бушлате. Спрашивали, куда путь держит. Матрос отделывался шутками. Но шутки его звучали горько, страшно, надрывно. И смотрели женщины ему вслед и шептали про себя что-то. Как-то ночью на дороге фашисты обстреляли его, как-то он застрелил мотоциклиста. Однажды его преследовали с собаками. Он насилу ушел от погони. Выручил попавшийся на пути полупересохший ручей. Он побежал по ручью и сумел сбить собак со следа.

Автомат, две гранаты да пистолет с двумя обоймами, снятый с убитого мотоциклиста, — таково было его вооружение, когда он подобрался к пригородам Севастополя и устроился на дневку в подвале разрушенного каменного дома. Дом когда-то был жилой. Пробираясь через комнату, Дымченко увидел скрюченные, опаленные железные кровати, на выкрашенной в лазурный цвет стене сохранилась надпись: «Был дома, все видел. Где ты, ласточка? Твой Сергей…» И дальше шел адрес — номер полевой почты.

Дымченко перечитал надпись трижды. И нечто похожее на зависть шевельнулось в его сердце к неизвестному Сергею. А впрочем, кто знает, может, Сергея уже давно нет в живых, а его ласточка? Все могло быть с его ласточкой.

В первый же день в Севастополе Дымченко едва не погиб. Чьи-то грузные шаги заставили его проснуться. Матрос спрятался за старую бочку, пахнущую квашеной капустой, и стал ждать. А когда увидел на деревянной, с прогнившими ступенями лестнице ноги в солдатских ботинках и форменных брюках, дал длинную автоматную очередь и через оконный проем вылез на огород. Он прыгал через заборы, метался по узким переулкам, слыша за собой погоню. Потом погоня отстала, и какая-то девушка открыла ему окно. Он влез в дом. Девушка дала ему черный клеенчатый плащ, старую облезлую кожаную фуражку и вывела через сад, мимо ветхих сараев, на другую улицу. Был дождливый день, и поэтому он не привлек в своем странном одеянии ничьего внимания. Девушку он в суматохе не разглядел, не поблагодарил. Только потом, идя по улице и стараясь спрятать под плащом автомат, он вспомнил, что девушка говорила ему, куда следует идти и что делать. Она называла какую-то улицу, говорила о каком-то цветочном горшке, который будет в нем выставлен, если все в порядке, но он в сумятице ничего не запомнил. Решительно ничего, хотя отвечал ей и даже повторял название улицы. Вернуться? Нет, поздно, возвращаться нельзя, ни в коем случае нельзя возвращаться.

Город был основательно разрушен, жители разговаривали с неизвестным человеком в длинном клеенчатом плаще неохотно. На месте госпиталя, в котором он лежал, виднелся лишь обгорелый остов четырехэтажного дома.

С большим трудом ему удалось раздобыть старую железнодорожную форму, свое обмундирование он спрятал среди развалин. Случайные люди указали ему на лагерь военнопленных. Он несколько дней бродил вдоль длинного, с колючей проволокой забора, слышал выстрелы, лай собак и крики. По утрам попавших в неволю солдат и офицеров выводили из лагеря, а вечером приводили обратно. Они работали в порту. Дымченко удалось связаться с ними. Ему сообщили, что переводчицы, которая раньше была известна под именем Нади, в лагере нет, она уехала с каким-то гитлеровским начальством неизвестно куда.

И только после этого Дымченко понял, какую непоправимую ошибку он совершил. Что ожидало его? Зачем он отбился от своих? Раньше он мог придумать для себя какие-то оправдания, теперь и придумать было нечего. И это в то время, как родной народ напрягает все силы!

Черные дни настали для Дымченко. Одно было для него ясно: надо искупить свою вину. Любой ценой искупить.

Оставаться в Севастополе было незачем. Он решил пробираться в горы, к партизанам. В большом селе, куда он зашел как-то на рассвете, ему посоветовали идти в старые каменоломни, расположенные в шести километрах от села. Он пришел к каменоломням. Откуда-то из-за камня его окликнули, велели положить на землю оружие и поднять вверх руки. Голос был русский, с волжским оканием. Дымченко подчинился. Из-за камня вышли два худеньких, совсем юных паренька и повели его по едва приметной тропинке в старые выработки. Командир отряда, видимо, уже слышал о матросе, отставшем от своего отряда. Он приказал накормить его, выдать десять пачек патронов для автомата, но принять в отряд наотрез отказался.

— Тебе было приказано пробираться к Керчи. Ты не выполнил приказа. Значит, нарушил присягу. В отряд я тебя не возьму… А если что задумал, так имей в виду: у партизан разговор короткий!

Командир отряда, молодой еще человек в кожаной куртке, с крупным, тщательно выбритым лицом, выразительно посмотрел на Дымченко и добавил:

— Пробирайся на восток. Там тебе помогут. А я на своих людей полагаться должен.

Тяжко было матросу слушать все это, тяжко и обидно.

Куда идти? Что делать? У него не было ни явок, ни знакомых.

Идет война, кровавая и беспощадная, а он, здоровый, сильный, хорошо владеющий оружием человек, не знает, куда ткнуться, болтается, как навоз в проруби. Никому он не нужен, никто его не ждет. Командиры, друзья, наверное, думают, что он погиб. Вспомнили — и забыли, потому что нельзя помнить всех, с кем воевал.

Помнит, конечно, мать. Вечерами, управившись с хозяйством, выходит на берег Енисея, смотрит молчаливо, вздыхает, украдкой поплачет. На людях плакать не будет — гордая она и суровая с виду. Вытрет насухо глаза и пойдет обратно, в деревню. Помнит, может, и капитан Переверзев. Спокойный, уверенный в своей правоте. Гимнастерка на нем сидит как-то уж слишком вольно, да и мало похож он на офицера, скорее сельский учитель он или агроном. Наверное, из запаса. Почему же он, матрос Дымченко, не послушался Переверзева?

Что он скажет в свое оправдание, когда перейдет через линию фронта? Что, как перекати-поле, гнало его раскаяние из одного селения в другое? Что по пути он рвал провода связи, несколько раз стрелял в проезжающие по дороге автомашины, что как-то поджег бензовоз? Ведь все это он сделал случайно, не имея твердого плана, не ощущая, что принесет этим большую пользу.

Оступился раз, нельзя оступиться второй. Надо идти в Керчь, переправляться к своим, рассказать все, как было. Он сумеет все объяснить.

Его вывели из каменоломни, и он пошел по дороге. Была ночь. С моря дул ветер. Луна ярко светила, но свет ее был каким-то призрачным, неверным, и он то и дело спотыкался. Утро застало его в том селении, где он ушел от Переверзева и своих товарищей. Забрался матрос в кустарник, лег, вытянулся. Услышал неясный шорох… Черепаха! Та самая черепаха, которая прожила с ними несколько дней. Он поднял ее, взял на руки, заглянул в пугливые, ничего не выражающие птичьи глаза. Смешное, неуклюжее, никому не нужное существо. От врага может только защищаться, нападать не может. Да и защита не очень надежная. Что стоит проворному коту засунуть под панцирь лапу? И Дымченко горько усмехнулся, подумав, что и сам он теперь похож на такую же вот черепаху, беспомощную и жалкую.

А через несколько часов на прогалину пришли партизаны. Они и не искали его, а просто уверенно пришли к нему на прогалину и тронули за плечо, будто точно знали, где он скрывается. Они разбудили его и сказали, что в девятнадцати километрах отсюда, в городе, появилась та самая стерва. Так они и сказали: «та самая стерва», хотя Дымченко и не предполагал, что партизанам о нем известно решительно все. Она сопровождает какое-то большое начальство и пробудет в городе день или два. Немцы приплыли на двух катерах, на одном сломался мотор, и с ним придется повозиться. Пристань под отвесной горой, на которой развалины крепости. В крепости можно надежно укрыться и вести оттуда наблюдения: гитлеровцы туда не ходят, древностями они не особенно интересуются. Во всяком случае, гораздо меньше, чем коровами, гусями, курами, ценными вещами и винными погребами. Если ему понадобится помощь, то пусть он знает: партизаны будут в двух километрах, в совхозе «Светлый путь». Третий дом по правой стороне. Постучаться в ставню и попросить Феоктистова. Феоктистову сказать: «Я от Кривоколенова».

Партизаны сказали все это, оставили ему сушеного винограда, миндаля, немного сухарей и ушли.

С крепостной стены мы видели пристань. Она была точно под горой. Петрович объяснил нам, что рядом с ней в то время торчали трубы потонувшего корабля: путь из залива от пристани был только вдоль горы.

И Дымченко дождался своего часа. Невеселый это был час, и не принес он ему облегчения. Он лежал, укрывшись в куче хвороста, на крепостной стене и смотрел в бинокль на пристань. Два катера виднелись у деревянных мостков. На берегу стояла группа офицеров — двенадцать человек, среди них генерал, два полковника, остальные — мелкая сошка. Все это Дымченко быстро разглядел своим наметанным глазом. Среди зеленых мундиров белым пятном выделялся плащ женщины. Дымченко лишь на несколько секунд остановил на ней окуляры бинокля. То, что эту женщину он когда-то называл Надей, и то, что с ней была связана какая-то очень тяжелая история, — все это бесследно ушло. Конечно, и эта женщина была опасным врагом, но генерал и полковник были еще опаснее, и они гораздо больше интересовали сейчас Дымченко.

Какое-то движение возникло на берегу, и матрос сообразил, что группа собирается рассаживаться по катерам. Сбежать по тропинке вниз, снять часового на пристани и обстрелять катера из автомата? Нет, это было не то. Он убьет двух или трех гитлеровцев, остальные откроют по нему огонь. Надо уничтожить всех или по крайней мере большинство. А что, если обрушить на них часть стены? Стены расшатаны, камни полетят вниз и опрокинут катера и перебьют всех.

Дымченко побежал на вершину горы. Теперь катера были прямо под ним. Однако стена здесь была крепче, чем он предполагал. Но вот он увидел трещину, глубокую сквозную трещину, идущую вдоль стены на высоте, немного превышающей его рост. Из нее торчали кустики какого-то ползучего растения. Дымченко ударил по стене прикладом автомата. Да, ее легко обрушить. Но надо было обо что-то опереться. Свалить ее снизу было нельзя. Надо толкать с середины стены; когда катера тронутся с места, во что бы то ни стало обрушить на них камни. Это будет красивое зрелище. Партизаны, наверное, наблюдают за ним, он давно уже чувствовал, что за каждым его шагом наблюдают чьи-то внимательные глаза. Влезть на стену, расшатать ее каменный верх, когда катера отчалят, обрушить вниз и в последнюю минуту спрыгнуть на каменное основание.

Женщина в белом плаще села в катер, за ней еще один за другим три офицера. Потом на катер понесли какие-то мешки. Оставались секунды. Дымченко влез на стену, подполз к ее наружной кромке. Под тяжестью его тела каменная глыба заколебалась. Теперь надо расшатать ее.

Генерал и полковник сели во второй катер. Дымченко не искал решения и не колебался. Генерал и два полковника — гораздо более серьезные враги.

Первый катер отчалил. На втором завели мотор, вот и он отошел от пристани. Пора. Дымченко поднялся на ноги, с силой оттолкнулся ногами, уцепившись руками за большой, выступающий из стены камень. Пора!

Партизаны действительно видели, как в момент, когда отчалил второй катер, на крепостной стене появилась темная фигура. Потом гора загудела, в море с грохотом посыпались камни. Когда облако пыли рассеялось, на воде плавал перевернутый, с проломленным днищем катер. Больше на поверхности моря никого не было — никто не выплыл. На первом катере включили сирену, и она долго гудела, протяжно и нудно.

Через несколько дней море прибило к берегу труп Дымченко. Его похоронили рядом с могилами бойцов-пограничников. Он не успел спрыгнуть на основание стены. Глыба, на которой он стоял, увлекла за собой целый пролет… Когда наши части освободили Крым, останки матроса Дымченко перенесли в братскую могилу.

ОГОНЬ НА СЕБЯ

Она быстро и озабоченно проходила по залам, бросая короткие равнодушные взгляды на картины. В предвечерний час на выставке картин военных художников было людно, посетители с тихим говором неторопливо переходили от картины к картине, и многие из них провожали недоумевающим взглядом эту женщину в модном зеленом платье с блестящими металлическими пуговицами. Внезапно она остановилась напротив большой картины, прочитала надпись: «А. Костромин, «Огонь на себя», — и отошла к окну. Нет, она не смотрела на эту картину, как обычно смотрят посетители выставки; она впилась в нее своими темными большими глазами и замерла на месте. Иногда посетители загораживали от нее картину; тогда брови женщины досадливо передергивались, и на молодом еще лице проступали две морщинки, закругленно идущие от носа к губам.

Картина была посвящена минувшей войне. Блокированный гитлеровцами блиндаж. Свет падает через сорванную с петель дверь. На световом квадрате виднеются тени двух немецких касок и неотчетливые силуэты вражеских солдат, взобравшихся на перекрытие блиндажа. В блиндаже трое, все они сгрудились в дальнем от двери углу. Рослый сержант, прислонившись к земляной стенке, стреляет через дверь из автомата. Солдат с перевязанной головой сидит на земле с автоматом на изготовку и пристально смотрит на свет, видимо ожидая внезапного нападения гитлеровцев. Третий — младший лейтенант с юным лицом, белокурый, в распахнутой шинели, с орденом на гимнастерке — в одной руке держит гранату, а в другой — телефонную трубку. На столе рядом с рацией притулился рыжий лопоухий щенок с перебитой и наскоро перевязанной носовым платком лапой. Щенок поднял морду вверх и, по-видимому, скулит. Младший лейтенант локтем небрежно гладит его — маленький живой комочек, которому, как и людям, находящимся в блиндаже, предстоит погибнуть, — об этом говорит надпись на картине. Выхода нет, и младший лейтенант в блокированном, полуразрушенном блиндаже вызывает на немцев, захвативших участок, где был блиндаж, огонь артиллерии, который должен уничтожить и блиндаж и тех, кто находится в нем. Зубы младшего лейтенанта закусили нижнюю губу, лоб наморщен, лицо напряжено, сурово, но страха и безнадежности в этом лице нет.

Женщина в зеленом платье очень долго смотрела на картину. Потом вынула из сумочки маленький кружевной платок, быстрым движением вытерла глаза, повернулась и медленно, два или три раза оглянувшись, пошла к выходу. Кроме картины Костромина «Огонь на себя», ни одно полотно не заинтересовало ее.

Около кабинета администратора женщина остановилась, минуту помедлила и нерешительно открыла дверь.

— Мне надо узнать адрес или телефон художника Костромина, — сказала она поднявшемуся ей навстречу подполковнику с седеющими висками, в пенсне.

Подполковника удивил явно расстроенный вид посетительницы. Но он не стал ни о чем расспрашивать. Пытливо поглядывая на женщину, указав ей на стул и раскрыв лежавшую на столе тетрадь, вырвал из шестидневки маленький листок, записал номер и пододвинул телефон.

— Я позже, из дому…

— Звоните сейчас: он собирается в командировку, вы рискуете не застать его.

Женщина в зеленом платье набрала нужный номер и громко произнесла:

— Художник Костромин? Я должна увидеть вас… Моя фамилия Дементьева, Надежда Дементьева… Да, да, я могу сейчас приехать…

Она записала адрес и, поблагодарив администратора, вышла из кабинета.

Художник Костромин и его жена ожидали гостью, назвавшуюся Надеждой Дементьевой. Художник, плотный и коренастый, с мягким, добродушным лицом и светлыми, коротко подстриженными волосами, ходил по комнате из угла в угол и говорил жене:

— Да, он был женат, но я почему-то никогда не думал о его жене.

Жена художника сидела за столом перед раскрытой большой папкой и перебирала старые этюды и наброски.

В передней позвонили.

— Моя родственница увидела вашу картину… и сказала мне… Ей показалось… Словом, это не Константин Дементьев. Может быть, мы ошиблись: это не он? — сбивчиво заговорила Надежда Дементьева, когда сняла в передней пальто и вошла в комнату. — Я сейчас была на выставке… Я не могла ошибиться… Но мне писали, что он погиб в бою на дороге в Восточной Пруссии, а не в землянке.

Жена художника, обменявшись с Костроминым многозначительным взглядом и порывшись в папке, положила перед Дементьевой на прикрытый оранжевой скатертью стол несколько этюдов. Одни из них были выполнены углем на кусках полотна, другие — на бумаге, карандашом. На них был изображен младший лейтенант — тот самый, что вызывал на себя в блокированном блиндаже огонь артиллерии.

— Он?

— Он… Значит, вы рисовали его на фронте, а теперь использовали старые рисунки?.. Рассказывайте!.. Все, все рассказывайте… Что значит «огонь на себя»?

Художнику тоже хотелось расспросить гостью, но строгий взгляд жены остановил его.

В этих случайных встречах, в распутываниях судеб и событий есть и тихая радость и тупая боль по невозвратимо ушедшим людям и годам. Кто не испытал этих чувств? Кто негаданно на улице, в театре или в кино не встречал давних, забытых знакомых, кто неожиданно не получал писем, кого ненароком оброненное имя не заставляло день за днем вспоминать давно прошедшие месяцы и годы?

И когда художник Костромин тихим, глуховатым голосом повел рассказ о себе, о младшем лейтенанте Дементьеве, о днях войны, показалось всем — и Надежде Дементьевой, и жене художника, и самому художнику Костромину, — будто вошли в комнату и сели рядом, за чайным столом, давно ушедшие люди.

* * *

…В детстве и юности жил я в Калинине. Любил рисовать, любил ходить в театр, в кино, собирал марки, летом целые дни проводил на Тверце и Волге.

Я не знал, храбрый я или трусливый, сильная у меня воля или слабая, могу ли я перенести серьезные опасности и трудности. Да и далеко не всякий в девятнадцать лет имеет возможность определить это. Ведь и в самом деле — не на спортивной площадке, не на катке или лыжной прогулке и не в мальчишеской драке узнает себя и свои силы человек!

Началась война. Меня призвали в армию, зачислили в военное училище. В лагере, на Украине, мы и встретились с Костей Дементьевым. Мы были в разных подразделениях и познакомились около врытой в землю бочки с водой, где перед отбоем собирались курсанты покурить и поболтать. Говорили о войне, о замыслах противника, о том, как будем жить после войны, пели украинские и русские песни. Сдружились мы быстро и понимали друг друга с полуслова: мы были людьми одного поколения, наша сознательная жизнь наступила незадолго перед войной, созрели же и полностью сформировались мы на войне.

Помню, что Костя Дементьев отмахивался от серьезных разговоров, во время отдыха он любил петь и болтать пустяки, не прочь был подшутить над кем-нибудь из товарищей.

В эти месяцы почти целые дни мы проводили на занятиях. Косте все давалось очень легко. Чувствовалось, что он полюбил военное дело, увлекается им.

Запомнился мне один воскресный жаркий день. В часы отдыха мы лежали в высокой траве под развесистой дикой грушей.

— А ты как себя сам считаешь — храбрым? Сможешь быть хорошим командиром? — спросил кто-то Костю.

Костино лицо передернулось.

— Ты ко мне с этими глупыми разговорами не приставай…

— Почему глупыми? — обиделся курсант.

— Каким кому надо стать — таким он и станет… А разговоры эти глупые, потому что не время теперь копаться в своих чувствах.

Я мысленно согласился с Костей, но втайне часто вздыхал: что-то уж очень часто думалось о себе, о своих силах.

Командиры любили Костю, особенно хорошо к нему относились. Мне все это было понятно: молодцеватый, веселый парень, у которого все всегда получалось, он у всех вызывал симпатию.

Вышло так, что после окончания училища нас с Костей направили в действующую армию в одну и ту же стрелковую часть. Меня назначили в штаб, его — командовать пулеметным взводом.

Не буду подробно рассказывать, как я становился из необстрелянного юнца настоящим воином. Скажу только, что в решающий момент мне помог Костя. И именно потому теперь, когда уже прошло с тех пор много лет, я не могу его забыть. Этот маленький, на первый взгляд, случай, все перевернул во мне, помог стать другим человеком.

Наша часть занимала тогда оборону в болотистом лесу, на северо-западе, невдалеке от Старой Руссы. Нам надо было захватить «языка», чтобы узнать намерения врага. Но гитлеровцы хорошо охраняли свой передний край. Дважды наши поисковые группы, понеся потери, возвращались ни с чем.

В третий раз разведчики снова вернулись из поиска без «языка». Ранним утром они собрались у штабной землянки, ожидая, когда выйдет начальник штаба части. Костя, оказавшийся здесь же и никогда не упускавший случая подтрунить над кем-нибудь, говорил командиру разведки — бравому, с крупным мясистым носом и толстой шеей лейтенанту:

— В блиндаже брюхом вверх лежать, конечно, проще. Хватки у твоих ребят нет. Не разведчики, а так, физкультурники какие-то, велосипедисты. Я бы на вашем месте совсем не так действовал…

Усталый и обескураженный, разведчик хотел было выругать Костю, но в этот момент из землянки вышел начальник штаба. Все вскочили. Костя, отдав честь, видимо, хотел уйти. И тут же начальник штаба остановил его.

Пожилой, темнолицый, с большими черными усами, майор придирчиво оглядел Костю с ног до головы, словно видел его впервые. Потом остановил взгляд на его лице. Они молча смотрели друг на друга минуту или две. Костя выдержал это испытание, не опустил глаза, ничем не выдал волнения.

— Младший лейтенант, пойдемте ко мне в землянку, — проговорил, наконец, майор и, не замечая тянувшегося перед ним разведчика, грузно спустился по земляным ступенькам.

И через сутки Костя вместе с тремя солдатами привел на то же самое место фельдфебеля.

Костю наградили Красной Звездой. Его теперь признали одним из самых храбрых в части офицеров, много говорили о поиске. Но сам он вскоре забыл об этом и занялся хорошо знакомым фронтовому люду окопным изобретательством: ставил вместе с саперами мины, которые за веревку можно было перемещать с места на место, из консервных банок и проволоки делал заграждения, предупреждающие о появлении противника в нейтральной зоне, сооружал вместе с артиллеристами хитро замаскированные наблюдательные пункты, возводил целые ирригационные системы для осушения блиндажей и окопов.

Солдаты полюбили своего младшего лейтенанта, приказания его выполняли не только точно, но с особенной, подчеркнутой охотой.

Весной, в мае, гитлеровцы повели наступление. Костин взвод занимал оборону на окраине разрушенной деревни. После трехдневных, почти беспрерывных боев много наших солдат и офицеров вышло из строя.

Меня послали на передний край. Я должен был выяснить обстановку, обойти подразделения и передать командирам важное приказание.

Противник вел сильный артиллерийский, минометный и пулеметный огонь. В поле, которое мне предстояло перебежать, и среди развалин, оставшихся от деревни, то и дело поднимались столбы дыма.

Я побежал по чахлому, еще не зазеленевшему кустарнику, пересек заброшенный грейдер. Большое, ярко освещенное поле расстилалось передо мной. Я бежал по бурой стерне, падал на землю, метался из стороны в сторону среди разрывов. Осколки и пули жужжали в ушах. Пулеметы то и дело чертили передо мной пыльные строчки. Я знал, что в поле было много подразделений, но на поверхности земли никого не было видно. И мне показалось, словно остался на всем этом большом поле я один и именно в меня направлены все эти килограммы раскаленного металла. Забежал в плохонькое, наспех сооруженное укрытьице. Там сидели два связиста. Они подвинулись, освобождая мне место.

— Вот дают, собаки! — сказал один из связистов, сочувственно поглядывая на меня. — И как вы только добежали!..

Другой связист при нарастающем вое мин и снарядов втягивал голову в плечи и, сидя на корточках, слегка раскачивался из стороны в сторону. Казалось, он сильно трусит. Однако, как только порвалась связь, он, ни слова не говоря своему товарищу, легко выскочил из укрытия и побежал вдоль провода, пропуская его между пальцев. Он делал все это так спокойно и деловито, будто кто-то другой минуту назад втягивал голову в плечи и раскачивался из стороны в сторону, словно от резкой зубной боли.

Оставшийся в укрытии солдат посоветовал мне еще немного переждать. У меня не было времени: приказание было срочным, как и все бывает срочным во время боя. Я побежал по полю, прыгая через какие-то ямы и обломки, заранее примечая место, где можно было бы упасть и отдышаться. Моя шинель была вся в грязи, полы ее намокли и хлопали по ногам. Я снова бежал и падал, бежал и падал, ни о чем не думая, забыв обо всем, кроме того, что надо лавировать среди разрывов, пригибаться и во что бы то ни стало выполнить приказание.

Впереди показался ход сообщения. Я прыгнул в него и через пять минут был в Костином взводе. Костя и сухощавый младший сержант, стоя на коленях, возились с вышедшим из строя станковым пулеметом. Дементьев мельком глянул на меня и произнес равнодушно:

— А, Костромин! Тут у нас жарковато…

Я вынул из полевой сумки таблицу сигналов для вызова артогня и протянул ее Косте. Он взял бумагу, задержал взгляд на моих пальцах, потом поднял голову.

Это была тяжелая для меня минута.

— Человек — это звучит гордо, — произнес Костя Дементьев горьковские слова.

Он проговорил их, эти слова, с беспощадной холодной иронией, расстегнул шинель, вынул из кармана гимнастерки небольшое, круглое, в яркой зеленой оправе зеркальце и поднес к моему лицу. Если бы я увидел усталое, измученное лицо! Нет, на меня смотрело искаженное страхом лицо — чужое, отвратительное, красное и потное; на лбу и висках вздулись синие жилки, налитые кровью глаза блуждали, губы дрожали, нижняя челюсть против воли то и дело стучала о верхнюю.

Сухощавый младший сержант, обернувшись, переведя взгляд с Дементьева на меня, ухмыльнулся и, вставляя ленту в приемник, замурлыкал, а потом запел какую-то частушку. Грохот и треск пулеметных очередей помешали мне полностью разобрать ее слова. А вот первые две строки я помню до сих пор:

Ты красивая, Анюта,

Я красивый тоже сам…

Дементьев что-то строго сказал младшему сержанту. А я… я медленно пошел по ходу сообщения. Надо было бы пригибаться — гитлеровцы поливали нашу оборону пулеметным огнем, но я шел во весь рост.

Молодой, почти еще не обстрелянный офицер, я и до того дня честно выполнял свой воинский долг. Меня нельзя было упрекнуть в трусости, в желании спрятаться за спину товарищей, уклониться от опасности. Только ведь офицер обязан во всем подавать пример своим подчиненным и не имеет права показывать свою слабость, малодушие. Я стал ненавидеть страх, как подлое, низкое, животное чувство. Будто порвалась какая-то невидимая глазом ниточка, которая преграждала мне дорогу вперед, к мужественному пониманию жизни, к тому, чтобы стать сильным человеком и художником, до конца преданным настоящему, правдивому искусству.

Костя помог мне, сам того не подозревая. И через пять или шесть дней я отблагодарил его. Гитлеровцы перешли в наступление. Все их атаки были отбиты. Лишь на одном участке они на тридцать или сорок метров потеснили наши подразделения и блокировали блиндаж, в котором находился Костя.

У Дементьева была радиосвязь со штабом. Он мог попросить разрешения отойти в тыл. Однако он не бросил блиндаж и продолжал обороняться.

Блиндаж этот был отбит у гитлеровцев и достался ценой немалых потерь. И Костя не мог бросить его. Он оборонял блиндаж от полудня до вечерних сумерек, до тех пор, пока немцы не зашли по ходу сообщения в тыл.

Костя и его подчиненные знали, что немцы потеснили наши подразделения лишь на одном участке, что на соседних участках наши части отбросили врага и продвинулись вперед. Помощь должна была подоспеть. Боеприпасы заканчивались, в магазинах автоматов оставалось по десятку патронов, положение становилось безвыходным.

Фашисты, взобравшиеся на перекрытие блиндажа и укрывшиеся в ходе сообщения, выкрикивали что-то. И Костя, и сержант, и раненый солдат поняли, что они предлагают сдаваться.

— Вызываю на нас артиллерию!.. Других предложений нет? — строго спросил Костя.

— Нет, — хрипло ответил сержант.

— Нет, — твердо, как клятву, повторил солдат.

У людей, осажденных в блиндаже, не было возможности подойти друг к другу, пожать руки, сказать последнее слово, важное и значительное. Они обменялись взглядами, и взгляды эти сказали им больше, чем могут выразить слова.

В то самое время, когда Костя вызвал огонь на себя, мы пошли в контратаку. В решительную минуту нам сообщили о трех смельчаках. Это придало силы. Я застрелил из автомата двух гитлеровцев и первым вбежал в блиндаж. Мы спасли всех троих. Спасли и Костиного любимца — подбитого лопоухого щенка.

— Спасибо, Костромин!.. Я раньше почему-то думал, что ты не такой… — сказал мне Костя.

Потом мы сидели на нарах все в том же блиндаже, ели консервы, и Костя рассказывал, как удалось им удержаться и о чем он думал, когда ему показалось, что выхода нет. Рыжий щенок прыгал на трех лапах у наших ног, тихонько повизгивал, выпрашивая подачки…

О последних минутах Кости я ничего не могу сообщить. Месяца через два я был ранен, меня эвакуировали в тыл. Только после войны я услышал от однополчан, что он случайно, на дороге, во время марша, погиб от осколка бомбы…

* * *

Надежда Дементьева подняла голову. В глазах ее блестели слезы.

— Я ничего не сказала о себе. Мы с Костей были знакомы давно, со школьных лет. И давно любили друг друга. В сорок втором году он проездом был в Москве. Мы поженились. А теперь у меня растет наш сын — маленький Костя. Он, кажется, похож на отца… — Она вынула из сумочки и положила на стол, рядом с этюдами, маленькую карточку.

В глубокой задумчивости все трое молча склонились над столом. Отважный младший лейтенант, суровое, передернутое болью лицо раненого солдата, грубоватый, узкоплечий и узкоглазый сержант — эти люди смотрели с пожелтевших листов бумаги и кусков полотна. А рядом, с карточки, улыбался вихрастый мальчуган.

Стали прощаться.

— Приходите к нам! И возьмите с собой вашего мальчика, — пригласила жена художника.

— Благодарю! Как бы мне хотелось, чтобы он был таким же, как его отец.

— А каким же еще он может быть? — задумчиво произнес художник.

Дверь за гостьей захлопнулась. Шаги ее несколько мгновений слышались на лестнице. Потом замолкли.

ЧЕЛОВЕК ВЫХОДИТ ИЗ ЛЕСА

Огневка бежала по лесу. Последнее время ей худо жилось, и, если б не лисята, она непременно ушла бы из этого прежде тихого и богатого дичью, а теперь опаленного огнем, заполненного шорохами и лязгом металла леса. Но надо было кормить маленьких лисят, и, повинуясь материнскому инстинкту, огневка не уходила, хотя добывать пищу с каждым днем становилось все труднее.

На краю полянки огневка остановилась, чтобы обнюхать ямку с примятыми бурыми листьями. И в этот момент на опушку выскочил крупный заяц-русак. Увидев лису, он скакнул в сторону. Огневка погналась было за ним, но в чаще, около высокой разлапистой ели, ее вспугнули человеческие глаза. Она очень боялась людей и потому, бросив зайца, стала поспешно уходить от страшных для нее человеческих глаз.

Человек без всякого интереса посмотрел ей вдогонку и устало сел под елью, на кучу хвороста. Он был в солдатской форме, с вещевым мешком за спиной и самозарядной винтовкой. Поставив на землю винтовку, солдат развязал мешок, вынул кусок черного хлеба и стал есть.

Солдату не было решительно никакого дела до лисы и зайца. Ему надо было срочно принять хотя бы предварительное решение. Но вид зайца и лисы словно бы встряхнул его, напомнил лишний раз, что не только на войне нет жизни без борьбы.

* * *

Солдат Александр Маркин после ранения четыре месяца провел в госпитале. Потом был выписан и зачислен в отправляющуюся на фронт часть.

В эшелоне он сразу же сдружился с ребятами из взвода разведки. Ребята ему понравились, веселые и бывалые, с такими не пропадешь. Время было трудное — начало зимы сорок второго года, но Маркин и его новые товарищи не теряли бодрости духа. В дальнем тылу они видели, какая силища поднята на врага. Они ехали воевать, и в глубине души каждый был уверен, что за черными днями наступят светлые.

Пели, толковали по душам, балагурили, смотрели в полураскрытую дверь, на припорошенную первым снегом равнину, на приветливые дымки над избами. А когда Коля Быстров снимал с нар свою гармошку, такого давали трепака, что не слышно было ни стука колес, ни паровозных гудков.

Потом Маркин заволновался. Разумеется, никто не говорил, да и не мог сказать солдатам, на какой участок фронта отправляется эшелон. Только после того, как эшелон почти целые сутки простоял вблизи Москвы, на Окружной дороге, и двинулся дальше, Маркину стало ясно, что ему не миновать родного дома.

До войны он жил в поселке, раскинувшемся вокруг крупного железнодорожного узла. Работал он шофером на грузовой машине. В поселке жил отец Маркина — старый железнодорожник, а еще жила девушка, с которой он прежде очень дружил и переписывался все время, пока был на фронте и в госпитале.

Да, эшелон теперь уже никуда не мог свернуть, и Маркин неминуемо будет проезжать мимо дома. Он сказал об этом командиру отделения, вислоусому кубанцу Дмитриенко. Тот сообщил взводному, младшему лейтенанту Федорову, молоденькому, только что из военного училища офицеру. И Федоров обещал Маркину предоставить возможность повидаться с родными.

На железнодорожный узел поезд прибыл поздним вечером. Младший лейтенант Федоров пошел вместе с Маркиным к военному коменданту. Выяснилось, что эшелон простоит не менее трех часов. И он отпустил Маркина.

Вот он уже подходит к дому. Постучал. Узнал шаги отца и подумал, что походка у отца стала иная, шаркающая и медлительная. В сенях было совсем темно, и все же отец разглядел его, заплакал, начал целовать и никак не мог оторваться. Маркин почувствовал, что у него в гортани застрял горячий комок, с усилием сдержался. В комнате горела какая-то плошка и стоял полумрак. Однако Маркин сразу увидел, что отец очень постарел. Раньше у него были темные, с проседью волосы, теперь они совсем поседели. Побелели и обкуренные усы. Лицо избороздили морщины, шея словно бы вытянулась, похудела.

Было прохладно, и отец домовничал в стареньком полушубке и стоптанных сивых валенках.

Они сели рядом на кровати, и отец накинул на его плечи полу своего полушубка. Говорили обо всем сразу: о войне, о том, что неминуем скорый просвет в тучах, вспоминали покойную мать, она умерла за год до войны, семейных знакомых и родных.

Потом отец поставил на стол бутылку водки, принес хлеба, луку, квашеной капусты, нарезал густо посоленного желтого сала.

Они съели по нескольку луковиц, сала и хлеба. Пить не стали. Не хотелось водки ни отцу, ни сыну.

При прощании старик опять заплакал. Он сунул в карман сына бутылку, завернул сала и остановился посреди комнаты, жалобно глядя на него. Тот взял его руку, прижался к ней щекой.

— Не провожай, батя… мне тут к знакомым надо…

Они было вышли на крыльцо. Потом отец вспомнил, что перед прощанием положено минуту посидеть молча. Вернулись в комнату, присели — он на кровать, а отец на низенькой скамеечке, около печки.

— Дожить бы, — выговорил отец, и сыну стало ясно, что мечтает он дожить до того дня, когда окончится война и сын вернется.

Слова отца резанули Маркина по сердцу, ему стало жалко этого родного, старого и одинокого человека. Он в последний раз обнял его и, не удержавшись, всхлипнул. Затем низко поклонился отцу, сбежал с крыльца и пошел по улице, гулко стуча своими кованными железом сапогами по мерзлой земле.

На окраине поселка он постучался в дверь дома, где жила Катя. Ему открыли не сразу, спрашивали кто, о чем-то шептались в сенцах. Маркин почувствовал недоброе. Но об этом подумал словно бы вскользь, главные его мысли по-прежнему были дома, у отца, и поэтому он не взволновался, а только насторожился.

Дверь открыли. Он прошел мимо молчаливо посторонившейся Прасковьи Сергеевны, матери Кати.

Вошел в комнату и увидел на лавке, рядом с Катей, какого-то парня в расстегнутой железнодорожной тужурке. В глазах Кати были растерянность, страх, удивление. Парень в железнодорожной форме смотрел на него с интересом, а может быть, даже с сочувствием. «Хорошо, что все это открылось сразу, — подумал Маркин, — теперь она не сможет меня обманывать».

Маркин обошел всех, поздоровался за руку, не поднимая глаз, сел рядом с железнодорожником, полез в карман за табаком. Рука ощутила холодок. Он вспомнил, что отец при прощании сунул ему в карман поллитра, вынул бутылку и поставил на стол.

— Со встречей, значит, за счастливую жизнь… А я на фронт еду, и вышла мне возможность знакомых повидать, — нескладно заговорил он, стараясь не глядеть на Катю.

В прежние времена очень нравилась ему Катя. Статная, полногрудая, румяная, она не могла не нравиться. У нее были зеленоватые глаза, длинные темные ресницы, узенькие закругленные брови и маленький, с едва приметной курносинкой нос. На лице ее были еле заметные веснушки; они не портили, а, напротив, шли ей, делали лицо шаловливым и задорным. Сейчас она сидела потерянная, испуганная и старалась поймать его взгляд. Но Маркин заставил себя не отдать ей даже взгляда.

— Ты б нам, хозяйка, стаканов, что ли, поставила, — хрипло проговорил он, дернув плечом в направлении стоящей среди комнаты Пелагеи Сергеевны. Прежде он называл ее Пелагеей Сергеевной и на «вы», — теперь все это не имело значения.

А парень в железнодорожной форме смотрел на него без всякой враждебности, и сам Маркин подавил в себе поднимающуюся против него злобу. «Кто знает, может, он и знать-то не знал и слыхом не слыхивал про меня».

Пелагея Сергеевна поставила на стол четыре стакана, и Маркин разлил водку, стараясь наливать точно поровну. Никто не брал первым свой стакан, и Маркин грубовато предложил:

— Ну берите… чего там…

Он чокнулся с железнодорожником, потом с Пелагеей Сергеевной и, наконец, так и не подняв на нее взгляда, с Катей.

Пелагея Сергеевна стала было жеманиться, говорить, что ей много, но Маркин угрюмо буркнул:

— Ты не того… не пыли… Пей молча… Без суеты, говорю, пей.

Пелагея Сергеевна удивленно глянула на него, и все выпила.

Маркин поднялся, застегнул шинель, не торопясь пожал руку железнодорожнику и Кате, кивнул хозяйке и пошел к двери.

— Ну, прощайте, — на ходу проговорил он.

Все трое молча смотрели ему вслед. Потом Катя вскрикнула, побежала за ним. Она догнала его в сенцах, ухватилась за руку и часто, взволнованно заговорила что-то. Маркин угрюмо отстранил ее и сурово сказал:

— Ни к чему все это…

Он шел по затвердевшей земле, прислушиваясь к стуку своих сапог, а Катя стояла на крыльце. Он ощущал ее взгляд на своей спине.

Дважды позвала:

— Саша!.. Саша!..

Он не обернулся.

Наверное, если бы Маркин поторопился, он бы еще успел в свой эшелон. Но он шел очень медленно, все еще прислушиваясь, как стучат сапоги, и стараясь успокоиться.

Гудок паровоза вывел его из задумчивости. Когда он взбежал на перрон, состав уже отошел далеко, виднелся лишь красный фонарь на последнем вагоне.

И вот новое испытание. Отстал от эшелона!

Военный комендант, пожилой капитан, жестоко разругал его, потом поговорил с кем-то по телефону, велел ехать на площадке подготовленного к отправке нового состава.

Свой эшелон он догнал через тридцать или сорок минут на полустанке, где уже началась разгрузка. Командир отделения, сержант Дмитриенко, увидев Маркина, не смог скрыть радости. Он наскоро расспросил его о причинах опоздания, и Маркин честно все рассказал. Тогда отделенный повел его к командиру взвода, и Маркин слышал, как он объяснял младшему лейтенанту:

— В расстроенных чувствах вернулся, да и догнать сумел в самое, можно сказать, короткое время.

— Мне недисциплинированные солдаты не нужны. На вас будет наложено взыскание, — пообещал Федоров, но в тоне, которым он говорил все это, отчетливо чувствовалось, что командир взвода, как и командир отделения, доволен тем, что солдат так быстро отыскался.

А через два дня, когда часть подошла к линии фронта и стала готовиться к занятию участка обороны, Маркина вместе с сержантом Дмитриенко послали в разведку. Перед ними была поставлена задача — уточнить передний край противника. Их сопровождал сержант из части, которая отходила на отдых.

Они выполнили задачу, а когда возвращались, на опушке леса наткнулись на вражескую засаду. Из густого кустарника выскочило шесть дюжих гитлеровцев. Маркин, Дмитриенко и сопровождавший их сержант укрылись было за соснами и стали отстреливаться, но с тыла, из лесу, прячась за деревьями, вплотную к ним подошла еще группа немцев. Перестрелка длилась недолго — три или четыре минуты. Автоматные очереди сразили обоих сержантов. Маркин успел только сорвать с Дмитриенко планшетку, где хранилась карта. После этого он почти в упор застрелил одного из немцев, метнулся в сторону и, пригнувшись, побежал в чащу. Бежал он очень долго, погоня не отставала. Фашисты, видимо, хотели взять «языка» — они стреляли понизу, стремясь ранить его в ноги, потом с ходу повели плотный автоматный огонь. Ни одна пуля не задела Маркина. Он пробежал несколько километров, а когда выстрелы смолкли, влез на высокую разлапистую ель — она надежно спрятала его, если бы даже погоня не сбилась со следа, — и стал осматривать окрестности, стараясь найти хоть какие-нибудь ориентиры, которые помогли бы ему разобраться в карте. Но увидел лишь море слегка заснеженных вершин. Тогда Маркин слез с дерева и хотел сесть на кучу слежавшегося хвороста. Быстрый шорох заставил его круто повернуться и поднять винтовку. Мимо него промчался заяц, за ним гналась лисица. Маркин облегченно вздохнул.

* * *

В госпитале он уже успел привыкнуть к тихой и размеренной жизни, а теперь события стали меняться в такой яростно стремительной последовательности, в таком темпе, что впору было хоть чуточку отдышаться. И чтобы трезво оценить положение, он усилием воли заставил себя хоть несколько минут не думать об убитых товарищах, о погоне и смертельной опасности, от которой еще не ушел. Маркин принялся думать об отце. Нет в нем прежних сил и бодрости. Возвращается с работы, сидит один в нетопленой комнате, думает о войне, о покойной жене, о сыне… А лет пятнадцать назад, мускулистый, шумливый, брал он сына с собой на речку, словно щенка кидал в воду, ласково поругивал. И ругательства у него были смешные и веселые. Сына, если у того что-нибудь не ладилось, он называл «прейскурант». Потом шли, увязая в песке, повязав головы рубашками, незаметно от хозяев дразнили привязанных за частоколами цепных собак. А мать, в ярко-красном, с крапинками ситцевом платье, босая, стояла на пороге, смотрела на них любовно, сажала за стол обедать, угощала горячими пышками… Ушло все это, невозвратно ушло…

И вот Катя… Сколько было говорено слов!.. И кто их только придумал, эти слова, если они могут быть враньем? Зеленые глаза, которые он так любил, оказались бесстыжими глазами, теперь они смотрят на того железнодорожника. А может, они обманут и железнодорожника?

Но очень скоро мысли Маркина вернулись к только что пережитому. Два сержанта, два тела на слегка запорошенной земле — Дмитриенко, вислоусый, добрый и заботливый кубанец, и сержант, которому поручили их сопровождать. У того сержанта было приятное лицо и распевный голос… Лицо у Дмитриенко было сильно разбито, страшно вспомнить… А тот сержант еще загребал руками землю… Все остальное пока можно было выкинуть из памяти, этого — нельзя.

Маркин завязал вещевой мешок, закинул на плечо винтовку и пошел через лес в неизвестность, навстречу новым испытаниям жизни или гибели.

Солнце зашло, стало темнеть, а он все шел и шел, а когда лес превратился в сплошную черную стену, лег, подложив локоть под голову, и сразу же заснул.

Когда он проснулся, уже рассвело. Пронизывающе-холодный ветер шумел в вершинах деревьев, пересыпал мелкий колючий снег.

Маркин попробовал подняться. Ноги онемели, не гнулись. Руки тоже замерзли. Все же он владел ими. И он стал бить руками по бедрам, стараясь хоть немного согреться. Это ему удалось не раньше как минут через десять. Он поднялся и пошел к видневшемуся между деревьями просвету.

Просвет оказался опушкой леса, а дальше расстилалось поле. Солнце ярко освещало равнину. Вдоль опушки шла наезженная дорога. За дорогой виднелись неубранные побуревшие овсы. Среди поля стояли две разваленные скирды, дальше, — окутанные туманной дымкой, редкие домики. Над ними вился дымок, — там была деревня.

И хотя Маркин нигде не увидел людей, он почувствовал, что вокруг их много. Неясное движение угадывалось в деревне, за поворотом дороги слышался шум моторов, раздавались человеческие голоса.

Маркин укрылся за частым невысоким ельником и стал ждать. На дороге показалась автоколонна. Тяжелые грузовики были загружены снарядами. На ящиках сидели солдаты. По тому, как они беспечно вели себя, Маркин сообразил, что немцы чувствуют себя здесь в безопасности.

Дорога снова опустела.

Маркин распахнул шинель и, прикрывшись ее полой, развернул карту. Деревня в лощине, по-видимому, называлась Крутышки.

Поблизости находится село Рыкалово, где-то за ним проходит линия фронта. Всего до переднего края по прямой около десяти километров.

Надо было уходить обратно, в лес, и пробиваться к фронту. Другого выхода не было. Но он медлил. В ельнике со стороны дороги его увидеть было бы очень трудно, и он решил, что можно побыть здесь еще некоторое время.

За поворотом дороги снова послышался нарастающий гул моторов. Это полз танк, выкрашенный в белую краску. Танк остановился напротив ельника, в котором укрылся Маркин. Из люка выпрыгнули два танкиста. Через минуту за ними вылез и третий. Один из них вынул из планшета карту, и они стали что-то обсуждать, то и дело поглядывая в сторону деревни.

Маркин сунул в рот указательный палец, чтобы получше отогреть его. Он сделал это на всякий случай. Стрелять в немцев было бы гибелью для него. Второй раз, замерзшему до костей, ослабевшему от голода, от погони не уйти.

Затаив дыхание он наблюдал за немцами, стараясь предугадать каждое их движение, чтобы быть ко всему готовым. Потом неожиданно, совсем против воли, снова вспомнил об отце. Плохо ему там одному в нетопленой комнате. Вспомнил о двух сержантах, молодом и пожилом, о которых в штабе скоро составят страшные бумаги. Вспомнил и о Кате и вдруг, весь налившись злобой, еще не осознав, что делает, положил мокрый палец на спуск своей самозарядной винтовки.

Он бы, наверное, не выстрелил, если бы один из гитлеровцев не сделал несколько шагов в его сторону. Что хотел сделать немец — неизвестно. Просто он шагнул в сторону ельника, высматривая что-то в лесу. Маркин прицелился и выстрелил ему в грудь. Немец упал. После этого Маркин стал стрелять в двух других фашистов. Они попадали на землю, и он поочередно стрелял то в одного, то в другого, пока не кончились патроны.

В него ни разу не выстрелили.

Потом он вскочил на ноги и побежал в лес, на ходу вставляя в винтовку новую патронную коробку. Дорогу ему преградило поваленное дерево, и он остановился около него в нерешительности. Стрельбу на опушке леса услышали. В деревне кто-то бил железом о кусок рельсы, слышались крики. А он стоял, поставив ногу на поваленное дерево, не обращая внимания на всю эту кутерьму, весь погруженный в свои мысли.

В лесу было спасение, но солдат нерешительно зашагал к опушке. Он задержался в ельнике, где только что лежал, зачем-то пересчитал валяющиеся за кустом стреляные гильзы, затем вышел на дорогу и, не обращая внимания на шум в деревне, стал рассматривать своих врагов. Два танкиста были убиты. Третий — с маленькими усиками, пожилой, с морщинистым лбом, сидел, широко раскинув ноги, и смотрел на остановившегося рядом с ним солдата, губы его беззвучно шевелились, правая рука застыла на рукоятке наполовину вынутого из кобуры пистолета. Маркин наклонился, взял из его руки пистолет, сунул в карман шинели и пошел к безмолвному танку.

* * *

Странное дело: в окрестных деревнях почти не было жителей, гитлеровцы выгнали их из прифронтовой зоны, оставалось лишь по нескольку стариков и старух, которых солдаты заставляли топить печи и ставить для них самовары. Но молва об этом рейде, содержащая подробности, которые трудно придумать, перешла линию фронта еще прежде, чем части Советской Армии сломали оборону противника и стали подвигаться вперед.

Сам Маркин рассказывал очень немногое, все его внимание было поглощено главным, и все второстепенное от него ускользнуло. Да и наблюдения его были ограничены узкой смотровой щелью.

Конечно, он имел представление о моторе, так как четыре года проработал шофером на грузовике. Правда также в то, что до ранения он служил в стрелковом батальоне, который входил в состав танковой бригады, и много раз наблюдал, как механики и водители ухаживали за своими машинами, и даже помогал им. Однако сам он в тот день впервые забрался в танк. И больше того, когда впоследствии его спрашивали специалисты, какие действия он производил, он далеко не все мог толково объяснить. Его выручили смекалка, опыт шофера и подхлестывающая смертельная опасность.

Говорили, что он мог бы вести пулеметный огонь и тогда причинил бы гитлеровцам еще больший урон. Но это были пустые разговоры, потому что если бы он отвлекался от управления машиной, то, может быть, и не сумел бы благополучно вернуться к своим.

Так или иначе, но никто не мог отрицать, что солдат Маркин совершил геройский поступок.

Прыгнув в люк танка, Маркин думал не только о собственном спасении. Он задраил люк, завел мотор, сдвинул машину с места и повел ее к переднему краю. Достоверно известно, что он на бешеной скорости ворвался в деревню Крутышки. Белый танк давил гитлеровцев, разбивал грузовики, легковые автомашины, орудия и повозки. Со смехом передавали, будто на дорогу вышли четыре гуся, и Маркин притормозил, свернув в сторону, чтобы не задавить их. А затем с ходу врезался в крыльцо, на которое выскочили гитлеровские офицеры. Сам Маркин не отрицал этого, а только добавлял, что уступил гусям дорогу по шоферской привычке и что сделал это зря, потому что гусей тех гитлеровцы непременно сожрали.

* * *

Разумеется, когда танк, которым управлял Маркин, ворвался на наш передний край, его встретили сильным огнем. Никто же не мог догадаться, что им управляет свой.

Подбил танк младший лейтенант Федоров. Он выскочил из окопа боевого охранения и бросил под гусеницу две вместе связанные противотанковые гранаты. Гусеница порвалась. Танк завертелся на месте, потом остановился. Открылся люк, и из него показалась порванная, мокрая от пота нательная рубаха. Это была странная случайность, что именно Федоров подбил танк и первым встретил солдата из своего подразделения.

Не мудрено, что когда Маркин, обнаженный до пояса, вылез из танка и, не в силах стоять, свалился на землю, его сперва не узнали. Оказалось, что в последнюю перед взрывом минуту он увидел, что к гусеницам ползет Федоров, узнал его и решил, что раздавил своего командира. Именно из-за этого он и лишился сознания, хотя, конечно, тут имело значение и все пережитое им.

Гитлеровцы усилили артиллерийский огонь по нашему переднему краю, и Маркина, укутав в шинель, оттащили в укрытие. Когда солдата привели в себя, и он узнал наклонившегося над ним младшего лейтенанта Федорова, то заплакал от радости. А Федоров никак не мог понять, в чем дело.

— Ну что ты? Что ты? — спрашивал он.

Маркин объяснил, в чем дело. Оба они расчувствовались и поцеловались.

После этого Маркин рассказал о гибели двух сержантов, и это омрачило радость. Все разошлись.

Маркина накормили, переодели и оставили одного на нарах в землянке. Он очень скоро заснул.

— Просто я, ребята, был тогда в расстроенных чувствах. Всего и не понимал, что делал, — впоследствии говорил он товарищам в ответ на расспросы.

Но тут он был не прав. Если бы он не понимал, что делает, то он бы никак не мог раздавить гусеницами столько гитлеровцев и добраться до своих. Все-таки он очень смелый парень. Иначе бы он, после того как уложил танкистов, побежал в лес и ни за что не вышел бы из лесу на дорогу.

Content

Камни падают в море

В РОДНОМ ДОМЕ

В РОДНОМ ДОМЕ

1. МАТЬ

2. СЫН

3. ДОЧЬ

ДВОРНИК И ПРОФЕССОР

ЖЕЛЕЗНАЯ БОЧКА

ПАМЯТНИК

ПАДАЮТ ЛИСТЬЯ

ТОВАРИЩИ

ТОВАРИЩИ

БОТАНИК

ТРУДНОЕ УТРО

ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА

КАМНИ ПАДАЮТ В МОРЕ

ОГОНЬ НА СЕБЯ

ЧЕЛОВЕК ВЫХОДИТ ИЗ ЛЕСА