Кристиан Роберт Винд

Дом поющих стен

Пролог

– Мне нужно отдохнуть от всего этого, Джек, – со вздохом протянула его мать одним хмурым осенним днем.

В общем-то, именно с этого все и началось.

Женщина стояла у узкого кухонного окна, задумчиво глядя сквозь мокрое стекло, а в ее голосе сквозили усталость и раздражение. Джеку всегда казалось, что именно из этих двух вещей и состоят все взрослые люди. Из усталости и раздражения.

– Я уеду ненадолго, – заявила она неожиданно. – А ты пока поживешь у дедушки Оливера.

Услыхав это, Джек едва не поперхнулся кукурузными хлопьями.

Его мать почти никогда не упоминала о дедушке Оливере. Он вообще не мог припомнить, когда они говорили о нем в последний раз. Он и видел-то дедушку лишь однажды в своей жизни, когда тот был проездом в городе и заглянул к Джеку в детскую всего на пару минут. Сказал, что собирается на выставку чайных чашек, затем сунул мальчику в руки нечто, отдаленно напоминающее чучело белки, и испарился без следа.

Мать Джека считала дедушку Оливера слишком странным, а поэтому откровенно его недолюбливала. Она вообще с крайней неприязнью относилась к любым странностям, а больше всего на свете не выносила странных людей.

Наверное, потому что его отец тоже был немного странным. Так что, как несложно догадаться, и он, в конечном итоге, навсегда исчез из их жизни. Хотя, если бы вы спросили Джека о том, какой была его жизнь до развода родителей, то вряд ли бы получили внятный ответ. Своего отца мальчик тоже почти не помнил. Частые переезды – забавная вещь, которая начисто стирает детские воспоминания, перемешивая их жалкие обрывки в какую-то несуразицу.

Последние два года Джек жил вместе с матерью в одном из кирпичных домов на окраине старой Англии. В одном из тех, где в комнатах всегда царит загадочный полумрак, поэтому приходится зажигать свет с самого утра, а под потолком упорно разрастаются сизые пятна плесени, хоть как ни старайся оттереть их железным скребком и содовым раствором.

По ночам в крошечных коридорах здесь завывал сквозняк, а в дождливые осенние дни – такие, как сегодня, с прохудившейся крыши на пол с громким «ХЛЮП» падали холодные капли. А еще при каждом шаге старые дубовые половицы тихо, но долго и как-то безысходно-протяжно стонали под ногами мальчика, как будто ветхий дом был недоволен тем, что кто-то нарушает его пыльный покой.

«ХЛЮП», «ХЛЮП», «ХЛЮП» и нестерпимо долгие скрипы старых досок – вот как звучал осенней порой новый дом Джека. Тоска смертная, что и говорить…

– Я дам тебе с собой немного денег, – продолжала женщина. – Чтобы в случае чего ты мог купить билет на поезд и вернуться домой. Я оставлю ключ под ковриком у входной двери.

Джек лишь молча кивнул, не переставая поражаться всему происходящему.

Следующие несколько дней он был всецело поглощен предстоящим отъездом. Стащив с чердака древний мятый чемодан, мальчик сперва долго размышлял над тем, что именно ему стоит взять с собой в дорогу. А затем сгреб в охапку все вещи из своего шкафа и попытался затолкать их разом в потертый саквояж. Влезла примерно треть. Вот так с собой у Джека оказались четыре пары осенних курток и ни одних запасных носков.

В четверг, ровно в три часа дня, он сел в заметно проржавевший пузатый автобус, почему-то остро пахнущий медицинским спиртом и чем-то еще, неуловимо-неприятным, и отправился на вокзал.

– Джек, я буду звонить тебе каждый день, – пообещала ему мать, целуя на прощание в лоб и протягивая забитый до отказа чемодан.

А спустя несколько часов Джек уже прислушивался к стуку колес и бездумно таращился в окно поезда, за которым неотвратимо угасал очередной дождливый день.

Так закончилась его прежняя, нормальная жизнь.

Почти что первая глава

Странности начались с того самого момента, как Джек едва приблизился к кособокому каменному дому, в котором жил дедушка Оливер.

Должен сказать, трехэтажный особняк выглядел внушительно, даже несмотря на то, что слегка кривил в правую сторону. Большой и древний, с высокими округлыми окнами, обрамленными резными козырьками, он казался старомодным и чопорным стариком на фоне однотипных кирпичных коттеджей, красневших где-то в самом конце аллеи.

Мальчик сделал несколько шагов и замер перед ажурными воротами, которые разделяли высокую железную изгородь на две равные части. Каждый прут ограды венчал шип, наточенный до зеркального блеска будто кинжал. Серые капли холодного дождя срывались вниз, на мгновение замирая на самом острие, а затем рассыпались во все стороны миллиардом блестящих брызг.

Набравшись храбрости, Джек осторожно дотронулся до витиеватой ручки, украшавшей металлические ворота. И не без труда потянул ее на себя. Затем медленно побрел по насыпной дорожке, петлявшей между зарослей колючего кустарника. И снова остановился.

Теперь дом дедушки Оливера нависал над ним словно древний исполин – мрачный, угрюмый и немного косой. Большое дерево, растущее справа от каменного крыльца, топорщило в мглистое небо свои голые ветви, и от этого особняк казался еще более зловещим.

Возможно, уныния этому месту добавляла, помимо всего прочего, еще и весьма отвратительная погода: из-за грозовых туч и бесконечного осеннего ливня все вокруг пропиталось влагой, став темнее. С другой стороны, чего еще следовало ожидать, если прибываешь черт знает куда, да еще и ненастной ночью?

«Добро пожаловать в Дом поющих стен!», – прочел Джек вслух.

Дырявая металлическая табличка с серебристой надписью была криво-косо приколочена ржавыми гвоздями прямо к стволу засохшего дуба. А ниже кто-то дописал буквами помельче: «Но помните: здесь вы можете погибнуть в любой момент».

Символы слабо мерцали в свете уличной лампы, привлекая тем самым жирных черных жуков, облепивших как весь прямоугольник таблички, так и фронтальную стену старого строения. Они лениво ползали по мокрым камням, изредка недовольно приподнимая свои большущие крылья. Никогда прежде Джек не видел таких странных насекомых. Они походили на кабошоны из оникса, которыми было украшено любимое ожерелье его матери. Вот только кабошоны мерно раскачивались на серебряных нитях вперед-назад, а толстые жуки почему-то предпочитали передвигаться исключительно боком, как морские крабы.

Немного замявшись от охватившей его нерешительности, Джек замер на коврике у массивной парадной двери, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг.

А происходило много чего: по темной черепичной крыше кособокого дома громко стучал дождь; где-то вдалеке приглушенно ухала голодная сова; откуда-то из-за лысых желтых кустов с колючками жалобно мяукал не менее голодный кот; из распахнутого окна на втором этаже доносился звон посуды, каким-то невероятным образом продиравшийся сквозь грохот ливневых потоков.

– Чего это ты топчешься здесь? – неожиданно проскрипел позади чей-то голос, отчего Джек резко дернулся, а затем машинально обернулся.

Прямо перед ним стояла невысокая тощая старуха – такая смуглая и сморщенная, что он невольно подумал про изюм. На ее неприветливом лице сверкал черным жемчугом сощуренный глаз. Второй был закрыт пестрым лоскутом ткани.

Под крючковатым носом старухи Джек не без удивления обнаружил усы. На их кончиках блестели большие дождевые капли.

– Матильда, – донесся из дома недовольный голос дедушки Оливера. – Ну где ты там ходишь? Матильда!

– Я тут, мистер О, – услужливо проскрежетала в ответ старуха, не сводя с лица Джека своего злобного глаза. – Внизу у вашего порога отирается какой-то мальчонка!

– Мальчонка? – повторил голос из каменного дома после секундной паузы. – Как он выглядит?

– Как попрошайка, мистер О, – тут же выкрикнула Матильда.

– Простите, – возмущенно начал мальчик. – Но я вовсе не… Не…

От охватившего его недовольства Джек раскраснелся и принялся пыхтеть словно вскипевший чайник. Подобное обращение показалось ему крайне оскорбительным.

– Матильда, чего он хочет?

Одноглазая старуха задумчиво нахмурила густые брови, бегло осмотрела мальчика и громко ответила:

– Он извиняется и утверждает, что он вовсе не, мистер О.

– Что? – в голосе дедушки Оливера возникло замешательство. – Матильда, что все это значит?

– Прекрати морочить голову занятым людям, мальчонка, – старуха недовольно цокнула языком и погрозила Джеку корявым пальцем.

– Но я не… Послушайте, – он шумно выдохнул, пытаясь сохранить самообладание. – Я приехал погостить к дедушке…

– Что он говорит, Матильда? Мне плохо слышно!

Она запрокинула голову вверх и что есть сил завопила в ответ своим скрипучим голосом:

– Он заявляет, что приехал погостить к дедушке, мистер О!

Джек тяжело вздохнул и потер лоб. Наверное, ему стоило представиться и объяснить, кто он такой и почему здесь оказался, но усатая Матильда не давала вставить мальчику ни слова.

– Как он выглядит? – мгновенно оживился дедушка Оливер. – Он достаточно взрослый для того, чтобы стать моим новым помощником?

Матильда прищурила свой черный глаз и внимательно осмотрела Джека с ног до головы, а затем – с головы до ног. Наверное, так она пыталась определить его возраст.

– Достаточно, мистер О, – наконец удовлетворенно продребезжала она. – Мальчонка в самый раз!

– Чудесно, – воскликнул дедушка Оливер, а затем высунул свою взлохмаченную седую голову из округлого окна на втором этаже. – Восхитительно! Тогда скорее веди его в дом, Матильда!

Он приветливо улыбнулся и помахал Джеку своей большой ладонью, а затем исчез так же внезапно, как и появился. В распахнутом настежь окне остался лишь намокший от дождя лоскут старинной портьеры.

Джек молча вздохнул, поднял с сырого крыльца свой тяжелый чемодан, и послушно поплелся вслед за Матильдой. Та уже топталась у входной двери, пытаясь ее открыть, однако упертая дверь никак не желала отворяться. Должно быть, ветхие петли окончательно заржавели от бесконечной сырости.

– Убирайтесь прочь, проклятые трупоеды, – проворчала себе под нос одноглазая старуха, с раздражением разгоняя толстых черных жуков, некстати подвернувшихся на ее пути. – Сегодня вы ничего не получите!

Глубоко оскорбленные подобной бестактностью, насекомые сердито захлопали крыльями, а затем демонстративно принялись расползаться в разные стороны. Вскоре от них не осталось и следа.

Наконец, тяжелая дверь неохотно распахнулась, пронзительно скрипнув, и Матильда тут же юркнула в образовавшуюся щель. Джек поспешил вслед за ней, ускорив шаг.

Прихожая на первом этаже, где он очутился, едва переступив порог, показалась ему странной. Коридор был необычайно длинным и невероятно узким, и невольно напомнил мальчику тамбур старых спальных вагонов, которые ныне покрывались мхом на заброшенной станции Вудсберри, окончательно и бесповоротно затопленной.

Темные кирпичные стены прихожей были густо увешены черно-белыми почтовыми открытками довоенных времен, давно поблекшими детскими рисунками, мятыми личными письмами, а кое-где – даже пожелтевшими от времени счетами за электричество.

– Ступай за мной, мальчонка, – тут же поторопила Матильда, когда Джек притормозил, чтобы рассмотреть одну из таких бумажек.

Он мог поклясться, что в графе, где обычно печатают сумму задолженности, было нечто вроде: «Одна треть невинной души». Прочесть дальше мальчик не смог – Матильда намертво вцепилась крючковатыми пальцами в рукав его намокшей куртки, увлекая за собой в самые недра бесконечного коридора.

– Мистер О живет на втором этаже, – затараторила она, громко клацая квадратными каблуками по каменному полу. – Там же располагаются его лаборатории и кабинет. Прошлый помощник мистера О внезапно исчез, поэтому теперь вместо него будешь ты, мальчонка!

– Исчез? – переспросил Джек, чувствуя, как по спине скользнул холодок. – Как это?

– Так случается, когда не следуешь главным правилам дома, – старуха равнодушно передернула костлявыми плечами, как будто рассуждала о каких-то сущих пустяках. – Мистер О ведь не зря придумал их. Так что не вздумай нарушать его запреты, мальчонка!

Джек промолчал, невольно поежившись. И бегло огляделся по сторонам.

Они шли уже достаточно долго, но коридор и не думал заканчиваться. А самым ужасным было то, что за все это время он не заметил ни дверей, ни даже крошечного смотрового окошка. Стены были сплошными.

– И что же это за правила?

– Прежде всего, не выходи из дома, когда стемнеет, – скрипнула Матильда, оборачиваясь на ходу и сверкая своим маслянисто-черным глазом. – Это правило здесь главное, мальчонка!

– Но почему? – ахнул Джек. – Что может случиться, если выйти из дома ночью?

Матильда вдруг грустно вздохнула и указала скрюченным пальцем на свою цветастую повязку:

– Если повезет, то вернешься без глаза.

– А если не повезет?

– В таком случае, не вернешься вовсе!

Джек сглотнул ком, застрявший в горле. С каждой новой секундой это место казалось ему все более кошмарным. Этот коридор без дверей, который и не думал заканчиваться, загадочная одноглазая старуха, увлекающая в неизвестность… Мальчика охватило неприятное предчувствие.

– Второе правило дома – не спускайся на первый этаж, пока не прокричит безголовый петух, – продолжала Матильда, будто ни в чем не бывало. – Иначе угодишь в беду, так и знай!

– В какую беду? Секундочку… Безголовый петух?

Джек запоздало понял, что его голос предательски дрожит.

– По ночам в этом коридоре появляются двери, – пояснила чудная помощница дедушки Оливера. – И никто не знает, что именно может выбраться оттуда наружу.

– Но…

– И, наконец, третье правило, – Матильда резко сбавила шаг, отпустила рукав мальчика, повернулась к нему и вновь погрозила указательным пальцем. – Никогда не оставайся под крышей дома в темноте. При себе всегда нужно иметь источник света, понятно?

– Но почему?

– В темноте стены дома начинают напевать всякую чепуху, – старуха сурово зыркнула в лицо Джека. – Поэтому особняк и получил такое название. Вреда от их пения никакого, однако мистеру О очень не по нраву подобное творчество.

– Стены поют? – вытаращив глаза, прошептал Джек. – По-настоящему поют?

– Конечно, – равнодушно проскрипела Матильда. – Правда, у них нет ни капли таланта, да и откуда ему взяться у каменной стены? Но, в любом случае, слушать их не стоит. Ты все понял, мальчонка?

– Как скажете…

Джек умолк и задумчиво брел следом за старухой, стараясь не отставать. После всех этих безумных наставлений Матильды ему стало до ужаса неуютно в бесконечном каменном коридоре, и он все ждал, когда же они наконец оставят его позади.

К счастью, спустя несколько минут вдалеке засияли оранжевым светом округлые своды высокого потолка. Старуха и мальчик вышли в большой светлый холл, посреди которого на длинном деревянном столе горели десятки желтых свечей, и Матильда тут же закрыла на засов литые железные ставни, ведущие обратно в кирпичный тоннель.

За выпуклыми стеклами странного дома дедушки Оливера было совсем темно. Казалось, мглистый сумрак, расстилавшийся снаружи, просачивался сквозь щели в толстых каменных стенах. Отовсюду вдруг поползли темные крадущиеся тени, а вслед за этим где-то над линией горизонта вспыхнул алым лучом причудливый багряный диск, совсем не похожий на луну. Однако Джек не успел рассмотреть его как следует: тощая старуха тут же надвинула на окна пыльные портьеры, и сияние загадочного красного круга исчезло.

– Иди вверх по лестнице, мальчонка, – скомандовала Матильда. – Кабинет мистера О находится на втором этаже, сразу за углом. Он все тебе объяснит.

Джек молча кивнул и двинул к широкой лестнице – такой же деревянной, как и стол, на котором, моргая, дымились многочисленные свечи. После нескончаемого коридора из кирпичей, освещаемого лишь тусклым светом лампочек, раскачивавшихся под самым потолком, это место показалось мальчику почти по-домашнему уютным. По крайней мере, пока он не заметил огромные холсты, темневшие в массивных медных подрамниках.

На черных гранитных колоннах, теснящих лестничный пролет, висели портреты незнакомых мужчин – угрюмых и отталкивающих, застывших в неестественных позах и сверлящих пустоту мутными зрачками. От одного взгляда на эти одутловатые зеленые лица сердце Джека сжималось в животном порыве необъяснимого ужаса. И кому только могло прийти в голову развесить здесь эти устрашающие картины?

– Просто жуть, да? – прощебетал тонкий голосок прямо над ухом Джека, отчего он вздрогнул. – Терпеть не могу этих утопленников!

Джек поднял голову, и встретился взглядом с очаровательной незнакомкой, пританцовывающей на самой верхней ступеньке.

У девочки были большие оливковые глаза, похожие на два океана, подернутые тиной. Смешной вздернутый нос и щеки, усеянные веснушками. Она приветливо улыбнулась Джеку, заметив его смущение.

Затем протянула ему свою изящную ручку и добавила:

– Я Энни, кстати.

Мальчик сдержанно улыбнулся в ответ. И осторожно пожал хрупкую фарфоровую ладошку.

– Ты Джек, да? – продолжала Энни, спустившись еще на несколько ступеней, и наконец поравнявшись со своим новым знакомым. – Я подслушала ваш с Матильдой разговор.

Молча кивнув, Джек неловко перевалился с ноги на ногу. Он чувствовал, как его щеки начинают предательски гореть.

У него никогда не выходило производить приятного впечатления на других. Поэтому у него совсем не было друзей. Для себя Джек давно заключил, что он – закостенелый одиночка. И сейчас, в компании этой кудрявой девчонки, он ощущал себя до ужаса глупо.

– Ты сказала, на картинах изображены утопленники? – немного сбивчиво протянул Джек. – Кто же захочет украшать лестничный пролет портретами мертвецов?

Энни легкомысленно повела плечами, отчего кружевной подол ее цветастого платья пошел задорными волнами. Только сейчас Джек заметил, что девочка была босая – ее белоснежные стопы то и дело шлепали по деревянным ступеням, словно ей с огромным трудом удавалось устоять на одном месте.

– Мистер О, к примеру, – ответила Энни, взлохматив свои и без того пышные кудри. – Он просто обожает своих мертвых друзей. Я несколько раз пыталась спрятать эти отвратительные картины, но мистер О каждый раз находит их и возвращает на место.

Девочка демонстративно закатила блестящие оливковые глаза к потолку.

– А теперь извини меня, Джек, – вновь зазвенел ее чистый голосок. – Но я должна поторопиться, если желаю успеть спрятаться на первом этаже, пока там еще никого нет.

Мальчик озадаченно приподнял брови. Буквально несколько минут назад старая Матильда настойчиво втолковывала ему, что детям не стоит бродить по коридору первого этажа по ночам. Неужели Энни, обитавшая в доме, могла этого не знать?

– Но ведь это запрещено… – начал было он.

– Это запрещено, – со смехом передразнила Энни, оборвав Джека на полуслове. – Поглядим, что ты скажешь, когда я притащу из-за двери нескончаемый трюфельный торт или волчий череп, который всю ночь рассказывает байки!

И, не дожидаясь ответа, девочка упорхнула вниз по лестнице, обронив на прощание лишь:

– Увидимся за завтраком, Джек!

Не зная, что и думать, мальчик еще какое-то время оставался на ступенях, напряженно прислушиваясь к гнетущей тишине, воцарившейся в доме.

Честно признаться, он бы сейчас не отказался от трюфельного торта и чашечки чая – в животе у него уже давно урчало от голода. Кажется, последний раз он ел еще утром.

Он вдруг подумал о том, как, должно быть, сейчас пусто и одиноко в его прежнем доме. В комнатах наверху темно и сыро, а на половицы пола то и дело падают большие капли дождя, просачивающиеся сквозь прохудившуюся крышу. Мать Джека, наверное, уже покинула их убогое пристанище из замшелых кирпичей. И теперь внутри рыхлых стен больше нет ни единой живой души.

Ощутив непонятную тоску, начавшую тихонько, но настойчиво скрести его сердце, Джек стряхнул с себя остатки нерешительности и бодро зашагал вверх по лестнице, преодолев оставшиеся ступени всего за несколько рывков.

Безусловно, это весьма странный дом. И в нем обитают не менее странные люди. Однако кто сказал, что это так уж плохо? В конце концов, не начал ли он размышлять подобно своей матери? Этого мальчику уж точно бы не хотелось.

Именно об этом и думал Джек, стоя у темной дубовой двери, ведущей в кабинет хозяина дома.

«Какие странные следы», – как бы между делом подумал он, заметив на досках внизу полустертые темно-алые полосы, протянувшиеся от лестницы прямиком к кабинету дедушки Оливера. Словно кто-то волочил по полу окровавленный мешок.

Однако закончить эту жутковатую мысль Джек не успел. Потому что высокая дубовая дверь, кое-где подернутая пятнами остро пахнущей плесени, неожиданно распахнулась, едва не стукнув мальчика по носу.

Пыльная-пыльная вторая глава

В проеме застыла огромная фигура – дедушка Оливер оказался куда больше и выше, чем помнил Джек.

Несмотря на почтенный возраст и серебряную седину, мистер О выглядел как самый настоящий богатырь: старенький жакет цвета смородины не без труда вмещал его широкие плечи, а ладони хозяина Дома поющих стен показались Джеку настолько массивными, что он невольно подумал о том, что дедушке ничего бы не стоило прикончить кого угодно голыми руками.

Однако мальчику тут же стало стыдно за подобные мысли – вряд ли дедушка Оливер был способен причинить кому-либо вред. Тем более, что он возвышался над своим гостем, сияя самой что ни на есть миролюбивой улыбкой.

– А вот и мой новый помощник! – он воодушевленно похлопал Джека по плечу, отчего тот заметно пошатнулся. – Чудесно, мой мальчик! Уже завтра ты сможешь приступить к своим новым обязанностям, а пока…

Дедушка Оливер осекся и повернул лохматую голову с серебристыми кудрями в сторону занавешенного окна, будто прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. По его квадратному лицу пробежала неясная тень.

Мальчик на всякий случай проделал то же самое: напряг слух и принялся сверлить глазами вылинявшие от времени портьеры. Однако не услышал ровным счетом ничего. Лишь порывистый осенний ветер тихо выводил свою заунывную ночную песнь.

– А пока что, мой мальчик, тебе стоит отдохнуть после долгой и изнурительной дороги, – произнес дедушка Оливер наконец, и на его губах вновь заиграла радушная улыбка. – Отправляйся на третий этаж и подбери себе комнату по душе. Можешь выбрать любую. Разумеется, из тех, что еще никем не заняты!

Он коротко хохотнул, зачем-то подмигнул мальчику, а затем повернулся к нему спиной. Быстро запер дверь кабинета небольшим ключом, на всякий случай перепроверив, точно ли она не поддается. Для этого хозяин древнего особняка что есть сил впечатался в нее правым плечом несколько раз. Но дубовая дверь оказалась сделана на славу: ни одна дощечка на ее поверхности не дрогнула, лишь только откуда-то сверху на голову дедушки посыпалась подсохшая плесень.

Удовлетворенно кивнув самому себе, мистер О сунул ключ в карман изношенного жакета и со всего духу припустил к лестнице. Оставив Джека стоять в одиночестве и полном недоумении.

– Но… сэр… – только и сумел промямлить растерявшийся мальчик.

– Позже, мой мальчик, – глухо донеслось откуда-то со стороны ступеней. – Мы непременно все обсудим завтра утром! Непременно!

Джек тяжело вздохнул и понурил голову. Он представлял себе эту встречу совсем не так.

Следуя в тотальную неизвестность в полупустом вагоне поезда, он воображал, как дедушка Оливер обрадуется, завидев на пороге своего дома единственного внука. Как примется обнимать его и притворно-удивленно приговаривать, как же сильно подрос мальчик с момента их последней (и единственной) встречи. А затем, быть может, вручит ему какой-нибудь подарок. Пусть даже это будет чучело белки – Джеку было не так уж и важно.

Однако реальность оказалась менее радостной. Исчезнувший из вида дедушка Оливер даже не узнал в своем новом помощнике того самого малютку Джека.

Да уж, мальчику было о чем погрустить!

– На вашем месте, юный сэр, я бы не стал принимать происходящее здесь близко к сердцу, – произнес кто-то за его спиной хриплым голосом.

Казалось, будто обладатель странного голоса носит на своей шее один из тех диковинных аппаратов, что нередко заполучали в свое владение заядлые курильщики.

Джек обернулся, готовясь встретиться лицом к лицу с очередным безумным жителем этого не менее безумного дома, однако пролет второго этажа был девственно пуст. Ни души.

Но ведь кто-то только что говорил с мальчиком – в этом не было никаких сомнений.

– Почему же? – на всякий случай поинтересовался он.

В конце концов, есть здесь кто-то или нет, но молчать в ответ – это ужасно невежливо. Тем более, что загадочный незнакомец обращался к нему весьма учтиво. Даже более того – попытался утешить раздосадованного мальчика. Значит, он был великодушен и благороден.

В противном случае, ему бы не было ровным счетом никакого дела до Джека, топтавшегося под опустевшим кабинетом дедушки Оливера.

– Надеюсь, когда-нибудь вы узнаете об этом, – уклончиво просипел голос. – Увы, юный сэр, я не смею вмешиваться в ход событий.

– Очень жаль, – вздохнул Джек. – Мне бы хотелось наконец услышать хотя бы один ответ.

Мальчик говорил абсолютно искренне – он едва успел прибыть в эту таинственную обитель, а уже окончательно и бесповоротно запутался. Возможно, ему не мешало бы последовать указаниям мистера О, и немедленно отправляться наверх. Подыскать себе комнату из тех, что еще никем не были заняты. Принять ванну, чтобы смыть с себя дорожную пыль, пахнущую вокзалом и ночной сыростью. А затем – смиренно улечься в постель и попытаться уснуть, дожидаясь наступления утра.

Однако мальчик прекрасно осознавал, что ни за что не уснет, пока не поговорит с дедушкой. Или, на худой конец, не разыщет Матильду, чтобы задать ей вопросы, на которые ему неимоверно хотелось получить ответы.

– Ничуть не сомневаюсь в этом, юный сэр, – понимающе прохрипел странный голос откуда-то сбоку. – Неукротимое желание находить ответы на любые вопросы свойственно пытливой человеческой природе, не способной принимать никакую данность. Если с неба проливается дождь, человек непременно должен понять, почему это происходит. Поэтому я убежден в том, что вы, в конце концов, получите ответы на все свои вопросы, юный сэр.

– Спасибо… – смущенно протянул Джек, не совсем понимая, как ему вообще следует реагировать на подобные слова. – Ну, а вы?.. Разве вас не раздражает, когда вы чего-то не понимаете?

– О нет, юный сэр, – твердо захрипел голос. – Нужно быть глупцом, чтобы полагать, что ответы способны даровать прозрение. Они лишь порождают новые вопросы.

Джек озадаченно почесал затылок.

Безусловно, беседовать с этим голосом было очень увлекательно. Однако с каждой новой фразой он понимал все меньше и меньше. У мальчика даже сложилось ощущение, будто его новый незримый приятель пытается ему что-то сказать, делая это настолько витиевато, чтобы его скрытые намеки больше никто не был в силах понять. Беда заключалась лишь в том, что Джек их тоже не понимал.

– Значит, вы хотите сказать, – не слишком уверенно начал мальчик. – Что мне не стоит тратить время на поиск ответов, даже если у меня возникает все больше вопросов?

– Вовсе нет, юный сэр, – проскрежетал голос. – Нужно быть глупцом, чтобы не пытаться найти ответы на свои вопросы.

– Но ведь вы только что… – уже собирался возразить Джек, однако передумал на ходу, решив прекратить эту бессмысленную тему. – Скажите, почему я не вижу вас? Я отчетливо слышу ваш голос, но не могу понять, откуда он исходит – вокруг меня нет ни единой живой души.

Закончив фразу, Джек на всякий случай еще раз внимательно огляделся, обернувшись вокруг своей оси несколько раз.

Совершенно пусто. Парочка наглухо заколоченных дверей, темнеющих с противоположной стороны. Большое округлое окно, занавешенное линялыми портьерами с изображением каких-то невиданных растений. На безликих каменных стенах цвета кобальта – потускневшие от времени медные канделябры с оплывшими желтыми свечами, какие Джек уже встречал на первом этаже. Помятая фетровая шляпа на настенном крюке, очевидно, давным-давно забытая кем-то. И больше ровным счетом ничего.

– Я и сам не вижу вас, юный сэр, – Признаться честно, я уже много лет не вижу абсолютно ничего.

– О, – мальчик с искренним сожалением посмотрел в пустоту перед собой, откуда, как ему казалось, исходил хриплый голос незнакомца. – Мне очень жаль, что вы ослепли!

– Я вовсе не слепой, – возразил невидимый собеседник. – Все дело в шляпе, юный сэр.

Джек непонимающе наморщил лоб и медленно повторил:

– Дело в шляпе?

– О да. Так и есть, юный сэр.

«Этот голос просто обожает рассуждать загадками. Наверняка он снова имеет ввиду совсем не то, о чем говорит», – подумал Джек.

Будто каким-то неведомым образом подслушав его мысли, голос неожиданно добавил:

– Я нахожусь прямо рядом с вами, юный сэр.

– Но где же?

– Если вы будете столь любезны и снимите со стены потрепанный котелок из фетра, то обнаружите под ним меня, – сипло ответил голос.

От удивления пшеничные брови Джека поползли вверх.

Разве человек способен уместиться под столь небольшой вещью? К тому же, что он вообще делает на стенном крюке? Почему бы ему самому не стряхнуть с себя мятую шляпу и не спуститься вниз?

Осторожно протянув ладонь к висящему на стене головному убору, Джек ухватил его за широкие поля и не слишком уверенно стащил вниз, стараясь обращаться с вещью как можно аккуратнее. Кто знает, какое диковинное существо могло обитать под ее сводами?

Наконец, рука мальчика с зажатой в ней шляпой медленно опустилась вниз, явив того, кто невольно был заточен под ней многие годы. И Джек едва сумел сдержать изумленный вопль – на него с неподдельным интересом уставились два круглых черных глаза. Таких пронзительных и безжизненно-застывших, что мальчику мгновенно стало не по себе.

– Вы… – запнулся он, продолжая стоять с разинутым от ошеломления ртом. – Вы птица!

– Ворон, если говорить точнее, – поправил мальчика хриплый голос.

И Джек вновь едва не вскрикнул от представшей перед ним невообразимой картины: при этих словах острый птичий клюв почти незаметно раскрылся, и отсыревший серый коридор второго этажа заполнил уже хорошо знакомый Джеку скрежещущий баритон.

– Невероятно… – только и смог он выдавить из себя.

Джек во все глаза уставился на своего необычайного собеседника, выронив из рук мятый-перемятый котелок.

Птица казалась огромной – мальчик не представлял себе, как она вообще могла умещаться под шляпой. Смолянисто-черные перья ворона, покрытые слоем сизой пыли, топорщились во все стороны. Он прилежно висел на каменной кладке, подвешенный за веревочную петельку, повернув голову вбок и внимательно изучая своего гостя парой не моргающих птичьих глаз.

– Я весьма признателен вам, юный сэр, – продолжал ворон как ни в чем не бывало. – За то, что вы избавили меня от этой ненавистной шляпы. Признаюсь вам – коротать десятилетия под ее полями было не слишком занимательно.

Закончив фразу, он почти незаметно шевельнул сложенными крыльями, будто силясь их расправить после долгого заточения. Однако этого почему-то не произошло. Только несколько больших пылинок, прилипших к кончикам его перьев, медленно закружили во влажном воздухе.

– Почему же вы не покинули этот крюк? – произнес мальчик, уже почти оправившись от изумления. – Зачем продолжаете висеть на нем?

– Юный сэр, я всего лишь чучело, – невозмутимо прокаркала птица. – Когда-то давно, в былые времена, я располагался на удобной, отполированной до блеска полке в настенном шкафу, где было полным-полно таких же пыльных чучел, как и я. Но затем, одной ненастной ночью, меня схватили и принесли в сей дом. С тех пор мои дни пролетали один за другим на этой самой стене. Пока какое-то время назад на меня, помимо всего прочего, не набросили смятый котелок.

– Это ужасно, – искренне посочувствовал мальчик. – Зачем же вас похитили, если бросили напрасно пылиться в коридоре на стене?

– На самом деле, я был изрядно запылен и до похищения, – уточнило чучело, сверкая черными глазами. – Позвольте представиться, юный сэр: при набивке чучельник нарек меня Пыльным Вороном. А как ваше имя?

– Джек, – вежливо ответил мальчик. – Меня зовут Джек.

И тут же громко чихнул. Поскольку учтивый Пыльный Ворон, очевидно, безуспешно попытался протянуть новому другу свое одеревеневшее крыло, отчего с его перьев во все стороны снова посыпались бархатистые крупинки слежавшейся пыли.

– О, простите меня, юный Джек, – поспешил прокаркать ворон. – Я должен был сразу предупредить вас о том, что меня набили книжной пылью, а не древесными опилками. Надеюсь, это не доставляет вам особых неудобств?

Мальчик покачал головой, с трудом сдерживаясь, чтобы не чихнуть еще раз. В его носу противно пощипывало от всей той трухи, что он успел вдохнуть. Кроме того, она кружила вокруг птичьего чучела будто рой навязчивой мошкары, то и дело упархивая в сторону мальчика и забираясь в его ноздри.

– Вовсе нет, – солгал он. – Не переживайте об этом, мистер Пыльный Ворон. Я очень рад нашей встрече…

И, не сумев сдержаться, Джек еще раз оглушительно чихнул.

Пыльный Ворон озадаченно сощурил эбонитовые глаза и встревоженно прокаркал:

– Я постараюсь не шевелиться, юный Джек.

– Не стоит, – отмахнулся мальчик. – Я в полном порядке!

Чучело смерило своего собеседника пронзительным взглядом, немного помолчало и уверенно добавило:

– Все же, для вашего здоровья будет куда полезнее, если вы не станете вдыхать столько книжной пыли. Я ведь все равно давно мертв, юный Джек. И вполне могу обходиться без движения многие-многие годы.

Мальчик лишь согласно кивнул в ответ.

«Должно быть, это ужасно тоскливо проводить свою жизнь вот так – оставаясь на ледяной отсыревшей стене в полном одиночестве. Да еще и когда на тебя сверху кто-то набросил свою старую шляпу», – размышлял он про себя.

Джеку стало жаль пыльное птичье чучело. Он представил себе, каково здесь, в этих одиноких коридорах, по ночам. Когда каменный особняк застывает в полночном оцепенении и вокруг нет ни души. Высокие узкие окна снаружи скребут голые колючие ветки, повсюду расползаются мрачные тени, порожденные свечными огарками, а издали доносится приглушенное уханье совы.

Сердце мальчика сжалось от неясной тоски. Если бы его когда-нибудь постигла подобная участь, он бы предпочел умереть.

Вот только мог ли умереть Пыльный Ворон?

Если ты и так давно мертв и превратился в чучело, набитое книжной пылью, то все, что ждет тебя впереди – это бесконечные столетия пустоты, проносящиеся одно за другим, как станции за окнами полупустого вагона поезда.

– Вас вновь что-то огорчило, юный Джек? – проницательно подметил Пыльный Ворон.

– Как вам удается угадывать мои чувства? – удивился мальчик, вынырнув из своих сумрачных размышлений. – Ведь в первый раз вы находились под шляпой и даже не могли видеть моего лица?

Чучело подмигнуло Джеку одним глазом, а затем загадочно прохрипело:

– Для того, чтобы видеть чью-то душу, не нужны глаза. Так что же вас гнетет, мой маленький друг?

Джек шагнул к серой каменной стене, на которой было подвешено черное чучело, оперся о щербатые булыжники спиной, и сделал тяжелый вдох. Казалось, что его грудь сдавливали ледяные железные тиски.

– Мне грустно думать о том, как вам здесь, наверное, одиноко.

– Признаться, в этом месте действительно не слишком радостно, – согласилось чучело, каркая теперь прямо над головой Джека. – В шкафу у чучельника, по крайней мере, меня всегда окружали друзья. Мы коротали безликие годы, беседуя по ночам, и это были изумительные беседы, юный Джек. Когда прошлое стерто и позабыто, а будущего попросту не существует, то единственное, что способно согреть каменеющее сердце – это долгие разговоры в темноте.

Джек промолчал, вновь наморщив лоб и задумавшись о чем-то своем. Но уже спустя несколько секунд на его лице отразилось странное возбуждение: отпрянув от шершавой стены, он с надеждой поглядел в мертвые глаза Пыльного Ворона:

– А где же находится шкаф чучельника? Может, я смогу вернуть вас домой?

Пыльный Ворон слегка качнул блестящим клювом:

– Вряд ли это возможно, юный Джек.

– Но почему?

– Мир, в котором я обитал, надежно спрятан за одной из тех дверей, что появляются в этой молчаливой обители по ночам. Я ни за что не смогу вспомнить, какая из них ведет в верном направлении, ведь похититель предусмотрительно набросил на мою голову носовой платок. А открывать все двери без разбора – сущее безумие. Увы, мой маленький друг, мне не суждено вернуться домой.

Опешив от услышанного, Джек уставился на говорящее чучело, не сразу подобрав слова для того, чтобы ему ответить.

– Выходит, – сбивчиво начал мальчик, с трудом совладав с охватившим его волнением. – Кто-то однажды проник за дверь, несмотря на суровый запрет? И похитил вас из шкафа чучельника?

– Все верно, юный Джек, – кивнула птица, и с ее клюва упало еще несколько больших пылинок, похожих на грязные снежинки.

Мальчик нахмурился.

В его голове тут же пронеслась одна колкая догадка. Догадка, от которой ему почему-то стало ужасно грустно. Уже в который раз за эту ночь.

– Недавно я столкнулся на лестнице с зеленоглазой девчонкой, – сокрушенно произнес он. – Ее зовут Энни, и, как я догадываюсь, она нередко нарушает правила этого дома…

– Я знаю, что вы пытаетесь сказать мне, маленький друг, – поспешил оборвать его Пыльный Ворон. – Но смею вас заверить – это никак не могла быть мисс Энни.

Джек ощутил, как с его души упал неимоверно тяжелый камень. Да, ему бы совсем не хотелось, чтобы эта девочка со смешным носом и пятнами веснушек на щеках оказалась злодейкой.

Он даже едва сумел сдержать улыбку облегчения – счел, что момент для этого не самый подходящий, ведь Пыльный Ворон, пристально наблюдавший за ним, мог ненароком заключить, будто мальчик не воспринимает его испытания всерьез. А это было совсем не так. Джек очень хотел помочь одинокому птичьему чучелу.

На всякий случай, чтобы уж точно не оставалось никаких сомнений, Джек все же решил уточнить:

– Почему вы так в этом уверены? Я своими ушами слышал, как Энни заявляла о том, что собирается прокрасться на первый этаж.

– Я вишу на этом крюке уже очень много лет, юный Джек, – ответил ворон. – Гораздо, гораздо дольше, чем вы можете себе представить. В ту ночь, когда меня забрали из шкафа чучельника, малышки Энни еще попросту не существовало.

Хитро сощурив остекленевшие глаза, пыльное чучело издало звук, больше всего походивший на короткий смешок. Очевидно, ему и впрямь ничего не стоило заглянуть в чужую душу и прочесть все чувства, которые в ней скрывались. Во всяком случае, Джек был твердо в этом убежден.

– Юный Джек, – хриплый голос снова стал серьезным. – Я был безмерно рад нашей встрече и тому, что вы нашли время для того, чтобы побеседовать со старым чучелом. Однако час близится к полуночи, и вам стоит отправляться наверх, чтобы подготовиться ко сну.

– Ну уж нет, – возмутился Джек. – Я ни за что не оставлю вас здесь, мистер Пыльный Ворон! Если я не могу вернуть вас домой, то хотя бы на какое-то время избавлю от одиночества и заберу с собой… Если, конечно, вы будете не против…

Последнюю фразу мальчик произнес отнюдь не так бодро и горячо, как первую. А когда промямлил последние слова, и вовсе покраснел, бросив на чучело взгляд, полный неуверенности.

Что, если Пыльный Ворон откажется следовать с ним? С чего Джек вообще взял, что птице может быть приятна компания обыкновенного человека, да еще и, к тому же, глупого пятнадцатилетнего мальчишки?

Возможно, чучело предпочтет оставаться здесь и ничего не менять. Ведь провисело же оно, в конце концов, на этом настенном крюке столько одиноких лет.

– Я был бы неимоверно вам благодарен за это, маленький друг, – немного поразмыслив, произнес вороний клюв. – Чувство такта ни за что не позволило бы мне просить вас об этом. Если я не стану обузой для вас, юный Джек, я буду рад провести с вами столько времени, сколько вам будет не жаль отмерять старому пыльному чучелу…

Не дожидаясь, пока Пыльный Ворон договорит, Джек одним рывком стащил его с покрывшегося ржавой патиной крюка, осторожно сунул подмышку (так, чтобы это никоим образом не могло обидеть вежливую птицу), подхватил свободной рукой свой дорожный чемодан и поспешил к лестничному пролету, на ходу неосторожно запнувшись о валявшуюся на полу шляпу.

Если бы Джек был достаточно внимателен (или, быть может, не так сильно увлечен своим новым приятелем), то мог бы заметить, что на смятых полях старого котелка, некстати ткнувшегося ему в ноги, изнутри была пришита именная тканевая бирка.

«Оливер Питерс Мл.», – вот что было на ней написано.

И это означало, что забытая шляпа принадлежала некоему Оливеру Питерсу младшему. Удивительно, но именно так звали отца мальчика, которого он не видел уже много лет.

Однако Джек не обратил на перевернутую шляпу ровным счетом никакого внимания. Он тащился вверх по деревянным ступеням, освещенным бегающим сиянием множества желтых свечей, и безостановочно чихал. А после раз за разом убеждал не перестающего извиняться Пыльного Ворона в том, что он в полном порядке и чувствует себя лучше, чем когда бы то ни было.

Вот почему Джек не мог заметить того, что происходило с забытым котелком далее.

Когда в коридоре второго этажа не стало совсем никого – ни самого мальчика, ни птичьего чучела, мятые поля шляпы подернулись едва заметными волнами, словно кто-то невидимый пытался расправить их, дергая вверх-вниз. А затем головной убор, покачнувшись, описал круг по сумрачному коридору, и сам собой покатился к занавешенному окну.

Достигнув края вылинявшей портьеры, котелок задергался в яростном приступе, будто раненное животное в предсмертной агонии. На дне шляпы, еще недавно бывшем совершенно пустым, заклокотала темно-бурая жидкость. Она пенилась и пузырилась, как вскипающая в чайнике вода. И вскоре начала переливаться за фетровые бортики котелка, окрашивая деревянные половицы в цвет несвежей, застоявшейся крови.

И тут случилось что-то совсем уж невообразимое. Шляпа принялась медленно подниматься в воздухе, продолжая истекать затхлой кровью. Перевернулась где-то под самым потолком и замерла.

Темно-багряные струи все ниспадали и ниспадали вниз, частично окрашивая собой бестелесную фигуру, застывшую у окна. Как будто проявляя кровавыми чернилами ее призрачную оболочку. И вскоре в странном силуэте, прячущемся в темноте, куда почти не доставал свет желтых свечей, можно было узнать человеческую фигуру.

Но все это длилось недолго – едва движущийся кровавый поток коснулся досок, освещенных золотистым сиянием, и кровоточащая шляпа, и ее незримый обладатель исчезли.

В волглом каменном коридоре второго этажа вновь воцарился гнетущий покой.

Глава третья, безрассудная

Джек в смятении замер у большой арки, за которой пестрили многочисленные двери. И все они были совершенно разными: деревянными, железными, низкими, высокими, алыми, сизыми, черными и снежно-белыми. На некоторых виднелись странные узоры, другие были оклеены чем попало, третьи же выглядели так, словно не единожды страдали от пожара. На одних поблескивали именные таблички, на других остались лишь следы от гвоздей, которыми, очевидно, некогда их приколачивали.

– Да уж, здесь есть из чего выбирать, – подумал Джек вслух, опуская на пол тяжелый чемодан. – Глаза так и разбегаются по сторонам!

– Весьма похоже на жизнь, верно, мой маленький друг? – загадочно прокаркало чучело. – Столько вариантов, но лишь один из них предназначен для вас.

– Дедушка Оливер сказал, что я могу занять любую комнату, – немного подумав, ответил мальчик.

– Это так, – согласился Пыльный Ворон. – Однако если вы займете не свою, юный Джек, то можете помешать тому, для кого она была предназначена.

Джек помолчал, почесав холодный нос. Он пытался обдумать смысл слов мертвой птицы, но, как и прежде, у него мало что выходило. Рассуждения Пыльного Ворона все еще казались чрезмерно витиеватыми и пространными.

– Но как понять, на какой именно двери мне следует остановить свой выбор?

– Все станет очевидным, – прохрипела птица. – Как только вы окажетесь рядом с ней. Поэтому не спеши, маленький друг: лучше потратить время на поиск своего, чем всю жизнь на горькие сожаления.

Джек поднял со слегка поскрипывавших половых досок дорожный чемодан, сделал глубокий вдох и решительно шагнул в полутьму.

«Наверное, сегодня мне ни за что с этим не управиться», – меланхолично размышлял он, стараясь не выдавать своих чувств.

Ему вовсе не хотелось, чтобы новый приятель счел его малодушным ничтожеством, готовым опустить руки перед малейшим препятствием. Даже если это и было правдой.

Отчаяние мальчика легко было понять – коридор третьего этажа, такой же бесконечно длинный и узкий, как и тот, через который он следовал вместе с Матильдой двумя этажами ниже, сплошь состоял из разномастных дверей. Казалось сущим безумием отыскать среди этого множества пестрых прямоугольников ту самую дверь. Да и возможно ли это вообще?

Чтобы хоть как-то взбодриться и настроиться на нужный лад, Джек решил сперва обойти все двери, которые здесь только были. И, если ничего не выйдет с первого раза, он попробует еще. В крайнем случае, если отыскать нужную дверь у него так и не получится, он всегда может попросить мудрого совета у Пыльного Ворона. Птичье чучело явно знало об этом месте куда больше, чем говорило – в этом мальчик был совершенно уверен.

Немного воспряв духом, он зашагал по узкому проходу, стараясь не слишком спешить.

Джек исправно вертел головой то в одну, то в другую сторону, пытаясь обнаружить какие-либо тайные знаки, которые могли бы указать ему на нужную комнату. Но ничего такого не случалось – это было просто великое множество вычурных дверей, и любая из них, как думал про себя мальчик, вполне могла оказаться подходящей.

Он все брел, брел и брел вперед, а узкий коридор все не кончался и не кончался.

В нем было тихо и холодно как в саркофаге. Лишь изредка мертвое безмолвие нарушал едва различимый звук падающих на половицы восковых капель. В этом месте, как и в остальных уголках Дома поющих стен, для освещения использовались длинные желтые свечи в медных канделябрах, печально накренившие свои пылающие головы книзу.

Двери мелькали одна за другой, и вскоре Джек ощутил давящую усталость. Впереди уже виднелся каменный тупик, в который упирался коридор третьего этажа, а мальчику все не везло. В глазах рябило от бесконечного круговорота ярких красок и всевозможных текстур, да так сильно, что в какой-то момент к горлу Джека подкатила предательская тошнота.

Он устал, был чертовски голоден, растерян и, к тому же, изрядно продрог. Намокшие шерстяные брюки при каждом шаге облепляли его худые ноги, заставляя безостановочно морщиться от холода, а в коричневых осенних ботинках противно хлюпала дождевая вода.

Больше всего на свете Джеку сейчас хотелось ввалиться в первую попавшуюся комнату, сменить носки и выпить горячего чаю с молоком.

– Не отчаивайся, маленький друг, – утешающе прохрипел голос, когда впереди замаячила глухая стена.

Коридор третьего этажа кончился. Оставалось всего две двери по правую сторону – единственные комнаты, мимо которых мальчик не успел еще пройти.

В носу у Джека противно защипало. Но на этот раз не от пыли, а от разочарования и обиды. Очевидно, ему и в самом деле придется таскаться по этому злополучному этажу всю ночь в глупой надежде на то, что в конечном итоге на него снизойдет какое-нибудь озарение.

Опустошенно выдохнув, он замедлил шаг. Затем остановился у предпоследней комнаты. Опустил на пол чемодан, казавшийся ему теперь невыносимо тяжелым. Подрагивающими руками водрузил сверху пыльное чучело. И бездумно уставился на ярко-розовую дверь, разрисованную толстыми детскими фломастерами.

На ее поверхности кувыркались, потягивались и всячески дурачились неумело нарисованные коты. Они были настолько нелепыми, лишенными всяких логических пропорций, и такими толстыми, что мальчик невольно улыбнулся. А затем поднял глаза повыше и обомлел.

– Комната Энни! – воскликнул он.

«Энни Стоун», – подтверждала латунная табличка, прибитая к девчачье-розовой двери парочкой кривых гвоздей.

Сам не зная почему, в это самое мгновение Джек ощутил себя гораздо лучше. Ему вдруг стало так спокойно и уютно на сердце, словно кто-то набросил на его замерзшие плечи толстое стеганое одеяло. Или наконец напоил кружкой горячего сладкого чая.

Это и в самом деле непередаваемое чувство – встретить что-нибудь знакомое в месте, которое кажется тебе таким непознанным, чужеродным и даже отталкивающе-жутким.

– Это ведь ее комната, верно? – на всякий случай спросил он у Пыльного Ворона, смиренно темневшего грудой перьев верхом на потертом чемодане. – Той самой Энни?

– Разумеется, – чучело блеснуло черными глазами.

«Как было бы здорово жить по соседству», – подумал Джек.

И весь этот угрюмый дом, и его промозглый третий этаж мигом бы заиграли другими оттенками, знай Джек, что за стеной его спальни ютится Энни.

Тому, кто обитал в соседней комнате, несказанно повезло. Он успел заприметить краем глаза прямоугольник металла с выдавленными на нем буквами, когда бегло осматривал эту часть коридора – крайняя спальня была занята. Увы, у Энни Стоун уже был сосед.

Мальчик бы все отдал за то, чтобы оказаться на его месте. Кем бы он ни был.

Джек вздохнул и нехотя перевел взгляд на самую последнюю дверь. И обомлел от удивления.

На ее тщательно отшлифованной поверхности цвета черного шоколада висела именная табличка – такая же, что была приколочена к розовой двери босоногой девчонки. И на ней поблескивали до ужаса знакомые буквы.

– Моя комната! – радостно выпалил Джек. – На этой двери мое имя!

Не помня себя от счастья, Джек подхватил одной рукой и чемодан, и чучело птицы, будто внезапно ощутив неистовый прилив сил. А второй решительно толкнул темную деревянную дверь с надписью «Джек Питерс». И наконец вошел в свою комнату.

– Если бы я только знал, что моя дверь окажется в самом конце, – воскликнул он, оглядываясь по сторонам и изучая свое новое жилище. – Я бы сразу прекратил поиски и направился туда!

Казалось, словно кто-то прочел мысли мальчика, и в точности воплотил все его мечты в этом странном месте.

Стены спальни были оклеены сине-сизыми обоями, изображающими бескрайнее ночное небо. То тут, то там на его бездонном полотне легкомысленно подмигивали фиолетовые и золотые звезды, казавшиеся на удивление правдоподобными. Даже чересчур, как отметил про себя мельком мальчик.

Вверху, под самым потолком, медленно перекатывалась полная луна. Разумеется, не настоящая, а всего лишь светильник в резном абажуре, до ужаса похожий на ночную спутницу земли.

Казалось, что Джек каким-то невероятным образом угодил в сказочный мир, наполненный одним лишь сиянием небесных светил. И это приводило его в неописуемый, по-детски бесконечный восторг. Поскольку вряд ли на этой планете когда-либо существовал еще один ребенок, который столь горячо любил бы созерцать ночной небосвод.

Продолжая разглядывать спальню с широко раскрытым от восхищения ртом, Джек на ходу опустил свой чемодан у пузатого лакированного шкафа, а затем шагнул к невысокому комоду, стоящему неподалеку от входной двери, и осторожно водрузил на него птичье чучело.

– Это невозможно, мой маленький друг, – возразил Пыльный Ворон, которому явно пришлось по душе его новое место обитания.

Мальчик не зря выбрал именно комод – его крышка была отполирована до зеркального блеска, и наверняка была ничуть не хуже той лакированной полки в шкафу у чучельника, на которой некогда проживал Пыльный Ворон.

– Но почему? – удивился Джек. – Ведь дверь, которую я искал, оказалась самой последней. Эх, если бы я начал не с того конца…

Он замолчал, остановившись посреди комнаты, и задумчиво почесал кончик носа.

В спальне было сухо и тепло, и мальчик понемногу начал согреваться. Еще бы кто-нибудь предложил ему поздний ужин – и этот день вполне мог сойти за один из тех, о которых спустя время резко меняешь свое мнение.

– То, что ты ищешь, мой маленький друг, неизбежно оказывается в самом конце, – прокаркала мертвая птица. – Потому что, обретая желаемое, ты прекращаешь свои поиски. Следовательно, откуда бы ты ни начал, это всегда будет начало.

Джек впервые за последнее время ощущал себя по-настоящему счастливым, и поэтому не стал продолжать этот запутанный разговор. Просто заключил про себя, что старому чучелу, вероятно, виднее.

Распахнув створки гардероба и подтащив чемодан поближе, мальчик уселся на пол и принялся копошиться в своих пожитках. Ему нестерпимо хотелось наконец сменить носки. Однако, как он ни пытался отыскать запасные, ему это никак не удавалось. В конце концов, когда он полностью опустошил свой саквояж, выяснилось, что никаких сменных носков-то у него и нет. Только осенние куртки, несколько пар теплых штанов и парочка школьных рубашек с накрахмаленными воротничками – такими тугими, что ему каждый раз казалось, что он вот-вот задохнется.

– А это здесь откуда? – слегка разочарованно пробормотал Джек, когда на дне дорожного чемодана не осталось ничего, кроме бесформенной груды слежавшегося меха.

Он извлек наружу грязный рыже-коричневый комок и задумчиво повертел его в руках.

Джек был убежден в том, что чучело белки, которое ему некогда преподнес в качестве подарка дедушка Оливер, давным-давно затерялось в одном из тех домов, которые они с матерью меняли словно перчатки. Как оказалось, мальчик ошибался.

Должно быть, старое беличье чучело все это время валялось в куче тряпья в самом дальнем углу платяного шкафа, куда Джек обыкновенно сваливал ненужные вещи или же те, из которых безнадежно вырос.

Немного поразмыслив, он смахнул со смятой белки налипшие ворсинки, и, не задумываясь, опустил ее на комод, где уже темнел остроконечным оперением большой Пыльный Ворон.

Раз уж Джека угораздило притащить усохшее чучело в дом дедушки Оливера, было бы глупо избавляться от него. Тем более, что дедушка наверняка бы оскорбился, заметь он в мусорной корзине свой подарок.

– Невероятно! – хрипло прокаркал ворон. – Леди Белка, как вы здесь оказались?

Джек отложил в сторону вымокшие насквозь носки, которые он секунду назад стащил со своих заледеневших стоп, и с удивлением уставился на Пыльного Ворона:

– Вы знакомы с этим чучелом?

– О да, мой маленький друг. Леди Белка была одной из тех, кто появился в шкафу чучельника в самую первую очередь. Это очень, очень древнее чучело.

– Но… – сбивчиво начал Джек. – Я никогда не слышал, чтобы она разговаривала…

– Разумеется, – едва заметно кивнула черная птица, и на гладкую крышку комода тут же осело несколько разлапистых пылинок. – Ведь она набита скорлупой от миндальных орехов. Леди Белка не говорит, однако она все слышит и прекрасно понимает.

– Надо же, – только и нашел, что ответить Джек.

«Выходит», – подумал он. – «Той злополучной ночью вор стащил со шкафной полки не только чучело ворона… Но ведь… Это дедушка Оливер подарил мне Леди Белку. Не означает ли это…».

Мальчик бросил обеспокоенный взгляд в сторону старых чучел. Не может быть, чтобы дедушка Оливер пошел на столь неприглядный поступок. Да и зачем хозяину Дома поющих стен нарушать собственный запрет?.. Нет, он никак не мог быть тем самым похитителем. Наверняка здесь все не так просто.

Немного успокоившись и кое-как уняв нарастающую тревогу, мальчик произнес:

– Хорошо, что рядом с вами теперь есть старый знакомый…

Сделав сдавленный вдох, Джек без сил рухнул на постель, заправленную пушистым пледом цвета ежевичного варенья (и пахнущим ровно так же. Ненадолго прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание.

– Я буду благодарен вам до тех пор, пока окончательно не исчезну с лица земли, – слегка поклонившись и рассыпав сноп серой пыли, ответил мертвый ворон. – Вы настоящий друг, юный Джек.

Если бы Пыльный Ворон только знал, какие невыносимо тяжелые мысли проносились в этот момент в голове несчастного мальчика. Ужасная догадка нещадно терзала его молодое сердце, вгрызаясь в него острыми как кинжал зубами.

Продолжало бы чучело птицы отзываться о Джеке с той же теплотой, окажись мистер О тем самым вором? Едва ли…

– Вам бы следовало отдохнуть, – неожиданно каркнул Пыльный Ворон. – Усталость нередко играет с сознанием злую шутку.

Возможно, чучело догадывалось о том, что именно встревожило мальчика. Все же, это была весьма проницательная птица.

Джек молча кивнул и повернулся на бок, подсунув под щеку обветренные руки.

За окном его комнаты расстилался красноватый сумрак – сюда настырная Матильда добраться не успела, так что некому было надвинуть на оконную раму ветхие гобеленовые портьеры.

В этом призрачном алом сиянии колючие кусты, застывшие внизу, казались зловещими существами из другого мира. Мокрая тропинка, наполовину заваленная опавшими желтыми листьями, ускользала куда-то в неизведанную пустоту, обвивая старинный особняк подобно тонкой юркой змее. Если не брать в расчет тревожный красный свет, лившийся на дом откуда-то сверху, снаружи было совершенно темно.

Вздохнув, мальчик перекатился на спину, закрыл глаза и широко зевнул.

Будто заметив перемену в его настроении, потолочный светильник сам собой приглушил свет, заодно сменив оттенок с золотисто-желтого на глубокий фиолетовый. Только этого и поджидая, ранее бегло перемигивающиеся звезды на обоях принялись вовсю кружить в странном танце, упархивая с места на место и то и дело складываясь в целые созвездия.

И даже душераздирающий вой стылого ветра за окнами дома оборвался, жалобно застонав в конце. Все вокруг затихло и приготовилось к долгой осенней ночи.

– Добрых снов, мой маленький друг, – тихо хрипнуло старое чучело.

Под отяжелевшими от усталости веками Джека понемногу начинали зарождаться сновидения. Пугливые и суетливые, они все никак не могли решить, какими именно они желают предстать перед глазами дремлющего мальчика, и поэтому метались, перетекая на ходу из одного в совершенно другое.

Джек уже почти погрузился в глубокий сон, когда умиротворяющий покой его новой спальни неожиданно и весьма грубо прервали. Кто-то настойчиво постучал в его запертую дверь.

Встревоженные внезапной суетой, золотые и синие звезды на обоях бросились врассыпную, будто застигнутые врасплох. Пурпурная луна под потолком замерцала, гневно закачавшись из стороны в сторону. И даже Пыльный Ворон, неподвижно застывший на комоде, встрепенулся.

Сперва Джек решил, что слишком устал для того, чтобы вставать с постели. Глаза предательски слипались, а руки и ноги казались неподъемными – настолько тяжелыми, будто внутри у мальчика были не кости, а титановые стержни. К тому же, известные правила приличия гласили: вы можете не отвечать ночным визитерам, кем бы они ни были.

Однако тот, кто стоял у двери, оказался крайне назойлив, и, несмотря на поздний час, явно не собирался убираться восвояси: стук повторился снова.

– Кто бы это мог быть… – сонно пробормотал мальчик, нехотя поднимаясь с кровати.

Босиком прошлепав до двери цвета темного шоколада, он схватился за круглую ручку и потянул ее на себя.

– Наконец-то! – зазвенел из коридора знакомый тонкий голосок, похожий на песнь серебряных колокольчиков. – Я уже начала опасаться, что мне придется взрывать под твоей спальней серные бомбочки.

Не дожидаясь приглашения, Энни юркнула внутрь, с любопытством осмотрела обстановку, еще больше распахнув и без того огромные оливковые глаза, и добавила:

– Как здесь необычайно мило!.. Любишь звезды?

Мальчик молча кивнул, продолжая стоять у распахнутой двери.

– Джек, мне очень нужна твоя помощь, – произнесла кудрявая девчонка, когда ее интерес к комнате Джека заметно поубавился. – Ты ведь поможешь мне, правда? Прошу тебя!

Энни сложила белоснежные ладошки в молитвенной позе, а затем прижала изящные ручки к своей груди.

Должно быть, так она пыталась показать Джеку, насколько сильно нуждается в нем. Однако лукавый блеск в ее болотно-зеленых глазах явно указывал на то, что девочка почти наверняка вытворила нечто такое, что теперь отчаянно пытается исправить, дабы избежать наказания. И для этого ей нужен был Джек.

– Твоя тайная вылазка на первый этаж закончилась не так, как ты предполагала? – догадался он, с трудом натягивая на стопы все еще влажные носки.

– Ну… Не то, чтобы прям уж… – девочка наморщила смешной нос и вздохнула. – Все было бы хорошо, если бы за мной не увязался Питти! Он убежал за одну из дверей, и теперь я понятия не имею, где его искать. Если мистер О узнает об этом, мне несдобровать, Джек!

– Питти?

Джек удивленно приподнял брови. До этого момента он не слыхал ни о каком таком Питти.

– Безголовый петух, – коротко пояснила Энни, притопывая на месте босыми стопами. – Ему скучно сидеть на своем насесте, так что он часто увязывается за мной по пятам, когда я брожу по дому. Вот и этой ночью он сперва тащился за мной, а потом внезапно забежал за одну из тех дверей.

Мальчик подошел к своей смятой постели, опустился на ее край, подтянул к себе осенние ботинки, пахнущие мокрой коровьей шкурой, и не без труда просунул в них ноги. Не слишком-то стараясь, затянул толстые темно-коричневые шнурки. И поднял взгляд на свою ночную гостью:

– И что же произойдет, если не вернуть Питти на место?

– Это будет настоящая катастрофа! – по лицу девочки скользнул неподдельный страх. – Если он не прокричит на рассвете, мистер О сразу же поймет, что с Питти что-то произошло. Мне уже много раз прощали самые разные проказы: мистер О не стал кричать и злиться на меня даже за то, что я однажды пририсовала его приятелям-утопленникам оранжевые усы. Но этого он мне точно не спустит с рук!

Она замолчала, громко хлюпнув носом.

Джек видел, что девочка не шутит и ничуть не преувеличивает – вполне вероятно, что терпению дедушки Оливера действительно в этот раз придет конец, и он крепко накажет провинившуюся Энни.

– Ты хоть помнишь, за какую именно дверь он убежал? – поинтересовался мальчик, поднимаясь с постели.

Энни наморщила лоб, будто всеми силами пытаясь воскресить что-то в своей девичьей памяти. Но затем сокрушенно замотала головой, рассыпая по плечам тугие каштановые завитки.

– Разве что очень приблизительно, – с задумчивым видом произнесла она. – Кажется, Питти исчез на отрезке между лиловой дверью с большим цветком вместо дверной ручки и окровавленной белой дверью со следами чьих-то когтей.

– Ладно, пошли, – со вздохом протянул Джек. – Чем скорее мы найдем этого безголового петуха, тем лучше.

«Придется нарушить один из запретов дедушки Оливера в первый же день приезда», – с долей колкого раскаяния подумал мальчик.

Однако бросать в беде свою легкомысленную соседку он не собирался – почему-то ему ужасно не хотелось, чтобы у этой непоседливой девчонки были неприятности. К тому же, в голове Джека уже успела пронестись одна неприятная мысль: если дедушка Оливер взбесится от очередной выходки Энни, то вполне возможно, что он в конце концов решит выставить ее вон из своего дома. А этого Джек никак не мог допустить.

Уж лучше ослушаться взрослых и пойти на это маленькое преступление, чем остаться одному в конце коридора, каждый раз проходя мимо опустевшей девчачьей спальни, и с тоской размышлять о том, что он мог это предотвратить.

– Спасибо, Джек! Во-о-от такое спасибо! – девочка широко развела руки в стороны и от радости закружилась на месте как босоногая балерина.

Подол ее цветастого платья, украшенный широкой тесьмой белоснежного кружева, взвился вверх, оголив длинные старомодные панталоны в мелкий золотистый горох.

«Разве кто-то все еще носит такое белье», – смущенно думал Джек, по-джентельменски прикрыв глаза ладонью.

– Ох, – Энни неожиданно перестала дурачиться, одернула пеструю юбку и замерла на месте. – Только нам сперва придется пробраться на кухню!

– Зачем?

– За этими дверьми может быть очень опасно, Джек, – девочка серьезно посмотрела в его глаза. – Нельзя отправляться туда без оружия. Прихватим с собой кухонный топорик Матильды, ладно?

Джек едва сумел сдержать протяжный вздох разочарования.

Мало того, что ему теперь придется спасать от сурового выговора эту беспечную девчонку в панталонах, так еще и, вдобавок, он вынужден будет рисковать собственной жизнью!

– Когда ты спускалась по лестнице на первый этаж, чтобы проникнуть за дверь, я не видел в твоих руках никакого оружия, – возразил он.

– Я всегда заглядываю лишь за одну дверь, – пояснила Энни, вновь в нетерпении пританцовывая на месте. – А за ней нет ничего опасного. Это дивный сказочный мир, наполненный ароматом розовых кустов и съедобных сахарных кактусов.

– Выходит, ты никогда не открывала другие двери?

– Конечно нет! – в оливковых глазах девочки вспыхнула обида. – По-твоему, я настолько безрассудна?

Она надула влажные алые губки и оскорбленно скрестила руки на груди.

– Я имел ввиду совсем не это… – начал было Джек.

– Но тогда что же? – насупилась девочка. – Все здесь считают меня глупой и непослушной, и полагают, что от меня могут быть лишь одни неприятности! А ты сам пробовал скоротать здесь хотя бы несколько лет, не нарушив ни одного запрета? Да ты бы давно умер от скуки!

– Я не хотел обидеть тебя, Энни!

Она с раздражением расправила сбившийся кружевной подол платья, сделала глубокий вдох и, немного поразмыслив, ответила уже привычным задорным голоском:

– Давай разыщем Питти и вернем его на место, хорошо?

Джек молча кивнул. Но вряд ли своенравная девчонка с пышными локонами успела это заметить – она уже прошмыгнула обратно в коридор, где с нетерпением переминалась с ноги на ногу, слегка покачиваясь в такт каждому своему движению.

Мальчику не оставалось ничего другого, кроме как послушно последовать за ней.

– О юность, – многозначительно каркнула мертвая птица, когда дверь комнаты захлопнулась за Джеком с приглушенным стуком, и внутри остался лишь Пыльный Ворон и потрепанное беличье чучело. – Явление настолько же прекрасное, насколько и безрассудное.

Вместо ответа Леди Белка лишь подмигнула давнему приятелю глазками-бусинами, и из ее уха на старинный комод просыпались осколки миндальных скорлупок.

Долгая четвертая глава

– Выходит, домом на самом деле заправляет старая одноглазая Матильда? – уточнил Джек, с интересом разглядывая блестящий кухонный топорик.

Его собственное отражение в нем казалось несуразным: выпуклый металл деформировал угловатые мальчишеские черты, придавая им комичную уплощенность.

– Вроде того, – кивнула Энни, тряхнув своей темно-каштановой гривой. – Матильда не только личная помощница мистера О, но и горничная, и кухарка. А еще она присматривает за колючками в саду и каждый год подкрашивает ржавчину на ограде, окружающей особняк. Когда-то эти задачи выполняли разные люди, но со временем все они покинули дом. Почему-то никому не хочется задерживаться здесь надолго. Странно, правда?

Продолжая задорно шлепать босыми пятками по ступеням, девочка обернулась на ходу, бросив на Джека выразительный взгляд огромных оливковых глаз, в которых сквозило искреннее непонимание.

– Конечно, если подумать, – поспешно добавила она, не давая Джеку произнести в ответ ни слова. – В Доме поющих стен и правда бывает весьма скучно. Но, на мой взгляд, здесь гораздо лучше, чем во всех прочих домах, в которых мне приходилось бывать.

Она бегло пожала плечами, будто мысленно осуждая всех, кому пришелся не по нраву этот кособокий каменный исполин с узкими окнами.

– И много постояльцев здесь сейчас живет? – поинтересовался Джек, когда девочка с фарфоровой кожей наконец затихла. – Пока что я не встречал никого, кроме Матильды, дедушки Оливера и тебя.

Вдоволь наигравшись с увесистым топориком, нагло похищенным из кухни, расположенной на втором этаже, Джек сунул его за пояс. И ускорил шаг, пытаясь нагнать суетливую Энни, которая уже успела преодолеть целый лестничный пролет.

– Вообще-то, сейчас здесь нет никого, кроме нас, – с легкой грустью проговорила девочка, вновь заполняя сумрачный холл своим звонким голоском. – Недавно в доме останавливался один ворчливый старикашка с большой бородавкой на кончике носа, но он исчез как раз незадолго до твоего появления.

– Исчез? – настороженно переспросил Джек.

Что-то ему в этом слове крайне не нравилось. Уж не по той ли причине, что слишком часто оно упоминалось в отношении людей, рискнувших обрести приют в этом странном месте?

– Ну да, – зазвенел безмятежный девичий голос. – Люди всегда появляются здесь внезапно и столь же неожиданно покидают дом. В некоторых спальнях до сих пор лежат их вещи, так что иногда я копошусь в них от скуки.

И, будто спохватившись, что после такого признания Джек может подумать о ней плохо, Энни метнула в его сторону испуганный взгляд и быстро прощебетала:

– Они бросили свои вещи, верно? Значит, теперь они ничейные. Ведь так?

– Думаю, да… – мальчик в смятении поскреб светлый затылок. – А тебе не кажется это… Ну, не знаю… Необычным?

– Ты это о чем?

Девочка остановилась у безрадостно-черных колонн, подпирающих арочные своды потолка. И без особого удовольствия уставилась на один из жутких портретов, обосновавшихся на гранитном основании столба.

С наступлением ночи все эти ужасающие картины, изображавшие безымянных утопленников, стали казаться мальчику еще более зловещими. Джек никак не мог отделаться от леденящего душу ощущения, словно он очутился на кладбище, воздвигнутом прямо посреди жилого дома. Угрюмые опоры, увешенные ликами мертвецов, будто мраморные обелиски какого-то извращенного некрополя, нависали над его головой суровыми прямоугольниками, от одного вида которых сердце принималось остервенело биться о ребра в приступе животного ужаса.

Поэтому Джек старался не глядеть на них, сфокусировав все внимание на легкомысленной тоненькой фигурке, парящей в самом низу деревянных ступеней.

– Ну, – он наморщил лоб, собираясь с мыслями. – Какие-то незнакомые люди приходят в этот дом, зачем-то останавливаются в одной из комнат наверху, а затем в какой-то момент просто испаряются без следа, даже не прихватив свои пожитки. По-моему, это подозрительно.

– Здесь всегда так, – отмахнулась Энни, которой эта тема, очевидно, уже успела наскучить. – Лучше иди сюда и погляди на этого надутого гуся! Кажется, несмотря на все усилия мистера О, я все еще могу разглядеть на холсте остатки рыжих усов.

Девочка приняла глубокомысленную позу, подперев кулачком острый подбородок, и прищурила свои большие глаза цвета Атлантического океана. Теперь все ее внимание было приковано к медному подрамнику, в котором темнело оплывшее лицо незнакомого мужчины – такого же неприятного на вид, как и все остальные.

– Этого я не выношу больше других, – заявила Энни, когда Джек приблизился к ней и замер рядом, не без отвращения изучая уродливый портрет. – По-моему, он слишком мерзкий даже для утопленника.

Едва ли мальчик рискнул бы поспорить с этим утверждением.

Казалось, мутные рыбьи глаза мертвеца следили за каждым его движением: Джек мог поклясться, что незнакомец даже слегка повернул голову, когда он сделал шаг в сторону, чтобы подойти поближе к Энни. От этого по спине у мальчика забегали противные скользкие мурашки.

– Такое ощущение, что это не мы смотрим на портрет, а он наблюдает за нами, – пробормотал Джек, безуспешно пытаясь избавиться от малоприятного наваждения.

– Так и есть, – Энни высунула кончик розового языка и скривила утопленнику рожицу. – Ты бы только видел, как он позеленел от злости, когда я потащила картину в колючие кусты, чтобы спрятать подальше от мистера О. По-моему, он все еще самый зеленый из всех!

Девочка нескромно поаплодировала белоснежными ладошками собственной шутке, после чего запрокинула голову к потолку и звонко засмеялась. Однако Джеку было совсем не до веселья – он больше не мог выносить взгляда этих белесых зрачков.

– Давай уйдем отсюда, – попросил он, пытаясь ничем не выдать своего волнения. – Мне здесь не по себе.

– Ты прав, – лицо Энни моментально приняло самый серьезный вид. – Нам пора отправляться на поиски Питти. Не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое. А там, за дверьми, только такое и случается.

Решительно расправив смявшееся кружево на цветастой юбке своего платья, девочка схватила Джека за руку и поспешила к литой металлической двери, преграждавшей путь к узкому тоннелю первого этажа.

– Только тихо, – на всякий случай она шикнула на своего покорного спутника, который и не думал шуметь. – Если нас заметят здесь, то накажут до следующего Рождества. А если заметят там, то мы не доживем и до этого!

Энни отпустила жилистую мальчишескую ладонь и кивнула на тяжелую дверь, засов на которой, к удивлению мальчика, оказался нагло сдвинут кем-то в сторону. Сквозь узкую щель, образовавшуюся между замшелой стеной и мятым цинковым заграждением, лился подрагивающий алый свет.

Медленно потянув на себя дверь, Энни осторожно заглянула в расширившийся проем, а затем жестом призвала Джека следовать за ней.

Этот коридор был совсем не похож на тот, через который Джек проходил с ворчливой Матильдой накануне. На мгновение мальчик даже усомнился в том, что действительно находится в том же самом месте. Бесконечные стены из сырых кирпичей теперь скрывали за собой двери – многочисленные и разнообразные, убегавшие в кровавую полутьму мрачного тоннеля корявыми прямоугольниками. А сверху, под самым потолком, покрытым бесформенными пятнами мокрой плесени, раскачивались туда-сюда маленькие красные лампочки.

«Прямо как в проявочной комнате фотоателье», – подумал Джек.

Он побывал в такой однажды, когда был еще совсем малышом. В небольшой кладовке без окон, пронизанной лишь алым сиянием электрических ламп, на длинном шнуре лениво покачивались стаи черно-белых фотокарточек. Кажется, это была фотомастерская его отца. Однако ручаться за это он бы не стал – все же, это было слишком давно. Мало ли что Джек мог напутать.

– Немного смахивает на этаж со спальными комнатами, – заметил мальчик, осматриваясь по сторонам. – Только здесь как-то совсем… гнетуще…

– Ну а ты чего ждал, – пожала узкими плечиками Энни, а после аккуратно и неспешно, чтобы старые ржавые петли не выдали ее очередного полночного своеволия, вернула металлическую дверь на прежнее место. – Этот коридор впитал в себя сотни и тысячи человеческих кошмаров.

И, будто подтверждая слова девочки, вереница маленьких красных лампочек, развешенных под потолком, принялась гаснуть и зажигаться вновь с удвоенной силой. А некоторые из них, перемигивавшиеся глубоко в недрах тоннеля, и вовсе лопнули с омерзительным треском, похожим на хруст перемалываемых в мясорубке костей. Пыльные доски коридора засияли от россыпи крошечных осколков.

– Вот ведь черт, – девочка настороженно уставилась в пульсирующую красным полумглу кирпичного тоннеля. – Надеюсь, мы сразу отыщем Питти и туда нам идти не понадобится.

– А что там?

Джек посмотрел туда же, куда глядела растрепанная и слегка испуганная Энни. Однако не увидел ровным счетом ничего.

– Если начинает пропадать свет, значит, там он, – полушепотом ответила девочка. – Он все время пытается погасить огни.

Джек встревоженно огляделся.

Должно быть, в это самое мгновение он впервые горячо сожалел о том, что решил ввязаться в глупую затею Энни Стоун. Однако, как настоящий джентльмен, он ни за что бы не посмел бросить свою спутницу в беде. Поэтому отступать было поздно.

– О ком ты говоришь? – он вперился взглядом в белое как мел лицо, усыпанное смешными веснушками. – И зачем кому-то гасить свет в доме, где это запрещено?

– Я не знаю. Но там, где он появляется, всегда остается много крови, – девочка брезгливо поморщилась. – Не выношу вида крови, б-р-р…

Ладони и шея Джека покрылись противной липкой испариной. Он понятия не имел, о ком твердит его новая приятельница, однако интуитивно понимал, что такая как Энни ни за что не станет тревожиться по пустякам. Эту непоседливую девчонку со вздернутым носом и босыми ногами определенно нельзя было назвать трусишкой. Значит, им двоим и в самом деле стоило опасаться таинственного обитателя Дома поющих стен, снующего где-то в темно-кровавых глубинах волглого кирпичного коридора.

– Я называю его Мистер Алый, – понизив голос, напутственно затараторила Энни. – С него хлещет так, будто он ускользнул из-под гильотины, но забыл прихватить свою голову. Если увидишь его – беги. Я всегда именно так и поступаю.

Джек молча кивнул, продолжая сверлить взглядом пульсирующие багряным заревом недра бесконечного коридора.

– Думаешь, он опасен? – мальчик поежился то ли от влажного холода, окутавшего тоннель, то ли от страха. – Этот Мистер Алый?

– Может да, – неуверенно прощебетала Энни. – А может и нет. Выяснять это мне совсем не хочется.

«Да уж», – в смятении размышлял Джек, усиленно прислушиваясь к хлюпанью редких капель, срывающихся с потолка. – «Я бы тоже предпочел не проверять это на себе».

А вслух он произнес:

– Ну что, готова отправляться на поиски Питти?

На самом деле, мальчик не то, чтобы прямо уж рвался на помощь заплутавшему безголовому созданию – просто он мечтал как можно скорее убраться из этого жуткого коридора, нырнув за одну из его дверей. Спасительную, как ему хотелось полагать.

– Еще бы, – бодро кивнула Энни. – Давай начнем во-о-он с той двери! Мне кажется, Питти вполне мог туда улизнуть.

Она ткнула изящным пальчиком куда-то вправо, и, не дожидаясь ответа, решительно затопала босыми пятками в выбранном направлении.

Вытащив из-за пояса осенних брюк кухонный топорик старой Матильды, мальчик бросился догонять свою взбалмошную спутницу.

– Здесь он нам точно не понадобится, – уверенно заявила Энни, указав на поблескивающее в руках Джека лезвие.

Она ухватилась за большую дверную ручку, отдаленно напоминающую облезлый пончик, некогда покрытый шоколадной глазурью, и изо всех сил дернула ее на себя. Раздался тонкий, едва различимый скрип. И часть хмурого коридора моментально залили ярко-оранжевые лучи закатного солнца.

В нос мальчику ударил аппетитный аромат свежих имбирных пряников и сахарной ваты.

– Невероятно… – прошептал он, проскальзывая следом за Энни и изумленно оглядываясь по сторонам. – Как… как это вообще возможно?

Мягко ударившись о деревянные откосы, дверь позади мальчика захлопнулась сама собой, надежно отрезав обоих детей от тревожного красного тоннеля из подгнивших кирпичей.

– Значит, – догадался вдруг мальчик, не переставая удивляться всему происходящему. – Вот куда ты пробираешься каждую ночь?

– Ага, – розовые губки Энни расплылись в самодовольной улыбке. – Потрясающе, правда?

– Не то слово… – протянул Джек, глазея на дивный разноцветный пейзаж.

Казалось, этот мир буквально сошел со страниц детских сказок, которые нередко читают на ночь прилежным малышам заботливые гувернантки.

Высокое тыквенно-розовое небо над головой Джека, подернутое прозрачными пухлыми облаками, переливалось лучами огненного солнца, готовящегося вот-вот нырнуть за горизонт. Широкая зеленая аллея, на которой они топтались, плавно утыкалась аккуратно подстриженными кустами буйно цветущих роз в мощеную круглую площадь, усеянную миллиардом светящихся лампочек.

На разлапистых дубах, увешенных большими леденцами в прозрачных фантиках и не менее аппетитными кренделями, звонко чирикали воробьи, явно недовольные тем, что целлофановая упаковка мешает им насладиться пиршеством.

Под деревьями тут и там красовались полосатые навесы всех оттенков радуги, пряча под своими матерчатыми шляпками прилавки с шоколадными тортами, кремовыми пирожными и ванильными трубочками. Летний воздух ярмарочной площади был насквозь пропитан густым ароматом свежей выпечки, корицы и жженого сахара.

В пустом животе Джека жалобно заурчало.

– Здесь никого нет, – осознал вдруг мальчик. – Что это за место?

Толстые ленивые голуби деловито прохаживались по брусчатке туда-сюда, словно весь этот сахарный рай был возведен исключительно для них. И, если не принимать в расчет суетливых птиц, Энни и Джека, площадь была совершенно пустынна.

– Это же Июльский Фестиваль Сладостей, – с трудом выговорила Энни, заталкивая за свою веснушчатую щечку очередной пончик. – Ты разве никогда не бывал на таком прежде?

– Нет, – смутился мальчик. – Только читал о нем в старых газетах.

– Ну… Что же… – Энни подпрыгнула и ловко сорвала с дубовой ветки большой пряник в виде человечка с раскрытым зонтом, быстро стащила с него упаковку и одним махом откусила фигурке и голову, и шляпку зонтика. – У тебя есть прекрасная возможность наверстать упущенное!

Джек неуверенно продолжал топтаться на месте, наблюдая за тем, как белоснежные зубки девочки перемалывают карамельные леденцы – один за другим, словно она никак не могла утолить свой голод.

– По-моему, это не самая удачная идея, – произнес он наконец. – Мы ведь понятия не имеем, откуда здесь вообще взялось это место…

– О, да ладно тебе, – нетерпеливо отмахнулась Энни, слизывая со своих пальцев сахарную пудру. – Я бывала здесь тысячу раз. Просто бери то, что тебе хочется, и ни о чем не думай!

Мальчик тяжело вздохнул.

Что-то в этом сладком раю его настораживало. Он никак не мог отделаться от скользкого, неуловимого ощущения нарастающей тревоги. Вся эта пестрая съедобная мишура лишь усиливала предчувствие какой-то смутной беды, зависшей в воздухе. И этот едкий запах незримой опасности не мог завуалировать ни аромат свежих булочек, ни даже благоухание цветущих розовых кустов.

– Я, пожалуй, пойду осмотрюсь, – заявил Джек, так и не притронувшись к сладостям. – Поищу здесь следы Питти.

Бегло кивнув в ответ, Энни стащила с одного из прилавков большой сливочный торт, украшенный желтыми масляными пионами, и уселась с ним прямо на мостовую. Погрузив в толстый слой белой глазури свои фарфоровые пальчики, девочка с наслаждением принялась за лакомство, не слишком-то переживая о том, что на кружевной подол ее платья то и дело падают жирные капли подтаявшего крема.

«Так вот почему от нее пахнет сливками», – пронеслось в голове у Джека, когда он вернулся на розовую аллею, оставив спутницу наедине со стремительно уменьшающимся тортом.

По подсчетам мальчика, закатное солнце, окутавшее безлюдный сладкий мир оранжевой дымкой, уже давно должно было юркнуть за линию горизонта. Однако оно по-прежнему парило в той же точке, явно не собираясь ее покидать.

Создавалось странное ощущение, что время в этом оцепенелом мире двигалось каким-то своим особенным чередом, будто увязнув в густом кленовом сиропе.

Джек неспешно двинулся по аллее, вымощенной гладкими серыми булыжниками. Шипастые ветви розовых кустов здесь были опрятно подстрижены и даже подперты снизу деревянными рогатинами для того, чтобы тяжелые красные и белые бутоны не сломали их под своей тяжестью. Но чем дольше шел мальчик, тем запущеннее становился розовый сад. И вскоре вместо широкой каменистой тропы впереди замаячил узкий витиеватый проход, по бокам которого во все стороны торчали острые как иглы ветви.

С трудом продираясь через дикий колючий кустарник, Джек то и дело замедлял ход, а то и вовсе останавливался, чтобы отцепить от своих шерстяных брючин очередную шипастую ветвь. И чем усерднее он боролся с зарослями, тем навязчивее становились их цепкие объятия. Как будто розовые кусты всеми силами стремились остановить мальчика, преградив ему путь.

Джек уперто продирался вперед, хотя уже едва ли смог бы различить под своими ногами брусчатку. Возможно, в этой части парковой площади ее уже и не было: не даром ведь поблескивающая нить уличных светильников осталась где-то далеко позади, предоставив эту местность предзакатному мраку.

Судя по всему, в эту часть ярмарочной площади давно никто не заглядывал. И, очевидно, посетителям здесь делать было действительно нечего, ведь кроме настырной растительности, так и норовящей побольнее воткнуться в кожу, тут ничего больше не было.

Заброшенная часть розовой аллеи являла собой унылое и жалкое зрелище. Как черный ход фешенебельного ресторана, у которого в переполненной помойке копошатся голодные ободранные коты.

Вряд ли сбежавший Питти стал бы сюда соваться – даже безголовый нашел бы эту затею крайне глупой.

«Наверное, мне лучше вернуться», – подумал вскользь Джек.

В который раз замедлив шаг, чтобы осмотреть землю под кустами в поисках отпечатков куриных лап, Джек с раздражением и не без труда отодрал от своей осенней ветровки особенно длинную и острую колючку. Шип проткнул плотную ткань его куртки насквозь, намертво запутавшись в толстых волокнах ткани.

– Вот ведь… – хотел уже было выругаться мальчик, но внезапно раздумал это делать.

Во-первых, воспитанные молодые люди себя так не ведут. Даже в том случае, если вокруг совершенно никого нет и услыхать их брань некому. Во-вторых, впереди, за стеной кустарника, что-то заманчиво поблескивало разноцветными огоньками, задорно кружившими тонкой змейкой снова и снова.

Джек вывалился из колючей чащи на небольшую бетонную площадку, устланную голыми и давно развалившимися на части плитами.

Очевидно, здесь некогда был парк развлечений: завалившееся на бок ржавое колесо обозрения тоскливо покачивало на ветру пустыми кабинками. Разодранные в лохмотья ажурные козырьки, служившие для них в прошлом навесом, трепетали будто испуганные привидения. Где-то поодаль поблескивал погнутыми колесами миниатюрный паровозик с цветочными клумбами по бокам, ныне разоренными и опустевшими. В его маленьких квадратных окошках отражалось призрачное сияние заката, из-за чего создавалось впечатление, будто внутри позабытого вагона бушует яростное пламя.

– Вот это да, – восхищенно произнес Джек.

Он шагнул к покосившемуся металлическому киоску, от которого и исходили заманчивые неоновые блики. Это был древний автомат с предсказаниями, которые мальчик прежде встречал разве что в старых фильмах.

Судя по всему, киоск все еще работал: его радужная вывеска продолжала призывно подмигивать пустой бетонной площадке, а узкое отверстие для монет время от времени издавало звук сыплющихся пенни.

Надпись на передней части киоска гласила: «Есть пенс – есть сенс», очевидно, открыто намекая на то, что в свое будущее способны заглянуть лишь те, у кого в карманах позвякивают деньги.

Экран автомата темнел безжизненным прямоугольником, но Джек почему-то был убежден: если он сунет пару пенсов в щель для монет, машина непременно оживет. Была лишь одна проблема: в кармане шерстяных штанов мальчика валялся всего один шиллинг, оставшийся после покупки билета на поезд.

Разумеется, еще у Джека в бумажнике нашлось бы пару банкнот, сложенных вдвое, вот только здесь они были совершенно бесполезны. Вряд ли их можно было разменять в заброшенном парке.

Решив, что терять ему особо нечего, мальчик приблизился к киоску, выудил из кармана единственную монетку, и с надеждой уставился на поблекший экран. Затем сделал глубокий вдох, будто готовясь одновременно и к неминуемому поражению, и к желанной победе. Быстро скормил машине шиллинг и надавил кулаком на круглую красную кнопку, пылавшую сбоку.

Первые пару секунд не происходило ровным счетом ничего. И Джек уже было решил, что киоск в самом деле сломан, как и все остальные аттракционы, которые доживали свои дни на этой ржавой свалке. Он уже приготовился повернуть обратно и ринуться в колючие заросли, когда старый автомат неожиданно ожил.

Сперва он издал долгий и неровный звук, похожий на неисправный автомобильный гудок. А затем откуда-то из его недр полилась оглушительная и до безобразия примитивная музыка, заставившая мальчика затрепетать от восторга.

И, наконец, темный экран машины, помигав с добрых пару минут, будто неспешно возвращаясь с того света, засиял ослепительным белым светом.

– Я вожак стаи, мудрый и всеведущий Аркх, – заскрежетала появившаяся из ниоткуда квадратная волчья голова. – Я знаю все о том, что было и вижу все, что будет. О чем ты хочешь спросить великого Аркха?

Анимация оборвалась так же внезапно, как и возникла, и неумело нарисованный волчий череп замер с приоткрытой зубастой пастью, буравя пустоту перед собой светящимися красными глазами.

Джек в неуверенности топтался у старой машины, не зная, за какой из трех рычагов ему следует потянуть. У мальчика была всего одна попытка.

Самый верхний был изрядно расшатан, криво выпирая из своих давно развалившихся пазов, однако обещал раскрыть даже тщательно погребенные тайны прошлого. Средний, самый затертый, убеждал в том, что мудрый Аркх приоткроет завесу ближайшего будущего. Ну а нижний, третий рычаг, стыдливо предлагал поведать какую-нибудь жуткую байку.

«Я не хочу знать будущее», – рассуждал про себя Джек. – «Тем более, от него все равно никуда не денешься. Рано или поздно, но оно наступит само, без всяких предсказаний».

Слушать байки мальчику тоже не слишком-то хотелось – дом, в котором он сейчас обитал, вобрал в себя столько странных и жутких вещей, что его уже начинало изрядно от этого подташнивать.

– Ну ладно… – решительно пропыхтел мальчик, навалившись на верхний рычаг.

Который, к несчастью, тут же с хрустом выпрыгнул из автомата, на лету расколовшись на две неравные части.

Джек разочарованно застыл у киоска. Очевидно, сегодня ему не суждено было узнать жуткую тайну прошлого. Хотя, если рассуждать здраво, на это вообще не стоило надеяться.

Мальчик вздохнул и сделал шаг назад. Косой обломок верхнего рычага, непонятно как оказавшийся под его ногами, завертелся на месте, и покатился в сторону с насмешливым звоном.

«Да и наплевать», – мысленно утешал себя Джек, который все же был весьма раздосадован случившимся.

Однако в этот самый момент с древней машиной начало происходить нечто неслыханное. По всему ее корпусу пробежала толстая зубчатая трещина – будто кто-то рвался из недр железного автомата наружу, продирая себе путь острыми когтями.

Заброшенный парк со ржавыми каруселями заполнил истошный скрежет металла, да такой пронзительный, что мальчику пришлось зажать уши руками и отступить назад.

Нижняя часть киоска с предсказаниями медленно отъехала в сторону, а затем завалилась вперед и безжизненно приземлилась на пыльные бетонные плиты, покрытые каскадом глубоких разломов. Казалось, одно-единственное прикосновение мальчика к ветхой машине запустило какой-то тайный механизм самоуничтожения.

Однако на этом скрежет и треск металла оборвался. Столь же неожиданно, как и начался. Старый автомат замер в своем мертвом оцепенении. Разноцветные неоновые огни на его вывеске погасли. Череп Аркха таинственно подмигнул Джеку на прощание, после чего экран машины медленно потух. Уже навсегда.

И лишь спустя несколько мгновений мальчик осознал, что все его внимание приковано к одной страшной вещи. Вещи, которая выскользнула из автомата после того, как он развалился на части.

Это была тонкая и изящная, хрупкая девичья рука с длинными пальчиками. Рука, грубо отрубленная чуть повыше локтя.

Следом за ней из недр покосившейся машины медленно, будто пытаясь сохранить остатки прежнего достоинства, показалась часть ступни. На ее посиневших пальцах болтались лоскуты ажурных женских трусиков, покрытых большими пятнами запекшейся крови.

Когда отрубленная ступня наконец целиком вывалилась наружу с мягким шлепком, будто только и дожидаясь своей очереди, в разломе тут же показалась криво отсеченная часть женского торса с обнаженной грудью. Однако в этот раз дыра в машине оказалась слишком мала для того, чтобы девичий бюст мог протиснуться свозь нее. И поэтому, немного прокрутившись под собственным весом, словно тщетно пытаясь избавиться от долгого заточения, изуродованное туловище застыло, намертво застряв в щели и стыдливо выпятив наружу маленькую упругую грудь.

Джек замер на месте, не в силах отвести взгляда от кошмарной картины, развернувшейся прямо у его ног. Тяжело дыша, он застыл, скованный истинным ужасом – таким, с которым ему еще никогда прежде не приходилось сталкиваться.

Жирные трупные черви нехотя переползали с одной части тела на другую, без особого усилия скользя по гладкой мертвой коже. Встревоженные неожиданной сменой положения, огромные зеленые мухи с громким жужжанием то подлетали, то удалялись от вывалившихся из машины обрубков, опасаясь задерживаться на одном месте слишком долго.

Хорошо, что мальчик так и не решился притронуться к угощениям. В противном случае, его бы уже стошнило.

Джек пришел в себя в тот момент, когда один из острых шипов вонзился в его ладонь. Оказалось, что разрушенный парк уже остался далеко позади, а мальчик изо всех сил продирался сквозь заросли розовых кустов, отчаянно отбиваясь от длинных колючек голыми руками.

Должно быть, когда он выбежал обратно на ярмарочную площадь, он выглядел так, будто столкнулся нос к носу с самим дьяволом. Потому что Энни, праздно валявшаяся до этого на каменной скамье и считавшая закатные розовые облака, тут же вскочила на ноги.

– Скорее, – на ходу выкрикнул Джек, хватая девочку за узкое запястье. – Мы уходим!

– Что случилось? – встревоженно ахнула она, распахнув бездонные оливковые глаза. – Ты нашел Питти?

– Нет, – коротко отчеканил мальчик.

– Но тогда почему…

– Быстрее! – перебил Джек, утаскивая Энни за собой.

Они летели по мощеной аллее, украшенной цветущими кустами роз, а позади них радостно перемигивались уличные лампочки и громко чирикали настырные воробьи. Солнце, зависшее в абрикосовой дымке над самым горизонтом, по-прежнему невесомо парило там же, где и прежде.

– Джек!.. – Энни попыталась остановиться и вырвать свою руку из цепких пальцев мальчика, но он лишь обхватил ее еще крепче. – Да постой же.

Но мальчик остановился и отпустил тонкое девичье запястье лишь тогда, когда дверь с пончиком вместо ручки захлопнулась за ними обоими с приглушенным стуком.

– Ты больше не будешь приходить сюда, Энни, – строго проговорил он.

Сердце в его груди все еще колотилось с такой силой, будто он только что удрал из когтистых лап самой смерти.

Кудрявая девочка с озорными веснушками стояла рядом, переминаясь с одной босой ножки на другую, и никак не могла взять в толк, отчего ее новый друг внезапно начал вести себя так странно.

– Но почему? – она обиженно поджала розовые губки. – Что происходит, Джек?

Мальчик поморщился будто от зубной боли, не зная, что ответить. Он не хотел напугать Энни, не хотел, чтобы она тряслась от ужаса, осознавая, в каком кошмарном месте проводила свои ночи. Но и не мог допустить того, чтобы Энни когда-либо снова открыла проклятую дверь.

– Это плохое место, – он устало потер лоб, покрытый ледяными каплями пота. – Очень плохое, Энни. И я не хочу, чтобы ты там бывала, понятно?

– Нет, – насупилась девочка, демонстративно скрестив руки на груди и опершись спиной о замшелую стену коридора. – Мне ничего не понятно!

Джек опустошенно выдохнул и на мгновение прикрыл глаза.

Перед его внутренним взором все еще стояла ужасающая картина: отрубленная женская рука медленно вываливается из треснувшего автомата с предсказаниями, а следом за ней по частям выпадают остальные фрагменты грубо расчлененного тела.

Энни не должна знать о такой бесчеловечной жестокости. Нельзя сказать ей все так, как есть.

– Нужно разыскать дедушку Оливера, – невнятно забормотал мальчик, пытаясь собраться с мыслями под раскачивающимися туда-сюда красными лампочками. – Найти Матильду… Вызвать полицейских…

На фарфоровом личике Энни промелькнула тень какого-то тоскливого понимания.

Она наконец отлипла от холодной стены, осторожно, будто в нерешительности, взяла Джека за израненную шипами ладонь, и тихо проговорила, глядя ему прямо в глаза:

– Ты ничего не сможешь изменить.

Мальчик перестал нашептывать себе под нос, замолчал и нахмурился. Он выглядел очень уставшим и еще более растерянным.

– Что?.. – сбивчиво начал он. – Что ты такое говоришь, Энни?..

– Джек, – девочка разжала свои тонкие пальчики, и холодная ладонь ее спутника безвольно соскользнула вниз. – То, что находится за этими дверьми, уже произошло. Нельзя изменить прошлое. Ведь так?

– Но… Но ведь… Но я…

Он осекся и умолк, исполненный страха и негодования.

Неужели Энни знает об ужасах, которые происходят в этом доме? Знает, но ничего не предпринимает, чтобы это остановить? Как такое возможно? Как она может уплетать конфеты и пирожные с заварным кремом в месте, где гниют чьи-то невинные кости?

Джек попытался сглотнуть тяжелый ком, сдавивший его горло. Но ничего не вышло.

– Когда я смотрю на старые фотокарточки с людьми, которых уже нет, мне бывает очень грустно, – проговорила Энни своим звонким голоском, в котором теперь появились печальные нотки. – Но я знаю, что это лишь момент, застывший на бумаге.

– При чем здесь это? – в сердцах выпалил Джек.

Он злился, потому что никак не мог взять в толк, отчего Энни Стоун все время остается такой спокойной. Почему не чувствует того же, что ощущает он, если прекрасно знает о страшных тайнах, хранящихся за этими дверьми? Неужели она настолько бессердечна? Или, быть может… Может, она тоже причастна к кошмарам, наводнившим этот бесконечный холодный тоннель?..

От мысли о том, что девочка может оказаться совсем не той, кем он ее себе представлял, сердце Джека жалобно скукожилось в груди, отказываясь принимать столь ужасающую действительность.

Энни загадочно улыбнулась мальчику, затем расправила складку на своей цветастой юбке, покрытой свежими пятнами масляного крема, и спокойно произнесла:

– Ты хороший человек, Джек. Но даже ты ничего не сумеешь поделать. Это просто застывший момент, ясно?

– Нет, Энни, – с трудом сдерживая досаду и гнев, прокричал мальчик. – Мне абсолютно ничего не ясно!

– Значит, ты пока еще не готов, – девочка окинула узкий тоннель задумчивым взглядом и коротко вздохнула. – Жаль, что мы не нашли Питти.

Джек собирался было заявить, что ни за что не оставит этого просто так. Что ему наплевать на идиотские правила этого безумного дома, что он не станет делать вид, будто этой ночью не произошло ничего ужасного. Что он уж точно не из тех, кто способен смолчать о чудовищных злодеяниях, которые здесь, очевидно, все воспринимали как должное.

Он много чего готовился высказать кудрявой девчонке, топтавшейся прямо перед его носом. От возмущения раскрасневшийся Джек едва мог дышать – настолько сильно его задевала показная бесстрастность Энни Стоун.

Однако слова негодования застряли в его глотке, когда он осознал, что в недрах кирпичного тоннеля что-то шевелится.

В пустом до этого момента коридоре, сияющим кроваво-красными лампами, теперь явно находился кто-то еще. Кто-то, кто скрывался под густой мглой треснувших потолочных светильников. И, если бы не острое зрение мальчика, он вполне мог бы и не заметить едва различимого колебания темного пятна, возникшего в глубинах коридора.

– Там что-то есть, – шепнул он, на всякий случай загораживая вздорную девчонку своим телом. – Я видел движение.

На белом личике Энни отразилось беспокойство. Высунув всклокоченную кудрявую голову из-за плеча мальчика, она уставилась в багровые сумерки бесконечного тоннеля, силясь разобрать в них силуэт незваного гостя.

– Может, это Мистер Алый? – выдохнула она прямо в ухо Джека.

– Не знаю, – тихо ответил он, осторожно выудив из-за пояса кухонный топорик. – Там слишком темно, я почти ничего не вижу.

Джек застыл на месте, приготовившись к нападению. Костяшки его пальцев, сжимавших острый топорик старой Матильды, стали такими же белыми, как фарфоровые стопы босоногой Энни.

Мальчик понятия не имел, чего можно ожидать от этого злополучного места, потому ожидал самого худшего.

«Возможно», – думал он. – «Я потревожил убийцу, который скрывался на ярмарке сладостей. И теперь он явился за нами, чтобы избавиться от единственных свидетелей».

Джек мельком вообразил себе, как неизвестный злодей приближается к ним, прячась в темных пятнах тоннеля, чтобы не выдавать своего присутствия. Как он одним махом разделывается с ним, хлипким мальчишкой, чтобы поскорее убрать незначительное препятствие, возникшее на его пути. А затем рывком хватает Энни за тонкие белые руки и утаскивает за дверь. Чтобы проделать с ней все то, что он сотворил с несчастной, чьи останки затолкал в старый автомат с предсказаниями.

От этих мыслей Джека окатила горячая волна неистовой ярости. Такой ослепляющей и абсолютной, какую он еще никогда прежде не испытывал.

Тем временем, темное пятно, зависшее в сыром чреве тоннеля, внезапно снялось с места и рвануло вперед. Мальчик видел, как по нему скользят беглые алые тени. Оно металось от одной стены к другой, будто не решаясь следовать по прямой линии. И становилось все ближе с каждым мгновением.

Джек уже приготовился к неминуемой схватке. Занес топор над своей головой и оттолкнул Энни свободной рукой поближе к приоткрытой входной двери.

И тут внезапно раздался ее истошный вопль:

– Нет! Джек, стой!

Из пульсирующего мрака коридора к ногам мальчика вывалилось что-то уродливое, черное и бесформенное.

– Питти! – радостно завопила девочка, метнувшись к куче, суетливо дрыгавшей куриными лапами. – О, милый Питти! Ты жив!

Она сгребла в охапку нечто, лишь весьма отдаленно напоминающее петуха, прижала к своей груди и принялась убаюкивать как неспокойного младенца.

– Он и правда безголовый, – пробормотал опешивший Джек, медленно опуская топор. – Какая мерзость…

У большого черного петуха осталась лишь часть шеи, покрытая ошметками перьев. Однако, судя по всему, это ничуть не мешало Питти копошиться в земле и исследовать округу – разве что время от времени он с разбегу натыкался на препятствия, так как ничего не видел и бегал зигзагами.

– Не обижай Питти, – девочка сурово поглядела на Джека снизу вверх. – Он не сделал никому ничего дурного!

Энни с нежностью посмотрела на ком черных перьев, притихший в ее объятиях. Казалось, каким-то невообразимым образом обезглавленный петух понимал каждое ее слово.

– Ладно, – устало выдохнул Джек, который уже едва мог стоять на ногах после всего, что ему пришлось вынести этой ночью. – Раз Питти нашелся сам, теперь мы можем наконец убраться отсюда.

Молча кивнув, девочка поднялась на ноги. Оттряхнула юбку платья от налипших комьев грязи, затем аккуратно опустила на пол петуха и направилась к металлической двери, отделяющей коридор первого этажа от остальной части старого дома.

– Я верну его на место, – бросила она перед тем, как исчезнуть за первым же поворотом. – Пошли, Питти. Тебе пора домой!

Безголовый петух послушно побежал следом, громко хлопая черными крыльями.

Вернув тяжелый засов на место и убедившись в том, что литая железная дверь надежно заперта, Джек утомленно вздохнул и медленно потащился наверх по лестнице.

Должно быть, эта ночь была одной из самых длинных в жизни мальчика. Нескончаемая, полная ужасов и странных событий, черная как уголь ночь. И, если бы только в ней не было Энни, он бы точно решил, что с него, пожалуй, будет достаточно и этого. Вряд ли он рискнул бы покинуть свою спальню до наступления рассвета еще хоть раз.

Если, конечно, взбалмошная девчонка не будет снова нуждаться в его помощи… В таком случае, вероятно, ему все же придется это сделать. Не бросит же он, в конце концов, ее одну наедине с собственным неукротимым нравом. После всего, что он видел и всего, что он узнал об этом месте, Джек твердо усвоил лишь одно: никто здесь не может чувствовать себя в безопасности.

«Я должен выяснить, что здесь происходит», – думал он, переступая порог своей спальной комнаты. – «Непременно должен».

Не раздеваясь и даже не снимая тяжелых осенних ботинок, Джек рухнул в свою постель и прикрыл веки. Сердце в его груди колотилось с такой силой, будто он всего за несколько часов оббежал весь старый Лондон.

– Невеселая выдалась ночь, мой маленький друг? – осторожно прокаркало пыльное чучело с крышки комода.

Мальчик лишь протяжно вздохнул в ответ.

Синие и золотые звезды кружились на стенах спальни в беспечном хороводе, оживая на ходу и заговорщицки подмигивая друг другу. Полная луна мерно раскачивалась вперед-назад, озаряя комнату уютным теплым светом. Казалось немыслимым, как в одном доме могут уживаться настолько разные миры.

Комната, наполненная умиротворяющим сиянием сказочного ночного неба и комната, где среди диких розовых кустов таятся человеческие останки. Этот беспощадный абсурд никак не мог уместиться в голове Джека, гудящей от целого вороха тяжелых мыслей.

– Не понимаю, – удрученно сокрушался он вслух. – За дверьми наверху прячется настоящее волшебство, а за теми, что на первом этаже, живут сплошные кошмары.

Он открыл глаза и уперся потухшим взглядом в потолок, на котором величественно мерцал Млечный Путь.

Казалось, достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться кончиками пальцев живой звездной пыли, клубящейся над головой Джека. Но теперь мальчику этого совсем не хотелось. Алмазная россыпь небесных тел больше не восхищала его так, как прежде.

– Это совершенно естественно, юный Джек, – негромко хрипнула черная птица. – Если ваши мечты воплощаются в жизнь, то это означает, что где-то оживают и ваши кошмары.

«И снова только загадки, загадки и ни одного ответа», – меланхолично подумал мальчик, вновь прикрывая глаза.

Он был убежден в том, что ни за что не сможет уснуть, и проваляется в своей постели до самого рассвета, терзаемый мучительными раздумьями. Но стоило ему унять сердцебиение и сделать несколько ровных вдохов, и его утомленный разум тут же начал погружаться в спасительную полудрему.

Наконец-то эта неприлично долгая ночь подходила к концу.

Немного ржавая пятая глава

Когда Джек открыл глаза, за окном уже понемногу обживалось раннее серое утро. Густой сизый туман, окутавший собой лысые колючки, лениво стелился по мокрой тропинке, расслаиваясь у самой земли, будто несвежий молочный пудинг.

Грязные капли бесконечного ливня монотонно стучали по толстым стеклам спальни, барабанили по металлическим козырькам, с громким хлюпаньем приземлялись на покатую кровлю старинного дома. «ХЛЮП», «ЧАВК», «ХРЮК» – казалось, будто кто-то незримый безостановочно клацает зубами, в тщетных попытках силясь прожевать нечто совершенно несъедобное.

– Доброе утро, – произнес мальчик, слегка поклонившись вороньему чучелу в знак приветствия.

Мертвая птица хрипло каркнула в ответ, качнув иссиня-черной головой. На полированный комод медленно осела пригоршня разлапистых пылинок.

Джек озадаченно поскреб взлохмаченный затылок. Он не припоминал, чтобы чучело прежде издавало подобные звуки. Пыльный Ворон предпочитал разговаривать, а не кричать, как остальные птицы… Во всяком случае, до этого самого момента.

– С вами все в порядке? – на всякий случай поинтересовался мальчик.

И снова услыхал в ответ лишь сухое скрипучее карканье.

«Как странно. И почему он вдруг перестал говорить?», – удивленно размышлял Джек.

Он шагнул к комоду и аккуратно взял в руки большую мертвую птицу, стараясь не сминать пальцами ее лоснящихся черных перьев. Повертел чучело в ладонях, осторожно потрогал острый длинный клюв – быть может, что-то сдавило ворону горло? Затем заглянул в его блестящие эбонитовые глаза и даже зачем-то пересчитал когти на птичьих лапах. После чего коротко вздохнул и поставил ворона обратно на место.

Чучело выглядело точно так же, как и вчера вечером. Ровным счетом никаких изменений – мальчик не заметил ничего необычного. Так почему же, в таком случае, его новый друг внезапно перестал с ним беседовать?

Продолжая задаваться этим вопросом, мальчик выскользнул из своей спальни, и едва не налетел на чью-то изящную фигурку, кружившую прямо под его дверью.

– А вот и ты, – радостно зазвенел тонкий девичий голосок. – Пора спускаться в столовую, если только ты не хочешь пропустить завтрак и остаться голодным!

На Энни было то же самое цветастое платье, что и вчера. За тем лишь исключением, что этим утром оно выглядело куда опрятнее: на кружевах, украшавших юбку, не видно было ни единого сливочного пятна, а пышные рукава-фонарики явно кто-то старательно выутюжил.

– Мое чучело больше не говорит со мной, – протянул Джек, бездумно наблюдая за тем, как беспокойная кудрявая девчонка притопывает босыми ногами по исцарапанному дубовому полу. – Как думаешь, почему?

– Так ведь за окном светло, – просто ответила она. – Чего же ты ждал?

– Выходит, оно может разговаривать только по ночам? – уточнил мальчик.

– Ну да, – кивнула Энни. – С наступлением темноты многие вещи меняются. Разве ты не замечал этого?

– Не знаю… – растерянно пробормотал Джек.

Он чувствовал себя немного глупо. Казалось, что все странности, которые происходили вокруг, замечал лишь он один. Всем остальным и этот дом, и его диковинные правила, и даже самые необычайные события казались совершенно привычным делом.

Именно об этом и думал Джек, пока тащился вниз по лестнице следом за Энни.

– Все уже ушли, – нырнув за дверь, девочка потерла белоснежные ладошки в предвкушении предстоящего пиршества. – Вот и чудесно, не люблю завтракать в компании Матильды!

Не теряя времени, она упорхнула к щедро накрытому столу, уселась на первый попавшийся стул и облизнула розовым язычком свои пухлые губки.

На столе для завтраков, застеленном старомодной ажурной скатертью, дымился большой медный поднос на крученых ножках, уставленный разномастными блюдами. Тут были и пузатые кастрюльки с овсяной кашей, и фарфоровые соусники с джемом, и старинные оловянные блюдца с горками оладий, и расписная тарелка в форме плывущего лебедя, доверху заваленная свежими хрустящими тостами. На чугунной жаровне все еще тихо потрескивала остывающая глазунья. А прямо рядом с ней деловито пыхтел заварочный чайник, из носика которого то и дело вырывались колечки полупрозрачного пара.

Зависнув над подносом, Энни принялась опустошать его содержимое голыми руками, с аппетитом слизывая ягодный джем с кончиков своих тонких пальчиков. Судя по всему, к столовым приборам девочка относилась весьма скептически.

Джек опустился на соседний стул, придвинул к себе чистую тарелку и сжал в руке холодный столовый нож.

Ему не терпелось наконец поесть. Он давно не ощущал такого зверского голода – казалось, сейчас мальчик был готов смести все, что только оставалось на медном подносе. Разом проглотить угощения вместе с вычурными блюдцами.

– Как вкусно, – едва не застонал он, когда первый кусочек тоста с маслом опустился на дно его пустого желудка. – Ты не пододвинешь чайник поближе?

Энни вытерла липкие ладошки прямо о юбку своего пестрого платья, после чего послушно переставила пыхтящий заварник вплотную к тарелке Джека, на которой теперь громоздилась целая башня из оладий, яичницы и тостов с сыром.

Ухватившись за фарфоровую ручку, изображавшую изогнутую цветущую лозу, мальчик застыл в недоумении.

– Я не вижу чашек, – озадаченно заметил он.

Джек на всякий случай повертел головой по сторонам, однако не заметил ничего, во что можно было бы налить чаю. Даже теоретически.

– С чашками в доме мистера О всегда так, – пожала плечами Энни, которая уже успела наесться до отвала, и теперь удовлетворенно поглаживала свой сытый живот. – Он хранит их в своем кабинете и не позволяет к ним прикасаться.

– Почему?

– Понятия не имею, – девочка широко зевнула, обнажив ряд ровных зубов. – Но если ты хочешь попить чаю, то тебе придется поступать так, как поступают все остальные.

– Это как же?

Джек нахмурился, продолжая сидеть с фарфоровым чайником в руке.

– Пей прямо из носика, – Энни вытянула губки трубочкой, изображая, как она осторожно прихлебывает горячий чай. – Я всегда так делаю. Со временем и ты привыкнешь!

– А нельзя просто принести сюда чашку?

– Я так не думаю, – ее лицо вдруг стало серьезным. – Однажды у меня была большая розовая чашка с серебристым донышком. Когда мистер О узнал об этом, он отобрал ее и куда-то спрятал.

Мальчик вздохнул. Пить чай из носика заварочного чайника – то еще удовольствие. Однако ничего другого не оставалось, поэтому Джек склонился над своей тарелкой и аккуратно приподнял чайник за резную ручку. Тонкая струйка дымящегося напитка, вырвавшаяся на свободу, с воодушевлением растеклась сперва по острому подбородку мальчика, а затем и по накрахмаленному воротничку его школьной рубашки.

Энни, лениво наблюдавшая за происходящим, тут же залилась звонким смехом и принялась раскачиваться на стуле взад-вперед, грозя свалиться на пол в любой момент.

– Не вижу ничего забавного, – проворчал Джек, безуспешно пытаясь оттереть пятна чая со своей груди вышитой салфеткой. – Какое-то безумие…

Он все тер, тер и тер кружевным платком свою рубашку, а большие темные пятна лишь глубже въедались в ее грубую ткань. Кудрявая девчонка все смеялась и смеялась, а хлипкий стул под ней с каждым мгновением раскачивался все сильнее и сильнее.

И вот столовую заполнил оглушительный треск: одна из деревянных ножек не выдержала столь беспардонного отношения, разломившись надвое.

Широкая улыбка, сиявшая на лице Энни Стоун еще секунду назад, испарилась без следа. Девочка в панике вскинула руки, однако ухватиться ей было не за что. И если бы не Джек, вовремя вскочивший на ноги и придержавший свою незадачливую спутницу за тонкую талию, Энни бы пришлось несладко – пол в столовой комнате был каменным.

Какое-то время в помещении царила полнейшая тишина: можно было услышать, как снаружи по щербатой тропинке шлепают крупные капли дождя.

Девочка продолжала безвольно висеть в руках Джека, а он изо всех сил прижимал ее к себе, не давая упасть. Как будто они оба застыли в одном мгновении. Или же просто не желали его отпускать.

Ее пестрая юбка, подскочившая вверх в момент незаконченного падения, бесстыже оголяла стройные девичьи бедра. В огромных зеленых глазах Энни застыла смесь из совершенно несочетаемых между собой чувств: холодного высокомерного смущения и горячего желания узнать, что же будет дальше.

А дальше, как это нередко случается в жизни, ничего не произошло.

– Какая же ты неловкая, – произнес Джек, медленно убирая свои руки с платья девочки и делая шаг назад.

Энни лишь молча повела плечами. И принялась тщательно расправлять подол своего платья, стараясь не поднимать глаз.

В этот момент они оба ощущали нечто удивительное. Удивительное и совершенно непознанное.

Чувство того, что они пересекли какой-то невидимый барьер. Перешагнули через тонкую грань, стремительно стирающую все, что было прежде. Так случается порой: жизнь разделяется на две части, и разделительной чертой служит всего лишь одно касание.

– Вот ты где, мальчонка! – проскрежетал знакомый голос за спиной Джека. – Живо отправляйся в кабинет мистера О. Ему нужна твоя помощь!

Старая Матильда ненадолго зависла в дверном проеме, чтобы погрозить мальчику своим кривым пальцем. А затем исчезла столь же неожиданно, как и появилась. Должно быть, она куда-то очень спешила.

– Я должен идти, – немного неуверенно проговорил Джек.

– Да, – кивнула Энни. – И я тоже!

И прежде, чем Джек успел произнести что-то еще, она выскользнула в коридор, бодро шлепая босыми пятками по холодному дощатому полу.

«Увидимся вечером», – подумал Джек.

По крайней мере, ему очень хотелось на это надеяться.

– Ну где ты там отираешься, мальчонка?

Скрипучий голос Матильды выдернул мальчика из собственных мыслей. И он поспешил к кабинету дедушки Оливера. Пулей пролетел сквозь сумрачный коридор, пахнущий влажным лесным мхом, затем завернул за угол и уперся в уже знакомую дверь.

То, что дедушка Оливер был не в духе, Джек понял еще до того, как вошел внутрь.

– Что это, Матильда? – раздраженно громыхал он, позвякивая чем-то, явно весьма увесистым.

– Это ржавчина, мистер О, – спокойно прогудела одноглазая старуха.

– Ржавчина! – взревел дедушка Оливер, отчего в замшелых оконных рамах дрогнули толстые стекла. – Это не ржавчина! Это катастрофа, Матильда!

Джек проскользнул в кабинет хозяина Дома поющих стен в тот момент, когда он в исступлении размахивал тяжелой железной цепью перед крючковатым носом своей сгорбленной помощницы.

И остановился неподалеку от распахнутой настежь двери, не решаясь двигаться дальше.

– У нас протекает чердак, – невозмутимо произнесла Матильда, скрестив под грудью старческие морщинистые руки. – Вы сами прекрасно знаете о том, что в дождь здесь бывает крайне сыро!

Будто желая подтвердить ее слова, с высокого потолка на лоб дедушки Оливера незамедлительно упала большая прозрачная капля. А затем еще одна, игриво скатившись по его смородиновому жакету, приземлилась на носок заношенных ботинок.

Третья шмякнулась с громким «ХЛЮП» прямо рядом с мальчиком.

– Из-за того, что у нас прохудилась крыша, цепи ржавеют, – дедушка Оливер шагнул к продавленному бархатному креслу и опустился в него с тяжелым вздохом. – А разве могут быть надежны цепи, которые изъела патина?

Хозяин старого дома выглядел крайне обеспокоенным и, как показалось мальчику, даже немного испуганным. Как будто он всерьез опасался того, что толстенные звенья цепи, зажатой в его большой ладони, способны в любой момент рассыпаться в труху.

– Новая черепица нам не по карману, – Матильда окатила мистера О ледяным взглядом. – Но вы можете попросить мальчонку отмыть ржавчину с цепей. Это позволит на какое-то время остановить процесс разрушения…

– На какое-то время, – перебил дедушка Оливер, явно недовольный подобным ответом. – Это звучит слишком ненадежно, Матильда. И ты знаешь это лучше меня!

Он бросил в сторону тощей помощницы суровый взгляд, полный немого осуждения. Однако старая Матильда хладнокровно его выдержала – очевидно, этот малоприятный разговор происходил между ними далеко не в первый раз.

Пока дедушка Оливер сердито пыхтел в своем бархатном кресле, а одноглазая Матильда топталась у двери, терпеливо ожидая завершения беседы, на полу кабинета уже успела образоваться небольшая лужица. И теперь капли, летевшие вниз с подгнивших балок потолка, с размаху шлепались прямо в воду, поднимая в воздух россыпь грязных брызг.

– Если на этом все, я бы хотела вернуться на кухню, мистер О, – проскрипела Матильда. – С делами в кабинете вам поможет управиться ваш новый помощник.

Хозяин особняка лишь обреченно кивнул. И одноглазая старуха, на удивление лихо развернувшись на стоптанных квадратных каблуках, тут же скрылась в мозглых недрах дома.

– Как скверно, – едва слышно пробубнил дедушка Оливер себе под нос. – Столько хлопот из-за какого-то дождя… Да, все это очень скверно. Очень…

Он медленно опустил цепь на влажный пол, как если бы она внезапно стала слишком тяжела для его грубых пальцев. Немного помолчал, меланхолично покручивая одну из пуговиц своего старомодного жакета. А затем с долгим протяжным вздохом вылез из кресла.

– А вот и он, мой новый помощник! – наигранно весело произнес дедушка Оливер, протягивая мальчику свою сильную руку. – Сегодня мне никак не обойтись без твоей помощи, мой мальчик. Что скажешь? Ты готов как следует поработать?

– Думаю, да, – не слишком уверенно произнес Джек. – Если вы растолкуете, что именно я должен делать, сэр.

– Чудесно! – воскликнул хозяин Дома поющих стен. – Именно таких людей нам здесь и не доставало – тех, кто готов браться за любую работу. Превосходно, мой мальчик!

Дедушка Оливер широко улыбнулся, обнажив квадратные зубы, отдаленно смахивавшие на полотно совковой лопаты, а затем дружески похлопал мальчика по плечу. И тут же принялся энергично вертеть своей лохматой головой по сторонам, будто никак не мог решить, какую задачу следует поручить новому помощнику в первую очередь.

«Наверное, сейчас мне следовало бы сказать дедушке Оливеру о том, кто я такой. Иначе он так и продолжит считать меня случайным гостем», – промелькнуло в голове у Джека.

– Так-так-так… – мистер О в задумчивости поскреб выпирающий подбородок. – Давай-ка сегодня мы и впрямь остановимся на ржавчине. Думаю, ты с легкостью справишься с этой напастью, вооружившись банкой кислоты и щеткой. Согласен?

– Я… Да, конечно… – замялся мальчик, которому никак не удавалось ухватить за хвост подходящий момент для запоздалого признания. – Я думаю, я справлюсь…

– Превосходно! – дедушка Оливер одобрительно кивнул, из-за чего его седые кудри незамедлительно пришли в хаотичное движение. – Я даже не сомневался в этом! Ты и в самом деле прекрасный помощник… Э-э…

Он вдруг осекся и наморщил высокий скошенный лоб, словно силился припомнить нечто важное.

– Невероятно, – мистер О огорченно хлопнул себя по груди, примяв застиранные лацканы смородинового жилета. – Я ведь так и не спросил твоего имени, мой мальчик. Как грубо и неучтиво с моей стороны!

На его лице заиграла беглая извиняющаяся улыбка. Сделав несколько шагов вперед и подступив вплотную к мальчику, хозяин замшелого дома положил свою руку на его плечо и произнес несколько официальным тоном:

– Меня зовут Оливер Питерс, однако ты можешь называть меня мистером О, как делают остальные, – он заговорщицки подмигнул мальчику. – А как зовут тебя, мой мальчик?

– Джек, сэр. Мое имя Джек.

– Прекрасное имя, – мечтательно протянул дедушка Оливер. – Просто замечательное! Моего малютку-внука зовут ровно так же. Можешь себе такое представить?

Он улыбнулся, отчего вокруг его уставших серых глаз расползлись мелкие морщинки, похожие на тонкие паучьи лапки.

«Вот он, тот самый подходящий момент. Я наконец расскажу дедушке Оливеру о том, кто я такой и как тут очутился. Если он помнит меня, значит, будет рад тому, что я здесь» – торжествующе размышлял мальчик.

– Сэр, я… – уже начал было Джек.

И в это самое мгновение на нос мистера О упала огромная ледяная капля.

– Черт бы побрал этот ливень! – взбешенно вскричал он, вытирая лицо манжетом льняной рубашки. – Если Матильда не может справиться с текущей крышей, тогда я сам займусь этим!

Тяжело топая сбитыми ботинками, дедушка Оливер вылетел в коридор, проклиная на ходу осенний дождь, густой утренний туман и вездесущую мохнатую плесень, которая, если верить его собственным словам, не росла разве что на его пятках.

Оставшись один, Джек огорченно вздохнул. Затем ступил вглубь опустевшего кабинета и наконец огляделся.

Продавленное велюровое кресло на гнутых ножках, которое недавно покинул мистер О; массивный письменный стол цвета ягодного сиропа с облупившимися хлопьями лака; парочка бесцветных картин, которые от времени превратились в неразборчивое месиво; и пузатый стеллаж со старыми книгами, покрытыми вековым слоем пыли: вот и все убранство.

В комнате было темно – сквозь узкие окна снаружи просачивались жалкие обрывки промозглого осеннего дня, больше похожие на густые вечерние сумерки. Падавшая с потолка вода мерно хлюпала по вздувшимся половым доскам, неспешно пробираясь тонкими мутными струйками к большой луже, переливавшейся гладким алмазным блеском.

На стенах, некогда оклеенных строгими зелеными обоями, во все стороны расползались изумрудные пятна бархатного мха. А сами обои, давно превратившиеся в размокшие лохмотья, печально свисали полосами, причудливо закрученными на конце как древний свиток папируса. Видимо, дела у мистера О и впрямь шли неважно.

В кабинете сильно пахло прелой бумагой, отсыревшим деревом и чем-то еще – едким и едва уловимым, однако до невозможности неприятным. Как будто кто-то разлил на пол бочонок с травяной микстурой от кашля, после которой Джека всегда начинало подташнивать. От этого прогорклого спертого воздуха у мальчика мигом разболелась голова.

Он приблизился к окну, ухватился пальцами за треснувший подоконник и выглянул наружу.

Проливной дождь даже и не думал стихать. Прозрачный водопад нещадно поливал скорченные колючие кусты, а порывистый ветер, низко гудевший где-то под гнилыми стропилами, жестоко трепал оголенные ветки карликовых деревьев, распластавшихся прямо под окнами кабинета. Угольное небо, походившее на мокрую грифельную доску, нависало над шипастым пустырем тяжелым мглистым одеялом. Молочный туман робко клубился у самой земли, словно опавший сливочный крем. Все вокруг как будто застыло в объятиях промозглого оцепенения, утратив и краски, и живость. И лишь одинокий дуб у ворот сотрясался в беззвучной агонии, отчаянно царапая сизые тучи обнаженными ветвями.

– Разве мистер О не поручил тебе мытье цепей? – скрипнул за спиной мальчика строгий голос, заставив его вздрогнуть. – Почему ты до сих пор не принялся за работу, мальчонка?

Джек отпрянул от окна. В дверном проеме темнела сухая приземистая фигура.

– Мне нужны щетка и раствор… – промямлил он, поникнув под пристальным взглядом единственного черного глаза Матильды. – Я не знаю, где бы я мог…

– Все нужное ты найдешь в шкафчике за дверью, – резко оборвала его старуха. – А теперь приступай к делу. И не вздумай отлынивать, мальчонка!

Джек бегло осмотрел кабинет. Предположим, теперь мальчик знал, где можно раздобыть щетку и банку с кислотой для того, чтобы отскрести со стальных звеньев въедливые пятна ржавчины. Вот только где же прятались сами цепи?

Будто прочитав его мысли, Матильда добавила уже гораздо более сдержанным тоном:

– Когда будешь искать щетку, наткнешься на круглую черную кнопку. Надави на нее, и сможешь попасть в тайное хранилище мистера О. Только не вздумай ничего там расколотить, мальчонка! Работай очень осторожно. Ты все понял?

Джек молча кивнул в ответ.

«Интересно, что такого прячет в своем хранилище дедушка Оливер? И зачем ему вообще понадобились цепи? Разве что там, в этой секретной комнате, он удерживает что-нибудь опасное», – рассуждал мальчик с нарастающим волнением.

Когда Матильда исчезла, он подобрался ко входной двери кабинета и осторожно взял ее за ручку. Раздался тонкий протяжный скрип: заскорузлые петли нехотя поддались, и перед глазами Джека возник небольшой вытянутый шкафчик из серебристого металла.

Мальчик прикоснулся пальцами к висячему замку, скреплявшему две ручки воедино. Однако, вопреки его ожиданиям, шкафчик оказался не заперт – звонко брякнув, замок сам собой свалился на пол, с легкостью выскользнув из своих ненадежных оков.

Судя по всему, Матильда регулярно наводила здесь порядки: узкие полки из толстостенной жести сияли чистотой, а всевозможные банки и склянки были расставлены с педантичной прилежностью, которой позавидовал бы даже придирчивый преподаватель химии (которого Джек откровенно недолюбливал).

Схватив в руки одну из щеток, густо набитую жесткой щетиной, и вооружившись бутыльком с янтарно-прозрачной кислотой, мальчик опасливо покосился на круглую черную кнопку, темневшую под самой верхней полкой.

– Ладно… – собравшись с духом, выдохнул он.

И что есть сил надавил на кнопку.

Своды плесневелого кабинета огласил странный треск, похожий на звук лопающихся по швам брюк. И, к невероятному изумлению мальчика, дальняя стена, на которой красовались безликие картины, плавно выпятилась вперед, а затем разъехалась на две равные части, образовав тесный проем, протиснуться в который можно было разве что боком.

– О-о… – протянул опешивший мальчик.

Решительно сдавив в руке колючую щетку, он быстро зашагал вперед, с легкостью проскользнул в возникшую между рыхлыми камнями щель и остановился, хлопая круглыми он удивления глазами.

В тайном хранилище дедушки Оливера не было ни окон, ни дверей. Небольшое пространство идеально круглой формы освещали уже хорошо знакомые Джеку желтые свечи – они неторопливо таяли, сдавленные крепким охватом старинных медных канделябров.

Мальчик, охваченный живым детским любопытством, ожидал обнаружить в тайнике что угодно. Но только вовсе не то, что он увидел. А увидел он… чашки.

Тайник хозяина Дома поющих стен был доверху забит чашками. Большими и маленькими, лаконичными кружками из керамики, угловатыми глиняными черепушками и изысканными чашечками из чистого фарфора. Чайными, кофейными, расписными и однотонными, с золотой каймой по краю и без.

Чашки громоздились повсюду. Они были уложены высокими стопками на настенных полках, расставлены в ряд на миниатюрных столиках, а некоторые и вовсе одиноко висели на крюках, словно им была отведена какая-то особенная участь.

Однако самым невероятным было вовсе не это. А то, что сквозь ручку каждой чашки была продета толстая стальная цепь. Все они без исключения были надежно пригвождены к месту, на котором покоились.

Джек едва сумел сдержать вздох разочарования.

«Ну, по крайней мере, в этом месте мне ничего не угрожает», – подумал мальчик, воодушевившись этой мыслью.

В самом деле – уж лучше обнаружить что-нибудь совершенно обыкновенное, чем угодить в необычайное приключение, таящее в себе смертельную опасность.

Раскупорив бутыль с едко пахнущей жидкостью, Джек принялся драить крупные звенья цепей. На некоторых из них ржавчина была совсем свежей, а потому испарялась без следа после мимолетного прикосновения колючей щетины. Однако цепи, которыми были намертво опутаны другие чашки, успели заржаветь так сильно, что мальчику приходилось прилагать немыслимые усилия для того, чтобы вывести с их тусклой поверхности хоть одно охряное пятнышко.

Джек усердно полировал цепи – одну за другой, одну за другой. Хотя и не видел в этом особого смысла. Что толку натирать до блеска оковы, удерживающие обыкновенные столовые чашки? Разве может быть в этом какой-либо прок?

Однако он не мог допустить того, чтобы дедушка Оливер вновь огорчился, заметив потеки ржавчины, а потому добросовестно продолжал орудовать щеткой. Пока, в конце концов, кабинет, оставшийся за его спиной, не поглотили влажные сумерки. А поверхность его пальцев не покрыли гигантские и весьма болезненные волдыри.

Решив сделать перерыв, Джек опустился на пол. Откинулся спиной о холодную каменную стену и с удовольствием вытянул вперед ноющие от долгой и утомительной работы ладони.

Сквозь узкий проход, ведущий обратно в кабинет мистера О, он наблюдал, как по вздутым дубовым доскам заскользили бегающие оранжевые блики. С наступлением темноты желтые свечи, повсюду висевшие в старом особняке, зажглись сами собой.

В этом убогом, неверном свечении, окружающие вещи начинали терять свои привычные контуры. Они смазывались, словно растворяясь в волглом воздухе дома, причудливо вытягивались и изгибались, приобретая новые очертания.

«Так вот о чем говорила Энни», – догадался Джек. – «С наступлением темноты в этом месте и правда все меняется».

Неизменным оставался лишь ливень, настойчиво продолжавший барабанить по ветхой черепице Дома поющих стен.

Мальчик уже было собирался вернуться к своей изнурительной работе, как вдруг осознал, что с каждым новым мгновением золотистое сияние, лившееся сквозь тесный проход, становится все более беспокойным. Словно вездесущие желтые свечи, встревоженные чем-то незримым, затрепетали в своих медных оболочках, силясь вырваться на свободу. Кто-то тщетно пытался погасить негаснущее пламя.

И в эту самую секунду Джек заметил на полу новую тень. Продолговатую и четко очерченную – совсем не похожую на те вычурные линии, что блуждали по неровным доскам прежде.

Это была фигура человека. Человека в шляпе.

Мальчик бесшумно вскочил на ноги и вжался в ледяную стену, стараясь не дышать. В недрах его груди молниеносно разрастался огненный вал ужаса.

Каким-то невообразимым образом он видел (а, быть может, просто сам себе все это придумал), как под рассохшимся потолком кабинета возникла жуткая сумрачная фигура. Непрошенный гость медленно скользил по воздуху, не касаясь пола, залитого дождевой водой. Он двигался странной манерой, будто стремился избегать горчичных пятен света, оставаясь в манящем сером полумраке. И оставлял за собой рваную дорожку ярко-алой крови.

Мальчик прекрасно помнил о том, что говорила ему Энни. И он был бы искренне рад последовать ее проницательному совету, сорвавшись с места и припустив во весь опор. Однако загвоздка состояла в том, что единственный путь к отступлению был перекрыт окровавленной фигурой.

Бежать Джеку было некуда. Он оказался в ловушке.

«Может, он не заметит, что в стене появился проем. Не заметит и исчезнет – уйдет туда, откуда пришел. В конце концов, зачем я ему нужен?», – лихорадочно размышлял мальчик, охваченный мелкой дрожью и крупной тревогой.

Мысли остервенело метались в его голове будто голодные звери.

«Я ему не нужен. Ведь я не сделал ничего плохого, ничего… Разве можно навредить тому, кто ни в чем не виноват? Нет, нет… Это неправильно. Несправедливо. Так быть не должно».

Горло Джека сдавило горячее отчаяние. Он видел, как дрожащая тень медленно, но неотвратимо ползет к каменному проходу. Как ее неровные, призрачные линии становятся все более четкими.

Мальчик даже мог услышать, как на истлевший дощатый пол приземляются частые бусины крови: «КАП», «КАП», «КАП». Они были нисколько не похожи на унылую мелодию ливня, ревевшего за стеклами дома. Это была песнь неминуемой беды.

Когда длинная фигура в шляпе появилась в тайнике, мальчик уже смирился с тем, что сегодня он умрет. И лишь молча следил глазами за уверенными движениями окровавленного призрака, лицо которого надежно скрывали пыльные поля шляпы.

Заметив Джека, Мистер Алый сперва завис посреди тайника, будто скованный нерешительностью. Казалось, он находился в искреннем недоумении. Но затем страшный гость встрепенулся. Словно обрадовавшись тому, что он здесь не один, Мистер Алый вскинул руку, указывая куда-то вверх.

И Джек едва не вскрикнул от оглушительного грохота, обрушившегося на него, без малейшего преувеличения, со всех сторон. Руководствуясь инстинктом, он зажмурил глаза и что есть сил сдавил ладонями уши, однако и это не спасло его от кошмарного рокота, грозившего разорвать барабанные перепонки в клочья. Казалось, дом сейчас рухнет, развалившись на миллион мельчайших частей.

К сожалению, Джек не мог видеть того, что послужило причиной столь невероятного шума. Но если бы он открыл глаза, то, вероятно, надолго утратил бы дар речи от изумления.

Ожившие чашки дергались в ожесточенном приступе, пытаясь стряхнуть с себя прочные стальные оковы. Лязг металлических звеньев и тонкий звон фарфора слились воедино в дикую симфонию хаоса и заполнили тайник доверху. Замерев неподалеку от мальчика, Мистер Алый продолжал исступленно тянуть руку, словно желая схватить одну из приколоченных чашек. Ту самую, с цепью которой мальчик провозился особенно долго, поскольку она вся была изъедена ржавчиной.

Вероятно потому, что чашка провисела в этом странном месте не один десяток лет.

– Хватит! – проревел низкий голос, с трудом пробившийся сквозь нещадный гул. – Я сказал, довольно!

И, будто по волшебству, вокруг тут же воцарилась гнетущая тишина. Звон и грохот прекратились, оборвавшись на самой пронзительной ноте.

Джек медленно убрал ладони от лица и распахнул веки. Перед ним возвышался дедушка Оливер. Всклокоченные седые кудри облепляли его вспотевший лоб, вокруг плотно сжатых губ залегли глубокие рытвины. Хозяин Дома поющих стен выглядел очень рассерженным.

Мистера Алого нигде не было. Он словно испарился без следа. И, если бы не ручейки крови, все еще булькавшие на полу, мальчик бы заключил, что все произошедшее ему попросту померещилось.

– Прибери здесь, Матильда! – рявкнул дедушка Оливер, кивая на липкие багровые брызги. – Как ты, мой мальчик?

Последние слова он произнес мягко и почти сочувственно. Должно быть, дедушка Оливер прекрасно осознавал, какой ужас испытал его новый помощник, когда очутился наедине с кровоточащим призраком.

– Я… Я в порядке, – запинаясь, соврал мальчик.

На самом деле, его до сих пор колотила противная мелкая дрожь. Ладони, покрытые большими волдырями, заметно подрагивали. А дыхание оставалось сбивчивым и поверхностным, как если бы Джек одним махом пробежал добрую сотню миль.

– Матильда должна была предупредить тебя о том, что после наступления заката находиться здесь не следует, – мистер О смерил мельтешившую неподалеку старуху осуждающим взглядом. – В следующий раз постарайся закончить работу засветло.

Джек только молча кивнул, в очередной раз попытавшись проглотить пульсировавший в его глотке ком.

– Что ж… – дедушка Оливер вздохнул и почесал лохматый затылок. – Я вижу, ты успел почистить большую часть цепей. Это весьма похвально.

Он метнул взгляд в сторону кровавой дорожки, неторопливо подсыхавшей на полу, и по его нахмуренному лицу пробежала тень плохо сдерживаемого раздражения.

– Матильда! – закричал он. – Может, ты наконец наведешь здесь порядок?

– Я вытираю пол в вашем кабинете, мистер О, – глухо отчеканила одноглазая старуха. – Так что наберитесь мужества и потерпите несколько минут!

Хозяин дома сердито запыхтел. Однако не решился спорить со своей помощницей. Не могла же она, и в самом деле, убираться одновременно в двух местах.

– Идем, мой мальчик, – мистер О указал на проем, мерцавший золотистым свечением. – Я проведу тебя в твою спальню. Ты должен как следует отдохнуть.

Однако Джек не собирался уходить. Во всяком случае, вот так просто. Теперь он знал точно – он должен все объяснить мистеру О. Прямо сейчас. Немедленно!

– Сэр, – начал он, набрав полную грудь воздуха. – Меня зовут Джек…

– О да, – закивал дедушка Оливер, потрясая серебристой копной. – Я помню об этом, мой мальчик. Конечно!

И он, незаметно повернув голову, выразительно поглядел на Матильду, которая как раз выпрямилась с окровавленной тряпкой в руках. Должно быть, он решил, что мальчик все еще не оправился после пережитого ужаса.

– Дайте же мне закончить! – повысив голос, потребовал Джек.

Мистер О и Матильда удивленно переглянулись.

– Хорошо, мой мальчик, – снисходительно прокашлявшись, произнес дедушка Оливер. – Говори, я тебя внимательно слушаю!

Джек сделал судорожный вздох. Этот дом явно задумал свести его с ума. Мало того, что здесь творилась какая-то невообразимая чертовщина, так еще и взрослые вели себя так, словно никого, кроме них, тут больше не существовало.

– Сэр, меня зовут Джек, – не без труда совладав с охватившей его досадой, повторил мальчик. – И я ваш внук.

Под потолком залитого кровью тайника зависла долгая и крайне неловкая пауза.

Изумленно вытаращив единственный глаз, Матильда застыла на месте, так и оставшись стоять полусогнутой с мокрой шваброй в морщинистых руках. Дедушка Оливер же глядел на мальчика то ли с откровенным ужасом, то ли с явным отвращением – в любом случае, это было абсолютно не то выражение лица, на которое тайком рассчитывал Джек.

«КАП», «КАП», «КАП» – багряные бусины летели с кончика швабры старухи обратно на вымытый пол, ненадолго заглушая звуки непогоды, разыгравшейся снаружи дома.

– Какой ужас… – прошептал мистер О одними губами. – Невозможно. Нет… Нет, только не это… О нет…

Джек почувствовал, как его сердце отлипло от грудной клетки, перевернулось несколько раз вокруг своей оси, а затем безвольно шлепнулось куда-то вниз.

Дедушка Оливер выглядел так, будто только что получил звонкую пощечину. Уголки его рта продолжали угрюмо ползти вниз, а в глазах плавало что-то, отдаленно похожее на обреченность. Джек, который все еще наивно надеялся на то, что мистер О просто неудачно над ним пошутил, обиженно поджал губы.

– Ты мне больше не нужен, – холодно процедил наконец хозяин плесневелого дома. – Отправляйся в свою комнату. Я сам закончу работу.

И он пулей вылетел из тайника, громко топая тяжелыми ботинками.

Джек молча отряхнул ладони от налипших щетинок, едва не вскрикнув от обжигающей боли, когда один из волдырей случайно лопнул, оставив после себя глубокую круглую язву. И понуро побрел прочь, бездумно глядя себе под ноги.

– Дай ему немного времени, – участливо проскрежетала старая Матильда, когда мальчик с ней поравнялся. – Это не так-то просто принять, мальчонка. Уж поверь мне.

Но Джек ее не слушал.

Как зачарованный, он тащился по полустертым кровавым следам, утопая в океане самых печальных мыслей. Поэтому, когда дорожка из багряных брызг неожиданно оборвалась, поднырнув под запертую на засов литую дверь, он остановился, озадаченно хлопая глазами.

Теперь Джек знал, откуда являлся Мистер Алый.

Глава шестая, сотканная из кошмаров

Джек не сразу оказался в своей комнате. Сперва он медленно брел вверх по лестнице, будто каждый шаг давался ему с невероятным трудом.

Стоило ему только поравняться с медными канделябрами, как беспокойные желтые свечи, освещавшие по ночам старинный особняк, принимались удрученно покачивать своими пылающими головами, то ли осуждая, то ли, напротив, убаюкивая мальчика. И даже сырой ветер за окнами дома завывал этим осенним вечером как-то особенно тоскливо, словно проникнувшись нежданным горем мальчика.

Впрочем, Джек не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг, поскольку был слишком подавлен. У него никак не шли из головы обидные слова дедушки Оливера. А перед его внутренним взором, будто назло, то и дело вспыхивало суровое, потемневшее лицо хозяина Дома поющих стен. Лицо, исполненное отвращения и негодования.

Кое-как доплетшись до предпоследней двери в коридоре третьего этажа, Джек остановился, а затем не слишком уверенно постучал.

– Энни! – наклонившись к замочной скважине, позвал он. – Ты здесь?

Однако за нелепой ярко-розовой дверью с нарисованными котами царила гробовая тишина. Должно быть, пронырливая девчонка в очередной раз впуталась в какую-нибудь сомнительную историю.

Осознав, что поблизости совершенно никого нет, Джек разочарованно вздохнул. В эту ночь ему как никогда прежде хотелось услышать высокий голосок Энни Стоун, похожий на звон серебряных колокольчиков. Возможно, он даже сразу согласился бы поучаствовать в одной из ее безумных и рискованных авантюр – что угодно, только бы не оставаться одному в холодном полумраке каменных стен.

– Добрый вечер, мой маленький друг, – прохрипело воронье чучело, стоило Джеку переступить порог своей спальни. – Я вижу, вы снова огорчены.

Вежливо поклонившись Пыльному Ворону в знак приветствия, мальчик тяжело опустился на краешек смятой постели. Стянул со своих ног громоздкие ботинки, подтянул коленки поближе к острому подбородку и безутешно обхватил их руками.

– С тех пор, как я сюда приехал, – протянул он с горькой усмешкой. – Это стало для меня привычным делом.

Птичье чучело ненадолго умолкло, будто бы о чем-то всерьез задумавшись. А Джек опустошенно уставился в противоположную стену, по которой сонно ползали мерцающие звезды.

За окнами спальни понемногу разгоралось таинственное алое свечение. Как и прежде, оно лилось с другой стороны мрачного небосвода, заволоченного густыми свинцовыми тучами, а потому мальчик никак не мог разглядеть источник странного сияния из этой части особняка. Да и, говоря откровенно, ему это было совершенно неинтересно. Во всяком случае, сейчас.

– Юный Джек, – осторожно скрипнул Пыльный Ворон. – Возможно, вам стоит покинуть это место, если оно причиняет вам столько страданий.

– Не думаю, что мне есть куда бежать, – покачал головой мальчик. – К тому же, я… Я бы не хотел сейчас прощаться с Энни.

Он вдруг смущенно умолк.

По худым щекам Джека разливался прозрачный розовый румянец. Почти такой же пунцовый, как и дверь, ведущая в спальню Энни Стоун.

– О, я говорил вовсе не о побеге, мой маленький друг, – возразило чучело. – Ведь сбежать из этого гиблого дома невозмо…

Мертвая птица резко умолкла, неестественно громко щелкнув клювом. Как если бы пыльное чучело сболтнуло лишнего, и кто-то незримый незамедлительно наказал его за столь непростительную оплошность, силой заставив замолчать.

– Невозможно? – догадался Джек, окинув своего друга обеспокоенным взглядом. – Вы это хотели сказать?

Но ворон лишь едва различимо кивнул огромной черной головой.

– По-моему, это совсем не так, – засомневался мальчик. – Энни рассказывала мне о том, что здесь то и дело появляются и исчезают люди. Некоторые из них так спешат, что даже забывают свои вещи.

Джек вдруг нахмурился. Какая-то скользкая, неприятная до дрожи мысль проскользнула в его голову, будто ледяной дождевой червь. И намертво засела в мозгу, противно извиваясь.

«А вдруг Пыльный Ворон прав? Что, если никто из этих людей никуда не уходил? Что, если с постояльцами Дома поющих стен произошло что-то… ужасное? Ведь никто и не говорил мне, что они покинули особняк. Скорее… Скорее, они просто испарились без следа», – размышлял Джек, слегка поеживаясь.

– Вы не можете мне ничего рассказать, верно?

Мальчик поднялся с постели и босиком подошел к большой черной птице, застывшей на комоде. Так он мог лучше различать хищные черты в сказочной звездной полутьме, опутавшей комнату.

И чучело снова лишь молча кивнуло в ответ, обронив пригоршню едких пепельных пылинок.

– Вот почему вам приходится говорить со мной загадками, – наконец догадался Джек. – По-другому нельзя!

Пыльный Ворон кивнул в третий раз.

Мальчик напряженно завис над искусно отполированным комодом. Его грудь сдавила нарастающая волна тягостного волнения.

– Хорошо, так… Я смогу догадаться, если как следует поразмышляю над тем, что вы говорили прежде, – он сделал глубокий вдох и попытался собраться с мыслями. – Когда мы только встретились, вы сказали мне, что я должен найти ответы… Ну, так мне показалось. Значит, вы хотели, чтобы я что-то узнал…

Он озадаченно поскреб взлохмаченный затылок. Не так-то это просто – искать тайный смысл в чьих-то намеках. Во всяком случае, для Джека это уж точно была задачка не из числа простейших.

– Узнал что-то… – пробормотал он, покусывая нижнюю губу. – Что-то об этом доме? Или, может быть, о дедушке Оливере? О Матильде?.. Или же о тайнах первого этажа, доверху напичканного комнатами с кошмарами?

– Мой маленький друг, – чучело таинственно блеснуло черными глазами. – Если желаете отыскать истину, всегда начинайте поиски с самого начала.

– Начало… Поиски… – кивнул мальчик. – Я это помню. Вы и об этом говорили…

«Начать с самого начала. Звучит логично, вот только где же это самое начало? Откуда мне следует начинать? Как жаль, что Пыльный Ворон не может просто взять и ответить на все эти вопросы», – с досадой думал Джек.

Словно уловив в воздухе отчаянные нотки смятения, стремительно поглощавшие скомканное сознание мальчика, чучело приоткрыло окостенелый клюв и коротко добавило:

– Всегда следуй тропой сердца, юный Джек. Лишь этот путь ведет к истине.

«Тропа сердца…», – задумался мальчик. – «Что он хотел этим сказать? Что это может быть? Это чувства? Любовь? Я должен следовать за любовью?.. Как же глупо звучит…».

Должно быть, он бы продолжил засыпать мертвую птицу вопросами, однако в этот момент дверь спальни распахнулась.

– Джек, мне так жаль, – прощебетала Энни, бесцеремонно ввалившись в комнату. – Я подслушала, что мистер О говорил Матильде. Это просто ужасно!

Она пронеслась мимо мальчика, с разбега запрыгнула на его кровать и принялась болтать босыми ногами в воздухе, возбужденно накручивая на тонкий фарфоровый пальчик темную прядь волнистых волос.

– Но я здесь вовсе не поэтому, – понизив голос, заявила Энни. – Я хочу тебе кое-что показать. Почему-то мне кажется, что ты непременно должен это увидеть.

Джек прикрыл входную дверь и оперся спиной о шкаф, в который он так и не успел сложить свои вещи.

– В самом деле? – он заинтересованно поглядел в аккуратное веснушчатое личико девочки. – И что же это?

– Помнишь того старикашку с уродливой бородавкой на носу, о котором я тебе рассказывала? Ну, того самого, который исчез как раз перед тем, как ты здесь появился?

– Припоминаю, – не слишком уверенно ответил Джек.

Энни нервно огляделась по сторонам, как будто искрившиеся на обоях ночные звезды могли ненароком подслушать ее слова, а затем легкомысленно выдать первому встречному все сокровенные девичьи тайны.

– Когда он исчез, я решила посмотреть, что после него осталось, – почти шепотом затараторила Энни. – Поэтому я пробралась в его комнату и как следует в ней осмотрелась. И обнаружила кое-что очень интересное. Я нашла старый дневник, правда очень старый – наверное, этот ворчливый старикашка прихватил его с собой, чтобы перечитывать, когда ему станет скучно. В общем, я полистала его и…

Ее глаза стали большими и круглыми, словно два изумрудных океана. Энни взволнованно облизнула пухлые губки, а затем решительно выпалила:

– Джек, этот человек писал о доме. О Доме поющих стен! Он точно знал, когда он был построен, и даже что-то упоминал о зеленолицых друзьях мистера О и старой Матильде!

– Ты нашла дневник с историей дома! – воскликнул Джек, ощутив невиданный прилив сил. – Где же он? Ты взяла его с собой?

Теперь мальчик понял, с чего именно ему следует начать. Вот оно!

Он отыскал корень зла. Наткнулся на порочный источник… Разумеется, не без помощи пронырливой Энни Стоун.

– Когда я осознала, что это за дневник, я испугалась, – извиняющимся тоном пробормотала девочка. – Так сильно, что даже не решилась его прочесть. Поэтому я закопала его в саду под колючками.

– Хорошо… – сокрушенно выдохнул Джек. – Тогда отправимся в сад завтра утром и…

– О нет, – перебила девочка, вскакивая с постели. – Днем нас непременно заметят! Матильда всегда ходит где-то неподалеку, а окна кабинета мистера О как раз выходят на это место. Нужно идти сейчас, пока Матильда спит, а в кабинете пусто. Ты хоть представляешь, что с нами будет, если нас застукают с этим дневником?

Откровенно говоря, Джек не имел ни малейшего понятия. Однако интуитивно понимал, что ничего хорошего, в таком случае, их обоих не ждет. Особенно, если брать во внимание сегодняшнее происшествие в тайном хранилище дедушки Оливера. Вряд ли он станет нянчиться с внуком, которого не выносит. Да и проказнице Энни, очевидно, тоже придется несладко.

– Но ведь выходить из дома по ночам запрещено, – робко попытался возразить мальчик. – Там опасно, ты же знаешь.

– Значит, мы постараемся быть очень осторожными!

– Но…

– Джек! – на бледных щеках Энни заиграл застенчивый румянец. – Мистер О не любит, когда в его дела суют нос, поэтому я бы никому и ни за что не рассказала об этом дневнике. Никому, кроме тебя!

Она обиженно поджала губки, скрестив под грудью изящные тонкие ручки.

– Хорошо, – сдался Джек. – Давай попробуем незаметно выбраться из дома и вернуть дневник.

Энни расплылась в радостной улыбке. А затем закружилась в своем странном танце, тихонько хлопая в ладошки.

«Что ж, может быть, это именно то, что я должен сейчас сделать. Ведь чучело говорило именно об этом. Я должен следовать тропой сердца», – мысленно подбадривал себя мальчик.

Он быстро обул свои осенние ботинки, затянув потуже длинные шнурки. И решительно поглядел на бесстрашную кудрявую девчонку.

– Я готов.

Энни выскользнула за дверь первой, бесшумно шлепая по полу голыми пятками. Джек уже было собирался последовать за ней, когда вдруг услыхал за своей спиной знакомый хриплый голос:

– Возьми меня с собой, маленький друг.

– Зачем? – удивился Джек. – Там, куда мы идем, может быть очень опасно!

– Поэтому я должен быть рядом с вами, – заскрипело чучело. – Вы были чрезвычайно участливы и добры ко мне, юный Джек, и теперь настал час отплатить вам тем же. Я твердо убежден в том, что непременно пригожусь вам этой ночью.

– Ну… если вы настаиваете…

Мальчик поднял с комода громадное воронье чучело и аккуратно сунул его подмышку.

На самом деле, он вовсе не был уверен в том, что в этой рискованной вылазке ему как-либо способно пригодиться пыльное воронье чучело. Скорее, совсем наоборот: вряд ли Джек сумеет быстро и незаметно передвигаться, таща в своих руках огромную мертвую птицу. Однако сказать подобное чучелу он бы не посмел – это было равносильно самому грубому оскорблению, ведь ворон искренне желал помочь несчастному мальчику. Поэтому Джек заранее смирился со всеми предстоящими неудобствами.

В конце концов, Пыльному Ворону тоже не помешало бы слегка проветриться. Кто знает, когда птица в последний раз видела настоящие звезды и ощущала на своих гладких эбонитовых крыльях влажные порывы ночного ветра?

– Зачем тебе понадобилось чучело? – удивилась Энни, заметив в руках мальчика ворох черных перьев. – А вдруг оно примется каркать и выдаст нас?

– Уверяю вас, мисс Энни, я не стану вести себя столь неразумно, – хрипнул Пыльный Ворон.

Девочка окинула чучело недоверчивым взглядом своих больших оливковых глаз, однако ничего не ответила. Возможно, она все же поверила благородной птице на слово. А, быть может, просто не желала затевать спор.

То и дело оглядываясь по сторонам, будто незадачливые воришки, дети сбежали по лестнице на первый этаж, добрались до запертой на засов двери и остановились, напряженно прислушиваясь к гнетущей, неестественно мертвой тишине.

Дом поющих стен казался необитаемым: ни шорохов, ни звуков, ни мелькающих теней в хитросплетении многочисленных переходов и арок. Словно в эту промозглую осеннюю ночь в ветхом особняке не осталось никого, кроме них двоих. Однако Джек прекрасно понимал, сколь ложным было это непривычное ощущение. Стоит им только приоткрыть засов, как наружу полезут самые страшные порождения человеческого сознания.

Где-то там, в замшелых глубинах кирпичного тоннеля, одиноко бродит окровавленный призрак в шляпе. Где-то там, за немыми прямоугольниками дверных проемов, притаились жуткие монстры, терпеливо поджидающие незадачливую добычу.

– Почему двери появляются только по ночам? – шепотом поинтересовался Джек, нырнув в знакомый узкий коридор, залитый пульсирующим алым светом.

– А когда же еще бывают кошмары, – ответила девочка, бесшумно следовавшая позади.

«Да уж, глупый вышел вопрос. Я и сам мог догадаться, отчего так происходит», – мысленно корил себя мальчик.

На то, чтобы преодолеть кирпичный тоннель, у них ушло до неприличия много времени.

Джек еще никогда не забредал так глубоко в алый коридор, а потому понятия не имел о том, что некоторые двери способны реагировать на человеческое присутствие. Так, несколько из них кровожадно приоткрылись, стоило мальчику подойти слишком близко. А другие принимались жалобно стенать и всхлипывать, будто умоляя его заглянуть внутрь.

Когда Джек понял, что бесконечный лабиринт вот-вот готов окончиться, откуда-то сбоку неожиданно раздался пронзительный детский крик. Казалось, где-то за стеной плакал голодный младенец.

– Там ребенок, – с сомнением протянул он, притормаживая у нежно-голубой двери, украшенной белоснежной лепниной. – Возможно, ему нужна помощь.

– Ты что, шутишь? – позабыв о всякой осторожности, едва не завопила Энни. – Я ведь уже объясняла тебе…

– Да, я знаю, – немного раздраженно перебил девочку Джек. – За этими дверьми скрывается прошлое, а прошлое изменить нельзя. Но я слышу, как за ней плачет чей-то ребенок. По-твоему, мы просто должны пройти мимо и оставить все как есть?

Он серьезно посмотрел в блестящие глаза Энни.

А несчастный младенец за голубой дверью продолжал истошно кричать, словно его заживо поливали кипятком из чайника. Порой его отчаянные крики перерастали в бессильные влажные всхлипы, и тогда сердце Джека сдавливали железные тиски душераздирающего сострадания.

– Послушай, мы всего в паре ярдов от входной двери, – насупившись, ответила девочка. – Все, что нам нужно – это выйти во двор, обогнуть дом и забрать дневник исчезнувшего старикашки. Разве не так?

Она надула розовые губки и скрестила под грудью белые ладошки. Энни всегда так поступала, когда была всерьез чем-то раздосадована или же злилась.

– И ты сможешь уйти? – опешил мальчик. – Даже не посмотришь, почему этот малыш так оглушительно кричит?

– Он может вопить по сотне и даже тысяче самых различных причин! – вспылила девочка, сверкая зелеными глазами. – В каждой из этих комнат скрывается что-то дурное, неправильное, грустное. За каждой дверью здесь кто-то страдает. Но мы не можем помочь им, Джек! Это не наши кошмары!

Они стояли друг напротив друга, невольно застыв под мерно качавшимися туда-сюда багряными лампами. Джек возвышался над босоногой Энни, сжимая в руке большое воронье чучело. А девочка буравила его огненным взглядом, полным то ли негодования, то ли разочарования от того, что Джек никак не мог уяснить столь очевидных вещей.

– Возьми, – нарушил наконец напряженную тишину мальчик, протянув Энни Стоун Пыльного Ворона. – Я схожу и посмотрю, что случилось.

В его голосе пронеслось нечто новое. Нотки ледяного отчуждения, которые девочка еще никогда прежде от него не слышала.

Неохотно подхватив чучело под крылья, Энни рассерженно обронила:

– Эта глупость может стоить тебе жизни!

– Не стоит путать глупость с милосердием, – тихо возразил Джек.

И решительно толкнул лазурную дверь.

Вокруг царил удушливый влажный полумрак. В вязком воздухе отчетливо разносился запах запекшейся крови.

Джек очутился в небольшой квадратной комнате, оклеенной обоями с изображением африканских животных. Кое-где на них виднелись странные темные пятна неправильной формы, будто кто-то со всего размаху бросал о стену большие перезрелые сливы.

Стоило Джеку оказаться внутри, как полные страдания вопли мгновенно стихли. Теперь младенец лишь тихонько стонал, словно его разом покинули последние силы.

В колеблющемся свете керосиновой лампы резная детская люлька зловеще раскачивалась на гнутых полозьях, время от времени издавая неприятный скрип, похожий на злорадный старческий смех. Единственное окно детской было распахнуто настежь – Джек видел, как по ночному небу медленно ползут сизые тучи.

Когда он приблизился к колыбели, младенец вновь издал тихий предсмертный стон. Чтобы получше разглядеть малыша в бегающем свечении лампы, мальчик склонился над люлькой. И едва не вскрикнул от ужаса.

На кипе смятых пеленок корчилось крошечное существо. Недоношенный младенец был таким маленьким, что его круглая синюшная головка с легкостью могла бы уместиться на ладони Джека. Тощие конечности, обтянутые полупрозрачной кожей, судорожно дергались, порой застывая в воздухе, будто новорожденного неожиданно сковало окоченение. Впалая грудь младенца тяжело двигалась вверх-вниз, отчаянно и неумело сопротивляясь неотвратимо подступавшей кончине.

Джек застыл над колыбелью, охваченный страхом и печалью. Его сердце разрывалось на части.

И тут до его слуха донесся едва различимый вздох. Тихий и обреченный, совершенно не похожий на детские крики, продиравшиеся наружу сквозь голубую дверь детской. Где-то рядом плакала женщина.

Джек не сразу ее обнаружил – мешало скудное освещение. Молодая женщина с красивым лицом и длинными светлыми волосами скукожилась в противоположном углу детской. Она лежала на старом солдатском одеяле, корчась от боли, и прижимала к груди свои худые ноги с выпиравшими коленками. Ее белая ночная рубашка была залита кровью.

– Помоги… Помоги нам… – едва слышно застонала она, заметив Джека, все еще скованного оцепенением. – Он не выживет, не сможет… Помоги… Умоляю, приведи доктора…

Но прежде, чем мальчик сумел совладать с ужасом, полностью завладевшим его сознанием, и произнести хоть что-нибудь в ответ, молодая женщина умолкла. Ее тело безвольно обмякло. Стоны оборвались. А затем ее красивая голова, запрокинувшись назад, со стуком ударилась о стену.

Белокурая женщина умерла.

Сотрясаясь от крупной дрожи, Джек заглянул в колыбель. Младенец едва дышал. Его тонкие, недоразвитые ножки почернели. Крошечный ротик приоткрылся в беззвучном крике.

«Я найду доктора», – лихорадочно размышлял Джек, совершенно не представляя, как он сумеет это сделать. – «Выбегу из дома и буду нестись что есть сил, пока не встречу кого-нибудь, кто поможет мне его отыскать… Я приведу доктора. Клянусь, приведу…».

Однако оглушительный грохот, прокатившийся за окнами детской, заставил мальчика на мгновение позабыть о спасении несчастного младенца. Небо вдруг стало таким ослепительно-ярким, словно на линию горизонта вскарабкалось сразу несколько светил. А затем невидимая волна, всколыхнувшая удушливый воздух, отбросила Джека к двери, в которую он совсем недавно вошел.

С трудом поднявшись на ноги, Джек оторопело захлопал глазами. В его ушах что-то противно звенело, перед глазами мерно покачивалась странная белесая пелена.

Кое-как перебирая ватными ногами, все еще подрагивающими от страха, он ринулся к колыбели. Однако младенца в ней уже не было.

Его крошечное, комично скорченное тельце валялось у стены. А чуть повыше, на обоях, изображавших диковинных африканских животных, расплывалось новое темное пятно.

В ушах мальчика по-прежнему что-то звенело. Но только теперь к этому звуку добавились новые: приглушенные хлопки выстрелов, доносившихся откуда-то снаружи, и тихий звериный рев. Джеку понадобилось почти несколько минут, чтобы сообразить, что за окнами детской гремит война. И что звериный рев исходит из его собственной глотки.

Впервые в жизни мальчик кричал от отчаяния.

– Что случилось? – испуганно воскликнула Энни.

Джек, кубарем вывалившийся из-за голубой двери, выглядел так, будто каким-то невиданным образом успел постареть на добрый десяток лет. Его кожа, белая как мел, была покрыта мелкими ссадинами. В правой щеке поблескивал осколок оконного стекла, с острия которого время от времени срывались круглые капли бордовой крови.

Он тяжело дышал и с трудом переставлял ноги, грозясь рухнуть на пол в любой момент.

– Мой маленький друг… – чучело ворона, поспешно брошенное девочкой, сокрушенно качнуло черной головой.

– Джек! – Энни в панике обхватила его плечи фарфоровыми ладошками. – Скорее, идем! Тебе нужна помощь!

Но он лишь уперто покачал головой.

– Я хочу прочесть дневник, – сипло закашлявшись, произнес он. – Мы должны его найти.

– Джек, ты ранен! У тебя идет кровь!

Девочка с неподдельным ужасом глядела в его истерзанное лицо и нервно заламывала изящные тонкие пальчики. Должно быть, в глубине души Энни наивно верила в то, что Джек сразу же повернет обратно. Или, во всяком случае, нисколько не пострадает от того, что так беспечно решился войти в одну из дверей.

– Ерунда, – ответил он, потряхивая головой в тщетных попытках избавиться от настырного звона, засевшего в его ушах. – Это просто царапины…

И тут, к неописуемому ужасу Джека, за лазурной дверью вновь раздался пронзительный детский крик.

Плач младенца, прерываемый тонкими жалобными всхлипываниями, прокатился по алому тоннелю, рассеяв тяжелую тишину, парящую под плесневелым потолком.

– Давай скорее уйдем отсюда, – заметив позеленевшие щеки Джека, затараторила девочка. – Нам стоит пошевеливаться, если мы хотим заполучить дневник старикашки до наступления рассвета.

Одной рукой она решительно подхватила с пола черное чучело, а второй намертво вцепилась в запястье мальчика.

– Да… Да, ты права… – бесцветно промямлил он, послушно топая следом за Энни.

В этот момент Джек наконец осознал, о чем пыталась сказать ему Энни, когда они впервые очутились в этом кирпичном аду.

«Ты хороший человек, Джек. Но даже ты ничего не сумеешь поделать. Это просто застывший момент, ясно?», – раз за разом отзывались в его сознании слова кудрявой девчонки.

Этой ночью он понял, отчего обитатели Дома поющих стен казались столь равнодушными и бесстрастными, отчего не бились в неумолимой истерике при одном упоминании этих дьявольских дверей, за которыми кровожадно клацало клыками чудовищное безумие.

Кошмарам, таившимся в волглом мраке коридора, было суждено повторяться вновь и вновь. Каждую ночь на протяжении безжалостной вечности. И их нельзя было развеять слабым светом ночника или даже ослепительным сиянием утреннего солнца. Они лишь на время отступали в тень, чтобы с приходом новой ночи вернуться в жестокую реальность, терзая чьи-то невинные души снова и снова.

– Скажи, Энни, – чуть слышно протянул Джек, едва поспевавший за своей прыткой спутницей. – То, что прячется за этими дверьми – это ведь совсем не бестелесные ночные кошмары, верно? Это чьи-то настоящие воспоминания?

– Ну да, – девочка на ходу передернула узкими плечиками. – Что-то в этом духе.

– Но почему они здесь? Почему живут именно в этом доме?

– А почему нет? – Энни выпустила из своих пальцев руку Джека, остановилась у входной двери и протянула ему взъерошенное чучело Пыльного Ворона. – Люди не желают оставлять в своей памяти такие плохие вещи. Но ведь должны же они где-нибудь храниться, разве нет?

Джек подхватил птицу под когтистые лапы и с укором поглядел в веснушчатое личико девочки:

– Почему ты сразу не сказала мне об этом?

– Я говорила! – обиделась Энни Стоун. – Но разве ты слушал?

Она повернулась к Джеку спиной и подчеркнуто грубо толкнула тяжелую входную дверь. Раздался заунывный скрежет несмазанных петель, и перед взором обоих предстал весьма безрадостный полночный пейзаж.

Передний двор, густо поросший колючками, содрогался под порывами ледяного ветра. В мелких каплях ночного ливня, будто в бриллиантовой россыпи, отражалось багряное сияние странного диска, зависшего над самым дымоходом. За высокой железной изгородью, усеянной шипастыми наконечниками, стелился густой темно-красный туман. Он словно силился задушить особняк, забывшийся тревожной дремотой, намертво опутав его непрерывным кольцом.

Вокруг не было ни души. Во всяком случае, так показалось Джеку.

– Могу поклясться, что я уже это где-то видел, – поежившись от замогильного холода, мальчик в задумчивости уставился на причудливую кровавую луну. – Когда-то давно.

– Может, ты бывал здесь прежде?

Энни радостно зашлепала босыми стопами по мокрым камням, как будто совсем не ощущая ни моросящего ночного дождя, ни пронизывающего дыхания поздней осени.

– Думаю, это я бы уж точно запомнил, – невесело усмехнулся мальчик. – Нет, я видел это красное кольцо не здесь. Оно было в каком-то другом месте.

Джек сдвинул брови, пытаясь расшевелить свою замутненную память, однако так ничего и не сумел припомнить. Удрученно вздохнув, он спустился с крыльца на мокрую каменную тропинку, где уже приплясывала вздорная девчонка.

– Пока что я не замечаю никакой опасности… – начал было Джек.

И тут же дернулся от пронзительного крика, раздавшегося прямо над его ухом. Машинально вскинув голову к хмурому небу, затянутому темно-рубиновыми тучами, он облегченно выдохнул: на голой корявой ветке темнел силуэт нахохлившейся совы.

– Но вряд ли дедушка Оливер запретил бы покидать дом по ночам просто так, – продолжил мальчик, на всякий случай понизив голос. – Так что давай будем держаться поближе к кустам и постараемся как можно скорее вернуться обратно.

– Идет, – кивнула Энни, тряхнув своей каштановой гривой. – Жаль только, что в этот раз мы забыли прихватить с собой кухонный топорик Матильды.

– Какая ты кровожадная, – улыбнулся Джек.

– Вовсе нет, – мигом насупилась девочка. – Я уже говорила тебе, что терпеть не могу кровь!

– Ладно-ладно… – примирительно прошептал Джек. – Давай сперва доберемся до тех кустов и осмотримся. Держись рядом и не отставай, поняла?

Девочка снова энергично кивнула.

Ветер нещадно трепал подол ее цветастого платья, расшитый широким кружевом, и ей то и дело приходилось придерживать юбку руками. Низвергавшийся из ливневой пучины прозрачный бисер медленно пропитывал ее густые темные волосы, оставляя затейливый узор из мокрых пятен на старомодных пышных рукавах.

– Ты не замерзла? – участливо поинтересовался мальчик, проворно нырнув в лабиринт колючих веток. – Если ты продрогла, я могу отдать тебе свою куртку.

– Нисколько, – отмахнулась Энни. – Уж лучше дождь и ветер, чем бесконечный зной в раскаленной железной коробке.

– Что?

Джек наморщил лоб и непонимающе поглядел на свою босоногую спутницу.

– Все это неважно, – шепнула она в ответ. – Давай продолжим путь, ладно?

– Как скажешь… – начал было мальчик.

И осекся. Прямо позади Энни, в мрачных недрах шипастых ветвей, белела чья-то рука.

На ее согнутых пальцах почти не осталось кожи – должно быть, толстые черные жуки, целой ордой копошившиеся сверху, давно объели все мягкие ткани.

Проследив за ошеломленным взглядом мальчика, Энни резко обернулась. И едва не закричала от страха.

– Мерзкие трупоеды! – взвизгнула девочка, передернувшись от отвращения. – Прочь, прочь!

Пулей выскочив из кустов, Энни принялась лихорадочно отряхиваться и хлопать себя по бокам, словно обезумевшая.

– Они ползают по мне! – кричала она, сотрясаясь от омерзения. – Я чувствую, ползают!

– Тише! – Джек был вынужден подбежать к девочке и прикрыть ее перекошенный от ужаса рот своей ладонью. – Нас сейчас заметят!

Он нервно огляделся по сторонам.

Мальчик мог поклясться: когда Энни принялась испуганно вопить, огласив сонную округу пронзительными воплями, где-то вдалеке, в черных глубинах запущенного сада, промелькнула огромная тень.

– Обратно в кусты! Живо! – скомандовал Джек.

– Нет… Нет! – упорствовала все еще бившаяся в истерике Энни. – Мерзкие жуки… Я не пойду! Не хочу!..

Осознав, что девочка ни за что его не послушает, Джек зашвырнул в чащу воронье чучело, затем обхватил Энни за тонкую талию и силой потащил обратно к сухим колючкам. Затолкал поглубже в заросли и забрался следом, снова зажав всполошенной девчонке рот.

Как раз вовремя – на каменной тропинке возник очень странный и очень большой силуэт.

– Я уберу свою руку, но ты поклянешься, что больше не будешь кричать, – выдохнул мальчик прямо в ухо Энни. – Там кто-то есть, и я думаю, теперь он нас ищет.

Девочка согласно закивала головой. Ее большие оливковые глаза были расширены от страха, однако теперь в них вновь читалось понимание. Поэтому Джек медленно ослабил пальцы.

– Надеюсь, нам не придется сидеть здесь слишком долго, – зашептала Энни, в ужасе оборачиваясь на скорченные пальцы, покрытые толстыми черными жуками. – Я не выношу трупоедов!

– Это я уже и сам заметил, – мальчик осторожно скользнул в соседние кусты, не разгибая спины, и сгреб в охапку кучу примятых черных перьев. – Простите меня за то, что я бросил вас в колючки, у меня не оставалось другого выбора.

Пыльный Ворон понимающе блеснул круглыми глазами.

Сунув птицу подмышку, Джек мельком осмотрел жуткую пятерню. Это была только рука, и ничего больше. Остальных частей тела в зарослях не было. По крайней мере, мальчик не заметил ничего, кроме оторванной кисти, от которой успели остаться лишь сухие кости.

Рядом с одинокой конечностью в небольшой грязной лужице утопала бейсбольная кепка. Джек поднял ее, машинально оттряхнул от комков налипшей земли, и быстро вернулся к Энни, стараясь не шуметь.

– Надеюсь, этот несчастный жив, – пробормотал он, показывая девочке грязную кепку. – И остальные части тела находятся при нем.

– Ох… – содрогнулась Энни. – О нет…

– Ты знаешь, кому принадлежит эта кепка? – догадался мальчик.

– Ее носил прежний помощник мистера О, – встревоженно зашептала девочка. – Тот самый, который…

– Исчез, – закончил вместо нее Джек, почувствовав, как по его позвоночнику заскользили ледяные мурашки.

Тем временем, гигантская темная фигура продолжала рыскать вокруг, тщательно выискивая нежданных нарушителей ночного безмолвия.

В таинственном сиянии алого диска, зависшего над черепичной крышей Дома поющих стен, было сложно что-либо разглядеть, однако мальчик мог поклясться, что видел, как наверху бесформенной кучи ростом с добрый десяток футов вертелись во все стороны многочисленные головы. Словно какой-то безумный доктор слепил из множества человеческих фрагментов одну невнятную массу, безостановочно дергавшуюся и сучащую уродливыми отростками.

Ужасающая тварь то и дело меняла форму и размер, будто в ее отвратительном теле не было ни костей, ни связок. Порой чудовище замирало на месте, прислушиваясь к царившей вокруг мертвой тишине, и тогда Джек старался не дышать. А затем адская тварь брела дальше, перекатываясь и перетекая с одной конечности на другую и издавая при этом отвратительные хлюпающие звуки.

«ЧАВК», «ЧАВК», «ЧАВК» – монстр медленно покатился к высохшему дереву, росшему неподалеку от входной двери.

Тому самому, где Джека недавно испугало внезапное уханье голодной совы. Должно быть, тварь заключила, что источником странных воплей являлся пернатый ночной хищник.

– Нужно убираться отсюда, – шепнул мальчик.

– Какое безобразное создание, – завороженно протянула Энни. – Вот бы поглядеть на него поближе.

– С ума сошла? – опешил Джек. – Он сожрет нас с потрохами и не оставит даже обглоданной руки!

– Ты говоришь прямо как старая Матильда, – буркнула девочка.

Они неслышно выбрались из колючих зарослей и, не издавая ни звука, юркнули в соседние кусты. Затем добежали до корявого ствола, оставшегося от поваленного дерева, и спрятались за ним.

– Вроде бы оторвались, – не слишком уверенно заметил Джек, осторожно высовывая голову из укрытия. – Далеко еще до того места, где ты спрятала дневник?

– Я зарыла его во-о-он под тем кустом, – девочка ткнула длинным пальчиком в вязкий багровый сумрак. – Прямо под окнами кабинета мистера О.

– Понятно, – мальчик напрягся, будто что-то напряженно обдумывая. – Послушай, мне лучше пойти туда одному.

– Это еще почему? – нахмурилась Энни.

– Так больше вероятность, что мы останемся незамеченными, – пояснил Джек. – К тому же, ты сможешь следить за местностью, и успеешь предупредить меня, если заприметишь монстра.

– Ну хорошо, – немного поразмыслив, согласилась Энни. – Только в этот раз я не стану нянчиться с твоим чучелом. Забирай его с собой, ясно?

Она демонстративно плюхнулась на сырую замшелую землю, подтянула к себе коленки и сложила на них белоснежные ручки. Затем уперлась подбородком в ладошку и принялась со скучающим видом вертеть кудрявой головой по сторонам.

Джек метнулся к полоске сухой травы, желтевшей на позабытой клумбе. Перекатился через бетонный бордюр, прополз на животе по давно непаханым грядкам, и очутился на том самом месте, на которое указывала Энни.

Мальчик опустил Пыльного Ворона на кучу прелых листьев и осмотрелся. Вокруг было тихо. Должно быть, уродливая тварь все еще сновала у главного входа.

Изучив землю под колючим кустарником, Джек без особого труда определил, где именно был закопан дневник исчезнувшего старика. Почва в этом месте была рыхлая и неоднородная, словно ее совсем недавно тревожили.

Запустив обе ладони в холодную влажную землю, Джек принялся рыть, стараясь действовать бесшумно. Он аккуратно сгребал в кучу стремительно увеличивавшуюся горку каменистого грунта, ссыпал ее на оголенные корни безжизненных колючек, а затем вновь принимался копать.

Нельзя было допустить, чтобы пронырливая Матильда заподозрила неладное – поэтому Джеку приходилось не только рыть землю голыми руками, но и старательно заметать за собой все следы.

Когда его грязные пальцы наконец наткнулись на что-то твердое, мальчик едва не разразился возгласом ликования. Оттряхнув колени, он поднялся на ноги, сжимая в руках небольшую тетрадь, перетянутую истертой коричневой кожей.

Он уже собирался по привычке сунуть подмышку птичье чучело, когда до его слуха донеслось тихое, но настойчивое мяуканье. Мальчик в смятении обернулся. Однако не заметил поблизости никаких котов.

И лишь спустя несколько мгновений он догадался перевести взгляд на старое поваленное дерево, за которым пряталась Энни Стоун.

Девочка в отчаянии размахивала руками, пытаясь привлечь его внимание, и издавала протяжные жалобные звуки, удивительно похожие на кошачий зов.

Мальчик медленно наклонился и поднял с земли Пыльного Ворона. На его когтистой лапе остался безвольно висеть большой желтый лист, и Джек не придумал ничего лучше, чем потратить оставшиеся для спасения мгновения на то, чтобы очистить птичью лапу.

Он отчетливо слышал, как мерзкое хлюпанье за его спиной становится все громче, все навязчивее.

«ЧАВК». «ЧАВК». «ЧАВК». Монстр был уже совсем близко.

И Джек наконец обернулся. То, что он увидел, заставило бы любого забиться в припадке неимоверного ужаса. Однако мальчик оставался спокойным. Возможно, потому, что перед лицом неминуемой гибели страх трусливо отступает, оставляя человека наедине с его достоинством. А, быть может, все дело было в Энни Стоун – какому мальчишке захочется, чтобы дама сердца запомнила его слабаком?

О, да! Джек был по уши влюблен в беспечную зеленоглазую девчонку, продолжавшую истошно мяукать из-за упавшего бревна. Теперь он знал это наверняка. Иначе попросту не стал бы тратить последние секунды своей недолгой жизни на мысли о ней.

«Надеюсь, Энни успеет сбежать, пока это чудовище будет жрать мои кости», – мельком подумал Джек.

А затем закричал что есть сил:

– Беги! Спасайся, Энни!

Бесформенный монстр, уже было приготовившийся к броску, изумленно замер, оторопело чавкая раздутыми ногами. Должно быть, он совсем не ожидал того, что его очередная жертва внезапно нарушит молчание. Или же отвратительная тварь пыталась сообразить, кому именно было адресовано это предсмертное послание.

Его несметные головы завертелись во все стороны, как лопасти взбесившейся мельницы, а из обрюзгшего туловища вывалилась пригоршня дополнительных рук, скребущих ногтями холодный осенний воздух.

– Нет! – сдавленно выпалила девочка, отважно выскакивая из своего укрытия. – Я не оставлю тебя!

Заметив новую фигуру, одна из голов монстра хищно ощерилась, оголив сгнившие черные зубы. В ее глазах плескалась ненависть. Или же голод. Или и то, и другое одновременно.

Растерявшись на долю мгновения, будто не зная, с кого именно стоит начать внезапное ночное пиршество, тварь все же сосредоточилась на Джеке, застывшем в нескольких ярдах с чучелом в руке. И рванула вперед, с громким хрустом сметая на своем пути пучки окаменевших колючек.

– Мой маленький друг, – хрипнул вдруг знакомый голос. – Я вынужден попрощаться с вами. Пусть наша дружба была недолгой, она успела затмить годы моего одиночества. Не печальтесь обо мне и запомните: во тьме нет ничего дурного.

И вдруг мальчик ощутил, как ворон вырвался из его пальцев. Будто живой, он взмыл высоко в дождливое небо, подняв в воздух густой сноп серой пыли. А затем камнем ринулся вниз, широко раскрыв длинный острый клюв.

Джек видел, как ожившее чучело жестоко треплет уродливого монстра, выклевывая его глаза, один за другим, один за другим. Как раздирает до крови остолбеневшие от изумления головы, одним движением пробивая в их черепах глубокие рытвины. Как исступленно клюет корявые пальцы, переламывая их пополам.

Мальчик молча глядел вверх, лишившись дара речи. И на его побледневшее лицо медленно оседали крупные хлопья книжной пыли.

Взревев от боли, бесформенное чудовище запоздало пришло в себя и стало судорожно обороняться, размахивая искалеченными ладонями. Оно хлюпало, урчало и перетекало из одной формы в другую, отчаянно пытаясь ухватить птицу за длинный хвост.

А затем ворон вдруг замер. Его черная голова, зажатая в ладонях многорукого чудища, со скрежетом повернулась в сторону мальчика. И прежде, чем монстр что есть сил сжал свои исклеванные пальцы, Пыльный Ворон успел загадочно подмигнуть Джеку.

– Нет! – закричал он, падая на колени. – Не-е-ет!

Обхватив руками израненные головы, уродливый монстр поспешно убирался прочь, тяжело дыша и громко всхлипывая, будто огромный слабоумный ребенок.

– Джек!

Чьи-то холодные тонкие руки опутали его горячую шею.

Энни прижалась к спине мальчика, грустно наблюдая за тем, как в ветренной ночи плавно кружат большие черные перья – все, что осталось от чучела.

Продолжая сжимать в руках старый дневник в кожаном переплете, Джек сверлил невидящим взором суровый алый небосвод, в котором еще мгновение назад носился Пыльный Ворон.

Мальчик плакал.

Седьмая глава с воспоминаниями

А пока несчастный Джек, охваченный невыразимой скорбью, пытается принять столь трагический детерминизм, мы, пожалуй, проявим неслыханную дерзость, и первыми заглянем в потрепанный дневник старика. Тем более, что внутри, на его пожелтевших от времени страницах, исписанных поблекшими чернилами, нас ждет нечто весьма любопытное. И, должно быть, крайне важное.

Как бы там ни было, именно так полагало проницательное воронье чучело. В противном случае, разве стало бы оно отпускать мальчика этой ночью и, тем более, приносить себя в жертву?

Что же… Раскроем поскорее истертый переплет из коричневой кожи!

Ох, как туго он открывается, да еще и скрипит так отчаянно, словно готов в любое мгновение лопнуть по швам… Слышите? «ХРРРИИИК».

Да уж, этот заурядный старый блокнот не открывали уже очень, очень долгое время. А этот жуткий запах… Уф! Похоже, кожаный корешок дневника начисто заплесневел от сырости.

Хм. А вот и первая незадача: титульная страница намертво приклеилась к форзацу, и если я с силой потяну ее, то просто-напросто разорву в клочья. Поэтому давайте сразу перейдем к следующей. Будем надеяться, что ничего важного мы с вами не упустим. Подозреваю, что на заглавном развороте и не было ничего примечательного – обыкновенно в этом месте владелец дневника вписывает лишь свое имя.

А вот дальше… О да, вы непременно должны на это взглянуть!

9 ноября, 1942

И вновь я здесь, да еще и на прежней койке. И снова я почти цел, если не считать того, что лишился одного пальца и был слегка оглушен. Должно быть, этот мир пока не готов со мной распрощаться. Что ж, а я и сам отнюдь не тороплюсь на тот свет…

Однако с прошлого раза вокруг много чего изменилось. Госпиталь вырос как нескладный младенец, обзавелся отдельными палатами и деревянными ступенями, ведущими на второй этаж, которого, разумеется, еще не было, когда я находился здесь в последний раз. Многое поменялось за этот год… Разве что отчаяние, витающее в воздухе, и крики умирающих остались теми же.

Однако неумелость в возведении госпиталя режет мне глаз. Быть может оттого, что я немало смыслю в строительстве? Или же оттого, что некогда помогал отцу выгнать коттедж на семейной ферме?

Да, я, разумеется, оцениваю это место весьма предвзято: стены кривят, а крыша и вовсе завалилась на одну сторону. Это строение едва ли простоит десяток лет. Ну да и черт с ним…

Если уж рассуждать здраво, чего стоило ожидать от немощных стариков и испуганных женщин? Они сумели наскоро состряпать приют для раненных там, где повелела королева. Если бы не этот госпиталь, сколько солдат были бы обречены на неминуемую гибель? Едва ли те несчастные с сепсисом и остатками конечностей дотянули бы и до пригорода Лондона…

В прошлый раз я провел здесь всего три коротких дня и вернулся в строй столь быстро, что моего отсутствия и заметить не успели. В этот раз, по заверениям сестер, мне придется задержаться: тот осколок, что остался в моем предплечье, следует наконец вытащить.

Хотя он меня ничуть не беспокоит, ведь я давно утратил чувствительность всей руки. Вот почему я даже не сразу осознал, что лишился пальца – боли и впрямь как будто не было.

Очутившись здесь, я был убежден, что впаду в беспамятство и просплю несколько суток кряду, едва моя изнуренная голова коснется больничной подушки. Увы, рассудок сыграл со мной злую шутку: я так привык к грохоту пушек и свисту пуль, что царящая здесь тишина жестоко режет мой слух, не давая уснуть.

Я метался на своей койке до самого рассвета, усталый и больной, но не смог сомкнуть глаз ни на мгновение. И даже тихий свист западного ветра, гуляющий по ночам в полостях стен, не сумел меня убаюкать.

Вот уж не зря раненные прозвали это место Домом поющих стен. В самом деле: стоит ветру сменить направление, как его пронзительное дыхание тут же просачивается в наскоро заделанные между глыбами швы, и все здание принимается тихо напевать унылую оду, навевающую смертельную тоску.

Чтобы сквозняки, гуляющие по госпиталю, не могли добраться до коек больных, сестры заклеивают стены у изголовья раненных чем только придется. Газетные листы, страницы из модных журналов, старые любовные письма, чьи-то детские рисунки, поблекшие фотокарточки, фронтовые записки и даже счета за электричество. Но едва ли это спасает от сырости и вездесущего ветра, что умудряется проникнуть даже через забитые паклей щели.

Вот и рассвет… Я вижу бледное солнце сквозь толстые стекла больничной палаты. Думаю, мне стоит предпринять еще одну попытку и все же постараться уснуть…

Как бы я хотел снова увидеть прекрасное лицо Дорис. Пусть мельком, пусть в одном только сне…

10 ноября, 1942

Сегодня жутко холодно. Всю ночь за окнами госпиталя ревел ледяной ветер, а под утро все вокруг заволок густой туман. Должно быть, именно потому меня так сильно знобит…

Края оторванного пальца стали выглядеть хуже – они потемнели и вздулись, поэтому старшая сестра прописала мне антибиотик. Я вскользь посетовал на то, что окончательно потерял сон, и она вколола мне успокоительное, после которого я проспал почти всю ночь. Однако проснулся я, как ни странно, усталым и напрочь разбитым.

В девять вечера по радио объявили о том, что эсминец «Лорд Стаффорд» внезапно исчез с радаров в районе Истерн Айлс. И я заметил, как после услышанного молодая рыжеволосая сестра в ужасе поднесла руку ко рту. А затем выбежала из палаты, заливаясь горькими слезами.

И я невольно подумал: станет ли горевать обо мне Дорис, если эта кровавая война унесет и мою жизнь?..

11 ноября, 1942

Несчастный, что лежал на соседней койке, скончался сегодня в полночь.

В последние часы своей жизни он неистово бредил, и я волей-неволей подслушал его предсмертное бормотание. Разумеется, он грезил о своей любимой. Да и о чем еще остается думать мужчине на пороге неминуемой кончины? Ощущая на своем дрожащем теле ледяные пальцы смерти, взываешь лишь к силе еще более могущественной и неподвластной рассудку – к любви.

Моя Дорис… Увижу ли я тебя вновь? Подарит ли жестокая судьба хотя бы еще одну встречу?

Каждый раз, закрывая глаза, я вижу твое ангельское лицо. Твои ясные, голубые глаза. Вижу твои светлые локоны, похожие на стебли пшеницы… И с тоской вспоминаю нашу последнюю ночь. Милая Дорис, если бы ты только знала, как я мечтаю вновь прикоснуться к твоей шелковой коже. Хотя бы мимолетно, всего на долю мгновения…

Нет, не стоит мне думать об этом сейчас. Во времени, пропитанном смрадом гниющей плоти и разукрашенном брызгами запекшейся крови, нет места ни любви, ни пустым грезам.

12 ноября, 1942

Сегодня из моей руки выкорчевали осколок снаряда. Сестра убеждала меня, что отныне к моим оставшимся пальцам в любой момент может вернуться прежняя чувствительность, однако я совсем в это не верю.

Вечером зарядил ливень, и гудел за окнами госпиталя до самого утра. Я вновь пытался забыться сном, но, как и прежде, все было безуспешно. Бесконечное завывание ветра в недрах стен и тихий ропот умирающих снова и снова возвращали мое сознание в жестокую реальность…

На рассвете скончались еще двое: совсем еще мальчишка, молодой матрос королевского флота, и полевой медик, в голову которого угодило сразу несколько пуль. Последнего я не видел: сестры сразу же поместили его за ширму в самом углу больничной палаты, куда обычно отправляют безнадежных.

Ближе к полуночи привезли еще нескольких раненных: троих с линии боя, с напрочь изувеченными конечностями, и одного без видимых повреждений, который, однако, находился без сознания. Его уложили на соседнюю койку, пустовавшую с прошлой ночи.

Я поинтересовался у старшей сестры, хлопотавшей над новоприбывшими, что с ним случилось. Она лишь бегло повела плечами и обронила, что его подобрали в Кельтском море неподалеку от побережья Плимута после того, как он почти двое суток проболтался в воде. И что он, вероятно, единственный, кому удалось уцелеть после крушения «Лорда Стаффорда».

Видимо, этот рослый парень появился на свет в рубашке.

13 ноября, 1942

Всю ночь меня терзали сны, исполненные давно исчезнувшим прошлым. Мне снилась Дорис.

Я осторожно касался пальцами ее нежных губ, скользил ладонью по ее гладким белокурым волосам, а она улыбалась мне в ответ. Мы снова были вдвоем в ее комнате с голубой дверью, куда я так часто взбирался по старой садовой лестнице. Нам вновь было по шестнадцать…

Милая моя Дорис, почему же ты больше мне не пишешь? Неужели война и вынужденная разлука отобрали у нас любовь и ожесточили твое мягкое сердце?..

14 ноября, 1942

Ближе к рассвету безымянный солдат с соседней койки наконец пришел в себя. И я сразу подумал о том, что лучше бы он оставался лежать без чувств.

Клянусь королевой, я стыжусь столь ужасных мыслей, роящихся в моей голове, однако этот несчастный человек, по-видимому, тронулся рассудком. Не знаю, что послужило тому причиной – война или же то, что ему довелось вынести в море после крушения корабля. Я уже видел такое прежде: мужчины не могли справиться с жестокостью и бессмысленностью происходящего, и их разум медленно угасал.

Не успев толком открыть глаз, солдат принялся что-то горячо нашептывать себе под нос, а его глаза при этом лихорадочно блестели. Мне показалось, он не осознавал ни того, кто он такой, ни того, где очутился. Он все бормотал и бормотал что-то едва слышно, пока к его койке не подошла старшая сестра. И тогда он вдруг затих, а затем стал затравленно оглядываться по сторонам. К счастью, вскоре после принятия таблеток он уснул, и я тут же ощутил немалое облегчение…

К полуночи не стало еще троих раненных. Тех самых, которых привезли в госпиталь вместе с безумным. Они умерли один за другим, словно прилежно дожидаясь своей очереди.

Тот же день, 4 часа утра

Я ненадолго задремал, сморенный усталостью и инфекцией, проникшей в мой организм сквозь свежие раны. А когда проснулся, обнаружил, что соседняя койка пустует.

Я огляделся по сторонам, и сумел различить в полутьме высокий силуэт, замерший у занавешенного окна.

Безумец тихо переговаривался с кем-то, затем замолкал, будто выслушивая чей-то ответ, а после вновь принимался горячо шептать. Но видит бог, вокруг не было никого, с кем бы он мог вести беседу – солдаты с ближайших коек ныне лежали под белыми простынями в коридоре.

15 ноября, 1942

Этот день – воистину один из самых счастливых за всю мою жизнь. Этим утром я получил долгожданное письмо от Дорис.

Мой хрупкий белокурый ангел… Я едва мог сдержать слезы радости, когда старшая сестра сунула в мои руки смятый бумажный конверт. И все никак не мог собраться с духом, чтобы его распечатать.

Я думал: а вдруг она написала мне лишь за тем, чтобы сообщить о том, что больше не любит? От этой мысли мне становилось так отчаянно горько, что я был готов забиться в дальний угол, где доживали свои последние часы безнадежные солдаты.

Потому я и раскрыл заветное письмо лишь несколько часов спустя. И вновь едва не заплакал, но на этот раз от безграничного счастья, растекающегося по моим венам.

Теперь я знаю, отчего Дорис мне так долго не писала – она была больна. Она сообщила мне, что за последние несколько месяцев почти не поднималась с постели и не выходила из дому, поскольку врач строго-настрого запретил ей двигаться без особой нужды. Однако теперь она чувствует себя значительно лучше. Настолько, что решила наконец выслать мне ответное письмо…

Разумеется, Дорис понимала, что я начну тревожиться, едва прочту эти строки. И она попыталась заверить меня, что никакой опасности для ее жизни больше нет. Так сказал ей доктор. И добавила, что я пойму все сам, когда мы снова встретимся.

Любовь моя… Я бы вскочил с этой ледяной койки прямо сейчас и помчался к тебе без оглядки, перепрыгивая через рвы, каналы и глубокие окопы. Летел бы под мрачным ноябрьским небом со скоростью вражеских пуль, только бы поскорее оказаться рядом с тобой и прильнуть к твоим рукам…

Впервые за долгие месяцы я забылся сном беспечного ребенка. И даже завывание ветра, снующего в сырых стенах госпиталя, казалось мне в эту ночь прекрасным пением небесных агнцев.

Обещаю тебе, милая Дорис, мы непременно вскоре повидаемся с тобой.

16 ноября, 1942

Этим утром погода за окном настолько отвратительна, что впервые с того момента, как я очутился здесь, я искренне рад возможности отлежаться в укрытии.

Ветер жестоко треплет плохо уложенную черепицу на только что возведенном втором этаже, где пока нет ни одного больного, и я слышу, как осколки кровли то и дело вздымаются в воздух, а затем расшибаются о стены.

Несколько раз в палате принимался мигать свет, и обеспокоенные непогодой сестры на всякий случай принесли к кроватям раненных побольше свечей.

Безумец на соседней койке ведет себя непривычно тихо – я едва не забыл о его существовании. Не шепчет, не бродит кругами, как делал прежде, а лишь исступленно глядит в окно, за которым разразилась ужасающая буря. Да и все прочие благоговейно застыли перед лицом несокрушимой силы природы.

Я мельком слышал, как старшая сестра сокрушалась о том, что из-за урагана они никак не могут приютить новую партию раненных – экипаж с солдатами прочно застрял где-то под Эксмутом, и некоторые из них уже скончались в некстати затянувшемся пути.

Страшно и вообразить, какая чертовщина сейчас творится в море – должно быть, фрегаты Ее Величества болтаются из стороны в сторону как деревянные щепки…

Однако вот о чем я вдруг подумал: в тот день, когда «Лорд Стаффорд» пошел ко дну, на воде не было шторма, лишь на суше привычно шумел осенний ветер и лил заурядный дождь – впрочем, как всегда бывает в это время года. Принял в расчет я и тот факт, что спустя сутки в радиоэфире поведали о том, что вражеский флот находился слишком далеко для безжалостного маневра, способного отправить экипаж эсминца на корм рыбам.

И вот теперь я никак не могу выбросить из своей головы один надоедливый вопрос. Если «Лорд Стаффорд» не мог стать ни жертвой коварного шторма, ни добычей врага, то отчего же, в таком случае, корабль пошел ко дну?

И почему в живых остался лишь один – безумец, что шепчет ночами, стоя у окна?

Тот же день, 10 часов вечера

Очевидно, не только меня взволновала загадочная кончина «Лорда Стаффорда».

На закате в госпиталь ворвался отряд бобби в сопровождении военного коронера. Сперва они перекинулись парой фраз со старшей сестрой, а затем направились прямиком к дремавшему безумцу. Растормошили его, осторожно взяли под руки и потащили прочь.

Я уж было решил, что никогда не увижу его снова, однако вскоре здоровяк вернулся – на этот раз, в сопровождении одной из сестер.

Подозреваю, что короткий допрос не принес военному коронеру никакого удовлетворения. Вряд ли он сумел добиться каких-либо вразумительных ответов от этого человека, если принимать в расчет его весьма прискорбное душевное состояние.

17 ноября, 1942

Ураган и не думает стихать – напротив, к рассвету порывы ветра за окнами госпиталя достигли своего апогея. А внутри стен по ночам ревет так, будто там заживо замуровали адское чудовище…

К моему изумлению, этим утром я начал ощущать в прежде онемевшей руке странные сигналы, похожие на мелкие отрывистые судороги. Возможно, сестры были правы, и успешно произведенная операция в самом деле способна вернуть моей кисти былую чувствительность.

Вот только я этому совсем не рад. Ведь теперь место, где прежде находился мой оторванный палец, нещадно ноет, а временами жжется так, словно я сунул свою ладонь в улей с разъяренными пчелами.

Очевидно, ощущения вернулись к изувеченной конечности лишь за тем, чтобы меня истязать.

19 ноября, 1942

Этим утром меня наконец должны были выписать из госпиталя, однако совершенно дикое происшествие, случившееся накануне, вынудило меня задержаться здесь еще на какое-то время…

Вчера вечером, едва ли не сразу после заката, когда неуемная буря оборвала снаружи электрические провода, случилось нечто невообразимое. Мне и сейчас жутко об этом вспоминать, словно я вновь погружаюсь в эти адские мгновения черного безумия.

Когда свет неожиданно померк, больничную палату заполонили сестры – они спешили поскорее зажечь заранее подготовленные свечи. Однако старшая сестра решила, что этого скудного освещения будет недостаточно для раннего вечера, и что свечи стоит припасти для ночных часов. Она деловито юркнула куда-то в коридор, а спустя несколько минут под потолком палаты зажглись алые лампы аварийного освещения.

И тут с молчаливым безумцем, мирно дремавшим на соседней койке, стали твориться по-настоящему дьявольские вещи.

Сперва он вскочил с койки – да так резво, будто кто-то дернул его за невидимую петельку. Я заметил, как он тяжело дышит и оглядывается по сторонам, отчаянно вращая круглыми то ли от страха, то ли от возбуждения, глазами. И тут он принялся рычать и скулить будто раненный зверь, загнанный в смертельную ловушку.

Он ревел столь страшно и столь оглушительно, что даже раненные, доживавшие в счастливом небытие свои последние часы, изумленно распахнули замутненные глаза.

Заметив неладное, старшая сестра тотчас же ринулась к безумцу, сжимая в руке шприц с сильнодействующим снотворным, но не успела она и приблизиться к нему, как он…

Я так и не понял, что же произошло в это мгновение. Только видел, как в красном полумраке его большая и могучая ладонь молниеносно взлетает вверх, а затем размашисто падает вниз. Пальцы здоровяка были странно скрючены, как будто он сжимал что-то в своей ладони.

И тут я ощутил, как мою глотку сдавили тугие объятия истинного ужаса. Старшая сестра, пронзительно вскрикнув, зажала руками свое лицо, и на недавно вымытый пол хлынули горячие ручьи крови.

Не слишком отдавая себе отчет в том, что я делаю, я бросился на помощь, попытавшись схватить безумца и повалить на пол. Однако едва ли успел сделать и несколько шагов – он толкнул меня в грудь с такой нечеловеческой силой, что я мигом отлетел к стене, ударился затылком о железный поручень койки, а затем расстелился на полу, обильно залитом кровью.

Пока я пытался прийти в себя и подняться на ноги, в палате возникли еще несколько сестер, всполошенных громкими криками. Они окружили здоровяка и стали аккуратно подкрадываться к нему, все еще ожесточенно завывавшему у соседней койки. В ту секунду я осознал: если я не брошусь им на помощь, то эта ночь неминуемо окажется для многих из нас последней.

Безумный и не думал сдаваться – он тяжело сопел раздувавшимися ноздрями, жадно вдыхая сырой воздух, и глядел на хрупких женщин в больничных халатах с тем же выражением лица, как оголодавший хищник следит за своей добычей. Я знал – он не остановится, пока не убьет всех, до кого только сумеет дотянуться.

В его расширенных зрачках, охваченных лихорадочным алым блеском, уже не оставалось ничего людского. В этот час передо мной возвышался не человек, а демоническая тварь, без тени сомнения готовая отнять невинную жизнь…

Я мельком подумал о раненных, что лежали пластом на дальних койках. Как только безумец расправится с сестрами, он ринется на них, беспомощных и жалких, скованных смертельной агонией, и разделается с ними одним умелым движением руки, как опытный палач.

И тогда я рывком вскочил на ноги.

Я чувствовал, как с затылка на спину падают горячие липкие капли: должно быть, я расшиб череп при падении. В таком случае, становилось предельно понятным, отчего больничная палата перед моими глазами плясала из стороны в сторону, а к горлу то и дело подкатывала тошнота.

Я собрал оставшиеся силы и рванул к безумному. Его зрачки неотрывно следили за молодой сестрой, находившейся ближе остальных, а жилистые пальцы с силой сжимали то, чем он рассек лицо несчастной женщины всего несколько минут назад…

Не знаю, каким чудом мне удалось свалить его с ног. Возможно, мне просто повезло. Быть может, мне решил помочь сам господь. Однако сестры, кружившие вокруг, не стали медлить, и, воспользовавшись моментом, сию же секунду нашпиговали разъяренного безумца иглами. Затем мы не без труда связали здоровяка по рукам и ногам парой военных ремней. И выволокли его в коридор – подальше от раненных солдат.

Безумный продолжал неистово сопротивляться до тех пор, пока наконец не впал в медикаментозное беспамятство. И даже тогда я с огромным трудом сумел разжать его цепкие пальцы. Когда же я раскрыл ладонь и показал перепуганным женщинам то, что не желал отпускать выживший из ума солдат, по больничному коридору прокатился тихий ропот суеверного ужаса.

Это был большой нательный крест – остроконечное распятие из потемневшего серебра, какие часто берут с собой на войну мужчины, уповающие на милость господню.

Вот только этот крест, покрытый подсыхающими пятнами крови, совершенно точно не был орудием бога.

20 ноября, 1942

Этим утром в госпиталь вновь нагрянул отряд бобби и уже знакомый мне военный коронер. В этот раз для того, чтобы забрать с собой безумца, которого с момента происшествия сестры держали в отдельной комнате связанным и обездвиженным. Надеюсь, судьба больше никогда не столкнет меня с этим бездушным человеком…

В обед я наконец увидел старшую сестру – несчастная все еще выглядела изрядно потрепанной, а правую часть ее лица рассекал глубокий шрам с рваными краями.

На ее глазу темнела повязка, и я спросил, как сильно она пострадала в ту ночь и подлежат ли ее травмы восстановлению. На что она лишь молча приподняла повязку, под которой не оказалось ничего, кроме пустой глазницы.

Однако же, несмотря на столь значительное увечье, старшая сестра продолжает заботиться о раненных. Вечером она принесла мне суп, а затем перебинтовала мою голову, осторожно осмотрев подсохшую рану.

Хотел бы я искренне подивиться несокрушимой стойкости этой маленькой женщины, однако война преподнесла мне один весьма наглядный урок. Если человек терпеливо и без лишних слов сносит самые жестокие испытания судьбы, значит, некогда он прошел сквозь еще более суровые наказания…

Тот же день, 5 часов утра

На рассвете старшая сестра заглянула ко мне, чтобы осведомиться о том, не изводит ли меня больше тошнота, явившаяся результатом обширного сотрясения. Я ответил, что чувствую себя прекрасно благодаря ее чуткости и опытным предписаниям. Она улыбнулась и похлопала меня по плечу.

Тогда я спросил у нее, как она может сохранять такое удивительное хладнокровие после столь ужасающей потери. Однако женщина лишь бегло пожала плечами и ответила, что отсутствие одного глаза – далеко не самая страшная утрата в ее жизни.

Что ж, я не ошибся в своих догадках.

21 ноября, 1942

Сегодня мне наконец удалось отправить Дорис ответное письмо. Большего для счастья и не нужно…

Уже двое суток кряду здесь никто не умирал, и окрыленные этой удачей сестры снуют между койками раненных, стыдливо пряча блуждающие по их лицам улыбки.

Ливневая буря, терзавшая округу несколько суток подряд, улеглась, и этим утром на хмурое небо вскарабкалось бледно-желтое солнце. Однако и этого было достаточно для того, чтобы вселить в истерзанные души обитателей госпиталя робкую надежду.

Надежду на то, что когда-нибудь завершится и иная буря.

Та, что так несправедливо пролегла между мной и моей милой Дорис, жадно отнимая и уродуя наше бесценное время…

23 ноября, 1942

С каждым днем в госпитале становится все тише. За последние сутки скончался лишь один – его жизнь отняла гангрена…

Во время утреннего обхода старшая сестра сообщила, что все мои увечья заживают будто согласно графику, а потому я вряд ли задержусь в этом месте надолго. А затем она вопросительно поглядела на меня единственным глазом, словно намекая на то, что я могу здесь остаться, если сам того пожелаю.

Должно быть, она заключила, что я предпочту отлежаться в тылу. Однако если бы я поступил подобным образом, то лишь еще больше отсрочил долгожданную встречу с Дорис.

Нет, я не хочу тратить ни единой минуты. Я должен выбраться отсюда, если желаю как можно скорее повидать ее…

28 ноября, 1942

Я вернулся в строй. Теперь, как и прежде, у меня не будет ни сил, ни времени на то, чтобы вести этот ежедневник.

23 декабря, 1942

Линия фронта стремительно смещается на запад, и я начинаю испытывать серьезное беспокойство. Обыкновенно в таких ситуациях я находил немалое утешение в словах неисправимого оптимиста и заядлого картежника Ричарда Беккета, однако он мертв вот уже несколько недель.

10 января, 1943

Мои опасения подтвердились: бои идут слишком близко к Гластонбери. Надеюсь, Дорис успела покинуть дом и сейчас находится в безопасности.

Отныне я не могу думать ни о чем другом. Я отправил ей несколько писем, однако не уверен, что она их получила. Во всяком случае, ответа от нее я пока так и не дождался.

Всем сердцем хочу верить, что это лишь потому, что Дорис была вынуждена сменить почтовый адрес…

18 января, 1943

Я неимоверно счастлив и безумно зол в одночасье. Этим вечером я получил долгожданный ответ от Дорис.

Она написала, что прочла все мои письма, однако наотрез отказывается покидать свой дом. Ее отец слишком стар и болен для того, чтобы бежать, и он попросту не переживет дорогу…

Я безостановочно твержу себе одно и то же: в графстве Сомерсет сейчас достаточно безопасно для того, чтобы там оставаться. И уповаю на то, что если дела все же станут значительно хуже, Дорис успеет ускользнуть в последний момент.

Однако это ничуть меня не утешает. Я потерял покой и сон.

Все, о чем я думаю в последние дни – это о том, как сильно желаю ее увидеть. Порой мне даже начинает казаться, что я слышу ее нежный голос, блуждающий в разоренных полях и скользящий где-то в разрушенных стенах.

25 января, 1943

Относительное затишье принесло мне долгожданное облегчение.

Возможно, это лишь кажущееся спокойствие, под пологом которого прячется нечто зловещее, однако это именно то, в чем я так сильно нуждался весь последний месяц.

3 марта, 1943

Новость, о которой на протяжении последних шести месяцев я мог лишь грезить – я наконец увижусь с моей милой Дорис.

Вскоре я буду рядом с ней. Осталось лишь вытерпеть каких-то жалких тридцать дней.

Неужели это правда?..

21 марта, 1943

Сегодня я в который раз был на волосок от смерти. И мне снова повезло. К несчастью, семерых из отряда удача обошла стороной. В моих ушах до сих пор стоят их предсмертные крики.

Должно быть, я никогда не привыкну к виду растерзанной плоти. Да и может ли человек свыкнуться с подобным? Мне думается, что живому и любящему сердцу чужды страдания и муки.

Пусть господь упокоит души этих несчастных…

2 апреля, 1943

Дорога оказалась гораздо труднее, чем я предполагал, и отняла куда больше времени. Однако все это теперь не имеет никакого значения. Завтра, уже завтра…

Завтра, милая Дорис, я снова увижу твое ангельское лицо. Завтра я прикоснусь к твоим нежным щекам своими дрожащими от волнения руками…

От этих мыслей сердце в моей груди трепещет словно птица, запертая в клетке. Все прочие воспоминания стираются, уходят, меркнут. Словно и не было всех этих страданий, разлук и смертей. Как будто одно упоминание о скорой встрече с Дорис способно исцелить мое измученное сердце и залатать все душевные раны.

Мой белокурый ангел… Как же нестерпимо долго тянется этот последний день.

15 апреля, 1943

Я завернул Дорис и нашего новорожденного сына в свое одеяло, и похоронил их обоих за домом в саду.

Я не успел привести доктора. Я ничего не смог поделать и никого не сумел спасти.

Безголовая восьмая глава

– О-ох, – протяжно выдохнул Джек, захлопывая старый дневник, насквозь пропахший сыростью, землей и тленом.

За окном спальни неспешно расползался во все стороны тусклый и совершенно безрадостный рассвет. Полная луна, зависшая под потолком комнаты мальчика, лениво покачивалась взад-вперед, тускнея на глазах. Блестящая россыпь нефритовых звезд сонно колебалась в угрюмых лучах серого осеннего утра.

– Дочитал? – без особого интереса спросила Энни.

Очевидно, ее не слишком заботило содержимое найденного дневника: она то и дело широко зевала, а затем от скуки принималась накручивать на свой тонкий фарфоровый пальчик блестящую прядь волнистых волос. И, если бы Джек, с головой окунувшийся в чтение, время от времени не нарушал тишину своими протяжными вздохами, девочка, должно быть, уже давным-давно бы уснула.

– Неужели все это правда?.. – пробормотал мальчик себе под нос, устало опускаясь на край не заправленной постели. – И этот большой свирепый человек, о котором писал раненный солдат – это в самом деле дедушка Оливер?..

Джеку казалось, что его утомленная голова вот-вот раздуется от миллиона тревожных мыслей, наводнивших ум, а затем с громким хрустом лопнет пополам. Однако он продолжал лихорадочно повторять про себя все, о чем узнал из дневника загадочного старика. Снова и снова, как если бы его сознание отказывалось принимать столь ужасающую истину.

– Я никак не могу взять в толк, – он сделал тяжелый вдох и покосился в веснушчатое личико Энни, беспечно болтавшей босыми ногами. – Если дедушка Оливер действительно напал на Матильду, то почему, в таком случае, она не только осталась здесь, но еще и вызвалась трудиться его личной помощницей? И каким образом этот злосчастный дом мог вообще оказаться в их руках?

– Так ведь война давно закончилась, разве не так? – пожала плечами Энни. – А кому нужен военный госпиталь, если никакой войны больше нет?

– Допустим, ты права, – нахмурился мальчик, безуспешно пытаясь собраться с мыслями. – Когда война закончилась, этот дом стал никому не нужен, и дедушка Оливер купил его. Но как здесь могла оказаться Матильда?

– Понятия не имею, – легкомысленно отмахнулась девочка, приглаживая складки на своей ажурной юбке. – Может, она шла в комплекте с этим строением?

– Очень смешно, – угрюмо произнес Джек.

Он вдруг с горечью подумал о Пыльном Вороне: мудрому птичьему чучелу наверняка бы нашлось что сказать. Вот только отныне крылатого приятеля Джека больше не существовало, и от этого в недрах души опечаленного мальчика то и дело прокатывалась волна скорби – такой же непроглядно-черной, какими некогда были взъерошенные перья мертвой птицы.

Джек обернулся, бросив короткий взгляд на Леди Белку, одиноко стоявшую на полированном комоде. И ему почудилось, что в ее неестественно застывшей позе теперь сквозило что-то по-настоящему искусственное. Словно потрепанное рыжее чучело внезапно оказалось совершенно бесчувственным. Прямо как настоящий бездушный манекен.

– Скучаешь по своему чучелу? – догадалась девочка, проследив за его взглядом. – Если хочешь, я могу притащить сюда Питти.

– Зачем?

– Он ведь тоже птица, – пояснила Энни. – И покрыт черными перьями, как и твой погибший друг.

– Питти – всего лишь безголовый петух, – мрачно заметил Джек. – К тому же, я не думаю, что друзей можно заменить.

– Я просто хотела тебе помочь, – тут же насупилась Энни.

Джек осторожно положил свою ладонь на хрупкое плечо девочки, и, грустно улыбнувшись, произнес:

– Я знаю об этом, Энни. Спасибо…

Она повернула к нему свою взбалмошную кудрявую головку, и в ее больших оливковых глазах проскользнуло что-то трагичное.

– Ты ведь тоже в конце концов исчезнешь, да? Как и все остальные, кто сюда приходил. Просто однажды испаришься без следа, оставив меня здесь совсем одну. Верно?

– Нет, – замялся мальчик, с удивлением разглядывая опечаленное лицо Энни Стоун. – Почему ты так решила?

– Потому что именно так всегда и происходит.

– Но я не собираюсь исчезать, – твердо заявил Джек. – Можешь быть в этом уверенна.

Энни откинула со лба волнистую каштановую прядь и уперлась своими зелеными глазами в расширенные зрачки мальчика. В ее взгляде сквозило откровенное недоверие.

– Поклянись! – потребовала она. – Дай слово, что никогда не сбежишь отсюда. Поклянись, что не оставишь меня одну!

Джек чувствовал, как его холодные щеки заливает обжигающий румянец. Сердце в его груди отчего-то внезапно принялось биться с невозможной скоростью, словно он не менее получаса носился туда-сюда по деревянным лестницам Дома поющих стен.

В это мгновение мальчик готов был сказать все, что угодно. Разумеется, если бы точно был убежден в том, что его слова сотрут печать странной тоски с веснушчатого личика беспокойной девчонки.

– Клянусь, – кивнул он.

– Нет, так не пойдет, – недовольно отрезала Энни, скрестив на груди белоснежные ручки в знак протеста. – Произнеси всю клятву целиком!

– Хорошо, – покорно вздохнул Джек, торжественно уложив правую ладонь на свою грудь. – Я клянусь, что никогда не покину этот дом и не оставлю тебя здесь одну!

К изумлению Джека, гримаса недовольства, еще мгновение назад застывшая на лице девочки, тут же сползла. Ее огромные изумрудные глаза подернулись влажной пеленой, а вздернутый кончик смешного носа заметно покраснел. А затем по гладким бархатистым щекам Энни, усеянным задорными рыжими точками, заскользили прозрачные бусины слез.

– Почему ты плачешь? – смущенно проговорил Джек, не решаясь прикоснуться к плечу девочки, чтобы ее утешить. – Я сказал что-то не то?

– Просто так! – с вызовом бросила она, вытирая мокрые щеки.

Мальчик с опаской протянул свою руку и робко обхватил пальцами тонкую ладошку Энни Стоун – так, как если бы он всерьез страшился того, что она в любой момент может оттолкнуть его прочь.

– Скажи мне, – полушепотом попросил он.

– Не хочу! – упрямилась девчонка, мотая растрепанной головой.

– Почему?

– Потому что ты все равно ничего не поймешь, ясно тебе?

– Тогда скажи так, чтобы я понял, – настаивал Джек, продолжая сжимать бледные девичьи пальчики. – Пожалуйста, Энни!

Она тяжело вздохнула и прикусила зубками пухлую розовую губку, будто собираясь с какими-то невеселыми мыслями. И, хотя девочка больше не плакала, в ее глазах по-прежнему плескалась какая-то странная тоска – слишком грузная и непроглядная для столь юной и ветреной особы.

– Просто… Просто мне здесь бывает очень одиноко, вот и все.

– Мы могли бы уехать отсюда вместе, – немного подумав, ответил Джек. – Покинуть этот дом вдвоем. Разумеется, не прямо сейчас, а когда немного подрастем…

– Я не могу, – резко оборвала его девочка, раздраженно убирая свои пальцы из ладони Джека. – У меня не выйдет сбежать отсюда, понятно?

– Но почему?

– Потому что это невозможно! – выпалила Энни, яростно сверкая глазами. – Я не могу покинуть этот дом!

Мальчик задумчиво наморщил лоб. Затем бросил короткий взгляд в окно, за которым уныло серел очередной безликий день. И коротко произнес:

– Что ж, тогда останемся здесь.

Девочка недоверчиво покосилась в его сторону, нервно сминая белое кружево на подоле своего короткого летнего платья. В сумрачной комнате Джека повисла долгая неловкая пауза.

Тем временем снаружи припустил очередной ледяной ливень. Тяжелые иссиня-черные тучи, налетевшие с севера, быстро заволокли небосвод непроглядным мрачным покрывалом. Словно только этого и поджидая, свирепый ветер, гулявший где-то в высохших колючках, тут же принялся насвистывать в стылых стенах особняка, время от времени срываясь на пронзительный вой, похожий на бессвязный крик умалишенного.

«Что такого, если я останусь здесь навсегда? В конце концов, разве имеет значение то, где именно ты находишься? Да, дом дедушки Оливера мне жутко не по душе, и с каждым днем я нахожу это место все более отвратительным, как и его бесчисленные кровавые тайны. Но пока здесь есть Энни, все это не имеет ровным счетом никакого значения», – размышлял Джек, прислушиваясь к монотонному стуку холодных капель, бившихся в окно.

– Ты правда готов пойти на это ради меня?

Энни Стоун с надеждой глядела в глаза Джека, застыв в ожидании ответа. Лишь ее босые стопы, свисавшие с кровати, нетерпеливо подергивались, выдавая волнение девочки.

– Конечно, – кивнул Джек. – Я ведь дал тебе клятву.

Энни громко шмыгнула носом. А затем вдруг резко подалась вперед, обхватила Джека за широкие плечи и что есть сил вмялась своими нежными губами в его худую щеку.

Мальчик ощутил, как где-то глубоко в недрах его груди прокатилась обжигающая волна. Как будто он одним махом опустошил целый заварник раскаленного чая.

– Так… – Энни отлипла от щеки мальчика и деловито наморщила лоб. – Теперь давай вернемся к делам…

Она вскочила с постели, взбила ладошками кружева на своей юбке, чтобы она казалась пышнее, и принялась бродить по спальне Джека взад-вперед, изредка пританцовывая на ходу и громко шлепая по полу голыми пятками.

– Ну и что дальше? – уточнила девочка, без спроса распахивая пустой шкаф Джека. – Мы попытаемся выяснить, на самом ли деле когда-то давно мистер О напал на Матильду?

Убедившись в том, что внутри нет совершенно ничего примечательного, Энни с разочарованным вздохом захлопнула скрипучие дверцы гардероба. Затем схватила с комода осколок орешка, очевидно, выпавший из беличьего чучела, и, не задумываясь, сунула его себе в рот. Мечтательно пожевала, после чего вдруг поморщилась и недовольно заметила:

– Прогорклый!

Подсунув смятую подушку под спину, Джек устало откинулся назад и с самым угрюмым видом уставился на погасшую луну, замершую под потолком спальни.

– Если мы останемся здесь навсегда, я должен разгадать все загадки этого дома, – твердо произнес он. – Иначе Пыльный Ворон погиб напрасно.

«Мне нужно собраться с мыслями… Если я хочу понять, откуда все началось, необходимо действовать. Прямо сейчас… Но с чего начать?», – рассеянно рассуждал Джек.

Мысли в его голове упорно расползались во все стороны словно большие черные жуки, и мальчик никак не мог сосредоточиться. Казалось, будто в его черепной коробке плескался густой вязкий кисель. Поэтому несчастный Джек едва ли мог связать воедино и пару фраз – даже самые банальные умозаключения давались ему с невероятным трудом. А размеренное постукивание дождевых капель за окнами старинного дома, как назло, настойчиво убаюкивало своим заунывным осенним ноктюрном.

Что ж, в этом не было совершенно ничего удивительного – после столь утомительной ночи без сна, ко всему прочему завершившейся истинным кошмаром, изношенное сознание мальчика жаждало лишь одного: долгожданного забвения.

– Мне правда жаль твоего друга, – прощебетала Энни, которую на этот раз привлекли полупустые ящики комода Джека. – Но все же подумай над тем, чтобы приютить у себя Питти. Он будет рад твоей компании! К тому же, он совсем не шумный – ну, разве что кричит пару раз на рассвете.

– Я подумаю над этим, – уклончиво ответил мальчик, которому совсем не хотелось водить дружбу с безголовым петухом. – Когда-нибудь позже.

– Ладно, – согласилась Энни, с грохотом задвинув ящик комода. – Знаешь, я сейчас вот о чем подумала: я ведь ни разу не бывала в лабораториях мистера О и даже не имею ни малейшего понятия о том, чем он там занимается. Может быть, нам стоит начать оттуда?

– Звучит разумно, – заметно приободрился Джек. – Но как нам пробраться внутрь?

Сонное оцепенение, сковавшее его тело тугими кольцами, внезапно рассеялось. Отбросив скомканную подушку прочь, он вскочил с постели и в нетерпении уставился на свою беспечную спутницу.

– Ну, – девочка озадаченно почесала короткий нос. – Мы можем попытаться проскользнуть туда, пока мистер О будет завтракать. Он всегда отправляется в столовую в одно и то же время и торчит там по часу, уплетая оладьи с черничным джемом. Есть только одна проблема…

– Какая же?

– Если мы пропустим завтрак, то останемся голодными!

– А ты не сможешь потерпеть до обеда? – уточнил Джек.

– Ни за что, – категорично буркнула Энни. – Я слышала, что Матильда собиралась испечь к завтраку пирог с луковым мармеладом. Я никак не могу это пропустить!

– Хорошо, – обреченно вздохнул мальчик. – Тогда ты отправляйся в столовую, а я тем временем исследую лаборатории дедушки Оливера. Когда я закончу, я вернусь в спальню и буду ждать тебя здесь.

Задорно тряхнув кудрявой головкой, прожорливая девчонка принялась радостно потирать ладошки в предвкушении предстоящего завтрака.

– Если вдруг мистер О решит вернуться к себе пораньше, я его задержу, – заговорщицки понизив тон, прошептала она. – И непременно прихвачу для тебя самый большой и вкусный кусочек пирога!

– Спасибо, – без особого восторга протянул Джек.

Есть ему совсем не хотелось. Он бы предпочел, чтобы в этом весьма рискованном деле Энни Стоун составила ему компанию, однако в глубине души прекрасно осознавал, что ей будет лучше оставаться в столовой.

Во-первых, в лабораториях дедушки Оливера может быть опасно – от этого кошмарного дома можно было ожидать всего, чего угодно. Во-вторых, если бы Джека поймали с поличным, он бы не хотел, чтобы по его вине у Энни возникли неприятности. И, наконец, в-третьих, вечно голодная зеленоглазая девочка была абсолютно права: куда разумнее, чтобы рядом с мистером О в это время находился кто-нибудь, кто сумеет его задержать в случае необходимости.

Поэтому мальчик молча провел Энни до двери, затем переоделся в свежую клетчатую рубашку и натянул на ноги свои единственные носки – все еще немного влажные после ночной вылазки наружу. Наскоро причесал гребнем густые светлые волосы, заправил края рубашки за пояс школьных брюк и, наконец, осторожно выскользнул в коридор.

В холле второго этажа было сыро, холодно и тихо, если не брать во внимание периодический стук серебряных вилок о фарфоровые блюдца, доносившийся из распахнутой настежь столовой.

Желтые свечные огарки, замершие в обугленных старинных канделябрах, устало склонили к свежевымытому полу свои погасшие головы. Во влажном воздухе плесневелого особняка пахло дешевой мебельной полиролью и разогретым воском – должно быть, Матильда совсем недавно наводила здесь порядки.

В угрюмых ладонях осеннего утра мшистые коридоры Дома поющих стен навевали какую-то особенную, удушающую печаль. Даже по ночам здесь было не настолько тоскливо – бегающий свет желтых свечей придавал этому месту какой-никакой уют, окутывая запустелые коридоры ложным очарованием. С наступлением рассвета же кособокий дом представал в своем истинном обличии: полумертвый, опустошенный, никчемный и неухоженный, он отчетливо напоминал мальчику брошенных стариков, которые нередко отирались на станциях лондонской подземки, стыдливо выпрашивая милостыню морщинистыми руками.

– Матильда! – прогудел откуда-то сбоку приглушенный голос дедушки Оливера, явно чем-то недовольного. – У нас снова закончился черничный джем!

– Подождите немного, мистер О, – миролюбиво проскрипела из недр столовой одноглазая старуха. – Сейчас я принесу вам новую банку из кладовой.

– А я хочу персики в сахаре! – зазвенел настойчивый голосок Энни Стоун. – И сушеную клюкву! И ягодный морс, и тыквенные ломтики в сиропе! И немного взбитых сливок!

– Хорошо-хорошо, – со вздохом ответила Матильда.

Джек рысью юркнул за ближайший поворот, чтобы ненароком не столкнуться с помощницей дедушки Оливера. И как раз вовремя – уже в следующее мгновение в холодном коридоре промелькнула сгорбленная фигура, поспешно семенившая в сторону мальчика.

Матильда деловито переваливалась с ноги на ногу, громко топая сношенными квадратными каблуками, и в этот момент Джек впервые подумал о том, как нелегко ей, должно быть, приходится в этом мрачном доме.

– Подклеить обои в кабинете мистера О… Отскрести плесень под раковиной на кухне… – бормотала себе под крючковатый нос тощая старуха, очевидно, вспоминая на ходу длинный перечень предстоящих дел. – Вытереть кровь на лестнице… Дать мистеру О настойку от насморка…

Она пробежала мимо Джека, прятавшегося в тени резной арки, шаркая ветхими старомодными туфлями. И быстро скрылась в уродливом чреве дома, продолжая то и дело монотонно бубнить.

Облегченно вздохнув, мальчик выбрался из своего укрытия и огляделся. Впереди маячила запертая дверь, ведущая в кабинет дедушки Оливера. Рядом с ней, на противоположной стене, тускло поблескивал погнутый заржавевший гвоздь. Тот самый, на котором еще недавно проживал под забытой шляпой Пыльный Ворон.

«Ах, как жаль, что нельзя повернуть время вспять», – пронеслось в голове мальчика. – «Я, быть может, и не стал бы искать никаких ответов. Зачем они мне, если за них приходится платить такую ужасную цену?».

Однако горевать об утраченном друге Джек сейчас никак не мог – вероятно, старая Матильда уже была на полпути обратно. И если она застанет мальчика здесь, то, скорее всего, догадается о том, что он замыслил что-нибудь эдакое. К тому же, времени у Джека было в обрез: вряд ли мистер О просидит в столовой больше часа, даже если настырная девчонка попытается его отвлечь. А потому тратить драгоценные минуты понапрасну было настоящим кощунством.

В этой части коридора оставалось всего две двери, за которыми могли бы скрываться лаборатории дедушки Оливера: остальные либо были наглухо заколочены гнилыми досками, либо через их ручку был продет большущий амбарный замок, да такой ржавый, что становилось понятно – туда давным-давно никто не заходил.

Поэтому мальчик, не задумываясь, поспешил к первой из двух дверей. Однако здесь его поджидала неудача: комната оказалась надежно запертой. И, сколько мальчик ни дергал ручку вверх-вниз, в отчаянии силясь расшатать старый замок, сколько ни наваливался на дверь плечом, все его попытки оказались тщетными. Несмотря на сырость и бесконечные годы тлена, железная задвижка наотрез отказывалась впускать мальчика внутрь, бдительно охраняя сумрачные тайны Дома поющих стен от посторонних глаз.

И тут случилось страшное – в недрах коридора послышались торопливые шаги старой Матильды. Ее стоптанные каблуки суетливо ударялись об истертые деревянные половицы, и с каждым таким ударом сердце Джека сжималось все сильнее.

Мальчик, охваченный нараставшей паникой, ринулся ко второй двери. Что есть сил надавил на обильно покрытую поталью латунную ручку, и в ужасе прошептал одними губами:

– О нет…

Разумеется, и эта дверь оказалась накрепко запертой.

Пока мальчик, застыв в оцепенении, лихорадочно соображал над тем, что ему делать дальше, шаги помощницы мистера О становились все громче и отчетливее.

«Я не могу просто повернуться и сбежать. Дедушка Оливер вскоре окончит завтрак и вернется к себе, и тогда я уже никак не смогу пробраться внутрь – придется ждать следующего утра», – думал Джек, в ушах которого, помимо прочего, теперь колотилось еще и собственное сердце.

И тогда он отступил на пару шагов назад, затем разбежался и изо всех сил навалился на дверь, стараясь при этом действовать как можно тише.

Послышался обнадеживающий металлический скрежет, окончившийся долгим дребезжанием: должно быть, по ту сторону двери от прохудившегося замка отвалилась какая-то деталь.

Тем временем, одноглазая Матильда подбиралась все ближе – настолько, что Джек уже даже мог различить ее старческое бормотание:

– Наварить тыквенных ломтиков… Долить кислоту в банку для чистки цепей…

Мальчик ощутил, как его горло сдавила невидимая ледяная рука. Еще несколько мгновений – и горбатый силуэт, увешенный банками с джемом и консервами, вынырнет из-за угла.

Он с размаху толкнул дверь, и на этот раз между ней и плесневелым откосом на миг образовалась микроскопическая щель – еще всего лишь парочка точных ударов, и сломанная защелка неизбежно поддастся.

Вот только у Джека уже не оставалось на это времени – на полу за поворотом показалась большая разлапистая тень.

Матильда, сжимавшая в своих корявых пальцах большой деревянный ящик со склянками, торопливо шуршала подошвами по пустому коридору. Еще несколько десятков шагов, и она наткнется на мальчишку, уперто топтавшегося у входа в неизвестную комнату, куда его совсем никто не приглашал.

Перед его внутренним взором пронеслась удручающая картина: вот Матильда встает как вкопанная, окидывая мальчика подозрительным взором своего единственного черного глаза. А затем хватает его за руку и тащит к хозяину дома, браня и ругая Джека по пути, будто непослушного младенца.

Но вот что действительно огорчало мальчика, так это то, что после подобной выходки дедушка Оливер, должно быть, незамедлительно сменит ненадежные ржавые замки, что будет означать лишь одно: Джеку уже ни за что на свете не пробраться в таинственные лаборатории хозяина дома.

К счастью, в этот день Джеку отчего-то везло (хотя обыкновенно случалось совсем наоборот).

Поскольку из-за угла, к немалому удивлению мальчика, вынырнула отнюдь не суровая помощница дедушки Оливера, а огромный черный петух, обрубок глотки которого безвольно болтался из стороны в сторону вместо того, чтобы привычно венчаться куриной головой.

– Питти!.. – едва не завопил от радости Джек.

От неприятного волнения мальчик от макушки до пят покрылся липкой испариной, и тщательно выглаженная клетчатая рубашка намертво прилипла к его мокрой спине.

– Питти, – повторил он, с мольбой глядя на петуха, неспешно бредущего по коридору. – Прошу тебя, помоги мне!

Черный петух внезапно остановился, озадаченно хлопая крыльями.

Разумеется, Джек совсем не был уверен в том, что обезображенная птица способна понять его слова. Вряд ли курица сумеет сделать какие-либо логические умозаключения – ведь не даром их повсеместно считают глупыми. К тому же, у Питти, помимо всего прочего, даже не было головы.

Однако мальчик прекрасно помнил о том, как каким-то немыслимым чудом это странное существо улавливало каждое слово Энни Стоун. И потому горячо и несколько наивно уповал на то, что Питти сумеет внять и его призыву.

– Сюда сейчас явится Матильда, – быстро зашептал мальчик. – Мне нужно, чтобы ты не дал ей этого сделать. Прошу тебя, задержи ее, пока я не войду в эту дверь!

Он указал пальцем на запертую комнату, за которой, вероятно, таились лаборатории мистера О.

И тут же подумал:

«Зачем я это сделал? У него ведь нет ни головы, ни глаз».

Однако Питти, еще секунду назад в недоумении топтавшийся напротив, неожиданно оживился. Широко расставив большие черные крылья, он обернулся вокруг своей оси несколько раз, как будто пытаясь угадать верное направление. А затем припустил прочь, громко цокая длинными птичьими когтями по дощатому полу.

Через мгновение до слуха Джека, тревожно застывшего у закрытой двери, донесся ужасающий грохот. Где-то за ближайшим углом на пол свалилось что-то большое и тяжелое, взбудоражив сонное безмолвие коридора звоном разбившегося вдребезги стекла. После чего мальчик услыхал вопль Матильды, полный огненной ярости и свирепого негодования:

– Глупый безголовый петух! Только попадись мне в руки, и в этот раз я уж точно доведу начатое до конца! Ты у меня мигом отправишься на шницели для мистера О!

Джек прикрыл глаза и облегченно выдохнул.

И в этот самый миг на его плечо опустилась чья-то ладонь.

Джек похолодел от страха. По его влажной спине пробежали омерзительные колючие мурашки – сперва заскользили вдоль позвоночника, после чего забрались под ребра и принялись морозить его бешено выстукивавшее сердце.

– Видимо, эта дверь все же не ведет в столовую, – с притворным изумлением выпалил мальчик. – Я снова все напутал и свернул не туда!

Набравшись храбрости, он резко обернулся.

– Ты, – шумно вздохнул он, наткнувшись взглядом на знакомое лицо, покрытое озорными веснушками. – Почему ты здесь? Где дедушка Оливер?

Джек обеспокоенно завертел головой, напряженно прислушиваясь к тому, что происходило в столовой. Однако ничего не разобрал – должно быть, там уже никого не было.

– Мистер О подхватил простуду, – как ни в чем ни бывало зазвенела Энни. – Поэтому после завтрака он отправился в свою постель.

– Понятно, – мальчик сдвинул светлые брови к переносице. – Что ж, значит, нам повезло. Но нужно поскорее отпереть эту дверь. Здесь неподалеку топчется Матильда, и она может появиться в любой момент!

После этих слов Джек что было сил толкнул запертую дверь плечом. И она, жалобно скрипнув, наконец поддалась, широко распахнувшись внутрь и обдав их обоих потоком удушающе-тяжелого, затхлого воздуха.

– Скорее, – шепнул Джек, подталкивая взъерошенную девчонку к порогу. – Нужно запереть дверь, чтобы никто не догадался о том, что мы внутри.

Послушно ввалившись в жадно распахнутую пасть полутемного помещения, Энни принялась увлеченно оглядываться по сторонам.

Тем временем Джек, проскользнувший в мглистый сумрак следом за ней, ухватился за потемневшую латунную ручку и плотно прикрыл за собой дверь, на всякий случай подперев ее изнутри рассохшимся деревянным табуретом, валявшимся неподалеку. Поднял с запыленного пола поблескивавшие обломки рассыпавшейся в прах задвижки и сунул их в карман школьных брюк, после чего наконец-то смог перевести дух.

– Бр-р-р, – поежилась вдруг девочка, приобняв себя за узкие плечи. – Здесь пахнет разложением и кровью!

Она осторожно повела смешным вздернутым носом. А затем медленно попятилась к закрытой двери.

Джек бегло осмотрелся. Помещение оказалось гораздо больше, чем могло показаться снаружи: бесконечные узкие переходы перетекали от одного диковинного стеклянного куба к другому, в конечном итоге устремляясь куда-то в вязкую и дурно попахивавшую темноту.

В лабораториях не было ни единого окна, и лишь привычные мальчику желтые свечи давали немного живого свечения, рассеивая массивный сумрак.

– Если хочешь, возвращайся, – негромко произнес мальчик. – Я осмотрю здесь все сам.

– Ну уж нет, – обиженно отрезала Энни. – Это была моя идея, ведь так? Значит, я тоже участвую в обыске тайных лабораторий мистера О!

– Хорошо, – кивнул Джек. – В таком случае, не будем медлить. Чем скорее мы здесь закончим, тем лучше.

И он решительно шагнул в густое черно-желтое марево, клубившееся между бесчисленными прозрачными перегородками, внутри которых виднелись самые разнообразные, а порой – и весьма зловещие приспособления. В центре каждой такой стеклянной комнатушки величественно возвышался огромный металлический стол на четырех резиновых колесиках. Джек уже видел прежде такие каталки – ими нередко были забиты коридоры городских лечебниц. Вот только для чего они могли понадобиться дедушке Оливеру?

– Пахнет и правда очень скверно, – зачем-то понизив голос, согласился мальчик.

Энни Стоун, осторожно кравшаяся позади, только презрительно фыркнула.

– Никак не возьму в толк, чем здесь может заниматься дедушка Оливер, – задумчиво протянул Джек, огибая очередной стеклянный куб, врезавшийся своими острыми гранями в самый полоток. – Это место выглядит очень странно.

Мальчик внезапно осекся и застыл на месте, настороженно уставившись куда-то вдаль – туда, где утопали в смрадном мороке витиеватые карманы стеклянных лабиринтов.

– Там что-то шевельнулось, – выдохнул он в ухо Энни Стоун, вопросительно глядевшей на него снизу вверх. – Кажется, мы здесь не одни.

Он сделал несколько глубоких вдохов и силой заставил себя унять взбесившееся сердцебиение.

Джеку совсем не хотелось, чтобы Энни сочла его трусом. Даже несмотря на то, что в лабораториях дедушки Оливера ему было действительно не по себе: здесь царила какая-то особая атмосфера чего-то жуткого, неправильного и противоестественного.

– Должно быть, показалось, – не слишком уверенно заключил мальчик. – Кажется, здесь нет никого, кроме нас.

– Джек, – зашептала в ответ девочка, сверкая в полутьме своими бездонными оливковыми глазами. – Гляди!

Она указала тонким пальчиком на один из прозрачных кубов, в центре которого вполне ожидаемо поблескивала бортами из толстой нержавейки больничная каталка. Вот только к неприятному изумлению мальчика, она оказалась занятой – под грязной белой простыней, усеянной большими черными пятнами, определенно покоилось нечто, отдаленно похожее на мертвого человека.

Но лишь отдаленно, поскольку из-под несвежего лоскута наружу торчали, по меньшей мере, несколько пар посиневших (и кое-где успевших покрыться трупными пятнами) ног.

– Кто-то свалил мертвецов один на другого, – поежившись, прошептала девочка. – Неужели мистер О ставит здесь какие-то жуткие эксперименты над покойными?

На ее миловидном личике застыла удивительная маска из самых разных эмоций: неукротимого любопытства, искреннего отвращения и, пожалуй, горячего желания хотя бы краем глаза заглянуть под окровавленную простынь.

– С каждым днем этот дом нравится мне все меньше и меньше, – пробормотал себе под нос Джек, который безрезультатно пытался подыскать дедушке Оливеру хотя бы одно приличное оправдание. – Я начинаю подозревать, что за всеми этими кошмарными тайнами стоит…

– Мистер О! – испуганно вскрикнула Энни Стоун, судорожно хватая мальчика за рукав клетчатой рубашки. – Скорее, прячемся!

По давно немытым половицам заскользила косая полоса линялого дневного света. Кто-то распахнул одну из дверей, ведущих в лаборатории, и теперь возвышался в проеме, угрожающе темнея на его сияющем фоне гигантским безмолвным силуэтом.

Девочка в панике вертела всклокоченной головой туда-сюда, отчего ее длинные пышные кудри разлетались по цветастой ткани старомодного платья. В ее глазах плескался неподдельный испуг: очевидно, по-настоящему ее мог встревожить только хозяин Дома поющих стен.

Однако вокруг было лишь стекло – скрыться в этом царстве гниющей плоти было попросту негде.

– Каталка! – вполголоса выпалил Джек, срываясь с места. – Энни, давай за мной! Живо!

Он молниеносно обогнул несколько прозрачных перегородок, а затем кубарем закатился под металлический стол, с поверхности которого свисали смятые края грязного лоскута. Девочка, бежавшая следом, с легкостью прошмыгнула между железными ножками каталки и, сжавшись в комок, прильнула к Джеку, сотрясаясь всем телом.

– Думаешь, он знает, что мы здесь? – в ужасе зашептала она, едва сдерживая слезы. – Он пришел за нами?

– Нет, точно нет, – мальчик инстинктивно приобнял Энни за дрожащие плечи. – Он вошел через другую дверь – ту, которую я так и не смог отпереть. Иначе мы бы услыхали, как падает табурет.

Джек ободряюще улыбнулся своей спутнице, однако улыбка вышла фальшивой и до невозможности жалкой – мальчику едва ли удалось скрыть тот животный страх, что заживо раздирал острыми когтями его похолодевшие поджилки.

Он знал: в этот раз им уже ничего не сойдет с рук. Если дедушка Оливер застигнет их двоих прячущимися под каталкой, доверху заваленной разлагающимися телами, они вряд ли сумеют выбраться из этого места живыми и невредимыми.

В этот момент Джек наконец осознал то, что упорно не желал принимать, несмотря на очевидные подсказки. Его дедушка определенно не был ни добрым, ни хорошим.

– Подождем, пока он закончит свои дела и уйдет прочь, – шепнул он Энни. – Не думаю, что мы застрянем здесь надолго.

– Мне страшно, Джек, – тихо всхлипнула девочка.

– Я знаю, – едва слышно ответил он. – Мне тоже.

– Если он обнаружит нас, то наверняка убьет!

– Не говори ерунды, – нахмурился Джек. – Просто посидим тут немного и постараемся не шуметь, хорошо?

Энни молча тряхнула своей каштановой гривой.

Тем временем, пугающий силуэт наконец отлип от дверного проема и уверенно ввалился внутрь, беспардонно всколыхнув зловонную мглу. После чего до напряженного слуха Джека донесся громкий хлопок, окончившийся коротким дребезжанием металла: незваный гость закрыл за собой дверь, а затем запер ее на задвижку.

Умело лавируя в мешанине стеклянных стен, мистер О неотвратимо приближался к больничной койке, под которой ютились Джек и Энни Стоун. Он тяжело топал своими безразмерными ботинками и шумно хлюпал носом – очевидно, лекарственный настой, который собиралась дать хозяину дома Матильда, еще не успел подействовать.

С трудом подавляя внутренний трепет, Джек наблюдал за тем, как большие черные ботинки гулко ударяют о грязный пол короткими массивными каблуками, отчего в удушливом сумраке, озаряемом лишь блуждающим светом желтых свечей, принимались обеспокоенно кружить растревоженные пылинки.

Если бы только не уголок простыни, радушно приютивший под своим давно нестиранным пологом не только гору бездыханных тел, но и двух незадачливых детей, дедушка Оливер, должно быть, уже заметил нарушителей, пугливо жавшихся друг к другу. Однако, к немалому облегчению Джека, этого не произошло: хозяин жуткого особняка продолжал беспечно вышагивать в лабиринте стеклянных кубов, раздраженно шмыгая мокрыми ноздрями.

– О нет, – обреченно выдохнула Энни, спрятав бледное личико за фарфоровыми ладошками. – Он идет сюда!

– Он не знает, что мы здесь, – одними губами шепнул Джек. – Значит, он хочет поглядеть на то, что скрывается под простыней.

– Ну так ведь это же прямо над нами, разве нет?

Джек уже было собирался ответить что-нибудь утешительное охваченной неподдельным ужасом Энни, когда внезапно мертвую тишину стеклянного лабиринта всполошил оглушительный скрежет. Машинально обернувшись, мальчик увидел, как ржавая двухярусная тележка, стоявшая у одной из стен, нехотя покинула свое насиженное место и лениво покатилась вперед, протяжно поскрипывая несмазанными колесиками.

Спустя несколько мгновений она замерла вновь – на этот раз, прямо перед носом Джека. А затем из-за старой тележки вынырнули два огромных черных ботинка.

– Так-так, – пробормотал мистер О, рывком сдирая окровавленный лоскут и отбрасывая его прочь. – Поглядим, что здесь можно сделать…

Сверху на каталке определенно что-то происходило: после этих слов она буквально заходила ходуном, как будто кто-то весьма увесистый вскочил на нее сверху и принялся отплясывать что есть духу.

Энни в страхе зажмурилась, а Джек приготовился к тому, что больничная койка вот-вот опрокинется или отъедет в сторону, тем самым обнаружив их нежеланное присутствие. Однако, к запредельному счастью обоих детей, этого так и не произошло. Несмотря на то, что каталку с мертвецами то и дело мотало из стороны в сторону словно бумажный кораблик посреди разъяренных морских волн.

Как я уже упоминал прежде, в этот день Джеку невероятно везло.

– Да, все скверно, очень скверно, – тяжело вздохнул дедушка Оливер, притопывая на месте носком правого ботинка. – Впрочем, как я и подозревал…

Он решительно схватил что-то с тележки, упиравшейся в переднюю ножку больничной каталки, а затем до ушей Джека донеслось какое-то омерзительное чавканье. Как будто кто-то протыкал ножом несвежий свиной рубец, доверху заполненный печеными яблоками.

– Ох, – только и обронила побелевшая Энни Стоун, когда всего в паре шагов от ее босых пяток на пол неожиданно шмякнулась большущая капля несвежей крови, больше похожей на ягодное желе.

Стараясь не издавать ни звука, Джек обхватил Энни за хрупкую спину, одним махом развернул девочку и вжал испуганным лицом в свою грудь, заодно надежно зажав оба ее уха ледяными ладонями.

Поэтому весь следующий час девочка лишь тихо сопела в рубашку Джека и не могла ни видеть, ни слышать того, что творилось прямо у них над головами. Чего уж точно нельзя было сказать о Джеке, невольно вздрагивавшем каждый раз, когда на тележку с грохотом падал какой-нибудь очередной пыточный инструмент.

Он отчетливо слышал, как раз за разом ломаются чьи-то кости, заполняя мрачную лабораторию отвратительным хрустом. А затем видел, как с окровавленных щипцов, небрежно брошенных дедушкой Оливером, неторопливо сползают вниз густые бордовые капли, похожие на продолговатые рубины…

– Очнись, – вполголоса произнес Джек, осторожно потрепав Энни за плечо.

Она распахнула темно-зеленые глаза, широко зевнула и с опаской завертела головой по сторонам.

– Все уже закончилось? – оживленно прозвенела она, осознав, что опасность наконец миновала. – Мистер О ушел?

– Да, но ненадолго, – угрюмо ответил мальчик. – У него закончились нитки: я слышал, как дедушка Оливер ворчал о том, что теперь ему придется подняться наверх и одолжить их у Матильды.

– Значит, он скоро вернется, – вновь забеспокоилась кудрявая девчонка, пулей выскакивая из-под больничной каталки. – Нужно поскорее убираться отсюда!

– Сперва я должен посмотреть на то, что он прячет под этой простыней, – твердо возразил мальчик, не без труда выбираясь из своего импровизированного укрытия.

От долгого нахождения в не самом удобном положении его коленки противно ныли, а поясница, казалось, готова была развалиться на куски. Кое-как разогнувшись, Джек замер над столом, застеленным грязным белым полотном. Теперь на нем темнели новые влажные пятна – зеленовато-черные и невероятно дурно пахнущие.

– Ну что же ты медлишь? – нервно переминаясь с одной босой ступни на другую, поторапливала его взволнованная спутница. – Взгляни уже, чтобы мы могли наконец покинуть это кошмарное место!

Джек молча вздохнул.

И, протянув свою дрожащую руку к обильно замаранному человеческой кровью столу, схватился пальцами за край вздутой простыни. Медленно, словно нехотя, потащил ее на себя, замешкавшись на несколько мгновений, как если бы он внезапно раздумал и решил все же не сдирать со страшной каталки пелену спасительного неведения.

Но затем лоскут, покрытый россыпью зловещих пятен, легко и неслышно осел на запыленный пол.

– Чудище! – оглушительно завопила Энни, отчего в ушах Джека что-то болезненно сжалось. – Это ведь то самое безобразное чудище!

Мальчик лишь хмуро таращился на холодную больничную каталку, на которой, безвольно распластав во все стороны изуродованные конечности, темнела грубо сшитая куча человеческих останков.

Это определенно была та самая омерзительная тварь, с которой они столкнулись прошлой ночью. То самое многорукое и многоглавое чудовище, что бродило снаружи Дома поющих стен, подыскивая себе очередную незадачливую жертву. И это именно оно, чем бы оно ни являлось, прикончило Пыльного Ворона, пытавшегося защитить собой мальчика. В этом не было совершенно никаких сомнений.

Вот только теперь монстр выглядел совсем не таким огромным, как минувшей ночью. И как Джек ни старался, он не сумел отыскать на нем следов недавней стычки: ни выклеванных вороном глаз, ни раздробленных клювом пальцев.

Казалось, кто-то спешно отделил от адского чудовища все истерзанные сочленения, а затем наскоро сшил его заново, отчего тварь заметно поубавила и в объеме, и в весе.

Вот только разве могло кому-нибудь прийти подобное в голову? И разве кто-то стал бы реанимировать столь кошмарное создание, существующее лишь за тем, чтобы убивать?

– Они не заслужили такой жестокой участи, – тихо проговорил мальчик, гневно сжимая свои кулаки. – Прежний помощник дедушки Оливера и Пыльный Ворон – эти двое не должны были погибнуть. Только не здесь и не таким несправедливым способом…

– Джек, давай уйдем отсюда, – взмолилась Энни, осторожно выглядывавшая из-за плеча мальчика.

– Сколько еще невинных судеб оборвалось в этом месте? – продолжал взбешенный мальчик, не сводивший своих яростно сверкавших глаз с бесформенного монстра, неумело собранного из пригоршни подгнивших мертвецов. – Кто-то должен положить этому конец!

А затем Джек не задумываясь схватил с приставной тележки большой окровавленный скальпель, небрежно брошенный поверх других перемазанных кровавой жижей инструментов, повернулся к девочке и бесстрашно скомандовал:

– Уходи, Энни.

– Нет! – закричала она, заламывая свои фарфоровые пальчики. – Я никуда без тебя не пойду!

– Выйди за дверь, – терпеливо пояснил Джек. – Ты ведь не выносишь вида крови.

С веснушчатого личика Энни незамедлительно сползла гримаса театрального трагизма. Оскорбленно поджав пухлые розовые губки, она скрестила руки на груди и деловито зашагала прочь, вскользь обронив на ходу:

– Так и быть, подожду тебя снаружи.

Маленькая девятая глава

Густой вечерний сумрак, подкравшийся исподтишка, неуклюже навалился на прохудившуюся черепичную кровлю. Тяжело осел на жалобно дребезжащих от стылого ветра оконных козырьках, а затем лениво сполз вниз, прямиком на колючую лужайку, распластавшуюся под угрюмыми грозовыми тучами.

А затем наверху, в мглистой пучине небес, сердито заклокотал гром, и мертвое безмолвие пустынных коридоров Дома поющих стен всколыхнула уже привычная симфония затянувшейся осени, до безобразия походившая на тихий девичий плач, то и дело перемежавшийся с обреченными вздохами: «А-АХ…», «ХЛЮП», «А-АХ…», «ХЛЮП», «ХЛЮП», «ХЛЮП».

Рассохшийся особняк, скованный беспросветно-тоскливым оцепенением, плавно погружался в очередную мрачную ночь.

– Джек, неужели ты в самом деле хочешь это сделать?

Звонкий голосок премиленькой кудрявой девочки звучал неуверенно, и, если бы мы хорошенько прислушались, то наверняка сумели бы различить в нем отчетливую дрожь. Очевидно, этим ненастным вечером зеленоглазая Энни Стоун была не на шутку чем-то встревожена.

– Если за всеми этими ужасными злодеяниями стоит дедушка Оливер, – тихо, но твердо произнес высокий и худой мальчик со светлыми волосами. – Я обязан найти неопровержимые доказательства. Иначе откуда мне знать, что это действительно так? Может быть, мы просто ошиблись? Что, если в этом доме все совсем не так, как кажется?

Они неслышно крались по длинному коридору третьего этажа, стараясь держаться подальше от замшелых стен, увешенных медными канделябрами. Хотя, вероятно, в этом не было никакой особой нужды – вокруг царила полнейшая тишина.

– Ну ладно… – со вздохом согласилась Энни, осторожно ступая босыми пятками по холодным половицам. – Если для тебя это настолько уж важно… Но ты должен знать – твоя затея мне совершенно не по вкусу!

– Ты утверждала, что прежде не раз копошилась в вещах исчезнувших постояльцев, – возразил мальчик.

– Верно, вот только на сей раз речь идет о комнате мистера О! – рассерженно прошептала кудрявая девчонка, сверкая оливковыми глазами.

– Давно позабытой комнате, – поправил Джек. – В день моего приезда старая Матильда упоминала о том, что дедушка Оливер живет и трудится на втором этаже. Значит, его спальня заброшена.

Энни лишь презрительно фыркнула в ответ. Однако затем наморщила свой смешной нос и нехотя пробурчала:

– Ну и что ты надеешься отыскать в прежней комнате мистера О?

– То, что он решил забыть вместе с ней, – шепнул Джек, подтягивая на ходу шерстяные брюки, которые за пару дней успели стать ему изрядно велики, и теперь нещадно болтались в поясе. – Вряд ли кто-то отважился бы покинуть комнату своей мечты, разве не так? Для этого должна быть весьма серьезная причина. Потому я полагаю, что в какой-то момент дедушке Оливеру разонравилась его спальня – возможно, она стала напоминать ему о том, о чем ему помнить совсем не хотелось.

В больших изумрудных глазах девочки скользнуло озарение. Позабыв о всякой осторожности, она вдруг радостно взвизгнула. А затем закружилась на месте, будто кукольная балерина из старинной музыкальной шкатулки, вскинув изящные фарфоровые ручки к плесневелым балкам потолка.

– И мистер О, конечно же, не стал бы брать в свою новую спальню вещи из прошлой жизни, которую он почему-то внезапно разлюбил! – восторженно прощебетала она, по привычке расправив тонкими пальчиками сбившееся кружево на своей цветастой юбке.

– Вот именно, – кивнул Джек. – Все его добро должно было остаться здесь, в одной из этих комнат.

Мальчик сделал еще несколько уверенных шагов, а затем остановился у одной из дверей.

Это была старая-престарая, сильно потертая дверь из черного дерева, сплошь усеянная глубокими и кривыми бороздами, складывавшимися то в буквы, то в отдельные слова, а порой – и в целые фразы. Очевидно, кто-то долго и весьма упорно вгрызался в деревянное полотно острым перочинным ножиком.

Изрядно запыленный латунный указатель, печально покачивавшийся из стороны в сторону на единственном ржавом гвозде, все еще хранил на себе остатки витиеватого тиснения: «О. ивер П. терс».

– Обивер Патерс? – задумчиво произнесла девочка, наморщив лоб. – Огивер Путерс? Или, быть может, Онивер Потерс?

– Думаю, когда-то здесь было написано Оливер Питерс, – мягко поправил мальчик.

– Я и сама прекрасно об этом знаю, мистер зануда, – мигом насупилась Энни Стоун. – Просто любопытно, какие еще буквы могли бы скрываться в этом имени!

Джек молча вздохнул, а затем осторожно толкнул черную дверь. Раздался тихий скрип дверных петель, похожий на чей-то разочарованный выдох. И перед его глазами разверзлась темная бездна. В нос мальчику ударил едкий запах мокрой пыли и обугленных досок.

Не раздумывая ни секунды, Джек решительно проскользнул в черную комнату, и босоногая девчонка тут же юркнула следом, продолжая едва слышно бубнить себе под нос: «Оривер Петерс… Овивер Пятерс…».

Сперва мальчику почудилось, что в смолянисто-угольных недрах заброшенной спальни хозяина дома нет ни единого источника света: внутри было темно словно в могиле, и поначалу Джек не мог разглядеть ровным счетом ничего. Однако спустя несколько коротких мгновений, когда его глаза понемногу начали привыкать к густому удушливому мраку, он неожиданно осознал, что в помещении все же горят огни.

Правда, выглядели они весьма престранно: под тяжелым бревенчатым потолком, покрытым темным пеплом, кружили большие светящиеся жуки, в брюшке которых неустанно переливалась какая-то фосфоресцировавшая жидкость. И от этого черное нутро запустелой комнаты окрашивалось в дрожащий зеленоватый цвет, отчего казалось еще более зловещим и пугающим.

– Это что, домик на дереве? – не слишком уверенно протянула Энни, оглядываясь по сторонам. – Если так, то выглядит он совсем не здорово. Какая-то весьма странная комната мечты!

– Бревна покрыты толстым слоем сажи, – задумчиво произнес мальчик, слегка притронувшись пальцами к одной из закопченных досок, выстилавших стены. – Похоже, здесь был пожар.

Позабытая спальня мистера О действительно выглядела как самая что ни на есть настоящая хижина на дереве – такая, о какой рано или поздно отчаянно принимается грезить каждый подрастающий мальчишка. Однако что-то в ней было определенно не так.

Возможно, над некогда укромным убежищем и в самом деле изрядно потрудился прожорливый огонь, оставивший после себя лишь зловонное пепелище.

– Кажется, здесь не осталось ничего, кроме углей, – разочарованно вздохнула девочка, брезгливо стряхивая со своих босых пяток налипшие хлопья сажи. – Да еще и пахнет так скверно, словно пригоревшая овсяная каша в котелке Матильды.

– Должно быть, дедушка Оливер пытался уничтожить это место, – произнес Джек, нахмурив густые пшеничные брови. – Я думаю, он сам и устроил этот пожар.

– Похоже на то, – Энни остановилась посреди обгоревшей хижины и вскинула голову вверх, с неподдельным интересом уставившись на круживших под черными балками зеленых светлячков. – Какие милые жучки! Как думаешь, я могу забрать их себе? Они ведь все равно никому больше не нужны, ведь правда?

– А тебе-то они зачем? – удивился мальчик.

Он медленно обошел заброшенную спальню по кругу, то и дело притормаживая и внимательно осматривая каждый ее угол, таинственно подрагивавший в неярком зеленоватом сиянии. Однако все было тщетно – безжалостный огонь определенно сожрал все, что когда-либо покоилось в этом месте. И оставил после себя лишь черные, смрадные бревна, похожие на изъеденные скелеты.

Рыскать в поисках ответов в спальне дедушки Оливера было бессмысленно. Хозяин Дома поющих стен тщательно похоронил все свои тайны под рыхлым покрывалом древесного праха.

– Они красиво светятся и тихонько жужжат, – беззаботно зазвенела взлохмаченная девчонка тонким голоском. – Я возьму их с собой, чтобы немного развеять тьму.

– В этом доме повсюду горят желтые свечи, – возразил мальчик. – Буквально каждый его дюйм пропитан светом.

– Желтые свечи есть далеко не везде, – отрезала Энни, обиженно поджав розовые губки.

«Пусть поступает как хочет. В конечном счете, какая вообще разница, где будут кружить эти светящиеся жуки. Не думаю, что кому-то до них есть какое-либо дело», – сокрушенно размышлял опечаленный Джек, который все еще не мог смириться с неудачей, постигшей его в позабытой комнате дедушки Оливера.

– Ну-ка, подсади меня, – громко потребовала Энни Стоун. – Мне самой ни за что не дотянуться до тех обгоревших балок!

Она подскочила к мальчику парой невесомых кошачьих шагов, затем без всяких предисловий прильнула к нему всем телом, обхватив за шею. И повисла на его широких плечах, безвольно болтая в воздухе голыми пятками.

– Ладно… – покорно вздохнул Джек, аккуратно обхватив настырную девчонку за тонкую талию. – Только давай поскорее. Мне не хочется провести здесь остаток ночи, гоняясь за твоими зелеными насекомыми…

– Ворчишь будто старый дед, – заметила Энни, легко вскарабкавшись на руки мальчику.

Следующие несколько мгновений Джек провел в терпеливом ожидании, пока в его лицо то и дело утыкались складки жестких накрахмаленных кружев, царапая кончик его носа и норовя забиться в приоткрытый рот.

– Ого-о, – внезапно донеслось откуда-то сверху. – А это что такое?

Девочка задергала босыми ногами, едва не ударив Джека по лбу своей острой коленкой.

– Может, ты наконец прекратишь? – недовольно пропыхтел он. – Я едва сохраняю равновесие!

– Да погоди ты… – отмахнулась Энни, рванувшая вверх так стремительно, что мальчик чуть не выпустил ее из своих ладоней. – Здесь что-то блестит… В щели между двумя балками. Кажется, это какая-то жестяная коробка…

Джек лишь сердито засопел, стараясь не рухнуть на обугленный деревянный пол вместе с неугомонной девчонкой.

Теперь он не видел ровным счетом ничего – его раскрасневшееся от напряжения лицо полностью поглотила пышная девичья юбка. Все, что оставалось Джеку – отчаянно балансировать на месте и уповать на то, что его дрожавшие от непривычной ноши коленки не вздумают подогнуться в самый неподходящий момент.

– Черт возьми, я сейчас упаду! – вспылил он, тщетно попытавшись освободить свою голову из кружевного плена. – Энни, скорее!

– Да-да… – как ни в чем не бывало прощебетала девочка. – Я стараюсь, но эта штука похоже крепко застряла…

Джек услыхал, как высоко над его головой раздалось сосредоточенное пыхтение. После чего тонкая девичья фигурка, застывшая в его руках, зашаталась из стороны в сторону: должно быть, Энни Стоун изо всех сил пыталась вытащить загадочную коробку, намертво увязшую в пространстве меж черных потолочных бревен истлевшего домика.

– Немедленно прекрати раскачиваться, – отчаянно взвыл мальчик, лишь чудом предотвратив неминуемое падение и с превеликим трудом удержавшись на ногах. – Иначе…

Однако договорить Джек не успел. Угольное жерло заброшенной комнаты огласил победный возглас, куда больше походивший на визг довольного поросенка, а спустя всего долю мгновения мальчик с ужасом осознал, что его тело окончательно утратило последнюю точку опоры.

Но даже рухнув на пол и весьма болезненно приложившись спиной о деревянный остов заброшенной хижины, он не выпустил из своих ладоней хрупкую суетливую фигурку, мужественно продолжив сжимать ее изящную талию.

– Да отпусти же меня наконец, – раздраженно проворчала Энни, судорожно задергавшись будто осетр, выброшенный на берег. – Или ты всерьез задумал переломать все мои ребра?

Мальчик покорно разжал окостеневшие пальцы и медленно поднялся на ноги, с немым укором покосившись на свою неблагодарную спутницу.

Его правая лопатка ужасно саднила, а по позвоночнику то и дело пробегал вниз острый мучительный спазм – должно быть, Джек нешуточно ушибся о выступ обгоревшей коряги.

– Гляди, – возбужденно поблескивая оливковыми глазами, прошептала девочка. – Похоже, это старая коробка из-под печенья. Интересно, что внутри?

– Надеюсь, там находится то, что стоит пары защемленных позвонков, – буркнул мальчик, потирая ушибленное место. – Давай вернемся в мою спальню и осмотрим коробку там.

– Разумное предложение, здесь слишком мало света, – согласно кивнула девчонка, тряхнув густой каштановой гривой. – А за этими милыми зелеными малышами я вернусь позже, прихватив с собой банку из-под джема.

Энни в нетерпении приплясывала на месте, сжимая в своих тонких пальчиках таинственную жестяную коробку. Затем она вдруг остановилась, деловито поправила свое цветастое платье, зачем-то послала светящимся под черным потолком жукам воздушный поцелуй, и выскочила из обгоревшего домика обратно в коридор. Джеку не оставалось ничего иного, кроме как осторожно поковылять следом, тихонько охая от боли.

Когда он наконец добрался до своей спальни, вздорная босоногая девчонка уже вовсю копошилась в содержимом старой коробки, неопрятно рассыпанном по постели мальчика.

– Только вообрази себе, – восторженно воскликнула она, едва заметив Джека на пороге. – Внутри этой шкатулки было полным-полно пыльных фотокарточек!

– В самом деле? – оживился он. – На них еще можно что-нибудь разобрать?

– О да, – Энни хлопнула в ладошки с самым что ни на есть победоносным видом. – Наверное, железная коробка сумела защитить фотокарточки от огня. Они даже ничуть не оплавились.

– Здорово! – искренне обрадовался мальчик.

Он захлопнул за собой дверь, добрел до кровати и со вздохом приземлился рядом с Энни, лихорадочно перебиравшей один снимок за другим.

Джеку было достаточно и одного беглого взгляда, чтобы понять: это были очень древние, по большей части довоенные, еще черно-белые фотокарточки, обратная сторона которых успела густо обрасти бесформенными желтыми пятнами.

Все снимки были миниатюрными – не длиннее трех дюймов, и потому они с легкостью умещались целиком даже на филигранной ладошке Энни Стоун. Края старинных фотографий венчала причудливая ажурная резьба, похожая на зазубрины хлебного ножа. А некогда глянцевую поверхность монохромных прямоугольников облепил пушистый серый налет – внутрь жестяной коробки из-под печенья определенно не заглядывали многие годы.

– Всем этим снимкам не один десяток лет, – задумчиво повертев в руках пожелтевшую фотокарточку, произнес Джек. – Такие уже давным-давно никто не печатает.

– А вот и нет, – фыркнула Энни. – У меня их наберется с добрую дюжину!

– В самом деле? – изумленно протянул мальчик. – И зачем они тебе? Не любишь цветные фотографии?

– Как это – цветные? – поморщила смешной короткий нос Энни Стоун. – Ого, да ты погляди!..

Она вдруг заметно оживилась. На ее веснушчатых щеках вспыхнул нежно-розовый румянец – такой, который появлялся у озорной девчонки лишь в тех исключительных случаях, когда она подмечала что-нибудь крайне любопытное.

Сунув мальчику в руки одну из ветхих фотокарточек, она застыла в предвкушении, возбужденно потирая свои белоснежные ладошки. Ее изумрудные глаза пылали от нескрываемого восторга.

Должно быть оттого, что она первой догадалась изучить надписи на оборотной стороне найденных фотоснимков.

– Джеймс Питерс и Оливер Питерс, – прочел Джек вслух.

Он перевернул старинную карточку и уставился на поблекший от времени черно-белый портрет, изображавший двух мужчин: одного взрослого, в старомодной шляпе и плотно сидевшем по фигуре клетчатом сюртуке, а второго – совсем еще юного, с легкомысленными светлыми кудрями, обрамлявшими его не по годам мужественное лицо.

– Невероятно… – выдохнул мальчик, который был не в силах оторвать взгляд от пыльного фотоснимка. – Это же дедушка Оливер… А это, должно быть, его отец – Джеймс Питерс. Кажется, я слышал это имя. Когда-то давно…

– Как чудесно! – взвизгнула Энни Стоун, оживленно болтая в воздухе милыми голыми пятками. – Значит, эта коробка некогда принадлежала мистеру О, и он хранил в ней старые семейные фотокарточки. Вот только зачем же он попытался в конце концов обратить их в пепел?

– Не знаю, – мальчик удрученно покачал светлой головой. – Но догадываюсь, что ответ прячется у нас под самым носом. Прямо среди этих пыльных снимков.

– Здорово, – мечтательно протянула Энни. – В таком случае, давай я тебе помогу. Разделим карточки пополам – так дело пойдет куда быстрее.

Не дожидаясь ответа, девочка сгребла в охапку часть фотографий, хаотично разбросанных по постели Джека, затем подоткнула под спину его смятую подушку и принялась по очереди подносить снимки к своему лицу, с самым важным видом изучая картонные прямоугольники темно-болотными глазами, и едва ли не утыкаясь в них кончиком вздернутого носа.

Джек осторожно пододвинул поближе оставшуюся кипу фотоснимков, после чего подцепил кончиками пальцев тот, что лежал на вершине импровизированной стопки, и принялся вертеть его в своих ладонях. Однако на этот раз оборотная сторона старинной карточки была девственно чистой – если, разумеется, не брать в расчет большие темно-охристые пятна, которые расползлись по плотной бумаге во все стороны, не оставив и дюйма прежней белизны.

– Погляди, – произнес он, с интересом разглядывая снимок. – Здесь нет подписи, но на этой фотографии абсолютно точно запечатлен Джеймс Питерс.

– Верно, – кивнула Энни, изучая протянутую карточку. – Только здесь он выглядит гораздо старше, чем на предыдущем снимке.

Она вернула Джеку фотокарточку, а затем сунула ему под нос одну из тех, что лежали у ее скрещенных босых ног:

– А вот на этой он уже совсем дряхлый!

Мальчик скользнул взглядом по черно-белому пейзажу, изображавшему густой сосновый бор, и его пшеничные брови поползли вверх от изумления.

Это и в самом деле был Джеймс Питерс – в этом не было совершенно никаких сомнений, хотя на снимке перед ним позировал изрядно поседевший и ссохшийся от старости человек, больше походивший на высушенную мумию. Он горделиво замер под одним из гигантских деревьев, сжимая одной рукой длинное охотничье ружье, а второй – целую охапку белок, чьи бездыханные тушки печально свисали поникшими гроздьями, подвешенные за пушистые хвосты.

– Прадедушка Джеймс, очевидно, был охотником, – лихорадочно соображал Джек, завороженно разглядывая вылинявший снимок. – Если он сумел настрелять столько добычи за одну-единственную вылазку в лес, значит, он занимался этим не от случая к случаю. Он явно был опытным стрелком.

– Ну да, – пожала плечами Энни Стоун. – И что же с того? Многие старики ходят на охоту. Особенно, когда больше совершенно нечем заняться. В этом нет ничего примечательного.

– Да, вот только… – пропыхтел Джек, судорожно перебирая фотокарточки. – Дай-ка мне оставшиеся снимки!..

Энни послушно протянула мальчику стопку прямоугольников, насквозь пропитавшихся пылью и сыростью. И застыла над его плечом, в нетерпении ожидая момента, когда Джек наконец снизойдет до того, чтобы растолковать ей свою неожиданную догадку.

– Есть! – воскликнул мальчик, победно воздев к потолку монохромный клочок пожелтевшего картона. – Теперь многое в этом доме встает на свои места!

– Разве? – лениво протянула Энни. – Я не вижу на этой фотокарточке ничего особенного.

– А ты приглядись получше, – ответил мальчик, на лице которого пролегли странные сумрачные тени. – Неужели ты не находишь совсем ничего знакомого?

Девочка сделала глубокий вдох и сосредоточенно уставилась на черно-белую карточку. Она раз за разом напряженно скользила по ее поверхности своими оливковыми глазами: сверху вниз, затем снизу вверх, а после – от левого нижнего угла к верхнему правому. Но так и не сумела обнаружить ничего удивительного, а потому с каждым новым мгновением ее темные брови сходились все ближе к узкой переносице.

– Ну и что же, по-твоему, я должна тут увидеть? – проворчала она наконец, всерьез раздумывая над тем, чтобы обидеться. – Это просто какой-то старый сарай, заваленный всяким ненужным хламом!

– Это не просто хлам, – возразил Джек, опустив свой указательный палец прямо поверх одного из темных пятен, запечатленных на пленке. – Кто-то специально заснял это место, чтобы сохранить о нем память. Видишь эти полки, заставленные множеством странных вещей? И шкаф с распахнутыми дверцами в углу фотоснимка?

– Разумеется, я все это вижу! Я ведь не слепая!

– В таком случае, приглядись получше.

Энни униженно поджала розовые губки, злобно сверкнув зелеными глазами. Однако затем собрала все оставшееся терпение в свой маленький кулачок, набрала полную грудь воздуха и снова уткнулась в злосчастную фотографию.

И на этот раз девочка настолько пристально разглядывала крошечные детали, застывшие на бумаге, что у нее едва не разболелась голова. Что ж, в этом не было ничего удивительного: не так-то просто обнаружить что-нибудь важное на старом карманном фотоснимке, да еще и к тому же изрядно потрепанном.

– Это ведь твой пернатый друг! – воскликнула она столь внезапно, что никак не ожидавший этого Джек невольно вздрогнул. – Да здесь целая коллекция самых разных чучел!

Энни Стоун была права – хлам, которым пестрела старая фотокарточка, казался бесформенным и малоинтересным исключительно на первый взгляд. А потому, если бы вы все же задержали свой взгляд на любом из этих предметов и постарались разобрать его нечеткие очертания, то вполне сумели бы заметить в этой статичной картине нечто непривычное и даже весьма пугающее.

Таинственный сарай, застывший в оковах бессердечной вечности на запыленном снимке, был доверху завален разномастными чучелами животных. Некоторые из них выглядели совершенно смехотворными и неумелыми, другие же поражали воображение невероятным сходством с живыми созданиями.

Огромное чучело ворона, поблескивавшее живыми черными глазами на одной из полок стенного шкафа, неосмотрительно распахнутого настежь, казалось удивительно одухотворенным. Настолько, что в какой-то момент Джеку и в самом деле почудилось, словно мертвая птица ему подмигнула – так, словно ворон пытался подать мальчику некий сокровенный знак.

Но, разумеется, это никак не могло быть правдой. Существа, навсегда покинувшие бренную реальность и осевшие на полотне мироздания в виде призрачных отпечатков краски на клочках бумаги не могут посылать никаких знаков. Не так ли?

– Теперь мы знаем, что чучельник – это Джеймс Питерс, – мрачно заключил Джек, с невыразимой тоской разглядывая воронье пугало, навечно замершее на бесцветном холсте. – Думаю, прадедушка пытался сохранить свои охотничьи трофеи, потому и создал всех этих жутких кукол.

– Постой, – нахмурилась Энни Стоун, в хорошенькой головке которой молниеносно пронеслась ошеломляющая мысль. – Но ведь ты говорил, что твой крылатый друг обитал за одной из тех дверей, что расположены на первом этаже. Ведь так?

– Да, – глухо ответил мальчик. – Так и есть.

– Но Джек, – понизив голос, горячо зашептала взбудораженная девчонка. – Если это правда, значит место, заснятое на этой фотокарточке, все еще существует. Оно оживает каждую ночь прямо в этом доме.

– Верно, – мальчик сглотнул свинцовый комок, вставший поперек его глотки.

В чистых зеленых глазах Энни Стоун вспыхнуло привычное безрассудное любопытство. А затем на ее гладких девичьих щечках зарделся нежно-розовый румянец, похожий на свежесваренный персиковый конфитюр.

Она жадно облизнула пухлые губки и взволнованно зашептала прямо в ухо Джеку, сгорая от охватившего ее нетерпения:

– Этот шкаф – чей-то худший кошмар. И мы непременно должны отыскать дверь, которая туда ведет!

Мальчик лишь протяжно вздохнул.

«А-АХ…», «ХЛЮП», «ХЛЮП», «ХЛЮП», – продолжала неистово завывать ночная гроза за окнами Дома поющих стен.

И ненастоящая желтая луна, кружившая под потолком комнаты Джека, пугливо вздрагивала при каждом раскате полуночного грома, словно страшась того, что творилось в этот неспокойный час снаружи, под мглистым подлинным небом.

Глава десятая, побольше

– Да пойми же ты наконец, – в который раз повторил мальчик. – Мы не станем просто брести по коридору и бездумно распахивать все двери подряд в безумной надежде на то, что рано или поздно нам попадется та, что ведет в мир чучельника. Ты ведь сама знаешь, насколько это может быть опасно!

– Пусть так, – не унималась настырная девчонка. – И как же нам, по-твоему, стоит поступить? Ночь уже на исходе, и с каждым мгновением у нас остается все меньше времени.

– Я знаю, – устало выдохнул Джек. – Просто позволь мне немного побыть в тишине и поразмышлять над этим, хорошо?

– Как знаешь, – буркнула Энни, недовольно поморщившись.

Мальчик меланхолично уставился куда-то в мерцающую паутину загадочных туманностей, переливавшихся на стенах его затемненной комнаты пурпурными искрами. Издали они походили на россыпь аметистов, истолченных в звездную труху – притягательную и манящую, но совершенно искусственную.

Отныне абсолютно все в старом мрачном особняке дедушки Оливера казалось Джеку фальшивым, словно дешевые корявые декорации, небрежно созданные чьими-то руками из залежей замшелого мусора.

Так случается порой: даже самые сокровенные мечты неожиданно теряют всю свою привлекательность, воплощаясь перед нашими глазами. Особенно, если вместо настоящих ночных звезд вам подсовывают лишь их жалкие, призрачные копии.

О, сперва вы, безусловно, будете рады и этому. Однако когда-нибудь вы неизбежно ощутите то, что безжалостно трепало душу огорченного мальчика в эти самые мгновения. Вот почему я предостерег бы вас от столь опрометчивых поступков и настоятельно не рекомендовал разменивать сияние подлинных светил на тусклый свет бутафорских лампочек.

Некоторые вещи невозможно заменить картонными подделками. И чем ценнее вещь, тем более жалкой и невзрачной будет ее доступная копия. Это неминуемо.

Разумеется, Джек никак не мог видеть всех тех непостижимых вещей, что начали твориться в прежде беспечно поблескивавшей пучине звездных скоплений в тот же час, как стих его долгий разочарованный вздох.

Будто удивительным образом подглядев прискорбные, удушающе-мрачные мысли затосковавшего мальчика, его спальня, освещенная одной лишь поддельной луной, начала понемногу меняться. Сперва совсем незаметно, только в ничтожно крошечных деталях, с проворной легкостью ускользавших от любопытных человеческих глаз.

Однако и этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы посеять панический ужас в мерцающих слоях оживших лавандовых блесток. Их некогда чарующий, убаюкивающе-размеренный круговорот был коварно прерван, и ныне стремительно обращался в хаотичное и весьма бестолковое бегство.

Сонный покой комнаты Джека был разрушен. В глубоких недрах пленительной звездной толщи, недоступной его взгляду, зародилась гигантская, непроглядно черная дыра.

– Если бы только существовал какой-нибудь способ, – обреченно протянул мальчик. – Отыскать дверь в сарай прадедушки Джеймса, используя все то, что мы успели о нем выяснить.

Он перевел взгляд на незанавешенное узкое окно, за которым мрачно пульсировал тревожный алый свет. Джек был твердо убежден в том, что сразу же после того, как он разделается с кошмарным многоруким творением дедушки Оливера, холодными ночами над прохудившейся крышей этого дома вновь начнет всходить самая обыкновенная луна.

Но, вероятно, рассеять темную магию одинокого особняка, надежно укрывшегося от посторонних глаз за вечной пеленой молочных туманов и проливных дождей, было не так-то уж просто. Во всяком случае, подобное свершение определенно было не под силу одному-единственному лондонскому мальчишке. И это неумолимое осознание собственной беспомощности чрезвычайно его угнетало.

– Погоди-ка, – внезапно оживилась Энни Стоун. – Вообще-то, я знаю один такой способ!

– Неужели? – засомневался Джек.

– Питти! – радостно заплескав в ладошки, воскликнула прелестная зеленоглазая девчонка. – У этого черного петуха просто потрясающий нюх. Уж поверь мне: в этом он мог бы превзойти любую королевскую ищейку!

«ЧАВК», «ЧАВК», «ЧАВК», – Джеку на мгновение почудилось, что по мощеной тропинке под окнами его спальни, где-то среди засохших колючек, утопавших в вязкой темноте, торопливо прокатилось нечто беспорядочное и массивное.

Но, быть может, это был всего лишь поздний осенний ветер, просочившийся под ржавый козырек Дома поющих стен.

– Но ведь у Питти нет ни носа, ни, тем более, обоняния, – мальчик недоверчиво покосился на свою темноволосую спутницу. – Каким образом он поможет нам отыскать нужную дверь?

– Ах, какой же ты непонятливый, – драматично вздохнула Энни. – Хоть голова Питти и давно мертва, его птичье тело по-прежнему бродит здесь. Вот почему он знает и умеет куда больше, чем ты способен себе даже вообразить. Питти одновременно существует и здесь, и там. Теперь-то ты понимаешь?

– Не слишком, – честно признался Джек.

Непоседливая Энни Стоун бросила в его сторону сердитый взгляд, затем вскочила с постели и принялась возбужденно бродить по темной комнате мальчика, время от времени кружась в своем привычном причудливом танце, отчего ее короткая пышная юбка то и дело игриво взметалась вверх, оголяя белые девичьи бедра и краешек безнадежно устаревших, чопорных панталон.

– Забудь, – отрезала она, ненадолго замерев на месте и задумчиво накручивая на тонкий пальчик прядь длинных волос. – Это все равно не так уж важно. Что нам действительно сейчас необходимо – это вещь, которой можно будет воспользоваться, чтобы указать Питти верное направление.

– О чем это ты?

– Нужно подсунуть под нос безголового петуха вещь, которая находилась в этом сарае, – нетерпеливо пояснила девочка. – Тогда он сумеет взять след и приведет нас к нужной двери. Ясно?

– Вполне, – кивнул Джек. – Вот только у Питти нет носа, которым он мог бы взять след. Но это все равно не имеет никакого значения, поскольку у нас нет и подходящей для этого вещи.

Энни умолкла, сделав до невозможности долгий и блистательно шумный вдох, а затем раздраженно замахала своими изящными фарфоровыми ручками, будто прогоняя прочь невидимых надоедливых мух:

– Невероятно! Ты так ничего и не понял!

После чего девочка демонстративно уселась прямо на пол посреди спальни Джека, скрестив руки под грудью и обиженно надув бледные щеки, покрытые россыпью задорных рыжих веснушек.

Однако тяжелая пауза, начавшая было деловито оседать на запыленной от времени мебели, тут же испуганно всколыхнулась и, пугливо съежившись, растворилась без следа, словно пара кубиков сахара в кружке горячего чая.

Пространство неярко освещенной спальни мальчика неожиданно заполнили звуки чего-то перекатывающегося и отчаянно дребезжащего, а затем – хаотично приземляющегося на толстенный дощатый пол со звонким «БАМЦ». Словно кто-то незримый бойко вытряхивал мешок речной гальки.

Джек обернулся и невольно застыл в изумлении.

Отполированная до зеркального блеска крышка старинного резного комода была доверху завалена скорлупками от миндальных орешков. Одни из них чинно покачивались на месте, другие отважно спешили покинуть гладкую столешницу, с легкостью скользя по внушительному слою пожелтевшего лака. После чего с громким стуком приземлялись на пол, мигом обзаводясь паутиной трещин и разлетаясь во все стороны миллионом мельчайших осколков.

Стоит отметить, это было весьма абсурдное зрелище.

– Леди Белка!.. – оторопело воскликнул мальчик, разглядывая ужасный беспорядок, учиненный старым чучелом.

Утратив добрую половину своей набивки, рыжее чучело заметно сдулось, уныло просев книзу и окончательно приняв совершенно бесформенный и до невозможности жалкий вид. Едва ли теперь в этом комке слежавшейся и дурно попахивавшей шерсти можно было разглядеть очертания белки.

– Что же вы наделали? – обеспокоенный мальчик участливо бросился к изуродованному чучелу. – От вас почти ничего не осталось!

Джек принялся судорожно подбирать с пола миндальные скорлупки, впопыхах рассовывая их по своим карманам. Хотя и не имел ровным счетом никакого понятия о том, что он будет делать с ними дальше и каким образом он сумеет вернуть шерстистому комку его прежнюю форму.

Энни, продолжавшая молча сидеть на полу, лишь лениво наблюдала за тем, как мальчик суетится и бегает вокруг, неустанно бормоча себе что-то под нос и попутно стараясь сгрести в кипу трухлявые останки прогорклых орешков, все до единого.

– Леди Белка… – внезапно выпрямившись, прошептал Джек. – Ну конечно же!

В широко распахнутых глазах мальчика вспыхнуло какое-то странное озарение. А спустя секунду на его худом лице заиграла улыбка нескрываемого торжества.

– Позволь-ка спросить, – с подозрением протянула изрядно заскучавшая девчонка, нехотя поднимаясь на ноги. – И чему же это ты столь неприкрыто радуешься?

– Леди Белка, – повторил Джек. – Она жила в шкафу у чучельника много-много долгих лет, пока кто-то не вытащил ее оттуда насильно.

– А ведь и в самом деле, – Энни округлила свои восхитительные оливковые глаза. – И как только мы раньше не додумались до этого?

Джек шагнул к комоду, на котором все еще тихонько покачивались ореховые скорлупки. Грустно вздохнул и осторожно прикоснулся своими пальцами к клочку смятой рыжей шерсти, заметно изъеденному молью и остро попахивавшему замогильным тленом.

Наощупь мех казался чрезвычайно жестким, почти что окаменевшим. Сложно было поверить в то, что где-то там глубоко, прямо внутри этого уродливого, безжалостно потрепанного временем немого чучела, все еще теплились остатки разумной жизни.

– Благодарю вас, – произнес мальчик, склонившись в почтительном поклоне.

Он аккуратно свалил на комод собранные с пола миндальные скорлупки, затем обернулся к Энни Стоун и сказал:

– Леди Белка самоотверженно пожертвовала собственной набивкой, чтобы указать нам путь.

Беспокойная взъерошенная девчонка лишь согласно кивнула в ответ, с интересом разглядывая то, что осталось от дряхлого беличьего чучела.

– Я припрятал в кармане несколько орешков, – добавил Джек после недолгих размышлений. – Думаю, этого должно хватить для того, чтобы Питти взял верный след.

– О, ну разумеется, – беззаботно отмахнувшись, прощебетала Энни. – Только позволь мне сперва кое-что тебе показать…

Ее звонкий голосок, до невозможности походивший на звон серебряных колокольчиков, неожиданно стал виноватым. Как если бы несносная лохматая девчонка в очередной раз сперва бездумно напроказничала, а затем по привычке принялась об этом горячо сожалеть.

– Ладно, – несколько растерянно протянул мальчик.

Энни Стоун выудила маленький огрызок пожелтевшего картона откуда-то из бесчисленных складок своей накрахмаленной юбки. После чего поспешно сунула его в руки Джеку и сбивчиво затараторила:

– Ты был так расстроен тем, как к тебе отнесся мистер О… Он поступил так грубо и несправедливо! И я подумала… Ну, мне показалось, ты бы опечалился еще сильнее, если бы увидел эти фотокарточки…

Джек нахмурился, предчувствуя неладное. А затем не слишком охотно перевернул снимок.

– Ох… – только и сумел выдавить из себя мальчик.

На шероховатой поверхности истлевшей фотографии, куда больше походившей на клочок изжеванной столовой салфетки, темнел обрывок хищного носа корабля, венчавшегося несколько излишне вычурной надписью «Лорд Стаффорд». А прямо над ней, расположившись строгим полукругом на широкой палубе, возвышалась команда суровых мужчин, облаченных в давно испарившиеся с лица земли мундиры королевского флота.

Среди них был и дедушка Оливер – такой же рослый и крепко сложенный, как и ныне, однако совсем еще молодой.

По обе стороны от него стояли солдаты, угрюмые лица которых показались Джеку смутно знакомыми. Мальчик мог бы даже поклясться, что уже видел их прежде. Но вот только где?

– Утопленники, – с искренним отвращением выдохнула Энни Стоун, ткнув своим фарфоровым пальчиком в поблекший фотоснимок. – Вот этот, высокий и худой справа – тот самый, которого я не выношу больше всех прочих!

Она громко фыркнула, не скрывая откровенной неприязни.

– Выходит, – с трудом подобрав слова, сбивчиво проговорил Джек. – На всех этих жутких зеленых портретах внизу изображены люди с этого корабля?

Однако ему вовсе не требовалось дожидаться ответа неспокойной кудрявой спутницы. Даже беглого взгляда, брошенного поверх старого снимка, утратившего изначальную контрастность, было вполне достаточно для того, чтобы это понять.

Несомненно, лица на страшных траурных картинах с гранитных колонн, подпиравших своды деревянной лестницы, имели немного иные черты. Они были безобразными и необычайно раздутыми, словно их злополучные обладатели скоротали под черной толщей ледяной воды не один долгий месяц. Однако это все же были именно они. И в этом не было никаких сомнений.

– Все это очень странно… – смущенно пробормотал себе под нос мальчик. – Теперь я тем более не могу взять в толк, зачем дедушке Оливеру понадобились эти чудовищные портреты…

– Может быть, мистер О просто был очень привязан к своим мертвым друзьям? Ну, или напротив – ужасно их боялся, – девочка передернула хрупкими плечами. – Мой отец часто говорил, что люди не в силах избавиться лишь от вещей, которые горячо любят и тех, что внушают им ужас.

Джек задумчиво почесал взъерошенный затылок, густо поросший гладкими пшеничными волосами. Никогда прежде его взбалмошная зеленоглазая соседка не упоминала о своей семье. Мальчик не имел ни малейшего понятия ни о том, как она очутилась в Доме поющих стен, ни о том, где она коротала дни прежде, чем угодила в это безотрадное место.

Все, что он знал об Энни Стоун – это то, что она по какой-то неведомой причине не может покинуть этот старинный, кособокий особняк. По причине, которую она упорно скрывала и о которой отказывалась даже упоминать.

– Ты не рассказывала мне о своем отце, – осторожно произнес Джек.

– Да не о чем тут рассказывать, – с заметным раздражением выпалила девчонка, нервно тряхнув каштановыми кудрями. – У него было просто отвратительное здоровье. Чудовищное! Едва ли не каждый день у отца шла носом кровь, и нам с матерью приходилось замачивать его бесчисленные носовые платки в ледяной мыльной воде, а затем стирать их – снова и снова. Пока однажды утром отец не перестал дышать. Вот и все!

– Мне очень жаль, – мальчик положил свою ладонь на пышный рукав цветастого девичьего платья. – Уверен, что твой отец был чудесным человеком.

– Ну да, – брезгливо поморщившись, кивнула Энни. – Если бы только не эта кровь, которая была повсюду… Однажды она потекла в тот момент, когда отец пил свой утренний чай с лимоном. И всего за несколько секунд заполнила всю чашку. А в другой раз он читал мне на ночь, и кровь из его носа полилась на книжку с детскими сказками. Страницы быстро слиплись намертво, и читать ее дальше стало невозможно…

Она раздосадовано шмыгнула коротким вздернутым носом. Затем грубо стряхнула руку мальчика со своего плеча. И принялась сосредоточенно приглаживать кружева на подоле платья заметно подрагивавшими пальчиками.

– Так вот отчего ты не можешь выносить вида крови, – догадался вдруг Джек.

Но Энни Стоун не стала отвечать. На ее бледном кукольном личике застыла гримаса глубокой печали. И Джек явственно ощутил, что истинная причина этой тягостной тоски скрывалась вовсе не между страниц испорченной книжки с детскими сказками. И даже не в кипе перемазанных кровью носовых платков.

Девочка всем сердцем скучала по своему покойному отцу. И, вместе с тем, откровенно на него сердилась.

Отчего-то простодушному детскому уму часто мерещится, будто взрослые джентльмены и почтенные леди имеют над этим безжалостным миром какую-то скрытую власть. Настолько безграничную, что лишь одной силой мысли они способны предотвратить неминуемый злой рок. Или даже ускользнуть из-под костлявого носа самой смерти, смерив ее на прощание коротким насмешливым взглядом.

Порой глухое невежество и слепое неведение – самые щедрые и милосердные из земных даров.

– Кажется, ты говорила, что припрятала не один, а несколько снимков?

Джек был весьма благоразумным мальчиком, а потому предпочел не продолжать беседу, принявшую столь неоднозначный лик.

Очевидно, Энни Стоун не пылала стремлением поделиться чем-нибудь сокровенным: кажется, скрытная девочка с глубокими оливковыми глазами уже всерьез сожалела о своих неосторожно оброненных словах.

– Так и есть, – в серебристом голоске Энни скользнуло явное облегчение. – Есть еще один, самый печальный. Быть может, ты не станешь на него глядеть?

Она вопросительно уставилась в лицо Джека, замерев в ожидании его ответа.

– Если бы я знал что-нибудь очень важное, но одновременно такое, что могло бы тебя всерьез огорчить, – произнес мальчик, ощутив гадкий внутренний трепет. – Ты бы предпочла все же услышать об этом? Или побоялась и отступила?

– Наверное, я бы выбрала правду, – раздумчиво протянула девчонка, нахмурив свои темные брови. – Даже если бы это оказалось крайне неприятно.

– Тогда отдай мне вторую фотокарточку, – твердо потребовал Джек.

Будто искусная фокусница, Энни Стоун взмахнула своими изящными руками, и в следующее мгновение между ее тонких пальчиков оказалась зажата небольшая фотокарточка с заметно пожелтевшими и слегка потрепанными уголками.

Джек решительно взял протянутый снимок, однако не стал его изучать: вместо этого он быстро сунул таинственную фотографию в карман шерстяных школьных брюк. И коротко произнес:

– Дальше я пойду один.

– Что-что? – на лице Энни отразилось неподдельное изумление, смешанное со стремительно нараставшим возмущением. – С чего бы это вдруг?

– Потому что за дверью скрывается что-то скверное и недоброе, – глухо отчеканил мальчик. – Я предчувствую это. И не позволю тебе рисковать.

– Но я…

– Нет, – отрезал Джек, и в его глазах заиграла непоколебимая уверенность. – Прости, Энни, но в этот раз тебе придется остаться здесь!

Пухлые розовые губки девочки вытянулись в напряженную линию. Казалось, еще мгновение – и она разразится истошными воплями, полными справедливого негодования. Однако этого, к немалому облегчению Джека, так и не произошло.

– Ну и пусть, – с наигранным равнодушием фыркнула кудрявая девчонка. – Все равно я не больно-то и хотела туда тащиться! К тому же, от всех этих разговоров я изрядно проголодалась. Так что пока ты будешь подвергать свою жизнь опасности, я займусь пирожными с заварным кремом!

Она смахнула со своего лица длинную волнистую прядь и с вызовом поглядела в лицо мальчика.

– Я расскажу тебе обо всем, что только там увижу, – улыбнувшись, сказал Джек. – Обещаю!

– Точно обо всем? – болотные глаза девочки подозрительно сузились. – Обо всем-всем-всем и в самых мельчайших деталях?

– Разумеется!

В филигранных, по-девичьи прекрасных чертах нежного личика Энни Стоун все еще отчетливо читалось недовольство. Вероятно, ей совсем не понравился новый план Джека. Однако затевать с ним спор было совершенно бессмысленно, и смышленая не по годам девчонка отчетливо это понимала.

На этот раз в голосе ее юного лондонского приятеля сквозило нечто новое. До ужаса похожее на то, чем обычно были напичканы все наискучнейшие наставления ворчливых взрослых.

– Если тебе нужен Питти, просто позови его, – умело скрыв досаду, буркнула Энни на прощание.

А затем выскользнула в коридор, изо всех сил шлепая босыми стопами по холодному полу. Гораздо усерднее, чем она делала обычно. Очевидно, так разгневанная девочка давала понять свое истинное отношение ко всему происходящему.

Когда ее раздраженные шаги наконец стихли, и вокруг вновь воцарилось непроницаемое безмолвие, мальчик с тяжелым вздохом сунул похолодевшую ладонь в карман брюк. И, нащупав расслоившийся краешек старого снимка, потянул его наружу.

Этот клочок картона, матово поблескивавший в фиолетовых переливах беспокойных созвездий, показался ему смутно знакомым. Как если бы мальчик уже видел прежде эту фотографию, однако не потрудился ее как следует запомнить.

«Отец…», – встревоженно пронеслось в его голове.

Снимок являл собой ничем не примечательный портрет – такой, какие наверняка отыщутся в каждом припыленном альбоме, несправедливо позабытом на одной из самых дальних полок.

Молодой, гладко выбритый мужчина в светлом плаще и темной фетровой шляпе прижимал к себе умилительного щекастого младенца, лучезарно улыбаясь прямиком в камеру. На заднем плане, нечетком и намеренно размытом, по мощеной аллее скользили пузатые городские автобусы. Такие, какими и по сей день был под завязку забит весь серый, извечно пасмурный Лондон.

Все в этом потертом монохромном портрете было пропитано безмятежным уютом застывшего навеки момента. Все, кроме двух грубых красных линий, нанесенных поверх матовой пленки.

Большой, размашистый алый крест вопиюще бестактно вторгнулся в чудесную картину семейной идиллии, угрожающе зависнув прямо поверх светлого осеннего плаща и темной фетровой шляпы. Кто-то перечеркнул улыбающееся лицо отца Джека уверенными мазками кровавой краски.

– Как чудовищно, – пробормотал себе под нос мальчик. – Зачем кому-то понадобилось портить такой замечательный снимок?..

Джек тяжело вздохнул. Сумеречный образ отца, успевший давно подернуться тяжелой завесой небытия, вновь ослепительно вспыхнул перед его удивленным взором, сутуло выкарабкавшись из-под грузных складок ненадежной детской памяти.

«Этот отвратительный рисунок на фотографии мог оставить только очень дурной человек!.. Никто в здравом уме не стал бы так поступать. Рисовать крест поверх чужого лица! Да еще и алый…».

Джек вдруг нахмурился. Что-то скользкое, холодное и жесткое пробралось под его ребра и вонзилось в лихорадочно колотившееся сердце с такой звериной стремительностью, что мальчику внезапно стало тяжело дышать.

– О нет, – он медленно покачал головой, словно безуспешно пытался сам себя в чем-то убедить. – Это невозможно. Нет.

Однако внутри его головы настойчиво продолжала пульсировать одна и та же устрашающая мысль, от которой Джека раз за разом будто бы окатывало бурлящей лавой:

«Мистер Алый… Мистер Алый… Мистер Алый…».

Он снова вперился изучающим взглядом в фотокарточку, то и дело подергивавшуюся в его окоченевших пальцах вверх-вниз из-за безудержной крупной дрожи.

Несомненно, сходство есть. И немалое. Похожий силуэт, похожая шляпа…

Однако мало ли найдется таких джентльменов во всем Лондоне? А фетровые шляпы по сей день продают едва ли не на каждом углу вместе с дешевыми зонтами от бесконечного дождя. К тому же, разве могло случиться с его отцом что-нибудь настолько ужасное? И разве мать Джека не упоминала о том, что он просто однажды решил оставить их?

Мальчик напряг сокрытые чертоги сознания, пытаясь выудить из них что-нибудь отчетливое. Он сумеет вспомнить, он должен. Нужно просто хорошенько сосредоточиться…

Джек прикрыл глаза и заставил себя дышать спокойнее. И его взбудораженные мысли нехотя сбавили ход, прервав свой беспорядочный галоп и послушно выстроившись в длинную и весьма безликую цепочку.

– Отца нет, – тихо произнесла женщина с потухшим взглядом.

«Если кого-то нет, значит, он куда-то ушел», – подумал он тогда. «Если он куда-то ушел, значит, он больше здесь не живет. Выходит, отец теперь живет в каком-то другом месте».

Джек распахнул глаза и утер со лба крупные капли прозрачного пота.

Теперь ему открылась предельно понятная, очень колкая и до невозможности неприятная правда – он совершенно ничего не знал о своем отце.

За окнами Дома поющих стен продолжал завывать стылый предрассветный ветер. Отрывистые капли холодного дождя уныло барабанили в мутные стекла, а затем печально сползали по ним вниз, безвольно стекая на заржавевший до густого охристого цвета козырек. Над прохудившейся кровлей старого особняка все еще смятенно пылал кроваво-красный диск.

Мальчик набросил на плечи заношенную осеннюю ветровку, выбрался в коридор и ненадолго остановился у неплотно прикрытой двери, ведущей обратно в его спальню. Он растерянно огляделся по сторонам и попытался собраться с муторными мыслями, целиком заполнившими его утомленную голову.

Вокруг растекалась абсолютная тишина – разве что с желтых свечных огарков время от времени на пол шлепались большие капли горячего воска, издавая при этом мягкое «ШМЯК». В коридоре витал привычный терпкий аромат плесневелой каменной кладки и отсыревших досок.

Дом поющих стен мирно дремал в неласковых объятиях долгой промозглой ночи. Или, во всяком случае, усиленно делал вид, что дремлет.

– Питти!.. – тихо позвал Джек, не слишком убежденный в том, что безголовое создание сумеет внять его призыву.

Однако не прошло и нескольких минут, как из-за противоположного угла вынырнуло что-то большое, черное и взъерошенное. Сперва оно суетливо задергало обрубком длинной шеи, покрытой пушистым угольным оперением, словно пытаясь угадать нужное направление. А затем со всех лап бросилось к мальчику, задорно петляя от одной стены к другой и лишь чудом избегая сокрушительного столкновения.

– Питти! – мальчик едва не вскрикнул от радости, когда безголовый черный петух со всего размаха бросился ему в ноги. – Ты услышал меня и пришел!

Джек наклонился и с благодарностью погладил обезглавленную птицу по большому оттопыренному крылу. Его смолянистые перья были холодными как лед.

– Питти, мне очень нужна твоя помощь, – вздохнув, виновато прошептал мальчик. – Я должен отыскать дверь, которая приведет меня в одно очень страшное, но нужное место. И мне ни за что не справиться с этим без тебя, понимаешь?

Петух деловито захлопал крыльями, а затем сорвался с места и несколько раз описал по коридору неправильный круг. Должно быть, так он пытался дать понять мальчику, что прекрасно его слышит. И совсем не прочь поучаствовать в его сомнительной ночной авантюре.

– У меня есть несколько миндальных орешков, – тихо произнес Джек, нырнув в карман брюк. – Когда-то они находились внутри чучела, которое обитало за той дверью, что мне сейчас необходимо найти.

Он опустился на пол и разжал свою ладонь. На ней возвышались потемневшие осколки ореховых скорлупок, источавших въедливый аромат затхлости.

Безголовый петух с неподдельным интересом завис над миндальными скорлупками, склонив набок свою грубо перерубленную глотку. Блестящие перья на его размашистых крыльях внезапно встали дыбом, а длинные когти на огромных лапах принялись возбужденно скрести замшелые доски.

Спустя мгновение птица уже неслась по коридору во весь опор, вытянув вперед комично распушившуюся шею, отдаленно смахивавшую на примятый гофрированный воротник королевы.

– Питти!.. – позабыв об осторожности, изумленно выпалил мальчик.

Однако петух продолжал целеустремленно бежать вперед и явно не собирался делать остановок.

Должно быть, несмотря на очевидное отсутствие головы, Питти все же удалось взять след. Джеку не оставалось ничего иного, кроме как вскочить на ноги и броситься следом за черной птицей, успевшей тем временем добраться до деревянной лестницы.

Мальчик несся столь ошеломляюще быстро, что внутри его ушных раковин плутовато насвистывал сырой ветер, а перед глазами одна за другой мелькали короткие ослепительные вспышки – негаснувшие желтые свечи, примостившиеся внутри медных канделябров.

Литая железная дверь, ведущая в красный коридор, наполненный ночными кошмарами, на этот раз была приоткрыта, и Питти с удивительной сноровкой юркнул в узкую щель, даже не примяв своих взлохмаченных крыльев. Джек торопливо бежал по пятам, не сбавляя темпа, однако повторить ловкий маневр безголового петуха у него не вышло. А потому мальчик со всего маху приложился левым плечом о толстенный жестяной засов, походивший на жадно высунутый из пасти металлический язык.

Джек притормозил, потирая ушибленное место и пытаясь отыскать знакомый силуэт в бескрайнем тоннеле, залитом светом мигающих алых лампочек.

Однако долго напрягать уставшие глаза мальчику не пришлось. Безголовый Питти нетерпеливо топтался у какой-то двери, переваливаясь с одной лапы на другую. Темно-серый пух, венчавший его перебитую глотку, опал вниз, и теперь выглядел таким же гладким, как и угольные перья бедовой птицы.

Вероятно, поиски были окончены: осколки миндальных скорлупок указали путь к двери, перетянутой темно-вишневой, кое-где изрядно потертой, кожей.

– Спасибо, Питти, – мальчик с благодарностью потрепал черного петуха за упитанный бок. – Ты самый сообразительный и добрый петух из всех, которых я только встречал!

Птица с гордостью вскинула к потолку свою уродливую шею.

– В следующий раз я непременно угощу тебя свежими дождевыми червями, – пообещал Джек. – Ты ведь любишь дождевых червей, не так ли?

Безголовый Питти одобрительно захлопал огромными смолянистыми крыльями. Вероятно, это означало, что он бы и в самом деле не отказался от пригоршни толстых склизких червяков.

– А теперь тебе лучше поскорее вернуться назад, пока никто не заметил, что ты здесь бродишь, – произнес Джек.

Черный петух ничуть против этого не возражал: сперва он беспорядочно заметался вокруг мальчика, словно никак не мог его отыскать, затем все же ткнулся на прощание в его штанину обрубком своей разодранной глотки. А после неторопливо скрылся из виду, неуклюже переваливаясь с боку на бок.

Оставшись в одиночестве, Джек еще какое-то время изучал взглядом таинственный портал, представший перед ним. Сложно было поверить в то, что именно здесь некогда коротал одинокую вечность его погибший друг Пыльный Ворон.

Мальчик сделал тяжелый вдох и подошел поближе к двери, обшитой толстой кожей цвета перезрелых вишен. У нее была простая железная ручка в форме полумесяца, на потускневшей поверхности которой виднелись крупные пятна ржавчины и чего-то еще – вязкого, липкого и темного.

Опасаясь худшего, Джек неохотно прикоснулся указательным пальцем к одной из подсохших разлапистых клякс, а затем поднес ладонь к своему лицу, чтобы получше разглядеть странные потеки в багряном сиянии потолочных светильников. В нос ему тут же ударил удушливый аромат металла.

«Кровь», – обреченно подумал Джек.

И был совершенно прав. Железная ручка двери, походившая на золотистый полумесяц, была густо измазана чьей-то кровью.

Однако мальчик заранее знал, что в красном коридоре первого этажа его не может ожидать ничего хорошего. В этом зловещем месте каждую полночь рождались заново самые жуткие и тошнотворные кошмары из потаенных недр человеческого рассудка. А потому Джек был готов ко всему.

Вот почему мальчик не раздумывая потянулся к ручке в форме полумесяца. И затем отважно шагнул в пучину манившего полумрака, благоразумно прикрыв за собой дверь, обитую прочной темно-вишневой кожей.

Внутри было жутко сыро. Под высоким потолком обветшалого сарая витал явственный аромат гниения. С поперечных деревянных балок, успевших практически полностью покрыться рыхлым слоем зеленоватой цвели, стекала мутная вода. Видимо, снаружи лил сильный дождь.

Убогое пространство сарая освещала лишь керосиновая лампа, оставленная кем-то на колченогом, явно самодельном, табурете. Джек успел мельком заметить лампочку, лениво покачивавшуюся на облезлом черном шнуре над самой его макушкой, однако выглядела она так, словно провисела в этом месте не один десяток лет. К тому же, за ее мутными выпуклыми стенками обрела свое последнее земное пристанище целая пригоршня высушенных синих мух. Поэтому мальчик заключил, что одинокая лампочка давно утратила способность даровать свет и теперь лишь бесцельно болталась под стропилами сарая, доживая свои последние годы.

На высоком деревянном столе из массива ореха валялась, источая отвратительное зловоние, целая груда каких-то мелких зверушек – то ли белок, то ли хорьков. Их пушистые хвосты были отсечены, а лапки подогнуты и подхвачены тугим узлом. Застывшие глазки-бусины безучастно таращились куда-то сквозь волглый сумрак, будто пристально разглядывая нечто сокрытое от человеческого взора.

Поодаль, в самом углу, возвышались громадные деревянные ящики с полустертой надписью «Саутгемптон Карго Док». Когда-то очень давно, еще в незапамятные времена, канувшие в прожорливое ничто, в таких перевозили свежую морскую рыбу.

Облезлые стены деревянного сарая были увешены бесчисленными полками – теми, которые Джек уже видел прежде на старом черно-белом фотоснимке. Здесь под толстым слоем серой пыли покоилась целая армия корявых манекенов, лишь отдаленно напоминавших своим видом подлинных животных. Очевидно, изготовлением этих чучел занимался кто-то, у кого совершенно не имелось за плечами ни нужного опыта, ни необходимой сноровки.

Когда любопытный взгляд Джека скользнул по большому двустворчатому шкафу, стоявшему у дальней стены, его сердце горестно сжалось. Не в силах обуздать внутренний порыв, он бросился к нему, схватился за хлипкие деревянные дверцы и, зачем-то затаив дыхание, потянул их на себя.

Раздался тихий скрип, и в лицо мальчику ударил спертый воздух, насквозь провонявший лежалой шерстью.

Разумеется, Пыльного Ворона за распахнутыми дверцами массивного шкафа больше не было. Как не было и не могло здесь быть Леди Белки. Все, что от них осталось – это два светлых пятна на отполированной до зеркального блеска полке.

Джек уже собирался изучить нехитрое содержимое шкафа, когда за его спиной неожиданно раздался какой-то шум. Казалось, будто кто-то большой и тяжелый топает по мокрой земле увесистыми ботинками.

Душа мальчика предательски скользнула в пятки, испуганно поджав хвост.

«Ох, и как же я не подумал о том, что сюда в любой момент может кто-нибудь явиться!», – нервно покусывая губы, сокрушался он.

А тем временем, тяжелые шаги становились все отчетливее и ближе: «ТОП»… «ТОП»… «ТОП»…

Джеку не оставалось ничего другого, кроме как бездумно нырнуть в глубины стенного шкафа, скукожившись на одной из его невысоких полок. В наивной надежде на то, что никому из обитателей этого понурого места не придет в голову распахивать его скрипучие дверцы.

– Говорил ведь тебе, что это ружье никуда не годится, – густой влажный воздух разрезал скрипучий старческий голос. – И почему ты никогда меня не слушаешь?

Сквозь узкую щель между дверцами сочился неяркий оранжевый свет. Джек видел, как в сарай вошли двое мужчин. Один облаченный в длинный плащ и черную шляпу, сгорбленный и высушенный, будто скелет. А второй необычайно рослый и молодой, обутый в гигантские резиновые сапоги, доходившие ему едва ли не до самых бедер.

– Прости, отец, – отрешенно пробубнил второй голос.

И Джек мог поклясться, что этот голос принадлежал дедушке Оливеру.

Вместо ответа старик только разочарованно взмахнул своей костлявой рукой. А затем проскрежетал тоном, не терпящим никаких возражений:

– Тащи сюда мешок и не забудь как следует запереть за собой дверь!

– Хорошо, отец, – все так же равнодушно прозвучал второй голос.

«Должно быть, это прадедушка Джеймс и дедушка Оливер», – размышлял мальчик, наблюдая за тем, как огромная фигура в охотничьем тулупе поспешно удаляется прочь, оглашая округу частым топотом высоких сапог. – «И, судя по всему, они не особо ладили между собой».

Сидеть в кромешной темноте, сгорбившись на полке и не имея ни единого шанса даже сделать глубокий вдох было до жути неудобно. Мальчик ощущал, как начинают ныть его жилы, застывшие в непривычной позе. Однако он понимал, что ему нельзя выходить наружу. Никто не должен его видеть. Никто не должен о нем знать.

Пусть даже это всего лишь отпечаток чьего-то давнишнего кошмара.

Пока молодой дедушка Оливер бродил где-то снаружи под проливными струями ледяного дождя, ссохшийся старичок в промокшей шляпе неторопливо доковылял до одного из портовых деревянных ящиков, сваленных в углу. Вцепился в его крышку своими длинными иссохшими пальцами так, что у него разом побелели все костяшки. А затем распахнул ящик и расплылся в широкой самодовольной улыбке.

Мальчик не мог видеть того, что скрывалось внутри. Он мог лишь слышать. И он слушал.

Ужасный металлический лязг, от которого у него сами собой принимались трястись поджилки и невольно учащалось сердцебиение.

«Что ж, пока все не так уж и скверно. Возможно, там хранятся рыболовные снасти. Или какие-нибудь причудливые инструменты для набивки чучел», – мысленно подбадривал он сам себя.

Хотя отчетливо осознавал, что если бы все на самом деле обстояло именно так, то пропахший сладковатым ароматом разложения сарай ни за что не появился бы в красном тоннеле Дома поющих стен.

– Куда класть мешок? – глухо поинтересовался молодой дедушка Оливер, вернувшийся в сарай с огромным свертком, замотанным в грубую джутовую ткань.

– На стол, разумеется, – проскрипел старик, все еще копошившийся в древнем портовом ящике. – Ты надежно запер дверь?

– Да, отец, – прогремел безразличный голос.

Словно дедушка Оливер и сам был каким-то чудным бездушным манекеном.

Он с легкостью приподнял тяжелую ношу над грязным полом и безо всякого изящества бросил мешок на высокий деревянный стол. Мертвые бесхвостые белки (а, быть может, хорьки), потревоженные этим внезапным вторжением, сперва удивленно подскочили вверх, а затем разочарованно посыпались во все стороны.

– Осторожнее, – недовольно рявкнул сухопарый старик, оборачиваясь к своему сыну. – Сколько еще раз я должен тебя об этом попросить?

– Прости, отец, – бесцветно ответил дедушка Оливер.

«Он будто зачарован. Ведет себя странно и неестественно», – нахмурившись, подумал Джек.

Мальчик уже почти не ощущал своих онемевших конечностей, однако продолжал внимательно следить за всем, что происходило в тлетворных недрах влажного сарая.

– Так-так… – удовлетворенно прокряхтел старик, снимая со своей головы шляпу и облачаясь в неопрятный рабочий фартук. – Поглядим, что тут у нас…

В его морщинистой руке переливался манящими серебристыми бликами увесистый мясной нож. Такой, каким кухарки обыкновенно разделывают тушки кроликов.

Джеку пришлось сжаться еще сильнее, чтобы иметь возможность хотя бы немного сдвинуться в сторону. Только так ему открывался чудесный обзор на высокий деревянный стол, на котором теперь покоился загадочный мешок из потертого джута.

– Сперва аккуратно снимем ткань. Легко и быстро, как обертку с конфеты, – сосредоточенно орудуя лезвием, проскрипел себе под нос тщедушный старик. – Гляди, что нужно делать и запоминай!

Последнюю фразу он произнес гораздо громче, явно обращаясь к своему сыну, стоявшему с другой стороны столешницы с застывшим непроницаемым лицом.

– Да, отец, – заученно повторил молодой дедушка Оливер.

«Да что с ним такое? Почему он себя так ведет?», – недоумевал мальчик, стараясь не обращать внимания на усиливающуюся боль в спине.

Но уже в следующее мгновение Джек начисто позабыл и о дедушке Оливере, и об острых спазмах, насквозь пронзающих его сложенную едва ли не пополам поясницу.

Джутовый мешок, скрупулезно разрезанный точно по шву, валялся у ног прадедушки Джеймса. А на большой ореховой столешнице перед ним возлежало белое женское тело, кое-где уже покрывшееся голубоватыми трупными пятнами.

На теле не было никакой одежды. Оно было обнажено. И лишь только лицо мертвой незнакомки стыдливо прикрывали густые рыжие кудри, на которые налипли опавшие желтые листья.

– Чудесно, а теперь переключи свет, – сухо скомандовал старик. – Я не хочу испортить кожу и наделать в ней лишних отверстий.

– Хорошо, отец.

Молодой дедушка Оливер послушно шагнул куда-то в темноту, уныло постукивая своими большущими сапогами. И через мгновение древняя пыльная лампочка, безвольно покачивавшаяся под полусгнившим потолком сарая, вспыхнула приглушенным красным светом.

Все вокруг стало тревожно багряным. Словно кто-то закрасил реальность густыми алыми мазками.

– Теперь гляди внимательно, – высохший старик склонился над обнаженным телом. – Все, что находится под кожей и имеет такой же красный цвет, нам не нужно. Мы должны срезать лишнее.

Он принялся остервенело размахивать мясным ножом, и Джек в ужасе зажмурил глаза, всеми силами стараясь сдержать тошноту, навязчиво подкатывавшую к его горлу. Но даже с закрытыми веками он продолжал осязать весь тот чудовищный кошмар, что творился в эти мгновения в сарае, залитом пламенным сиянием неустанно раскачивавшейся лампочки.

Мальчик слышал, как оглушительно хрустели человеческие кости. Будто огромный клыкастый демон пережевывал свою незадачливую добычу. А затем он чувствовал, как рвались тугие сухожилия – словно толстые, эластичные струны какой-то адской арфы.

Это была кровавая ода беспощадной смерти и бессмысленного насилия. Песнь истинного безумия.

– Слой кожи, который необходимо оставить, будет иметь самый светлый цвет, – невозмутимо продолжал старик. – Вот почему вычищать ее следует предельно бережно. Ты все запомнил?

– Да, отец.

Джек больше не мог этого выносить. Поэтому он сжался в комок, в порыве беспомощности притянув к подбородку свои дрожащие колени. И изо всех сил зажал холодными ладонями уши.

Он пролежал на пыльной полке стенного шкафа много часов – неподвижный и оцепеневший, словно одно из страшных творений безумного чучельника. Со стороны могло даже почудиться, будто несчастный мальчик умер – он едва дышал, а оторопелое сердце в его груди билось так вяло и нехотя, что грозило остановиться в любой момент.

Когда же Джек наконец пришел в себя и сумел кое-как выбраться из шкафа с запыленными чучелами, в сарае уже никого не было.

Вокруг царила безжизненная тишь. Лишь капли дождя скатывались вниз с покрытых зеленой тиной деревянных стропил. Снаружи лил неистовый ливень.

На самодельном колченогом табурете сияла тусклым оранжевым светом керосиновая лампа. Рядом с ней, на высоком столе из ореха, снова покоились зловонные тушки бесхвостых созданий. В углу поодаль темнели большие портовые ящики с надписью «Саутгемптон Карго Док».

Безысходный мрак, в который пришлось окунуться мальчику, еще не начался. Однако уже готовился повториться вновь.

Завершающая одиннадцатая глава

Джек медленно брел по кирпичному тоннелю, буравя кроваво-красную мглу невидящим взором. На его растрепанных светлых волосах покачивались длинные лохмотья белесой паутины. Мятые школьные брюки покрывала липкая серая пыль.

Мальчик едва волочил дрожащие ноги, то и дело норовившие предательски подогнуться в коленках. Его нещадно болтало из стороны в сторону, будто хлипкий бумажный кораблик, угодивший в самую пучину морского шторма.

Впалые щеки Джека осунулись и побелели, отчего его худое лицо приняло исключительно нездоровый вид. Казалось – еще мгновение, и он свалится без чувств прямиком на грязный пол.

Возможно, именно так бы в конечном счете и произошло. Однако мрачное оцепенение, сковавшее мальчика, неожиданно разрушил мятежный черный силуэт, вынырнувший откуда-то из бесконечного калейдоскопа разномастных дверей.

Джек застыл на месте, встревоженно вглядываясь в обманчивую полутьму.

Это был загадочный мужчина в шляпе, невесомо паривший в тяжелом воздухе кирпичного тоннеля.

«Мистер Алый…» – пронеслось в голове мальчика.

Безусловно, это был он. Беспокойный призрак, сновавший ночными коридорами замшелого дома и оставляющий после себя лужицы вязкой крови, походившей на застывшую гуашь.

Мистер Алый определенно был чем-то раздосадован: сперва он взмыл под самый потолок, а затем принялся неистово размахивать руками, словно желая ухватить полупрозрачными, бестелесными пальцами бестолково раскачивавшиеся туда-сюда красные лампочки. Призрак метался наверху, в пульсировавшем багряном полусвете, и бился в немой агонии, одержимый какой-то сокровенной, известной лишь ему одному, идеей.

А затем Джек услыхал, как где-то высоко над его головой треснула красная лампочка. После чего еще одна, издав ожесточенный хруст лопающегося стекла, тут же развалилась на части, усеяв пол миллионом алмазных осколков.

Мальчик машинально отскочил прочь, прикрыв лицо руками.

Стеклянная крошка сыпалась с потолка будто звездная пыль, заманчиво поблескивая острыми как бритва гранями. Пунцовые лампочки взрывались одна за другой, словно дешевые китайские хлопушки.

Угрюмые своды безмолвного тоннеля всколыхнул кошмарный хруст, оглушительный треск и ужасающий скрежет.

Джек ощущал, как на его взъерошенную макушку то и дело приземляются остроконечные кристаллы лопнувших красных лампочек. Кажется, один из них – самый увесистый, даже успел царапнуть мальчика по кончику носа, легкомысленно высовывавшемуся из-под его скрещенных пальцев. Тихо ойкнув, Джек отшатнулся назад, однако тут же врезался взмокшей спиной в ледяную кирпичную стену. Отступать было некуда.

В тот момент, когда мальчику уже всерьез начало казаться, что этот чудовищный переполох никогда не кончится, все неожиданно завершилось. Лампочки над его головой больше не взрывались.

Вокруг воцарилась такая мертвая тишь, что он мог отчетливо услышать собственное дыхание – прерывистое и неровное.

Джек осторожно убрал с лица ладони, усеянные блестящей трухой, и принялся взволнованно вертеть головой во все стороны.

Мистер Алый исчез. Под потолком коридора сиротливо покачивалась единственная кровавая лампочка, отбрасывавшая на плесневелые кирпичи выпуклые пятна едва различимого света. Пыльный каменный пол переливался миллиардом стеклянных блесток. На том месте, где еще минуту назад висел неуспокоенный призрак в шляпе, теперь медленно растекались липкие бордовые ручейки.

«Мистер Алый все время пытается погасить огни», – промелькнуло в сознании Джека, обеспокоенно наблюдавшего за раскачивавшейся наверху лампочкой – единственной, которой удалось уцелеть в этом сумасбродном ночном погроме. – «Я помню, Энни говорила мне об этом. Но для чего он это делает? Почему он хочет, чтобы в Доме поющих стен стало темно?».

Мальчик вдруг почувствовал, как что-то живое и теплое, обосновавшееся под его ребрами, тоскливо сжалось в холодный болезненный комок.

«Не печальтесь обо мне и запомните: во тьме нет ничего дурного…» – отозвалось в его голове далекое эхо, куда больше похожее на хриплое воронье карканье.

– Во тьме нет ничего дурного, – негромко повторил Джек вслух. – Так сказал на прощание Пыльный Ворон. Возможно, таким образом он желал дать мне последнюю подсказку?

Мальчик с трудом подавил долгий тягостный вздох. Сердце в его груди продолжало вероломно съеживаться, охваченное волнами непроглядно-черной скорби.

Джек впервые ощущал столь ошеломляющее одиночество, захлестнувшее даже самые отдаленные и сокрытые закоулки его измотанной души. На мгновение ему даже почудилось, будто и он сам – всего лишь одна из этих лопнувших алых лампочек, обосновавшихся под тоскливым куполом реальности лишь за тем, чтобы временами подсвечивать искусственным светом таящуюся за оболочкой пустоту.

Не отдавая себе абсолютно никакого отчета в том, что он совершает, мальчик стащил со своей правой ноги старый осенний ботинок и, не раздумывая ни секунды, швырнул его прямиком в последнюю оставшуюся лампочку.

Раздался пронзительный дребезжащий звон, напоминающий оскорбленный девичий вскрик, и вокруг Джека внезапно воцарилась непроницаемая мгла. Настолько плотная и смолянистая, что ее наверняка можно было даже зачерпнуть десертной ложкой и съесть на полдник вместо черничного пудинга.

А затем во тьме пробежал тихий вкрадчивый ропот. Это было похоже на множество странных голосов, звучавших одновременно отовсюду и сливавшихся в конечном итоге в один – тот, что завывал пугающим полушепотом, проникавшим сквозь кожу прямиком в стынущую от ужаса кровь.

– Послушай, что стены тебе пропоют…

Джеку казалось, словно кто-то незримый шепчет ему в самое ухо. По спине мальчика забегали колючие скользкие мурашки.

– Скорее покинь этот мрачный приют…

На этот раз призрачная песнь прозвучала откуда-то сверху, извергнувшись россыпью разрозненных звуков из окутанного мраком потолка. И мальчик с отрешенным запозданием осознал, что жуткие голоса из темноты окружают его неразрывным кольцом, с каждым новым словом подбираясь к нему все ближе и ближе.

– Беги во весь дух, пока ноги несут… – выдохнуло неведомое чудище в лицо Джеку.

– Спасайся, не то твои кости сгниют!.. – истерически всхлипнули потусторонние голоса сразу со всех сторон.

Джек мог поклясться, что он различил знакомый серебристый голосок, несмело подрагивавший в бессвязном потоке тысячи слов, повторявшихся снова и снова. Робкий и стенающий, он взывал к нему сквозь гнетущую завесу тяжелого мрака, едва ли питая надежду быть услышанным.

– Беги без оглядки сквозь тайны дверей… – прошелестело нараспев многоголосое чудовище.

– Не мешкай, не жди! Скорее, скорей!.. – тут же подхватил пронзительный вопль сбоку.

Мальчику почудилось, что в страшных голосах, лившихся из покрытых сизым мхом кирпичных стен, заскользила надрывная тревога. Чем дольше они пели, тем более истошной и нестройной становилась их замогильная мелодия, как будто они сами пугались того, о чем говорят.

– Ползут тени чудищ из черных щелей… – напевал таинственный голос, расслаиваясь на тысячу беспорядочных вздохов и криков.

– Готов убивать Демон красных огней…

Пугающая ода призрачных певцов оборвалась так же внезапно, как и началась.

Джек стоял один в темноте, окруженный бесконечными дверьми, ведущими прямиком в ад. Откуда-то спереди брезжил едва различимый желтый свет, пробивавшийся сквозь небольшой зазор, оставшийся между тяжелой железной дверью и изъеденным патиной металлическим откосом.

Грязный каменный пол, усеянный осколками битого стекла, тускло поблескивал под ногами мальчика то рубиновыми, то янтарными переливами.

Джек осторожно подобрал свой ботинок, вытряхнул из него алые осколки, похожие на окровавленные снежинки, а затем быстро натянул его обратно на ногу. До рассвета оставалось не более часа, и мальчик не желал медлить.

«Сперва я разыщу Энни, затем соберу в чемодан все самое необходимое, а после мы покинем это отвратительное место раз и навсегда… Сбежим отсюда, растворившись без следа в предрассветном мраке и не сказав ни слова на прощание…», – размышлял он на ходу.

Джек старался не думать о том, как именно он будет уговаривать свою взбалмошную спутницу последовать вместе с ним. Он прекрасно помнил о том, что зеленоглазая девчонка в цветастом платье с кружевным подолом не в силах оставить этот мрачный старый дом. Однако близился спасительный рассвет, мальчик был полон справедливого гнева и отчаянной решимости, а под подошвами его ботинок задорно хрустела бриллиантовая крошка, напоминавшая первый декабрьский снег. Ничто в этот момент не могло пойти не так.

Во всяком случае, именно так полагал Джек, исполненный по-детски наивной убежденности.

Он выскочил из-за литой двери, ловко увернувшись от коварного ржавого затвора. Отряхнул подошвы от налипших осколков стекла и опасливо огляделся.

Вокруг царила мертвенная тишина. На длинном деревянном столе рассыпались уютными оранжевыми искрами оплавленные желтые свечи. На окнах все еще болтались поникшие гобеленовые портьеры с причудливыми узорами, заметно пострадавшими от времени. Ни единый луч багряного диска, пылавшего над прохудившейся кровлей особняка, не мог просочиться внутрь сквозь тщательно задернутые складки грубой ткани.

Очевидно, Матильда надежно оберегала коридоры и галереи Дома поющих стен от странной красной луны. Вот только почему?..

«Каждый вечер с наступлением темноты Матильда задергивает эти древние пыльные шторы. Я видел, как она поспешно ковыляет от одного узкого окна к другому, будто пытается как можно скорее прикрыть их линялой тканью… Кроме тех, что находятся в личных комнатах на третьем этаже. Выходит, старая Матильда прячет сияние алого диска не от всех обитателей Дома поющих стен… Но, в таком случае, чьи же глаза она столь рьяно оберегает от кровавых лучей странной луны? И по какой неведомой причине?..», – размышлял мальчик, взбираясь по лестнице.

Он старался не глядеть в устрашающие лица утопленников, что навечно застыли на безжизненном черном граните, подпиравшем витиеватые своды лестничного пролета. Теперь, когда он знал леденящую тайну зеленых мертвецов, эти картины казались ему еще более неправильными, еще более зловещими. Подобно оттискам с ликов усопших, не внушавших своим видом ничего, кроме истинного ужаса.

На миг Джеку даже почудилось, будто от гнетущих портретов в массивных медных рамах веет терпким замогильным тленом и соленой морской тиной. Но, вероятно, это было не более, чем порождением взбудораженного воображения мальчика – ложным фантомом его изможденного подсознания.

Джек пулей взмыл по скрипучим деревянным ступеням, словно за ним гнались адские гончие, пронесся по пустому коридору третьего этажа и остановился у розовой двери, на гладкой поверхности которой лениво кувыркались коряво нарисованные толстые коты.

Он сделал короткий нервный вдох, а затем с силой постучал. Однако ему никто не ответил.

«Должно быть, Энни все еще возится где-нибудь на кухне, рыская среди полок с клубничным джемом и заварными оладьями», – подумал мальчик. Не зря ведь каждую ночь на аккуратно выглаженных кружевах девочки неизменно появлялись новые разлапистые пятна, пахнущие топленым сливочным маслом и сахарной пудрой.

Заключив, что кудрявая сладкоежка наверняка втайне утоляет неуемный аппетит где-нибудь в кладовке одноглазой Матильды, мальчик ринулся обратно к лестнице. Быстро одолел один пролет, приглушенно топая осенними ботинками, и метнулся к двери, ведущей на кухню. Но она оказалась запертой.

Тогда мальчик приложил ухо к замочной скважине, затаил дыхание и прислушался. Тишина. Ни звука, ни скрипа, ни шороха.

«Если бы она в самом деле была внутри, сквозь щель снизу должен был бы литься желтый свет, а на кухне, без сомнения, стоял бы ужасающий шум. Эта девчонка не может съесть и яичницу, не выронив из рук вилку и нож. Значит, здесь Энни нет… Но, в таком случае, где же она? Если ее нет ни в комнате наверху, ни на кухне Матильды… Не могла же она… Нет… О нет!», – Джек со вздохом прикрыл веки, покрасневшие от очередной бессонной ночи.

«Ну, разумеется! Июльский Фестиваль Сладостей!.. Где же еще она могла бы отыскать среди ночи неиссякаемые горы кренделей, заварных пирожных и шоколадных тортов?», – мрачно размышлял мальчик.

Джек был не на шутку рассержен и даже немного оскорблен столь неприятной и неожиданной догадкой. Ведь он всерьез уповал на то, что озорная девчонка в цветастом платье прислушается к его словам, и больше не станет совершать столь безрассудных вылазок в мир дивных угощений, где за колючими кустами пышных роз скрывалась чья-то жуткая кровавая тайна.

Гневно топая подошвами тяжелых ботинок, мальчик всего за несколько мгновений преодолел еще один лестничный пролет, затем домчал до литой двери, с нескрываемой досадой оттолкнув ее в сторону, проскользнул в потемневший кирпичный тоннель и притормозил, охваченный внезапным замешательством.

Вряд ли Джек сумел бы вспомнить, за какой именно из множества дверей ютился кошмарный Фестиваль Сладостей. Он и видел-то нужную дверь всего единожды, да и то вскользь – Энни Стоун сама указала путь, а затем без лишних сомнений распахнула дверь, нырнув внутрь. Ко всему прочему, на этот раз в бесконечном коридоре ночных кошмаров царил едва ли не беспроглядный мрак. Красные лампочки, некогда болтавшиеся под потолком, ныне печально поблескивали багряными осколками под ногами Джека. Отыскать нужную дверь в этом королевстве тьмы было попросту невозможно.

К счастью, искать мальчику и не пришлось: она уже заведомо была кем-то приоткрыта, и на каменном полу тоннеля плескалась далекая полоска ярко-оранжевого света, похожего на золотистое марево.

По-видимому, в одном из царств ужасов, обосновавшихся под толщей замшелых кирпичных стен, вовсю брезжил пламенный закат.

Джек молча двинул вперед, обуреваемый неясным, однако стремительно нараставшим волнением. Шаг за шагом, он неотвратимо приближался к огненно-рыжим проблескам, струившимся по шероховатой поверхности щербатых камней. Битое красное стекло, притаившееся под ногами мальчика, сперва заходилось в рассеянной дрожи, а затем принималось глухо хрустеть, будто рыхлый морской песок. «ХР-Р-Р», «ХР-Р-Р», «ХР-Р-Р», – словно где-то в плесневелых недрах старого дома похрапывало огромное лохматое чудище.

Джек вошел прямиком в сияющую огнем полосу света. Дверь за его спиной медленно захлопнулась, издав на прощание короткий насмешливый скрип.

На тыквенно-розовом небе, охваченном агонией летнего заката, переливались жемчужными блестками пушистые ванильные облака, похожие на обрывки сахарной ваты. Алое солнце, пылавшее у самой линии горизонта, окрашивало выпуклые прямоугольники лондонской брусчатки в восхитительный карминный цвет. На зеленой аллее, увешенной сияющими разноцветными лампочками, суетились толстые сизые голуби.

Над аккуратно подстриженными кустами буйно цветущих роз витал тонкий аромат теплого июльского вечера, заманчиво переплетавшийся с аппетитным запахом свежеиспеченных коричных булочек. На больших разлапистых дубах медленно покачивались пестрые карамельные леденцы, обернутые в прозрачную упаковку, окаймленную тонкими атласными ленточками. Где-то высоко в воздухе, прямо над остроконечными шапками полосатых торговых навесов, бойко носились воробьи.

– Энни! – громко позвал мальчик.

Но Джеку никто не ответил. Лишь парочка встревоженных голубей сердито захлопала бледно-серыми крыльями. А затем юркий молодой воробей, охотно клевавший недоеденный кем-то медовый пряник, испуганно взмыл ввысь, огласив округу протестующим чириканьем.

– Энни! – вновь прокричал Джек. – Где же ты? Отзовись!

Ласковый вечерний ветер нежно трепал опавшие розовые лепестки, походившие на скомканные сердечки, вырезанные из лиловой папиросной бумаги. А после бросался в объятия нефритовых крон молчаливых дубов, беззаветно утопая в дремучей гуще шелестящих листьев.

Повсюду царило чарующее умиротворение, вот только на душе у Джека было неспокойно. И даже беспечные жемчужные облака, пронизанные оранжевыми лучами солнца, навевали на него какую-то тяжелую, беспросветную тоску.

«Проклятье… Где же она может быть?», – все больше хмурился мальчик.

Он уставился вперед, прямо в застывший пустотелый сумрак, где бесследно исчезала мощеная тропа, плутавшая меж колючих кустов. Где-то там, притаившись за распустившимися бутонами роз, печально кренилось книзу позаброшенное колесо Ферриса. А неподалеку, всего в паре коротких шагов, ржавела древняя машина с предсказаниями от всеведущего Аркха, пристыженно оголявшая чью-то страшную тайну.

Джек нехотя вспомнил, как из расколотых недр железного автомата выскальзывали разрубленные девичьи останки: плавно и грациозно, отчего эта картина казалась еще более зверской и безумной.

Он медленно двинул вдоль зеленой аллеи, и вскоре сошел на тропу, густо заросшую колючим кустарником. Длинные шипы розовых прутьев царапали его руки, впивались в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, а порой даже норовили проткнуть его осенние ботинки. Однако мальчик уперто продирался вперед, не обращая никакого внимания на кровоточащие ссадины, которых с каждым мгновением становилось все больше и больше.

– Энни! – в который раз позвал Джек. – Энни, ты здесь?

Но ответом ему была лишь гнетущая тишина.

Янтарное сияние электрических лампочек и полосатые ярмарочные навесы остались далеко позади. Теперь Джека окружал лишь синюшный вечерний сумрак, пахнущий пыльной листвой и разогретым бетоном.

Мальчик выскользнул из зарослей и с облегчением потер свои саднящие руки. С кончиков его пальцев отрывисто падали большие пунцовые капли. Они легко, будто в насмешку, скользили по бледной коже Джека, срываясь вниз подобно кровавым слезам, а затем бесследно исчезали в густой траве.

– Энни!..

Джек тяжело вздохнул и сделал еще несколько шагов вперед. Его подошвы, усеянные осколками битого стекла и комьями засохшей грязи, ступили на поверхность обветшалой бетонной плиты, испещренной миллиардом глубоких трещин.

Над головой мальчика печально покачивались на ветру заржавевшие аттракционы. Большое колесо с множеством пустых кабинок скорбно трепетало разодранными в клочья козырьками, безвольно завалившись набок. Всего в десятке ярдов от него доживали свои последние годы трухлявые железные вагончики. На пыльном белесом асфальте, крошащемся от малейшего вздоха, задумчиво шелестели сорванные со столбов афиши.

«Кажется, Энни здесь уже нет. Должно быть, мы разминулись…», – заключил мальчик.

Он всеми силами старался не глядеть в сторону искореженной машины, некогда предсказывавшей туманное будущее. Однако делая оборот для того, чтобы вернуться назад, Джек не сумел удержаться от искушения, и все же скользнул по груде мятого-перемятого железа беглым взглядом. И едва не завопил от ужаса.

Тыквенный закат, окутавший запустевшую площадь медным полотном, закружился перед глазами мальчика в стремительной тошнотворной пляске. А затем его сердце замерло в груди, словно приготовившись к своему последнему удару.

Джек почувствовал, как земля неуклонно ускользает из-под его грязных подошв, однако мальчику не за что было ухватиться. И поэтому он, судорожно охнув, без сил рухнул на свои подогнувшиеся колени.

Странная темнота, обрушившаяся на Джека, заискивающе пульсировала в висках, нагло просачиваясь под его похолодевшую кожу. Он попытался было сделать вдох, однако вместо этого ощутил пронзительную боль, эхом отозвавшуюся где-то глубоко под его ребрами.

Ослепленный и поверженный, мальчик продолжал беспомощно возвышаться на коленях, сотрясаясь от приступа неукротимой дрожи. По его щекам струились потоки алмазных слез.

– Энни… – едва слышно выдохнул он, согнувшись пополам от невыносимой боли. – О, Энни…

Джек ни за что на свете не спутал бы ее оливковые глаза ни с какими другими. Два мутных океана, подернутых тиной, а под ними – смешной вздернутый нос и россыпь горчичных веснушек.

– Энни… – повторил он.

Чувства понемногу возвращались к нему, однако едва ли Джек был этому рад. Казалось, в эти мучительные мгновения зрение и слух существовали лишь за тем, чтобы обрушиться на сокрушенного мальчика неистовой волной и терзать его разбитое сердце.

Он видел, как в ржавых недрах металлической машины поблескивают два озорных девичьих ока. Слышал, как на застывшее фарфоровое личико с громким жужжанием приземляются огромные мясные мухи.

Это была ее голова – все еще прекрасная и привычно взлохмаченная, покрытая задорными каштановыми кудрями. Джек отчетливо видел, как изумрудный немигающий взгляд скользит сквозь пустоту, упираясь прямиком в его заплаканные глаза. Словно грубо отрубленная девичья головка каким-то непостижимым образом узнала о приближении давнего приятеля и поспешила вынырнуть наружу, чтобы на него поглазеть.

Мальчик не мог подняться на ноги – они все еще отказывались ему подчиняться. А потому он опустил подрагивавшие ладони на серый бетон и пополз вперед на четвереньках, тяжело подволакивая онемевшие ступни.

– Энни… Энни… Энни… – будто заклинание, повторял Джек трясущимися губами.

Он добрался до развалившейся на части металлической машины, с невероятным трудом выпрямился, сотрясаясь всем телом, и застыл прямо напротив окровавленных обрубков, как если бы совершенно не представлял того, что ему следует делать дальше.

Затем Джек, едва ли отдавая себе отчет в собственных действиях, попытался вытащить кудрявую головку наружу, однако белое девичье бедро, уперто вставшее поперек, отказывалось отдавать мальчику главный фрагмент юного нежного тела. И все, что ему оставалось – лишь провести своими заледеневшими пальцами по бледным щекам растерзанной девчонки, усеянным пригоршней шаловливых веснушек.

Мальчик не помнил, как снова очутился в зарослях колючего кустарника. Он пришел в сознание лишь в тот момент, когда большущий розовый шип целиком вонзился в его окостеневшую ладонь, проткнув ее насквозь.

У него внутри плескалось какое-то странное, почти дикое ощущение: будто все это уже бывало с ним прежде.

Джек кубарем выкатился из скопления кровожадных веток и понесся прочь, не разбирая дороги. Он все бежал и бежал вперед, как обезумевшая скаковая лошадь, пока не врезался во что-то темное и маленькое, издавшее испуганный вскрик «ОХ!..».

Мальчик остановился и, тяжело дыша, принялся вертеть головой по сторонам.

– Что ты здесь делаешь, мальчонка? – проскрипел знакомый голос. – Разве я не запретила тебе появляться в этом месте?

Однако в сиплом ворчании одноглазой старухи не было ни гнева, ни раздражения. В нем плескалась лишь безмерная усталость и невыразимая скорбь.

Джек утер слезы, все еще градом катившиеся по его обветренным щекам, и с вызовом уставился в высушенное лицо Матильды, покрытое паутиной глубоких морщин.

– В таком случае, что здесь делаете вы? – бесстрашно воскликнул он. – Мне казалось, правила Дома поющих стен должны соблюдаться всеми, кто в нем находится!

Он ожидал, что престарелая помощница дедушки Оливера мигом выйдет из себя от подобной неслыханной дерзости. К примеру, схватит Джека за разодранный рукав рубашки или же примется рассерженно трепать его за ухо, отчаянно бранясь и поколачивая мальчика своими костлявыми ладонями. Но, к его немалому изумлению, старуха промолчала.

Она вдруг тяжело, словно лишившись последних сил, опустилась на пустую деревянную лавку, прикрыла единственный оставшийся глаз и тихо всхлипнула.

– Ты совершенно прав, мальчонка… – вздохнула Матильда.

На зеленой площади, вымощенной серым булыжником, продолжали суетиться голодные птицы. Алое закатное солнце по-прежнему парило над призрачной линией горизонта, озаряя волшебные ванильные облака проблесками тыквенно-розовых лучей. Над полосатыми навесами прилавков раскачивались разноцветные праздничные гирлянды.

Не зная, что на это ответить, Джек осторожно присел рядом со сгорбленной Матильдой, казавшейся в эти мгновения еще более дряхлой и изношенной, чем мрачный старый дом.

– Почему вы не покинули это место после того, что сделал с вами хозяин дома? – тихо произнес мальчик.

В густых черных волосах морщинистой старухи весело резвились пунцовые блики заходящего светила. Они скользили по ее всклокоченным локонам, по дряблым впалым щекам, по нелепой цветастой повязке, прикрывавшей искалеченный глаз. Как будто застывшее июльское солнце стремилось подарить этой изнуренной женщине хотя бы немного своего иллюзорного тепла.

– Потому что мне попросту некуда было идти, – горестно проскрежетала она. – Все, что у меня осталось – это кособокий старый дом с безумными людьми, заточенными в его сырых стенах.

– Безумными людьми? – повторил Джек. – О чем вы говорите, Матильда? Разве Дом поющих стен – это не заброшенный госпиталь, в котором некогда опекали раненных солдат?

– О да… – тонкие губы старухи внезапно озарила невеселая улыбка. – Когда-то так и было. Очень давно – в ту ненастную пору, когда тебя, мальчонка, еще даже не существовало под тяжелым лондонским небом. Однако затем война миновала, и этот дом стал другим… Все вокруг сменялось столь стремительно… Но я осталась здесь. Я всегда была тут…

Матильда тяжело вздохнула и машинально поправила цветастую повязку, норовившую покинуть свое привычное место. Ее скрюченные тощие пальцы тряслись от нахлынувших воспоминаний.

– Я не понимаю, – ответил Джек после секундных раздумий.

– Ты и не сумеешь понять, ведь ты еще так юн, – коротко скрипнула помощница дедушки Оливера. – Да, слишком юн. Не удивительно, что мистер О был глубоко опечален твоим появлением.

Старуха затихла, удрученно разглядывая изрытые бороздами ладони. И мальчику почудилось, что она едва слышно пробормотала себе под длинный крючковатый нос: «Несмышленые дети… Несчастные, глупые создания…».

– Зачем вы явились в эту комнату? – мальчик робко нарушил растекавшуюся по аллее тишину. – Почему вошли именно в эту дверь?

– Потому что за ней обитает мой самый страшный кошмар, – просипела она полушепотом. – Тихий июльский вечер, нацепивший на себя обманчивую личину благословенного покоя. Коварный мир душистых роз и дивных сладостей… Разве могло мне прийти в голову, что плохие вещи могут происходить даже в таких прекрасных местах? Нет, нет…

Острый подбородок Матильды задрожал. А затем по ее смуглой щеке скатилась большая прозрачная капля.

– В этот день я потеряла свою дочь, – добавила она скрипучим голосом, стряхнув слезу, нагло обосновавшуюся на кончике ее горбатого носа.

– Дочь? – Джек удивленно посмотрел прямо в черный глаз Матильды, поблескивавший на солнце будто отполированный агат. – Но постойте!.. Вы… Вы хотите сказать, что Энни…

– Да, мальчонка, – сухо кивнула старуха, тряхнув непослушными кудрями, отливавшими античным серебром. – Энни Стоун была моей дочерью!

– Но… Но ведь… – начал было мальчик, однако тут же умолк.

Джеку показалось, что его голова вот-вот взорвется. Лопнет на части с омерзительным громким хрустом, отчаянно похожим на тот, что издавали кроваво-красные лампочки, еще недавно болтавшиеся под гнилыми стропилами кирпичного тоннеля.

Он обхватил ладонями свои пылающие щеки и прикрыл веки. Его мутило.

– Прошу вас, расскажите мне, – полушепотом воззвал Джек, не открывая глаз. – Поведайте обо всем, что здесь произошло. Я должен наконец узнать правду.

– Ты хочешь услышать мою историю, мальчонка?

В смолянистом глазу Матильды отразилось недоверие. Она с сомнением поглядела на поникшего мальчика, чье худое лицо надежно скрывалось за побледневшими пальцами.

Однако у Джека больше не оставалось сил на то, чтобы выдавить из себя еще хотя бы слово. Поэтому он лишь устало кивнул в ответ.

– Что ж, – задумчиво протянула старуха, шумно вобрав теплый июльский воздух широкими ноздрями. – Я еще никогда прежде не рассказывала никому о своей жизни. Никто не знал об Энни и о том, какая жестокая участь выпала на долю этого невинного ребенка. Все эти годы я хранила печальную тайну глубоко в своем стенающем сердце, умело скрывая боль ото всех вокруг. Но, быть может… Да, быть может, наконец настало время ее излить?

Джек молчал. Он готовился услышать историю старой Матильды, всей душой уповая на то, что сумеет вынести безжалостную истину и не утратит остатки надломленного рассудка.

А в это время над мощеной площадью с беззаботным чириканьем носились резвые воробьи. Их маленькие коричневые крылья порхали в лучах низко зависшего солнца, мелькая то тут, то там. Окутанные спасительным безразличием, птицы наслаждались тихим летним вечером, с блаженством ныряя в густые розовые облака, походившие на вишневую сахарную вату.

Это был волшебный медовый закат, навечно запечатленный за одной из дверей, увлекающих в царство беспросветного ужаса…

Матильда говорила много долгих часов, лишь изредка делая вынужденные паузы для того, чтобы утереть со своих старческих щек слезы.

Она поведала Джеку о том, как однажды повстречала зеленоглазого мужчину – столь совершенного и очаровательного, что мгновенно потеряла свою уродливую всклокоченную голову. Разумеется, Матильда не смела и мечтать о том, чтобы когда-нибудь стать его женой – да и возможно ли такое, что прекрасный джентльмен обратит свой взор на безобразное и нескладное пугало? Немыслимо!.. Однако чудо все же произошло.

Рассказывая об этом, горбатая старуха улыбалась, а по ее впалым щекам безостановочно струились горючие слезы.

– Он был тяжело болен, – немного помолчав, продолжила она. – И я всегда знала, что рано или поздно он меня покинет. Однако, когда у нас появилась малышка Энни, мне всерьез начало казаться, что мы сумеем со всем справиться. Перепишем несправедливую судьбу и создадим собственный, счастливый финал.

– Поэтому вы решили выучиться на медсестру? – догадался мальчик. – Вы желали спасти своего мужа?

– О да, – кивнула Матильда, громко всхлипнув. – Но, конечно же, ничего не вышло. Я потеряла его, когда Энни было двенадцать лет. И мы с ней остались одни.

Одноглазая помощница дедушки Оливера ненадолго прервалась, чтобы перевести дух.

С тяжелой гримасой неописуемого сожаления она говорила о том, как тяжело ей стало глядеть на собственную дочь. Рядом с подрастающей Энни одинокая Матильда особенно остро ощущала свою ущербность – словно старая смятая кружка, стоящая по соседству с изящным хрустальным бокалом. Она больше не могла находиться рядом с дочерью, не могла глядеть в ее чистые оливковые глаза, слышать ее звонкий голос: боль эхом отзывалась в глубинах искореженной души стареющей женщины.

Девочка слишком походила на своего отца, с утратой которого Матильда так и не сумела примириться.

– Я начала все больше отдаляться от своей дочери, – дрожащими губами прошелестела старуха. – И все больше ночей проводила в госпитале, ухаживая за немощными и больными. Я готова была трудиться без отдыха и сна, только бы находиться подальше от нее…

Матильда вдруг запнулась и стала жадно глотать открытым ртом воздух, словно причудливая рыбина, выброшенная на песчаную отмель. Ее скрюченные костлявые пальцы посинели, лицо исказила гримаса боли. Схватившись за сердце, она тяжело задышала, ссутулив и без того горбатую спину.

– Однажды Энни отправилась на Июльский Фестиваль Сладостей, – отдышавшись, дрожащим голосом проговорила женщина. – В тот вечер я должна была идти вместе с ней, но… Я предпочла остаться в госпитале. Энни шел семнадцатый год, и я… Я всерьез полагала, что могу оставить ее одну.

– Ее… – Джек ощутил, как его горло сдавливает невидимая струна. – Ее ведь не просто убили, верно?..

Перед глазами мальчика вновь заплясали кровавые круги. И если бы Джек не был голоден, его бы уже наверняка вывернуло наизнанку.

– Кто-то заманил мою девочку в дальнюю часть парка, жестоко надругался над ней, а затем разрубил по частям ее прекрасное тело и сокрыл содеянное в одном из железных автоматов, – по невзрачному лицу одноглазой Матильды пробежала черная тень. – Я бы ни за что не сумела вынести еще один удар, однако внезапно грянула война. Это меня и спасло. Я с головой ушла в работу, день и ночь заботясь о раненных и умирающих, так что времени на собственное горе у меня попросту не оставалось.

Тощие плечи женщины печально поникли.

Рассказ давался ей все труднее, и Джек ясно видел, как Матильда отчаянно борется с собой, чтобы продолжать эту безрадостную беседу. И вдруг мальчик осознал, что старуха больше не говорит о себе. Каким-то невероятным образом история Матильды трансформировалась в его собственную.

Там, в военном госпитале, Матильда впервые повстречала мистера О – единственного солдата, чудом уцелевшего после таинственного кораблекрушения. Однажды, когда из-за ненастья погас свет и зажглись красные огни, с ним случился странный и весьма пугающий припадок. Он набросился на Матильду и выколол ей глаз. Тогда она не придала этому особого значения – война легко ломала судьбы людей, коверкая их души. Поэтому, когда мистера О перевезли из госпиталя в лечебницу для умалишенных, старшая сестра быстро забыла о произошедшем – наспех соорудила повязку на утраченный глаз из платья убитой дочери и продолжила опекать раненных солдат. Печалиться ей было некогда.

– Когда война наконец окончилась, госпиталь оказался никому не нужен, и королева повелела переделать его в лечебницу для душевнобольных, число которых значительно возросло после столь кровопролитных событий, – тихо рассказывала горбатая старуха. – Мне некуда было идти, да и я успела намертво прикипеть к этому месту, поэтому я осталась. Продолжила делать то, что я умела – заботиться об обездоленных и больных. Годы мелькали один за другим, и я утратила способность их различать, пока однажды ночью в стылых стенах лечебницы я не наткнулась на смутно знакомое лицо – это был мистер О.

– Дом поющих стен переделали в лечебницу для сумасшедших? – произнес Джек. – Но я полагал, что дедушка Оливер выкупил особняк, когда тот оказался никому не нужен. Разве не так?

По его позвоночнику пробежал судорожный холодок. Очевидно, мальчик уже знал ответ. А если и не знал, то явно догадывался о том, что произошло на самом деле.

– Ох, мальчонка, – одноглазая старуха покачала головой с блестящими нитями проседи. – Мистер О никогда не владел этим зданием!

Она умолкла – должно быть для того, чтобы дать мальчику время на тягостные размышления.

– Этот проклятый красный свет – он сводил мистера О с ума, превращая в какого-то яростного зверя, – задумчиво проскрипела она себе под нос. – Я уже видела это однажды, но и подумать не могла о том, что подобное может повториться вновь.

Джек вспомнил старый сарай, заваленный древними портовыми ящиками и пыльными чучелами животных. Вспомнил высокий деревянный стол, на котором белело обнаженное тело загадочной незнакомки. Глотку мальчика сдавил тяжелый свинцовый ком.

– Его доставили под стражей, закованного в цепи как опасного дикого зверя. Разместили в одиночной камере и приковали к больничной койке. Спустя несколько часов я поняла, почему…

Матильда вздохнула, снова бегло поправила отрезок цветастой ткани, за которой пряталась пустая глазница, и продолжила свой ужасающий рассказ.

– Твой отец был фотографом, мальчонка, хотя ты, должно быть, этого даже не помнишь. Однажды мистер О явился к нему в ателье, где Оливер-младший предложил просмотреть свежие снимки очаровательного малыша, которого они с женой назвали Джеком. Однако фотокарточки еще не были готовы, и у твоего отца имелись лишь негативы, развешенные в комнате с красной лампой.

– О нет…

Джек зажмурился, обхватив деревянные поручни скамьи с такой силой, что его ногти мгновенно покрылись фиолетовыми пятнами.

– Полицейские так и не сумели восстановить картину событий того кошмарного вечера, – Матильда грустно блеснула своим черным глазом. – Двое мужчин – отец и сын, мирно коротали время за чашкой позднего чая, когда неожиданно что-то пошло не так. Впоследствии полицейские пришли к выводу, что мистер О схватил чашку с недопитым чаем и расколотил ее об стол, а затем вспорол ее осколком горло своему сыну – очевидно, находясь при этом в совершенно бессознательном состоянии.

Она умолкла. Но уже в следующую минуту, будто немного поразмыслив, твердо добавила:

– Мистер О вовсе не дурной человек, мальчонка! Просто однажды его сознание было жестоко сломлено, и он утратил тонкую связь с собственной душой. Он не чудовище и не монстр, даже если тебе кажется, что это действительно так. Я провела рядом с ним многие годы, и я знаю, о чем говорю!

– Он лишил вас глаза, – медленно прошептал онемевшими губами Джек. – И отнял жизнь у собственного сына. Возможно, именно он погубил экипаж военного корабля. Так как же вы можете после всего этого говорить о том, что дедушка Оливер не злой?

На худосочном морщинистом лице Матильды вспыхнуло странное раздражение, словно неосмотрительные слова мальчика глубоко ранили ее искалеченное сердце. Она сердито фыркнула, а затем скрестила костлявые руки под своей впалой грудью. Ее единственный черный глаз искрился возмущением.

– Никто не знает того, что произошло на борту «Лорда Стаффорда»! Однако мистер О уже многие годы отчаянно пытается воскресить своих погибших товарищей – так, как умеет. Вплоть до своего последнего вдоха он не осознавал тех бед, что учинил, поскольку искренне полагал, будто его сын все еще жив и попросту не желает поддерживать с ним связь. Этот человек никогда не был коварным убийцей, мальчонка, он был всего лишь тяжело болен!

– До последнего вдоха? – нахмурился Джек. – Что это означает?

– Всего лишь то, что мистер О умер, что же еще? – передернула худыми плечами Матильда. – Ровно так же, как и все мы. Что за глупые вопросы ты задаешь, мальчонка?

Она со вздохом подоткнула смявшийся лоскут цветастой ткани и поглядела в лицо оторопевшего мальчика:

– Люди появляются здесь лишь за тем, чтобы пережить худшие и лучшие моменты своей жизни и понять, кем они на самом деле являются. А затем просто исчезают – их души отправляются далее. Этот дом стал пристанищем для множества судеб, мальчонка: здесь оживали и гибли раненные солдаты, здесь находили последний приют люди, лишившиеся рассудка. Для многих из нас это место навечно отпечаталось в памяти, а потому мы возвращаемся в этот дом, чтобы в последний раз оглянуться назад и понять что-нибудь важное.

Джек таращился на старуху, съежившуюся на ярмарочной скамье, как на безумную.

Должно быть, долгие годы, проведенные в обществе сумасшедших, не пошли Матильде на пользу. Возможно, в какой-то момент она сама утратила разум, подхватив безумие от одного из больных, подобно осенней простуде.

– Да, тут определенно не следовало бы задерживаться, мальчонка, – как ни в чем не бывало продолжала она. – Однако в этих стенах прошла вся моя жизнь. И свою смерть я встретила тоже здесь, прямо на сестринском посту – однажды мое старое сердце не выдержало и остановилось.

Толстый сизый голубь, увлеченно клевавший кекс с изюмом, повернул голову набок и с интересом уставился на мальчика своим немигающим круглым глазом. Затем неуклюже снялся с места и деловито поковылял к скамье, переваливаясь с одной лапы на другую. Неспешно добрался до осенних ботинок Джека, пристально уставившись на поблескивавший в лучах заката развязанный шнурок. Изучающе ткнулся в него клювом, перемазанным сахарной глазурью, после чего с самым разочарованным видом полетел прочь, подняв в воздух облачко едкой пыли.

Старая Матильда провела птицу отрешенным взглядом, сухо кашлянула, стараясь подавить очередной тяжелый вздох, и уверенно прокряхтела:

– Я бы ни за что не оставила мистера О после стольких лет. Он так и не смог принять того, что совершил, а потому оказался запертым в ловушке. И уж точно я не сумела бы покинуть мою дорогую Энни. Я так сильно о ней горевала, что однажды ее призрачный образ ожил и вернулся обратно ко мне, вынырнув прямиком из-за этой двери.

«Выходит, Энни – всего лишь воспоминание Матильды? Просто оживший фантом?.. Так вот почему она не может покинуть Дом поющих стен – ее не существует за его пределами. На самом деле, ее здесь никогда и не было…», – с трудом сдерживая слезы, думал мальчик.

В этот момент ему стало совершенно безразлично – жив он или же и в самом деле давно мертв.

К тому же, Джек начинал подмечать некий странный, едва ли не сакральный смысл в чудовищных словах Матильды, словно с его уставших глаз понемногу сползала тяжелая плотная завеса.

Все эти невообразимые вещи, что происходили в Доме поющих стен, его отвратительные ужасы и неслыханные чудеса, не способные существовать под бренным небом подлинного мироздания – неужели мальчик и впрямь угодил в неведомый мир блуждающих душ?

– Дом находится там, где ты кому-нибудь нужен… – едва слышно прокряхтела Матильда, будто разговаривала сама с собой. – Мой дом всегда был здесь…

Лишь одно тревожило мальчика: он никак не мог припомнить собственной смерти, а потому не имел возможности провести четкую грань между утраченным царством живых и безумным домом, населенным привидениями.

– Если все в самом деле так, как вы говорите, то почему же в моей памяти не сохранилось никаких воспоминаний о том, как я умер?

– Не имеет никакого значения, как ты умер, мальчонка, – старуха громко цокнула языком. – Важнее то, чем ты собираешься заняться после своей смерти.

Джек недоверчиво покосился в темное морщинистое лицо Матильды.

– Заняться? – хмуро ответил он. – Но если я умер и нахожусь на перепутье, то разве у меня есть какой-либо выбор? Ведь после смерти совсем ничего не бывает!

– Ты действительно так полагаешь? – на губах женщины заиграла странная ухмылка. – О, мальчонка, оглянись вокруг! После смерти начинается все самое увлекательное!

Джек окинул мрачным взглядом дивные оранжевые небеса, увешенные пушистыми розовыми облаками. Крикливые стайки беспечных птиц кружили над полосатыми навесами и аккуратно подстриженными кустарниками, оглашая округу веселой птичьей трелью. В летнем воздухе стоял сладкий аромат корицы, зеленой травы и лиловых розовых бутонов.

Если бы его сердце не разрывалось от боли, а голова – от миллиона невыносимых мыслей, он мог бы с уверенностью заявить, что очутился в весьма престранном сказочном саду.

– Энни говорила, что порой в этом месте появляются новые люди, которые затем исчезают без следа, – мальчик уперся глазами в огненный диск, пылавший над самым горизонтом. – Куда они отправляются дальше?

– Каждый сам выбирает свою дорогу, мальчонка. Это правило одинаково как для живых, так и для мертвых. Моя тропа обрывается здесь потому, что я так решила. Но тебе бы стоило продолжить путь. Думаю, мистер О хотел бы этого, если бы он мог рассуждать более… – она на мгновение призадумалась. – Здраво.

– Я не могу, – Джек качнул головой. – Я пообещал Энни, что никогда не оставлю ее здесь одну.

– В таком случае, тебе стоит готовиться к тому, что ты проведешь в плесневелых стенах этого дома целую вечность. Но можешь не беспокоиться, мальчонка – я с радостью подыщу для тебя ворох самых разных дел, так что скучать тебе определенно не придется!

Старуха вдруг хищно улыбнулась, а затем подмигнула мальчику единственным черным глазом.

– Что ж, – серьезным тоном добавила она, на удивление резво вскакивая на свои кривые ноги. – К слову об обязанностях: вскоре прокричит безголовый петух, а это означает, что мне пора заняться делами. Если мистер О явится к завтраку и не обнаружит на своей тарелке омлет, остаток дня я буду вынуждена выслушивать его сердитое ворчание, преследующее меня по пятам. Не уверена, что я готова пережить это снова.

И Матильда торопливо заковыляла прочь, громко выстукивая стоптанными подошвами своих старомодных туфель. На ее смуглых щеках и крючковатом носу подсыхали влажные борозды, оставленные ручейками соленой воды.

– Матильда! – прокричал вдруг мальчик, поднимаясь со скамьи. – Постойте!

Сухая сгорбленная женщина со вздохом притормозила под раскидистой кроной зеленого дуба и вопросительно уставилась в лицо Джека.

– Ну чего тебе еще, мальчонка?

– Я… Я просто хотел сказать… – запнулся он, покрываясь крупными пунцовыми пятнами. – Вы очень добрый и милосердный человек, если продолжили заботиться о моем дедушке даже после своей смерти… Наверное, я бы так не смог… Зная, что он совершил, я… Я…

– Я знаю, о чем ты, мальчонка, так что не трудись объяснять, – растроганно отмахнулась старуха. – Ведь ты сделал то же самое для Энни – ты прекратил свой путь во имя любви.

Джек ошеломленно посмотрел в черный глаз Матильды, напоминающий воронье око.

– Любви? – повторил он, наблюдая за тем, как смуглые щеки Матильды вспыхивают предательским алым румянцем. – Вы же не хотите сказать, что вы на самом деле влюблены в дедушку Оливера? О, Матильда! Он ведь выколол вам глаз!

Мальчик смерил старуху укоризненным взглядом.

– Ну-ка быстро в свою комнату! – сконфуженно хрипнула она. – Разве я не велела тебе соблюдать правила этого дома? По-твоему, мистер О будет рад узнать о том, что ты ошиваешься здесь едва ли не каждую ночь?

Она рассерженно погрозила Джеку корявым пальцем, а затем пулей вылетела за дверь, живо перебирая хромыми старческими ногами.

Мальчик вновь остался один. Тяжело опустившись на скамью, он вытянул вперед свои ватные стопы и попытался перевести дух. Внутри его головы все еще плескался вязкий кисель из разваренных мыслей.

Вероятно, Джеку и впрямь стоило отправиться в свою спальню и немного отдохнуть.

– Ах, вот ты где! – зазвенел над его ухом тонкий серебристый голосок. – А я тебя повсюду ищу!

Джек распахнул глаза. Прямо над ним зависло веснушчатое личико мятежной девчонки. Ее пышные каштановые кудри были растрепаны, а к кружевному подолу юбки прилипли большие желтые листья.

– Если бы ты только знал, что мы с Питти обнаружили в самой дальней кладовке! – оливковые глаза девочки округлились от восторга. – О, тебе непременно нужно на это поглядеть! Давай же, идем!

Энни в нетерпении ухватилась за окровавленный рукав мальчика и потянула его на себя. Ее босые ступни яростно приплясывали на пыльных серых булыжниках, словно девочке и в самом деле хотелось как можно скорее нырнуть с головой в очередное бестолковое и до невозможности вздорное приключение.

Джек молча улыбнулся ей в ответ.

Эпилог

В одном из неказистых домов на окраине старой Англии царило необычайное оживление. Большие люди в белых халатах с серьезными лицами тащились по узким темным коридорам крошечного домишки, волоча за собой увесистые саквояжи, доверху забитые всевозможным бряцающим хламом.

На маленькой сырой кухоньке, горестно сгорбившись в самом углу, тихо рыдала женщина. Ее худое бледное лицо было спрятано за дрожащими ладонями.

Настырные капли слез то и дело просачивались сквозь ее тонкие пальцы, а затем срывались вниз, растекаясь по каменной плитке. Будто вторя ее траурному плачу, откуда-то сверху, прямиком с замшелых деревянных стропил, звонко ниспадали мутные бусины осеннего ливня.

«КАП»… «КАП»… «КАП»… Слезы женщины и ранний утренний дождь сливались в единую симфонию тягостного стенания.

На полу крошечной кухоньки, широко раскинув руки в стороны, лежал мальчик. Его густые светлые волосы были растрепаны, а застывший взгляд безучастно сверлил мрак, клубившийся под плесневелым потолком. Светлая льняная рубашка была расстегнута, на груди виднелись фиолетовые оттиски чьих-то гигантских ладоней. Он был мертв.

За узким окном кухни временами заходился в сердитом рычании призрачный гром, а после низкие седые тучи разрезала ослепительная вспышка яркого белого света. Это было привычное лондонское утро.

Большие люди в белых халатах обступили коченеющее тело мальчика, будто стая голодных шакалов. Затем вцепились в него руками без перчаток, равнодушно переложили на ледяные железные носилки и молча потащили прочь.

В пузатом старом автобусе было душно, тесно и невероятно неуютно. Джек мелко подрагивал под тонкой накрахмаленной простыней, когда изношенные резиновые покрышки с противным скрипом катились по мелкой городской брусчатке. Унылый сизый ливень тоскливо барабанил по покатой крыше машины, как будто жалобно просясь заглянуть в гости.

Наконец, помятый автобус достиг ажурных металлических ворот, венчавших шипастую изгородь, и лениво притормозил у трехэтажного каменного здания, отчаянно кренившегося в правую сторону.

«Патологоанатомическая служба при госпитале имени Матильды Стоун», – гласила тускло поблескивавшая в утреннем сумраке табличка, приколоченная прямиком к стволу высоченного и почти высохшего дерева.

Нахохлившиеся толстые голуби лениво наблюдали за тем, как из прожорливых недр старенького автобуса выволакивают холодные больничные носилки, накрытые тонкой хлопковой простыней.

«Добро пожаловать в Дом поющих стен!», – прочел Джек вслух.

Немного замявшись от охватившей его нерешительности, мальчик замер на коврике у массивной парадной двери, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг.

А происходило много чего: по темной черепичной крыше кособокого дома громко стучал дождь; где-то вдалеке приглушенно ухала голодная сова; откуда-то из-за лысых желтых кустов с колючками жалобно мяукал не менее голодный кот; из распахнутого окна на втором этаже доносился звон посуды, каким-то невероятным образом продиравшийся сквозь грохот ливневых потоков.

Кривой ветхий дом жил своей привычной тайной жизнью.

Content

Кристиан Роберт Винд
Дом поющих стен

Пролог

Почти что первая глава

Пыльная-пыльная вторая глава

Глава третья, безрассудная

Долгая четвертая глава

Немного ржавая пятая глава

Глава шестая, сотканная из кошмаров

Седьмая глава с воспоминаниями

Безголовая восьмая глава

Маленькая девятая глава

Глава десятая, побольше

Завершающая одиннадцатая глава

Эпилог