Медведев. Книга 3. Княжество

Глава 1

Возвращение домой

Я вышел из здания управы когда над площадью уже зажигались первые фонари, отбрасывая золотые пятна света на каменную мостовую. В воздухе чувствовалась прохлада: лёгкий ветерок трепал ветви лип, и город, наконец, выдыхал после суетного дня. Торговые ряды пустели, последние прилавки закрывались скрипом ставен. Только вдалеке ещё слышались голоса торговцев, которые торопились распродать остатки товара. Да где-то в стороне смеялись и переговаривались какие-то мальчишки. Их голоса эхом отскакивали от стен домов.

Морозов ждал меня у крыльца, прислонившись к капоту машины и скрестив руки на груди. Он стоял спокойно, никуда не торопясь, словно всё происходящее укладывалось в его личное расписание.

— Ну как прошла встреча? — уточнил он, когда я спустился по ступеням и подошёл ближе.

— Посмотрим, — ответил я без лишних эмоций. — Но по первым впечатлениям всё прошло хорошо.

Морозов слегка приподнял бровь, мельком взглянув на меня, и одобрительно хмыкнул.

Я открыл дверь, сел в машину. От приоткрытого окна тянуло прохладой и лёгким ароматом липовой аллеи. Свежим, чуть сладким, как напоминание о том, что не всё в этом дне пахло тревогой и бумагами.

Морозов обошёл авто, опустил плечи, уселся за руль с привычной неторопливостью, будто и не уходил отсюда вовсе. Завёл двигатель, мягко заурчавший под капотом.

— Куда дальше? — спросил он, глядя вперёд

— Домой, — устало ответил я и откинулся на спинку сиденья.

Морозов кивнул, не добавляя ни слова, будто и сам знал: дом сейчас лучшее место из возможных Машина выехала на дорогу, колёса мягко зашуршали по асфальту. И я позволил себе выдохнуть. Сегодня было сделано достаточно.

Снаружи тянулся переливающийся огнями город. В окнах домов зажигались жёлтые огоньки. Тени прохожих в свете уличных фонарей вытягивались вдоль стен длинными, неровными силуэтами, словно руки, скользящие в темноту. На перекрёстках слышался смех молодёжи, а над крышами уже загорелись первые звёзды. Вдали над рекой с Портовой стороны поднимался лёгкий туман.

Я начал понемногу проваливаться в дрему, когда Морозов вдруг заговорил, не отрывая взгляда от дороги:

— Есть у нас свежие пересуды. На окраине собаки повадились выть по ночам. Несколько домов сразу. В одно и то же время. Люди, понятное дело, насторожились.

Он замолчал на пару секунд, дал словам улечься, а потом продолжил чуть тише:

— Говорят, к худу. Дескать, перед бедой такое бывает. Старики особенно разошлись: вспоминают, как перед паводком в сорок седьмом тоже так выли. И перед пожаром в порту в восьмидесятом году.

Я посмотрел в окно не отвечая. Но Морозов и не ждал отклика.

— Думаю, — произнёс он задумчиво, — что дело не в погоде и не в луне. Собаки слышат то, что человеку не земетно. Протяжный, глухой зов. Такой, что уши у нас его не ловят, а у псов от него аж шерсть дыбом встаёт.

Он повернул голову, коротко взглянул на меня и добавил негромко:

— Это Власов. Тот, который остался в лесу. У Иволгина. Ещё не зверь, но уже и не совсем человек. Вот и воет. Тянется… то ли назад, то ли вперёд. Сам, может, и не понимает. А собаки чуют.

Машина свернула с главной дороги на аллею. Липы шелестели за окнами, как будто соглашались. Я ничего не сказал. Потому что понимал: Власов ещё не ушёл окончательно. И, возможно, что-то всё ещё зовёт его домой.

А еще я поймал себя на мысли, что, пожалуй, этой ночью попрошу Никифора не открывать ставни. Чтобы не слышать слишком отчетливо, если вдруг и наши дворовые собаки начнут выть в ту же сторону.

Машина плавно вильнула на повороте, и Морозов, не торопясь, перевёл взгляд на меня, будто вдруг вспомнил ещё одну историю, достойную упоминания.

— Кстати, — начал он с той самой интонацией, которую обычно выбирают для баек за вечерним чаем, — есть у нас ещё один слух. Про девиц в белом.

Я насторожился:

— В каком смысле?

Морозов хмыкнул.

— А в прямом. Хмельные рыбаки с Костяной отмели клянутся, что видели на рассвете в тумане, как по берегу плясали девки в белых сарафанах. Не одна-две, а с дюжину, говорят. С распущенными волосами и босыми ногами. Ну, всё как положено по их пьяной логике.

— И решили, что это… — начал я, но он опередил:

— Русалки. Конечно. А кто ещё у нас пляшет под утро на голой земле? Люди у нас просты: раз босые танцуют в тумане, то русалки. Ну, а если ещё и хоровод водят, то значит точно за мужиками пришли.

Я покачал головой:

— И что, поверили?

— Женщины — да. Причём с таким рвением, что к выходным в некоторых домах объявили комендантский час. Рыбалку отменили. Одну лодку даже под замок убрали, чтоб соблазна у мужиков не было.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Один особенно рьяный рыбак, Фёдор с Ольховки, попытался сбежать через окно на веранде. У него уже и удочка за поясом была, и сапоги на ногах. Говорят, даже до калитки добежал.

Я приподнял бровь:

— И что, ушёл?

— Ага, ушёл, — скривился Морозов. — Веником по спине выхватил. Супружница его догнала. Отходила так, что потом, окосевший от такого унижения Фёдор заявил, что жена у него ведьма. Собирался жалобу писать в Синод, чтобы провели проверку на колдовство.

Я усмехнулся:

— И что, написал?

— Да куда там, — отмахнулся воевода. — Это он думал, что сделает. А потом трезвый рассчёт взял верх. Или страх. Тут уж кто как скажет. Но на рыбалку больше не рвется. Даже на улицу не выходит. Живёт тише воды. Может, ждет пока синяки сойдут.

— Значит, всё-таки решил послушаться супругу, — усмехнулся я.

— Скорее всего, да, — кивнул Морозов. — У тёщи, говорят, веник был тяжелее.

Мы оба засмеялись. Тихо, беззлобно, словно разделяя эту местечковую, но жизненную историю.

А потом Морозов, уже чуть серьёзнее, добавил:

— Но всё-таки странно. Русалки, если и появляются, то не на рассвете. Да и к пьянчужкам, которые на рыбалку ходят только до ближайшей пивной, они равнодушны. Не тот контингент. Русалки на своей неделе выбирают молодых и крепких. Тех, кого не стыдно потом подружкам на донышке реки показать.

Я задумался.

— Полагаете, кто-то просто решил попугать народ? Или шляется кто-то не вполне человеческий?

Морозов пожал плечами, не спуская глаз с дороги:

— Проверить стоит. Иначе скоро нам принесут не только байки про танцы, но и списки пропавших. А потом и веников не хватит, чтобы всех успокоить.

Я кивнул. Дело, конечно, может и в женской фантазии… Но лучше проверить, кто действиетльности водит хороводы в тумане. Особенно если мужское население начнёт массово страдать от «русалочьего досуга».

Морозов вздохнул, не глядя на меня, тихо вздохнул:

— А еще пошли разговоры.

Я повернул к нему голову. Он не спешил продолжать — будто выбирал, с чего начать. Наконец, чуть усмехнувшись, выдал:

— Говорят, князь налоги новые вводит. На варенье, на сбор грибов… и, чтоб два раза не вставать, на колодезную воду.

Я замер, повернувшись к нему всем корпусом.

— Это ещё что за нелепость?

Морозов хмыкнул.

— А вы думали, что фантазия у народа иссякла? Нет. Жива и буйствует. Особенно когда кто-то её подогревает.

— И откуда ж это пошло? — спросил я, уже чувствуя, чьё ухо торчит из кустов.

Воевода, как ни странно, даже не стал юлить:

— От Осипова. Почерк его. Он у нас любит работать не в лоб, а через слухи. Принялся раскачивать общественность. Будто бы вы решили за счёт простого народа поднять княжество. Сначала посеет тревогу, потом тихонько подольёт масла в огонь. А там и до возмущения недалеко.

Я нахмурился.

— Много ли людей в это верят?

Морозов усмехнулся, но лицо у него было мрачным.

— Пока немного. Но когда начнётся строительство в порту — вот тогда и начнут. Потому что людям не объясняли, откуда деньги. А как только видят стройку, то сразу думают: «За чей счет банкет?». И если рядом кто-то шепнёт нужные слова, то поверят в любые россказни. Хоть про налог на воздух.

Я молча смотрел вперёд, чувствуя, как в груди поднимается не злость даже, а обида. Я же стараюсь, делаю для людей. А выходит, что всё можно обернуть против тебя, стоит кому-то захотеть.

Морозов заметил, как я помрачнел, и, чуть сбавив тон, сказал уже мягче:

— Вы не хмурьтесь. Надо действовать. Пригласите к себе репортёра. Не старого какого-то, а живого, местного. Молодого, из тех, кто, также как вы, поглядывает в телефон и не имеет предвзятости к столичным. Пусть задаст вопросы. А вы спокойно расскажите — откуда деньги, кто даёт, что за договор с купцами.

Он перевёл на меня взгляд, чуть прищурился:

— Прессу надо взять себе на вооружение, Николай Арсентьевич. Иначе она сама возьмёт вас да и разберёт на части.

Я молчал. Но слова его запали. В них не было назидания, только забота.

Дорога к поместью показалась долгой. Остаток пути я молчал, глядя, как за окнами авто мелькали деревья, тёмные кроны которых шевелились от ветра, и казалось, будто лес шепчется сам с собой. Звёзды проступали всё ярче. На Северск быстро опускалась ночь, и к поместью мы подъехали уже в темноте. Каменные стены величественно возвышались в полумраке над садом, и фонари у ворот отражались в листьях деревьев, словно светлячки. В окнах первого этажа горел мягкий, приветливый свет. Будто сам дом звал внутрь, точно маяк, обещая укрытие.

Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца. Я вышел из салона, глубоко вдохнув запах влажной земли и ночных цветов. В полумраке стрекотали кузнечики, где-то в траве шуршало что-то маленькое и живое, над клумбами парили ночные бабочки. Всё вокруг дышало спокойствием и тишиной.

Морозов догнал меня у ступенек и, будто невзначай, сунул мне в руки веник — тот самый, что мы прикупили заранее.

— Сегодня будет к месту, — заметил он с хитрой усмешкой, будто знал больше, чем собирался сказать.

Я взглянул на веник, потом на него.

— Думаете, Никифор опять будет ворчать?

Морозов покачал головой, понизил голос и ответил почти заговорщически:

— Напротив. Погода хорошая. В доме — спокойно. Все при деле, никто не бунтует. А это как раз и есть лучший момент.

Он сделал паузу, глядя в сторону дома, где в окне мерцал приглушённый свет.

— Дарить гостевушки лучше когда домовой не бурчит и не хлопает дверями, — продолжил он. — А когда доволен. Тогда и подарок с душой примется, и пользы от него будет больше.

Я кивнул, прижимая веник к себе осторожно, почти с уважением. Он пах свежим сеном, сухими травами и каким-то летним затишьем. Тёплым, как хлеб из печи.

— Ну что ж, — сказал я тихо. — Попробуем задобрить старого хранителя.

Я поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и вошёл в дом. Привычный запах сухих трав, дерева и старого камина окутал меня, словно кто-то накинул на плечи тёплый плед. В гостиной горел свет, и у камина за столом уже сидели Вера и Никифор.

Секретарь расположилась в кресле и склонилась над папкой бумаг. Она сосредоточенно что-то помечала на полях ежедневника. На лице отражалась усталость: щёки побледнели, в уголках рта притаилось напряжение, но глаза были внимательными. Брови сведены у переносицы, губы плотно сжаты, рука уверенно двигалась, оставляя на бумаге строчку за строчкой.

Напротив, на низкой табуретке, как почтенный надзиратель, восседал Никифор. Он скрестил руки на груди, будто вот-вот собирался сказать: пятёрка — только если без помарок. В его глазах читалась и строгость, и гордость. Но когда взгляд его упал на лежащий у края стола телефон Веры Романовны, выражение лица домового моментально потяжелело.

Мурзик, что дремал на подоконнике, словно по команде поднял голову. Он заметил, куда смотрит Никифор, вытянулся, соскочил на пол и с поразительной деликатностью прыгнул на стол. Приземлился мягко, как пушистый заговорщик, и сразу метнул заинтересованный взгляд на блестящий прямоугольник.

Вера, не отрываясь от бумаг, протянула руку, забрала телефон и буднично сунула его в карман. Без возмущения, без удивления. Видимо, уже привыкла, что в доме у неё есть конкурент за внимание к технике.

Я же, стоя у входа, успел заметить взгляд белки — хитрый, прищуренный, с явным обещанием: «это ещё не конец». Сдаваться питомец даже не собирался.

Мурзик, устроился на краю стола с видом профессионала занятого важными делами, вроде защиты дома от мобильных телефонов. И вдруг насторожился. Его уши дёрнулись, словно кто-то невидимый произнёс заветные слова: «пришел человек». Он резко повернул голову и посмотрел в мою сторону.

В следующую секунду белка соскочила на пол, пронеслась по ковру и, как пушистая молния, оказалась у моих ног. Задрала мордочку, уставилась в глаза — внимательно, почти строго. Потом обежала кругом, встала на задние лапки и с явным ожиданием потянулась ко мне крошечными лапками, будто прося: «А ну, разворачивайся, князь, показывай, что там у тебя в карманах?»

Я покачал головой.

— Сегодня без подарков, Мурзик. Увы.

Питомец замер. Секунда… вторая… И вот в его чёрных бусинках-глазах отразилось всё: и разочарование, и боль предательства, и сомнение в моей адекватности. Мурзик опустился на все лапы, повернулся ко мне спиной. Затем демонстративно, с дрожащими крыльями, с достоинством обиженного аристократа, удалился к подоконнику.

Запрыгнул, улёгся и, не оборачиваясь, вытянул хвост ровно в мою сторону — как маленькое пушистое «фи».

Я вздохнул, прошёл вглубь комнаты и, бросив взгляд на Никифора, тихо заметил:

— Кажется, моя репутация в этом доме только что пострадала.

Домовой хмыкнул, не поднимая глаз:

— Бельчонок у нас с характером. Но вы не гневайтесь, княже. Он сегодня не досчитался одной из своих заначек. Никак мыши добрались до подпола и украли у Мурзика запас сухариков. Но мы скоро будем ужинать. И после трапезы он подобреет. Уж вы мне поверьте.

Я подошёл ближе, остановился перед домовым и, немного смущаясь, протянул подарок.

— Это вам, Никифор. Мы выбрали вместе с Морозовым.

Старик встрепенулся, подался вперёд, бережно взял веник обеими руками, как редкую книгу. Повертел, поднёс к лицу, вдохнул. Лицо его при этом начало расплываться в такой довольной улыбке, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он сам начнёт стрекотать, как его пушистый приятель.

— Вот это вещь, — сказал он с уважением. — Сухой, звонкий, крепкий. Не рвань, не пыль. И смотри-ка…

Домовой наклонился ближе, внимательно вгляделся в золотистые веточки.

— Ага, есть! Просяные зёрнышки остались. Самое то, белке на угощение.

Мурзик, будто услышав своё имя в списке гостей на празднике, тут же встрепенулся, прыгнул на пол и ловко вскарабкался по штанине старика, потом по локтю и прямо на веник. Занял место, как царь на троне, обнюхал всё веточки, издал довольное стрекотание и, не стесняясь, начал грызть одно из зёрнышек. Он щурился от удовольствия и настоящего беличьего счастья.

— Ну вот, — пробормотал Никифор, с улыбкой глядя на своего питомца. — Оценил. Сразу видно — вещь нужная.

Он поднял глаза на меня, и в этом взгляде появились благодарность, довольство, и, как ни странно, лёгкая растерянность.

— Спасибо вам, княже, — сказал он чуть тише, чем обычно. — Не каждый день нас, стариков, вот так с почётом… Да ещё и по делу.

Я только улыбнулся в ответ, но он вдруг слегка поёрзал на скамье, будто что-то вспомнил и добавил, откашлявшись:

— А вы, коль не против… скоро ужин будет. Почти всё готово. Сейчас похлебка дойдет. Сегодня с грибами, домашняя. Нехитрая, но сытная.

— Против? — я усмехнулся. — Я уже весь день мечтаю не о заседаниях, а о вашей стряпне.

Домовой одобрительно кивнул, а Мурзик довольно щёлкнул зубами и тронул лапкой ещё одно зёрнышко. Видимо, вечер всё-таки удался даже у него.

Признаться, такое поведение домового выбило меня из состояния равновесия.

— Сейчас мне нужно кое-что доделать. Как раз вернусь к похлебке.

Домовой кивнул, всем своим видом давая понять, что все понимает.

— Дела Северска на первом месте.

— Для того и назначен, — ответил я и обратился к Вере Романовне. — У вас есть вопросы? Или пожелания?

— Хотелось бы уточнить о ваших планах на завтра, — отозвалась девушка с легкой полуулыбкой. — И узнать, все ли сложилось с договоренностями о встречах.

— Все прошло как надо. Спасибо за расторопность. Надеюсь, вам удалось разобраться в записях старого князя.

— Он некоторое время работал без секретаря и вел дела сам. Но я справлюсь. Не извольте беспокоиться.

Я кивнул и неспешно направился в кабинет. У двери на секунду остановился. Коснулся ладонью дверной ручки, которая оказалась неожиданно теплой. А затем открыл створку и вошел в помещение. Нащупал на стене выключатель и зажег свет.

Дверь мягко закрылась за моей спиной. Я же прошел к столу и тяжело опустился в кресло, чувствуя, как день, полный забот и разговоров, наконец догнал меня, навалился тяжестью. На мгновение прикрыл глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояли Вера и Никифор. И я вдруг с удивлением подумал, что они были как два полюса моей новой жизни.

Строгая, сосредоточенная Вера, во взгляде которой читалась холодная ясность и решимость навести порядок. Но при этом она очевидно понимала, что такое социальная иерархия.

А Никифор… Никифор был иным. Он словно вобрал в себя всё упрямство ворчание и бунтарский дух старшего народа, что веками жили в этих стенах. Он тоже был частью семьи, хотя порой его упрёки и мелочные придирки раздражали до невозможности. Он был словно голос прошлого, того «духовного наследия» старшего народа. И этот голос не давал забывать, что за любым решением стоит не только выгода, но и традиции, которым необходимо следовать.

Я же оказался между этими двумя стихиями, пытаясь соединить управленческую бюрократию империи и старые традиции. Расчёт для княжества и древнюю магию. Это казалось невозможным — как шагать сразу двумя дорогами. Но именно в этом и заключался мой путь.

Я открыл глаза и посмотрел на лежавшие на столе бумаги. И вдруг усмехнулся, вспомнив, как в детстве всё это уже видел. Рядом с отцом всегда стоял его секретарь — сухой, немногословный человек, с вечным списком дел в руках. Он напоминал Веру: та же сдержанность, та же аккуратность, та же готовность подхватить любое поручение. Но тогда я смотрел на него с детской скукой. Мне казалось, что это серый, невзрачный человек, который только и умеет писать цифры в книги. Но теперь, сидя в кресле в кабинете старого князя, я понимал: без него семья погрязла бы в хаосе.

Рядом с отцом был и другой человек — старый ключник, которого в доме слушали не меньше. Он всегда ворчал, никогда никем не был доволен. Мог поднять шум из-за плохо закрытой двери или света, который забыли выключить в комнатах. В детстве я смеялся над его придирками, а отец слушал молча и только иногда хмурился. Лишь потом я понял: это ворчание было его способом хранить порядок. Это была не злость, а старая, тяжёлая забота о доме. В нём слышался тот же голос, что теперь — в Никифоре.

Я глубоко вздохнул. Вынул из подставки ручку и принялся торопливо писать. Сначала строки ложились неровно, сбивчиво будто я боялся потерять мысли, но вскоре ритм выровнялся, и рука сама стала двигаться размеренно. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием старой мебели.

Иногда взгляд непроизвольно уходил к окну. За стеклом клубились сумерки, в саду мерцали фонари, отбрасывая зыбкие, дрожащие тени.

Я вздохнул. Откинулся на спинку кресла, устало помассировал пальцами виски. И в памяти вновь всплыла фигура отца. Его кабинет был почти таким же. Те же лампы с матовым стеклом, те же вечные бумаги, которые лежали на столе и в шкафах. Только тогда, будучи ребёнком, я смотрел на всё это как на чужой мир, куда вход был мне закрыт. Помню, как я украдкой заглядывал в приоткрытую дверь и видел, как отец сидит за столом и что-то пишет. Тогда мне это казалось чем-то непостижимым.

И вот теперь я сидел в таком же кресле. И ощущал ту же тяжесть — как будто сам дом переложил её на мои плечи.

Я усмехнулся, покачал головой. В детстве я считал, что отец ничего не делает. Только сидит над бумагами. Но теперь понимал: это и была самая тяжёлая работа. В которой каждая подпись, каждое решение затем становилось судьбой для сотен людей.

Я вновь склонился над бумагами.

Через какое-то время дверь кабинета тихо скрипнула. Я поднял голову и увидел, как в проёме показался Никифор. Домовой не спешил входить — стоял, опершись о косяк, и внимательно, почти испытующе смотрел на меня.

— Вы точно как старый князь, — произнес он. — Мастер тоже обычно засиживался в кабинете до ночи, пропуская обеды и ужины.

— Тяжела доля князя, — устало ответил я, и Никифор кивнул.

— Сколько живу среди людей, а так до сих пор этого и не понял. Зачем писать столько бумажек?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Так работает человеческое общество, — я пожал плечами. — Указы, законы, разъясняющие записки. Сотни правил, договоров для того, чтобы в обществе был порядок.

Никифор только покачал головой:

— Старый князь говорил так же, — ответил он и сменил тему беседы. — Я чего пришел, мастер-князь. Вы тут уже два часа сидите. Так и ужин остынет. А мы с Верой, между прочим, старались, готовили.

В голосе домового послышалась обида, и я кивнул. Встал с кресла и произнес:

— Идемте, мастер Никифор.

— Скажете тоже, «мастер», — усмехнулся домовой. А затем развернулся и направился прочь. Я последовал за ним.

Поддержите авторов, чтобы мы писали для вас с удовольствием)

За награду любого номинала авторы дарят чибика на удачу в вашу гостевую книгу.

Глава 2

Ужин

Ужин прошёл в очень мирной обстановке. И признаться, это настораживало больше всего. Почти каждую минуту трапезы я ждал подвоха со стороны Никифора. Он был слишком уж спокоен и доброжелателен. И это вызывало подозрение. Но, к моему удивлению, старик не бурчал, не бросал косых взглядов и даже один раз… подмигнул. Хотя, возможно, у него от усталости просто дернулся глаз.

На столе всё было расставлено с той самой неспешной заботой, которой славится только старая, выверенная веками хозяйственность. В большой миске уютно парила ароматная похлёбка с грибами — наваристая, с золотистой масляной плёнкой и мелконарезанным укропом. От неё шёл запах уюта, покоя, да умения жить правильно.

Рядом лежали ломти тёмного хлеба с семечками и хрустящей, почти карамельной корочкой. Их, казалось, специально кто-то доводил до идеального состояния.

Кроме похлебки, на столе был румяный пирог с курицей и луком, и пышки, которые были усыпаны мелкими цветными цукатами и выглядели празднично, как будто кто-то всё же решил отпраздновать вечер, несмотря на будни.

Я украдкой бросил взгляд на Никифора. Тот сидел за столом чинно, с прямой спиной, но с лицом довольного человека. Он наливал похлёбку, приговаривая себе под нос:

— Вот, другое дело. А то всё переговоры, бумаги, тревоги. Человеку для счастья много ли надо? Миска супа, хлеб, да чтобы в доме никто не скандалил. Ну и, чтоб Мурзик телефон не уволок.

Белка, кстати, сидела на подоконнике и выглядела вполне удовлетворённой: на хвосте её прилип кусочек цуката, и она с достоинством лизала сухофрукт, не обращая внимания на собравшихся за столом людей. Видимо, простила меня. Или просто приберегла месть на завтра.

Я попробовал похлёбки и довольно вздохнул, чувствуя, как всё напряжение дня начинает отпускать. Спокойствие было в воздухе, в ложке, в мягком шуме чайника на плите. И я вдруг понял, что сейчас — прямо в эту минуту — всё было именно так, как должно быть. Пусть и без грибного налога и танцующих русалок.

— Ужин сегодня богатый, — отозвался Морозов, усаживаясь за стол и придвигая к себе миску с таким видом, будто, наконец, нашёл в жизни то, что точно не обманет. — Не зря мы приехали домой голодными. Надо чаще практиковать.

Я усмехнулся, а вот Никифор отнёсся к сказанному серьёзно. Он, не прекращая помешивать похлёбку в своей тарелке, кивнул одобрительно и произнёс:

— В городе вас могут и накормить. Если повезет, то, даже вкусно. Но вот с душой вас накормит только здесь.

Он окинул столовую полным хозяйской нежности взглядом. И эта его тёплая ревизия была похожа на то, как смотрит человек, много лет назад посадивший дерево, а теперь пришедший под него посидеть.

— Я это поместье знаю много лет, — продолжил он с особой теплотой в голосе. — Застал ещё…

Домовой на полуслове осёкся и бросил взгляд на Веру Романовну, сидевшую напротив, сосредоточенную на еде, с ровной вежливостью в глазах. Вид у секретаря был деловой, но слегка настороженный — как у человека, попавшего на семейный ужин, где неясно, с какого возраста начинают рассказывать мистические тайны.

Никифор прищурился, приглушённо прокашлялся, будто запнулся не о слова, а об столетие, и сдержанно добавил:

— Застал ещё… старую планировку. До ремонта.

Вера вежливо кивнула, а я с трудом удержался от смешка. Морозов, не поднимая глаз от пирога, пробурчал:

— Планировка, значит… Ну да, ну да. Это как «служил я в архиве».

Домовой проигнорировал этот остроумный выпад. Или сделал вид, что его не заметил. Зато Мурзик, восседая на спинке кресла, одобрительно тряхнул хвостом. Скорее всего, тоже поддерживал легенду о «жизни в доме при старой планировке».

А за окном стрекотали сверчки, воздух в комнате был тёплым, пахнущим грибами и пирогом. И вся эта картина казалась настолько мирной и правильной, что даже уставший Морозов ел медленнее обычного. Потому что не хотел, чтобы ужин заканчивался.

Никифор налил себе ещё немного похлёбки, но ложку пока не поднимал. Он сидел молча, глядя не в тарелку, а куда-то сквозь стол, как будто видел не нас, а то, что осталось далеко позади.

— Старый князь, — начал домовой неожиданно, — любил с весны и до самой зимы пить чай на веранде.

Говорил он неспешно, не рассказывая, а вспоминая. Голос был ровным, но в нём чувствовалась мягкая грусть — не печаль даже, а благодарность за то, что было.

— Когда становилось совсем стыло, — продолжал он, — по утрам набрасывал на плечи старый тулуп. Такой, знаете, видавший виды. А по вечерам заворачивался в плед… с бахромой. Терпеть не мог, когда сквозняком по ногам тянет, но с веранды всё равно не уходил. Уж сколько раз я ему говорил, что не дело это — ежиться от холода, простуживаться. Гораздо разумнее — устроиться у окошка в столовой. Там и тепло, и чай не остывает. Но куда там…

Он махнул рукой, будто отгоняя самого себя — того, кто тогда уговаривал.

— Упрям был, как гвоздь. Но душевный.

Никифор тяжело вздохнул. Казалось, дальше слов не будет, но он вдруг вытер уголок глаза рукавом рубахи. Украдкой, словно просто чесал висок. Мы все сделали вид, что ничего не заметили.

— Богатой души был человек, — сказал он негромко. — Меня завсегда хозяином называл. Не «служкой», не «сторожем», как некоторые сейчас любят выписывать. А просто: хозяином.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил с особой теплотой:

— Хвалил за расторопность. И ценил, когда я раму в его покоях чуточку отворял, чтобы душно не было.

Домовой взглянул в сторону окна, как будто и сейчас чувствовал тот лёгкий сквозняк — не от которого продуло бы шею, а такой, в котором пахнет сухими листьями, яблоками и чуть-чуть свободой.

Я ничего не сказал. Только тихо кивнул. Потому что в доме, где помнят таких хозяев — не страшно начинать своё. Даже если ещё не до конца веришь, что на это способен.

— Вы работали здесь всегда? — невинно поинтересовалась Соколова, подняв взгляд от чашки с чаем.

Никифор, занятый аккуратным намазыванием масла на ломоть хлеба, на мгновение замер. Затем смущённо кашлянул в кулак и пояснил, отставляя нож и слегка пожимая плечами:

— Давно ещё я жил с папкой в доме, где он служил. Был, значит, на смотрящем. А я по малости с ним же и обитал.

— Я думала, вы сменили на посту своего батюшку, — откликнулась Вера с доброй улыбкой.

— Отец мой живее всех живых, — хмыкнул Никифор и даже посерьёзнел. — Думаю, батюшка и сейчас мог бы меня научить, как правильно серебро чистить. Чтоб ни пятнышка, ни разводика. Или мышей от погреба отвадить так, чтоб и духу их не было.

Он поправил ворот. Потом с явным удовлетворением добавил:

— Мы с ним переписываемся. Я, бывало, через князя завсегда к праздникам передавал на Почту Империи посылочку. Там письмецо, да гостинец какой — он у меня уважает вяленую клюкву да настойку на антоновке. Ну, чтоб душу порадовать.

Соколова улыбнулась, а я подпер щёку рукой и слушал, не перебивая — в голосе Никифора проступала такая тёплая нота, что казалось: он не о почте говорил, а о каком-то тихом роднике, что не пересыхает с годами.

— Правда, — продолжил он с лёгкой обидкой на логистику, — посылочки порой не спешат. Бывает, князь отправит аккурат к Новому году, а дойдёт всё это только к весне. Тогда батюшка мне пишет: Спасибо, сынок, у нас как раз в саду снег сошёл, так настойка пошла, как по заказу.

Он хмыкнул, выпрямился и взглянул в окно с таким видом, будто мог рассмотреть сквозь тьму и километры, прямо до того самого сада, где сидел другой такой же домовой, только постарше, и пил антоновку из тонкого стаканчика, глядя в небо и довольно улыбаясь.

— Почта Империи, — с таким вдохновенно-мученическим вздохом произнесла Вера Романовна, что я на секунду перестал размешивать чай.

А Никифор в ответ обменялся с ней взглядом — странным, многозначительным, будто они оба участвовали в каком-то заговоре посвящённых, которые знают, сколько в действительности может идти бандероль через две области.

— А что с ней не так? — нахмурился я, слегка напрягаясь.

— Всё так, — тут же с готовностью ответил домовой, с видом специалиста по государственным структурам. — Просто… империя у нас большая. Столь велика, что письмо может пройти путь в тысячу вёрст и потерять при этом здравый смысл, направление и половину вложений.

Никифор откинулся чуть назад, сцепив руки на животе.

— Вот и едут посылки подолгу. Мой батюшка живёт у подножья Уральских гор, там связь только через оленя, да по погоде. Он мне оттудава, бывало, всякие поделки из камней присылал. Мелочь, а приятно. Один раз даже шарик из яшмы получил. Говорит, сам шлифовал. Прямо на коленке, у печки. Доехал почти целым.

Мурзик, сидевший рядышком на стуле, мечтательно вытянулся и вздохнул так, будто сейчас мысленно обнял этот яшмовый шарик и тихо мурчит на нём, как на тёплой грелке.

— Это он, к слову, Мурзику и положил в мешочек сушёную чернику. Поди ж ты — дошла. Правда, через десять месяцев. Но дошла.

Домовой покачал головой с тем самым философским выражением лица, что бывает у почтовых работников в сезон снегопадов и у ангелов-хранителей в очереди к канцелярии.

— Главное, — сказал он, — не спешить. И не ждать. А потом радоваться, когда вдруг пришло. У нас так принято. Сначала не веришь, а затем удивляешься. Ну, почти как с чудом. Только с квитанцией. Ещё он присылал сборы трав, которые у нас и днём с огнём не сыщешь. Запах такой, как будто в лес на рассвете попал. А уж банька с ними получается — не баня, а загляденье.

Никифор мечтательно закатил глаза.

— Каждый веничек на вес золота. Пропаришься с таким — и будто снова молодой… если, конечно, утром в спину не стрельнет.

Мы с Вера Романовной улыбнулись, но перебивать не стали. Домовой разошёлся.

— Я ему тоже кое-что отсылаю. — Он говорил с тихой гордостью, как человек, у которого есть особая миссия. — Травы тутошние, коренья, мёд с липы. Всё, что сам собрал, сам высушил. Только для чая, не для бани. Его князь всегда мне через посылку поклон передаёт. За гостинцы благодарит, мол, молодуха его теперь не простывает. Чай Никифоров спасает.

С этими словами старик даже слегка выпрямился, будто снова ощутил, что польза от него есть. Но тут что-то в нём дрогнуло. Он вздохнул. Опустил глаза и будто стал тише, меньше. Спина округлилась, пальцы сцепились, как у человека, который сдерживает что-то внутри.

— Вы… соскучились по отцу? — тихо спросила Соколова.

В её голосе не было назидания, только простая человеческая теплота.

— Может, стоит съездить в гости?

Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, с тем выражением, в котором уже читалась просьба: Ну, скажите же вы, он к вам прислушается.

Я встретился взглядом с Никифором. Тот ответил не сразу. Только кивнул — несогласием, а как бы признавая, что мысль эта не нова. Просто сердце не всегда позволяет сдвинуться туда, где живёт тоска. Даже если тоска — родная.

— Бросьте, Вера Романовна, — отмахнулся Никифор после паузы, не поднимая глаз от своей кружки. — Не принято у нас, знаете ли, в гости друг к другу захаживать.

Он говорил спокойно, но в голосе уже звучала та особая нотка — когда человек вроде и шутит, а вроде и нет.

— Потому как, — продолжил он, — случайно можно и разбудить… тёмную сторону нашей натуры.

Вера опешила. Я тоже чуть было не поперхнулся чаем, но сдержался.

— Батюшка меня любит, — пояснил домовой уже немного мягче. — Это я точно знаю. Но, понимаете, любовь — она ведь разная бывает. Он, как я в силу стал входить, сразу меня в другой дом и отправил.

Он сделал паузу, повернул в руках ложку, будто проверяя, не согнулась ли.

— Чтобы, не дай Всевышний, ненароком не зашиб. Сильно я стал. А он старый, но хитрый. Почуял во мне угрозу. Не своей жизни, нет. Хозяйству. Слишком у нас энергии разные стали. Нельзя нам на одной территории быть. Разрушим друг друга, да и всё.

Соколова нахмурилась, собираясь, было, что-то сказать, но потом передумала. Видимо, не захотела бередить.

Поэтому девушка только кивнула. И в этом кивке была редкая женская мудрость. Та, где сочувствие не мешает уважению к чужой боли, а молчание говорит больше слов.

Никифор будто очнулся. Тряхнул головой, отогнал мысли, но, видно, не до конца — взгляд остался тёплым, чуть потускневшим. Потом вдруг почти не к месту, выдохнул:

— А вот по старому князю я и впрямь скучаю.

Он сказал это просто, как будто говорил о любимом времени года или забытом ромашковом лугу. А в тоне не было ни капли показного сожаления. Только тишина привязанности.

— Я к нему долго привыкал… — продолжил старик, уставившись в чашку, будто искал там воспоминание. — После предыдущего всё мне в нём не нравилось. Всё казалось чужим, неправильным. И говорил он как-то не так, и смотрел по-другому.

Домовой хмыкнул и продолжил.

— А потом… привык. Притерлись мы. Слово в слово не сходились, а дело — вместе шло. Я ведь его с полуслова понимал. Только глаза откроет — а я уже знаю, что ему отвар надо для костей сварить, чтоб не ломило. Или тапочки новые свалять, из мягкой шерсти, чтоб пятка не мерзла.

Старик на мгновение умолк, потом продолжил с мягкой улыбкой, в которой было столько доброй памяти, сколько помещается только в длинную жизнь.

— А он мне… то соль привезёт заморскую — розовую, с горчинкой, которая хороша в тесто. Хлеб с ней выходит как надо. То занавеску из азиятского шелку — легкую, с цветами, как сны. Чтобы двери от мошки прикрывать в самые тёплые ночи, когда не спится и слушаешь, как скрипит пол на веранде. Завсегда обо мне заботился… А я — о его доме. Всем сердцем.

Он замолчал. Покачал головой, и в этом движении было что-то такое, что случается, когда старые вещи пересматривают перед переездом: не потому, что хотят, а потому что надо.

Седые пряди блеснули серебром в свете лампы. Воздух вдруг сдвинулся, будто кто-то прошёл по кухне незримо. И я словно бы ощутил аромат лета, сухого дерева и копчёного окорока, которого, к слову, на столе в этот вечер не наблюдалось.

Я ничего не сказал. Только налил в чашку крепкого травяного отвара.

— А теперь у нас новый князь, — подал голос Морозов, когда тишина чуть затянулась и стала уже не уютной, а какой-то гнетущей. Он произнёс это с тем самым равнодушием, в котором пряталась забота. — Человеческий век, знаешь ли, не такой уж и длинный, как хотелось бы. Никто вечно не живёт.

Никифор хмыкнул и отозвался, не глядя ни на кого, будто говорил себе под нос, но чтобы все услышали:

— Я бы поспорил.

На его губах появилась та самая привычная усмешка — не то одобрительная, не то ехидная, а может, и то и другое сразу.

— А что до нового… — продолжил он, лениво поднимаясь со стула, — ест хорошо, спит крепко, зазря вещи не пачкает. Уже добро.

Он сделал паузу, и, казалось, собирался ещё что-то сказать, но вместо этого только добавил через плечо, с видом хозяйственного эксперта:

— Если б ещё задержался, то цены б ему не было.

С этими словами домовой степенно вышел из столовой, не торопясь, с прямой спиной и лёгким поскрипыванием пола под пятками.

Мы с Морозовым переглянулись. Воевода, как водится, только усмехнулся в усы и хмыкнул, будто хотел сказать: Вот тебе и благословение от местных духов.

А я сидел, потягивая чай, и думал, что, пожалуй, для начала — действительно неплохо. Сплю, ем, не пачкаю. Уже почти свой стал. Только статус у меня все еще был временный.

— А сколько ему лет? — тихо осведомилась Соколова, будто спрашивала не про домового, а про старинный дуб за околицей, к которому не подступишься с линейкой.

Морозов, не отрывая взгляда от своей чашки, отозвался моментально:

— Никто не спрашивал. Это ж неприлично. Вдруг ещё подумает, что мы ему намекаем… на выход на пенсию. Обидится — и всё. Начнёт щеколды заклинивать и хлеб в кладовке подсушивать назло.

Сказал он это серьёзно, но с тем знакомым прищуром, за которым пряталась насмешка. Не злая, а скорее, дружеская.

Мурзик, до сих пор притворявшийся подоконником, потянулся во весь свой пушистый рост, изогнулся дугой, по-хозяйски осмотрел комнату и словно невзначай перебрался на колени к Вере Романовне.

Та чуть удивилась, но тут же, не прерывая беседы, отломила кусочек хлеба с особенно крупными семечками на корочке и молча протянула ему. Мурзик принял угощение с тем самым выражением, которое бывает только у существ, искренне уверенных, что всё в этом мире вращается вокруг их хвоста.

Он зажмурился от удовольствия и начал хрустеть семечками, как маленький печной механизм, вернувшийся к жизни.

— Видите, — шепнул я, кивая на белку, — вот кто действительно знает цену возрасту. Не спрашивает, сколько лет. Ему лишь бы вкусного да побольше.

Соколова тихонько усмехнулась. И мне показалось, что в этот момент дом тоже стал чуточку теплее…

Глава 3

Совет

После ужина мы ещё немного посидели за столом — не торопясь, с чаем, под и стрекотание дремавшего на венике Мурзика.

Морозов вёл себя мирно, но время от времени бросал в сторону Соколовой косые, внимательные взгляды. Такие, словно проверял: не начнёт ли она вдруг тихо шептать заговор на свечу.

Впрочем, Вера Романовна была образцом приветливости. Спокойная, собранная, с прямой осанкой, она держалась, как человек, который пришёл в гости, но чётко знает, где начинаются чужие границы.

Однако я заметил одну деталь: девушка ни разу не посмотрела в сторону Морозова. Будто между ними стоял стеклянный экран. Видимо, всё ещё держала в памяти ту неудачную фразу, сказанную за прошлым ужином. Ту самую, после которой в воздухе ощутимо похолодало и со стола исчезла легендарная утка в меду.

Никифор же наоборот, окончательно расслабился. Он откинулся на спинку стула, прижал к груди салфетку, как орден, и принялся размышлять вслух, с каким трудом сохраняется деревянная отделка дома при здешней сырости.

— А стены, скажу я вам, ведёт. — Он говорил с тем видом, как будто рассказывал о дальнем родственнике с капризным характером. — Брус дышит. И краску ест, как мышь овёс.

Домовой сделал паузу, бросил задумчивый взгляд в потолок и между делом произнёс:

— А крыша… крыша, княже, сама себя не перекроет. Там бы пару листов железа не помешало, да пару досок. Из тех, что не ведёт от дождя. А то ведь, глядишь, и снег пойдёт.

Прозрачный намёк был оставлен с таким изяществом, что я даже не сразу понял — это не просто жалоба на погоду, а своеобразное заявление о выделении средств. Но на всякий случай с понимающим видом кивнул.

— С восточной стороны под кровлей сырость ощущается, — посетовал Никифор, покачав головой. — Я это костями чую. Там влажность собирается с ранней весны. В следующем году может течь образоваться. А там и до плесени рукой подать. А плесень, она такая… Живучая, хуже сверчков под кроватью.

— Разберёмся, — пообещал я с самым серьёзным видом и тут же повернулся к Вере Романовне: — Впишите в список дел первейшей важности закупку материалов для ремонта кровли.

Вера с готовностью кивнула. А Никифор… тот просто расцвёл. Он аж покраснел от удовольствия, хлопнул себя по коленям и ловко, как будто ему не добрые триста с хвостиком лет, а двадцать, и вскочил на ноги:

— Что же это я! — воскликнул он с искренним возмущением. — Совсем забыл о плюшках! Смотрю, а на столе пусто!

Мы переглянулись. Пусто?

Пирог, похлёбка, хлеб с семечками, чай с травами и медом, пышки, да ещё и варенье в мисочке на краю стола… Это «пусто» было таким, что накормить можно было не только дружину, но и всю делегацию купеческой гильдии.

Но мы промолчали. Потому что знали: когда домовой говорит, что на столе пусто — это значит, что так и есть. Мурзик, услышав слово «плюшка», приоткрыл один глаз, и в нем уже горел интерес. Да, вечер обещал продолжиться. И судя по всему, с сахарной корочкой.

— Владимир Васильевич, кликнете мальчишек из вашей дружины, — донёсся голос из кухни, тёплый и деловой, как будто речь шла вовсе не о пирогах, а о важном распоряжении на случай осады.

А затем в проёме появился Никифор. Он был гордый, приосаненный, с подносом, полным выпечки. Его домовой держал так, словно нёс знамя в параде.

— Пусть заберут пироги, — объявил он с торжественностью ярмарочного победителя. — Думаю, что они точно не побрезгуют. Да и хвороста я наготовил… ну… скажем так… с избытком.

Никифор сделал особый акцент на последнем слове, намекая, что меру он, конечно, знал, но предпочёл на всякий случай её превзойти.

— Мы не брезгуем, — мягко возразила Вера Романовна, чуть улыбнувшись. — Просто еды, и правда, много. И всё такое вкусное…

Она сказала это ровно, с уважением, почти на грани лёгкой похвалы, но без фальши, которая все портит. В голосе её не чувствовалось ни приукрашивания, ни снисхождения, а только искренняя благодарность.

Никифор засопел. Ему явно понравилось, как это прозвучало. Поднос он поставил на край стола, осторожно, как ювелир кладёт готовое изделие в витрину, и посмотрел на нас с видом: «Ну что ж, теперь уж точно не скажете, что вы голодны».

Мурзик при этом моментально материализовался у ножки стула, с обеспокоенным выражением на мордочке. Видимо, он переживал, что излишки хвороста не дойдут до пушистых лап. Никифор выдал питомцу кусочек лакомства и бельчонок убежал на облюбованный веник, чтобы никто не отнял угощение.

Морозов пробурчал:

— Только надо ребят предупредить, чтобы не ели сразу всё. А то потом тяжело будет бегать за упырями с пирогом в животе.

Вскоре мы с Верой собрались по комнатам, каждый с чувством приятной сытости и намёком на дрему за плечами. Морозов, вместе с Никифором деловито вынес снедь на веранду. Домовой нёс поднос с важностью старшего повара в отставке, а воевода прикрывал тыл, придерживая корзинку с хворостом, будто нес реликвию.

На веранде их уже ждали — дружинники с виду стояли чинно, но глаза у них были прикованы к выпечке. Приняв поднос, они унесли его с такой скоростью, что, кажется, пироги даже не успели понять, что жить им осталось пару минут.

Я же поднялся на второй этаж. В покоях было тихо, полумрак, только лампа у кровати отбрасывала тёплое пятно света на кресло.

Я закрыл за собой дверь, и только тогда понял, как вымотался. Не устал, а именно вымотался, до глубины позвоночника, до зевоты в костях.

Горячий душ снял с меня остатки бодрости окончательно. Я вышел из ванной, словно человек, которого растопили и заново собрали из пара. Пижаму надел на автомате. И едва дошел до постели, в буквальном смысле, на ощупь, как голова коснулась подушки.

Глаза закрылись сами собой.

«Хорошо, что завтра не предвидится каких-то срочных дел, » — промелькнуло в голове, как последняя мысль в дневнике.

А дальше наступила тишина. Сон был как тёплое одеяло, которое укрывает так, как умеет только свой дом.

Но, как это часто случается в жизни, моим надеждам не суждено было сбыться. Спокойное утро, обещанное расписанием, разбилось о реальность с громким и, надо сказать, весьма назойливым звонком телефона.

Я застонал от несправедливости мира, в котором человек не может просто заслуженно поспать. С трудом открыл глаза. Мир расплывался, как парное молоко в чае. Я уставился на часы, висящие на стене. Стрелки упрямо стояли на восьми утра.

Звонивший не унимался, телефон надрывался с завидной решимостью. Остатки уюта испарились, как роса на утреннем солнце.

— Интересно, кому я мог понадобиться в такую рань, — пробормотал я со вздохом и, на ощупь шаря по прикроватной тумбочке, нашёл телефон. Пальцы лениво нажали кнопку ответа.

— У аппарата, — подал я голос, как мог, собранно, хотя организм ещё спорил с этой реальностью.

— Николай Арсентьевич? — послышался в динамике встревоженный голос. Он был глуховатый, будто Альбина Васильевна говорила, спрятавшись за занавеской, и каждый звук выдавался с осторожностью. Сразу стало понятно: она лиюо в библиотеке, либо рядом кто-то, кому нельзя знать, что она звонит мне.

— Слушаю, — произнёс я, подтягивая одеяло на плечо в попытке сохранить хотя бы иллюзию уюта.

— Простите, если разбудила, — произнесла Альбина, всё так же приглушённо. — Просто информация срочная…

— Говорите уже, — перебил я.

— Осипов… — женщина сделала паузу. И пауза эта была такая, будто она сама не до конца верила в то, что сейчас скажет. Или не могла подобрать, как бы это подать, чтобы не звучало как объявление войны.

— … хочет устроить досрочное заседание Совета.

Я сел в кровати и с трудом сдержал ругательство. Ну конечно. А что ещё делать в восемь утра, как не устраивать политические манёвры?

— Вот ведь утро добрым не назовёшь, — пробормотал я уже себе под нос, но Альбина, кажется, всё равно это услышала и сдержанно хмыкнула.

— Что поделать…

— Спасибо за информацию. С меня причитается… — сказал я, не задумываясь, и в ту же секунду мысленно хлопнул себя по лбу. Нельзя говорить подобное в Северске. Даже спросонья. Особенно спросонья. Тем более той, кого подозреваешь в ведовстве.

— Сочтёмся, княже, — отозвалась Альбина Васильевна с таким спокойствием, будто уже записала мой «долг» в пухлый ежедневник между «отчёт по водоснабжению» и «сбор цветов папоротника».

Связь прервалась. Я некоторое время сидел с телефоном в руке, глядя в пустоту. А потом вздохнул и пошёл в ванную.

Собраться удалось быстро. Ритуал был прост: умыться, посмотреть в зеркало, удостовериться, что лицо не помято после сна. Быстро оделся. Застегнул пуговицы, проверил запонки. До заседания оставалось чуть меньше часа. До города ехать минут сорок. Успеем, если не попадем в пробку. Хотя какие тут пробки? Разве что медведь решит перейти дорогу в неположенном месте.

Я довольно усмехнулся своему отражению, проверил, на месте ли всё необходимое — блокнот, ручка, желудь, который каким-то невероятным образом кочевал из кармана в карман и практически всегда оставался со мной. Подивившись этому обстоятельству, я вышел из комнаты.

На подоконнике в гостиной, где обычно царствовал полуденный свет и аромат сушёных трав, дремал Мурзик. Он развалился во всю свою пушистую длину, как полагается не обременённому заботами существу. Но завидев меня, нехотя шевельнул ухом, затем свернулся клубком и, не теряя достоинства, сделал вид, что продолжает спать.

Никифора не наблюдалось. Похоже он отлучился по каким-то своим домовым делам: то ли инспектировать чердак, то ли отчитывать мышей за порчу запаса пшёнки. А вот Морозов уже был на своём месте. Он сидел перед камином в кресле с прямой спинкой, держа чашку чая двумя руками.

— Доброе утро, князь, — произнёс он не оборачиваясь. Голос у него был ровный, почти задумчивый, как у человека, который уже два часа проснулся и с того момента не может найти, где прячется покой.

— Доброе ли? — буркнул я, проходя вглубь комнаты.

Морозов чуть повернул голову, и свет от огня мягко коснулся его профиля — чёткая линия носа, прищуренный глаз, сосредоточенный лоб. Не глядя на меня, он уже что-то почувствовал. У него это было особое чутьё — воеводовское.

— Что-то случилось? — спросил он. И в ту же секунду вся его расслабленность испарилась, сменившись сосредоточенностью.

— Осипов случился, — подтвердил я, тяжело опускаясь в кресло напротив. — Собирает Совет через час. Видимо, у человека бессонница. Или утреннее вдохновение на интриги.

Морозов тихо хмыкнул, перевернул чашку на фарфоровом блюдце, и в этом движении было столько невозмутимого спокойствия, что я почти позавидовал.

— Эвона как… Видимо, сильно вы его напугали своей энергичностью. И когда собрание?

Я усмехнулся, чуть пожав плечами:

— В девять утра.

Воевода медленно поднялся с кресла, смахнул с колена невидимую крошку, как бы сбрасывая остатки утреннего уюта, и кивнул:

— Ладно, князь. Пойду выгоню машину. Вы ещё успеете быстро попить чай. И поедем.

Он направился к выходу. Я проводил Морозова взглядом. Потом быстро наполнил пустую чашку ароматным чаем. Настой был крепкий, чуть терпкий, с нотками липы и чего-то ещё, возможно, волшебного, если судить по бодрости, с которой он влился в организм.

Сделал один глубокий глоток. Потом второй. И третий — уже почти благоговейно, с внутренним поклоном тому, кто когда-то придумал это чудо-напиток.

Только потом заметил, что из-за кресла в углу за мной наблюдают. Причём явно не с миром.

Мурзик.

Он сидел в такой напряжённой позе, будто вот-вот собирался принять участие в заговоре. Поняв, что я заметил его, белка тут же притворилась, что занята исключительно важным делом: торжественной чисткой хвоста.

Но я-то знал. Знал точно, чего он ждал.

Он надеялся, что я, обуреваемый мыслями, заботами и спешкой, забуду перевернуть чашку с недопитым чаем.

Я не забыл. Я ловко перевернул чашку на блюдце. Мурзик застыл. На мгновение. А потом медленно, очень медленно повернул ко мне голову и поднял взгляд.

Это был взгляд… недовольного завхоза, которому отказали в премии. Брови у него, будь они у него, были бы сведены.

Он фыркнул, да так выразительно, что я даже извинился мысленно. И направился прочь.

* * *

Солнце только-только начинало пробиваться сквозь рассветный туман — робко, будто само не верило, что уже утро. Морозов сидел за рулём, как всегда собранный и спокойным. Машина шла уверенно, словно знала каждый ухаб.

Я, чтобы не утонуть в тишине и мыслях о заседании, решил всё-таки заговорить:

— Ну, — протянул я, устроившись поудобнее, — похоже, Осипов надумал ускорить события. Не терпится ему, видать.

— У Осипова всё получается слишком гладко, — без особых эмоций согласился Морозов. — Слишком быстро ведомства согласились. Словно не думали вовсе. А ведь у нас в бумагах даже запятые по три дня согласуют.

— Промышленники — люди не бедные, — задумчиво ответил я. — Правда, я рассчитывал хотя бы на десять дней рассмотрения. Хотелось, знаете ли, пожить в иллюзии, что всё идёт по порядку. А тут…

Я развёл руками, глядя в окно, где мелькали деревья. Вдруг между темными кустами показался рыжий хвост.

— Угу, — буркнул Морозов, не отрывая взгляда от дороги. — Жадность, княже, она как мышь. Всегда думает, что успеет в нору утянуть всё, что плохо лежит. Пока кошка не пришла.

Я усмехнулся, глядя в окно на мелькающие поля.

— А кошка, значит, я?

Морозов только кивнул:

— Хорошо, что вы заранее озаботились поиском союзников.

— Так вышло, — согласился я. — Но да, мне повезло.

Машина въехала в утренний город, запетляла по пустым улочкам и, наконец, выкатилась на городскую площадь.

Крыльцо здания Совета встретило нас холодным камнем. Над ступенями развевался флаг княжества. Машина остановилась у входа, Морозов заглушил мотор:

— Прибыли, мастер, — произнес он, повернувшись ко мне.

— Благодарю.

Я вышел из машины. В воздухе чувствовался запах утренней сырости, будто сам Северск готовился к заседанию.

Торопливо взбежал по скользким от росы каменным ступеням. Потянул на себя тяжелую дверь и вошел в помещение.

Осипов был в холле. Он стоял спиной ко мне и вполголоса переговаривался с кем-то из представителей знати.

— Доброе утро, — произнес я.

Глава Совета обернулся, и я не без злорадства отметил, что брови его чуть взлетели вверх. Впрочем, только на долю секунды. Мастер-советник быстро сумел вернуть себе благожелательный вид:

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — с показным радушием произнес он. — А вы… что здесь делаете?

Я позволил себе спокойную усмешку.

— Да так, мимо проезжал. Вот и решил заглянуть. А вы?

Он замер на секунду, а потом изобразил улыбку. Слишком ровную, чтобы быть искренней.

— Я?.. — Осипов слегка замялся, но тут же нашёлся. — Прибыл по делам Совета.

Я кивнул, делая вид, что верю.

— Зачастили вы к нам, мастер-регент, — продолжил Осипов, но я услышал за показно-шутливым тоном хорошо скрываемое раздражение

Я удивленно нахмурился:

— Думал, долг князя посещать заседания, разве нет?

— Я не про заседания. Помнится, вы заглядывали в гости к Альбине Васильевне, разве нет?

В голосе Осипова послышалась странная нота, которую я не смог распознать. Я хотел было ответить ему, но в холл начали прибывать другие члены Совета. За нашими спинами одна за другой заходили важные фигуры. Купцы в тяжёлых кафтанах с золотыми застёжками, мастеровики с загрубевшими руками и недовольными лицами, да и аристократы — в бархатных камзолах и с перстнями, отливающими цветами вечерней зари.

Я посмотрел на Осипова и тихо уточнил:

— Позвольте полюбопытствовать, мастер Осипов, зачем тогда прибыли остальные?

На секунду Осипов растерялся, видимо мой вопрос застал его врасплох. Но надо отдать должное мастеру-советнику: он снова быстро обрел уверенность.

— Мы… запланировали небольшое предварительное заседание. Ничего серьёзного. Не хотели отвлекать вас от важных дел.

Я чуть прищурился.

— Ну раз уж всё равно заехал… Вы не против, если я останусь на это ваше предварительное заседание?

— Как скажете, мастер-регент, — слишком быстро согласился Осипов, и по тому, как он тут же отвернулся, было ясно: мой внезапный визит немного спутал ему карты. — Прошу в зал совета.

На миг в глазах Осипова мелькнула досада, но он тут же надел на лицо прежнюю вежливую маску.

Сквозь высокие окна пробивались полосы света, разрезая пол на тёмные и светлые квадраты.

Он направился к залу. Я последовал за ним.

Зал Совета встретил нас тишиной. Солнечные лучи падали сквозь высокие окна, ярко освещая кресла с резными спинками.

Все уже сидели за столом. Но едва я вошел в помещение, все встали и склонили головы, приветствуя князя.

— Прошу, садитесь, — произнес я и прошел к своему креслу. Положил руки на подлокотники и постарался не выдать, что сердце у меня колотится куда сильнее, чем следовало бы. Казалось, что воздух в зале стал плотнее.

Купцы сидели плотной группой, переговаривались тихо, но с таким жаром, что даже их животы вздрагивали в такт словам. Мастеровые напротив, угрюмо оглядывали зал, словно боялись лишнего движения. Аристократы держались особняком, будто вся эта суета была им в тягость.

Осипов занял своё место и произнёс громко, с деланным торжеством:

— Мастера разных сословий, я собрал вас здесь для того, чтобы обсудить проекты промышленников перед предстоящим голосованием.

— А как же ведомства? — уточнил Климов.

— Все ведомства ознакомились с проектами промышленников и нашли их удовлетворительными, — довольно ответил Осипов. — Нарушений нет.

Я откинулся в кресле и ровно спросил:

— Все ведомства? И всё это… так быстро?

Осипов торопливо кивнул:

— Ради пользы княжества, мастер-регент.

— Разумеется, — согласился я. — Только как-то все очень уж быстро. Для достаточно серьезного проекта. Может, стоит устроить прокурорскую проверку? Чтобы убедиться в законности решений. Уж очень быстро ведомства приняли решение.

В зале пронеслось лёгкое шевеление. Купцы переглянулись, мастеровики тихо закивали, аристократы нахмурились.

Осипов улыбнулся, но улыбка была холодной.

— Вы в своем праве, ваше сиятельство. Но обжаловать результаты вы можете и позже.

— Справедливо, — согласился я и осмотрел собравшихся за столом. Лица представителей от купцов и мастеровых были холодными и сосредоточенными. — Ну, раз уж все собрались, то давайте проголосуем сегодня? Чтобы не отвлекать мастеров-советников от важных дел?

— Хорошо, — согласился Осипов. — Но перед этим, я хотел бы задать вам один вопрос. Вы начали восстановление порта, не так ли?

Он склонил голову и взглянул на меня, ожидая ответа. Я же только усмехнулся про себя, отметив, как быстро в Северске расползаются слухи.

— Пока не начал, — ответил я. — Только составил смету и хотел объявить конкурс, чтобы выбрать подрядчика.

Осипов недовольно поморщился:

— Такие важные вопросы для княжества стоит решать на совете, мастер-регент, — сквозь зубы произнес он и поджал узкие бескровные губы.

Я кивнул:

— Как раз если уж вы устроили предварительное заседание, давайте и обсудим проект по восстановлению порта.

— В казне сейчас нет денег на такие масштабные проекты, — с холодной ухмылкой начал было Осипов, но я его перебил:

— Часть денег на начальные стадии дали меценаты, так что для казны это не будет ущербом. К тому же восстановление даст много рабочих мест. Да и работающий порт тоже. А заодно водный путь упростит логистику.

В зале послышались одобрительные голоса. Воздержались от комментариев только аристократы, которые по-прежнему с надменным видом сидели в креслах. Вероятно, аристократии Северска было не интересно восстановление порта.

— А дальше? — живо уточнил Осипов. — После того как деньги от меценатов кончатся?

Он испытующе посмотрел на меня, но я спокойно выдержал его взгляд:

— Дальше будет видно, мастер Осипов, — ответил я. — Проект рассчитан на пару лет.

Осипов не смог скрыть довольной улыбки. Видимо, регент княжества был ему как кость в горле. И он очень надеялся, что после испытательного срока меня снимут с должности, поставив на пост кого-нибудь более сговорчивого.

— За это время я решу вопрос с финансированием, — довольно закончил я. — А теперь давайте проголосуем. Не будем задерживать мастеров.

Глава 4

Голосование

Я откинулся на спинку кресла, позволяя себе минуту спокойствия, которая, судя по лицам собравшихся, выдалась только у меня. В комнате повисло напряжение.

Скользнул взглядом по лицам: кто-то собрался принимать решение, кто-то делал вид, что пришёл сюда случайно. Мимо проходил, вот и заглянул.

Не спеша, я достал из внутреннего кармана пиджака свою записную книжку. Она была пока еще не потрепанная, но уже с замятым корешком. Вслед за ней вынул ручку, щёлкнул кнопкой. В наступившей тишине щелчок прозвучал почти выстрелом.

Я перевернул пару страниц. Бумага шелестела, как старая хроника, и в этой тишине её шорох звучал особенно громко. Наконец, открыл чистую страницу и со скрипом, нарочито аккуратно, в верхней строке вывел: «Заседание первое».

Прочёл вслух себе под нос. Затем, удовлетворённо кивнул, отложил ручку в сторону и посмотрел на Осипова, ожидая, с какого места, собственно, начнётся сегодняшний спектакль.

Петр Ильич откашлялся. Неторопливо, будто предварительно репетировал речь в коридоре перед зеркалом. Встал, оглядел собравшихся. Сделал это чуть свысока, как важный человек, у которого за спиной не просто кресло, а целая система связей и папок с компроматом.

— Итак, уважаемые мастера, — начал он, поставленным голосом, с лёгкой усталой интонацией, будто всё это он уже говорил тысячу раз. — Вы наверняка уже ознакомились с предложением группы промышленников «Бастион».

Я заметил, как несколько купцов обменялись многобещающими взглядами.

— Напомню, — продолжил Осипов, — что «Бастион» обещал обустроить сеть лесодобывающих и перерабатывающих мануфактур.

Он произнёс это с таким выражением, как будто речь шла не о вырубке лесов, а о строительстве храма знаний. Ну или культуры.

— А значит, — продолжил он, делая паузу, — обеспечить в княжестве сотни рабочих мест, обустроить инфраструктуру в труднодоступных уездах.

Ещё одна пауза. Почти торжественная. А затем, Осипов наставительно поднял к потолку указательный палец и продолжил:

— И это только первый этап, мастера. Имейте в виду.

Кто-то из купцов кашлянул в кулак, но это был не тот кашель, что от простуды, а который сопровождает сдерживаемое «ну-ну». Двое из аристократов едва заметно нахмурились, будто в воздухе почувствовали не лесозаготовку, а аромат подвоха.

Осипов, отметил реакцию, попытался изобразить благодушную улыбку. Но та вышла холодной, натянутой, как будто ему в этот момент в обувь попала вода. Глаза же при этом остались холодно льдистыми.

Он свысока осмотрел собравшихся за столом.

— По старому закону, — начал Осипов, старательно выговаривая слова. — Совет должен проголосовать и определить, получит ли компания право работать в княжестве.

Он выдержал паузу, окинул всех изучающим взглядом, как будто пытался определить, кто в этом зале против прогресса и хочет остаться без благоустроенных мануфактур.

— Так давайте уже разрешим эту формальность, — продолжил он с нарастающим нажимом. — И позволим Северску развиваться.

В голосе зазвучал пафос, смахивающий на лозунг с митинга:

— Доколе мы будем выживать? Пора уже начинать жить.

Я поднял глаза от своего блокнота и с самым невозмутимым видом произнёс:

— Помедленнее. Я записываю.

Осипов чуть дёрнул щекой, но промолчал.

Зал Совета будто на миг затаил дыхание. Кто-то приглушённо чихнул. Даже пыль в лучах утреннего солнца, казалось, остановилась в воздухе, решив, что сейчас произойдёт что-то либо важное, либо весьма неловкое.

Я, не глядя ни на кого, аккуратно вывел на строчке слово и прочел его:

— Доколе…

И, подчёркнуто медленно, перешёл к следующей строке.

— Кто «за»? — прозвучало из уст Осипова, и его голос, хоть и был ровным, всё же дрогнул на последнем слоге, словно у актёра, который слишком рано понял, что аплодисментов может не быть.

В тот же миг по залу прокатилось шуршание — то ли от движения шелков и камзолов, то ли от внезапной нервозности в уважаемых умах. Аристократы, как по сигналу, начали поднимать ладони. Медленно с чувством собственного достоинства, как будто голосовали не за мануфактуры, а благословляли подданных. Пальцы у некоторых были украшены перстнями, и утренние лучи, пробившиеся через витражные окна, превратили их жест в кратковременный хоровод блеска и статуса.

Их поддержали два деревенских старосты. Те не блистали ни шелком, ни камнями, но руки подняли уверенно, будто решили: если уж начали, надо доводить до конца.

— Хочу отметить, кто был «за», — пробормотал я, не поднимая головы, и быстро сделал в блокноте пометки. Чернила немного растеклись на «А», и от этого слово «за» стало выглядеть подозрительно расплывчато.

Каждый из тех, кто только что уверенно голосовал, вдруг чуть заметно дрогнул. Кто-то поправил манжету, кто-то пригладил уже приглаженные волосы. Старосты переглянулись между собой, словно пытаясь убедиться, что всё сделали правильно, и никто один не остался на тонком льду.

А потом все взгляды, как по команде, скользнули к Осипову. Тот сидел с выражением лица, будто вместо масла подложили в кашу вазелин. И вот он жуёт, а проглотить не может.

— Если кому-то интересно моё скромное мнение… — начал я, откинувшись на спинку кресла и криво усмехнувшись, так, будто вот-вот собирался рассказать анекдот, но знал, что никому не будет смешно. — Я не верю, что предложение «Бастиона» подходит нашему княжеству.

Пауза повисла в воздухе, будто сама задумалась над моими словами.

— Обещанные рабочие места, это, по сути, должности обслуги, — продолжил я. — Времянка с зарплатой. Никакого развития в крае не будет. Они желают сделать из Северска сырьевой придаток столицы. Вывезут лес, оставят пни и счета.

Осипов процедил, словно через зубы, тщательно отмеряя раздражение:

— Вы ознакомились с их проектом?

Я не стал отвечать сразу. Сделал паузу, чтобы донести до зала, что я тут не в игрушки играю.

— Да, — ответил я спокойно, глядя прямо на него. — Мне было предложено поддержать проект.

Некоторые за столом замерли, словно не ожидали, что разговор пойдёт в эту сторону. Осипов, на долю секунды, будто утратил опору под ногами, но быстро взял себя в руки. А я продолжил смотреть на него ровно, с тем интересом, с каким смотрят на карту, на которой маркером кто-то пытается нарисовать границы чужого государства прямо поверх твоего сада.

— Много предложили? — негромко поинтересовался кто-то из мастеровых. Без претензии, скорее из простого, человеческого любопытства: мол, сколько нынче платят за совесть?

— Много, — ответил я, не отводя взгляда и чуть приподняв подбородок. — Вот только я не продаюсь. И прошу у Совета поддержки в моём решении — не отдавать край пришлым.

В зале шевельнулись, заволновались.

— Пришлым? — с иронией уточнил один из дворян. Он лениво поправил перстень на пальце и со скептической улыбкой продолжил: — А разве вы сами, Николай Арсентьевич, не приехали недавно из столицы?

Некоторые в зале усмехнулись. Но незлобно, скорее с интересом. Мол, а что скажет наш столичный князь на такой выпад?

Я выдержал паузу, позволив вопросу повиснуть в воздухе, как горячий пар над котлом. И глядя прямо в глаза задавшему вопрос, едва заметно усмехнулся. Ответ напрашивался сам собой. И уж точно был не из числа стандартных.

— Фамилия, имя и отчество? — спросил я с обманчивой мягкостью и не менее обманчивой улыбкой, медленно раскрывая блокнот и поднося ручку к чистой строке.

— Что?.. — растерянно переспросил мужчина, будто я потребовал у него декламировать стих на латыни. Он даже оглянулся по сторонам, как гимназист, у которого вдруг спросили домашнее задание, а в тетради только одни каракули и кляксы.

— Вы задали мне вопрос, — пояснил я с той самой учтивостью, за которой всегда скрывается маленький воспитанный капкан. — Я хочу точно знать, кому даю ответ.

— Это интересует всех, — попытался ввернуть Осипов, бросив взгляд на смущенного аристократа.

— Обращение было ко мне, — перебил я, уже без попытки звучать вежливо. — И я желаю ответить. Но сначала хочу знать имя того, кому этот ответ предназначен.

Наступила неловкая тишина. Только не для меня. Я с улыбкой ждал продолжения беседы.

Где-то за окном каркнула ворона. Громко, нагло, как будто тоже хотела что-то добавить под протокол. Мне невольно вспомнилась та птица, что билась в окно у Альбины Васильевны. Возможно, она снова на посту. Смотрит, слушает… и, судя по интонации, тоже не в восторге от утреннего заседания.

— Антон Дмитриевич Перов, — ответил мужчина и приосанился, будто не просто назвал имя, а предъявил титул и родословную до девятого колена.

Я неспешно записал его имя в блокнот. Аккуратно, но с нажимом. Как будто от этой записи зависела судьба династии. Затем, не торопясь, постучал ручкой по краю страницы — тук-тук, как лёгкое напоминание, что каждое слово сейчас идёт в учёт.

Повернулся к Перову, встретился с ним взглядом и усмехнулся — чуть-чуть, без злобы, но вполне понятно.

— Моя кровь призвала меня в эти места, — произнес я спокойно. — Я приехал в Северск. Сам. Потому что так решил.

Перов чуть качнулся, будто не ожидал ответа с таким привкусом корней.

— И здесь я не для красоты, — добавил я, — а для дела. И сейчас мы решаем одно из этих самых дел.

Слова повисли в зале, как комья тумана: плотные, ощутимые. Наступившая в зале тишина, казалось, была абсолютной. Никто не шевелился, даже Осипов, кажется, задержал дыхание. Где-то вдали скрипнула мебель. Или, может, это у кого-то в душе зашевелилась совесть.

Перов молчал, но в его взгляде мелькнула тень сомнения. И, возможно, на этот раз он впервые увидел во мне не просто молодого князя с записной книжкой, а кого-то, кто действительно собирается что-то оставить после себя.

— Я понятно выразился? — спокойно, но внятно произнёс я, слегка склонив голову, словно давая шанс переспросить, пока не поздно. — У кого-то ещё есть ко мне вопросы? Быть может, вы желаете что-то обсудить со мной? Что-то узнать? Развеять сомнения или глупые слухи? Я, как известно, всегда открыт для диалога.

Пауза. Приятная, насыщенная ожиданием и лёгким треском нервов.

— Кстати, — добавил я, словно между прочим, — я намерен открыть приёмные дни в Управе.

Половина зала вздрогнула, как от сквозняка.

— И если кто-то из вас пожелает — приму его без очереди, — продолжил я и сделал красноречивый жест в сторону блокнота.

— Запишу в книжечку… — уточнил я, и в этот момент почти все присутствующие бросили на блокнот взгляд, в котором смешались интерес, тревога и лёгкая суеверная неприязнь. Смотрели как на змею в витрине: вроде не шевелится, но лучше бы накрыть чем-нибудь тяжёлым.

— Я приму. Каждого. И каждому уделю время и внимание.

Осипов побледнел. Совсем чуть-чуть, но заметно. Щека дёрнулась, пальцы сжались в замке перед ним на столе. Очевидно, такого поворота Петр Ильич не ожидал. Наверное, думал, что я буду отмалчиваться или, в лучшем случае, вести себя прилично.

Я махнул ему рукой с той самой лёгкой снисходительностью, которую он так любил использовать сам.

— Продолжайте, Пётр Ильич. Я закончил.

Осипов медленно выдохнул, будто собирался нырять с моста в ледяную воду.

— Кто «против» предложения «Бастиона»? — произнёс он чуть тише, чем раньше. И как-то без прежней бодрости.

В этот раз проголосовали купцы и мастеровые. Я тоже поднял руку, поддерживая их.

Осипов сжал губы и уже собрался что-то сказать, но не успел.

— Равное число голосов, — произнёс я спокойно. — Решение будет приостановлено. Пока мы не получим заключения всех ведомств и не убедимся, что проект не вредит княжеству.

Аристократы посмотрели на меня с явной досадой. И я заметил, как некоторые скривились, словно им подали к обеду постный суп вместо фазана. Старосты испуганно косились на меня, явно не зная, чем им грозит голосование.

Осипов же посмотрел на меня с плохо скрываемой неприязнью. Вежливой улыбки на его лице больше не было. И я понял, что время холодной войны осталось в прошлом. Отныне у меня начнется открытое противостояние с лояльной Осипову частью Совета.

— Как прикажете, мастер-регент, — сказал он холодно.

Я довольно улыбнулся и хлопнул ладонью по столу:

— Ну, раз на повестке дня нет других вопросов — тогда заседание окончено. Все свободны. И Петр Ильич, — я повернулся к главе Совета, — не стоит забывать приглашать меня на заседания. В следующий раз я могу подумать, что вы намерено исключаете меня из принятия важных решений для края.

— Мы собирались просто посовещаться… — промямлил мужчина, отчаянно бледнея.

— Это Совет, а не ваша гостиная. И все, что здесь обсуждается, касается края. Следовательно, напрямую касается меня. Если в следующий раз вы не уведомите меня надлежащим образом, я буду вынужден подать официальную жалобу на работу Совета и правомерность ваших действий. Я понятно пояснил?

Осипов кивнул и опустил голову.

Я встал из-за стола и неспешно направился к выходу, чувствуя спиной холодный, полный ненависти взгляд Осипова.

* * *

Я вышел из здания Совета, спустился по каменным ступеням, чувствуя, как порывы прохладного ветра обдувают лицо. И только на нижней ступени я заметил, что площадь была пуста. Казалось, город замер выжидая. Что ж, сегодня мне удалось выиграть время. Но выигрыш этот был похож на глоток воздуха перед бурей.

Морозов ждал меня в авто. И едва я сел на пассажирское сиденье, он повернулся ко мне и уточнил:

— Ну? Как прошло заседание, мастер-князь?

— Мнения по поводу промышленников разделились, — ответил я и откинулся на спинку сиденья. — Аристократы и старосты поддержали проект.

— А купцы и мастеровые? — уточнил воевода.

— Эти выступили против, — произнес я. — Так что мне удалось заморозить предложение промышленников.

— Хорошо же, — подытожил воевода и завел двигатель.

Я вздохнул:

— Это временное решение. Судя по недовольным лицам аристократии и Осипова, промышленники собираются вложить в этот проект очень большие деньги. И просто так не отстанут. У них, например, есть возможность подать жалобу на решение, потому что голоса разделились поровну…

— Не понимаю, зачем им Северск? — покачал головой воевода. — Как будто на княжестве свет клином сошелся.

Я кивнул, глядя в окно. За стеклом тянулись дома. И произнес:

— Земля здесь богатая. Леса густые, реки. Вот и прутся желающие присвоить добро.

— Так-то здесь и нечисть есть, — заметил воевода. — Которая просто так эти земли не отдаст.

Я промолчал. И в салоне на время повисла тишина.

— Куда едем, Николай Арсентьевич? — уточнил воевода. — Домой?

Я открыл было рот, что неплохо было бы заехать в управу, но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Я вынул аппарат. Нахмурился, тяжело вздохнул. На экране высвечивался номер приказчика промышленников:

— Домой пока рано, — пробормотал я и принял вызов:

— У аппарата.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике голос приказчика. — Мне доложили, что вы отклонили наш проект.

Он замолчал, ожидая моей реакции. Надеялся, что я начну оправдываться. Но вместо этого я поинтересовался:

— Кто вам доложил?

Как мне показалось, этот безобидный вопрос на несколько мгновений поставил собеседника в тупик. Но приказчик быстро сориентировался:

— Один добрый человек, который переживает за будущее вашего княжества, — уклончиво ответил он. — Тот, кому небезразлична судьба Северска. Жаль, что мы с вами не смогли найти общего языка.

В последней фразе прозвучало слишком много показного сожаления. Но я снова не стал реагировать на эту попытку манипуляции.

— Хотя может быть у нас есть шанс договориться? — уточнил промышленник. — Просто я прибыл в вашу ды…

Он с трудом удержался, чтобы не сказать «дыру», но вовремя замолк и быстро поправился:

— В ваш город, чтобы решить этот вопрос на дружеской ноте.

— И я не отказываюсь от мира, — ответил я. — Просто ваша группа компаний не единственная, кто хочет работать в княжестве. И я пока выбираю, кто может предложить наиболее… интересные условия. Как вы понимаете, мне тоже небезразлична судьба княжества. И я очень хочу, чтобы оно получило как можно лучшие условия.

— Поверьте, наши условия будут самыми лучшими, — торопливо заверил меня приказчик. — Рабочие места, работные дома, дороги. Я слышал, что вы хотите восстановить порт. Очень хорошая идея. Если вы нуждаетесь в спонсорах — мы можем даже стать меценатами этого мероприятия. Сколько денег вам нужно по смете? Все это без требований возврата. Порт пригодится нашей группе компаний.

— Я уже нашел меценатов, — перебил я промышленника. — Мне просто нужно ознакомиться с остальными предложениями.

В динамике послышался тяжелый вздох:

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — ответил промышленник после недолгой паузы. — Буду ждать вашего решения.

— Ожидайте, — произнес я и завершил вызов. Убрал аппарат в карман.

— Промышленники? — не поворачиваясь ко мне уточнил воевода, и я кивнул, глядя в окно. Город постепенно оживал. Торговцы уже открывали лавки, но при всём этом в воздухе витало что-то тревожное:

— Осипов, похоже, доложил, как прошел совет, — пробормотал я. — И приказчики начали искать другие способы, чтобы продавить решение.

— Вот же упрямые, — вздохнул Морозов. — Даже отказ на них не повлиял.

Воевода повернулся ко мне и уточнил:

— А зачем вы сказали, что приостановили рассмотрение, пока не ознакомитесь с остальными проектами?

— Потому что после такого ответа, в Северск могут отправить проверки из столицы, — глядя в окно, хмуро ответил я. — Нас этим не напугать. А если проверки ничего не найдут, начнутся другие способы взаимодействия.

Воевода покачал головой. Произнес:

— Так куда едем, князь? Домой?

Я покачал головой:

— В управу.

Морозов кивнул, не задавая лишних вопросов, и повернул руль. Машина мягко выехала на главную улицу, ведущую к зданию управы.

* * *

Авто остановилось у входа в Управу. Морозов заглушил двигатель, повернулся ко мне и уточнил:

— Вы надолго, мастер-князь?

Я пожал плечами:

— Хочу доделать один проект. А затем попытаться попасть на прием в экологическое ведомство.

Я задумался от пришедшей в голову идеи и добавил:

— А еще нам нужно найти здание для нового министерства по контролю нечисти.

— Это несложно, — ответил Морозов. — Пустующих зданий в Северске полно.

— Значит, нужно выбрать подходящее, оформить заявку аренды, и подумать, как провести новое ведомство по бумагам, — заключил я и повернулся к Морозову. — В управе же есть список зданий, из которых можно выбирать?

— Где-то был, — ответил воевода, но мне показалось, что его голос прозвучал очень неуверенно.

— Значит, поищу, — заключил я. Открыл дверь, вышел из авто. Поднялся по ступеням крыльца, вошел в помещение. Кивнул в знак приветствия вскочившему охраннику, прошел по лестнице и вошел в кабинет. Сейчас я хотел один проект, связанный с портом. Благо, что возможностей старый князь мне оставил достаточно.

Я сел в кресло, вынул из стола листы бумаги. Вынул из подставки ручку. Вздохнул, вынул из кармана телефон и некоторое время смотрел на экран. А затем набрал нужный номер. Трубку взяли почти сразу:

— Слушаю, Николай Арсентьевич? — послышался из динамика голос Веры.

— Не могли бы вы записать меня на прием в экологическое ведомство? — уточнил я.

— Хорошо. — ответила секретарь. — На какое время?

— Скажем, через пару часов.

— Будет сделано, мастер князь, — послышалось в динамике, и Вера завершила вызов. Я же положил телефон на стол, откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, где серое утро постепенно уступало место дневному свету. Впереди был долгий день. И я уже знал: простым он не будет.

Глава 5

Соратник

Телефон завибрировал в самый разгар работы. Я извлёк его из внутреннего кармана, бросил взгляд на экран, чтобы убедиться — звонила Соколова.

Нажал на кнопку приёма вызова.

— У аппарата, — отозвался я в тон, стараясь звучать не слишком уставшим.

— Николай Арсентьевич? — голос Веры был чётким, собранным, но с лёгкой ноткой спешки.

— Я назначила вам встречу с начальником экологического ведомства. Он прибудет в управу в течение часа.

— Сам? — удивился я.

— Он оказался рад встретиться с князем лично, — подтвердила Вера Романовна с улыбкой в голосе.

Я выдохнул с облегчением. Настойчивость Веры в деле организации встреч могла бы служить эталоном. Или отдельным пунктом в Кодексе об административных чудесах.

— Отлично, — сказал я, переведя взгляд на разложенные передо мной бумаги. — Большое спасибо.

— Что-нибудь ещё? — деловито уточнила Вера.

Я задумался, прочертил карандашом в воздухе несуществующую линию, а затем произнёс:

— Вы не знаете, как правильно организовать конкурс на выбор исполнителя на восстановление порта?

На том конце повисла короткая пауза. Я почти услышал, как Вера моргнула. Один раз. Потом, судя по шороху, поправила ручку в подставке.

Я молча ждал, предвкушая или лекцию, или список документов, объёмом с «Свод правил поведения в высоком обществе».

— Вы должны чётко прописать условия и бюджет, — осторожно произнесла она. — А затем опубликовать предложение в крупной газете княжества. Например, в «Имперской газете». После чего вы собираете заявки и выбираете исполнителя, с которым и подписываете контракт.

— А какое время должно быть отведено на проведение конкурса? — спросил я с едва скрываемой надеждой на чудо — вдруг день-два и готово.

— По законам Империи на это должно быть отведено не менее двух недель, — деловито отозвалась Вера и тут же добавила, — Но надо иметь в виду, что в Северске могут быть свои правила. Как с наследством.

— Хорошо. Спасибо, — сказал я.

— Обращайтесь. Буду рада вам помочь.

Я завершил вызов, убрал телефон обратно в карман, с шумом выдохнул и вернулся к своим бумагам. Они, конечно, не отвечали на мои вопросы. Но будто стали тяжелее. Или это я стал чуточку уставшим.

До прихода начальника экологического ведомства я, как ни странно, почти завершил работу над заявкой. Бумаги были сложены, цифры вписаны, запятые были на месте. Осталась только точка. Я поставил её с чувством, будто завершал не административный документ, а строфу в поэме. Затем откинулся на спинку кресла, позволил себе роскошь не делать ничего ровно три секунды, взял в руки лист и пробежал взглядом по строчкам.

Довольно кивнул. Всё вроде бы правильно. «Вроде» — ключевое слово во всех бюрократических шедеврах. Подумалось, что именно сейчас здесь не хватало толкового помощника, который разбирался в местных законах. Я подумал, что вечером стоит позвонить Альбине Васильевне и поблагодарить за то, что предупредила о сборе в Совете. Хотелось бы верить, что это означало, что женщина решила принять мое предложение о работе. Иначе она бы не стала подставлять своего нынешнего начальника.

И тут, как по команде, зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, стационарный, с диском, которые щёлкал при повороте. Я осторожно снял трубку с рычагов, поднёс к уху:

— У аппарата, — отозвался, стараясь звучать уверенно.

— Николай Арсентьевич, — послышался в трубке голос. — Это дружинник с вахтового поста. К вам прибыл глава экологического ведомства. Мастер…

В трубке послышался чей-то приглушённый голос, звучащий немного в сторону, будто человек стоял в полушаге от микрофона, но всё-таки решил, что нужно обозначить себя лично:

— Иван Ефимович Костомаров.

— Иван Ефимович Костомаров, — повторил в трубку дружинник, как эхом с задержкой, и, по всей видимости, записал себе на бумажку, хотя я был уверен, что имя не особенно длинное и вполне помещается в кратковременную.

Я взглянул на часы. Стрелки показывали время, и я с лёгким удивлением отметил, как стремительно пролетело время. Казалось, я только начал работу, и вот уже и время визита.

— Пусть проходит, — отозвался я спокойно, как будто ко мне ежедневно заглядывают главы ведомств побеседовать о погоде и поправках к уставу.

— Понял, — коротко бросил дружинник и повесил трубку.

Я положил телефон на рычаги и чуть подтянул пиджак на плечах. Внутренне приготовился выглядеть так, будто именно сейчас у меня и было запланировано самое важное совещание дня.

Через несколько мгновений хлопнула дверь приёмной, и послышался голос, суховатый, но уверенный:

— Мастер-князь?

— Проходите в мой кабинет, — крикнул я, даже не поднимаясь с места, но уже откладывая бумаги и стараясь придать лицу выражение внимательности и важности — не переигрывая, но с ноткой «я тут работаю, а вы вовремя».

Из приёмной донеслись тяжёлые шаги человека, который всю жизнь входит в кабинеты и знает, что в них стоит говорить. Скрипнула дверь, и в проёме появился высокий, сухощавый мужчина. Лицо у него было вытянутое, как будто слегка вытесанное временем, с заострёнными скулами и узкими губами, а кожа такого тона, словно его не столько грело солнце, сколько сушил ветер. Гость стоял на пороге, сохраняя идеальную осанку, как человек, воспитанный не только инструкциями, но и внутренним чувством меры. Синий чиновничий сюртук сидел на нём как влитой, но я сразу заметил потёртости на локтях. Ткань там слегка выцвела, словно её не раз терли в раздумьях над судьбами государства. Это был не новый мундир из столичных ателье, а старый, проверенный, прошедший не одну зиму и не один кабинет.

Ботинки на ногах чиновника были начищены до зеркального блеска, но возраст они не скрывали. Кожа кое-где морщинилась, подошвы явно видали дорожную пыль. Похожее, человек бережёт, что есть, чинит, не меняя на новое без необходимости, и это, как ни странно, внушало уважение.

А ещё я заметил, что пальцы у него испачканы чернилами. Не просто один-две капли, нет. На подушечках и в складках виднелись тонкие синие следы, которые не смоешь ни за день, ни за два. Эти пятна не были случайностью. Это след долгой работы с бумагами, пером или даже печатной машинкой — не для галочки, а по-настоящему.

Я сразу сделал вывод: живёт небогато, но работает много. Не из тех, кто прячется за подчинённых. Скорее, из тех, кто до позднего вечера сидит в полутёмном кабинете и проверяет, совпадает ли последняя цифра в отчёте с реальностью.

Такие люди всегда немного пугают своей въедливостью. Но именно с такими, как правило, и можно иметь дело.

Он замер в дверях с выученной чёткостью, будто не входил, а обозначал присутствие:

— Ваше сиятельство, — произнёс он, чуть склонив голову в приветствии, в котором чувствовалась смесь почтения, опыта и капельки внутреннего сарказма.

И с этой же точностью ожидал разрешения войти дальше, будто шаг в кабинет без приглашения грозил нарушением древнего чиновничьего ритуала.

— Добрый день, — произнёс я ровно, вставая и делая приглашающий жест в сторону свободного кресла у стола. — Прошу, проходите. Присаживайтесь.

Чиновник вошел, уселся аккуратно в кресло, расправил плечи, руки сложил на коленях. И замер прямо как статуя благонадёжности. Только глаза выдавали напряжение: внимательные, чуть прищуренные, будто он ожидал какого-то подвоха.

— Я позвал вас поговорить не под протокол, — начал я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал не как у следователя, а как у человека, которому просто надо разобраться. — И очень надеюсь, что всё сказанное здесь останется между нами. Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

— Даю слово высокорождённого, — с готовностью отозвался Костомаров, словно этот ответ он носил в кармане на случай подобных ситуаций.

И тут я заметил, как у него чуть дёрнулся уголок рта, а пальцы невольно сжались. Занервничал. Не сильно, не как новичок, но заметно. Вероятно, понял: раз беседа не под протокол, значит, пахнет не служебной запиской, а настоящими решениями. А это у нас куда страшнее любой инструкции.

— Иван Ефимович, — начал я, наклоняясь чуть вперёд, чтобы разговор выглядел неофициальным, но предельно серьёзным, — я хотел бы уточнить у вас: можно ли включить часть лесов Северска в разряд заповедных?

Костомаров, словно по команде, привычно поднял руку к очкам и аккуратно поправил их на переносице, как будто именно они отвечали у него за точность формулировок.

Он вздохнул, словно я предложил ему не заповедник открыть, а самому пересчитать все деревья поимённо.

— Вопрос сложный, Николай Арсентьевич, — начал он после паузы, такой, в которую иной бы успел пожалеть о заданном вопросе. — И очень долгий.

Последнее слово он произнёс с особым акцентом, как будто намекал, что в местном понимании «долго» — это где-то между сменой времён года и сменой политических эпох.

— Для введения лесов в реестр заповедных, — продолжил Костомаров, глядя поверх очков, — экологическое ведомство обязано вынести вопрос на голосование в Совет.

Он сделал ещё одну паузу. Видимо, чтобы я успел почувствовать вес предстоящей бюрократии.

— Причём, — добавил он, прищурившись, — решение должно быть принято большинством голосов. Таким, чтобы не было ни у кого соблазна оспаривать.

— Голосование… — протянул я, словно это слово только что выпало из потолка и приземлилось мне в блокнот. Записал аккуратно, с подчёркиванием, как диагноз.

— Подача заявки от экологического ведомства на голосование…

— Мне казалось, что голосование не требуется, — добавил я с надеждой.

— Проголосовавшие против должны будут обосновать свою позицию, — поспешно вставил Костомаров, будто предполагал, что сейчас я начну злиться. — И обоснование должно быть исчерпывающим.

От этой фразы стало чуть полегче. Потому что «исчерпывающе» — это слово, с которым у некоторых наших уважаемых деятелей начинаются настоящие проблемы.

— А что нужно для заявки? — уточнил я, уже чуть бодрее.

Костомаров выпрямился в кресле и заговорил уверенно.

— Заключение о том, что на территории обитают редкие виды животных, птиц, земноводных, — с готовностью сообщил он. — Или что там сохранились растения, занесённые в «Красный реестр».

Я кивнул. В голове уже всплыли образы всяких мхов, папоротников и прочей ботанической нежити. Может, найдется какая-нибудь ящерка или птица. Главное, чтобы кто-то из них действительно обитал там, где мы хотим организовать заповедник. Остальное, как говорится, приложится.

Я задумчиво нахмурился, постучал ручкой по краю стола и медленно выдохнул:

— А есть ли другие причины?

Костомаров развёл руками с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, когда они собираются сообщить что-то крайне непопулярное, но необходимое. Он даже слегка наклонил голову, как будто искренне сожалел, что не может предложить ничего повеселее.

— Других оснований нет, Николай Арсентьевич. Только сохранение экологического баланса в регионе. Это, например, когда лесов в княжестве остаётся меньше пятнадцати процентов, и дальнейшая лесоразработка грозит региону… ну, вежливо говоря — экологической катастрофой.

Сказал он это ровно, но я вполне отчётливо уловил в его голосе ту самую интонацию, которой взрослые объясняют ребёнку, почему нельзя съесть торт целиком: вроде бы хочется, но потом будет плохо. Всем.

Я наклонился вперёд, сложил руки замком и, понизив голос до почти заговорщического, произнёс:

— А если мы найдём такие редкие растения или животных?

Глаза Костомарова чуть расширились, и он осторожно отодвинул очки вверх по переносице, словно хотел лучше разглядеть, шучу я или всерьёз. Но, видимо, понял, что я не улыбаюсь.

Взгляд Костомарова стал заметно пристальнее. Очки на его носу сверкнули стеклом, как будто насторожились. Но голос у чиновника по-прежнему оставался аккуратным, выверенным. Было понятно, что он хорошо понимает, что каждое слово может однажды быть процитировано в кабинете повыше.

— Тогда в леса будет назначена комиссия, — сказал он, чуть тише, чем прежде, — которая проведёт исследования и подготовит заключение.

— Такое здесь уже бывало? — осведомился я.

— Необходимости такой не было, — развел руками Костомаров. — Хочу вас предупредить, что такие комиссии бывают очень надоедливыми и настырными.

— Это меня не пугает, — кивнул я.

— И по результату заключения… и после голосования… — продолжил мужчина, делая ударение на каждом «и», будто список мог удлиняться бесконечно, — участки леса внесут под защиту Империи.

Я кивнул, а он, убедившись, что говорю это не в шутку и блокнот у меня всё ещё под рукой, аккуратно завершил:

— Вы получите право объявить его заповедным.

Прозвучало это почти торжественно. Как будто не о берёзах речь шла, а о получении особого титула.

— Скажу вам откровенно, — начал Костомаров с тем тоном, каким обычно говорят перед тем, как разрушить чьи-то иллюзии, — что затем в этих местах нельзя будет строить дороги, устраивать охотничьи дома или зоны отдыха.

— И это хорошо, — кивнул я, не давая ему надежды на драматическую паузу.

Чиновник чуть прищурился, будто проверяя — не издеваюсь ли я. Но, не найдя в моем виде ничего, кроме спокойной решимости, медленно вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный носовой платок. Снял очки, словно пытался занять руки, и принялся натирать стекла. Пальцы у него дрожали совсем чуть-чуть — не от страха, нет, а скорее от усталости, накопленной за годы службы и диалогов, в которых его не слушали.

— Николай Арсентьевич, вы тут не так давно… — начал он осторожно, — и, наверное, не знаете всех подводных камней…

— Вы правы, — мягко подтвердил я, не перебивая, но и не отступая. Просто подталкивая его к продолжению, беседы.

Он вздохнул, но не трагично. Казалось, что его вот-вот попросят сказать то, о чём он обычно шепчет сам себе, когда выключает свет в кабинете.

— Я приехал сюда много лет назад по распределению, — начал Костомаров, пряча носовой платок обратно в карман. — И когда появилась возможность уехать, то я отказался.

Голос его потеплел, как будто он вновь видел тот первый день, когда ступил на северскую землю. Лицо стало мягче, и даже руки перестали дрожать — будто только что он напомнил себе, зачем всё это терпит.

— Северск — невероятное место. Тут редкая фауна, потрясающая флора. Густые леса, болотные острова, травы, про которые в столице только в учебниках пишут. А птицы… У нас зимуют такие, которые по путеводителям любят юг. И я всегда переживал, что однажды всё это могут разрушить мануфактуры. Что кто-то решит высушить болота, уничтожить лес…

Он замолчал на миг, опустив взгляд. А потом добавил уже тише, почти исповедально:

— Старый князь держал здесь порядок, отгонял дельцов и проектантов с картами и длинными речами. А когда его не стало… — он развёл руками, как человек, у которого закончилось терпение, но ещё осталось чувство долга. — Я рад, что вы решили продолжить дело вашего предшественника. И готов помочь всем, чем смогу.

— Спасибо. Мне понадобится ваша помощь, — отозвался я. — Для начала было бы неплохо узнать, какие растения и живность состоят в «Красном реестре».

Костомаров спохватился, как старый профессор, которому, наконец, задали правильный вопрос на экзамене:

— За этим дело не станет! — воскликнул он с неожиданной для его внешнего вида бодростью и тут же водрузил очки обратно на переносицу с ловкостью, которой бы позавидовал фокусник. — У меня всё списки подшиты, систематизированы. Есть даже таблицы. С латинскими названиями и цветными вкладками.

И на секунду в его глазах промелькнула такая неподдельная служебная гордость, что я почувствовал себя человеком, который дал учёному повод, наконец, раскрыть пыльный чемодан с золотом. Или, по крайней мере, с гербарием.

Затем огляделся, изучая полки вдоль стен. И довольно улыбнулся.

— Старый князь собрал тут книги, которые могли бы пригодиться. Думаю, в вашей домашней библиотеке найдутся тома с более подробным описанием…

Он встал на ноги и прошел к одной из полок.

— Вот…

Гость вынул объемную книгу в красной обложке и положил мне на стол.

— Здесь описания всех редких видов. К сожалению, мне не удалось найти в Северске ничего из этого реестра. Иначе… — он тяжело вздохнул, — я бы вызвал комиссию сам.

— Значит, будем искать, — решительно заявил я и положил ладонь на увесистый том.

Глава 6

В редакции

Мы пообщались с мастером Костомаровым еще несколько минут. А затем начальник ведомства встал из-за стола и сослался на то, что у него сегодня еще много дел. На этом мы и попрощались, и гость вышел из кабинета.

Когда за ним захлопнулась дверь, я откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза. Словно вместе с Костомаровым из кабинета ушла вся суета, уступив место привычной тишине. Но увы, на сегодня у меня сегодня было еще много задач, которые я хотел решить.

Я тяжело вздохнул, поднялся на ноги, поправил воротник. Взял со столешницы бумаги и направился к выходу.

Дружинник на первом этаже торопливо поднялся, прощаясь со мной. Я усмехнулся, заметив на столе открытый журнал со сканвордами, которые дружинник уже почти решил. Рядом, на столешнице, стоял старый телевизор, по которому шла какая-то развлекательная программа.

Я улыбнулся:

— До свидания, мастер…

— Валерий, — растерянно ответил дружинник.

— Мастер Валерий, — произнес я.

— До свидания, мастер-князь, — пробормотал страж, и я толкнул дверь управы.

Вышел на крыльцо, довольно улыбнулся. В воздухе пахло дождём, но ещё сильнее — грядущими переменами. В которых я уже был уверен. Спустился по ступеням и подошел к авто.

Морозов ждал в машине. Он сидел на водительском месте, чуть привалившись плечом к двери, и лениво постукивал пальцами по рулю. Едва я сел на переднее сиденье, воевода повернулся ко мне и с интересом уточнил:

— Ну что, князь? Как прошла встреча?

Я вздохнул:

— Продуктивно. Вроде. Мастер Костомаров рассказал много интересного по экологическому законодательству.

— Подсказал, как можно решить проблему? — уточнил воевода, и я кивнул:

— Да. Только одному мне вряд ли такое под силу.

— Ладно, с этим попозже разберемся. Куда теперь держим путь?

— Нужно опубликовать конкурс, — ответил я. — Чтобы выбрать мастеровых для ремонта порта.

Воевода хмыкнул.

— И где же нынче объявляют такие конкурсы?

— По правилам, через «Имперскую газету», — ответил я.

Воевода кивнул, завел двигатель, и машина тронулась. Колёса зашуршали по мостовой, и город потянулся за окнами серо-белой лентой.

Я вынул из кармана телефон, набрал номер Климова. Мастеровой взял трубку почти сразу:

— Слушаю, мастер-князь, — послышался в динамике хриплый голос.

— Добрый день, мастер Климов, — ответил я. — Я составил заявку на конкурс. Он будет опубликован в «Имперской Газете». Постараюсь, чтобы материал вышел завтра, в утреннем выпуске.

— Отлично, — в голосе Климова слышалось оживление. — До встречи, Николай Арсентьевич.

Мастеровой и завершил вызов. Я некоторое время сидел, глядя на потухший экран телефона, а затем убрал его в карман.

Откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза:

— Климов начнет подавать заявки от мастеровых, когда материал выйдет в печать.

— Отлично, — мастер-князь, — ответил воевода. — Выходит, лед тронулся.

— Пока только трещит, — возразил я. — Но уже готов тронуться.

— Я как раз успел заглянуть в лавку неподалёку, — вдруг сказал Морозов с невинной небрежностью, которая явно прятала за собой нечто намеренное. — Прикупил для вашего секретаря бумаги.

Я поднял бровь от искреннего удивления:

— Вы решили зарыть топор войны?

Он хмыкнул, будто ожидал моей реакции заранее.

— Я заметил, что секретарь пишет в старой тетрадке, которую, судя по всему, нашла где-то на полках. Того и гляди доберётся до личных записей князя.

— Беспокоитесь, что она решит, будто мой предшественник писал складные сказки? — уточнил я с ноткой веселья.

— Или что он был сумасшедшим, — пожал плечами гость. — В любом случае раз вы взяли помощницу, то стоит её обеспечить всем необходимым. Без инструментов даже ведьма толком работать не станет, а уж секретарь и подавно.

Я прищурился, уловив, что в его голосе появилась не только забота, но и попытка завуалированного совета.

— Всё же подумайте, — продолжил Владимир. — Вдруг она действительно справится с управлением кабинетом в городе… Приёмная, конечно, важна. Но если человек на своём месте, грех не дать ему развернуться.

— Приёмная будет отнимать много времени, — напомнил я. — А Соколовой и без того достанется забот с нашими новыми проектами. Да и с Никифором она, кажется, уже на одной волне. А это, согласитесь, важная рекомендация.

Морозов кивнул и даже слегка усмехнулся.

Я прекрасно понимал, что воевода ещё не оставил свою идею выдворить Соколову из княжеского дома. Просто сменил тактику. Из лобового штурма перешёл к осаде, рассчитывая, что рано или поздно я сам дойду до «правильного» вывода. Или устану сопротивляться.

— Никифор и впрямь приободрился с её появлением, — нехотя признал Морозов. — Вы же сами видели, какой он стол вчера накрыл. Чуть не банкет устроил.

Воевода продолжил, будто уже по делу:

— Дружине перепало немало снеди. А это, скажу вам, редкость. Давно они от домового такой щедрости не видели. Обычно хозяин поместья дворовых не особенно жалует. Те, кто в жилище не вхож, те не свои. Угощает только по большим праздникам. Или если кто ему особо приглянулся. А тут и хворост, и плюшки, пироги с тремя начинками. Почти как знак признания.

Морозов замолчал и потёр подбородок, будто сам не знал, рад он этому обстоятельству. Или наоборот, обеспокоен. Похоже, домовой своим доверием к девушке подкосил воеводу куда сильнее, чем мои слова и аргументы. А уж если Никифор щедр, это значит, он в кого-то вложился. А таких вложений наш старик-домовой зря не делает.

— Выходит, Соколова хорошо влияет на Никифора, — заключил я. — И если мы обидим секретаря…

— Ведьму, — упрямо поправил меня Владимир, будто от одного лишь слова «секретарь» у него начиналась аллергия.

— Если мы выдворим ведьму, — согласился я, — то домовой может решить, что это вызов. И, зная Никифора, вряд ли он ограничится обидой в молчании. Сразу появятся сквозняки, заплесневеют булки и исчезнет варенье. Не говоря уже о том, что чай начнёт горчить.

Морозов мрачно вздохнул, будто мысленно прощался с завтраками.

— Значит терпеть и ждать от неё открытой каверзы, — на лице у него появилась мученическая покорность судьбе, но брови при этом подозрительно свелись к переносице. Воевода не собирался сдаваться. Просто готовился к затяжной осаде.

Морозов завел двигатель, и авто выехало на дорогу. Я же спрятал улыбку. Всё-таки воевода так усердно обороняется от Соколовой, будто именно она плетёт вокруг него невидимые сети, а ведь настоящая угроза подкрадывалась к нему совершенно с другого фланга.

Достаточно было только вспомнить, с каким блеском в глазах о воеводе говорила Альбина Васильевна. И как при этом слегка поджимала губы, будто старалась не улыбаться слишком открыто. Всё в ней: и взгляд, и тон, говорили о том, что воевода ей интересен.

И мне казалось, что несмотря на весь свой суровый вид и богатый житейский опыт, воевода может угодить в такую западню, из которой не выбраться и с картой. Где преграды выложены из вкусных пирогов, а ловушки маскируются под хитрые, понимающие улыбки. И вот когда он очнётся, то будет уже не до Соколовой. Там бы справиться с Альбиной Васильевной.

* * *

Редакция «Имперской газеты» располагалась в старом двухэтажном доме из красного кирпича.

Строение потемнело и потрескалось от времени. Черепица на крыше стала темной от дождей. Массивная вывеска над входом поблёкла, но полустертые буквы еще можно было разобрать.

У крыльца, скучая, сидел мальчишка-рассыльный, обняв стопку свежих номеров, перетянутых бечевкой. Видимо, паренек ждал остатки тиража. Ветер лениво шелестел верхним листом с большой надписью: «Налоги страшнее погибели».

Чуть от входа поодаль висели афиши и с пожелтевшими названиями старинных печатных изданий, а рядом стоял стенд, за стеклом которого прятались вырезки старых, почти выцветших на солнце номеров.

Окна первого этажа были забраны чугунными решётками, больше напоминающими об остроге, чем о редакции.

— Подождите меня здесь, — попросил я воеводу, и Владимир кивнул:

— Хорошо. Загляну в лавку, чтобы купить Мурзику что-нибудь. А то он в последнее время ходит мрачнее тучи. Как бы не решил уйти в лес.

— Не дай Всевышний, — пробормотал я, представив, чем придется расплачиваться с лешим за возврат питомца домой. За пушистого негодяя придется отдать все, что попросят.

Вышел из авто, поднялся по ступеням. Толкнул дверь и вошел внутрь. На секунду остановился на пороге, с удивлением огляделся. В редакции вовсю кипела жизнь. Голоса смешивались, создавая гул, похожий на разговор сотен людей сразу, хотя в комнате было от силы два десятка.

Вдоль стен тянулись ряды шкафов, набитых подшивками газет. Пожелтевшими, местами рваными, но оттого только более ценными. Они торчали, как корешки старых книг в библиотеке. По залу сновали по своим делам люди. Все переговаривались, спорили, размахивая листами, ссорились о заголовках и точности фактов, делились мнениями….

Здесь царил хаос — но это был живой хаос, в котором чувствовалась энергия. Казалось, что ты вошёл в улей. И это было… необычно для Северска.

Я подошел к стойке, за которой о чем-то переговаривались дружинник в черной форме и молоденькая девушка в строгом темно-синем платье с кружевным воротником.

— Добрый день, — произнес я.

Девушка оторвалась от разговора, повернулась, увидела меня — и глаза её округлились.

— Ваше сиятельство!.. — дрожащим голосом пробормотала она. — Вы… к кому?

— К главному редактору, — сказал я спокойно. — Не проводите меня?

— К-к-к-онечно, — запинаясь, произнесла девица. — Прошу за мной.

Она вышла из-за стойки и направилась к лестнице, которая вела на второй этаж. Я последовал за ней.

Меня провели по застеленному ковром длинному коридору, по обе стороны которого тянулись двери с табличками, на которых были выбиты названия отделов. Девушка остановилась у створки в конце коридора, с латунной, потемневшей от времени табличкой, на которой было выбито:

«Гл. Редактор Спесивцев Г. А».

Моя провожатая трижды стукнула в дверь, и дождавшись приглушенного «Войдите», распахнула створку:

— Прошу, Николай Арсентьевич.

— Спасибо.

Я шагнул в кабинет, остановился у входа, склонил голову в приветственном поклоне.

— К вам пришли… Геннадий Алексеевич.

— Да… — донеслось в ответ рассеянно.

Кабинет главного редактора оказался неожиданно просторным. С высокими потолками. Вдоль стен расположились шкафы, доверху набитые подшивками старых номеров. В углу тикали массивные часы с маятником, отмеряя время размеренными ударами. Всё это придавало кабинету вид не просто рабочего места, а своеобразного архива и музея сразу.

Хозяйский стол был массивный, из тёмного дуба, с потёртыми углами. На столешнице громоздились стопки бумаг и тяжёлое пресс-папье в виде бронзового орла. Чуть ближе к стене стояло обитое потемневшей кожей кресло, в котором сидел сам хозяин кабинета.

Главный редактор оказался мужчиной за пятьдесят. Седые усы, цепкие глаза, синий сюртук государевого слуги, положенный по статусу человеку, который руководил заведением, принадлежащим Империи. На переднем кармане сюртука виднелось вышитое серебряной нитью перо, знак репортерской императорской службы. Мужчина сидел, склонившись над стопкой бумаг, активно правя что-то ручкой.

— Добрый день, — произнес я от входа, чтобы обозначить присутствие.

— День… — не отрываясь от своего занятия, хмыкнул редактор. — Уж вечер близится… Чего вам надобно?

— Поговорить насчет публикации в вашей газете, — ответил я, подходя к столу. — Желательно, в ближайшем выпуске.

— Реклама? — уточнил редактор, все так же не глядя на меня.

— Можно сказать и так, — ответил я.

— Всем в ближайшем надо, — произнес редактор, черкая что-то на листах. — Если в ближайший выпуск всем ставить, газета будет как альманах. На пятидесяти страницах одни объявления о всяком барахле и скидках не обеды по пятницам. Вот.

Не отрываясь от своего занятия, он открыл верхний ящик стола, вынул блокнот и положил его чуть ближе к краю:

— Вот. Очередь на публикации. Оплата в кассе. Записывайтесь и идите оплачивать. А потом с квитанцией возвращайтесь ко мне.

Я откашлялся:

— Хотелось бы очень срочно, Геннадий Алексеевич. Дело не требует отлагательств. Можно сказать, общекняжеской важности.

— А почему не государевой и не общеимперской? — с доброй усмешкой уточнил редактор, и наконец, поднял голову. Взглянул на меня. И на лице отразилась целая буря эмоций. Недоверие, растерянность, которые, судя по побледневшему лицу, сменились страхом. Он поспешно бросил ручку на стол и вскочил. Склонил голову в приветственном поклоне:

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — поспешно произнес он. — Простите, что не узнал…

— Оставьте, — я махнул рукой. — Вы в своем праве. Мне стоило предупредить вас о визите. Но дело и впрямь срочное.

— Чем обязан, ваше сиятельство? — мужчина приосанился и застегнул на животе пуговицу пиджака.

— Хотел бы подать материал в вашу газету, — ответил я и положил на стол перед редактором папку.

— Неужто о поисках секретаря в Управу? — осторожно осведомился Геннадий Алексеевич и добавил, заметив мое удивление, — На улицах поговаривают, что вы обещались открыть прием жалобщиков. Значит, и человека будете искать в помощники.

— Мне посоветовали не делать конкурс на эту должность, — ответил я.

— И это мудро, — кивнул мужчина, но мне показалось, что он был бы рад другому сценарию. Потому как это помогло бы газете заполучить источник интригующих новостей.

— Мне нужно разместить информацию на предмет проведения конкурса для мастеровых артелей по восстановлению порта.

— Конкурс? — растерянно уточнил Геннадий Алексеевич, и его голос дрогнул. — В нашей газете?

— Ну да, — кивнул я.

Редактор заморгал, снял очки, протёр их платком, который задумчиво вытащил из кармана.

— Такого я не видел за все годы работы на посту главного редактора, — произнес он, и в голосе звучало неподдельное изумление. — А этот кабинет я занимаю без малого двадцать лет.

Редактор открыл верхний ящик стола, принялся торопливо перебирать бумаги, бормоча себе под нос:

— Да где он… Да вы присаживайтесь, мастер-князь. В ногах правды нет.

Я сел за стол, наблюдая за Геннадием Алексеевичем.

— Ага, вот, — наконец довольно произнес он и вынул сложенную бумагу. — План газеты, с момента утверждения в Северске величайшим указом Императора «Имперской газеты». Так, что тут у нас? Новости княжества, отчет жандармерии о расследованиях, сводки… А, да.

Он оторвался от изучения макета и удивленно посмотрел на меня:

— Конкурсы на проведение государевых работ. Она просто лет пятнадцать пустовала, вот мы туда начали кроссворды с анекдотами печатать. Кстати, это решение повысило продажи тиражей на тридцать процентов.

Я вздохнул и с сожалением произнес:

— Придется сделать исключение. Мне очень нужно объявить этот конкурс.

Редактор взял папку, пролистал первые страницы и замер. Взгляд его стал внимательным, серьёзным.

— Восстановление порта? За все годы работы не слыхивал, чтобы подобные объявления печатали в газете.

— Значит, будем первыми, — произнес я спокойно. — Правила работы с государевыми объектами требуют прозрачности.

— Сделаем, — ответил редактор. — И выпустим завтра в утреннем тираже.

Я улыбнулся и встал с кресла:

— Спасибо за понимание, Геннадий Алексеевич.

— Служу князю и Северску, — ответил редактор, вытянувшись в струну. Он тотчас охнул, скривился и схватился за поясницу. — Ох…

— С вами все в порядке? — уточнил я, обходя стол и цепляя бедром угол.

Редактор позволил помочь ему вернуться в кресло. Под поясницей у него лежал старый вязаный платок.

— Иногда прихватывает, — смущенно пояснил мужчина и закряхтел. — А ведь раньше я мог часами стоять в подворотне, чтобы первым спросить у главы Совета, проходящего мимо, когда начнется ремонт объездной дороги.

— И часто эту самую дорогу ремонтировали? — будто между делом поинтересовался я.

— За все годы ни разу, — нехотя признался Геннадий Алексеевич. — Но я слышал, что в империи везде эти самые дороги в скверном состоянии. Так что нечего было ждать чудес.

— Вы правы, -согласился я.- Надо делать чудеса самим.

Редактор прищурился, явно прикидывая, как эта фраза будет выглядеть на первой полосе газеты.

— Звучит как девиз, — протянул он и хитро взглянул на меня. — Простите мою дерзость, Николай Арсеньтевич, но могу ли я попросить вас дать нашей газете интервью? Вы прибыли к нам не так давно… можно сказать, что на днях. Но уже успели привлечь внимание жителей Северска.

Я пожал плечами, делая вид, что вовсе не заинтересован в общении с репортерами. А потом словно нехотя признался:

— У меня не особенно сложились отношения с прессой. Вы наверняка наслышаны об этом.

— О чем? — с самым невинным видом осведомился Геннадий Алексеевич.

— Пресса не была ко мне благосклонна. Порой я и впрямь вел себя недальновидно. Иногда гулял и кутил, как и все студенты. И делал это напоказ.

— Кто из нас без греха? — развел руками редактор.

— Мне стоило быть осмотрительным, — мягко возразил я и добавил, — Но даже в моменты, когда я совершал достойные поступки — пресса выворачивала все наизнанку. И обвиняла меня в том, чего я не делал. Это научило меня тому, что репортерам нельзя…

— Доверять? — уточнил редактор с мрачным видом.

— … показывать себя настоящего, — заключил я с тяжелым вздохом.

— Настоящего? — осторожно произнес мужчина.

В его глазах полыхнули огоньки профессионального интереса.

— А если мы с вами договоримся? — он подался вперед, и тут же поморщился, видимо, от боли в спине.

— Не хочу лгать и что-то придумывать, — я покачал головой. — Уж простите, но нравится людям я не умею.

— Вы себя недооцениваете, — живо возразил Геннадий Алексеевич. — Вы молоды, амбициозны. Быть может, не каждое ваше решение удачное…

Он замолк под моим проницательным взглядом.

— Тоже поверили слухам? — тихо уточнил я и покачал головой.

— О чем вы? — тут же встрепенулся редактор и машинально взял в пальцы карандаш.

— Не смею вас задерживать, — сухо отозвался я и коротко поклонился. — У меня много дел, которых никто не заметит сразу. Спасибо вам за содействие в публикации. Это важное для нашего края событие. А теперь я пойду оплачивать в кассу. И вернусь к вам с квитанцией.

— Да что вы, князь, — махнул рукой Геннадий Алексеевич. — Не нужно…

Но я широко улыбнулся и покачал головой:

— Нет, все необходимо делать по правилам.

Я развернулся и вышел из кабинета до того, как Геннадий Алексеевич успел возразить. Когда оказался в коридоре, едва смог сдержать торжествующую улыбку. Теперь редактор главной газеты Северска заинтересован в интервью с князем. Мне удалось его заинтересовать. А значит, у меня появился шанс выиграть в начатой Осиповым информационной войне.

Глава 7

Касса

Я спустился на первый этаж и остановился в холле на пару мгновений, давая глазам привыкнуть к переменившемуся освещению. Вверху коридоры казались строгими и деловыми, а здесь, на первом этаже, воздух был иной, будто легче. С прищуром огляделся по сторонам, высматривая нужное мне место. Поиски заняли меньше минуты: взгляд сразу зацепился за аккуратное окошечко с табличкой, где крупными буквами красовалось заветное слово «КАССА». Простое, понятное и явно обнадёживающее, особенно для тех, кто, как я, сегодня успел порядком устать от чужих кабинетов.

Ловольно улыбнулся и бодрым шагом направился в нужную сторону. Подошёл ближе, постучал костяшками пальцев в стеклянную створку, стараясь, чтобы стук вышел вежливым, а не требовательным. Хотелось показать хотя бы видимость лёгкости, чтобы произвести правильное впечатление.

Некоторое время за стеклом не происходило ничего. Тишина была такая, будто по ту сторону окошечка весь мир вымер, и только я своей настойчивостью нарушал гармонию вселенского покоя и слияния с бесконечным вечным. Пришлось постучать повторно. Вышло чуть громче, но всё ещё с той самой учтивостью, за которую меня, наверное, впору было бы номинировать на премию «Самый терпеливый посетитель года».

Окошко со скрипом нехотя приоткрылось, словно обиделось, что его тревожат без веской причины. В проёме показалось лицо женщины лет неопределенного возраста. Ей могло быть как двадцать четыре, так и шестьдесят восемь. Полное лицо покрывал густой слой тонального крема, присыпанного пудрой. Губы привратника кассы были щедро намазаны ярко-красной помадой, которая по оттенку напоминала пожарный стенд. Тёмные волосы торчали вверх, как ежовые иглы. Создавалось впечатление, что дама каждое утро начинала с прикосновения к розетке, как телефон, и теперь хранила в себе полный боевой заряд.

Во взгляде читалась готовность к схватке, и без того хмурое лицо мгновенно излучало стойкое недовольство самим фактом моего существования.

— Ну и чего стучим? — процедила она со злостью, как будто я не в кассу постучал, а в сердце этой строгой дамы. Причем сделал это грязным ботинком. — Табличку не видим?

И тут же, не дожидаясь моего ответа, выставила палец с облупленным красным лаком, ткнув им в сторону висевшей рядом картонки. Я пригляделся и понял, что это была крышка от набора шоколадных конфет, сильно пожелтевшая от времени. На ней жирными буквами красовалось написанное карандашом единственное слово: «Обед».

Ни тебе часов, ни указания интервала, сколько именно продлится сия гастрономическая медитация. Просто «Обед», как философская категория. Вечный процесс, почти как смена времён года: начался, а когда закончится -одному Всевышнему ведомо.

Поэтому я, стараясь сохранить спокойствие и ту самую вежливость, которая обычно спасает от лишних драм, поинтересовался:

— Долго у вас длится обед?

— Час! — отрезала она так, будто я только что посягнул на её священные права. Веки хлопнули густо накрашенными ресницами, и этот жест получился скорее как удар плёткой, хлёсткий и демонстративный. — Или я, по-вашему, должна давиться и приобретать желудочную хворобу?

Я открыл было рот, чтобы вставить хоть слово в оправдание своего присутствия, мне попросту не дали этого сделать. Женщина с видом полководца, только что выигравшего генеральное сражение, резко захлопнула окошко. Стекло дрогнуло, будто само согласилось: победа одержана.

И остался я стоять в холле, глядя на пожелтевшую картонку с гордым словом «Обед», словно это был флаг, водружённый над поверженной крепостью.

Я глубоко вздохнул, отступил в сторону, решив не мешать святому таинству. Не стоило привлекать к себе внимание репортеров, которые из любого пустяка способны раздуть сенсацию. Потому я принялся с ленивым интересом осматривать холл. Глаза скользили по стенам, старым креслам с чуть протёртыми подлокотниками, по черно-белым фотоснимкам в рамках, которые, казалось, висели здесь со времён основания Империи. Взгляд на миг задержался на девушке, что провожала меня в кабинет главного редактора. Она всё так же стояла у стойки, оживлённо беседуя с дружинником, будто у них было тысяча общих тем и ни одной заботы.

Заметив, что я смотрю в её сторону, девушка легко повернула голову, что-то сказала своему собеседнику, и уже через секунду заскользила ко мне. Подошла без лишней суеты, будто знала, что её присутствие здесь вполне естественно. Затем слегка наклонила голову. В её глазах блеснуло искреннее участие, то самое редкое выражение, которое не спутаешь с вежливой дежурной улыбкой.

Только теперь я разглядел её как следует. Высокая, статная, будто сама уверенность решила прогуляться по коридорам. Рыжеватые волосы аккуратно уложены: не слишком строго, но и без намёка на беспорядок. Лицо мягкое, но при этом с чётким силуэтом: высокие скулы придавали облику лёгкую аристократичность. Небольшой прямой нос добавлял строгости, которую, впрочем, моментально уравновешивали мягкие губы, тронутые деликатной улыбкой. Казалось, что девушка знала больше, чем собиралась сказать.

Глубокие карие глаза с золотистой искрой смотрели цепко и внимательно, будто сразу искали в собеседнике что-то настоящее, а не поверхностное. В этом взгляде чувствовались и ум, и скрытая доброта, и вызов окружающему миру. А лёгкий румянец на скулах оживлял лицо, оно будто само светилось изнутри. Всё это вместе создавалo ощущение спокойной силы и внутреннего равновесия, при котором невольно хотелось доверять. Или хотя бы притворяться, что доверяешь.

Мне подумалось, что если есть ведьмы, то эта дама — точно их полная противоположность.

На девушке было простое синее платье с кружевным воротником, из тех, что так любили преподаватели музыки, которые считалось, будто строгость и гармония идут рука об руку. На шее висела длинная цепочка с небольшим кулоном, который то и дело поблёскивал в свете ламп, словно старался подчеркнуть её сдержанную элегантность.

— С вами всё в порядке? — участливо уточнила она, и в голосе слышалась не дежурная забота, а настоящее желание убедиться, что я не свалюсь в обморок прямо посреди холла.

— В полном, — заверил я и махнул рукой в сторону окошка. — Осматриваюсь здесь. Ну и жду, пока у кассира закончится обед. Надеюсь, что осталось недолго. Точного времени нигде не указано.

Я развел руками, всем своим видом давая понять, что не знаю, как долго я буду еще ходить по холлу редакции.

Девушка удивлённо приподняла брови, и в её глазах мелькнула смесь недоумения и лёгкой усмешки.

— Обед? — переспросила она. — Вы уверены?

В её голосе прозвучало такое искреннее удивление, будто я только что заявил: мол, в подвале этого здания для хозяйственных нужд разводят крокодилов.

— Ну да, — кивнул я с самым серьёзным видом. — Я всё понимаю: Рабочий кодекс. Такими вещами не шутят.

Девушка лишь слегка покачала головой. Движение вышло коротким, но выразительное, как у учительницы, которая только что застукала ученика за глупой отговоркой. Ничего больше не сказав, она решительно направилась к окошку и коротко постучала.

— Кто там опять⁈ — раздался изнутри всё тот же раздражённый голос, в котором слышалось вечное недовольство жизнью. Но стоило створке со скрипом приоткрыться, и кассирша увидела мою спутницу, как тон дамы-кассира заметно смягчился. Более того, на лице, напоминавшем каменную стену, проступило что-то, подозрительно похожее на улыбку.

— А, это вы… — протянула она уже почти ласково.

По этому мгновенному преображению я сразу понял: мою недавнюю собеседницу здесь уважают куда больше, чем я мог подумать. И явно боятся, если улыбка рождается так быстро и против собственной воли.

— Мария, вы устроили обед? — с самым невинным видом поинтересовалась девушка.

— Ну да, — растерянно ответила кассирша и тут же торопливо добавила: — Имею полное право, между прочим.

— И давно вы начали свой обед? — продолжила моя спутница, улыбаясь так мягко, что в её голосе слышался не упрёк, а лёгкий интерес.

Женщина подняла взгляд к потолку и забормотала, явно что-то прикидывая в уме, словно пыталась вспомнить не только момент начала, но и как-то оправдать его перед невидимым судом совести.

— Между прочим, обеденное время у нас чётко прописано в договоре, который вы собственноручно подписывали, Мария, — не меняя ровного тона, спокойно продолжила девушка. — С полудня до часу дня.

— А у меня в это время много посетителей было! — вспыхнула Мария, словно надеялась отпугнуть правду громкостью голоса.

Девушка удивлённо нахмурила брови, и в её взгляде промелькнуло недоумение:

— Что-то не припомню, чтобы в редакцию сегодня валом шли люди, заказывающие рекламу, — задумчиво протянула она, лениво барабаня ногтями по деревянной стойке.

Мария насупилась, губы её поджались, словно хотели вернуть сказанное. Видно было, что блеф не сработал, и осознание этого давалось ей тяжко.

— Так что вы могли спокойно пообедать в отведённое время, — мягко, но с безошибочной уверенностью продолжила девушка. — И не заставлять ждать князя Северска.

Она повернула ко мне голову и едва заметным движением указала в мою сторону. Мария же проследила за этим взглядом, и её лицо переменилось на глазах. Побледнело, словно из него разом выкачали кровь, глаза округлились так, будто я появился не из холла, а прямо из страшной сказки.

— Николай Арсентьевич, — позвала меня девушка с тем спокойным достоинством, которое не нуждается в лишних словах. — Проходите. Думаю, обед уже закончился.

— Спасибо, — ответил я и подошёл к окошку.

— Если будет что-то нужно, Николай Арсентьевич, я буду у стойки, — произнесла она и, словно между делом, подмигнула. Потом легко развернулась и направилась обратно, оставляя за собой ощущение порядка.

Я же улыбнулся Марии. Лицо её, ещё недавно колюче — угрожающее, в одно мгновение сменилось на суетливо-извиняющееся, как будто всё произошедшее было не более чем случайной репетицией.

— Николай Арсентьевич, — залепетала она, чуть не захлёбываясь собственными словами. — Простите… простите ради Всевышнего! Я… не знала…

— Ничего страшного, — мягко заверил её я, чуть наклонив голову. — Всё понимаю. Вы здесь трудитесь. А работа-дело нелёгкое.

— Вы правы, ваше сиятельное… — Мария приподнялась со стула и заговорщически понизила голос, будто открывала мне великую тайну мироздания. — Порой всякие люди приходят. И мешают графику. А у меня желудок слабый. У меня и справка от лекаря есть.

Я едва удержался от улыбки. Мне подумалось, что слабыми у женщины были если только выщипанные брови. Во всём остальном она производила впечатление боевой машины, которую по недоразумению поместили в помещение с надписью «КАССА».

— Мне нужно оплатить публикацию объявления о конкурсе по выбору бригады для восстановления порта, — сообщил я ровно, стараясь, чтобы голос звучал буднично, без намёка на усталость.

Женщина замялась, почесала висок длинным красным ногтем, будто надеялась там отыскать подходящий ответ.

— У нас… такой колонки нет, — растерянно протянула она после паузы.

— Я только что разговаривал с вашим главным редактором, и… — начал я, но договорить не успел.

— Сейчас… подождите… — перебила она и судорожно схватила трубку со стоявшего на столе телефона. Аппарат жалобно брякнул корпусом, когда она с нервной поспешностью набрала номер.

— Алло, Геннадий Алексеевич? Это Мария, из кассы… — произнесла она голосом, в котором смешались и тревога, и желание как можно скорее перевести стрелки на кого-нибудь повыше.

Из динамика донёсся приглушённый гул голоса редактора. Нельзя было разобрать ни слова, но тон явно был безапелляционный. Мария несколько раз кивнула, будто тот мог видеть её через провод, и с облегчением положила трубку на рычаги.

— Всё в порядке, — сказала она уже спокойнее, но на лице всё ещё мелькали остатки смятения. — Сумма…

Я достал бумажник, неторопливо отсчитал деньги и передал их в окошко. Мария, стараясь выглядеть невозмутимой, протянула мне квитанцию. Но я заметил, что руки её слегка дрожали. То ли от волнения, то ли от осознания, что со священным правом на «обед» сегодня вышла осечка.

— Большое спасибо, — поблагодарил я её с лёгкой улыбкой. — Можете возвращаться к своему обеду. Не смею вас отвлекать.

Квитанция хрустнула в моих пальцах, я развернулся и почти нос к носу столкнулся с той самой девушкой, что ещё недавно разговаривала с Марией.

— Я отнесу её редактору, Николай Арсентьевич, можете не переживать, — с улыбкой произнесла она и осторожно, будто боялась меня обидеть, вытащила квитанцию из моих рук. — Не извольте беспокоиться.

— Благодарю вас, — ответил я, не удержавшись от лёгкого поклона.

Девушка коротко кивнула и направилась к лестнице лёгким, уверенным шагом. А я, держа за спиной только воспоминание о её золотистых глазах и квитанцию, что уже перекочевала в её ладонь, направился к выходу.

Воздух на улице встретил прохладой и свежестью. Я глубоко вздохнул, словно впервые за день позволил себе расслабиться. Наконец-то хоть одно дело можно было поставить в графе «завершено». Спустился по ступеням крыльца, шаг за шагом оставляя позади духоту редакционных коридоров, и подошёл к машине.

Морозов уже сидел за рулём. Он откинулся на спинку, с тем самым видом человека, который умеет ждать долго и молча. Воевода смотрел вперёд, в лобовое стекло, будто в нём отражались все дорожные мудрости мира.

Как только я устроился в кресле, он медленно повернул голову и вопросительно посмотрел на меня.

— Как прошёл разговор? — спросил Морозов без спешки, будто заранее знал, что услышит что-то занятное.

— Достаточно интересно, — ответил я и, не теряя времени, вкратце пересказал беседу с Геннадием Алексеевичем, а затем и моё маленькое столкновение с кассиршей Марией.

Воевода слушал внимательно, не перебивая ни словом. Глаза его оставались спокойными, но по лёгким морщинам у переносицы было видно: каждую деталь он откладывает про себя, будто записывает на внутренние страницы памяти.

И только когда я закончил, Владимир чуть прищурился и осторожно уточнил:

— Это что за дама? Рыжеволосая?

Я вкратце описал девушку, которая так вовремя пришла мне на помощь, и, чуть прищурившись, добавил:

— Удивительно, что она так быстро смогла переубедить эту Марию. Кассирша-то, наверное, в газете ещё со времён императора Павла служит. А девушка…

Морозов усмехнулся, покачал головой с тем выражением, что бывает у старого волка, наблюдающего, как новичок удивляется очевидным вещам:

— Это Елизавета Михайловна Вяземцева. Секретарь главного редактора.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Странно. Я ведь не видел её в приёмной.

— Так-то чай и отвары для Геннадия Алексеевича стажёрки разносят, — хмыкнул воевода. — А Елизавета Михайловна должна быть в курсе всего, что творится в редакции. И будьте уверены, она всегда в курсе. Держит руку на пульсе, — он сделал короткую паузу и добавил с особым нажимом: — Причём на пульсе у всех работников. Да и не только.

Я кивнул, а Владимир, усмехнувшись краешком губ, продолжил:

— И ещё она знает абсолютно все новости и сплетни. Охотно делится ими с главным редактором. Вот потому её и остерегаются. С ней лучше дружить, чем попадать в список тех, про кого она расскажет лишнего.

— Вот оно что, — покачал головой я. — Теперь понятно, почему Мария так быстро прервала обед.

— А она давний работник редакции, — добавил Морозов. — Как вы правильно подметили.

— Мне она показалась слишком юной для давнего сотрудника, — возразил я.

— Вы плохо разбираетесь во всех этих дамских штуках, Николай Арсеньтевич, — усмехнулся воевода. — Говорю же, у каждой есть косметичка.

— А я думал, что вы и эту девушку в ведьмы запишете, — не удержался я от шутки.

— Стоит отличать ведьму от приятной женщины, — буркнул Морозов и отвернулся.

— Вы успели купить угощения для Мурзика? — уточнил я, решив перевести разговор на более безопасные рельсы.

— Конечно. А это вам надо будет вручить Соколовой, — ухмыльнулся воевода. Повернулся, потянулся и достал с заднего сиденья аккуратный свёрток. — Вот.

Он передал его мне. Я осторожно развернул шуршащую серую крафтовую бумагу. Внутри оказался добротный кожаный ежедневник и коробка с тяжёлой, явно дорогой ручкой, которая сама по себе внушала уважение.

— Красиво, — оценил я, проводя пальцами по гладкой обложке. — Не думал, что такие наборы продаются в…

— В такой дыре? — усмехнулся Морозов, приподняв бровь.

Я тут же замялся, понимая, что едва не сморозил глупость, и поспешно прикусил язык, чтобы не добавлять лишнего.

— Да ладно, Николай Арсентьевич, — усмехнулся воевода, бросив на меня короткий взгляд. — Вы здесь всего ничего. Пока ещё не совсем освоились. Но как только втянетесь в местную жизнь — так и уезжать не захотите. Здесь всё… по-своему.

— А вы откуда знаете? — прищурился я, с лёгкой подозрительностью в голосе.

Воевода тяжело вздохнул, словно этот разговор уже был, только раньше, и с самим собой.

— Потому что тоже не родился в этом месте. А приехал из крупного города. И сначала всё казалось… ну, скажем честно — диковатым. Вода кругом, туман, люди странные. Законы свои, и у половины населения хвост, если присмотреться. А потом… привык. Врос. И теперь, признаться, уезжать не хочется. Здесь, как ни странно, тишина. Да и думается лучше.

— Вот оно что, — пробормотал я, глядя в окно, где за стеклом мир по-прежнему двигался медленно, будто не спешил никуда, в отличие от столичного.

— Но это дела давно минувших дней, — махнул рукой Морозов и повел плечами, словно стряхивая воспоминания. — Куда теперь?

— Хочу поговорить с начальником рыбнадзора, — отозвался я. — А потом уже можно и домой.

Воевода кивнул, повернул ключ, и мотор мягко завёлся. Машина тронулась, плавно скользя по дороге…

Глава 8

Начальник рыбнадзора

Здание рыбнадзора располагалось на Портовой стороне. Скромное, деревянное, будто случайно забытое с прошлого века. Обнесено всё это хозяйство было высоким забором, которому, судя по состоянию, давно пора на покой. На изгороди висело несколько спасательных кругов, потёртых, выцветших, с облупленной краской.

Во двор вела перекошенная чуть вправо деревянная арка. На самой арке висела облезлая табличка, на которой когда-то, очевидно, были буквы. Теперь от них угадывались лишь очертания.

— Простенько и со вкусом, — оценил я, окинув всё это великолепие взглядом.

Морозов кивнул, как человек, видевший здания и попроще.

— Этот дом вроде бы ещё при Павле строили, — заметил он. — Как временное решение. А потом, как водится, так и осталось.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — философски заметил я, взявшись за ручку двери. — Но в этом определенно есть один плюс.

— Какой же? — живо уточнил воевода.

— Если удастся договориться, новому начальнику рыбнадзора эти хоромы точно покажутся дворцом. Ему-то и хижина в лесу за счастье была. По сравнению с тем местом это почти цивилизация: забор, крыша и, возможно, даже отопление.

Воевода усмехнулся, скосив на меня взгляд:

— Мне вас здесь обождать? Или составить компанию?

— Думаю, не стоит, — ответил я чуть быстрее, чем следовало, и выскользнул из машины.

В воздухе пахло смолой, мокрыми канатами и речной тиной. Пряный, тягучий, с железистой ноткой аромат будто намеренно въедался в одежду, напоминая: ты теперь у воды. Здесь по-другому не бывает.

Я шагнул к воротам, остановился у входа, бросил взгляд на территорию, что раскинулась за забором. Двор оказался просторным, идущим вглубь, с деревянным настилом, неровным, словно собранным из того, что нашлось под рукой. Некоторые доски были заменены свежими, ещё пахнущими лесом, другие почернели и держались на честном слове и ржавых гвоздях.

В дальнем углу стояли пузатые, ободранные старые бочки с седыми пятнами соли и рыбьей чешуей. Вид у них был уставший. Возле таблички «Конфискат» громоздились спутанные рваные сети, свернувшиеся в тяжёлые клубки, словно сами знали, сколько в них утонувших надежд и непойманных лещей. Рядом, на жердях, сушились тёмные, пропитанные смолой канаты. Несколько перевёрнутых лодок, выкрашенных в унылые оттенки зеленой краски, дремали неподалёку, словно ждали, когда снова поплывут или когда их окончательно спишут на дрова.

Справа от ворот тянулась пристань: скромная, собранная из брёвен, тёмных от воды и времени. Вид у неё был основательный, хотя и немного обречённый. Доски под ногами местами прогибались, а где-то уже и вовсе решили отдохнуть от дел.

Вдоль забора, как солдаты на пенсии, торчали несколько потрёпанных, с облупившейся краской вёсел. Чуть дальше притулилась пара перекошенных столиков, на которых вповалку лежали ржавые крюки, цепи и прочие загадочные инструменты, происхождение которых мог бы объяснить разве что старый рыбак со мхом в бороде.

В дальнем углу двора сиротливо стоял сарайчик. Он был скромный, крытый ржавым железом.

Напротив ворот, строго по центру двора, располагалось само здание рыбнадзора. Строение было невысоким, всего в два этажа, сложенное, по всей видимости, из бревен, которые в своё время наверняка считались крепкими и прямыми, но с годами слегка потеряли форму. Судя по всему, стены когда-то обили тесом: доски лежали ровно, но теперь потемнели от дождей, кое-где выгнулись, а между ними зияли щели, щедро законопаченные паклей. Всё здание напоминало старую ладью, которую вытащили на берег, поставили на вечную стоянку и решили: пусть стоит, вдруг ещё пригодится.

Крыша была покрыта волнистым железом, которое гудело при порывах ветра так, будто в здании прятался маленький шторм.

К двери вела дорожка из крупных, неровных камней. Само крыльцо было низкое, деревянное, с покосившимися перилами. Рядом со ступенями рос куст сирени, пышный, упрямый и душистый. Единственное живое пятно во всём этом рабочем хаосе. Как последняя надежда, что даже среди серых будней рыбохраны и ржавого инвентаря есть место цветам.

У самого входа, на старом сколоченном ящике сидел молодой парнишка. Он казался совсем ещё зелёным, в спецовке и растянутой тельняшке, которая явно пережила не одну стирку и как минимум два десятка рыбалок. При виде меня он резко вскочил, едва не опрокидывая свой импровизированный трон.

— Ваше сиятельное! — выпалил он на выдохе, будто докладывал о прибытии адмирала флота. — А мы вас… не ждали…

Он тут же осёкся, осознав, что ляпнул лишнего, и судорожно смахнул ладонью выступившую испарину со лба, словно надеялся стереть и свою неосторожность заодно.

— Я хотел сказать… — начал было парнишка, путаясь в собственных оправданиях, но я поднял ладонь и спокойно его перебил:

— Как зовут?

— Жорка, — отрапортовал он, выпрямившись, будто от имени зависело его зачисление в кадеты.

— Ступай-ка ты, Жорка, к моему воеводе, — сказал я, глядя на него с тем выражением, которое обычно используют старшие, отправляя младших по важным делам. — И расскажи ему, что у вас тут происходит.

— А что у нас происходит? — искренне оторопел Жорка, будто понятие «событие» и рыбнадзор у него в голове до сих пор не пересекались.

— Вот и поведай обо всём, — подмигнул я с хитринкой, отлично зная, как Морозов относится к свежим местным сплетням. Особенно если они приправлены юношеским энтузиазмом и парой неподтверждённых фактов. — Скажи, что я тебя направил.

— Хорошо! — кивнул Жорка, явно обрадованный поручением, и тут же резво побежал к воротам, подпрыгивая на ходу, как мячик, которому придали ускорение.

Я поднялся по заскрипевшим ступеням. Сбоку от двери была прибита фанерная табличка с названием учреждения: «Имперское Ведомство речного и рыбного надзора». Ниже аккуратно от руки вывели часы работы и обеденный перерыв. На удивление, перерыв был обозначен чётко, не как в кассе редакции.

Я открыл дверь и шагнул внутрь, оказавшись в просторном холле.

Внутри здание было таким же непритязательным, как и снаружи. Полы были застелены широкими досками, пропитанными смолой. Пахли они соответственно: крепко, с намёком на лодочную мастерскую и терпкий чай из котелка.

Справа от порога высилась стойка, на которой красовался дисковый стационарный телефон. Рядом лежала ручка, привязанная верёвочкой ко вколоченному в доску гвоздю.

На тёмных, бревенчатых стенах висели чёрно-белые фотографии: мужчины в мундирах, суровые, с прямыми спинами и взглядами, полными достоинства. Видимо, бывшее начальство было грозное и усатое. Хотя у некоторых и усов не наблюдалось, но важными они все равно казались.

У стен стояли деревянные лавки для посетителей, явно сделанные из той же древесины, что и местные пирсы: крепкие, надёжные, хотя и чуть-чуть косые, явно сколоченные наспех. В дальнем углу скромно, но гордо высилась стопка старых вёдер, а рядом аккуратно были прислонены к стене метлы.

В холле толпилось несколько человек — все как на подбор в выцветших от времени рабочих куртках, штанах и резиновых сапогах, словно с утреннего улова сразу сюда, минуя даже мысль о переодевании. Разговор у них явно был в разгаре, но стоило мне войти, и за спиной с лёгким стоном захлопнулась дверь, как всё стихло.

Они обернулись почти одновременно, как по команде, и уставились на меня. По взглядам, сначала удивлённым, а потом внимательным, стало понятно, что они меня узнали. Не сговариваясь, дружно склонили головы в уважительном поклоне. И пусть их сапоги были ещё в речной грязи, но жест вышел торжественным.

— Добрый день, мастер Медведев, — робко подала голос коротко стриженная девушка. Я, признаться, поначалу принял её за парня: стройная, уверенная в себе, да и голос с хрипотцой. — Простите, нас не предупредили, что вы приедете с визитом…

Я улыбнулся:

— Считайте, визит неофициальный. Прибыл в частном порядке. Где у вас кабинет начальника?

— Идёмте за мной, ваше сиятельство, — отозвался один из работников, мужчина с суровым лицом и мозолистыми руками.

Он повернулся и направился через холл. Подошвы его сапог с гулким «топ-топ» встречались с досками, и этот звук эхом разносился по помещению. Я последовал за ним.

Кабинет начальника оказался на втором этаже. Мой провожатый остановился у двери с облупившейся краской и потёртой ручкой. На табличке было написано черной краской: «Руководитель княжеского управления по рыболовству Роман Иванович Курносов». Складывалось ощущение, что табличка пережила уже не одного руководителя.

Мужчина трижды стукнул в створку, и дождавшись приглушённого «Войдите», распахнул дверь, пропуская меня вперёд, словно на торжественное вручение ведра.

— Спасибо, — кивнул я и шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня скромностью, доведённой почти до монашества. Из мебели тут были пара стульев из разных гарнитуров, простой стол, и шкаф, набитый папками, которые, казалось, уже начали срастаться с полками. На стене, справа от стола, висела старая, потертая карта княжества, на которой были аккуратно нанесены пятна водоёмов: крупные, мелкие, явно пересохшие и полноводные большие.

Пол покрывал выцветший ковёр, потертый до такой степени, что местами рисунок мог угадываться разве что по памяти. Окно прикрывала тонкая штора, некогда скорее всего зеленая, но теперь украшенная солидным выгоревшим пятном по центру. Словно будто само солнце пыталось выжечь на ней своё личное клеймо. Всё помещение дышало практичностью, никакого лоска, ни капли показухи.

Напротив входа, у окна, стоял аккуратный стол из светлого дерева. На столешнице скромно разместился канцелярский набор из серого пластика: подставка под ручки, лоток для бумаг, и стоявший особняком стационарный телефон с пожелтевшими от времени кнопками. В углу стола, будто нерешительно приютившись, лежала стопка картонных папок. По всей видимости, это были «дела в производстве», или, как минимум, в длительном обдумывании.

За столом сидел мужчина лет тридцати, в голубой форменной рубашке, с короткой стрижкой и серьезным лицом. Кожа у него была загорелая, обветренная, будто на свежем воздухе он проводил не только рабочие часы, но и личную жизнь. Брови и ресницы выгорели на солнце до того самого оттенка, который наверняка встречается у людей, знающих цену утреннему туману и вечернему клеву.

Заметив, что я вошёл, он тут же вскочил и нервно поклонился:

— Ваше сиятельство… Какими судьбами…

— Добрый день, — ответил я, проходя к столу. — Приехал познакомиться.

Мужчина провёл рукой по голове, словно пытался пригладить волосы, которых и без того было немного. Жест вышел нервным, но старательным.

— Присаживайтесь, Николай Арсентьевич. Могу вам вскипятить чаю…

Он шагнул к подоконнику, где стоял старый потертый электрический чайник.

— Не извольте беспокоиться, — мягко остановил я хозяина кабинета, усаживаясь на предложенный стул. — Мне говорили, что вы не часто бываете на воздухе. Но судя по вашему загару… — я многозначительно взглянул на выгоревшие брови собеседника.

Мужчина вспыхнул так, будто его только что опалили кипятком. Щёки моментально пошли краской, уши подхватили.

— Простите, Николай Арсентьевич, — пробормотал он, выпрямляясь в кресле. — Не хотел вводить вас в заблуждение… Но я не Курносов. Роман Иванович приболел. Вот я за него… Заместитель я его. Андрей Михайлович Лаптев.

Я кивнул, огляделся по сторонам. В углу стояли резиновые сапоги с въевшейся непросохшей грязью: такой, что даже самая преданная губка отказалась бы иметь с ней дело. Рядом висела куртка, накинутая за петлю на вбитый в стену гвоздь. Все это было явно не элементом декора, а как продолжение самого Лаптева.

— И как давно Курносов болеет? — уточнил я сухо.

Лаптев замялся. Словно на языке у него крутилась правда, но она всё никак не решалась выскочить, а лукавить, судя по всему, он не умел.

— Без протокола, — кивнул я, смягчая тон, давая понять: сейчас я не князь, а собеседник, которому просто нужны честность.

— Давненько хворает… — нехотя произнёс мужчина, будто слова тащил со дна колодца. — Почитай, с месяц… в этот раз. Он от сырости страдает. Ну, лекари так говорят. Вроде.

Я лишь молча кивнул. Сырость здесь такая, что, кажется, даже гвозди в стенах по утрам чихают.

— А вы официально его замещаете? — спросил я, глядя прямо.

— У нашего хозяйства… — Лаптев усмехнулся без радости, — … нет денег на такую должность. Я из бригады выдвиженец. Просто могу тянуть. Вот… и тяну.

Он тяжело вздохнул, словно сам удивился, как ещё справляется. Пальцы легли на стол с упором, будто в этих досках спрятан единственный якорь, не дающий уйти с курса.

— И как идут дела? — осведомился я.

— Бюджет до минимума урезан, мастер-князь, — признался Андрей и развёл руками с тем видом, как будто хотел показать: в этих стенах нет ни роскоши, ни иллюзий. — Держимся как можем. Ребята в бригаде хорошие. Работящие, надежные.

Я перевёл взгляд на карту, висевшую на стене. Голубые пятна озёр, тонкие линии рек, словно вены на теле княжества, тянулись сквозь весь край — широкие, мелкие, извилистые, будто сама вода не могла определиться, куда ей лучше течь.

— Площадь большая, а народа не хватает, — продолжил мужчина, глядя туда же. — Вот и браконьерствуют во многих местах…

Он говорил без жалоб, спокойно. Будто уже смирился: рыба уходит, сети рвутся, лодки протекают, но кто-то же должен тут оставаться и затыкать дыры.

— Местные? — уточнил я, хотя по тону Лаптева уже догадывался, что всё не так просто.

Он покачал головой:

— Местные не станут. Это всё пришлые. Из соседних княжеств. То ли безработные, то ли романтики, но рыбу тут, видать, уважают больше, чем границы.

— И как справляетесь?

— С помощью Всевышнего, — вздохнул Андрей Михайлович и тронул кулон под рубашкой, на который указывала тонкая, потемневшая от пота верёвочка. Видимо, оберег был проверенный, из тех, что выдержал не одну стычку с браконьерами.

— Мы не жалуемся, ваше сиятельство, — добавил он с достоинством.

— Давно вы тут работаете? — поинтересовался я, глядя на него пристально.

— Почти пятнадцать лет, — отозвался он с удивлением, будто сам только что пересчитал.

— И сколько из них исполняете обязанности Курносова? — спросил я прямо.

— Он тут только три года, — усмехнулся Лаптев, и в этой усмешке была вся соль местной жизни. — А до него другой был. Тоже, знаете, в кабинет заходил только перед приездом начальства. И тоже путал дверь. Вечно открывал ту, где у нас инвентарь хранится. Один раз даже отчёт пытался оставить между вёслами. Так что я уже по привычке дежурю.

— И почему вы не заняли пост официально? — нахмурился я.

Лаптев чуть дёрнулся, будто вопрос был не в лоб, а под дых. Он опустил глаза, а потом медленно отвернулся к стене, где висела та самая карта, знакомая ему до каждой линии.

— Потому что нет у меня связей, Николай Арсентьевич, — честно сказал он.

— Теперь есть, — тихо сказал я, и в кабинете сразу стало как-то тише. Воздух потяжелел.

Я помедлил и добавил, глядя ему на профиль Лаптева:

— А если я предложу вам другое место?

Лаптев развернулся медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Усмехнулся коротко, чуть устало, но искренне.

— Мне от воды далеко нельзя, ваше сиятельство, — ответил он так, будто это был не отказ, а присяга.

И я вдруг понял: этот человек не просто работает здесь. Он тут корнями пророс, как старый якорь, которому нипочём штормы.

— Мне понадобится начальник порта, — произнёс я спокойно. — Работа новая, но близкая вам. Там придётся и порядок наводить, и людей собирать. Согласитесь?

Лаптев замер, будто внутри него что-то щёлкнуло. В глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно прячется под слоями «денег нет», «штат урезан» и «сам всё сделаю». Он сглотнул, как перед важным решением, снова пригладил свои и без того короткие волосы. А потом вдруг, будто спохватившись, выпалил:

— Согласен, князь. Для меня это честь.

Я протянул ему руку. В его рукопожатии было всё: и благодарность, и обещание, и готовность тащить, даже если лодка дырявая.

— А как же наше хозяйство тут… — опомнился Лаптев и, похоже, впервые за всё время позволил себе погрустнеть.

— С этим проблем не будет, — заверил я. — Будет начальник от бога. Точнее…

— От Всевышнего? — с лёгкой улыбкой уточнил он.

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Вы оставьте здесь тех, в ком уверены. А тех, кто может быть полезным в порту — забирайте с собой.

— А бюджет?.. — робко, почти шёпотом, спросил Лаптев, как школьник, не верящий, что ему поставят пятёрку.

— Потянем, — пообещал я, глядя ему прямо в глаза. Потому что этого человека подводить было нельзя.

Глава 9

Визит вежливости

К нужному дому мы подъехали как раз в тот момент, когда небо, надувшись до предела, начало выдавать первые капли дождя. Солнце цеплялось за горизонт, прорезая облачную пелену розоватыми иглами.

Всю дорогу Морозов косился на меня с подозрением. И всё же, когда машина остановилась, не выдержал и осторожно уточнил:

— Вы же помните, что Курносов выбран Советом?

— Его выбрали для того, чтобы он служил княжеству, — спокойно ответил я. — А если этот Курносов болен, то я, как порядочный управленец, обязан позаботиться о здравии государева слуги. В конце концов, уважение к заболевшему это тоже часть служения. Да и по этикету положено.

— Всё так, — кивнул воевода, но взгляд остался настороженным. — Мне подождать вас здесь?

Я вздохнул, будто знал заранее, что без протокольных глаз эта сцена может стать слишком гибкой в интерпретациях. И произнес:

— Предчувствие говорит мне, что на этот раз мне понадобится свидетель.

— Вы ведь не станете делать ничего незаконного, княже? — с сомнением уточнил Владимир.

— Как можно? — театрально усмехнулся я, открывая дверь. — Мы же за правду и порядок.

С этим благородным настроем я вышел из салона навстречу редким первым каплям дождя.

Снаружи было свежо. Ветер пытался забраться под полы пиджака, дергал за волосы, бросал в лицо колючую воду.

Двухэтажный дом из розового камня выглядел так, будто особняк строили на зависть всем. Обнесенный высоким кованым забором с острыми пиками, здание больше напоминало резиденцию какого-нибудь уставшего от народной любви чиновника, чем скромное гнёздышко начальника рыбнадзора. Из-за забора доносилось низкое, уверенное рычание. Так рычат не дворняги, а псы, за которых отдают месячный оклад и просят отдельную миску для утреннего окорока.

Я подошёл к воротам и тут же заметил небольшое, но весьма современное переговорное устройство с блестящей кнопкой вызова и надёжно прикрытым решёткой динамиком. Конструкция выглядела недёшево, как и положено хорошему парадному фасаду: солидно, строго и совершенно не к месту в истории про скромный рыбнадзор.

Я заглянул сквозь узкую щель между металлическими листами и в полумраке рассмотрел то, что окончательно превратило это место в иллюстрацию к пособию «Как не должен жить бюджетник».

За оградой раскинулся ухоженный сад: подстриженные кусты, выложенные по периметру аккуратными бордюрами, как по линейке. Дорожка к крыльцу была вымощена натуральным камнем. Гладким, дорогим и, судя по виду, не пережившим ни одной зимы с солью. Среди аккуратных клумб, возвышалась шикарная беседка с резными колоннами, ажурной крышей и лёгкими занавесями, будто в ожидании летнего чаепития с дамами в шляпках.

— Финансирование урезали, значит, — пробормотал я себе под нос, пытаясь хоть как-то примирить увиденное с понятием «государственная служба». — Ну, может, у него жена зарабатывает неплохо.

— У Курносова супруга домохозяйка со стажем, — сухо, будто зачитывая выдержку из личного дела, отозвался Морозов. — Она на всех ярмарках числится как лучший покупатель. Цветы, ткани, посуда… только корову пока не прикупила. Вроде.

— Ясно. Понятно, — протянул я, уже без особой надежды на чудо, и нажал кнопку вызова на переговорном устройстве.

Из динамика послышался сухой треск, будто аппарат сначала хотел отказаться от связи, но потом передумал. Следом раздался голос — недовольный, прокуренный, с интонацией вечной усталости от мира и конкретно от меня:

— Кого там нелёгкая принесла?

Говорила женщина. И, судя по хрипотце, густому звуку и особой манере произносить слова сквозь зубы, делала женщина это это, не вынимая папиросу изо рта.

— Добрый день… — начал я, стараясь говорить миролюбиво, если не сказать ободряюще.

— Вечер уже, — оборвала меня невидимая собеседница с тем тоном, который мог бы свернуть молоко. — Мы никого не ждём. Если вы хотите что-то продать, то приходите завтра, опосля полудня.

Связь прервалась, и динамик замолк так резко, словно его лично обидели.

Мы с Морозовым переглянулись. Я для приличия откашлялся и вновь нажал на кнопку.

— Что же за наглые людишки такие… — донеслось сквозь помехи, будто приём вёлся из соседней рюмочной. — Мы не подаём. Будете трезвонить — собак спустим. Потом не жалуйтесь… Хотя кому вы будете кляузы писать из песьих желудков?

— Мы пришли по делу, — попытался я внести нотку официальности в этот театральный балаган.

В ответ до нас долетела отборная брань, с такой лексикой, что даже псы во дворе замолчали от шока.

— Ну это уже наглость, — процедил сквозь зубы Морозов.

— А мне послышалось, что дамочка сказала: входите, гости дорогие, — ответил я и неспешно расстегнул пиджак.

— Вроде и я слышал что-то похожее, — усмехнулся воевода, и в его голосе прозвучала та самая готовность, с которой обычно заходят в дом, где не то что не ждут, а уже мысленно стреляют из-за штор.

Я медленно, положил ладонь на прохладный металл ворот. Внутри меня вздрогнула сила.

— Ну что же, — произнёс я тихо, словно обращаясь не к Морозову, а к небу, — если вежливость здесь не в ходу, придётся постучаться по-северски.

Поднял руку. Воздух вокруг задрожал, завихрился, будто собирался в кулак. Где-то в кронах деревьев зашелестели листья, предвещая грядущую бурю. Секунда, и порыв ветра ударил в ворота с такой яростью, словно сама стихия возмутилась хамству у домофона.

Железные створки затряслись, застонали, а потом со скрежетом вывернулись внутрь, вырвав опоры забора с корнями. Металлические листы выгнулись и с оглушительным грохотом отлетели в сторону особняка, припечатавшись к фасаду. От удара внутри дома, вероятно, посыпалась посуда и покачнулась судьба одного бывшего управляющего рыбнадзором.

Я сделал шаг во двор, стряхивая с пальцев остатки туманной силы, которая словно прицепился к коже.

Морозов молча наблюдал эту бурю в отдельно взятом дворе, потом чуть кивнул и, не скрывая удовлетворения, произнёс:

— Вот так и надо входить в дома, где князю отвечают без уважения.

— С ветерком, — усмехнулся я и направился по развороченной дорожке к парадному входу, оставляя за спиной прохладу, потрёпанный забор и морально униженный домофон.

Мы не успели пройти и нескольких шагов, как по вымощенной дорожке из-за особняка выбежали трое псов. Крупные, тяжёлые, с массивными телами, поросшими густой шерстью. Их шеи сдавливали ошейники, собранные из новеньких цепей. Звери неслись к нам с рычанием, в котором звучала решимость защитить вверенную территорию любой ценой. В их взглядах не было ни сомнения, ни страха. Только ярость и безусловная преданность.

Морозов, даже не взглянув на меня, поднял руку, и перед ним вспыхнуло пламя. Несколько огненных шаров сорвались с его ладони и ударились о землю, рассыпаясь искрами и жаром. В воздухе сразу запахло раскалённым металлом и дымом.

Я продолжил его плетение. Провёл рукой в сторону, и огонь, подхваченный жестом, вытянулся в широкую, пульсирующую полосу, загораживая дорогу. Стена пламени поднялась, взвыла к небу и ревом наполнила двор. Тепло окатило лицо, и в этом звуке было больше власти, чем в любой речи. Закрытые плафонами магические фонари замигали и погасли, погрузив половину двора в полумрак.

Псы резко остановились. Один приглушённо заскулил, второй отпрянул, третий попытался рывком обойти огонь, но, почувствовав жар, тут же отступил. Собаки развернулись и, поджав хвосты, скрылись за домом, оставив после себя только следы на разогретом камне и запах мокрой шерсти. В воздух потянулся дым, полетели искры, скрывая нас от глаз хозяев особняка за густой пеленой.

— Мы ведь сначала постучались, — напомнил я и шагнул вперёд. — Вежливо. Дважды. Но если кто не понял — сила растолкует.

На порог особняка выскочила дородная женщина, закутанная в вязаную шаль цвета старого борща, с которой свисали кисточки, трепещущие на ветру. На голове у неё красовался высокий шелковый чурбан, так и не решивший, принадлежит ли он восточной принцессе или вдове богатого купца. Лицо хозяйки дома было покрыто слоем косметики, как штукатуркой: густо, небрежно, с верой в силу румян и помады.

— Это безобразие! — завопила она, голос её срывался на визг, будто это был паровозный свисток. — Мой супруг уже вызвал жандармов! Вам, лиходеи, не поздоровится! Я таких, как вы, с порога вычищаю, как грязь с коврика!

Она бросилась к краю крыльца и заорала, будто собиралась перекричать сам ветер:

— Шарик! Бобик! Армагеддон! А ну, на них! На них я сказала! Кому сказала? Рвать и кусать!

Но псы, ранее полные воинственного пыла, теперь таились где-то в глубине двора и, судя по всему, искренне делали вид, что их вовсе не существует. Ни один из них даже ухом не повёл. Только в траве что-то хрустнуло. Возможно, Армагеддон решил затаиться до лучших времён.

— Ах вы, бесстыжие! — завыла хозяйка дома, размахивая руками так, будто собиралась взлететь. — Да вы знаете, кто мой муж⁈ Он государев слуга! Человек важный, признанный! Его бумажки полканцелярии подписывают! Вы кто такие, чтоб к нам без спросу⁈

Она металась по крыльцу, как заморская птица.

— Это вы всё устроили! Вы! Порчу имущества! Разрушение ворот! Бесчинство! Это ведь государственная собственность, между прочим! А за это вам будет! Да я жалобу напишу самому Осипову! Письмо в личные руки! Я ему писала, когда мусор у нас не вывозили! Что за дикость, что за варварство⁈ Это же, можно сказать, нападение! Я и князю пожалуюсь!

— Вот как? — ехидно поинтересовался из-за стены дыма воевода и взглянул на меня. — Прямо князю?

— Да-да! — подтвердила женщина. — Я и ему писала! На столб, что у нас криво стоял! Он все исправил. И просил писать по любому поводу! Я ведь не одна здесь! Я жена уважаемого человека! Я эту подлость так не оставлю!

Она аж задыхалась от собственного гнева, лицо стало ярко-малиновым, а чурбан слегка съехал набок, словно даже он решил, что здесь слишком жарко.

На пороге, словно по сценарию дурного спектакля, вдруг возник сам Курносов, хозяин дома и, по совместительству, нераскрытая звезда самодеятельного театра. На мужчине был восточный стёганый халат ярко-синего цвета, расшитый замысловатыми золотыми завитками, с кистями на поясе, которые прыжками отражали нервное состояние владельца. На ногах виднелись кожаные тапочки с затейливым бисерным орнаментом, в которых, казалось, он вышел прямиком из сказки.

В руках у Курносова было ружьё. Блестящее и, судя по всему, очень любимое, потому что хозяин дома держал оружие, как усыпанную драгоценностями реликвию, а не оружие. Мужчина потрясал им в воздухе, будто собирался рассеять невежество гостей одним взмахом ствола. Причем броню глава рыбнадзора не активировал. Значит, либо не собирался нападать, либо был очень самоуверен и решил, что мы простые приезжие разбойники, которые по незнанию осмелились напасть на богатый особняк. Из простолюдинов или бастардов. А значит боевой магией не владеем. Только фокусами в виде легкого ветерка да огненной стены. Ну, либо дворянин на государевой службы совсем позабыл, что такое тренировки, и теперь просто хочет запугать пришлых статусом.

— Это что здесь у вас происходит⁈ — завопил он, так что по саду снова поползли шорохи, а псы окончательно спрятались в кустах. — Кто посмел⁈ Кто посмел тревожить покой Курносовых⁈

Он сделал шаг вперёд, грудь колесом, подбородок вверх, халат развевается, кисти прыгают, как возмущённые гимнасты.

— Я вам не кто-нибудь, я государственный человек! Я с бумагами! Я с подписями! Я с печатями! — истерично прокричал он, потрясая ружьём. — Я этого так не оставлю!

Мужчина вдруг ткнул стволом прямо в нашу сторону.

— Я вас сейчас убивать буду! И буду в своем праве, между прочим! За имущество! За калитку! За собак, которые теперь, из-за вас, будут неделю заикаться! Псы у нас дорогие. Мы их из самой столицы выписали. Они дороже вашего ливера стоят! За то, что вы вторглись на частную территорию!

Роман задышал чаще, лицо его покраснело, волосы встали дыбом, тапочки угрожающе поскрипывали о ступени.

— Зубов! — взвизгнул он с особым драматизмом. — Глава жандармов вас всех найдёт и лично прибьёт! Он меня уважает! Мы с ним пили… неважно что, но пили! Начальник жандармерии! Человек слова! И если я скажу чего, то он сделает!

Курносов сделал ещё шаг, теперь уже целясь из ружья. И я с трудом сдержал вздох облегчения. Наводил ружье Курносов неумело, скорее рассчитывая на эффект.

— Вы думаете, можно вот так, безнаказанно, к дому Курносовых заявиться⁈ Мы люди уважаемые! На приёмах бывали! У нас ламбрекены ручной работы! Мебель из столичного каталога! Вы кто такие⁈ Чего добиваетесь⁈ Ограбить государевого слугу решили?

Он продолжал выкрикивать всё новые обвинения и угрозы, сыпал фамилиями, званиями и намёками на знакомства, которые, казалось, существовали только в его голове. Но все они там занимали почётное место и имели грамоты.

— Да я князю пожалуюсь! — истошно заорал он. — Лично! Я его письма читаю! Я в курсе, как у него дела! Я ему в газете ещё в восемьдесят шестом писал! Не напечатали — так то другое! Но я писал! И молодого в лицо знаю! Он мне руку жал! Я его по плечу хлопал!

И Курносов вновь потряс ружьём, словно пытался отправить нас всех в отставку по статье «за оскорбление величия».

Морозов стоял с выражением лёгкого недоумения, будто перед ним оказался не вооружённый мужчина в бисерных тапочках, а плохо написанный персонаж дешёвого романа. Он перевёл взгляд с ружья на халат, с халата — на тапки, потом снова на ружьё. Поднял бровь, почесал подбородок и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— Вроде мухоморы ещё не пошли… С чего такие концерты? Куда лекари смотрят?

Курносов, не уловив сарказма, лишь злобно дернул щекой и яростно натянул халат на грудь, словно пытался подчеркнуть свой высокий статус. Мужчина держал ружьё как дирижёрскую палочку.

— Назад! — гаркнул он, выставляя ствол вперёд. — Не подходить! Я вас предупредил! Один выстрел — и будете потом резиновой грелкой на печке лежать! Я человек уважаемый! Я закон! Я…

В воздухе чувствовалась высвобождаемая сила. Видимо, Курносов, наконец, решился стрелять. И чтобы не допустить такой глупости, я спокойно, без особых эффектов, лишь с лёгким, поднял руку и сделал ленивый жест в сторону ружья.

Металл жалобно скрипнул, оружие дёрнулось, будто само передумало участвовать в этом фарсе, и в следующее мгновение ружье вырвало из рук Курносова, точно тряпичную игрушку. Ружьё описало в воздухе широкую дугу, с глухим стуком впечаталось в ближайший куст и, кажется, решило там остаться, чтобы не возвращаться к прежнему владельцу.

Курносов замер, прижав руки к груди, на лице его застыло выражение смертельной обиды, будто у него только что отняли не оружие, а любимую позолоченную вилку из сервиза.

Морозов хмыкнул, покосился на куст, потом снова на меня и негромко добавил:

— Ну вот, конец веселью.

Жена Курносова, разъярённая и распаренная, с видом оскорблённой королевы театра провинциального масштаба, вдруг с поразительной грацией, для женщины в шали, халате и тапках на меху, нырнула рукой в складки своей вязаной мантии. Пальцы её извлекли оттуда тонкий, сверкающий клинок, явно хранившийся «на всякий случай» между молитвенником и пакетом с нафталином.

— Ах ты, мерзавец! — взвизгнула она, и, сжав губы, кинулась прямо на меня. — Я тебя проколю, супостат! Силу на добрых подданных показываешь, безжалостный душегуб!

Я лишь чуть сместился в сторону, даже шагом это назвать было нельзя — скорее вежливый уклон. Дама, лишённая цели, пролетела мимо, споткнулась и с глухим шлепком приземлилась на каменную дорожку.

Несколько мгновений она лежала, потом застонала, поднялась с выражением вселенской трагедии на лице и заорала так, что даже ворона, севшая на карниз, вспорхнула в панике.

— Ой! Коленку! Коленку разбила! Да чтоб вам всем! Да чтоб ваши потомки лягушками родились! Я вас прокляну! На жуткую, на липкую, на бесконечную смерть! Пусть у вас обувь натирает, вода в чайнике не кипит, а кошки вас стороной обходят! Чтобы они вам в подушку мышей носили!

Морозов стоял с видом человека, которому в очередной раз пришлось наблюдать нечто настолько удивительное, что он даже не сердился, а просто качал головой, как священник посреди сельского клуба.

— Хорошо, что жандармы в пути, — вздохнул он. — Жалоба в Синод на колдовство будет подана лично от лица князя. По всем правилам. С датой, печатью и приложением.

Я поморщился. Мне уже начал надоедать этот спектакль. Морозову, видимо, это тоже надоело. И он зажег огонек на ладони, подсветив наши лица в вечерней, северской темноте. Жена Курносова резко замерла. Она наконец-то удосужилась рассмотреть одежды, взгляд перескочил от герба на груди к знакам на запонках, и рот её открылся, но на этот раз беззвучно, как у рыбы.

— Это ж… — побледнев, прошептала она.

И тут же подхватила юбки, развернулась и бросилась к крыльцу, взлетая по ступеням, будто вновь обрела юность.

— Молчи, Ромашечка! Ради всего святого! — зашипела она, подскакивая к супругу, который всё ещё не рассмотрел нас и продолжал угрожать.

— Я требую компенсации! Я этого так не оставлю! Я…

— Заткнись, дурак! — прошипела Курносова и впечатала кулак супругу в грудь так, что у Ромашки захлопнулся рот, но перед этим на крыльцо выскочила вставная челюсть и рядом золотых зубов.

Я же обернулся к воеводе и едва слышно произнес:

— Кажется, у нас появился новый претендент на пополнение государевой казны.

— Ч-ч-что? — пробормотал Курносов, не расслышав моих слов.

Я взглянул на него и улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла как можно более дружелюбной:

— Жандармов вызвали, значит? Это хорошо. Пойдемте их в доме подождем. А то, кажется, дождь собирается.

Глава 10

Разговоры по душам

В доме пахло ладаном, сухофруктами и какими-то пряностями, слишком сладкими для здешнего климата. Высокие потолки были украшены лепниной. На стенах висели картины в золотых рамах. Массивная мебель из красного дерева: стол, кресла, шкаф, была щедро украшена витиеватыми резными узорами, настолько замысловатыми, что на них рябило в глазах. Витрины с посудой блистали хрусталём и позолотой, обилие фарфоровых статуэток создавали ощущение, будто мы оказались в лавке любителя карнавального китча. У стены на боку лежала полка, с которой на ковер скатились ониксовые статуэтки. Похоже, в эту стену пришелся удар вырванными ветром воротами.

Ковер под ногами был персидским, или его подделкой, но в любом случае с таким пёстрым узором, что по нему можно было изучать географию сказочных стран. Люстра под потолком напоминала свадебный торт: многослойная, перегруженная хрустальными каплями, свисающими несколькими рядами. Даже камин в углу, вроде бы простое и уютное место, был утяжелён бронзовыми часами с купидоном, который вытягивал к потолку позолоченную стрелу.

Я рассматривал все это «великолепие», приоткрыв от удивления рот. Как по мне, это был образец вычурности и безвкусицы. Здесь не было достойного богатства. Только громкое, нарочитое «смотрите, у нас есть деньги». И ни капли уюта.

— Дом у вас что надо, — произнёс я, проводя ладонью по резному поручню лестницы. — Дорого. Богато. С любовью.

Курносов кивнул, старательно пряча глаза. Что-то в его взгляде дрогнуло.

— Прошу, мастер-князь, — произнес он, указывая к столу, стоявшему у камина. Смолистые поленья потрескивали в портале, отблески огня плясали на резной мебели, на шелковых гардинах, на старинном портрете, глядящем с угрюмым укором со стены.

— Спасибо.

Я направился к камину. И боковым зрением заметил на лежавшие на кофейном столике паспорта, небрежно положенные, как будто ещё не успели спрятать. Подался вперёд, словно невзначай, и прочитал: Империя Шань-Цзы. Датой возвращения значилось сегодняшнее утро.

С трудом сдержался от довольной улыбки: выходит, Курносов еще не знает о том, что князь иногда лично инспектирует службы и ведомства. Это хорошо.

Я прошел к столу, сел в свободное кресло и откинулся на спинку. Над порталом камина висел огромный портрет супружеской четы Курносовых. На нем мужчина в костюме для верховой езды сидел в золоченом кресле, а его жена в парчовом платье стояла у плеча с гордо поднятой головой. Очевидно, что писал полотно человек с большим талантом. Потому как ему удалось сделать Курносовых похожими на себя, но все же они вышли достаточно привлекательными.

— Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз, — закинув ногу на ногу, начал я, покосившись на супругу Романа.

— Конечно, — тут же угодливо ответил Курносов. — Только… вы ведь не голодны, ваше сиятельство? Может, перекусите? У нас приглашенный повар, но ради такого гостя мы вызовем его даже вечером.

Я покачал головой:

— Нет, благодарю.

— Как скажете, князь, — произнес Курносов и повернулся к стоявшей в дверях жене. — Сделай нам отвара, Марфуша. Из тех трав, что мы привезли.

— Конечно, — ответила она, и я отметил, как резко сменился ее тон с воинственного на заботливый. — Сейчас всё будет, душа моя.

Женщина посмотрела на мужа, потом на нас, приподняла подбородок и поспешно скрылась за дверью, закрыв за собой створку, оставив нас одних.

Курносов устроился в кресле, скрестив ноги. Морозов же сел сбоку от меня. Чуть в стороне от Романа, но в пределах досягаемости. Пламя отражалось в его глазах, придавая взгляду почти хищное свечение.

— Простите меня, ваше сиятельство, — начал хозяин дома. — Вы человек новый, я не знал вас в лицо. Да и темно на подворье, опять же. А к нам бывает, заносит разбойный люд из других княжеств. Дом у нас заметный.

— Не держу на вас зла, — сказал я спокойно. — Вы приняли нас за разбойников и просто защищали дом и свою семью. Это ваше право.

Курносов облегчённо вздохнул, вытер шелковым платком испарину со лба.

— К тому же, как я понимаю, вы недавно прибыли из заграничного путешествия, — продолжил я, и хозяин дома поспешно кивнул:

— Я был в отпуске. Места там хорошие. Целебные.

— Отпуск, говорите? — поинтересовался я, делая вид, что вспоминаю. — А до него вы ведь болели?

— Да, — кивнул он. — Год. Хворал сильно. Вы не подумайте, мастер-князь, что я симулянт какой. У меня даже справка от лекарей есть.

Я с прищуром взглянул на упитанное, розовощекое лицо Курносова:

— А так и не скажешь, что болели.

— Мы ездили к лекарям в Шань-Цзы, — поспешно затараторил хозяин дома. — Их методики… необычны. Но очень эффективны. Их целители считай меня на ноги и поставили. Иголки всякие в меня тыкали. Массажи с маслами.

Я кивнул:

— Верю. Конечно. Столько лет на тяжелой государевой службе. В дождь и в сырость у воды… любой может слечь.

— Так точно, мастер-князь, — с готовностью подтвердил Курносов, и я заметил, как Морозов с трудом удержался от презрительного смешка.

— А всё же красивый у вас дом, — произнес я, чтобы сменить тему разговора. — И ухоженный.

Курносов отвёл взгляд.

— Это еще дед мой строил. Я только фасад немного подновил.

— Дед… — протянул я и взглянул на потолок. — Да, конечно. Родовое гнездо. Только что-то лепнина слишком уж свежа, как по мне. Ну да ладно.

Курносов молчал.

— Видите ли, — продолжил я и чуть подался вперёд, — казна у княжества почти пуста. И я, как князь, обязан следить за доходами чиновников. Законность, прозрачность…

— Да, конечно. Я понимаю, — начал было Курносов, но Морозов его перебил:

— Уже начаты проверки. Директор работных домов, например, скорее всего, отправится в острог. Там много чего накопали.

Я заметил, как румяные щеки Курносова слегка побледнели. Он принялся обмахиваться платком.

— Мы подняли бумаги, — заговорил я, стараясь, чтобы мой голос был мягче, чем у Морозова. — И знаете, что оказалось?

Я вопросительно посмотрел на Курносова:

— Ч-ч-то? — с трудом проблеял тот.

— Старый князь выделил средства на реорганизацию вашего ведомства. Немалые деньги, надо отметить. На восстановление ведомственного здания, на развитие службы в губерниях.

Я ненадолго замолчал, внимательно глядя на Романа, у которого начали мелко подрагивать ладони. А затем продолжил:

— И вот ведь какой парадокс. Вместо здания стоит покосившаяся хибара, служба не реформирована. Сотрудников нет. Бюджет урезан до минимума. А выделенные деньги… исчезли. Словно их ведьмы утащили.

Я замолчал, внимательно глядя на Курносова и ожидая ответа. Он открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент в холле послышались торопливые шаги.

А через мгновение в дверях возник Зубов, за которым следовали двое сопровождающих офицеров. Начальник жандармерии остановился у входа, окинул нас внимательным взглядом.

— Ваше сиятельство, мастер Курносов, поступил вызов о нападении, — начал он. — Видимо, вы прогнали злоумышленников, мастер Курносов?

В последней фразе жандарма я уловил плохо скрываемую издевку.

— Я… я… — начал хозяин особняка.

— Всё спокойно, — сказал я. — Благодарю, что прибыли. Подождите, пожалуйста за дверью. Нам надо обсудить с господином Курносовым очень деликатное дело.

Зубов прищурился, но кивнул и вышел. Я же перевел взгляд на Курносова:

— Я могу дать команду на проверку, мастер. По итогу которой вы, скорее всего, отправитесь в острог. Вслед за Параскевой.

— Помилуйте, князь… — просипел Роман.

— Такие дела находятся на моем личном контроле, и спрятаться в платной камере острога у вас не выйдет. Общие основания, помещение на десять человек, девять из которых будут отъявленными уголовниками и разбойным людом. И вы. Несколько недель допросов, выемка улик, сверка документов…

Курносов обмяк, осел в кресле. А затем резко вскочил, сделал шаг в мою сторону. Боковым зрением я заметил, как напрягся воевода, готовый в любое мгновение вмешаться. Но Курносов упал передо мной на колени и схватил мою ладонь:

— Пощадите… Я служил, как мог. Был болен. Я… исправлю всё, клянусь Всевышним.

Я вздохнул. Резким движением вырвал руку из влажных ладоней Курносова.

— Поверьте, я тоже не хочу решать все так… кардинально. В общей сырой камере острога вы, скорее всего, не протянете и недели. Вы ведь хворый, а там сквозняки и плохо кормят. А домашнюю еду у вас будут отбирать сокамерники.

Я замер, словно обдумывая сказанное. А затем резко покачал головой:

— Нет, я так не могу. Поэтому предлагаю вам выход из сложившейся ситуации. Наверняка вы перевели деньги не на те счета по ошибке, да, мастер Курносов?

Я взглянул на стоявшего передо мной на коленях хозяина особняка. Тот несколько секунд непонимающе смотрел на меня, а затем быстро закивал:

— Да, так и было… — он скинул туфли, которые упирались носами в пол и мешали оставаться в выбранной позе.

— А за ошибку нельзя судить так строго. И уж тем более обрекать на заточение в каменном мешке.

— Князь… — прошептал окончательно деморализованный хозяин дома

— Давайте так: вы продадите имущество, и переведете все деньги, включая и те, что сейчас у вас на счетах и запрятаны под матрасом в благотворительный фонд, который я вам укажу. Все, до последней копеечки. А затем, вы уйдете в отставку. Скажем, по состоянию здоровья. Назначите вместо себя преемника и навсегда покинете государеву службу. Например, уедете в это азиатское княжество…

— Империю, — поправил меня Курносов.

— Чтобы лечить там хандру, — продолжил я. — Как вам вариант?

Он кивнул. Судорожно, будто пытаясь сглотнуть воздух.

— Спасибо, мастер-князь, — залепетал он. — Спасибо, благодетель…

Я резко встал. Подошёл к двери. Уже на пороге обернулся и добавил, словно бы только что вспомнил одну очень важную вещь:

— Ах, да. Еще кое-что. Если вы попробуете сбежать, я объявлю в розыск. По подозрению в казнокрадстве. Заседание пройдёт заочно, без вашего присутствия, все имущество будет конфисковано в доход Империи. Если же вы попробуете продать активы, эти сделки будут признаны ничтожными. Вы так и так потеряете все. Только если решите меня обмануть — еще и опозорите семью, которая будет отвечать за ваши грехи.

Курносов сглотнул ком в горле. И судя по его удивленному лицу, я понял, что хозяин особняка рассматривал этот вариант.

— Я всё сделаю, мастер-князь, — едва слышно произнес Курносов.

— Вот и отлично.

Мы с Морозовым вышли в коридор, где нас, опершись на стену, уже ждал Зубов.

— Что случилось, Николай Арсентьевич? — спросил он, едва за нами закрылась дверь.

— Да просто заглянули проведать хворого начальника рыбнадзора, — честно ответил я. — А он не захотел открывать двери. Нахамил, и сказал, что будет жаловаться в жандармерию. Мол начальник отделения его близкий друг. Пили вместе, обещали защиту.

Глаза Зубова сузились:

— Какое же вранье, — отрывисто со злостью произнес он. — Он однажды был в жандармерии и попросил воды. Как я понимаю, его тоже в острог за растрату?

Я с сожалением покачал головой:

— Нет, но присмотрите за ним. Чтобы жадность не обуяла нашего бывшего начальника рыбнадзора. И под влиянием жадности он не наделал глупостей, о которых потом будет жалеть. Он должен оставаться под негласным домашним арестом, пока не вернет то, что ему не принадлежит.

— Если попытается сбежать, то можете повесить его на ветке ближайшего дерева, — громко заявил воевода и криво усмехнулся.

Позади радался грохот. Мы обернулись, заметив Марфу Курносову, которая, видимо, услышала реплику Морозова.

Она не обратила внимания на разбитый фарфор под ногами и бросилась в комнату к супругу.

— Это вы хорошо придумали, — похвалил я Владимира.

— У супружницы Курносова есть приданное, — усмехнулся Зубов. — Так что они на него смогут прожить. Конечно, не так, как привыкли. Но… Я присмотрю, мастер-князь, чтобы эти двое не укатили из Северска не прощаясь. Не извольте беспокоиться.

— Спасибо, — поблагодарил я и вышел в подворье.

Мы с Морозовым остановились у того самого куста, в который, спасаясь от судьбы и пламени, сбежали три сторожевых пса. Теперь они сидели там, прижав уши, как гимназисты после драки, и выглядели уже не так грозно, как при первом появлении. Один украдкой лизнул лапу, второй пытался спрятать морду за веткой, третий, чуть светлее остальных, глядел в сторону с философской обречённостью, как будто пытался осмыслить свою жизнь и выбор профессии.

— Породистые, — заметил я, присмотревшись к их габаритам и вялой, но всё ещё царственной осанке. — Не дешёвые. На таких у заводчиков очередь, как за хлебом в голодный год. Только вот… вид у них теперь такой, будто ужин был отменён третий день подряд.

— Не доедали, — усмехнулся Морозов, — видать, ели строго по бюджету хозяина. Он, вон, на шторы тратит, а мясо выдает…

Я кивнул.

— А ведь от голода такие могут стать опасными. Когда у собаки взгляд жадный, там уже не до преданности.

Я ещё раз окинул животных взглядом. Те по-прежнему сидели молча, но выражение на морде у одного было такое, будто он мысленно уже писал жалобу в комитет по правам животных.

— Их надо взять на баланс княжества, — решил я. — Кормить по расписанию, прививки, уход. А то, чего доброго, съедят кого-нибудь не того и придётся потом ещё и судиться.

Морозов скептически вскинул бровь:

— Приставим им повара?

— Пожалуй, стоит отдать их в жандармерию, — протянул я, оглядывая псов, которые всё ещё сидели у куста, изображая непричастность к жизни вообще. — У них нюх хороший. Если уж ловить преступников, то с выражением лица, как у вот этого.

Мы с Морозовым одновременно посмотрели на третьего — светлого, мрачного, с мордой философа-отшельника, которому давно всё ясно и ничего не интересно. Он уставился куда-то в точку между бытием и бессмысленностью, и, судя по всему, общаться с миром больше не планировал.

— Подойдёт, — кивнул Морозов. — Внушительный, как допрос. Только паспорт заново придётся на него оформить. Чтобы не забывали, кому служит.

— И имя сменить. Из Армагедона… в Аргумент, — предложил я. — Чтобы в случае чего был весомым.

В этот момент, словно из воздуха, к нам подошёл Зубов. Тихо, без шагов, без предупреждений. Просто возник рядом, как будто его призвали. Он сложил руки на груди, окинул псов оценивающим взглядом и без всяких предисловий произнёс:

— Этого не возьму.

Он указал на светлого, что сидел чуть впереди остальных, будто случайно.

— Почему? — удивился я, чувствуя, что пропустил что-то важное.

— Он у двух других за главного, — ровно сказал Зубов. — Будет каждый раз пытаться взять верх.

— Беспокоитесь, что он вас покусает? — предположил я, с улыбкой, в надежде на шутку.

— Я его убью, — спокойно ответил Зубов, даже не моргнув.

Голос его был сух, бесстрастен, но в нём не было ни угрозы, ни бахвальства. Просто утверждение. Констатация факта. Как будто речь шла не о псе, а о скрипящей двери: мешает — починим, не починится — снимем.

— Мой внутренний зверь не станет терпеть конкуренции, — добавил он. — А пёс хороший. Жалко ведь. Пропадёт ни за что.

Мы помолчали. Светлый пёс посмотрел на нас и, кажется, всё понял. В его взгляде мелькнула лёгкая, едва уловимая досада, как у игрока, которого сняли с партии на первом ходу.

— И что с ним делать? — нахмурился я, глядя на светлого пса, который, несмотря на внешний вид и внушительные размеры, сейчас больше походил на ребенка, которого решили не забирать из детского сада.

— Давайте себе возьмём, — предложил Морозов, и в голосе его неожиданно прозвучал мальчишеский азарт. — Смотрите, какой он мордатый. У нас двор большой. Кормить будем вволю. Авось с ребятами нашими подружится. Будет в тренировках участвовать. Такие ведь любят бегать.

— А наши псы? — прищурился я.

— У нас их всего два. Старый… и ещё старше, — усмехнулся воевода. — Они из будки выходят только по чётным четвергам, если нет дождя, снега, ветра и тоски по молодости. Так что ко двору придётся этот Аргумент.

Пёс, услышав своё потенциальное имя, повернул к нам голову и глубоко, почти с философским укором, вздохнул. Выдох был насыщенный, как у человека, который уже понял, что его жизнь снова меняется, опять без его согласия. Но уже в лучшую сторону.

— Всё он понимает, — произнёс Зубов, будто читал мои мысли, а, может, и читал. — Забирайте. Если начнёт дурить, то дайте знать. Я его возьму на исправление. Быстро обучу вежливости.

Пёс, не дожидаясь дополнительных обсуждений, медленно поднялся на лапы, отряхнулся и направился к нам. Шёл, не торопясь, с достоинством. Подошёл ко мне, остановился, наклонил голову и снова вздохнул.

— Что ж… вот и Аргумент, — сказал я, протягивая руку и осторожно проводя пальцами между ушами животного

Пёс фыркнул, как будто соглашаясь. И потрусил за нами.

Глава 11

Важности

Мы с Морозовым вышли с подворья, оставив позади ворота, которые теперь лежали где-то в стороне, как воспоминание о неудавшемся гостеприимстве. Воздух был влажным ароматом промокшей травы и свежей земли. Где-то позади, с крыши дома, лениво постукивали редкие капли. Небо всё ещё хмурилось, но в его серой, плотной тяжести уже чувствовалась надежда на прояснение.

Я подошёл к машине, открыл заднюю дверь и обернулся к Аргументу. Пёс стоял рядом, молча, с внимательным и чуть недоверчивым взглядом, будто ещё взвешивал, с кем он теперь. Я сделал приглашающий жест ладонью. Аргумент тявкнул негромко, но с тем тоном, в котором уже проскальзывало: «Ладно, посмотрим, что вы за люди». Потом неспешно подошёл к машине и, не суетясь, с истинным чувством собственного достоинства, запрыгнул на заднее сиденье. Ни суеты, ни грязных лап на обивке — всё аккуратно, будто он всегда ездил именно так.

— Настоящий полковник, — хмыкнул Морозов, наблюдая, как я закрываю за псом дверь. — Только погон не хватает и удостоверения с гербом.

Я усмехнулся и, бросив последний взгляд на опустевшее крыльцо, сел на переднее пассажирское сиденье.

Морозов обошёл авто, сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался глухим урчанием.

Мы медленно выехали на дорогу. Мокрый асфальт мягко поблёскивал в свете фонарей.

— Куда дальше, мастер-князь? — уточнил воевода, мельком глянув на меня.

— Домой, — ответил я и откинулся на спинку, позволяя телу чуть расслабиться.

Машина шуршала по мокрому покрытию, дождь стучал по крыше, не торопясь, как бы напоминая, что вечер ещё не закончился. За окном плыли силуэты домов. В их окнах уже горел уютный свет, где-то мелькали тени, в которых угадывались семьи, ужин, покой… всё то, что нам пока только снилось.

Я прикрыл глаза. Не полностью, а так, чтобы оказаться где-то между. Между дорогой и сном, между событиями дня и тишиной, которую они оставили после себя.

— Одного не понимаю, мастер-князь, — послышался вдруг голос Морозова, чуть тише обычного, будто он не хотел мешать дождю. — Как вы прознали про то, что ваш предшественник выделял деньги на содержание Рыбнадзора? Не припомню, чтобы вы это упоминали.

Я не сразу ответил. Улыбнулся лениво, почти про себя, и с тем же усталым теплом сказал:

— Это было только моё предположение. Просто… мне не верится, что старый князь не заботился о вверенном ему крае. Такой человек не мог оставить реки без рыбы, а людей без надежды. А если деньги куда-то исчезли, значит, их сначала выделили.

— А я-то полагал, вы скверно думаете о старом князе, — пробормотал Морозов, глядя на дорогу, но, судя по тону, адресуя слова мне. — Наверняка заметили, в каком состоянии край… и решили, что до вас тут никто ничего не делал.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он держал руль крепко, пальцы плотно сжимали кожаную обивку, и видно было, что сам не очень хочет развивать тему. Но взгляд его говорил больше, чем слова: в нём была та самая внутренняя борьба между желанием оправдать и невозможностью не видеть очевидное.

Он не ждал от меня ответа. Только выдохнул и заговорил глухим голосом, в котором была усталость и тоска:

— Старик… не умел быть дипломатичным с людьми. За долгие годы он больше полагался на нечисть. Им не нужно было протоколы подписывать и акты составлять. Достаточно было просто договориться на словах. Вот с кем у него всё было просто. Нечисть его уважала. Считали почти своим. Даже Иволгин порой отправлял ему ягоды через лесовиков. А это, знаете ли, не просто вежливость. Это знак. Уважение. Такое и за сто аудиенций не вымолишь, если не свой.

На заднем сиденье что-то шевельнулось: Аргумент приподнял голову и внимательно посмотрел вперёд, будто почувствовал перемену в тоне. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Пёс явно уловил, что разговор касается вещей серьёзных.

— Это я уже понял, — кивнул я, откинувшись на спинку.

— А вот с людьми князь не ладил, — продолжил Морозов после короткой паузы, в которой, казалось, сам решал, стоит ли дальше говорить. — Каждый приезжий из столицы получал у него холодный приём. А то и вовсе никакого. Последний раз, помню, к нам прикатывал проверяющий по делам распределения ресурсов… так и не смог с князем повидаться. Потому как тот, — Морозов скосил на меня взгляд, — следил, чтобы на русальей неделе никого не утопили без особой на то нужды.

— Дело важное, — кивнул я, вполне серьёзно. В таких местах недооценка русалочьих намерений могла закончиться трагедией и служебным расследованием.

— Он мог бы поручить это мне, — не без укоризны продолжил воевода, — но однажды признался, что не в силах видеть эти чиновничьи рожи с пустыми глазами. Не хочет жать их липкие ладони. Так и сказал: я, Володя, слишком стар для всего этого цирка.

— Но это тоже часть работы, — вздохнул я и посмотрел в окно. За стеклом в приглушённом свете фар плыли мокрые деревья, будто сами склонились к земле, устав от вечного стояния.

На заднем сиденье Аргумент уткнулся мордой в стекло и следил за пейзажем с видом, в котором читалась философская отрешённость.

— К концу жизни старик стал совсем плох, — тихо сказал Морозов, и голос у него сделался глуше, будто воспоминания причиняли ему боль. — Люди его раздражали. Даже те, что раньше были ему близки. Никифор тогда всерьёз заподозрил, что тут дело не только в возрасте — мол, может, кто сглазил, или проклятье какое навесили.

Он замолчал на мгновение, будто собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Помнится, попросил он передать письмо знахарке на болоте. Та, как водится, ничего не ответила, а через пару дней у ворот появилась корзина с травами — крепкие такие пучки, душистые. С этими самыми травами Никифор отвары делал особые. Баньку ими запаривать велел, по дому развешивал венички. Говорил, чтобы воздух почистить. Мол, не тело у князя страдает, а душа утомилась.

— И как? — спросил я. — Помогло?

Морозов качнул головой.

— Не особенно. Он вроде немного взбодрился, стал ходить по двору… А потом снова затих. Заболел, как сам говорил, «старостью». Может, оно так и называется, когда уже не хочется ни спорить, ни ждать, ни даже вставать с утра. Когда весь свет не мил, а тьма приносит облегчение.

Я молчал, глядя в окно.

— Он всё чаще ходил на погост, — продолжал воевода. — Садился там, на лавку, у могилы своей супружницы или брата и сидел там, бывало, часами. Иногда мне казалось, что он им что-то рассказывает. А чаще просто молчал. Смотрел вдаль, как будто кого-то ждал.

Морозов выдохнул.

— А потом и вовсе перестал выходить. Заперся в себе, как в доме. Так его, по сути, и не стало задолго до того, как он умер. Тело ещё было, а вот сам — уже нет. Как будто растворился тихо в самом крае, не тревожа никого.

Мы снова замолчали. Только дождь стучал по крыше, равномерно, спокойно. И этот ритм был как будто в унисон тем, кто ушёл, но остался в памяти.

— Я не знал, что всё было так скверно, — нахмурился я, чувствуя, как под ложечкой что-то сжалось. — Почему же лекарей не позвали? Душевные печали — это ведь не шутки. От них, бывает, и тело слабеет.

— Лекарей он сам со двора погнал, — ответил Морозов спокойно, но в голосе у него сквозила грусть. — Ветром. Настоящим, стихией. Так, что у двоих шапки улетели. И всем троим велел на порог больше не показываться. Сказал тогда: не хватало ещё, чтобы княжеский род признали хворым. Мол, поди потом докажи, что это не слабость, а усталость. А с этим и до назначения нового князя — рукой подать. А вдруг пошлют какого-нибудь столичного… такого, что к этому краю ни сердцем, ни кровью не прирастёт. Вот тогда и настанет настоящая беда, сказал.

— Мда, — только и смог я выдохнуть.

— Он просто устал, Николай Арсентьевич, — продолжил Морозов тише. — Столько лет тащить на себе край, когда все вокруг будто бы забыли, что он есть. Он же один, без семьи. Детей у него не было. А это, знаете ли… тянет. Беспокоился. Всё думал, что некому будет унаследовать всё это хозяйство. — Морозов махнул рукой в сторону темнеющего леса, — и дома, и реку, и даже старый мост, что скрипит уже десятилетиями. Думал, что придёт кто-нибудь из столичных… важный, гладкий… и распродаст всё, что ещё держится. А с чем тут тогда люди останутся?

— Ну, столичный и пришёл, — хмыкнул я, усмехнувшись, хоть и без особой радости.

— Вот только продавать вы тут ничего не стали, — возразил Морозов, не поворачивая головы, но тон его был твёрдый, как дорожный камень после дождя.

— Не стал, — подтвердил я.

— Вы не судите старого князя, — мягко продолжил воевода. — Он спас много людей. Много. Иногда — даже от самих себя. Мир между нечистью и человеками держал так, что у нас тут десятилетиями спокойно спалось. А что сдал под конец… Ну, одиночество — штука коварная. Да и годы, знаете ли, не просто цифры. Они по спине проходят, по сердцу, по глазам.

Я кивнул, а потом, чуть прищурившись, пробормотал:

— А может, и впрямь какое проклятье было.

Морозов усмехнулся и повернул ко мне голову:

— Мыслите, как наш человек. В Северске всё может случиться. Даже если в это не верить.

— Я видел в ежедневнике старого князя упоминания о финансировании края, — начал я, не поднимая голоса, будто продолжал мысль, которую давно обдумывал. — Там были записи о переводах со счёта. Не точные суммы, конечно, но достаточно, чтобы понять: он тратил свои личные деньги. Я тогда и предположил, что часть из них пошла на нужды Рыбнадзора. А откуда же ещё у Курносова могли взяться средства на покупку всей той нелепой роскоши, что он себе в дом натащил? Не из воздуха же он их напечатал.

Я посмотрел в окно, где дождь размазывался каплями по стеклу.

— Вот мне и подумалось: получил он эти средства от самого князя. И начал тратить, как ему захотелось. Старику тогда уже было не до отчётности. А Курносов, конечно, только рад был. Пользуйся — не хочу. И судя по тому, как Роман отреагировал, когда я его прижал… Думаю, угадал.

Морозов усмехнулся, но в его взгляде блеснуло что-то колючее:

— Это вы хитро придумали. Всё по-умному. А зачем же тогда вы заставили Курносова перевести всё в фонд? Так ведь паскуда уйдёт от уголовного преследования. И не получит заслуженного наказания.

Я откинулся в кресле, сцепил пальцы и принялся пояснять, стараясь подбирать слова ровно, чтобы не звучать как лекция:

— В случае с Параскевой я допустил одну ошибку. Её дело попадёт в суд только через пару месяцев. А после всего — после взыскания, ареста имущества и красивых речей о справедливости — конфискованное перейдёт под надзор Совета. А Совет, как вы знаете, заведует распределением княжеского бюджета.

Я сделал паузу, чтобы слова успели осесть, как пыль после ремонта.

— А значит, Осипов получит доступ к этим деньгам. И будьте уверены, он уже придумал сотню благовидных предлогов, почему средства, вырученные за столовое серебро Параскевой, вдруг должны пойти не на порт, а, скажем, на паркетную доску в здании Совета.

— А фонд?.. — прищурился Морозов, уже догадываясь, куда я клоню.

— Фонд — это не казна, — усмехнулся я. — Там у Осипова нет права голоса. И никакой комиссии по этике бюджета. А Курносов переведёт всё добровольно. По собственному почину. Из чувства, так сказать, глубокой тревоги за свою дальнейшую судьбу. А обставит как заботу о княжестве и крае.

Воевода на секунду задумался, взгляд его потяжелел, потом на лице появилась привычная усмешка — та, в которой уважение перемешивалось с лёгкой опаской:

— Ловко. Жаль только, что казнокрад не попадёт в острог. Там бы ему как раз и место.

— Он и так в нем окажется, — пожал я плечами. — Только без решёток. Куроносов попадет в маленький, неуютный острог, где каждый день начинается с мысли: «А вдруг меня вспомнят?»

Морозов хмыкнул, а Аргумент на заднем сиденье одобрительно вздохнул — то ли от согласия, то ли оттого, что снова поверил в справедливость.

— Сейчас нужно найти деньги, чтобы поднять княжество, — сказал я, глядя вперёд, в размытую светом фар дорогу. — Это первостепенная задача. Остальное решим потом. И месть, и справедливость.

— Тоже верно, — кивнул Морозов, и в голосе его не было спора. Только усталое согласие человека, который тоже давно понял, что порядка без хлеба не бывает.

Он на секунду покосился в зеркало заднего вида. На сиденье за нами, как важный пассажир, расположился Аргумент. Пёс смотрел в окно, как будто размышлял, на что именно будут потрачены средства из фонда.

Машина плавно съехала с трассы. За окном тени деревьев дрожали от фар, и вдруг из темноты, будто из воздуха, прямо перед капотом мелькнула лиса. Рыжая, быстрая, как мысль, которая только что ускользнула.

Она перебежала дорогу, остановилась у кромки леса, повернулась к нам. Глаза блеснули в свете фар. Лиса задержалась на секунду — будто оценивала нас, наш маршрут, компанию в машине и возможные последствия встречи. Потом, не найдя ничего достойного внимания, скрылась в темноте.

— Вот и весточка, — тихо заметил я. — Похоже, удача всё ещё крутится где-то рядом. Только хвост у неё рыжий.

Деревья становились всё выше, плотнее, стволы темнели, как старый воск, и сквозь них струилась серость. Где-то между деревьев блеснул ручей. Иногда в просветах между стволами мелькали далекие огни. А может, и вовсе не огни, а глазные обманки, что так любит здешняя чаща. И наконец, впереди проступил силуэт дома, который рос и приближался. И когда я рассмотрел кованый фонарь на крыльце, тёплый свет в окнах, то довольно вздохнул

— Наконец, мы дома. Тяжелый выдался денек, — сказал я.

Воевода коротко кивнул. Машина медленно въехала во двор и остановилась у крыльца. Я вышел из салона, взглянул в вечернее небо. Над поместьем кружила одинокая птица. Она летала высоко и беззвучно, как вестник, который принес добрую весть. Или наоборот худую.

Я поднялся по ступеням крыльца, положил ладонь на ручку двери, как за спиной послышался голос воеводы:

— Мастер-князь, вы забыли.

Я обернулся. К террасе подходил Морозов, за которым молчаливо следовал Аргумент. В руках воевода нес перевязанный лентой подарок для Веры.

— Вот.

Он поравнялся со мной, протянул сверток, который я забыл в машине.

— Спасибо, — пробормотал я, забирая светрок. — У меня совсем вылетело из головы.

— Это нормально, — успокоил меня воевода. — Значит, день выдался насыщенным. Я пойду пристрою Аргумента. Ну и покормлю его.

Я кивнул, открыл дверь и вошел в гостиную. Помещение встретило меня тишиной. Зажженные лампы отбрасывали мягкий свет.

В кресле у камина сидела Вера, которая что-то быстро черкала на клочке бумаги. Иногда, она хмурилась, зачеркивала написанное и на несколько минут замирала, глядя на огонь. А на столе уже лежало множество исписанных обрывков, листов и клочков.

— Добрый вечер, — поприветствовал я секретаря.

Девушка вздрогнула, обернулась. Несколько мгновений неподвижно смотрела на меня, а затем ее губы тронула легкая улыбка.

— С возвращением, Николай Арсентьевич, — произнесла она.

Я кивнул, прошел к камину, сел в свободное кресло.

— Это вам.

Я протянул сверток секретарю. Девушка удивленно посмотрела на него:

— Что это?

— Небольшой презент. От руководителя подчиненному.

Соколова осторожно приняла сверток, развязала ленту. Вынула ежедневник:

— Не стоило… — робко начала она, проводя пальцами по обложке.

— Стоило, — возразил я. — Не хорошо записывать важные дела на листках, которые легко потерять.

Девушка неуверенно улыбнулась и кивнула:

— Спасибо.

— Тем более, с завтрашнего дня придется вести больше записей, — продолжил я. — Сегодня я подал публикацию на конкурс по выбору бригады для восстановления порта. В качестве адреса для получения документации я указал этот. А значит, вам придется разбирать корреспонденцию и вести учет.

Девушка кивнула:

— Да, конечно.

Она нахмурилась, а затем произнесла:

— Кстати, мастер-князь, пока не забыла, — начала она, перебирая разложенные на столе записи. — Ага, вот.

Она вытащила несколько нужных листов, и произнесла:

— Представитель «Бастиона» просил о личной встрече с вами.

Я открыл было рот, чтобы сказать про приемные дни в управе, которые скоро будут назначены, но осекся. Неужели я ошибся, и Костомаров все же рассказал о нашей беседе «Бастиону»?

— А еще, приходил человек от лесников, — продолжила девушка.

Я нахмурился и уточнил:

— Лесников?

— Жуткий такой, в камуфляже и кепке с козырьком. Он просил о личной встрече с лесничим Митричем.

— Тогда я навещу Митрича завтра утром, — ответил я и встал с кресла.

— А что передать представителю промышленников? — поспешно уточнила Вера.

— Завтра после обеда в городе, — ответил я.

Вера чуть склонила голову:

— Будет сделано.

Я кивнул, чувствуя усталость, будто день был бесконечным:

— А теперь прошу меня простить. Мне надо отдохнуть.

Вера кивнула:

— Доброй ночи, мастер-князь.

Я направился к лестнице, отметив, что секретарь торопливо собрала все листы в стопку, и открыла ежедневник, переписывая туда всю информацию.

* * *

Я добрел до комнаты, где меня ждал нехитрый ужин из похлебки с мясом и грибами, свежего хлеба и ватрушки с творогом. Быстро поел, разделся, принял душ и рухнул в кровать. И моментально провалился в черное забытье без сновидений. Проснулся же я, когда за окном рассвело. Солнце, просачиваясь сквозь плотные облака, золотило карнизы и отбрасывало длинные тени на мокрые дорожки. Видимо, ночью прошел еще один дождь.

Я некоторое время лежал в кровати, глядя в потолок, затем с неохотой встал, добрел до ванной, где быстро привел себя в порядок и оделся. А затем покинул комнату.

Морозов уже ждал меня в гостиной, сидя в кресле, с чашкой дымящегося отвара. Рядом с ним лежал свежий, сложенный пополам утренний номер газеты.

— Сегодня в «Имперской газете» вышло объявление о начале проведения конкурса, — произнес он, как только я вошел в гостиную.

— Значит, через две недели можно будет подвести итог и начать строительство, — заключил я. Сел в кресло, налил в пустую чашку настоявшийся отвар.

— Сегодня опять в город? — повернувшись ко мне, уточнил Морозов.

— Ближе к обеду, — ответил я. — Вчера приходили лесовики. Митрич хочет встретиться.

Воевода нахмурился:

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Но наши интересы совпадают, — честно ответил я. — Потому что мне тоже нужно с ним кое-что обсудить. А еще хорошо бы узнать, зарегистрировался ли водяной в Синоде. Сегодня Курносов официально откажется от должности. Пора бы Илье уже легализовываться. Иначе потом его сложно будет протащить в кресло.

Морозов кивнул:

— На встречу с Митричем вы пойдете один? — на всякий случай уточнил он.

Я сделал глоток отвара и кивнул:

— Думаю, раз он прислал гонца, дело срочное, но не представляет для меня смертельной опасности. Иначе вместо гонца из чащи пришли бы три десятка лесовиков, которые попросту сравняли бы поместье с землей.

— Ну, может, и не сравняли бы, — покачал головой воевода. — Но знаки бы были.

— Вот и я о чем, — согласился я, в несколько глотков допил чай, перевернул чашку и встал с кресла. — Скоро буду.

Я накинул куртку и вышел на улицу. Утренний воздух бодрил, лёгкий ветер трепал воротник. Я пересек задний двор и вышел к опушке леса, по дороге вынул из кармана телефон и набрал номер представителя Синода.

Трубку взяли не сразу. Наконец, в динамике сквозь шипение, треск и помехи, послышалось:

—. ое…у…о,…язь.

Я нахмурился, взглянул на экран. В верхнем углу красовалось только две черточки приема сигнала. Я завершил вызов, убрал телефон в карман. И шагнул под сень деревьев.

Здесь пахло мхом, хвоей и свежестью. К моему удивлению, висевшие на низких ветках капли дождя не стремились попасть мне за шиворот, а штаны не стали мокрыми от высокой травы.

— Не иначе, как магия Митрича, — пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам. Потому что только теперь осознал, что не имею ни малейшего понятия, где искать лешего. Да и леса окрестного я не знаю. И если я сойду с тропы, то легко заблужусь между тремя деревьями.

Так я шел какое-то время. Пока сбоку, из-за деревьев не вынырнул силуэт в камуфляже. Он молча склонил голову в приветствии, а затем сделал знак, чтобы я следовал за ним. И я направился в указанную сторону.

Вскоре провожатый вывел меня на полянку, в центре которой стояла покосившаяся, вросшая в землю избушка. Крыша кое-где провалилась, окна забиты досками, дверь держалась на одной петле. Казалось, вот-вот и строение сложится под тяжестью лет.

— Туда, — коротко произнес лесовик, кивнув на дверь.

— Спасибо, — поблагодарил его я и шагнул к домику.

Серые доски обветшалых ступеней крыльца жалобно заскрипели под подошвами ботинок. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

В помещении пахло травами, старым деревом и почему-то печным теплом. Несмотря на то, что от стоявшей в центре дома печи уже давно остался один остов. В углу, у окна за столом сидел Митрич.

— Доброе утро, мастер-леший— поприветствовал его я от порога.

— И вам, княже, — отозвался он. — Проходите, садитесь. В ногах правды нет.

Он сделал приглашающий жест, я прошел к столу, опустился на скрипучий табурет и огляделся:

— Скажите, Митрич, почему вы, старший народ, так любите заброшенные дома?

Леший усмехнулся. Достал из кармана кисет и трубку и принялся набивать чашу:

— Это не для нас, — ответил он прищурившись. — Это для людей. Вы же назначаете встречи в домах? Вот и мы так делаем, когда с человеком поговорить надо.

— Дань уважения нашим традициям? — догадался я, и леший кивнул. — А я думал, это что-то вроде напоминания. Что природа все равно свое берет. Вот был этот дом крепким когда-то, а теперь и крыша провалилась, и стены мхом поросли. Еще несколько лет — и поглотит эту избушку лес. Даже воспоминаний о ней не останется.

Митрич хитро прищурился и усмехнулся. Но промолчал по поводу моей теории. Только раскурил трубку.

— А зачем вы меня искали? — уточнил я.

Старик помрачнел. Его голос стал ниже, глаза потемнели.

— А затем, мастер-князь, что на границе с землями Иволгина появились браконьеры. И скорее всего, именно Иволгин их на мой участок пропустил. Или навел.

Глава 12

Лесные беседы

— Браконьеры? — растерянно уточнил я, и леший кивнул:

— Причем непростые, — пояснил он негромко.

— Это как? — не понял я.

— Лес чует шаг всякого зверя и человека, — принялся объяснять хозяин дома. — А эти… шли, как будто тени. Словно кто-то их прикрывал. Со знанием дела.

Я нахмурился, начиная понимать:

— Среди браконьеров был природник высокого ранга?

Леший кивнул:

— Природник, которого слушает лес. Среди человеков такие нечасто встречаются, но все же бывают. Знаю точно, что пришли они с владений Иволгина.

Леший покачал головой, будто мысли его были спутаны, как старые корни под землёй. Помолчал, словно собирался с духом, потом посмотрел на меня. Взгляд его был направлен не столько на меня, сколько сквозь меня, далеко, вглубь прожитых лет, мха и памяти.

— Не каждый, кто рождён лешим, становится взрослым, — сказал он негромко. — Мы растём, как дубы, медленно. Не в днях наша мера, а в дыхании леса. Иногда… мы забываем, что живы. Просто теряем в себе желание двигаться. Остановимся и всё. Врастаем в землю. Становимся частью чащи.

Он выдохнул, и воздух словно сгустился от слов, как туман от дыхания в холодном лесу.

— Если однажды вы встретите огромное дерево, с корявыми ветвями и корой, как старая кожа, — знайте: это может быть леший, который решил заснуть. И… не проснуться. Мы называем таких братьями. Дремлющими. Их не трогают, мимо них ходят тихо, в их присутствии говорят шепотом. Им оставляют под корень ягоды и сушёные листья. Мы их почитаем. Но каждый раз, когда я вижу такого…я скорблю. Потому что это значит: один из нас больше не хочет быть в этом мире, потому что он увидел в нём слишком много.

— Они сами приняли это решение, — тихо предположил я, глядя на лешего.

— Знаю, — кивнул он, голос его стал ровным, почти шепчущим. — И, знаете… иногда я им даже завидую. Что может быть прекраснее, чем стоять в глубокой чаще, молчать столетиями, ловить ветвями ветер, слышать, как мох растёт у корней, как совы переговариваются над головой… Лучшая доля для каждого старика. Нет хлопот, нет решений, нет времени… лишь лес. Вот только часто и молодые лешие поступают так же. Не дожидаясь ни зрелости, ни цели. Просто отказываются от будущего… и замирают. Становятся ещё одним волшебным деревом в глубине. Кора их гладкая, без узоров жизни. Красивые и пустые. Стоят в тени, где ни зверь о них не трётся, ни птица не поёт.

— Почему они выбирают забвение? — спросил я после долгой паузы.

Леший вздохнул медленно, будто с самого дна души.

— У каждого своя причина, — сказал он. — Кто-то устал от ответственности. Оттого, что каждое слово, каждое решение может изменить чью-то судьбу. А кто-то… просто тоскует. От одиночества. Когда рядом всё живое, а внутри пустота.

Он посмотрел на меня и тихо добавил:

— Бывает, юный леший годами слышит лишь эхо своего голоса. Вот и уходит в кору. Не со зла. Просто не знает, чего ждать, для чего жить.

— Одиночества? — переспросил я с искренним удивлением. — В вашем распоряжении целый лес. Со всеми, кто в нём обитает. Птицы, звери, духи, деревья… Разве можно быть одиноким среди всего этого?

Митрич печально усмехнулся, так, будто слышал подобный вопрос уже не раз, и каждый раз отвечал одинаково.

— Порой даже в толпе можно ощущать себя ужасно одиноким, Николай Арсентьевич, — произнёс он тихо. — Хорошо, что вы не знаете, о чём я говорю. И пусть это знание обойдёт вас стороной.

Он взглянул куда-то в окно, где виднелись стволы деревьев.

— Лешим приходится нести на своих плечах тяжкую ношу. Хранить равновесие, помнить, что где-то плачет ручей, а где-то зацвёл папоротник не в своё время. Быть сторожем, лекарем, свидетелем и судьёй одновременно. И часто… делать это в одиночку.

Он замолчал на мгновение, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Но всё же сказал:

— Нам редко даётся счастье обрести семью. Нас зовут, когда надо, чтобы просить совета, защиты, трав… А потом уходят. Люди, духи, даже звери. Мы остаёмся.

Митрич тихо перевёл взгляд с окна на меня. В его глазах отражалась лесная даль. Она была густая, глубокая, и не имела ни начала, ни конца. Старик помолчал, будто слушал не мой вопрос, а дыхание самой земли, и только потом заговорил, медленно, словно взвешивал каждое слово.

— Судьба… она, редко бывает щедрой к нам, лешим. Мы сторожим лес, мы бережём равновесие, но сами нечасто получаем что-то взамен. Лишь немногим даётся супруга. Та самая, что способна прожить рядом с избранником и не раствориться, не потеряться среди ветвей и долгих лет.

Он опустил глаза, и голос его стал чуть мягче, как шелест листвы в начале осени.

— Бывает, придёт такая… тёплая, светлая, с душой чистой, как утренний туман над поляной. Не боится тишины, не пугается корней, не отворачивается от седых мхов. С ней лес вдруг становится другим. Полным детских голосов.

Он улыбнулся, но в этой улыбке была и благодарность, и боль.

— И рождаются дети. Маленькие мальчишки, кудлатые, упрямые. Они скачут по пням, путаются в папоротнике, задают глупые вопросы о звёздах и лягушках. А потом… потом они уходят. Кто на север, кто в ельники, кто к болотам, где уже давно никого нет. Уходят в пустые леса. Потому что каждому лешему свой лес нужен, свой корень, своя тишина. Таков уж наш путь.

Леший замолчал. Его глаза, и без того тусклые, затуманились ещё сильнее, будто внутренний взгляд его ушёл далеко — туда, где солнце ласково скользит сквозь листву, где шепчет ручей, и пахнет теплом былых дней. Он словно провалился в память.

Затем старик медленно смежил веки. И мне почудился едва уловимый скрип, как будто гнулись под ветром старые деревья или… как если бы сердце само издало звук боли, обратившись в древесину.

— Когда Иволгин попал в мой лес, — заговорил леший наконец, тихо, почти на выдохе, — я думал, что он станет мне помощником. Добрым другом. Он был потерян, истощён… но не сломлен. Я надеялся, что парень отогреется. Что забудет своё горькое прошлое, научится снова доверять. Я хотел делиться с ним опытом, передать то, что сам собирал веками: как различить дыхание дерева, как найти тропу по звуку ветра, как беречь лес, не подчиняя его.

Он вздохнул, чуть заметно ссутулившись, будто груз вины лег на его плечи.

— Когда парень попросил себе отдельный участок, я не стал мешать. Подумал: пусть будет хозяином. Удел для души, для роста, для новой жизни. Я отпустил… с надеждой, что мы останемся добрыми соседями. Как братья. Пусть в разных чащах, но рядом.

Он поднял взгляд, и в нём отразилась жгучая, искренняя тоска.

— Не вышло, князь. Не вышло. И от этого моё сердце сохнет… будто кора на солнце. Оно трескается.

Митрич на секунду замолчал, потом вновь посмотрел прямо на меня. В этом взгляде было всё — и горечь, и надежда, и терпение.

— Поговорите с ним, мастер-князь. Прошу вас. Пока ещё есть время для разговоров. Пока ещё не поздно. Он меня не услышит. Но, может, вас…

Он снова вздохнул, и голос стал тверже, но не грубее:

— Я не хочу войны. Я слишком стар, чтобы разрывать лес на части. Но если выбора не останется… если и дальше будет гнить то, что должно было прорасти, мне придётся…

Он недоговорил. И правильно сделал. Потому что последние слова всегда звучат громче, когда их не произносят. Я кивнул, понимая: слова Митрича вовсе не прихоть. Это предупреждение. По всему выходило, что Иволгин снова хотел спровоцировать конфликт и подставить Митрича. И лучше решить все это до того, как чащобе начнётся охота, остановить которую будет уже сложно.

Снаружи завыл ветер. Он прошёлся по избушке, как беспокойный гость, и тут же начал стучать сухими ветвями по крыше, будто напоминая, что лес слушает. Этот стук прозвучал негромко, но в нём было что-то настырное, тревожное. Я невольно обернулся, будто за моей спиной кто-то встал — не враг, не друг, а сама природа, с её немым упрёком.

— Я поговорю, — произнёс я спокойно, но с твёрдостью, за которой стояло обещание. — Но и вы пообещайте, мастер, что не станете предпринимать никаких мер… пока я не побеседую с вашим соседом.

Леший медленно выдохнул, выпустив изо рта сизое облако, которое поползло к потолку, извиваясь кольцами, как старые мысли, что давно не пускали наружу. Потом вздохнул. Тяжело, с усталостью, как человек, который уже готов был действовать, но ещё позволяет себе надежду.

— Ладно, — кивнул он нехотя. — Но не медлите.

Я решил сменить тему. Хотелось дать лешему передышку от тяжёлых чувств, да и самому нужно было осмыслить услышанное.

— Что стало с браконьерами? — спросил я.

Митрич отвёл взгляд. Медленно потянулся к очагу, подбросил в мёртвую, холодную печь тонкую щепку, словно верил, что внутри может вспыхнуть пламя.

— Лес сам с ними разобрался, — наконец сказал он, глядя в сторону, туда, где качались ветви за окном. — Только один остался… живой, но тронутый страхом так, что слов связать не может.

— Я побеседую с Иволгиным, — сказал я, поднимаясь с лавки. — Но сперва покажите мне того, кто уцелел. Хочу взглянуть ему в глаза и попытаться понять, с чьей мануфактуры пожаловали эти нежданные гости. Может, кто-то издалека решил сунуть в наши края нос.

Митрич встал с табуретки, и вся избушка, казалось, вместе с ним слегка вздрогнула, будто признала за стариком право силы. Скрипнула балка, отозвался пол, и в дверях тут же возник лесовик. Он кивнул нам и молча повёл вперёд.

Мы вышли на крыльцо, и я, спускаясь вниз, не удержался:

— Как раз собирался найти с вами встречи, мастер Митрич. Есть дело.

— Вот как? — отозвался он, чуть склонив голову. — И зачем же, мастер-князь?

Я шагал по сырой тропинке, чувствуя, как мягко пружинит под ногами мох, и говорил спокойно:

— Совсем недавно мне пришла в голову одна мысль. Наши леса… их можно объявить заповедными. Запретить здесь промышленную рубку. Пусть растут, как им хочется.

— Браконьеры всё одно шастать будут. Но идея годная… Только вы подумайте хорошенько, надо ли оно вам, Николай Арсентьевич.

Я чуть сбавил шаг, повернулся к нему и удивлённо поднял бровь:

— Это ещё почему?

— Старый князь тоже хотел заповедник учредить, — ответил он после паузы. — Да не просто хотел, а всерьёз взялся. И план составил. А потом — бац, и скоропостижно скончался.

Митрич глянул на меня исподлобья, без драматизма, но с таким спокойствием, что от него мороз пробегал по спине.

— Может, и совпадение. А может, и нет. Только в совпадения, когда речь идёт о больших деньгах, верится всё меньше.

Мы шли дальше. Я переваривал его слова. Пауза затянулась, каждый из нас думал о своём.

Наконец, я произнёс, не глядя на него:

— У любой идеи по спасению княжества есть свои риски. Судя по всему, промышленники давно жаждут войти в наши земли. Они готовы на многое, чтобы войти в княжество. Если им захочется перейти к открытому давлению — они перейдут. Вопрос лишь во времени.

Митрич кивнул, не спеша, с тем спокойным согласием, которое у леших сродни философии:

— Так-то оно так, Николай Арсентьевич… Да только лучше поздно, чем рано.

Я кивнул и аккуратно перевёл разговор в нужное русло:

— Так вот. Для создания заповедника мне понадобится ваша помощь.

Митрич слегка скосил на меня взгляд, в котором смешались осторожность и тихое любопытство.

— И что же от меня требуется? — спросил он.

— Нужно вырастить несколько редких растений. Таких, что в Имперском реестре числятся особо охраняемыми… А ещё… если можно, парочку животных. Понимаю, дело непростое…

— Тю, да какие там сложности, — перебил меня леший. — Это мы легко. Одних только васильков серебристых могу на три лужайки развести…

Я не сдержал улыбку. Леший заговорил, как человек, который понимал, что от него требуется, и это внушало надежду. Первая часть почти сделана. Правда, оставалось обговорить тот же вопрос с Иволгиным. А это уже была задача посложнее. Особенно теперь, после браконьеров.

Деревья вокруг начали редеть. Ветви раздвигались, будто лес сам открывал перед нами дорогу. Мы шагнули в просвет и вскоре вышли на небольшую поляну. Мягкая, густая трава пружинила под ногами, туман стелился у самых пяток, а воздух был свеж, как после сильного ливня.

Наш молчаливый проводник, лесовик с лицом, покрытым зеленоватой щетиной, шагнул в центр поляны и остановился. Повернулся к нам, кивнул и сделал приглашающий жест.

Я подошёл ближе, и, раздвинув высокую траву, наконец увидел то, что она скрывала. В самом центре поляны зияла неглубокая, но чётко вырытая яма. И на её дне, поджав под себя ноги, сидел человек.

На нём не было ни царапины. Ни крови, ни следов борьбы. Только рубашка сбилась на плечах, и руки дрожали. Но в его взгляде было самое страшное. Словно за ночь бедолага успел встретиться лицом к лицу со своей смертью. И не умер.

Услышав шаги, браконьер вздрогнул и поднял голову. В покрасневших глазах читалась мольба.

Я присел на корточки у края ямы, положив руки на колени. Смотрел на него сверху вниз. Не с угрозой, а с тем холодным, сосредоточенным спокойствием, которое оставляет человеку только одно: говорить правду.

— С какой мануфактуры вы прибыли в моё княжество? — спросил я ровно.

Мужчина смотрел на меня несколько секунд, будто не мог сообразить, откуда взялся мой голос. В глазах у него металась паника, а лицо оставалось таким же серым. Наконец, он разжал пересохшие губы и дрожащим голосом прохрипел:

— Господин князь! Выпустите! Я не сделал ничего дурного! Эти… эти люди не имеют права держать меня в норе! Это незаконно!

— С какой мануфактуры вы прибыли? — повторил я спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он отвёл взгляд. Потом начал бормотать, торопливо и сбивчиво:

— Я… я не помню… нас много было… документы у старшего… я не при делах…

Я выпрямился, заговорил тоном, от которого даже трава у края ямы, казалось, перестала колыхаться:

— Повторяю вопрос в третий раз, — чётко, без суеты, с паузами между словами. — С. Какой. Мануфактуры. Вы. Прибыли?

Он поёжился, плечи его сгорбились, словно на них давила тяжесть, которую раньше он не замечал. Порыв ветра прошёл по поляне, взъерошив ему волосы, а потом он всё-таки ответил. Голос был глухой, обречённый:

— С… «Милославской»…

Я медленно кивнул. Подтверждение не потребовало расшифровки.

— Она принадлежит «Бастиону»? — уточнил я, будто проверяя, не запнулся ли он случайно на правильном слове.

Мужчина кивнул. Коротко и почти незаметно, но этого хватило.

Я нахмурился. Всё произошло именно так, как я и подозревал. Пазл, который хотелось бы собрать позднее, сложился прямо сейчас. И картинка у него была, мягко говоря, тревожная.

— Ваша артель понимала, что идёт на нарушение закона? — спросил я, чуть склонившись вперёд, глядя прямо в побледневшее лицо браконьера.

Он замер на миг, а потом его взгляд снова забегал, словно в поисках спасительной лжи. Я видел, как он перебирает в уме варианты. Я стряхнул с колена пару прилипших травинок и произнёс:

— Знаете, где они устроили перевалочную базу?

— Конечно, — коротко буркнул Митрич.

— Тогда идёмте, — сказал я. — Посмотрим, что они там успели наворотить.

— А с этим что? — уточнил леший и кивнул в сторону ямы, где пленник уже, казалось, готов был врастать в землю, лишь бы его никто больше не спрашивал.

— Отпустите его, — ответил я. — Но пусть лес сам решит, что с ним делать. Я вмешиваться не стану. И ни о чем вас не попрошу.

Митрич щёлкнул пальцами, будто отдавая приказ небу и земле одновременно. Почва у края ямы вздыбилась, как вода в котле, и чуть приподнялась, образуя склон. Браконьер вздрогнул, но, не веря в своё счастье, медленно, дрожа всем телом, выкарабкался наверх.

Он метнул в мою сторону взгляд, полный смешанных чувств: благодарность, страх, надежда, и, пожалуй, нечто, похожее на раскаяние, но пока ещё слабо различимое. А потом стремглав кинулся в сторону чащи, как заяц, которому разрешили жить.

Мы с Митричем молча смотрели ему вслед. Когда за ним сомкнулись папоротники и сучья, я только сказал:

— А теперь идёмте к их базе.

Леший молча кивнул. И мы тронулись дальше, туда, где ждал следующий узел этой истории.

* * *

Мы двинулись по узкой тропе, что вилась меж деревьев, как осторожная мысль. Лесовик шёл впереди — неслышно, почти невидимо, будто сам был частью леса, и тот не возражал против его присутствия. Он скользил меж стволов с такой лёгкостью, что под его ботинками не хрустнула ни одна веточка, ни одна травинка не дрогнула.

Но чем глубже мы заходили, тем ощутимее становился след. В воздухе сперва что-то шевельнулось: лёгкий, тонкий запах, будто кто-то недавно тушил костёр. Я втянул носом, насторожился. Через несколько шагов аромат усилился: горечь сырого дыма, пряная, липкая, щекочущая ноздри, словно лес простыл и теперь кашлял где-то в стороне.

Ветер доносил гарь, и я уже не сомневался: мы близко.

Под ногами начали попадаться следы человеческого присутствия. Незаметные с первого взгляда, но явные, если присмотреться. В землю был вдавлен обрывок грубой верёвки, клочки ткани, зацепившиеся за кору. А в нескольких шагах от тропы, я заметил силок. Неброский, ловко спрятанный, но на этот раз моё внимание не подвела чуйка.

Я свернул, подошёл к ловушке и присел рядом. Шнур был натянут, тонкий, прочный, на нём — крошечные клочки шерсти, тёмные, чуть влажные. Коснулся пальцами — верёвка была холодной, будто её поставили не так давно. Не сегодня, может, но не раньше вчерашнего вечера.

— Они ставили десятки таких, — хмуро заметил Митрич, стоя чуть позади.

Я ещё раз провёл пальцами по верёвке, потом поднялся, стряхивая с колена мох. Воздух был натянут, как эта самая петля. И мне всё меньше нравилось, что мы ещё даже не дошли до базы, а уже так пахнет бедой.

Я поднялся на ноги, отряхнул руки и кивнул остановившемуся проводнику: мол, идем дальше. И мы направились по едва заметной тропинке. По дороге все чаще начали попадаться свежие пни, а вскоре дорожка вывела нас к небольшой поляне. Здесь пахло сырым деревом и чем-то тяжелым, металлическим. В центре поляны виднелся наспех сооруженный навес, под которым были разбросаны вещи и лежали развернутые спальные мешки.

— Здесь, — коротко сказал леший.

Я осмотрелся. Видимо, деревья рубили прямо на месте, а потом воздушники переносили сваленные стволы и укладывали их в штабель. Потому что на земле следов, которые бы оставили тяжелые стволы, я не заметил.

Рядом с навесом виднелось черное, выжженное костровище, чуть дальше валялся перевернутый котелок. Неподалеку от строения был сложен небольшой штабель свежих бревен, рядом стояли наспех установленные сушилки для шкур. А чуть поодаль расположились бочки, от которых веяло ледяным дыханием. Слишком резким, для обычного холода. На крышках инеем блестели узоры, будто кто-то водил по дереву острым ножом. Я подошел к ним, приподнял одну: внутри лежали куски мяса, плотно укрытые ледяной коркой.

— Работа криомастера, — пробормотал я, возвращая крышку на место. — Видимо, они собирались оставаться здесь на несколько дней. Кто-то сказал, что лесничий не найдет это место.

Митрич кивнул. Его лицо было жёстким, глаза потемнели.

Я шагнул к навесу, под которым царил беспорядок. Место рядом с ним было сильно затоптано. Так, что нельзя было рассмотреть отдельных отпечатков обуви. Но следов крови я не увидел.

Под самим навесом была разбросана одежда. Я присел на пятки и принялся перебирать рабочие куртки, проверяя карманы и вытаскивая всякую мелочь: кисеты, трубки, мелкие предметы типа пуговиц. В одной из курток я нашел скомканную бумажку. Развернул ее, бегло прочитал содержимое. Это оказалась квитанция о получении аванса, с подписью «Милославской мануфактуры». Холодно улыбнулся и убрал документ в карман.

За отворотом еще одной куртки я нашел сложенную карту, на которой были отмечены маршруты до точки, в которую следовало прибыть браконьерам. К карте прилагалась записка, в которой было написано, что транспорт прибудет через неделю, чтобы забрать груз.

Я поднялся на ноги, взглянул на сваленные в кучу вещи. А затем обернулся к Митричу:

— У меня есть одна идея, но для этого нужно будет все немного переиграть.

Леший вопросительно смотрел на меня, ожидая, когда я продолжу:

— Мне придется вызвать сюда патруль жандармов. Чтобы они составили протокол о том, что людей порвало дикое зверье.

Леший нахмурился, я же продолжил:

— Сегодня у меня назначена встреча с представителями «Бастиона». И я очень хочу обсудить с ними прибывших браконьеров. И если эти люди не дураки, они поймут намек.

Старик покачал головой, словно не верил в то, что «Бастион» поймет. Но все же произнес:

— Хорошо.

Он сделал знак, и из-за деревьев тенями шагнули несколько лесовиков. Митрич что-то сказал им, помощники кивнули и исчезли.

— Они стащат тела сюда и раскидают их по поляне, — пояснил он. — А потом зверье натопчет здесь следов.

Я только покачал головой. Зубов не дурак и поймет, что тут случилось. Нужно будет попросить его, чтобы он помог с отчетом.

— Хорошо. Спасибо, мастер Митрич. Только сделайте так, чтобы зверье оставило от этих людей как можно меньше целого.

— Сделаем, мастер-князь, — ответил леший. — Идемте, я провожу вас к поместью.

Он развернулся и направился прочь. Я последовал за ним.

Глава 13

Предупреждение

До опушки леса мы дошли быстро. Деревья постепенно расступались, будто сами провожали нас до границы. Тени рассеялись, и впереди, за редкими деревьями, проступил силуэт особняка.

Леший остановился на окраине леса. Его фигура, сгорбленная под тяжестью лет и недюжей силы, казалась частью этого места. Как старая ель, что пережила многие бури и всё ещё держится корнями за землю.

— Ну что ж, мастер-князь, дальше вы сами, — обернувшись ко мне, произнес он. — Лес сопроводил вас, а теперь пусть дом встретит.

— Спасибо, Митрич…

Я хотел что-нибудь добавить, но не стал. В тишине леса любые слова казались лишними.

Леший лишь махнул рукой. Выпустил клуб дыма из трубки, шагнул в сторону и растворился среди деревьев, будто бы его и не было.

Я усмехнулся. Несколько мгновений постоял на опушке, вдыхая свежий, пахнущий смолой и хвоей воздух, а затем направился к особняку.

Мне показалось, что во дворе никого нет. Но стоило мне войти на территорию, как на тропе показался настороженный дружинник. Как только парень меня узнал, его плечи расслабились.

— Все спокойно? — спросил я.

— Никаких происшествий, Николай Арсеньтевич. Нас воевода предупредил, что вы отлучились по делам. Никто не пошел следом, так как не было велено.

— И правильно, — кивнул я. — А как вам новый сосед?

— Какой? — насторожился дружинник.

— Аргумент, — усмехнулся я.

— Собака славная, — тут же улыбнулся парень. — Мордатый такой, мохнатый, как медведь. Правда пока от нас подальше держится. Но Владимир Васильевич сказал, что пес обвыкнется пока в вольере. Он с него ошейник из цепи снял. Оказалось, что шерсть до самой кожи стерта. Но ран нет.

— Вот и славно, — кивнул я. — Надо следить, чтобы он хорошо ел. И привыкал к своим.

— Ваш Аргумент Ладе глянулся. Она от вольера не отходила полночи. Беспокоилась, чтобы пес не попытался вырваться и убежать в ночь.

— Собака неглупая. Вряд ли в лес рванула бы.

— Тут много нечисти, — нехотя пояснил дружинник. — Аргумент от этого может начать нервничать.

— О таком я не подумал, — я пригладил волосы и коротко попрощался с бойцом.

Затем прошел к террасе, поднялся по ступеням крыльца и вошел в гостиную.

В кресле у камина сидела Вера Романовна. Секретарь торопливо что-то писала, склонившись над столом.

— С лесничим Митричем я встретился, — произнес я негромко, обозначая свое присутствие.

Девушка оторвалась от занятия, взглянула на меня. На ее лице расплылась улыбка. Мне подумалось, что все же хорошо, что мы ее наняли. Вера была проницательной, старательной и вовсе не производила хаос, о котором предупреждал Морозов. Она встала с кресла и направилась ко мне. И я заметил, что у секретаря в руках ежедневник, который я подарил ей накануне. Она держала его уверенно, но, заметив мой взгляд, чуть смутилась, как будто оказалась поймана на чём-то постыдном.

— Николай Арсентьевич, я назначила встречу с представителями промышленников.

— Когда? — уточнил я.

— На два часа дня. Ресторан «Застава».

Я кивнул, взгляд невольно скользнул к обложке ежедневника. Тиснёные золотом буквы блеснули в свете лампы.

— Благодарю, — сказал я тихо и добавил, — У вас есть вопросы? Вы хорошо устроились?

— Все в порядке, Николай Арсеньтевич. Мне выделили хорошие покои. Я бы даже сказала, они слишком роскошные. Но Никифор наотрез отказался переселять меня в комнату попроще. Он заявил, что если буду всем довольна, то и работать буду лучше. Не захочу терять такие преимущества.

— А как Мурзик? — пряча улыбку, уточнил я.

— Обижается, что не даю ему чай, — девушка пожала плечами. — Но теперь я знаю, что ему это вредно…

Из-под кресла донеслось недовольное стрекотание. Кажется, белка давала понять, что она не считает напиток вредным.

— Держите оборону, — произнес я с напускной серьезностью

Девушка слегка склонила голову, а я прошёл мимо и поднялся по лестнице. Ступени отозвались под ногой привычным гулом. Подошел к комнате, вынул из кармана телефон и открыл дверь. Нашел в списке контактов нужный номер. Нажал кнопку вызова.

— Слушаю, мастер-князь, — послышался в динамике голос Зубова. — Если вы по поводу этого Курносова, то…

— Нет, что вы, — поспешно перебил я начальника жандармерии. — Просто сегодня на территории лесничего Митрича были найдены трупы нескольких браконьеров. Пришлите пару офицеров составить протокол. И если вас не затруднит — отправьте копию мне в управу.

— Лесничие могут сами составить протоколы о несчастном случае, — буркнул Зубов.

— Понимаю. Просто браконьеры… не местные. Из соседнего княжества. И мне очень хотелось бы передать бумаги представителям их мануфактур.

— «Бастион»? — догадался Зубов.

— Да.

— Ко скольки нужен отчет? — живо уточнил начальник жандармерии.

— К двум, — ответил я.

— Сделаем, — коротко ответил жандарм.

— Там… — начал было я.

— Митрич даст нам проводника, мастер-князь, — оборвал меня Зубов. — Не извольте беспокоиться. Я понимаю, как надо все оформить.

Он завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и направился в ванную. Времени до встречи было еще достаточно. Нужно было привести себя в порядок.

* * *

Горячая вода быстро убрала напряжение, оставленное после встречи с лешим и браконьеров. Я вышел из ванной, наскоро оделся, взглянул на себя в зеркало. Устало усмехнулся, стряхнул невидимую пылинку с герба на пиджаке. И вышел из комнаты.

Морозов уже ждал меня в гостиной. Он сидел в кресле и смотрел в горевший в камине огонь.

— Вера Романовна сообщила, что мы едем в город, — не оборачиваясь сказал он.

— Да, — ответил я, поравнявшись с ним. — Она сказала, где будет встреча?

— Сказала, — воевода с кислым видом кивнул и встал с кресла. — Тогда подам машину.

Я сел за стол, налил чая в пустую чашку, сделал глоток, чувствуя, как горечь придает мыслям ясности. А затем допил чай, перевернул чашку на блюдце, и направился к выходу.

Машина уже стояла у крыльца. Воевода оперся на капот и, скрестив на груди руки, наблюдал, как я спускаюсь с крыльца. Едва я подошел к авто, он открыл для меня дверь, приглашая сесть. Затем обошел капот и сам занял место водителя. Завел двигатель и обернулся ко мне:

— Куда едем?

— В управу, — ответил я.

Воевода кивнул, и машина выехала с территории. За окном замелькали серые деревья, блестела мокрая дорога.

Некоторое время, в салоне царила тишина. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, и думал о том, успеет ли Зубов передать мне копию протокола, или встречу придется переносить.

— Зачем вас искал Митрич? — спросил воевода, и его голос вырвал меня из раздумий.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент, навстречу нам с включенными проблесковыми маячками пролетела машина с синей полосой на борту. Она промчалась мимо нас, притормозила у поворота в лес, и, сбавив скорость, скрылась за деревьями. И я облегченно вздохнул: значит, Зубов должен успеет составить протокол.

Воевода же проводил машину полным удивления взглядом и повернулся ко мне, ожидая пояснений.

— В его лесу на его территории нашлись браконьеры, — ответил я.

Воевода повернулся ко мне, удивленно поднял бровь:

— Вот как?

— Залетные из «Милославской мануфактуры».

— Выходит, территорией ошиблись, — усмехнулся воевода, но я покачал головой:

— Скорее, как послание. Мол, мы все равно попытаемся здесь рубить.

— И что будете делать? — уточнил воевода.

— Симметрично ответить, — усмехнулся я. — Если получится.

Морозов кивнул, взгляд его стал тяжёлым.

— Опасная игра затевается, Николай Арсентьевич. Эти намеки уже переходят грань.

— На кону стоят очень большие деньги, — ответил я. — Так что рано или поздно границу они нарушат.

Воевода покачал головой, но ничего не ответил. Впрочем, по его взгляду я понял, что он согласен с моими словами:

— Я усилю охрану особняка, — произнес Морозов.

— Вряд ли они решатся действовать так открыто, — возразил я. — Тем более сейчас. Возможно, чуть позже. Попытавшись обставить все под самоубийство. Или подослав бретера для дуэли.

— Может, вы и правы, мастер-князь, — согласился воевода. — Но охрану я все равно усилю.

— А, еще мы с Митричем обсудили проект заповедника, — произнес я, чтобы перевести тему разговора.

— Согласился? — спросил Морозов.

— Сказал, что попытается помочь, — ответил я. — Осталось обсудить этот же момент с Иволгиным. И мне кажется, это будет немного… сложнее. Особенно в свете новых обстоятельств.

— Вы о чем? — не понял воевода.

— Митрич уверен, что браконьеры пришли к нему через территорию Иволгина, — ответил я. — И попросил меня поговорить с соседом, пока не дошло до смертоубийства.

Воевода нахмурился:

— Видимо, молодой леший снова решил подставить Митрича.

— Все возможно, — спокойно отозвался я. — Узнаю, когда с ним поговорю.

Морозов усмехнулся:

— Так он все вам и рассказал. Скорее, начнет юлить и извиваться, чтобы выкрутиться.

Я пожал плечами:

— Поговорю и узнаем.

Машина въехала в город и запетляла по полупустым улицам и остановилась перед зданием управы.

— Спасибо, — произнес я и вышел из авто. Поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и шагнул в здание. Кивком поздоровался с дружинником на вахте, поднялся на второй этаж и вошел в свой кабинет. Закрыл за собой дверь и тяжело вздохнул, осматривая помещение. До встречи с промышленниками оставалось еще полтора часа. Нужно было чем-то занять это время.

Я подошел к шкафу, распахнул стеклянные дверцы. Вынул бумажные папки, на корешках которых была надпись «Единый Имперский Реестр». Сложил их на столешницу. Развязал тесемки верхней и принялся перебирать бумаги.

Когда зазвонил стоявший на столе телефон, я перебрал почти все, отложив в сторону десяток самых интересных вариантов зданий. Я оторвался от своего занятия, взглянул на висевшие на стене часы. Удивленно нахмурился, не понимая, как быстро пролетел час. Взял трубку.

— Мастер-князь, к вам курьер из жандармерии, — послышался из хрипящего динамика голос дружинника.

— Пропусти, — распорядился я.

— Будет сделано, — ответил страж, и в динамике послышались короткие гудки.

Я закрыл папки, сложил их на край стола, оставив только те варианты зданий, которые мне понравились. Близко к центру, из кирпича, с толстыми стенами и сухими подвалами, в которых можно будет устроить архивы. Может быть, после разговора с промышленниками, выберу подходящее. Ну, или заберу документы домой и просмотрю их уже вечером.

Курьер вошел в кабинет спустя несколько мгновений. Сперва хлопнула входная дверь в приемной и тяжелые шаги, а через секунду в створку постучали. Видимо, дружинник предупредил прибывшего, что в приемной нет секретаря.

— Войдите, — произнес я.

Дверь открылась, и в кабинет вошел парень в форме курьерской службы жандармерии. Он остановился на пороге, склонил голову в приветствии.

— Проходите, — произнес я, и курьер подошел к столу. Открыл висевшую через плечо сумку и вынул несколько листов:

— Вот.

Я взял бумаги. Пробежал взглядом по ровным строкам отпечатанного текста, и довольно улыбнулся.

— Благодарю, — сказал я и почувствовал, как день начинает играть новыми красками. И мне будет, что показать на встрече с промышленниками.

— Можете быть свободны, — произнес я.

КУрьер склонил голову в прощании, развернулся и вышел из кабинета. Я же собрал разложенные на столе листы и поднялся с кресла. До встречи оставалось двадцать минут. И мне нужно было успеть.

* * *

Я вышел из здания управы, спустился с крыльца и сел в машину.

— Готовы? — спросил Морозов, как только я захлопнул за собой дверь.

— Теперь да, — довольно ответил я.

Воевода коротко усмехнулся и завел двигатель. Машина взяла курс к ресторану, в котором была назначена встреча, и я ощутил, как внутри поднимается странная, спокойная злость. Та, что ведёт к цели, пока враг ещё думает, что всё идёт по его плану.

К указанному месту мы опоздали на десять минут. Но это было только к лучшему. Машина остановилась на парковке напротив входа. Воевода заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, князь.

Я кивнул, осматривая здание.

«Застава» располагалась в бывшем трактире при выезде из города. Отсюда, наверное, и было название.

Снаружи заведение выглядело основательно: тёмный кирпич, массивные дубовые двери с коваными ручками, над входом висел фонарь с матовым стеклом, в котором дрожал жёлтый огонь. На стене двери красовалась бронзовая табличка с выбитым гербом города.

Я вышел из авто, направился к крыльцу, у которых меня уже ожидал привратник. Мужчина поклонился и открыл передо мной дверь.

— Спасибо, — ответил я и вошел в холл.

Зал был просторным, с высокими потолками и широкими арками, украшенными деревянной резьбой.

Вдоль окон стояли тяжёлые, накрытые белыми скатертями столы, с массивными подсвечниками и потемневшими от времени латунными приборами. В центре зала возвышалась печь-камин с кованой решёткой.

Посетителей почти не было. Видимо, заведение начинало заполняться только ближе к вечеру. Поэтому я сразу заметил две фигуры, которые сидели за дальним столиком, в углу.

— Добрый день, мастер-князь, — послышался сбоку голос распорядителя. — Рады приветствовать вас в нашем заведении. Давайте я провожу вас к нужному столу.

— Спасибо, — не оборачиваясь ответил я.

Распорядитель обогнул меня и направился к столику, за которым сидели двое мужчин средних лет, в дорогих костюмах. Один из них то и дело посматривал на часы. Я последовал за ним.

— Добрый день, мастер Медведев, — произнес тот, что постоянно смотрел на часы.

— Добрый, — ответил я, присаживаясь в свободное кресло. — Простите, меня задержали дела.

— Неужто здесь так много дел? — со снисходительной улыбкой уточнил мужчина с массивным золотым перстнем. — Мне казалось, что тут тихое местечко, в котором ничего не происходит.

— Бывают и спокойные деньки, — согласился я. — Но сегодня с утра, в чаще у границы княжества нашли несколько… тел.

Я положил на стол листы протокола. Мужчины украдкой переглянулись, но я это подметил. И бодро продолжил:

— Браконьеры. С «Милославской» мануфактуры. Не повезло, конечно, ребяткам. Зверье порвало их так, что опознать их можно будет разве только талантливым лекарям.

— А с чего вы взяли, что это были люди с «Милославской»? — уточнил один из представителей, и я заметил, как на его лбу выступила испарина.

— В вещах погибших обнаружили квитанцию о выданном жаловании, — спокойно ответил я и словно невзначай поинтересовался. — А «Милославская» вроде бы входит в вашу группу мануфактур?

Я обвел собравшихся за столом полным любопытства взглядом.

— Видимо, они случайно пересекли границу и зашли на вашу территорию, — после недолгой паузы ответил один из пришлых.

— Случайно, стало быть. Конечно, всякое случается. Быть может, кто-то незаметно для себя преодолел много километров по чужой земле, не понял, что тропы отличаются от привычных. Вероятно, даже не догадался, что ставит капканы и силки там, где делать этого им никто не позволял. Случается, наверно, и такое. Однако настоятельно вас прошу, господа, предупредите остальных работников ваших мануфактур, чтобы больше так не делали, — я потер переносицу, словно меня стала беспокоить головная боль. — Зверье, которое попробовало человечину, будет рыскать по округе в поисках новой добычи. Так что если они опять случайно заблудятся…

Я недоговорил. Просто развел руки в стороны, словно предупреждая, что за их сохранность я не отвечаю.

Мужчины снова коротко переглянулись, и наконец один из представителей выдавил:

— Звучит как угроза.

— Неужели? — я поставил локти на стол и устроил на скрещенных пальцах подбородок. — Сдается мне, что я всего лишь предупредил вас о возможных последствиях для глупых людей, которые по нелепой случайности зайдут на территорию Северска. Места у нас глухие, леса дремучие, звери лютые…

Под конец монолога голос мой сделался слегка хриплым. Сидящие за столом евда заметно подались назад, словно им стало не по себе от моих слов.

— Мы вас услышали, Николай Арсентьевич, — заявил, наконец, один из них.

— Вот и славно, — натянуто улыбнулся я и откинулся на спинку кресла. — О чем вы хотели со мной побеседовать? У меня не так много свободного времени. Княжество у меня тихое, но дел в нем хватает и везде нужен глаз да глаз.

Глава 14

Фонд

Промышленники молчали. То один, то другой бросал косые взгляды на копию протокола, аккуратно положенную на стол. Бумага, кажется, жгла им глаза. Я выдержал паузу и произнёс ровно:

— Если вы по поводу того, что я заморозил ваш проект, то могу повторить: я рассматриваю и даю оценку каждой заявке. Но выбираю так, чтобы это было выгодно княжеству.

Мужчина в дорогом костюме и с лицом человека, привыкшего к согласию по первому слову, нахмурился. И я заметил, как его пальцы нервно теребят браслет золотых часов, словно надеясь, что золото станет оберегом и поможет ему со мной договориться.

— Помнится, мы предлагали вам любую помощь, мастер-князь, — проговорил первый. Голос у него был ровный, но дрогнул на полуслове, и в этой дрожи чувствовалось раздражение, едва прикрытое вежливостью. Словно вместо приглашения он протянул мне чек и теперь недоумевал, почему я его не обналичил.

— В сегодняшней газете, между прочим, — вставил второй, склонив голову с натянутой улыбкой, — напечатали объявление о конкурсе на реконструкцию порта.

Сказал он это с таким видом, будто лично держал в типографии руку наборщика.

— Мы готовы вложить в это дело любую сумму, которую вы назовёте, — продолжил он, и голос у него стал мягким, как сливочное масло в жару. — Достаточно всего лишь намекнуть, Николай Арсентьевич. Мы готовы стать для края… опорой.

Он сделал паузу, ожидая, что я растрогаюсь. Но в его словах я скорее услышал не предложение, а подкуп.

Я развёл руками, как человек, которому и отвечать-то неловко, потому что всё уже давно решено:

— Увы, мастера, деньги на восстановление порта уже найдены. Мы справимся своими силами.

Слова мои повисли в воздухе. Лица собеседников при этом изменились с той же скоростью, с какой замирают музыкальные шкатулки, когда крышку захлопывают. Один нахмурился так, будто ему внезапно стало дуть из окна. Второй, тот, что ещё минуту назад улыбался, с почти театральным радушием замер. Улыбка исчезла с его лица, будто её и не было. Маска сползла, обнажив скуку или раздражение. Мне было трудно точно сказать, какое из двух чувств он испытывал.

Над столом повисло молчание. Густое, тяжёлое, как скисшее тесто. А потом один из представителей медленно придвинулся ближе, пальцы его мерно застучали по дереву стола. Делал он это негромко, но достаточно, чтобы задать ритм.

— Я не понимаю, почему вы отказываетесь от нашей помощи, мастер Медведев, — произнёс он с натянутым спокойствием. — Мы ведь хотим для княжества того же, что и вы. Благо. Развитие. Стабильность. Но вы словно бы… отвергаете добрую волю «Бастиона».

Сказано это было слишком вежливо, чтобы звучать как жалоба, и чересчур гладко, чтобы не иметь подводного течения.

Я позволил себе тонкую улыбку. Поднимаясь из-за стола, я спокойно произнёс:

— Вскоре я дам окончательный ответ. За это можете не переживать.

Кивнул вежливо, едва заметно, обозначая прощальный поклон, и одёрнул лацканы пиджака. Не спеша направился к выходу. Но, пройдя пару шагов, остановился. Словно что-то вдруг вспомнил. Не то слово забыл сказать, не то вежливость во мне проснулась.

Я обернулся через плечо:

— И, мастера… еще раз настоятельно прошу: обязательно передайте вашим рабочим, чтобы не пересекали границу, — я вздохнул. — Лесники, увы, не могут уследить за всеми угодьями, — продолжил с невинной улыбкой. — А хищного зверья тут полно. И всякое может случиться. Нашим жандармам и без того хватает работы. А здесь ещё, представляете, протоколы о несчастных случаях…

Представители промышленников переглянулись. Один поднял брови, другой отвёл взгляд, оба скосили глаза на лежавший протокол, как будто он мог сам вычеркнуть пару строк и исправить положение. Стало тихо. Тише, чем до этого.

Я кивнул, словно подводя итог:

— И я очень надеюсь, что семьям погибших будут произведены выплаты. Всё-таки они не виноваты в том, что их родственники так глупо заблудились.

Голос у меня был мягкий, почти сочувственный, но слова ложились тяжело, как мокрый снег на крыши.

— Тела официально будут выданы на «Милославскую». Вернее… то, что от них осталось.

Я сделал паузу, позволяя им прочувствовать вес сказанного. Один из них побледнел, второй как будто стал ниже ростом.

— Надеюсь, у вас найдётся мимик для опознания. Уж не представляю, кто с этим справится, но работа, согласитесь, не из приятных. Всё выглядит очень скверно, скажу я вам. Не рекомендую вам самим смотреть… Хотя, это вам решать. Может, вам будет даже полезно… увидеть все своими глазами.

Собеседники снова переглянулись. На их лицах застыло выражение тяжёлое, почти каменное. Словно кто-то только что закрыл перед ними дверь, но оставил окно с осколками, торчащими из рамы.

Я больше не стал ничего добавлять. Развернулся и, не дожидаясь ответа, вышел из зала. Потому что всё, что нужно было сказать, уже сказано. И услышано.

— Как вам наше заведение? — с улыбкой поинтересовался распорядитель, когда я уже подходил к выходу.

— Великолепно, — ответил я, толкнув дверь. — Обязательно посещу его ещё при хорошем настроении и в соответствующем костюме.

Воздух на улице оказался свежим и прохладным, с лёгким ароматом прибитой дождем пыли и скошенной травы — как глоток реальности после приторного застолья. Я неспешно спустился по ступеням крыльца и направился к машине. Морозов уже сидел за рулём, с видом человека, который всё знает, всё понял и теперь просто ждал подтверждения своей догадки.

Едва я сел, он повернулся ко мне:

— Ну, как прошла встреча?

— Надеюсь, промышленники поняли намёк с браконьерами, — произнёс я, глядя в окно.

— А если нет? — уточнил Морозов с кривой усмешкой.

Я пожал плечами, без всякой драматичности:

— Лес большой. Зверью тоже что-нибудь жрать надобно. Особенно если браконьеры хороши на вкус. Ну, ежели, конечно, не попадутся сначала лесовикам. Те, я думаю, посуровее медведя будут.

— Куда дальше? — спросил воевода.

— Сперва нужно кое-кому позвонить, — пробормотал я, вынимая телефон из кармана. Набрал номер, и почти сразу в динамике раздался голос, в котором усталость перемешивалась с церковной сдержанностью:

— Слушаю, мастер-князь.

— К вам должен был заглянуть водяной, — сказал я, тоже не тратя время на приветствия — Для регистрации.

При упоминании водяного, голос на том конце вмиг изменился: в нём появилась бодрость, деловитость и лёгкий отблеск паники, словно за спиной у собеседника вдруг вспыхнул святой огонь.

— Приходил такой, Николай Арсентьевич, — отрапортовал он почти по-военному. — Получил все необходимые бумаги в кратчайшие сроки, так сказать. Всё оформлено. По форме и с печатью.

Я довольно усмехнулся:

— Спасибо.

— Служим Всевышнему и Северску, — поспешно ответил жрец, а потом, чуть понизив голос, добавил с нажимом: — Вы уж… запомните, что я пошёл вам навстречу.

— Обязательно, — кивнул я, хотя он этого не видел. — Запишу вас в свою книжку в список хороший поданных империи.

С этими словами я завершил вызов, убрал телефон в карман и повернулся к Морозову:

— Владыка рек уже получил все документы. Значит, можно ехать к мастеру Лаптеву, чтобы обсудить его нового сотрудника. Пора Илье входить в штат — с печатью, пайком и, если повезёт, аквариумом у окна.

Морозов чуть усмехнулся, но ничего не сказал.

— Но сперва, — продолжил я, — нужно заехать к нашему Курносову. Проверить, сдержал ли он своё обещание. Или уже пора жандармерии заводить розыскной лист. С особой пометкой «умеет прятаться среди шелков и бисера».

Воевода кивнул, завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места, будто тоже чувствовала: день ещё не окончен, и у князя еще есть дела.

* * *

Машина свернула на уже знакомую улицу и плавно остановилась у особняка с покорёженной оградой, где ворота по-прежнему напоминали о том, что ветер — штука опасная. Особенно в руках князя.

— Прибыли, мастер, — произнёс Морозов, осматривая столбы ворот, к которым ещё недавно крепились створки. Один из них стоял чуть вбок, другой был выворочен и валялся поодаль.

— Вижу, — кивнул я, осматривая двор.

Дом Курносова выглядел так, будто в нём больше не жили. Ставни плотно закрыты, ни света, ни звука. Двор был почти пустой, только пара дружинников на крыльце, лениво перебрасываются фразами, будто обсуждают не службу, а вчерашнюю гулянку.

— Видимо, всё же съехал, — заключил Морозов прищурившись.

— Сейчас узнаем, — ответил я и выбрался из машины.

Я направился к пустующему провалу ворот — теперь уже больше похожему на рот, которому выбили зубы. Дружинники на крыльце, завидев меня, как по команде прекратили разговор, будто боялись, что я сейчас начну задавать вопросы с протоколом в руках.

— Добрый день, — произнёс я вежливо, не спеша, словно просто проходил мимо.

Один из офицеров перевёл взгляд на автомобиль, из которого я только что вышел, и, судя по выражению лица, мысленно пересчитал все свои служебные промахи. Потом мигом вытянулся в струну, склонил голову и бодро, даже с энтузиазмом, отрапортовал:

— Доброго дня, мастер-князь!

Я усмехнулся, махнул рукой:

— Давайте без официоза. Где хозяин дома?

Дружинники переглянулись. Один почесал висок, другой хмыкнул, а затем, будто проиграв в камень-ножницы-бумагу, другой из них неуверенно подал голос:

— Так… ещё с утра вместе с семьёй отбыл.

Я удивлённо вскинул брови.

— Вот как? А почему мне не сообщили?

Дружинник растерянно кивнул, мол, что поделаешь:

— Так, он утром вернулся со службы. Собрал самое необходимое… и уехал из города.

Произнесено это было с такой интонацией, будто Курносов всего лишь вышел за хлебом, а не покинул место с поднятыми воротами и невыполненным обязательством.

— А пока они вещи собирали, — вмешался второй, чуть оживившись, — к ним приезжали какие-то люди… в белых рясах. А с ними ещё один — важный такой, в очках, с портфелем.

— Люди в рясах и портфель, — пробормотал я. — Ну-ну. Что за делегация?

Дружинник нахмурился, потер лоб так, будто память у него хранилась где-то под кожей:

— Они на машине приехали. Логотип на двери был… как голубь. Летящий. В клюве ветка. И надпись «Фонд Завета». Вроде как благотворители.

— Вот как, — кивнул я, хотя больше хотелось цокнуть языком.

— А, — вспомнил дружинник, хлопнув себя по карману, — этот человек… в очках… он просил вам позвонить. Номер оставил.

Он достал из нагрудного кармана мятый клетчатый листок, вырванный из блокнота.

— Просили перезвонить? — уточнил я удивлённо, принимая бумажку с написанным с номером.

— Он предупреждал, что приедет кто-то из управы, — ответил дружинник, пожав плечами. — Правда, не сказал, что прибудет сам князь…

— Спасибо, — кивнул я и убрал записку в карман.

Дружинники синхронно поклонились. Я же попрощался, коротко и без лишней торжественности, а потом развернулся, направляясь обратно к машине. Под ногами похрустывал мелкий гравий, воздух стоял тишайший, как будто сам дом затаил дыхание.

На миг мне показалось, что за мной наблюдают. Кто-то из окон — с тем тихим упрёком, с каким смотрят портреты предков в забытых залах. Но стоило мне обернуться, как всё исчезло. Пусто. Закрытые ставни. Ни звука.

— Может, в особняке домовой остался, — пробормотал я себе под нос. — Или какой-нибудь дворовой. Или просто мерещится всякое. Северск всё-таки. Тут даже тишина иногда переглядывается.

По дороге к машине я вынул из кармана телефон, развернул бумажку, на которой цифры были выведены с таким нажимом, будто писавший пытался оставить след сразу и в блокноте, и в судьбе. Набрал номер. Гудки тянулись неспешно, пока в динамике наконец не раздался незнакомый голос:

— Добрый день, Николай Арсентьевич. Признаться, не думал, что в гости к Курносову заглянет сам князь.

— Стараюсь проверять всё лично, — ответил я сухо, без украшений. — С кем имею честь беседовать?

— О, простите, где мои манеры, — голос тут же стал извиняющимся, с лёгкой ноткой учтивости. — Меня зовут Тимофей Платонович Молчанов. Я мастер-распорядитель «Фонда Завета». И хотел бы сообщить вам, что Курносов исполнил своё обещание. Сделал щедрое пожертвование со всех своих счетов. Даже переписал особняк и несколько домов в губернии. Более того, он даже на собак дарственную выписал.

Голос его звучал гладко, как отчёт, прочитанный перед зеркалом. Будто всё происходящее вовсе не скандал, а великая благотворительность, которой ещё и гордиться положено.

— Вот как… — пробормотал я с искренним удивлением, приподняв бровь. — А…

— Поверьте, Николай Арсентьевич, — перебил меня Молчанов спокойным тоном, — у нас есть лучшие ищейки, которые знают многое о жителях Северска.

Он сделал паузу, словно ждал, что я похвалю бдительность этих самых искателей. Я не проронил ни слова, и он продолжил:

— Да, Курносов смог оставить себе кое-что, это правда. Но основное — особняк, счета, несколько участков — он честно передал Фонду. Всё оформлено. Всё прозрачно. Можете проверить. Ни одна копейка не исчезла.

Я нахмурился. Не от недоверия, а скорее от легкого внутреннего царапанья: откуда, спрашивается, взялся этот «Фонд Завета»? А главное: почему я о нём узнаю по факту, как о дальнем родственнике, приехавшем на похороны с уже заказанным памятником?

Но Молчанов, будто предугадав ход моих мыслей, не дал мне вставить ни слова:

— «Фонд Завета» был создан вашим предшественником, — произнёс он почти торжественно. — И задумывался как структура, которая будет работать на благо княжества. Увы, поработать со старым князем нам не довелось, потому как он держал нас на расстоянии. Но вы, уверен, человек современный. Уточните всё у вашего воеводы, он в курсе.

— И как же вы узнали про наш уговор с мастером Курносовым? — уточнил я, всё ещё сдержанно, но уже с тем любопытством, которое не прячут.

— Это несложно, — без тени смущения ответил Молчанов. — Видите ли, в фонде работают в основном представители старшего народа, которые принесли клятву верности князю лично. А старший народ… быстро узнаёт новости.

Проговорил он это так буднично, словно речь шла не о сверхъестественной разведке, а о рассыльных на велосипедах.

— Вы прибыли в особняк утром, и…

— Всё так, Николай Арсентьевич, — охотно подтвердил Молчанов. — Пришлось немного «уговорить» жандармов, чтобы они нам не мешали. Вы уж не судите их строго, но у них не было шансов нам противостоять. И поверьте, всё это было сделано исключительно на благо княжества. Мы дали клятву князю. И нам не интересны человеческие деньги. Ну… за исключением кладников. Или драконов. Они любят и золото и монеты. Но, уверяю, такие у нас не работают.

Я только хмыкнул, не пытаясь скрыть иронии. Со слов этого Молчанова получалось, что мой предшественник, пока я по документам числился в столице, успел организовать целый фонд — из старшего народа, с клятвами, вероятно, на крови и с печатью. Интересно. Очень. Вот только почему сам князь об этом в своём ежедневнике ни строчки не оставил?

— Кстати, простите, что не смог представиться вам ранее, — начал Молчанов с тем самым тоном, каким обычно говорят «извините за беспокойство» перед тем, как перевернуть чью-то жизнь вверх дном. — У меня были срочные дела за пределами Северска. Но я бы с радостью выразил вам своё почтение лично. Чтобы обсудить, на какие нужды пойдут средства, полученные от Курносова. Ну и, заодно, поговорить о делах фонда. Если вы не против, я запишусь на приём к вашему секретарю.

— Хорошо, — ответил я немного растерянно.

— До встречи, Николай Арсентьевич, — мягко попрощался Молчанов и завершил вызов.

Я отнял телефон от уха, покачал головой, удивляясь этой разговорчивости, которая явилась будто из тумана. Казалось, ещё немного — и мне начнут докладывать о принятых мной решениях, но принятых без моего участия, однако в пользу моего княжества.

Подошёл к машине, открыл дверь и сел рядом с Морозовым. Дверь захлопнулась с глухим звуком, будто поставила точку в странном диалоге.

Пока Морозов заводил двигатель, я молча смотрел в окно на особняк Курносова. Камень, резные наличники, ставни — теперь всё это выглядело пустым, как сцена после финального акта. Но всё же… на короткий миг мне показалось, что за одной из ставен что-то шевельнулось. Силуэт? Или просто игра света? Северск и не с такими иллюзиями шутил.

— Ну что? — поинтересовался Морозов, когда машина выехала на дорогу.

— Курносов сбежал из города, — сказал я, всё ещё глядя в зеркало заднего вида. — Но перед этим к нему заезжали люди из «Фонда Завета».

Воевода довольно кивнул, будто услышал не новость, а подтверждение собственной теории:

— Этот фонд основал старый князь.

— Зачем? — спросил я, не скрывая недоумения.

Морозов пожал плечами с тем видом, каким обычно отвечают на вопросы о погоде в другой вселенной:

— Кто знает? Последние годы старик был скрытным, и особо меня в курс не вводил. Может, Осипов знает?

— А у Осипова есть доступ к счетам фонда? — уточнил я осторожно.

Морозов покачал головой:

— Нет. Доверия к членам Совета у старого князя было немного. Особенно к тем, кто очень громко предлагал «помощь».

Я кивнул. И, подумав, откинулся на спинку сиденья:

— Домой. Пора разбирать заявки на конкурс.

Воевода снова кивнул, и машина покатила в сторону выезда из города, унося нас прочь от выцветших фасадов, полупустых улиц и фондов, оставленных прежним князем на всякий случай.

* * *

К поместью мы прибыли, когда уже наступал вечер. У крыльца стоял микроавтобус доставки почтовой службы. У дверей же застыл паренек в синей форме и фуражке. В руке парень держал увесистую стопку больших конвертов. Рядом Вера подписывала сопроводительные бумаги.

— Видимо, почту уже привезли, — заметил Морозов.

— Климов молодец. Успел подготовить артели за сутки, — добавил я, рассматривая кипу конвертов. А в голове мелькнула мысль, что дело на остаток вечера и, скорее всего, большую часть ночи, найдено.

Вера тем временем подписала бумаги и передала их почтальону. Тот завороженно глядел на девушку, рассеянно кивал и не сразу понял, что пора отдавать корреспонденцию. Он бы так и продолжал бы глупо улыбаться Соколовой. Но их гостиной выскочил растрепанный Никифор. Он перехватил груз и потащил его в дом, причитая что-то о ленивых работниках почты империи. Парень отчаянно покраснел, торопливо попрощался, сел в фургон и укатил прочь. Мы же вышли из авто и направились к особняку.

— Добрый вечер, — поприветствовал я Веру, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Боковым зрением я заметил, что Морозов свернул в сторону дома, в котором жила дружина. Откуда-то из кустов сада выскочил Аргумент, который радостно бросился к воеводе. Тот на ходу потрепал пса по холке, и довольный пес потрусил следом за Морозовым.

— Добрый, — ответила секретарь. — А ваш воевода не плохой человек.

— С чего вы взяли? — удивленно уточнил я и быстро добавил. — Вернее, человек он неплохой. Но вы с чего сделали такой вывод?

Она кивнула в сторону дорожки, по которой шли мужчина и пес, растворяясь с вечерних сумерках:

— Такая собака чует плохих людей. Раз пес его признал, то он хороший.

— Где-то в глубине души, — согласился я и перевел тему разговора. — Курьер доставил заявки на конкурс?

Вера кивнула:

— Да.

— Тогда идемте.

Я открыл дверь, пропуская девушку в гостиную, и последовал за ней.

Стопка писем уже лежала на столе у камина. А Никифор не было видно. Похоже, галантный домовой помог девушке и направился по своим делам.

— Мог бы отнести в кабинет, — пробормотал я.

В ответ из одного темного угла послышалось насмешливое фырканье. Я вздохнул, взял пачку писем и направился к своему кабинету.

Глава 15

Вечерние откровения

Я вошёл в кабинет, нащупал на стене выключатель. Под потолком загорелась лампа, разлив по комнате мягкий золотистый свет, который сразу прогнал из углов густые сумерки. Тени дрогнули, словно застигнутые врасплох, и поспешили спрятаться, обнажив тяжёлые шторы и шкафы с полками.

Я подошёл к столу, положил на него стопку писем и тяжело опустился в кресло. Провёл ладонями по прохладному дереву подлокотников, будто проверяя, выдержат ли они ещё один вечер моих размышлений.

Несколько минут сидел молча, откинувшись на спинку и глядя на ворох корреспонденции. Листы смотрели на меня в ответ, словно не веря, что я справлюсь с таким объемом документов.

Я тяжело вздохнул и пробормотал:

— И это только первый день приёма заявок…

Невольно подумал, что мой предшественник наверняка сидел в этом же кресле, под тем же светом лампы, и здесь же принимал важные для края решения. Всё то, что становилось частью истории Северска, начиналось, скорее всего, именно за этим столом. А теперь настала моя очередь.

Чтобы не позволить себе утонуть в размышлениях о тленности бытия и вечности ответственности, я вынул из подставки нож для бумаг. Его лезвие из оникса блеснуло в свете лампы, и я взял первое письмо. Разрезал край конверта. Извлёк аккуратную стопку бумаг и разложил их на столе.

Затем открыл верхний ящик и вынул записную книжку в кожаной обложке. Она удивительно напоминала те, в которых старый князь оставлял свои заметки. На первой странице угадывалась надпись, выведенная чёткой рукой. Вероятно дата. Поверх неё жирно, с нажимом, всё было перечёркнуто от руки.

Я задержал взгляд на этом чёрном штрихе, потом взял ручку и ниже аккуратно вывел сегодняшнее число и месяц. Сделал глубокий вдох, перевёл взгляд на бумаги и принялся разбирать первую заявку, отмечая в записной книжке ключевые моменты. Документы складывались в ряды, а мысли приходили в порядок. И пусть мир вокруг по-прежнему шевелился тревогами, на этих страницах всё должно было быть чётко. На какое-то мгновение мне подумалось, что со стороны я выгляжу как отец. Я даже вздрогнул и едва не осенил себя священным знаком.

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — ответил я, не отрываясь от бумаг.

— Николай Арсентьевич.

Голос Веры Романовны заставил меня поднять взгляд. Она стояла в дверном проёме, как светлый акцент на фоне тяжёлых штор и шкафов — с подносом в руках, с этим лёгким паром над чашками и газетой, прижатой к боку. И в её облике было что-то странное: одновременно очень домашнее, будто она всегда здесь жила и знала, где лежит каждая вещь, и в то же время — чужое, непривычное.

Я поймал себя на том, что мне нравится смотреть на неё. Эта естественность в каждом движении, спокойствие во взгляде и лёгкая улыбка. И от этого внезапного ощущения стало даже чуть неловко: слишком просто и правильно она вписывалась в картину, где стоило видеть лишь холодные бумаги и суровые лица.

— Вам стоит взглянуть, — произнесла секретарь спокойно, но в голосе прозвучала лёгкая загадочность.

Она подошла к столу и положила газету прямо передо мной.

Я отложил ручку, взял прессу, развернул. Глаза сразу зацепились за первую полосу. И я с трудом сдержался от довольной усмешки. Губы так и норовили выдать настроение.

«Роман Иванович Курносов добровольно покинул пост главы Рыбнадзора. Исполняющим обязанности назначен его заместитель, Андрей Михайлович Лаптев».

Ну что же, новости, как чай: лучше подаются горячими.

Под заголовком красовалась фотография самого Романа, который стоял на пороге здания Рыбнадзора. Снимок, похоже, был сделан несколько лет назад, когда Курносов еще не обзавелся слишком округлым животом и запасным подбородком.

Я открыл нужную страницу, быстро пробежался взглядом по строчкам.

Вкратце выходило, что Курносов, который возглавлял ведомство долгие годы, решил подать в отставку по собственному желанию. В официальном обращении к Совету Северска, Роман Иванович поблагодарил правление княжества за доверие, но теперь намерен посвятить себя «благотворительным и образовательным инициативам». Исполняющим обязанности главы Рыбнадзора же, Курносов оставил Андрея Михайловича Лаптева, который в ближайшие дни представит Совету первые распоряжения на новой должности.

Выходит, Роман Иванович все же внял гласу разума. Хотя кто знает, что помогло ему принять правильное решение. Может быть, Зубов и жандармы, дежурящие у крыльца. Или внезапно появившийся Фонд. Впрочем, это было неважно. Главное, что Курносов сделал все, как мы договаривались.

Я аккуратно сложил газету на край стола, словно она была не новостью, а свидетельством свершившегося факта, и произнёс:

— Благодарю, Вера Романовна. Как вам удалось раздобыть вечерний выпуск?

— Почтовая служба доставила корреспонденцию, — спокойно ответила девушка. — Я увидела пачку газет в грузовичке и попросила дать мне один экземпляр. Обычно люди не отказывают, если к ним вежливо обратиться.

— Ваша правда, — усмехнулся я. — Однако Северск очень удивительное место. Здесь всякое может случиться.

— Мне ли не знать… — тихо вздохнула девушка, и глаза её на миг затуманились, словно в них отразилась память о чём-то далёком. — Я здесь родилась. И какое-то время жила. До тех пор, пока матушка не решилась уехать.

Я чуть наклонил голову, вспоминая давний разговор:

— Знаете, Вера Романовна, воевода Морозов как-то обмолвился, что помнит вас ребёнком. Кажется, даже упоминал, что знал вашу семью.

Лицо девушки мигом изменилось. Тёплый блеск в красивых глазах погас, уголки губ дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то резкое, но вовремя сдержалась.

— Владимир Васильевич… — тихо произнесла она и поспешно отвела взгляд в сторону. — Он знает почти всех, кто жил и живёт в Северске. По статусу ему положено.

— А всё же, — не удержался я, — если он вас запомнил, значит, это было что-то особенное.

Она снова посмотрела на меня, но взгляд у неё был тяжёлый, настороженный.

— Не ищите во всём особенного, — ответила она с натянутой улыбкой. — Здесь всё проще, чем кажется, Николай Арсентьевич.

Я заметил, как она сжала пальцами ручку подноса, словно крепче держась за металл, чем за собственные воспоминания.

Вера поставила поднос на край стола и неспешно взялась за чайник. Я наблюдал, как тонкая струйка тёмного настоя переливается в чашки, ударяясь о стенку с тихим звоном. Изящный фарфор казался слишком хрупким для этого сурового кабинета, но именно в нём чай выглядел особенно уместно.

Комнату сразу наполнил терпкий, глубокий аромат, в котором чувствовалась лесная ягода, чуть сладкая и мягкая горчинка травы, собранной, должно быть, не дальше ближайших лугов. Этот запах тянулся по комнате и заставлял невольно щуриться от удовольствия, словно солнце вдруг пробилось сквозь тяжёлые шторы.

Я взял чашку, глотнул и кивнул, ощущая, как тепло растекается по телу.

— Благодарю вас, Вера Романовна, — сказал я искренне. — Мне этого как раз не хватало. Чая. И пожалуй, вот такого простого уюта в рабочем дне. Не составите мне компанию?

Вера наполнила вторую чашку, осторожно поставила чайник обратно на поднос и, будто ничего не нарушая в порядке этого кабинета, опустилась в кресло рядом. Она едва успела устроиться, как в приоткрытую дверь юркнула маленькая тень. Мурзик.

Белка, совершенно беззастенчиво, одним прыжком оказалась у неё на коленях и уставилась прямо в глаза Веры. Смотрел он так, будто от этой чашки чая зависела судьба не только его, но и всего леса. Маленькие лапки протянулись к её руке, легко коснулись пальцев — просьба, усиленная театральным отчаянием.

— Ах ты хитрец, — улыбнулась Вера, доставая с подноса печенье. Протянула ему кусочек, и Мурзик, с видом существа, переживающего трагедию вселенского масштаба, взял угощение и гордо удалился на подоконник, где устроился, отвернувшись от меня демонстративно, и с мученическим выражением начал грызть печенье.

На меня бельчонок даже не взглянул. Потому как прекрасно знал: чаем я его угощать не стану. Я помнил слова Никифора и Морозова, что стоит Мурзику выпить хоть глоток и весь дом превратиться в площадку для пьяных беличьих экспериментов.

Вера подняла чашку, сделала маленький глоток и на секунду прикрыла глаза, будто чай помогал подобрать слова. Потом тихо сказала:

— Когда мне было… не больше семи лет, матушка решилась уехать из Северска.

Она улыбнулась как-то грустно и качнула головой:

— Уверяла меня, что в этом городке у меня нет будущего. Всё говорила: «Столица тебе подойдёт больше. Там можно получить достойное образование, найти себе хорошую партию…»

При этих словах она слегка наморщила нос, словно от резкого запаха.

Я не стал перебивать. Лишь кивнул, показывая, что слушаю, и положил руку на подлокотник, позволяя ей самой решать, стоит ли продолжать.

Вера провела пальцем по краю чашки, будто вычерчивала на фарфоре круги своей памяти. Вздохнула и сказала чуть тише, так, что слова будто растворялись в паре чая:

— Только вот я не была уверена, что столичные улицы когда-нибудь смогут заменить мне здешний лес. Я любила эти места.

Она сделала паузу, сделала глоток и продолжила:

— Супруг моей матушки никогда не скрывал, что я не родная дочь. Но относился ко мне хорошо. Да и маму он, насколько помню, не обижал. Однако… между ними пробежала чёрная кошка. В какой-то момент отчим стал твердить, что мама — ведьма. Что её надо отвести в храм и выжечь всё демонское.

Вера моргнула, словно вспоминая тот самый вечер.

— Помню, когда он впервые об этом заговорил, я испугалась и убежала к деду. Тот пришёл в наш дом и серьёзно побеседовал с отчимом. Но хватило батюшку ненадолго.

Вера отвела взгляд, голос её чуть дрогнул:

— Он пристрастился к хмельному. А оно, как водится, никогда людей лучше не делало.

Девушка замолчала, и в этой тишине мне слышался шорох старых обид, которые до сих пор не выцвели.

Вера тихо поставила чашку на блюдце, посмотрела в тёмный чай и заговорила, словно обращаясь не ко мне, а к самому настою:

— Сор из избы у нас никто не выносил. Матушка никогда ни на кого не жаловалась. Считала это неправильным… Дом ведь для того, чтобы всё в нём решать самим.

Вера чуть улыбнулась, но в этой улыбке тепла не было.

— Она терпела. Надеялась, что супруг образумится. Даже к знахарке тайком ходила. Лекарство просила, которое бы мужа от дурного пристрастия отвратило. Всё сделала втихую, чтоб никто не ведал. Чтобы позора не было.

— И? — тихо спросил я, хотя ответ был уже ясен.

— Не помогло, — Вера покачала головой. — Пил ещё пуще прежнего. А потом… однажды и вовсе руку на неё поднял.

Я сжал пальцы на подлокотнике, но промолчал, позволяя ей самой решать, что сказать дальше.

— Уйти мама решилась не тогда, — продолжила девушка. — Терпела. Но однажды он заявил, что и меня надо в храм отвести. Сказал, что раз у матери демоны, значит, и во мне они сидят. Вот тогда матушка и не выдержала. В тот же день собрала вещи.

Она на секунду замолчала, будто снова увидела ту спешку, ту дрожь в руках матери.

— Дед… он не стал удерживать. Только выдал денег и написал письмо в столицу своему знакомцу. Чтобы у мамы была хоть какая-то опора, чтобы на работу устроилась. Он ведь понимал: муж жизни ей в Северске не даст. Да и люди… они бы осудили. И её, и меня. Нам бы покоя здесь не было.

Вера глубоко вздохнула, взяла чашку снова в руки, словно в её тепле можно было найти хоть немного забвения. Потом тихо сказала:

— Отца давно уж не стало. Дед писал, что он сгинул на болотах во время охоты. Я к тому времени уже училась…

Девушка запнулась, глаза её затуманились, голос дрогнул:

— Мамы уже со мной не было…

Слова оборвались сами собой, будто дальше идти было слишком тяжело. В комнате повисла тишина, только чайный пар поднимался над чашкой, как неустанное напоминание, что время всё равно движется.

Через мгновение Вера с усилием выдохнула и добавила:

— Я тогда думала возвратиться. Но дед… он вдруг разругался со мной в пух и прах. Сказал, чтобы никогда больше не приезжала в Северск. Мол, здесь я всегда была и буду чужая.

Она прикусила губу, взгляд её ушёл куда-то в сторону, словно там, за стеной, можно было найти другое объяснение дедовским словам.

— Я решила, что навязываться не стану, — продолжила она уже тише. — А сейчас… жалею. Надо было вернуться. Поговорить с ним, пока ещё была возможность.

Вера вздохнула, и этот вздох прозвучал тяжелее слов.

— Мне жаль, что так сложилось, — неловко отозвался я. — И простите Морозова…

— Он не виноват в том, что произошло. А то, что он не знал правды — так никто ее не знал.

Девушка печально улыбнулась и вернула на поднос опустевшую чашку. Затем предложила:

— Если хотите, я могу помочь вам с разбором заявок, Николай Арсентьевич.

Я кивнул, и мы вдвоём углубились в рутину. Время текло незаметно, за окнами темнело, а мы всё разбирали письма. И только когда последняя подшитая заявка была отложена, я довольно откинулся на спинку кресла:

— Ну вроде все.

Вера кивнула:

— И это только первый день приема, — заметила она, читая записи.

— Дальше заявок будет меньше, — ответил я. — Основные придут от артелей мастеровых, а мастер Климов подготовил все еще до конкурса.

Девушка рассеянно кивнула, не отрываясь от записей. И я поспешно произнес:

— На сегодня, наверное, хватит. Пора отдыхать, Вера Романовна.

Вера закрыла ежедневник, поднялась.

— Доброй ночи, мастер Медведев.

— Доброй, — ответил я.

Девушка подошла до двери, коснулась ладонью ручки. Затем замерла, словно только что вспомнила что-то очень важное. Обернулась и произнесла:

— Простите, чуть не забыла, Николай Арсентьевич. Вам звонил некий мастер Молчанов. Мастер-распорядитель…

— «Фонда Завета», — перебил я девушку. — Когда и где?

— Секунду, — ответила Вера и принялась торопливо листать ежедневник. — А, вот.

Она продиктовала адрес, и я коротко кивнул.

— Передайте ему, что завтра я заеду.

Она вежливо склонила голову и вышла. Кабинет снова погрузился в тишину.

Я покосился на перебранные заявки. А затем встал с кресла, погасил свет, вышел из кабинета. На сегодня хватит. Пора спать, потому что завтра предстоял не менее тяжелый день.

* * *

Прошедший день порядком вымотал меня, и едва я рухнул в кровать, то сразу же забылся крепким сном. Утро же встретило меня тишиной. Я открыл глаза, некоторое время неподвижно лежал, всматриваясь в потолок. А затем с неохотой встал, поежившись от утренней прохлады. И направился в ванную, где привел себя в порядок. Быстро оделся, забрал со стола папку с документацией о домах, из которых мне нужно было выбрать здание для нового ведомства.

В гостиной уже сидел Морозов. Он устроился в кресле у камина и смотрел на огонь. А рядом, на столе, уже стоял чайник и пара чашек.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — не оборачиваясь, произнес он и живо поинтересовался. — Какие планы на сегодня? Встреча с Иволгиным?

— Это было в списке дел, — не стал отрицать я, усаживаясь в кресло напротив. — Но увы, планы пришлось быстро поменять.

Воевода повернулся ко мне и хитро прищурившись, уточнил:

— Что тогда?

Я налил отвар в чашку, сделал глоток и откинулся на спинку кресла. А затем произнес:

— Вчера Вере Романовне позвонил мастер Молчанов. И попросил встречи для знакомства.

— Молчанов…

— Мастер-распорядитель «Фонда Завета», — ответил я. — Того самого, созданного старым князем.

Морозов кивнул и сделал глоток.

— А потом я хотел бы посмотреть эти здания, чтобы выбрать штаб-квартиру нового ведомства, — продолжил я и положил на стол папку.

Воевода удивленно покосился на нее, и я уточнил:

— Нашел реестр в кабинете управы. Так что сегодня мы снова отбываем в Северск. И боюсь, что на весь день.

— Ноша князя нелегка, — философски заметил Морозов, одним глотком допил отвар и встал с кресла. — Я подгоню машину.

Воевода направился к выходу. Я же посидел у камина еще несколько минут, глядя на огонь и радуясь короткому промежутку утреннего отдыха. А затем с неохотой поднялся, допил отвар, перевернул чашку назло Мурзику, который наблюдал на меня из-за занавески. Бельчонок отозвался на мой поступок злым стрекотанием. Но я только усмехнулся, посчитав это хорошим знаком, и вышел из гостиной…

Глава 16

«Фонд Завета»

Я вышел на крыльцо. Морозов стоял рядом с машиной и трепал по холке Аргумента. Пёс довольно щурился, и при моём появлении тихо фыркнул, словно напомнил, что теперь он тоже часть княжеской свиты.

— Хороший пес, — с нажимом сказал воевода и погладил зверя между ушей. — Правильно сделали, что забрали его себе.

— Не обижает других собак? — уточнил я с улыбкой, подходя ближе.

— Он умный, — уверенно ответил Морозов. — Даже миски их не трогает. Понимает, что старость надо уважать.

Я усмехнулся, открыл дверь и сел в салон. Аргумент проводил меня внимательным взглядом, будто проверяя, что всё делаю по уставу. Морозов занял место за рулём, завёл двигатель и, повернувшись ко мне, приподнял бровь.

— Куда едем, княже?

Я продиктовал ему адрес, где предлагал встречу Молчанов. Воевода кивнул, и авто выехало с территории и свернуло на шоссе, уходящее в сторону леса. На мгновенье мне померещился рыжий хвост, который сразу же исчез в ближайших кустах.

Дорогу и лес затянул молочно-белый туман. Такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом. Фары выхватывали мокрый асфальт, блестящий будто стекло.

Силуэты деревьев с обеих сторон смыкались в высокий коридор. Тёмные стволы тянулись вверх, кроны переплетались. Иногда в свете фар в тумане мелькали белёсые берёзы, словно призрачные стражи.

Машина мчалась вперёд, фары выхватывали из марева только несколько метров дороги, а дальше путь застилал туман. И в этой дымке мне всё время чудилось движение, как будто кто-то невидимый идёт рядом, с интересом наблюдая за нами. И ждёт, когда мы оступимся.

Ощущение чьего-то присутствия было настолько явным, что я поёрзал в кресле и поправил воротник пиджака. Морозов бросил на меня короткий взгляд, но не произнес ни слова.

На встречной полосе появилась патрульная машина жандармерии. Белая, с широким синим мазком краски вдоль борта, она казалась здесь чужеродной, как знак порядка на покрытой туманом трассе в этих диких местах,

Фары нашей машины и их свет полоснули друг друга навстречу, и на секунду лица внутри салона стали видны. Два жандарма, сосредоточенные и хмурые, скользнули по нам взглядом.

Я чуть повернул голову, следя, как их машина исчезает за поворотом. А затем откинулся на спинку сиденья и задумался о «Фонде Завета».

Я, выдержав паузу, всё же спросил:

— Вам что-нибудь известно об этом фонде?

Морозов пожал плечами, взгляд его оставался спокойным, но в голосе проскользнула тень настороженности:

— Только то, что его основал ещё старый князь. Причём аккурат перед самой смертью. По задумке правителя, для работы в этот фонд должны были набираться существа из старшего народа.

Я постучал пальцами по подлокотнику, будто отбивая ритм, и пробормотал:

— А теперь он ожил. Как раз в тот момент, когда пришло время конфисковывать имущество Курносова.

Воевода повернул голову, посмотрел на меня пристально:

— Вы им не доверяете?

Я пожал плечами, стараясь придать жесту безразличие, хотя внутри было неспокойно:

— Ну почему же? Какой смысл был оставлять телефон, если бы эти… люди хотели меня обмануть? Да ещё и приглашать после этого на встречу.

Помолчал, затем добавил, чуть тише:

— Просто странно всё это. Слишком уж вовремя они объявились.

Морозов хмыкнул, но взгляд его задержался на дороге дольше обычного, словно и сам почувствовал: за совпадениями почти всегда кто-то стоит.

— И в чём странность? — уточнил Владимир, скосив на меня внимательный взгляд.

Я покачал головой, пытаясь подобрать слова:

— Это сложно объяснить. Просто… мне показалось, что этот Молчанов будто умеет читать мысли.

Морозов хмыкнул, но без улыбки:

— Ну, у старшего народа свои особенные таланты. Может, он и впрямь умеет делать что-то подобное.

Я провёл ладонью по колену, словно стирая невидимую пыль, и продолжил:

— А ещё мне кажется, что именно они убедили Курносова переписать имущество. Слишком уж быстро он сдался.

— Пока что я не вижу в этом фонде ничего дурного, — спокойно возразил воевода. — Деньги, мастер-князь, — они только людям интересны. У старшего народа свои ценности. Им не нужно злато и серебро, если только это не…

— … драконы, — закончил я за него, а потом, немного сдав голос, переспросил: — Неужто такие тоже есть в нашем мире?

Владимир усмехнулся уголком губ, но взгляд его потемнел, будто он видел больше, чем собирался сказать вслух:

— Много чего есть во всех мирах, — ответил Морозов загадочно, и в машине на миг стало тише, чем хотелось бы.

Я не решился уточнять, что именно считается ценным для старшего народа — не хватало ещё угодить в лекцию, после которой сон был бы обеспечен. Вместо этого сунул руку в карман пиджака и нащупал там гладкую, тёплую поверхность жёлудя.

Жёлудь, к слову, тот самый, поднятый ещё у хижины, где мы разбирали земельный спор между Митричем и Иволгиным. С тех пор я его не искал и уж точно не перекладывал. Но каждый раз он словно сам находил дорогу обратно в мой карман, как непрошеный, но настойчивый спутник.

Я не стал удивляться. Это ведь Северск. Здесь всё происходит по своим, местным законам, тем, что вне пределов края не работают. И чем дольше я здесь жил, тем яснее понимал: лучше не спорить с такими мелочами. Они всё равно окажутся на своих местах.

Машина въехала в город, мягко покачиваясь на булыжной мостовой. Узкие улочки петляли, словно нарочно путали дорогу, а я вглядывался в лица прохожих. Мальчишки-газетчики наперебой выкрикивали свежие заголовки, зазывая купить свежий номер, торговцы сновали у прилавков, спешащие люди то и дело оборачивались на автомобиль, но сразу же отворачивались, словно боялись задержать взгляд дольше положенного.

Наконец, колёса мягко скрипнули у массивных ворот. Серое трёхэтажное здание возвышалось передо мной. На первый взгляд — непримечательное, но слишком ухоженное, чтобы быть просто «домом». Прямой фасад сиял свежей побелкой на карнизах, окна сверкали лаком, а обновлённая штукатурка ещё пахла известью. Дом будто бы смотрел на меня — холодным и настороженным взглядом, за которым всегда что-то скрывается.

Воевода заглушил двигатель, обернулся ко мне:

— Прибыли, мастер Медведев.

Я задержал дыхание, посмотрел на гладкие стены, за которыми явно таилось больше, чем хотелось бы знать. Вдохнул глубже, будто набираясь решимости, и тихо сказал:

— Подождите меня в машине.

Слова прозвучали просто, но внутри у меня шевельнулась тревога: будто это был не визит, а шаг в сторону чего-то, что уже ждало меня за этими полированными рамами.

Морозов молча кивнул. Я открыл дверь, вышел из машины и направился к небольшому крыльцу из серого камня. Ступени встретили меня холодным эхом, и, поднявшись, я потянул на себя тяжёлую дубовую дверь, увенчанную логотипом: голубь, летящий в синем небе и сжимающий в клюве ветку. Настолько миролюбивый, что сразу хотелось спросить, сколько стоит такой герб для домашнего камина.

Я шагнул внутрь.

В холле фонда царило оживление, для Северска совершенно несвойственное. Просторное помещение гудело голосами, как улей. По широким плитам из белого известняка туда-сюда сновали люди, переговариваясь, словно всё здесь было куда важнее и быстрее, чем за пределами этих стен.

Справа у окна группа мужчин в сюртуках ожесточённо спорила, размахивая руками так, будто решали не судьбу проекта, а что-то куда выжнее. Их громкие реплики глухо отражались от стен и тут же тонули в общем гуле.

Рядом две женщины в строгих платьях, склонившись над папками, шёпотом сверяли записи, как будто речь шла о великой тайне, хотя со стороны это выглядело, словно они спорят о правильности запятой.

И тут мимо меня стремительно пронёсся кот. Самое любопытное, что на его лапах, как мне показалось, мелькнули всамделишние лапти. Я моргнул и мысленно решил списать это на усталость. Хотя, зная Северск, можно бы задуматься: не пора ли и мне обзавестись какой-нибудь парой таких.

И стоило мне присмотреться, как сквозь привычные личины людей стали проступать облики тех, кем были эти «люди» на самом деле. У одного светились глаза, другой двигался слишком плавно, словно текла вода, у кого-то были чересчур длинные пальцы, под личиной кого-то проступали очень острые скулы. Старшего народа было настолько много, что в висках запульсировала боль. И я отступил на шаг, замотав головой, словно пытаясь отогнать морок. Видимо, здесь было слишком много разных представителей старшего народа, и мое чутье начало сдавать сбой.

— Мастер-князь.

Прозвучавший за спиной мелодичный женский голос заставил меня обернуться. В нескольких шагах от меня стояла стройная девушка в тёмно-сером платье, идеально сидящем на фигуре. Ткань ложилась мягкими складками, подчёркивая тонкую талию и изящные плечи. Волосы, убранные в строгий пучок, казались слишком гладкими, будто прядь к пряди уложены с помощью невидимой руки. А большие выразительные глаза смотрели на меня. И когда её взгляд встретился с моим, на миг показалось, что глаза её слишком яркие, будто в них плескалась вода, отливающая синим и серебристым блеском.

— Добро пожаловать в фонд «Завета», мастер-князь, — произнесла она, чуть склонив голову. Голос её звучал бархатно, тянулся, словно струйка воды по камню, и в нём было что-то обволакивающее. Не слова, а песня.

Я поймал себя на том, что в первое мгновение хотел слушать её дольше, чем следовало. Внутри что-то дрогнуло: желание кивнуть, согласиться со всем, забыть, зачем пришёл. Глаза её блестели слишком ярко, и за привычной оболочкой вдруг проступило иное — влажный отблеск кожи, ровный изгиб губ, волосы, будто ещё не обсохшие после выхода из глубины.

Она нахмурилась, тревожно глядя на меня:

— Мастер-князь, с вами всё в порядке?

Я растерянно кивнул, заставив себя выдохнуть:

— Да… я в порядке.

— Довольно, Софья, — раздался голос откуда-то сбоку, глухой и властный.

Девушка вздрогнула, будто её дёрнули за незримую нить, и чуть виновато опустила глаза.

— Да оно как-то случайно вышло, — пробормотала она извиняющимся тоном.

И я ощутил, как её чары отступают, растворяясь, словно лёгкая дымка, которую развеял сквозняк.

Я резко обернулся. За моей спиной стоял высокий, сухощавый мужчина в сером костюме с идеально завязанным галстуком. Тронутые сединой волосы были аккуратно уложены, а борода подстрижена явно недавно.

— Простите, Николай Арсеньтевич, — смущенно произнесла сирена, и, опустив глаза, поспешно шагнула в сторону.

— Извините мою помощницу, — произнес мужчина. — Она еще не умеет контролировать свою силу. Но поверьте, мы работаем над этим.

— Вы… — начал я.

— Прошу прощения, что не представился, — с улыбкой продолжил мужчина, поправив на переносице очки в дорогой золотой оправе. — Меня зовут Тимофей Платонович Молчанов. Я мастер-управляющий этого фонда и пытаюсь поддерживать здесь некое подобие порядка. Но выходит так, как выходит. Это со мной вы разговаривали по поводу имущества Курносова.

Я кивнул:

— Очень приятно, Тимофей Платонович.

— Простите, что не представился вам сразу после вступления вас в должность, — живо продолжил мужчина. — Просто… бывает несколько дней в году, когда я стараюсь не выходить из дома, в связи с некоторыми… природными обстоятельствами. И как только эти обстоятельства прошли, я сразу занялся делами.

Я всмотрелся в лицо собеседника. Но оно было… человеческим. Почти человеческим. Слегка бледная кожа, как будто этот человек редко бывал на солнце. Впрочем, за время проживания здесь с уже понял, что солнце в этом регионе не слишком частый гость. Резкие скулы и тонкие губы, в которых угадывалась хищная сдержанность. И только холодные, серо-стальные глаза выдали в нем не человека. На мгновение, мне показалось, что в глубине зрачков тлеет красноватый отблеск, как у углей в темноте. Но стоило Молчанову моргнуть, как этот блеск пропал.

Он увидел, что я это заметил, и усмехнулся, чуть приподняв уголок губ:

— Рад, что вы умеете смотреть глубже, мастер-князь. Не все обладают этим даром.

— Увы, я этому не учился, — спокойно ответил я. — Оно само как-то пришло.

— Память крови, — понимающе протянул мужчина.

— Кто вы? — спросил я, решив отбросить смущение.

— Дампир, дитя человека и вампира, — с достоинством сообщил Молчанов. — Такие как я редко встречаются. Мой вид не всегда способен контролировать порывы нашей натуры. Мы бываем слегка несдержанны. И это приводит к гибели.

— От переедания? — без улыбки уточнил я.

— От вил и факелов, — мужчина развел руки в стороны. — В некоторых землях вампиры — частое явление. И люди помнят, как нас отличить от бирюков соседей. А еще они помнят, как нас убивать. Некоторые способы способны только рассмешить, но есть и успешные способы.

— Удивительно, — произнес я, не зная, как еще реагировать на эту информацию.

— Мир таков, — кивнул Молчанов. — Меня радует, что вы смогли принять законы нашего мира, хотя узнаете о них только сейчас. Насколько я понял, вы жили там, где о других существах вспоминают только в сказках.

— Все так, — кивнул я.

— Старый князь боялся, что на его место придет кто-то подобный. Тот, что не сможет понять наш мир.

— Я пытаюсь его понять, — поправил я собеседника. — Остается надеяться, что у меня получается.

— Кстати, вы правильно поступили, что устроили водяного Илью на место начальника рыбохраны. Он весьма…

Молчанов замялся, словно подбирая слова, а затем продолжил:

— Мужчина энергичный. Только вот его бы энергию, да в мирное русло. А на посту, он будет приносить пользу княжеству.

— Никогда бы не подумал, что представители старшего народа будут так беспокоиться о судьбе княжества, — пробормотал я.

— О, поверьте, именно для этих целей князь и собирал нас здесь долгие годы, — лукаво ответил Молчанов. — У это есть, не побоюсь этого слова, поистине великая цель. Ну, вернее, была, пока князь скоропостижно не скончался, так и не доведя дело до конца. Эх, жаль его. Такой хороший человек был, душевный, с первой группой крови. С отрицательным резусом…

Дампир сокрушенно покачал головой, словно горевал о потерянном родственнике.

— Кстати, то, что вы хотите создать комитет по надзору за нечистью тоже правильно, — произнес он, мигом сменив тему разговора. — А то много ее по городам да окрестностям ходит. И не вся с благими намерениями.

Я с недоверием покосился на стоявшего передо мной дампира, и тот тут же добавил:

— Нет, Николай Арсентьевич, пусть я и кровопийца, но правильный. Я живу давно и сумел обуздать инстинкты хищника внутри меня. Прошли те времена, когда я нападал на припозднившихся путников, чтобы осушить их тела.

Я гулко сглотнул и поправил ворот рубашки.

— Простите мне мою откровенность, князь. Но я хочу, чтобы между нами не было недосказанностей. Я действительно пью кровь. Но уже много лет делаю это не удовольствия ради, а чтобы не захиреть и в упыря не деградировать. И всю кровь я покупаю у лекаря из лазарета святой Варвары, который по старой традиции лечит некоторых жителей Северска кровопусканием. Дикость, конечно, но люди верят в силу этой процедуры. На мое счастье.

— Мда, — протянул я, подумав, что лекарь, пожалуй, нарушает клятву, данную покровителю своего ремесла.

— А вот у какого именно целителя я беру кровь — не скажу. Пусть это будет наша маленькая с ним тайна. Но кроме меня есть и другие, нехорошие существа. И их очень много, уверяю вас.

— Вы… — начал я.

— Да, точно. Что-то мы с вами заговорились, — спохватился Молчанов. — Позвольте, я проведу экскурсию. А заодно введу вас в курс дел фонда. Если вы, конечно, не торопитесь.

Он замялся на секунду, а затем добавил:

— Идемте.

И зашагал вглубь холла. Я же только усмехнулся и направился на ним, понимая, что идущий впереди… «человек» явно умеет читать мысли. И при этом совершенно не стесняется делать это в открытую.

Глава 17

Экскурсия

Мы шли по коридору с серыми стенами, на которых висели картины старого Северска. Улицы, которых уже не существовало, купола, что давно потемнели, дома, которые успели рассыпаться под гнетом времен. Свет от потолочных ламп отражался в стеклянных рамах и придавал картинкам призрачный блеск — словно это была не живопись, а небольшие окна в прошлое, где всё ещё шумят ярмарки и бродят гордые купцы.

— На ваш немой вопрос отвечу вслух, — произнёс Молчанов, идя впереди с такой лёгкостью, что его шаги звучали почти неслышно. — Прошлый князь прекрасно понимал: княжеству нужны собственные ресурсы. Долго обдумывал, взвешивал, и в итоге создал Фонд Завета.

Он обернулся на секунду, взглянул на меня поверх очков и продолжил уже с оттенком гордости:

— Фонд имеет несколько подразделений, каждое курирует отдельное направление: школы, лекарни, инфраструктура.

— Благое дело, — заметил я с лёгкой иронией, — звучит так, будто Северск вот-вот превратиться в образцово-показательную губернию.

Молчанов не уловил сарказма или притворился, что не понял о чем я:

— И надо отметить, недавний ремонт гимназии у нас получился славным, — сказал он с достоинством. — Все средства были потрачены на дело до последней копеечки.

— Это редкость, — пробормотал я, оглядывая очередной ряд картин. — Чтобы хоть кто-то в Северске довёл смету до конца. Обычно копеечки растворяются где-то по дороге.

Молчанов чуть усмехнулся уголком губ, но возражать не стал.

— Так зарабатывается хорошая репутация среди возможных инвесторов, — заметил я, глядя на очередную картину с видами Северска, где даже в мазках краски чувствовалась некоторая тоска по несбывшемуся.

— Именно, — подтвердил Молчанов, чуть кивнув. — В планах было создание и финансирование агрохолдинга или, как минимум, нескольких предприятий под княжеским управлением. Но, увы, пока нам не удалось набрать в этот отдел достаточно компетентных полевиков. Так что проект поставлен на паузу.

В его голосе скользнула лёгкая грусть. Честно говоря, мне трудно было представить, чем сельское хозяйство могло так трогать сердце дампира, но на мой невысказанный вопрос он отвечать не спешил.

— Старый князь хотел, чтобы Северск расцвёл и стал северными воротами Империи, — продолжил Молчанов уже увереннее. — И планы эти были поистине грандиозными. Жаль только, что многое осталось незавершённым.

Он толкнул одну из дверей, и под потолком вспыхнули лампы дневного света — ярко, почти ослепительно, как будто в полдень распахнули ставни. Я не удержался и ахнул.

В центре просторного зала на постаменте раскинулся макет Северска. Восстановленные дома, отреставрированные под начало прошлого века, сияли свежей краской. В свете ламп блестели купола храмов Синода, переливаясь золотом, словно их только что вычистили до последней звезды. Кружевные мостики перебрасывались через каналы, соединяя кварталы. Тут же виднелись аккуратные памятники, каменные фигуры, миниатюрные площади.

В Промышленном районе макета возвышались небольшие мануфактуры из красного кирпича, рядом высились крупные мастерские с большими окнами, через которые должно было струиться солнце. И повсюду виднелись маленькие доходные дома, в аккуратных рядах, явно предназначенные под аренду. Северск будущего выглядел правильным, слишком аккуратным, словно город мечты, в котором даже голуби летают по определенному маршруту и не портят памятники.

— Такая вот должна была выйти красота, — Молчанов обвёл рукой панораму, в голосе его звучала гордость, но и лёгкая горечь.

— Красота, спору нет, — я шагнул ближе, склонился над макетом, рассматривая миниатюрные крыши и улицы. — Только вот люди обычно ведут не так предсказуемо как игрушечные фигурки.

Молчанов чуть усмехнулся уголком губ:

— Зато у фигурок всегда порядок.

— Это должно быть стоит очень много денег, — заметил я, нахмурившись.

Молчанов кивнул, его глаза блеснули в свете ламп:

— Князь очень рассчитывал получить средства от империи на развитие туристического сектора. Чтобы в княжество приезжали люди, оставляли здесь деньги. Но… начались кое-какие сложности. И разрешить их, увы, он не успел.

Я подошёл к макету ближе, осторожно тронул пальцами миниатюрного деревянного моста, перекинутого через синюю ленту реки. Поверхность оказалась гладкой, прохладной и на миг мне почудилось, что я касаюсь чьей-то хрупкой мечты.

— Интересный проект, — пробормотал я.

Молчанов кивнув в сторону макета, заговорил чуть живее:

— Северск это не только заповедные леса, опасные для простых людей. Хищники, духи, непредсказуемые тропы — это для любопытных смертников. Но рядом есть места вполне безобидные. Тихие озёра, луга, где цветы стоят до осени, каменные гряды, с которых открывается вид на весь Северск.

— Хм, — я посмотрел на него прищурившись. — И вы хотите превратить это в туристический рай?

— Почему нет? — в голосе его прозвучала почти юношеская горячность. — Туристические маршруты. Базы отдыха для разных сезонов. Летом тут идеальна была бы рыбалка и сплав по рекам. Осенью можно устраивать охоту в безопасных угодьях. Зимой для любителей снежных забав — лыжи, санные трассы, катки. Весной — прогулки по цветущим долинам, подъем в горы, водопады…

Я хмыкнул, не удержав лёгкой усмешки:

— Словно рекламный буклет зачитали. Ещё пару фраз и я сам захочу съездить в тур на выходные.

Молчанов тоже усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными:

— В этом и была задумка старого князя. Чтобы сюда ехали не только по службе или из нужды. Чтобы Северск стал местом, где хочется остаться хотя бы на время.

Я задержал взгляд на макете, на аккуратных домиках и мостиках. И впервые подумал: а может эта сказка способна стать реальностью.

— Ладно, идемте дальше, мастер-князь, — произнёс Молчанов и мягко кивнул в сторону двери. Его голос был спокоен, почти деловит, но в нём сквозила лёгкая настороженность. Словно он предчувствовал, что разговор так просто не закончится.

Я замялся. Слова сами вырвались:

— Не думаю, что фонд был создан только для помощи княжеству и людям.

Глаза мужчины блеснули уважением.

— Вы абсолютно правы, — кивнул он. — «Фонд Завета» учитывает и потребности старшего народа.

Молчанов на секунду замолчал, словно прислушиваясь к своим мыслям. А может и к моим.

— Вернее… не совсем так, — наконец признался собеседник.

Он осторожно провёл пальцами по лацкану пиджака, будто ища в шероховатой ткани правильные слова.

— Фонд… он мог находить средства. Чтобы задобрить тех из старших, кто слишком обижен на людей. Или слишком силён, чтобы его можно было игнорировать. Иногда, чтобы заключить сделку. Порой, чтобы погасить гнев.

Я вскинул брови, удивлённо:

— Но ведь старшему народу не особо интересны деньги… Как фонд мог задобрить кого-то из них?

Молчанов усмехнулся, но без веселья:

— Деньги — это всего лишь инструмент, княже. Их можно потратить на нужное. Закупить редкие травы, артефакты, наладить поставки чего-то важного. Иногда надо выкопать колодец или возвести небольшую молельню. Или наоборот: сравнять с землёй то, что мешает балансу. Иногда в деревне есть крайняя изба, которая раздражает мавок и ее надо выкупить у человека и разобрать на бревнышки.

Он взглянул на меня, уже чуть серьёзнее:

— Через фонд князь мог финансировать соглашения. Внешне это выглядело как пожертвование на благоустройство. А по сути это был договор. С лесовиками, с водяными, с болотными тварями… Даже с теми, кто больше не принимает человеческую сторону в расчёт. Фонд не просто помогал людям. Он держал равновесие.

— А если кто-то из старших попадал в беду? — предположил я.

Молчанов кивнул:

— Тогда фонд выступал гарантом. Помощь могла быть разной: от правовой защиты до выкупа. И раз такой представитель зарегистрирован в Синоде, то его нельзя просто оставить в беде. Даже если он не совсем человек.

Я молчал. Слова распорядителя отозвались у меня где-то под рёбрами, там, где поселилась тревога за край и за тех, кто в нём — по одну сторону привычного мне мира или по другую.

— Получается, — протянул я, — фонд был не просто благотворительной организацией…

— Скорее… буфером, — ответил Молчанов, глядя прямо в глаза. — Он смягчал удары. Улаживал то, что иначе могло закончиться кровью. И, надо признать, нередко действовал тихо. Без лишнего шума и протоколов.

Он помолчал, а потом, чуть понизив голос, добавил:

— Именно поэтому нам нужно, чтобы вы восстановили контроль над ним. Потому что Северск не выживет только на указах. Ему нужен человек, который знает, что старший народ вовсе не легенда. А соседи. И что с ними надо уметь разговаривать. Даже если они говорят… не ртом.

Я кивнул, решив, что сейчас не время задавать вопросы.

Молчанов словно прочитал мою мысль. Покачал головой, скрестил руки и заговорил, глядя куда-то поверх моего плеча, будто видел не стены и не нас с ним, а прошлое.

— Был случай… с одной ведьмой. Жила на самой границе болот, недалеко от старого охотничьего пути. Место тяжёлое: вечная сырость, туман, под ногами хлюпает даже летом. А она там жила. Ни с кем не враждовала, наоборот, помогала. К ней шли раненые звери, заплутавшие грибники.

Он чуть повёл плечом.

— К ней и дети из деревни забегали посмотреть на странную старушку. Дети видят то, чего от взрослых скрывает их опыт. Еще к ней ходили женщины с просьбами… Кому травку для мужика, чтобы хмельное не любил, кому было надо, чтобы сон к малышу вернулся. Кто-то просто молча сидел у её порога, пока не отпускала душевная боль.

Я слушал, не перебивая. Уже знал, что такие истории не требуют комментариев.

— Потом случилась беда. Небольшая стая перевертышей порвала двух лосей прямо у дороги. И кто-то из местных увидел тени… Решили, что это ведьма в зверя оборачивалась. Иначе как она там живёт? Почему её никто не трогает?

Он пожал плечами и отвёл взгляд.

— Её дом подожгли. Прямо ночью. Без суда, без разговора. Бедняга едва выбралась. Обгорела. Лес помог, хотя огня все лесные духи, кроме леших, бояться пламени до одури.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Её приютила товарка, травница, которая жила у дальней границы. Но помощь нужна была серьёзная: лечение, еда, одежда, документы. Ведь у таких, как она, документов и не бывает. Тут и включился фонд. Без шума, без лишних слов.

Молчанов перевёл на меня взгляд. В нём было спокойствие и усталость, которая приходит с годами.

— Князь тогда выделил средства из резервного пакета. Через фонд. Переоформили старый домик под Ключевой Горкой. Провели туда воду, отопление, разбили небольшой сад, где можно было растить травы. Всё, что ей нужно. Саму ведьму устроили библиотекарем в районный отдел сортировать книги, заполнять карточки.

— А потом? — спросил я.

— Спустя время она снова начала помогать. Только тише. Кто знал, приходил. Кто не знал, тот не замечал. И никто больше не пытался поджечь её дом.

Он выпрямился, положил ладонь на ручку двери.

— Вот так фонд спас одну ведьму. А может и тех, кому эта женщина помогала.

Я кивнул. Слов не нашлось, да и не требовалось. Молчанов, улыбнулся, явив кончики клыков и продолжил:

— Старший народ не интересуют деньги, Николай Арсентьевич. Но за деньги можно купить многие очень важные для них вещи. Старые артефакты или еще что-то, что позарез нужно лешему, водяному или болотнику. Еще мы любим меняться. Для некоторых представителей нашего народа — это целое искусство.

— А почему…

— После смерти старого князя, фонд так сказать впал в спячку, — ответил распорядитель, не дожидаясь, пока я закончу вопрос вслух. — Все ждали, преемника из столицы. Ну и нужно было время, чтобы к этому самому регенту присмотреться. А теперь…

Он протянул мне тонкую папку с красной печатью, которой мгновенье назад не было в его руках.

— Вот дело по Курносову, — продолжил он. — Простите, что мы решили вмешаться без вашего ведома. Просто наши ищейки достаточно быстро раскопали все более-менее крупные активы этого проворовавшегося управленца. А нашей сирене, которая встретила вас в холле, без труда удалось уговорить его добровольно все передать в фонд.

Я открыл папку, пробежал взглядом по строкам описи.

— Всё имущество конфисковано в пользу фонда. Дом, земля, счета. Мы не стали претендовать на добрачное имущество супруги Курносова, так что супружеская чета не пойдет по миру.

— Теперь это станет частью фонда?

— Конечно, — Молчанов, казалось, он был даже удивлен этому вопросу. — Всё, что принадлежало Курносову, теперь будет работать на пользу княжества. А вот куда распределить эти средства решать вам. Мы лишь исполним вашу волю.

Молчанов остановился у тяжелых дверей и повернулся ко мне:

— Если хотите, я могу познакомить вас с каждым из подразделений фонда. Но сейчас есть одно куда более важное занятие.

Я удивленно поднял бровь, и распорядитель продолжил:

— Все сотрудники фонда обязаны принести клятву верности новому князю.

Он выдержал паузу, а затем продолжил:

— Клятва для старших куда важнее любых договоров, — продолжил он. — Бумаги можно подделать, подписи можно оспорить, но слово, данное по древнему обычаю, связывает крепче железных цепей.

Я ощутил, как по коже пробежал холодок. Вспомнились слова Митрича о том, что лес хранит клятвы лучше, чем законы. Хотел было что-то уточнить, но Молчанов усмехнулся, и в улыбке мелькнуло нечто по-дампирски острое.

— Сегодня, мастер-князь, это и станет частью вашей встречи. Люди фонда ждут вас.

Он указал рукой на двери и продолжил:

— Если вы готовы, мы можем пройти туда.

Я сглотнул и кивнул.

— Клятва верности, — догадался я, и распорядитель объявил:

— Ритуал. Идемте.

Молчанов толкнул дубовую створку, и мы вошли в широкий зал, больше похожий на храм, чем на помещение фонда. Высокие потолки подпирали тёмные резные балки, под ногами поблёскивал отполированный камень. А под сводом крыши тускло горели лампы, которые с трудом освещали помещение, оставляя по углам глубокие тени. Вдоль стен стояли люди, которые ещё минуту назад сновали по холлу фонда, теперь же они образовали полукруг, повернувшись лицом ко мне.

Я узнал ту самую девушку-сирену. Без человеческой личины она выглядела иначе: кожа казалась серой, волосы струились, будто под водой, в глазах плескались морские глубины. Рядом с ней стоял жилистый полевик с узловатыми руками. На его плече сидел крупный кот с лаптями на лапах и многозначительно вылизывал пушистый хвост. Однако при моем появлении все присутствующие посмотрели прямо на меня.

Воздух в зале стал тяжелее, словно пропитался невидимой силой. Я почувствовал, как кожа покрывается мурашками, и сердце бьётся чуть чаще.

Молчанов вышел вперёд, повернулся к собравшимся.

— Этот фонд был создан по завету старого князя, — произнёс он, его голос гулко отозвался под сводами, — И с тех пор, «Фонд Завета» служит князю Северска. Почившему правителю края мы принесли клятву верности. Теперь настало время повторить её преемнику князя, тому, кто прибыл из столицы, чтобы править по праву крови. Николаю Арсентьевичу.

Его слова словно сдвинули некий невидимый камень. Он замолчал, и в тишине вдруг раздался гулкий, как колокол, хор голосов.

— Мы клянемся хранить верность, — произнесли присутствующие.

Голоса были разными. Среди них слышался плеск, словно из глубины воды, треск сухих веток, шорох травы. И даже хриплый «мяв». Я стоял в центре и чувствовал, как слова будто обволакивают меня, тянутся к груди. Они не звучали как пустая формула — они входили внутрь, оставляли в душе след. Словно на меня ложилась тяжесть невидимой печати.

— Мы клянемся служить делу княжества, — продолжили они, и воздух в зале показался плотнее, словно стены приблизились.

Я почувствовал, как невидимая тяжесть легла на плечи, будто меня помечали не люди, а сама земля.

Сирена шагнула вперёд, её голос потёк серебром:

— Пока вода течёт и ветер движет траву, мы будем помнить слово своё. Пока земля держит корни и лес шумит, клятва наша крепка. Пока камни не превратятся в прах и не остановится ветер — мы не предадим.

Я едва не сжал кулаки от этого нарастающего гула. В груди дрогнуло, словно сердце отвечало в такт их словам.

Молчанов повернулся ко мне, его глаза блеснули красным:

— Мастер-князь, примите клятву. И фонд станет вашим по праву крови.

Я вдохнул глубже, ощущая, как всё в этом зале ждёт моего слова. В груди жгло странное тепло, от которого становилось тяжело и светло одновременно. А затем произнес:

— Принимаю.

И в ту же секунду воздух дрогнул, словно сгустился. На мгновение я ощутил, что зал вздохнул вместе с нами. Существа склонили головы, их глаза блеснули — у кого человеческим светом, у кого-то совсем иным.

А потом всё стихло. Все присутствующие снова выглядели так же, как и прежде. Как будто ничего и не произошло.

Молчанов склонил голову, уголок его губ дрогнул в почти незаметной улыбке.

— Теперь фонд ваш по праву, Николай Арсентьевич. А с ним и все обязательства.

Я только кивнул. Тепло, оставшееся после клятвы, теперь обжигало изнутри. Оно было похоже не на силу, а на печать или клеймо

Поймал себя на том, что ладони вспотели, и сжал их в кулаки. Слишком много верности, слишком много надежд легло на мои плечи. И в груди холодным комом заворочалась тревога. Молчанов скользнул взглядом по моему лицу, и я понял, что он всё видит. Его едва заметная улыбка показалась мне слишком спокойной.

Я выдохнул и поднял взгляд к своду. Там, где должен был быть просто потолок, мне почудились сплетенные ветви, корни, отражения озер с голубой водой. Всё, что связано с этим краем, теперь было связано и со мной.

Но слова уже были сказаны. Клятва принята. И назад дороги нет.

Глава 18

Подходящий князь

Зал снова зажил своей жизнью, словно ничего и не происходило. Работники фонда разошлись по своим делам.Только я всё ещё стоял в центре круга, чувствуя странную тяжесть на плечах. Словно клятва огромным грузом возложила на меня всю ответственность за этот фонд, о котором я все еще мало что знал.

Молчанов шагнул ко мне, слегка склонил голову:

— Итак, все основные процедуры соблюдены. Остались сущие формальности вроде перезаключения рабочих договоров, но это уже пустяки. Идемте, мастер-князь.

Я кивнул. Мы вышли в коридор, лампы под потолком казались слишком яркими, а картины старого Северска смотрели теперь строже, чем прежде.

— Надеюсь, ритуал не показался вам излишним, — с едва заметной улыбкой произнёс Молчанов. — Старший народ доверяет только ритуальным клятвам, которые связывают их прочнее любого печатного указа.

— Я это почувствовал, — отозвался я, непроизвольно оттянув воротник. — Честно говоря, впечатление после ритуала осталось… необычное.

— Потому что теперь вы связаны с этим фондом, мастер Медведев, — пояснил мне распорядитель. — Как бы абсурдно для вас это ни звучало. Теперь вы стали главой фонда. И сотрудники ждут, что вы продолжите дело вашего предшественника.

— Я правлю княжеством несколько дней, но успел повидать многое, — пробормотал я. — Наверное, меня уже сложно чем-то удивить.

Шедший впереди Молчанов приостановился, обернулся и удивленно поднял бровь:

— Поверьте, Николай Арсентьевич, — заверил он. — Северск всегда может удивить.

Мы миновали несколько дверей и вышли из коридора, остановившись у широкой лестницы:

— Я могу показать вам зал заседаний, или хранилище артефактов… — протянул он, но я покачал головой:

— Для первого раза хватит, спасибо.

— Тогда позвольте вам проводить вас, — любезно предложил распорядитель.

— У меня к вам одна просьба, — произнес я.

— Слушаю вас, — охотно отозвался собеседник.

— Я хотел бы попросить вас помочь мне с организацией нового ведомства по контролю за нечистью, — произнес я, и в глазах дампира мелькнул интерес:

— Вот как? — живо заговорил он. — Слушаю вас. Но сначала, если позволите, я хотел бы задать вам пару вопросов. Давайте пройдем в мой кабинет.

Собеседник повернул направо, я последовал за ним.

Кабинет Молчанова располагался последним по коридору. Дампир открыл дверь, вошел в помещение и сделал приглашающий жест:

— Прошу, входите.

Я последовал за распорядителем.

Окно было занавешено тяжёлыми шторами тёмно-зелёного цвета, отчего в кабинете царил мягкий полумрак, больше напоминающий сумерки. Так что пришлось немного подождать, пока глаза привыкнут к темноте.

— Да проходите, — произнес Молчанов, а затем вдруг чертыхнулся и добавил. — Простите, все время забываю. Сейчас.

Он щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнули яркие лампы.

— Для меня нет никаких сложностей видеть в темноте, — продолжил распорядитель. — Да и свет я не очень люблю в силу своих некоторых… особенностей. А вот вам наверное это доставило неудобства.

Кабинет Молчанова был простым. Застеленный ковром пол, выкрашенные в серый цвет стены, вдоль которых тянулись высокие шкафы из тёмного дуба, за стеклянными дверцами стояли папки, аккуратно пронумерованные и подписанные.

У окна расположился массивный письменный стол, поверхность которого была отполирована до зеркального блеска. На столешнице разместилась настольная лампа с матовым абажуром, подставка для ручек и ровная стопка свежих бумаг.

Вдоль стены висели три портрета, но кто был на них изображен, я не знал, а подписей на тяжелых рамах не было.

РАспорядитель прошел к креслу, уселся в него и указал мне на свободное место:

— Прошу вас, присаживайтесь.

Я кивнул и разместился в кресле:

— Дружинники сказали мне, что вы приезжали к дому Курносова днем, — заметил я.

— Я могу переносить солнечный свет, — пояснил распорядитель. — Благодаря одному из родителей-людей. Просто он доставляет мне некий… дискомфорт. Даже в наших краях, где солнце — редкий гость, днем я чувствую себя… неуютно.

Он зябко поежился и продолжил:

— А от прямых лучей у меня что-то вроде аллергии. Я не начинаю дымиться, да и кожа пузырями не покрывается. Просто появляется сильный зуд и жжение. Такой, что приходится пить отвары травников. Но это все личные проблемы, и я не думаю, что они вам интересны. Итак, о чем вы хотели поговорить?

Он с любопытством посмотрел на меня, но едва я открыл рот, он уточнил:

— Но сперва, Николай Арсентьевич, позволю себе спросить… Как именно вы планируете организовать новый отдел по контролю за нечистью?

Я чуть улыбнулся уголком губ, но ответил без лишних обиняков:

— Ведомство будет чем-то вроде подразделения Синода, объединенного с жандармерией. Синод обещал выделить бюджет для создания ведомства. Они же возьмут на себя контроль, учет, решение споров и многое другое. Жандармерия же будет отлавливать тех из старшего народа, кто… хулиганит.

Молчанов кивнул, и глаза его чуть блеснули.

— Вполне разумно. Уж не знаю, как вам удалось уговорить синодников профинансировать данное мероприятие…

— Я тоже умею договариваться, — улыбнулся я.

Молчанов довольно потер ладони:

— Итак, самая тяжелая часть уже сделана. Позвольте поинтересоваться, какая помощь требуется вам от меня?

— Вы хорошо знаете город, и наверняка в курсе всех его… темной стороны, — начал я. — Поэтому я хотел бы попросить помочь вас с выбором здания для нового ведомства. Чтобы не оказалось, что там живут призраки, или, что еще хуже, одичавший домовой.

Молчанов растянул губы в жутко довольной улыбке:

— Это я охотно. Давайте посмотрим варианты.

Я развернул папку, которую привёз с собой из управы, и положил её на стол. Внутри были аккуратно разложенные фотографии и описи зданий.

Молчанов придвинул к себе бумаги и начал просматривать. Его взгляд скользил быстро, будто он заранее знал, что ищет.

— Нет. Сырые подвалы, трещины в стенах. Такой архив долго не простоит, — принялся он перебирать варианты. — И это тоже не подойдёт, — указал на второе. — Слишком далеко от центра. Сюда сотрудники будут добираться по часу, а жандармы вообще проклянут вас за такой выбор. А в этом здании и правда живет домовой. Только, не знаю, как сильно он успел одичать. Это близко к воде, а значит, к зданию начнут приплывать русалки, которые от скуки начнут шутить с работниками. А те вместо службы будут пялиться в окна и пускать слюни… Вот здесь трагически погибло несколько семей, так что в любой момент там могут появиться фантомы…

Наконец, он остановился на одном снимке и, слегка улыбнувшись, постучал пальцем по фотографии.

— Вот это здание идеально подходит. Три этажа, толщина стен более метра, сухие подвалы, есть возможность оборудовать хранилища и архив. Удобный выезд на главную улицу, рядом участок дороги, где патрули жандармов проходят регулярно. А самое важное: это здание бывшего городского архива. А значит, это как храм, в котором каждый кирпич словно намолен атмосферой порядка. Вы можете не верить в такие вещи, мастер-князь, но здание впитывает энергетику людей. И хранит в себе, щедро делясь с теми, кто в нем живет и работает.

Я посмотрел на выбранный вариант. На фото был изображен кирпичный дом с высоким крыльцом. Строгий, без излишеств, но с тем самым ощущением прочности, которое редко встречается в старых постройках.

— Умеете выбирать, — сказал я, отметая остальные варианты в сторону. И в душе появилось облегчение оттого, что мне не придется ездить половину дня, осматривая здания. И не понимая, какие могут в них скрываться скрытые дефекты. Посмотрю его сегодня же.

Молчанов чуть склонил голову, и его глаза снова сверкнули:

— Уверяю вас, мастер-князь, вы не пожалеете.

— Спасибо за помощь.

— Служу Северску и князю, — развел руки Молчанов и уточнил. — Еще что-нибудь?

Я покачал головой:

— Осталось только создать указ о формировании ведомства, и…

— Здесь тоже нет особых сложностей, — явно прочитав мои мысли, произнес распорядитель. — В каждом отделении Синода должен быть отдел по борьбе с демоническими силами. Ну, знаете, случаи одержимости, наблюдение за благочестием, пресечение греховности… Это старое правило, но закон никто не отменял, хотя в большинстве отделений Синода эти отделения уже упразднены. В большинстве! Но не во всех. Некоторые старые княжества еще чтут эту древнюю славную традицию. Так что вы можете сыграть на этом в случае возмущения Совета. Возвращение к истинной вере предков.

Я с трудом сдержал довольную улыбку. Идея и правда была хорошей.

— Тем более Совет и не станет особо на вас наседать. Финансированием займется Синод, — продолжил Молчанов. — А значит, деньги пойдут не из казны княжества. Но при этом служба в ведомстве приравняет работников к государевым слугам. Как и любого синодника.

— Спасибо, — растерянно пробормотал я.

— Обращайтесь, Николай Арсентьевич, — улыбнулся Молчанов. Он несколько секунд пристально посмотрел на меня, а затем заключил:

— Что же, вижу, что вопросов у вас больше нет?

Я покачал головой и встал с кресла.

— Тогда позвольте мне проводить вас, — закончил распорядитель и вышел из-за стола.

Но вдруг остановился и мягко улыбнулся:

— Николай Арсеньтевич, с того момента, как мы вышли из зала, вы хотите спросить меня о чем-то. Но никак не можете сформировать в голове вопрос. Сосредоточьтесь и задайте его вслух. Поверьте, я буду с вами предельно честным.

— Меня удивляет то, как быстро вы поверили, что я достоин… — начал было я и запнулся, когда собеседник взглянул на меня в упор без тени улыбки.

— С чего вы взяли, что мы вам поверили? — спросил он совершенно серьезно.

— Ну… я тут всего ничего. И еще толком не успел проявить себя.

— Вы на самом деле считаете, что мы не следили за вами раньше? Не проверяли? Не выбирали? — с каждым вопросом я ощущал себя все глупее.

Молчанов склонил голову к плечу, став похожим на большую птицу.

— Для внешнего мира вы — сын богатого и влиятельного дворянина. Вы родились и выросли в столице империи. Вас знают по скандальным статьям газет, по слухам, которыми, как известно, земля полнится.

— Все так, — согласился я, скрестив руки на груди.

— Николай Арсеньтевич, вы, вероятно, и сами понимаете, что человеку с подобной репутацией никто бы не доверил управление краем.

— Но вышло иначе, — насупился я.

— И вам стоит задуматься, для чего это было сделано. Почему такой пост доверили тому, от которого никто не ждал поступков.

— Что вы имеете в виду?

— Вы и сами все понимаете, — Молчанов постучал пальцем по своему виску, — Вы громко думаете, князь. Порой вас слышно слишком отчетливо.

— Кто-то посадил меня сюда, чтобы я не мешал и просто исполнял роль, — произнес я вслух.

— Посадили настоящего наследника, у которого безнадежно испорчена репутация. А кем она испорчена, Николай Арсентьевич?

— Я порой делал глупости… — отчего-то смутился я.

— Спасти девушку от разъяренного медведя — вовсе не глупость, — возразил Молчанов. — А в начале весны вы выловили упавшего в Неву пса. Сами при этом оказались едва ли не по пояс в воде. Странно вышло, княже, что ваша сила никак не могла подхватить животное и вынести его на берег. Словно кто-то вам мешал. Или не позволял сделать это с легкостью. Кажется, лекари после этого продержали вас в постели неделю.

— Откуда вам это известно? — осведомился я.

— Газеты назвали ваш поступок безрассудным. Писали, что вы были пьяны. Но на самом деле все было не так. Вы не пили хмельного. Вы просто не могли пройти мимо тонущей собаки.

— Но…

— Мы следили за вами до того, как старого князя не стало. Мы выбирали вас. Может, вы не подходите на роль правителя в человеческом мире. В том мире, где важно как вы выглядите в глазах других. Но в нашем… — он замолчал, позволив словам проникнуть в мое сознание, — вы тут не случайно, князь. Вы тут на своем месте.

* * *

Мы вышли в холл, в котором не стихало оживление: кто-то спорил у окон, другие спешили по коридору, вдоль стен стояли люди с бумагами. Девушка-сирена, встретившая меня раньше, украдкой взглянула на меня. И в ее взгляде было что-то извиняющееся, словно она просила прощения за то, что очаровала меня, когда я пришел. Я ответил ей теплым кивком, давая понять, что не держу зла, и она склонила голову, улыбнувшись уголком губ.

Молчанов вышел на крыльцо:

— Надеюсь, эта встреча стала началом нашей хорошей дружбы, — проговорил он. — И вы еще заглянете к нам.

— Непременно, — сказал я и протянул ладонь на прощание. Распорядитель ответил на рукопожатие, и я спустился по ступеням к машине. И едва я сел в авто, воевода повернулся ко мне и произнес:

— Ну что, князь. Похоже, на вас теперь новая ноша?

— Сотрудники фонда принесли мне клятву, — ответил я. — А Молчанов, глава фонда, добавил, что остальные формальности в виде рабочих договоров, можно уладить потом.

Морозов усмехнулся, стряхнул пепел:

— А я ведь предупреждал: старшие не любят пустых слов. Куда едем?

Я открыл папку, нашел одобренный Молчановым дом и продиктовал адрес. Воевода кивнул, завел двигатель, и авто выехало на дорогу. Я же откинулся на спинку кресла, глядя в окно, как фасад фонда «Завета» постепенно скрывался за домами.

— Дом для ведомства выбрал дампир? — с привычной насмешкой спросил Морозов, не отрываясь от дороги.

Я кивнул:

— Городской архив, бывший. Три этажа, толстые стены, подвалы сухие.

— Ну, сейчас узнаем, — пробормотал Морозов, сворачивая на нужную улицу.

Нужное нам здание сразу бросалось в глаза: строгий кирпичный дом, угрюмо возвышающийся над соседними лавками и жилыми корпусами. Красный кирпич местами потемнел от времени, но строение выглядело основательно. Высокое крыльцо, массивные дубовые двери с металлическими накладками. Над входом виднелся след от старой, давно снятой таблички.

Я вышел из машины и направился к крыльцу. Поднялся по ступеням, толкнул дверь, которая нехотя поддалась, впуская нас внутрь.

Полутемный холл встретил нас прохладой и запахом пыли. Высокие потолки, серые стены, ряды дверей, ведущих в боковые комнаты. Пол был выложен кое-где треснувшей плиткой с простыми узорами. Но в целом всё выглядело крепко, без следов запустения, плесени и разрухи.

Мы свернули в крыло первого этажа, прошли по коридору. Морозов провел рукой по стене, и его пальцы оставляли дорожку в сером налёте.

— Сухо, — отметил он. — Для старого здания редкость.

— Сейчас проверим подвал, — ответил я.

Мы свернули к одной из дверей, от которой едва заметно тянуло холодом. Морозов открыл ее, а через мгновение, в руке воеводы появился небольшой магический фонарик. И яркий свет осветил несколько ступеней, которые выводили к обширной, выложенной камнем площадке. В толще пыли еще виднелись следы мест, где стояли стеллажи.

— Идеально для архива, — заключил Морозов. — Сырости нет, значит, вентиляция в порядке. Холодновато только. Но это поправимо.

— Осталось проверить второй этаж, — согласился я.

Мы вышли в холл и поднялись по широкой лестнице. Вышли в коридор, медленно шагая по скрипучему паркету и рассматривая кабинеты, двери которых были открыты.

Мы прошли ещё несколько комнат. В каждой было что-то особенное: где-то сквозь штукатурку проступал старый рисунок стены, где-то в углу стоял забытый покосившийся шкаф или уже рассохшаяся мебель.

Я свернул в один из кабинетов, остановился у большого окна, откуда открывался вид на весь квартал. Люди сновали по улицам, мальчишки бегали по тротуарам, продавая газеты. То тут, то там ходили лоточники, предлагая свой товар. Я подумал, что это здание действительно хорошо расположено: из него видно всё, и сюда удобно добираться.

— Ну что скажете, князь? — послышался за спиной голос воеводы.

Я провёл рукой по подоконнику и ответил:

— Думаю, Молчанов не ошибся. Нужно будет кое-что подремонтировать, укрепить, но в целом… это то, что надо. Идеально под кабинетную работу.

Воевода улыбнулся краем губ:

— Значит, решено.

Глава 19

Разделяй в властвуй

Мы вышли из бывшего архива. Спустились по ступеням крыльца, некоторое время стояли, рассматривая здание. Солнце с трудом пробивалось сквозь серые облака, и его лучи ложились на кирпичи тусклым золотом, подчёркивая каждую выбоину, каждую неидеальную линию. Здание казалось уставшим, но не сломленным. Гордо тянулось крышей вверх будто знало, что ему предстоит новая служба и молчаливо с этим мирилось.

— Должен отметить, что у этого мастера Молчанова есть вкус и превосходное чутье, — подытожил воевода. — И понимание тоже есть. Расположение удобное, стены в целом крепкие, крыша целая. И если его еще и немного отреставрировать…

— Этим уже займется Синод, — ответил я и направился к машине. — Но сложная часть позади.

— То есть, Синод будет платить вам? — усмехнулся Морозов.

Я удивленно покосился на воеводу. И только сейчас мне пришла в голову мысль, о которой я ни разу не задумывался с момента, когда узнал о недвижимости, что принадлежит князю.

— Так не пойдет, — вздохнув, покачал головой я. — Князь не должен вести никаких дел, кроме государевой службы. Более того, в собственности князя не должно быть много недвижимости.

Воевода кивнул:

— Это было бы хорошим козырем для Совета, чтобы пошатнуть ваши позиции.

— И для промышленников, которые вполне могут с таким аргументом организовать проверку из столицы. И мне потом придется долго отвечать, как во владении князя оказалось столько объектов жилой и коммерческой недвижимости. Так что этот реестр недвижимости легко может сыграть против нас.

Воевода нахмурился:

— Никогда не подумал, что обладание домами может обернуться проблемой.

— Не просто проблемой, — поправил я Морозова. — А лишними вопросами, проверками, а возможно и острогом.

— И что тогда делать?

— Избавиться от всего этого добра. И чем быстрее, тем лучше.

Морозов взглянул на меня, ожидая продолжения.

— Есть одна идея, — ответил я, открыл дверь и сел в машину. Откинулся на спинку кресла:

Морозов занял место за рулем, вопросительно взглянул на меня, ожидая продолжения разговора.

— Нужно будет поручить Вере Романовне составить список недвижимости, которая находится во владении князя. Часть объектов передать Фонду Завета с правом распоряжения.

— А остальное?

— Оставшееся нужно будет признать бесхозным, — ответил я.

Морозов нахмурился и непонимающе посмотрел на меня:

— Зачем?

— Чтобы потом, князь выпустил указ о заселении бесхозных домов малоимущими подданными княжества, — довольно ответил я. — А часть помещений передать под работные дома. Причем, сделать это нужно будет как можно быстрее. Потому что и Совет и промышленники постараются сделать ответный ход. Скорее всего, предыдущий князь тоже хотел поступить так же. Пока скоропостижно не умер.

Воевода кивнул, завел двигатель и уточнил:

— В управу?

Я махнул рукой, и авто выкатило на дорогу. Сквозь стекло я смотрел, как старое, угловатое, мрачное здание архива останется позади. И на мгновение мне показалось, что в одном из окон второго этажа что-то шевельнулось. Словно кто-то следил за нами из окна, дожидаясь, пока мы уедем. Я напряг зрение, всмотревшись в силуэт здание, но морок спал.

— Скорее всего, отблеск солнца сыграл такую шутку, — пробормотал я.

— Если в Северске вам что-то мерещится, то это неспроста, — не поворачиваясь, подал голос Морозов.

— Неужели здесь в каждом доме есть домовой? — спросил я с искренним удивлением.

— Домовых в городе много, — кивнул он. — Но есть у них одна особенность: в одном здании больше одного мужика-домового обитать не может. Не уживутся. Как два хозяина за одним столом: кто-то кого-то в итоге выдворит.

Я приподнял бровь:

— А женщины-домовые бывают?

Морозов хмыкнул и обернулся. Глянул на меня с прищуром, как на гимназиста, который вдруг спросил что-то неприличное.

— Бывают, — сказал он, и в голосе прозвучала неожиданная мягкость. — Только нечасто. Если в доме живёт домовушка — это сразу видно. Всё как-то легче, уютнее. Теплее что ли. Считается, что такая домовичка в дом приносит лад и радость. И домовому с ней веселее живётся: у него появляется смысл не только на полках пыль гонять да котов пугать, а жить по-настоящему. Хлопотать, смеяться, варенье закрывать.

Воевода замолчал, поворачивая руль, а потом продолжил:

— А вот с рождением детей наступает нелёгкий период. Поначалу домовята забавные, шустрые, только шишки себе набивают да со старым веником играют. А потом… чем старше становятся, тем больше начинают лезть в дела папаши. Всё им интересно, всё им подавай — закрома проверить, кладовки переставить, к метле доступ получить.

— Помощнички, значит, — усмехнулся я.

— Да не помощнички, — покачал головой Морозов. — Сначала мешаются под ногами, потом спорят. А когда сила у них просыпается по-настоящему, то пытаются сами домом управлять. Мол, ты, батя, уже старый, не шустренький. Давай-ка уступай место.

Он усмехнулся, но с ноткой горечи:

— Вот тут у отцов характер и портится. Не каждый выдержит, когда родная кровь пытается его же с крыльца согнать. Хорошо, если домовята до этого времени успевают разлететься: кто в пустующий дом, кто в новостройку, кто к старухам одиноким на поклон. Тогда всё тихо. А вот если не разбежались вовремя, то начинаются потасовки. Иногда и серьёзные. До такой степени, что дом трещит, да стекла лопаются.

— И что бывает с отцом? — спросил я, хотя уже начинал догадываться.

— Если сынок в полную силу вступил и потягаться с отцом вздумал — значит, пора старому уходить. Дом он теряет. Бывает, подается в лес, чтобы там агукать и сбивать с пути добрых путников. Бывает в подпол уходит. А иногда исчезает вовсе. Его дело уступить, когда придет время. Это закон. Жестокий, но древний.

Мы помолчали. Я подумал о Никифоре. О его привязанности к дому. О его сварливости, в которой, быть может, была отголоском прежних битв.

— А с дочерьми как? — осторожно спросил я.

— С дочерьми… — Морозов на миг улыбнулся. — Те по-другому. Они чаще уходят, как только вырастают. Не борются. Сами ищут себе новое место, чтоб уют сотворить с нуля. Чтобы шторы выбирать, пироги печь, и чтобы по ночам к ним тянулись за теплом. А отец им до конца остаётся батюшкой. Подарки таскает, хлеб сушит. Издалека, но всё равно рядом.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Потому и редки женщины-домовые. Потому и берегут их пуще зеницы ока. Дом с такой домовушкой как живая душа. Не просто стены, не просто полы, а самое настоящее счастье в нем.

За окнами мелькали вывески лавок, прогуливающийся прохожие и редкие фонари, застывшие, как часовые. Машина свернула на проспект, въехала на площадь, и остановилась у крыльца управы.

— Подождать вас в машине? — уточнил Морозов, и я кивнул:

— Мне нужно просто забрать папку с архивом и написать указ о передаче ряда зданий в Фонд Завета. А затем передать письмо Молчанову с курьером. Я не думаю, что это займет много времени.

Воевода кивнул. Я же вышел из машины, поднялся по ступенькам крыльца, открыл дверь управы и вошел в холл. Кивнул сидевшему на вахте дружиннику и направился в кабинет, на ходу доставая из кармана телефон. Набрал номер Молчанова. Мастер-распорядитель взял трубку почти сразу:

— Слушаю, Николай Арсентьевич.

— Надеюсь, в вашем фонде есть отдел по деловой недвижимости, — начал я, поднимаясь по ступенькам.

В динамике на несколько секунд повисло молчание, а затем Молчанов протянул:

— Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, мастер Медведев. Это легко решаемо. Все имущество может перейти в дар фонда через подставных лиц, и ни в одном документе не будет фигурировать фамилия князя Северска.

— Отлично. Тогда попробуем сделать так: я напишу вам список из нескольких объектов, которые будут пожертвованы вам.

— И в первую очередь тот самый дом бывшего архива? — уточнил Молчанов, и в его голосе я услышал плохо скрываемую иронию.

— Его и еще несколько зданий, — подтвердил я.

— Хорошо, я пришлю курьера к вам управу, — быстро произнес Молчанов.

— Если все пройдет нормально, остальное вам передаст списком секретарь, — продолжил я.

— Не вижу причин для переживания, — заверил меня Молчанов. — Можете не сомневаться, что все пройдет как надо.

— Сейчас в княжестве достаточно непростая обстановка, — начал я.

— Если вы про совет и наблюдателей от промышленников, то это очень легко обойти. Так что можете быть уверены, что все будет сделано, мастер Медведев, — коротко ответил Молчанов. — Как я понимаю, начать процесс стоит с городского архива?

— Да. В какие сроки вы сможете перевести здание на баланс фонда?

— Если вы про заключение договора с Синодом, то можете назначать встречу в ближайшие дни. Скажем, через сутки. Или двое.

— Вот как? — удивленно уточнил я.

— Я умею расставлять приоритеты, — ответил Молчанов. — Создание нового ведомства — очень важная цель. Мое чутье подсказывает, что скоро у него будет много работы.

— Но…

— Если вы про формальности в виде переоформления, то у фонда достаточно друзей из высшего народа. В том числе из тех, кто работает в архивах и Императорском реестре. Так что повторю: в переоформлении нет абсолютно никакой проблемы.

— Спасибо, мастер Молчанов, — произнес я и завершил вызов. Открыл дверь, вошел в кабинет. Взял с полки папки и сел за стол. Отобрал несколько объектов, отложил их в сторону. Затем вынул из кармана телефон, нашел в списке контактов номер Веры Романовны.

— Слушаю вас, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике голос секретаря.

— Мне нужна будет ваша помощь, Вера Романовна, — начал я. В управе старого князя скопился небольшой реестр… бесхозных объектов недвижимости. Вам нужно будет рассортировать эти объекты на жилые и коммерческие. Список коммерческих нужно будет отправить в Фонд Завета. Жилые передать мне.

— Хорошо, — ответила девушка. — Сделаю.

— Спасибо, — произнес я и хотел было завершить вызов, но в этот момент секретарь торопливо добавила:

— Вы ошиблись, Николай Арсентьевич. По поводу заявок. Курьер почтовой службы сегодня привез еще больше писем.

Я удивленно поднял бровь. Интересно, почему мастер Климов не отправил все заявки от артелей одним днем, а решил немного потянуть время.

— Значит, сегодняшним вечером нас снова ждет разбор бумаг, — ответил я. — Если, конечно, вы составите мне компанию.

— Что вы, мастер Медведев. Мне несложно, — поспешно произнесла девушка.

— Тогда до вечера, — ответил я и завершил вызов. Положил телефон на стол, некоторое время сидел, глядя на лежавшие передо мной папки. А затем перевёл взгляд на окно. За стеклом медленно начинал идти дождь. Редкие капли стучали по подоконнику, оставляя кривые следы на стекле.

Я нашел в списке контактов номер работника Синода. А через мгновение, в динамике послышался знакомый, спокойный голос старшего жреца:

— Слушаю вас, мастер-князь.

— Добрый день, мастер Феоктист, — ответил я. — Звоню вам, чтобы принести благую весть.

В динамике послышался тяжелый вздох. Видимо, старший жрец быстро смекнул, что «благая весть», скорее всего, обернется убытками для Синода.

— Я выбрал здание для нового ведомства по контролю за нечистью, — продолжил я. — Бывший городской архив. Два этажа, сухие подвалы, здание в хорошем состоянии.

На том конце провода повисла короткая пауза, а затем Феоктист уточнил:

— Здание будет сдаваться в аренду?

— Вы заключите договор найма с фондом Завета, — ответил я. — И хочу вас успокоить, цена будет намного ниже рыночной. Вы можете встретиться с мастером Молчановым и обсудить цену.

— Архив… да, я помню этот дом. Хорошее место. Юристы Синода составят договор прямо сейчас, — тут же ответил старший жрец, и в его голосе я услышал облегчение.

— Правда, есть нюанс, который вы должны будете указать в договоре, — добавил я ложку дегтя. — Здание требует кое-какого ремонта. Не капитального, так, косметического. И этот ремонт Синод должен будет взять на себя. Но это пустяки. Здание ведомства все равно стоит привести к общему виду с основной организацией.

В динамике послышалось тягостное молчание. Похоже, мастер Феоктист не учитывал этого факта.

— Мы пришлём нашего оценщика, — ответил он наконец. — Он осмотрит помещение и определит масштаб работ. Постарайтесь, чтобы завтра здание было открыто.

— Разумеется, мастер Феоктист, — заверил его я и завершил вызов. Откинулся на спинку кресла и довольно вздохнул. А затем принялся отбирать дома, которые нужно было передать Фону Завета. Осталось только дождаться курьера, и…

Размышления прервал зазвонивший на столе стационарный телефон. Я снял трубку с рычагов:

— У аппарата.

— Николай Арсентьевич, — послышался в динамике голос дружинника. — К вам курьер из… откуда вы прибыли, говорите?

Последняя фраза была явным уточнением для гостя. На заднем плане послышался приглушенный мужской голос, а затем дружинник произнес в трубку:

— Из «Фонда Завета».

— Пусть пройдет, — распорядился я и положил трубку на рычаги.

Через несколько минут, в приёмной послышались шаги. А потом, кто-то коротко постучал в дверь.

— Войдите, — сказал я.

Створки открылись, и на пороге появился молодой парень в форме курьерской службы. Куртка его была ещё влажной, волосы чуть прилипли к вискам, но вид у него был бодрый и сосредоточенный. И я с удивлением отметил, что курьеры фонда не носят привычные куртки с нашивками почтовой службы. На нем была простая, неброская одежда, с логотипом фонда.

— Курьер из Фонда Завета, мастер-князь, — произнёс он, делая лёгкий поклон. — Мне поручено доставить бумаги мастеру Молчанову.

Он подошел к столу, расстегнул сумку и достал серый листок:

— Вот доверенность, что я могу в том числе принимать и перевозить корреспонденцию.

Я взял документ, пробежал взглядом по строчкам. Это действительно была типовая доверенность, оформленная на Тимофея Платоновича Молчанова.

— Ну… хорошо, — протянул я, возвращая документ. — Передайте господину распорядителю эти бумаги лично в руки.

Я взял со стола папку и передал ее курьеру. И документы мигом исчезли в сумке:

— Не извольте беспокоиться, Николай Арсентьевич. Сегодня же передам.

Он кивнул, улыбнулся, продемонстрировав чуточку длинноватые клыки, а затем развернулся и быстро зашагал к двери.

А через несколько мгновений я встал из-за стола, взял лежавшие папки и направился к выходу.

* * *

Я вышел из управы, прикрыв за собой тяжелую дверь. Дождь уже закончился, но воздух был прохладным и свежим. Я глубоко вдохнул, а затем спустился по ступеням крыльца и направился к стоявшей чуть поодаль машине.

— Ну что? — уточнил Морозов, едва я сел в авто и закрыл за собой дверь.

— Мастер Молчанов сказал, что перевод объектов в дар фонда сложностей не составит, — ответил я. — И это, признаться, меня удивило.

Морозов улыбнулся:

— Старший народ не обладает силой в нашем понимании. Зато у них есть множество других талантов, которые делают их куда сильнее обычных людей.

— Это я уже заметил, — протянул я, вспомнив сирену, которая очаровала меня в холле фонда.

— И что дальше?

— Молчанов сказал, что Синод может уже присылать им договор аренды для подписания, — ответил я. — А еще, в здание старого архива завтра приедет представитель Синода, который осмотрит здание и составит смету на ремонт.

Морозов усмехнулся и покачал головой:

— То есть вам удалось уговорить синодников на починку здания? Верно у вас тоже есть таланты. Как у старшего народа.

— Только один, — ответил я. — Этот талант называется власть. И умный Феоктист прекрасно понимает, что лучше делиться по чуть-чуть на благо людей и княжества, чем заартачиться и разом потерять все. А, возможно, даже попасть в острог.

— Так и есть, — согласился воевода, завел двигатель и повернулся ко мне. — Куда теперь, князь? Домой?

Я задумался, глядя в лобовое стекло. А затем произнес

— Нет. Заедем в Рыбнадзор. Хочу узнать, как Лаптев принял дела. И объявился ли в Рыбнадзоре, наконец, блудный Илья.

Морозов тихо усмехнулся, и машина выехала на дорогу.

Глава 20

Дорога домой

За окном проплывал город. Редкие прохожие, прогуливающиеся по мостовым, застывшие под вывесками фигуры, светящиеся витрины лавок.

Морозов свернул на боковую улицу, авто пересекло мост Портовой стороны и выехало к зданию рыбнадзора.

У ограды Морозов заглушил двигатель, обернулся ко мне:

— Прибыли, князь.

— Отлично, — ответил я и открыл дверь и вышел из машины.

Неподалёку плеснула о пристань вода. Я застегнул пиджак и направился к воротам. По пути с удивлением отметив, что Курносов отсутствовал на посту начальника всего один день, а в ведомстве уже были заметны некоторые перемены. Пусть и небольшие.

Воздух был пропитан запахом дерева, лака, свежей стружки и смолы. Арка над входом во двор была обновлена, дерево было покрыто краской, а старая, выцветшая табличка заменена на новую. Несколько человек в полевой форме рыбоохраны меняли настил во дворе. Среди рабочих было два мастера школы воздуха. Первый ловко перетаскивал при помощи силы доски и укладывал их на настил, второй же взмахами рук создавал вихревые потоки, которые разбирали старый настил, ломая прогнившие серые доски. Несколько человек строили в дальнем от входа углу большое деревянное здание. А рядом были сложены штабеля материала.

Я усмехнулся и покачал головой, удивившись тому, как много можно поменять всего за день. И направился было к зданию рыбоохраны, когда знакомый голос меня окликнул:

— Николай Арсентьевич.

Я обернулся. От строящегося сарая ко мне шел мастер Лаптев, одетый в простые рабочие штаны и засаленную куртку.

— Добрый день, мастер-князь, — начал новый начальник рыбохраны, на ходу вытирая руки о промасленную тряпку. — А мы вот тут решили понемногу приводить здание в порядок. Арку обновили, настил вот меняем. А потом, может быть, и ворота повесим. Их тут наверное лет тридцать не было.

Я покачал головой:

— Вам проще было составить заявку на ремонт и подать ее в Совет, который…

Лаптев поморщился:

— Прежний начальник заявку, почитай, десять лет назад подал. И максимум, чего добился — так это два косметических ремонта. Которых, почитай, и не было.

Я усмехнулся, начиная понимать, откуда у Курносова появился дом.

— Сложно это, — продолжил Лаптев. — Сначала подашь, жди, пока согласуют, в процессе еще документы несколько раз на доработку вернут. А потом заявка будет пылиться в канцелярии, ожидая своей очереди.

— А материалы вы где взяли?

— Так, мастер Климов пожертвовал, — ответил Лаптев. — Ну, вернее, пожертвовать он не мог, это против правил. Просто продал по заниженной цене. Вот может чего и обновим. Даже помещение под хранение конфиската, наконец, поставим. А то все как-то руки не доходили. Да и средств постоянно не хватало.

Он говорил просто, без чиновничьих оборотов, и мне это нравилось. В нём чувствовалось спокойное достоинство человека, который не ждёт распоряжений сверху, чтобы навести порядок вокруг себя.

— Похвально, — сказал я, глядя, как один из мастеров воздуха осторожно поднимает доску, разворачивая её прямо в полете, будто лист бумаги, и укладывает на место с удивительной точностью. — Знаете, Андрей Михайлович, иногда мне кажется, что именно с таких людей, как вы, и начинается возрождение края. Без томительного ожидания, пока поможет Совет.

— Так, в ведомстве-то только старые работники и остались, — смущенно ответил Лаптев. — Они еще помнят времена, когда бюджета не то, что на ремонт не хватало, но и на зарплаты. И лодки старые за свой счет чинили.

Мы подошли к крыльцу, рядом с которым по-прежнему благоухала сирень.

— Куст я решил оставить, — признался Лаптев, чуть неловко поправив куртку. — Больно красиво она цветет каждую весну. Такое срубать рука не поднимается.

Я улыбнулся:

— К слову о рабочих, — начал я. — К вам должен был прийти некий Илья…

Я замялся, потому что не знал, как водяного зарегистрировал Синод.

Лаптев осмотрелся по сторонам, и, понизив голос уточнил:

— Водяной этот?

Я от удивления аж рот приоткрыл, глядя на стоявшего передо мной начальника рыбохраны. И заметив мою реакцию, Лаптев поспешно добавил:

— Простите, мастер-князь. Видимо, я переработался, вот и говорю лишнего.

— С чего вы взяли про водяного? — уточнил я.

Лаптев усмехнулся:

— У меня дед был кем-то типа видящего. Верил в то, что в этом мире кроме людей еще и нечисть всякая живет. Он никогда в лесу не плутал, домовому дары оставлял, и в доме мир да лад были. Вот он всегда перед тем, как на рыбалку ехать, дары водяному подносил. И никогда пустым не возвращался. А еще он говорил, что водяной живет в избушке на холме. Ну и…

Лаптев замялся, и я уточнил:

— Что и?

— Так жена у меня в Синоде работает, — нехотя признался Лаптев. — Она кое-чего знает о том, что место здесь непростое. Я сперва не верил, только вот когда одно и то же часто повторять начинают, волей-неволей сомневаться начнешь. А когда этот Илья явился на работу наниматься, я почему-то поверил, что в словах Ангелины, жены моей, есть смысл. Он когда к пристани вышел, вода словно застыла. Как будто слушаясь этого Илью. А простому человеку стихия подчиняться не будет. Вот и сходится все к тому, что не так этот Илья прост.

— Вы должны подать несколько проектов по изменению ведомства в Совет, — произнес я. — Такова процедура. У нового руководителя, пусть и исполняющего обязанности, должна быть своя стратегия по улучшению ведомства.

Начальник рыбохраны кивнул:

— Знаю. Уже даже кое-что придумал, осталось только все правильно оформить. А я не особо хорош в заполнении бумаг. Мне куда проще в патруле по реке ходить. Ну или вон…

Он кивнул в сторону строящегося хранилища для конфиската.

— По документам у начальника ведомства должен быть секретарь, который ведет делопроизводство, и общается с репортерами, — напомнил я.

— Так то оно так, — кивнул Лаптев, — У Курносова была. Только вот девица там была тупая, как спил бревна. Курносов ее за другие достоинства выбрал, — мужчина деликатно откашлялся, — На ней глаз отдыхал, и любой кто с проверкой приезжал с нее глаз не сводил. После отставки бывшего начальника, девица поняла, что не приживется, вот и уволилась.

— Ну так найдите новую.

— Надо, — согласился собеседник.

— И еще, — напомнил я. — Девушка должна подходить на должность по всем требованиям. Потому что после того, как вы получите пост мастера-распорядителя порта, она должна будет помочь Илье.

Андрей Михайлович кивнул:

— Понимаю. Если я угадал с водяным, то вы, конечно, лучшую кандидатуру выбрали, мастер-князь.

Я улыбнулся:

— Только про водяного никому не говорите.

— Да как тут скажешь. Я хоть из простых, но понимаю, что за такие беседы можно в дом скудоумия угодить. Или как минимум должности лишиться. А во всех газетах репортеры потом наперебой писать будут, что начальник рыбохраны верил в леших и водяных. Здесь хоть люди и по покону живут, а в нечисть никто по-настоящему не верит.

Я кивнул:

— Хорошо. Тогда после восстановления порта я подготовлю бумаги о вашем переводе. А вы посоветуете на свой пост кандидатуру Ильи.

— Сделаем, мастер-князь, — ответил Лаптев.

Несколько мгновений мы стояли у здания, а затем я спохватился и произнес:

— Ну, не буду вас отвлекать. До встречи, Андрей Михайлович.

— Спасибо, — что заехали, Николай Арсентьевич, — ответил начальник рыбохраны.

Мы попрощались, и я направился к машине. А за спиной ещё долго слышался стук досок и голоса рабочих.

Я вышел из ворот, подошел к машине и сел в салон.

— Перемены уже начались? — повернувшись ко мне, уточнил Морозов.

— Да. Неплохо было бы попросить Молчанова выделить часть денег на небольшой ремонт, — ответил я, закрывая дверь. — Потому что пока они делают что-то по мелочи и своими силами.

Воевода кивнул:

— Дело нужное. Куда дальше, князь?

Я взглянул в окно. На Северск уже опускался ранний вечер, небо густело, словно в него подмешивали чернила. Вдоль Портовой стороны один за другим зажигались откалиброванные мастером-огневиком фонари, отбрасывая на мокрый асфальт мягкие золотистые круги света. Ветер усиливался, с реки потянуло влажной прохладой.

Я чуть откинулся на спинку сиденья, глядя, как город меркнет за стеклом, и тихо произнёс:

— Пора восвояси.

Воевода кивнул:

— Отдыхать тоже полезно.

Я вздохнул:

— Боюсь, что дома меня еще ждет разбор заявок от артелей на восстановление порта.

— Не бережете вы себя, Николай Арсентьевич, — покачал головой воевода, заводя двигатель.

— Наверное, в этом и заключается работа государева слуги, — протянул я. — Думать в первую очередь о княжестве.

— Нелегка доля правителя, — подтвердил Морозов.

Машина выехала на дорогу, свет фар скользнули по асфальту, и мы медленно двинулись вперёд.

Путь пролегал через узкие улочки Портовой стороны: там, где дома стояли вплотную, а между крышами тянулись тонкие веревки для сушки белья и проводов. В окнах уже вовсю зажигался свет. Кто-то пришел с работы и садился ужинать в кругу семьи, кто-то читал газету, а кто-то просто молча глядел в пустоту, в надежде на перемены.

Морозов сосредоточенно вел автомобиль, а я невольно возвращался мыслями к разговору с Лаптевым.

— Что-то вы задумались, князь, — наконец произнёс воевода, не отрывая взгляда от дороги.

— Думаю о людях вроде Лаптева. Простые, работящие, не требуют многого. Им бы чуть поддержки, и они восстановят полкняжества. Только вот поддержки им ждать чаще всего неоткуда.

Морозов усмехнулся:

— Ну, не скажите, Николай Арсентьевич. Вот вы в Северск совсем недавно прибыли, и уже многое изменили. А дальше больше. Вот и появляется надежда у таких вот Лаптевых. И они с горящими глазами берутся за работу, которую откладывали все это время.

— Только вот я сегодня есть, а завтра меня может не стать, — вздохнул я. — И надежда эта опять угаснет.

Морозов повернулся ко мне и обеспокоенно уточнил:

— С чего вдруг такие мысли?

Машина мягко выехала на набережную, и я почувствовал, как руль в руках воеводы чуть подрагивает на булыжниках. С другой стороны, через воду, уже вырисовывалась знакомая широкая площадь, с клумбами, памятником, густо усаженным голубями. Все было привычным, но почему-то тревожно защемило в груди.

— Потому что Совет может попытаться снять меня с должности, — проговорил я, глядя в окно. — А ещё это способны устроить промышленники, затеяв проверки, слать жалобы в столицу, выкручивать руки финансированием. Да и императорская инспекция может сунуть нос не туда…

Помолчал, и уже тише добавил:

— Да много таких «ещё». Порой кажется, что вся система построена не на управлении, а на игре в поддавки. Князь он только с виду всем ведает, всё решает самостоятельно. А на деле — каждый шаг согласовывай, каждую бумагу визируй, и, не дай Всевышний, кому-то не понравишься…

Морозов фыркнул так, будто услышал что-то забавное и чуть покачал головой.

— Совет и промышленники могут пытаться делать что угодно, — буркнул он упрямо, — только вот на вашей стороне народ. Такие вот Лаптевы. Или те же жители работного дома. Помните их?

— Да, — кивнул я.

— И вас помнят, — назидательно продолжил воевода. — Потому что не из кресла распоряжались, а в их жилище пришли и на горло Параскевы наступили. И простых людей в Северске немало, которым такое пришлось по нраву. А против народа ни один Совет не сдюжит. Ни с проверками, ни с интригами. Народ у нас, может, и терпеливый, но справедливость чует. А как поймет, что его князя хотят убрать… — он выразительно поднял бровь, — тогда и сами за вилы возьмутся.

— Приятная перспектива — быть защищённым толпой вооружённых садовым инвентарем горожан, — усмехнулся я.

— А вы не смейтесь, — хмыкнул Морозов. — У вас еще и ведьма в секретарях ходит. А вторая на подходе, если я все правильно понял. У таких дам, между прочим, снаряжение получше, чем у наших дружинников. И чай в термосе с укрепляющим отваром. Станешь с ними спорить и не заметишь, как запором мучиться начнешь. Или наоборот, ветер в кишках загуляет. Смотря какое настроение у тех, кто чай заваривает.

Я улыбнулся, но в груди стало как-то легче. Потому что, в общем-то, он был прав. И если уж опираться на кого-то — так точно не на Совет. А на тех, кто носит резиновые сапоги, варит варенье и зовёт тебя своим князем не по долгу службы, а от чистого сердца.

Морозов, казалось, хотел что-то ещё вставить с привычной иронией, но вдруг посерьёзнел. Помолчал немного, смотря прямо, где дорога будто растворялась в вечернем тумане. Потом глухо сказал не оборачиваясь:

— Вы ведь не замечаете, но клятвы, которые вы уже дали в Княжестве, связали вас куда крепче, чем вы думаете.

Я нахмурился, поёжился чуть, будто от сквозняка, хотя в салоне было тепло.

— Клятвы? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал иронично. — Их у меня уже коллекция целая. Что, все на учёт ставятся?

— Эти — да, — спокойно подтвердил Морозов. — Особенно те, что даны вслух. На земле этой и при свидетелях. А кое-где, может, и под ней.

— Выходит, я теперь земле должен?

— Не шутите, — отрезал он. — Тут всё не так просто. Вы уж лучше не спорьте, княже, — голос его стал жёстче. — Просто запомните. И когда придет время, вернее если оно придет, вы сами во всем убедитесь.

Я хотел что-то ответить, но осёкся. Потому что тон его не оставлял пространства для перебранки.

Воевода наконец взглянул на меня и, чуть смягчившись, добавил:

— Кровь — не вода. И вы это знаете.

— Знаю, — признал я, тихо.

Морозов кивнул, будто поставил где-то внутри себя галочку. А потом, уже привычным голосом, с чуть заметной усмешкой:

— Так что если вдруг соберётесь сбежать обратно в столицу, то сперва попробуйте от этой земли отлипнуть. А если получится, то не забудьте оставить записку. Я её в архив подошью. Для потомков.

Я усмехнулся, качнул головой.

— Сначала попрошу Никифора составить акт о приемке постельного белья. С подписями, печатью…

— Во-во, — хмыкнул Морозов. — Он вам таких люлей веником за это отвесит, что ни один лекарь не возьмется шишки лечить.

Я улыбнулся, но промолчал. Просто откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Северск остался позади, с его фонарями и звоном вечерних трамваев. Вскоре редкие дома сменились полями, а за ними начался лес.

Дорога лентой уходила вперёд, полосы света фар выхватывали черный асфальт и стволы деревьев. Ветер шумел за окнами, гнул ветви, и время от времени по крыше машины стучали редкие капли дождя, срывавшиеся с крон.

Я распахнул веки и приоткрыл окно. Где-то далеко ухнула сова, между кустами мелькнул знакомый рыжий хвост, и я усмехнулся. Почему-то каждый раз, когда мы ехали через этот лес, мне казалось, что мы пересекаем невидимую границу: ту, что делит человеческий мир с миром старшего народа. Такого как Митрич, Иволгин и Илья. И сотен других. Но самым удивительным было то, что за короткий промежуток времени я уже успел привыкнуть к такому раскладу вещей. И уже не представлял себе другой жизни, без этих маленьких странностей.

Вдали показался огонёк. Сначала один, потом еще несколько. А вскоре, в темноте проступил силуэт поместья, в окнах которого горел свет.

Машина въехала на территорию, остановилась у крыльца.

— Прибыли, князь, — обернувшись ко мне, произнес Морозов.

Я кивнул. Открыл дверь, вдыхая свежий воздух. Где-то в кустах сада мелькнула тень, а через мгновение, из темноты, словно приветствуя хозяев, выскочил Аргумент. Собака подошла к Морозову и тот потрепал ее по холке:

— Ну что? Скучал? — мягко уточнил он, обращаясь к собаке, и пес, словно понимая, ответил едва слышным «гав».

— Я смотрю, вы с ним быстро нашли общий язык, — заметил я, глядя, как воевода треплет по холке пса.

— Так часто бывает, — ответил Морозов и направился к дому дружины. — Идем, — не оборачиваясь произнес он, и пес послушно засеменил за ним. Я же пошел к дверям дома, понимая, что первая половина дел на сегодня уже сделана. Полевая и самая интересная. Впереди же меня ждал долгий разбор заявок.

— Тяжела доля правителя, — пробормотал я, повторяя слова воеводы, и открыл дверь.

Глава 21

Ночные гости

Я вошёл в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Остановился в гостиной. В камине ещё тлели угли, отбрасывая мягкое, чуть колеблющееся свечение на стены. Над очагом висели часы, стрелки на которых показывали почти девять вечера.

Я прошел в комнату, сел в скрипнувшее кресло. На столе лежала записка, написанная от руки аккуратным почерком.

«Николай Арсентьевич, заявки на восстановление порта в вашем кабинете»

Вздохнул, потер ладонями лицо и посмотрел на тлеющие в камине угли, которые уже начали покрываться золой. Устало пробормотал:

— Хоть бы один вечер прошел без разбора бумаг.

Снаружи тихо зашумел ветер. Где-то в саду коротко гавкнул Аргумент, будто отвечая на чужой звук. Я поднялся, подошёл к окну. И на секунду, мне вдруг показалось, будто по дорожке между липами кто-то крадется. Я нахмурился, вглядываясь в сумерки, но в следующую секунду ветер усилился, и всё исчезло.

За стеклом всё опять стало спокойно. Только ветер шелестел листвой в кронах. Луна стояла низко, отражаясь в блестящих дорожках после дождя.

Я вздохнул, вновь взглянул на угли в камине. Они почти догорели, и комната погрузилась в мягкий полумрак. На миг показалось, будто огоньки углей вырисовывают в камне странные тени. Но стоило мне моргнуть, как морок спал.

Направился в кабинет. Пересек коридор, остановился перед дверью, из-под которой пробивалась узкая полоска света.

Вера сидела за столом, спиной ко мне, склонясь над бумагами, и что-то быстро записывая. Волосы убраны в строгий узел, но на висках уже выбились несколько непослушных прядей. Услышав, как открылась дверь, она обернулась и быстро поднялась с кресла.

— Николай Арсентьевич… — растерянно пробормотала она. — Я просто решила просмотреть официальную почту.

Я только махнул рукой, прошел в кабинет и сел в кресло. Взглянул на стопку конвертов, которые привез курьер Императорской почтовой службы. И пробормотал:

— Ну, придется приниматься за работу.

— Вы не ужинали? — мягко уточнила девушка.

— Позже, — вздохнул я. — Иначе после плотной еды мне захочется спать, а работать кто будет? Мурзик?

— Ему бы я не стала доверять важных дел, — усмехнулась Соколова и открыла блокнот, готовая записывать.

Я же вынул из подставки нож для бумаг и вскрыл первый конверт.

* * *

Разбор заявок занял почти два часа. Наконец, я отложил последнюю подшитую стопку бумаги, откинулся на спинку кресла и довольно произнес:

— Вроде на сегодня все.

Вера кивнула, глядя на страницы ежедневника. И на лице секретаря я заметил удивление. Нахмурил брови, уточнил:

— Что-то не сходится?

— Да в том то и дело, что все сходится, Николай Арсентьевич, — не отрывая взгляда от ежедневника, пробормотала Вера. — Просто… Каждая артель сильно занижает стоимость работ. Причем, значительно. Многие готовы работать даже не в ноль, а себе в убыток. Это… странно.

Она протянула мне ежедневник, и я пробежал глазами по колонкам цифр.

Я нахмурился.

— Действительно… — пробормотал я, проводя пальцем по строчкам.

Я откинулся в кресле, задумчиво потер переносицу. Вера молчала, но по её лицу я видел, что и она чувствует неладное.

— Так не бывает, — сказал я наконец. — Даже если предположить, что они хотят услужить новой власти, никто не будет работать себе в убыток.

Я снова посмотрел на цифры. Все сходилось слишком идеально для бюджета княжества. И оттого вызывало тревогу.

— Выпишите названия артелей, которые занижают цену работы. И передайте мне утром этот список. Попытаюсь завтра узнать у Климова, в чем заключается их хитрая схема.

Девушка кивнула. Я покосился на висевшие на стене часы, стрелки на которых подбирались к полуночи и продолжил:

— А сейчас ступайте отдыхать.

Вера кивнула, взяла со стола ежедневник:

— Доброй ночи, Николай Арсентьевич.

— Доброй, — ответил я.

Секретарь направилась к выходу. У самой двери ненадолго замялась, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом всё же обернулась. Взгляд её задержался на мне чуть дольше, чем обычно.

— Постарайтесь всё-таки отдохнуть. И не думать о делах хоть немного, — тихо сказала она. — У вас очень усталый вид. Кто-то может решить, что вы хвораете.

Я вздохнул, потер рукой переносицу. Похоже, действительно выглядел неважно, если даже секретарь это заметила.

— Быть может, мне стоит пройтись перед сном, — пробормотал я, — и надеюсь, что в комнате меня будет ждать ужин…

Последнюю фразу я произнес в надежде, что ее услышит Никифор.

Соколова не ответила, только чуть улыбнулась и исчезла за дверью.

Я впервые за день действительно задумался: может, она и права. Может, впрямь стоит хоть раз позволить себе не думать о Совете, о клятвах, о том, как удержать всё это в равновесии. Хотя бы до утра.

Я поднялся, потянулся, разминая плечи, и подошёл к окну. За стеклом темнело быстро, но как-то по-весеннему мягко. Под липами в свете фонарей мерцали мокрые дорожки от недавнего дождя. Воздух снаружи казался живым, свежим, влажным. Где-то, наверное, даже пахло черемухой, просто стекло не пускало аромат.

Я задержался на секунду, будто прислушиваясь, и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.

В гостиной было спокойно. В камине ещё едва-едва тлели угли, как светляки в сумерках. На столе лежал сложенный плед и несколько орехов. Наверняка домовой постарался умаслить Мурзика, которого что-то не было видно.

В шкафу у выхода висела старая куртка. Добротная, чуть потертая на локтях, выцветшая до светло-зелёного оттенка, она легко легла на плечи. Широкие рукава были нужной длины, пуговицы держались на крепких нитках, капюшон, пахнущий деревом и сушёной мятой, оказался глубоким.

Я сунул руки в объемные карманы: там нашелся засохший клёновый «вертолётик». Усмехнувшись, я вышел на крыльцо. Воздух был насыщенным весенним до самых костей. Пахло землёй, влажной корой, молодыми листьями. Где-то над головой ухнула ночная птица.

Я медленно двинулся по тропинке, огибающей особняк. Шёл без цели, просто потому что весна просила себя послушать. Тихий шелест листвы, редкие капли с карниза, далекий звук воды в канаве у дороги — всё было как надо. Всё было на месте. И я тоже.

Странно, конечно. Сколько уже времени я живу здесь, а так ни разу и не заглянул в казарму дружины. Видел её издалека: одноэтажное здание с тёмной крышей, окна в ряд, флаг у входа. Всё как положено, аккуратно, добротно. Узнаваемо. Но вот подойти ближе, поинтересоваться, как там устроено, как живётся моим людям я так и не удосужился. Всё время находились дела поважнее. Или, быть может, я попросту привык думать, что они справятся и без моего участия.

И вот сейчас, когда тьма уже окончательно окутала деревья, я, сам не вполне понимая зачем, свернул с тропинки и направился в сторону казармы. Ветер то замирал, то снова тянулся от леса, и в его запахе чувствовалась почти тревожное.

Шёл я не спеша. До здания оставалось шагов двадцать, не больше, как вдруг где-то за оградой, в тени старых елей, хрустнула ветка.

Я замер. Подсознание сработало быстрее, чем разум. Воображение уже рисовало в памяти недавние сцены. Упыри, чужие силуэты у забора, тот гнилой запах, от которого на затылке вставали волосы.

Повернулся на звук почти мгновенно. Руки сами собой вышли из карманов. Пальцы чуть дрогнули, привыкая к знакомому ощущению. Я втянул в грудь воздух, и стихия отозвалась. Ветер зашелестел в кронах, пробежал по гравию у ног, заскользил по ткани куртки, словно спрашивая: «Где? Покажи».

Я не ответил вслух. Только продолжал смотреть в темноту за оградой.

Но из кустов, растущих за лавкой, чуть пошуршав листвой, вышла лисица, и я с облегчением выдохнул. Напряжение спало, будто кто-то щёлкнул тумблер в груди. Сердце ещё билось быстро, но уже не от напряжения, а от стыда. Оттого, как глупо я себя почувствовал. Настоящий князь, вооружённый стихией и воображением, едва не кинулся защищать свои владения от рыжей плутовки.

— Как-то часто я тебя тут встречаю, — тихо сказал я, немного пристыженно, глядя на зверя. — Или у вас здесь целое семейство поселилось?

Лисица спокойно уселась в траву, аккуратно поджав лапы, и теперь смотрела на меня с тем самым выражением, которое можно было бы принять за насмешливое любопытство. Будто оценивала. Или ждала, что я выкину что-нибудь забавное. Я заметил, что шерсть у неё блестела, хвост был пушистым, и ни единого признака бешенства. Да и вообще, как мне рассказывали, больные звери на людей молча идут.

А эта смотрела ясными глазами.

— Ну что ж, — пробормотал я и пошарил по карманам. — Не с пустыми же руками с тобой говорить…

К моему собственному удивлению, в одном из внутренних отделений куртки обнаружилось старое, но вполне съедобное галетное печенье. То ли его туда ещё осенью сунул прежний хозяин, то ли Мурзик припрятал.

— Не ахти какое угощение, — сказал я, разламывая галету и держа её на открытой ладони. — Но уж какое есть.

Я снова взглянул на лисицу… и обомлел.

Там, где мгновение назад сидел зверь, теперь стояла девушка. В простом льняном сарафане, с накинутой на плечи шалью зеленого цвета. Волосы были рыжие, как лес осенью. И глаза всё те же, лисьи. Непривычно живые, внимательные, чуть прищуренные, будто и правда всё ещё ждала от меня какой-то глупости. Только теперь уже не с мордочки зверя.

— Так ты… перевёртыш, — смущённо пробормотал я, всё ещё держа в ладони обломок галетного печенья, будто это был единственный предмет, способный придать мне хоть какую‑то уверенность.

Глупее я себя, пожалуй, не чувствовал давно. Стоять среди ночного сада, в куртке с капюшоном и галетой наперевес. Да ещё перед кем‑то, кто мгновение назад был лисицей, а теперь вполне себе барышней.

Гостья не ответила. Лишь качнула головой, чуть в сторону, как будто не соглашаясь. Или рассеянно, словно не моё открытие её интересовало вовсе.

Я перевёл взгляд ниже. И только тогда заметил: из‑под подола её сарафана осторожно выглядывал кончик хвоста. Рыжий, мягкий, с чуть распушённым мехом. Точно такой же, как у той самой лисицы, что пару раз перебегала дорогу, когда мы ездили на обход. Только сейчас я понял, что это не «та же самая», а просто — она.

Она стояла спокойно, не делая ни шага вперёд, ни попытки исчезнуть. Только смотрела на меня внимательно, с каким‑то тихим ожиданием, как будто решение, что будет дальше, зависело исключительно от меня.

Я медленно опустил руку с печеньем. И, сам не зная зачем, бережно положил его на край скамейки рядом, будто оставлял символ мира.

— Ну… — хрипло начал я и прочистил горло. — Угощение всё ещё в силе. Хоть и не царское. Зато от всего сердца.

Кажется, хвост едва заметно вздрогнул. Или мне показалось.

Послышался негромкий звук шагов, с характерным поскрипыванием гравия под подошвами. Я обернулся, чуть вздрогнув, как человек, которого застали не за тем, чем он должен был бы заниматься.

По тропе шагал молодой дружинник. Парень с русыми вихрами, держащий в руках фонарь и, кажется, термос. Заметив меня, он ускорил шаг и чуть смутился, будто не ожидал застать князя, бродящего по саду в ночное время.

— Николай Арсентьевич? Простите, не знал, что вы тут. Думал, может, лиса опять.

Я машинально обернулся назад и опешил. На месте, где только что стояла гостья, теперь была лишь ночь и пустота. Даже примятая трава выпрямилась, будто и не знала, что кто-то здесь стоял. И только скамейка осталась, да и на ней не было ничего. Печенье исчезло.

Ни крошки.

— Вы… с кем-то были? — осторожно спросил дружинник, подходя ближе. — Я будто видел… силуэт?

Я не сразу ответил. Слова застряли где-то в горле. Что говорить? Что лиса обернулась девушкой? Или что я, взрослый человек, только что пытался накормить перевёртыша сухим прошлогодним печеньем?

— Показалось, — негромко сказал я и натянуто усмехнулся. — Видимо, просто тень от деревьев. Весенний воздух, знаешь ли, делает своё дело.

Парень кивнул, не слишком уверенно, но без лишних вопросов.

— Я как раз шёл смену проверить, — пробормотал он. — В термосе чай с мёдом. Могу угостить, если…

— Нет-нет, — поднял я руку. — Спасибо. Пора уже и обратно. Воздухом подышал и хватит. А ты ступай, проверь, как там ребята.

— Есть, Николай Арсентьевич, — дружинник кивнул, но ещё пару секунд стоял, будто хотел что-то добавить. Потом всё же пошёл дальше по тропе, фонарь мягко светил ему под ноги.

Ещё немного я постоял на месте, вглядываясь в темноту сада, слушая ветер и вспоминая рыжий хвост, выглядывающий из-под подола.

Я рассеянно добрел до крыльца, вошел в дом, повесил куртку на ее законное место. Затем пересек гостиную, поднялся по лестнице, вошел в комнату. С трудом стянул пиджак, повесил его на спинку стула, опустился в кресло у стола, не зажигая свет.

Я помассировал пальцами виски, пытаясь отогнать поступающую головную боль. И где-то глубоко внутри я вдруг четко понял: завтра этот город подбросит мне новых задач, которые придётся распутывать.

Ужин был на месте. Я шепотом поблагодарил Никифора и быстро съел все, что было на тарелках, почти не ощущая вкуса.

Быстро разделся и лег спать. И едва голова коснулась подушки, как я провалился в глубокий сон. Будто я просто шагнул из комнаты в иной мир.

Я стоял на опушке леса, который начинался прямо за забором поместья. Но теперь он казался иным: глубже, старше, живее. Свет луны неохотно проникал сквозь кроны, будто опасался потревожить что-то древнее, дремлющее между стволов.

Воздух был влажный, густой, пропитанный запахом земли, прелых листьев и смолы. Тишина звенела, как натянутая струна. А затем, между деревьями появились высокие, нечёткие, будто сотканные из тумана силуэты. Некоторые напоминали людей, другие — не совсем. У одних виднелись рога, у других — длинные волосы, колыхавшиеся, как водоросли в реке. Все они стояли неподвижно, глядя на меня из глубины леса. Я хотел заговорить, но язык будто онемел. А затем мягкая почва под ногами вздохнула, словно грудь живого существа.

Из тени выступил кто-то. Его лицо я не мог рассмотреть, но взгляд чувствовал ясно: тяжёлый, внимательный, почти родственный.

Я хотел шагнуть навстречу, но земля вдруг стала зыбкой, как вода, и в тот же миг всё расплылось. И я резко распахнул веки.

В комнате царила утренняя прохлада. Видимо, ночью Никифор открыл окно для проветривания. Снаружи пели, перекликаясь, птицы.

Несколько секунд лежал, не двигаясь, прислушиваясь к себе. Уж больно странным был сон. Хотя за время проживания в Северске я понял, что чаще всего сны здесь — не просто сны.

Встал, подошёл к окну. Сад утопал в рассветном тумане, на траве блестели капли росы. Всё выглядело привычно, спокойно. Я стоял молча, чувствуя, как за окном медленно, будто нехотя, встаёт солнце.

Я направился в ванную, быстро умылся, привёл себя в порядок, оделся и спустился в гостиную.

В помещении пахло свежей выпечкой. В камине уже горел огонь, но Морозова за столом не было. И я хотел было направиться к выходу.

— Николай Арсентьевич.

Я обернулся. Из столовой вышла Вера. В руках девушка держала поднос, на котором стоял чайник, пара чашек.

— Доброе утро, — сказала она, и, заметив моё выражение, прищурилась. С тревогой уточнила. — Плохо спали?

Я колебался секунду. Потом отмахнулся.

— Снилось… что-то странное. Но, думаю, просто усталость.

— Вам нужен отдых, — мягко произнесла Вера, ставя поднос на стол.

Я кивнул. Прошел к столу. И только сейчас заметил несколько листов, которые лежали на краю.

— Список артелей, которые хотят поработать себе в убыток, — пояснила Вера.

Сел в кресло, налил в пустую кружку чай, сделал глоток. Взял бумаги, пробежал по ним взглядом. Кроме названия артели, Вера отметила еще главу рабочих, а также сумму, за которую мастеровые готовы были сделать работу.

— Сегодня поговорю с Климовым, — произнес я. — Спасибо.

Вера кивнула и направилась в столовую. Я же допил чай, машинально перевернул чашку на блюдце, взял бумаги, встал с кресла и зашагал к выходу.

Утро выдалось тёплым, и в воздухе стоял тот особенный запах, который бывает только после ночного дождя смесь травы, мокрых листьев и камня.

Морозов стоял на крыльце, как всегда собранный, подтянутый. Рядом на ступенях лежал Аргумент, лениво наблюдая, как внизу по дорожке снуют двое воробьев.

— Доброе утро, князь, — не оборачиваясь, поприветствовал меня воевода.

— Доброе, — ответил я, поравнявшись с ним.

Морозов повернулся ко мне и уточнил:

— Плохо спалось?

Я усмехнулся:

— У меня на лице написано?

— На лице, — кивнул он. — И в походке. Кто плохо спит, тот шагает осторожно, будто земля под ним зыбкая.

Я помолчал, глядя на сад, где по мокрым дорожкам пробегали солнечные зайчики.

— Зыбкая, пожалуй, подходящее слово. Сегодня ночью мне приснился лес. Тот самый, за нашим поместьем.

Морозов чуть склонил голову, но не удивился.

— Лес редко снится просто так.

— Но я так и не понял, к чему этот сон, — ответил я и вкратце пересказал то, что мне привиделось.

Воевода некоторое время молчал, щурясь и глядя на пробившееся сквозь кроны солнце.

— Вас встретил старший народ, — ответил он наконец.

— И что им было от меня нужно?

Воевода равнодушно пожал плечами:

— Кто знает? Может быть, они хотят сказать, что вы делаете все правильно. А может быть это предупреждение о чем-то. Рано или поздно, вы узнаете ответ на этот вопрос. Это Северск, здесь никогда не бывает все просто.

— Это я уже заметил, — хмыкнул я.

— Вы уже выпили чай? — уточнил Морозов, кивнув в сторону двора, где уже стояла машина. — Можем ехать в город?

Я провёл ладонью по перилам крыльца. Дерево под пальцами было влажным, прохладным, будто дышало.

— Едем. Сегодняшний день обещает быть длинным.

— Когда было иначе? — усмехнулся Морозов, открывая для меня дверь.

Я подошел к машине. Аргумент, не спеша, поднялся и потрусил следом, как верный страж, который всегда знает чуть больше, чем показывает видом.

Солнце окончательно поднялось над лесом, осветив верхушки деревьев золотом. И на миг мне показалось, что где-то далеко, между стволами, что-то блеснуло. Словно пара глаз, которая внимательно наблюдала за нами. Я остановился, прищурившись и вглядываясь в деревья. Но морок спал.

— Видимо, мне правда нужно отдохнуть — пробормотал я и сел в салон.

Морозов занял место за рулем, завел двигатель, и машина выехала с территории.

Глава 22

Разговор с Климовым

Ворота остались позади, и машина мягко выехала на шоссе. Я краем глаза отметил, как дом, сад и аккуратная гравийная дорожка остались позади. Исчезли, будто их накрыли занавесом. Впереди раскинулся лес, и тишина в салоне казалась особенно плотной на фоне пробуждающегося утра.

Солнце, едва оторвавшись от линии горизонта, осторожно касалось верхушек деревьев. Свет был ещё мягким, не обжигающим, но уже напоённым жизнью. Туман медленно полз по обочинам, цепляясь за кочки, за корни, за всё, что могло бы удержать его на месте еще хоть ненадолго. Но день уверенно наступал, и туман нехотя отступал.

Я откинулся на спинку кресла и просто смотрел вперёд. Дорога тянулась ровной чёрной лентой, влажной от ночного дождя, и казалась почти живой. Она змейкой уходила вдаль, сквозь густые леса, а ветви деревьев над ней смыкались, образуя зелёный тоннель, прохладный и тихий.

И, как всегда, в такие моменты я поискал взглядом рыжий хвост. Тот, что мелькал где-то сбоку, прячась в траве или за кустами. Будто охранял наш путь. Но сегодня его не было видно. Ни вспышки рыжего цвета среди зелени. Ни взгляда, в котором мне всегда чудилось что-то человеческое.

Я прищурился, смотря в лес, но смог рассмотреть только мокрые ветки да блестящие от солнца капли на листве. Пусто.

И тогда мелькнула короткая тревожная мысль: может, это дурной знак. Или я просто начал думать по-Северски.

Я сжал подлокотник, чтобы не позволить себе слишком уж увязнуть в этих мыслях. В конце концов, день только начинается. И лиса… она может быть и впереди.

— Перевёртыши обычно меняются в определённое время месяца? — спросил я у воеводы.

Машина мягко покачнулась на повороте, а в салоне на несколько секунд повисла почти уютная тишина.

— Молодые очень зависят от луны, — чуть погодя кивнул Морозов. — Они не могут оставаться людьми, когда она становится полной. Даже за несколько дней до полнолуния с ними начинается… чертовщина. Шерсть лезет, скулы болят, спина ломит. Тело будто само себя вспоминает, как должно выглядеть. И с головой беда. Настроение — хуже некуда.

Он поморщился, словно вспомнив о чем-то нехорошем.

— Пустяк может довести до белого каления. Слово не так скажи и тебе уже скалятся. Стукни ложкой по кружке и вот уже кулаки на столе. А если такой молодой где-то среди людей застрянет в неподходящее время, то и вовсе беда.

— Поэтому вы и говорили, что им стоит уходить из дома в особые дни, — напомнил я.

— Так точно, — Морозов вздохнул, потерев пальцами лоб. — Уходят в лес, к своим. Кто в одиночку, кто к стае. Зубов помогает, иногда чуть ли не за руку выводит. Он знает, кто в округе «на подходе», кого и где подхватить. Молчу уже о том, что у него и место есть — вроде лагеря. С едой, с охраной, с уговорами не срываться.

— Лагерь для перевёртышей, — повторил я и хмыкнул. — Я про такое только в страшных сказках читал. А это, оказывается, быль.

— Северск, — пожал плечами Морозов. — Тут всё по особенному, не как везде. Но порядок держим. Как бы это со стороны ни выглядело.

Он замолчал, и я притих вместе с ним. За окном мелькали деревья, между которыми золотились участки раннего солнца. А в голове вертелась одна мысль: сколько же здесь всего незаметного, пока не спросишь. И как много держится на тех, кто знает, когда кого нужно проводить подальше от людей.

— А когда перевёртыши уже… опытные? — последнее слово далось мне с трудом, будто я пытался подобрать нечто приличное вместо чего‑то куда более точного, но грубого.

Морозов кивнул, не глядя на меня, будто этот разговор был для него привычным, но не лёгким.

— Опытные могут жить как обычные человеки, — тихо сказал он. — У них и зубы на луну не становятся острее, и глаза в темноте не так светятся. Тело слушается, разум не ускользает. Вроде бы всё под контролем.

Он замолчал, как будто размышляя, говорить дальше или оставить недосказанным.

— Однако нрав у них всё равно тяжелеет. — Голос его стал ниже, чуть глуше. — Зверь внутри делает человека суровее, резче. Они не улыбаются зря. Не болтают попусту. Иногда молчат так, что и не поймёшь — сердятся или просто размышляют о своем.

Я кивнул. Таких, кажется, я даже встречал и за пределами Северска. Или думал, что встречал. Люди, у которых за глазами будто кто‑то ещё стоит.

— Тот, у кого характер был крепкий с детства, — продолжал Морозов, — тот справляется. Сжимает зубы и живёт. А кто был слаб… таким несладко. Учиться быть человеком приходится заново. Каждый день. А если не получается, то они уходят.

— Уходят? — переспросил я.

— В зверя, — кивнул он. — Бросают всё. Семьи, дома, работу. И уходят в лес. Или в горы. Пропадают. Иногда кто‑то из их стаи отправляется вместе с ними. Иногда уходят одни.

Я поёжился и чуть опустил голову, словно прячась от сквозняка.

— И… никогда не возвращаются? — спросил я, не сразу найдя голос.

Воевода взглянул в сторону, где между деревьями пробегал солнечный свет. И только потом, не оборачиваясь, произнёс тихо:

— Возвращаются. Иногда. Но уже не люди и не звери, а что‑то между. И такие чаще всего уже не помнят, зачем пришли. Только смотрят на людей, но не узнают своих. И не узнаются.

За сказанным чувствовалась тяжесть воспоминаний.

Морозов шумно вздохнул, откинулся на спинку сиденья и, не глядя на меня, заговорил негромко, почти вполголоса, как говорят о вещах, которые давно случились, но до сих пор не дают покоя.

— Был у нас один… Данила. Мужик как мужик. В мастерской работал, по дереву резал, детские игрушки делал, табуретки чинил, наличники. Спокойный такой, не пьющий. Жена померла давненько от лихорадки, сам сына растил. Мальчишка у него толковый рос. Тихий да смышленый.

Он сделал паузу, будто вспоминая детали.

— Данила лет пять как стал перевертышем. В лесу на него напал зверь. Немного потрепал, но мужик сумел отбиться. Кое-как добрался до людей, а там его к лекарям снесли. Выходили, вылечили. Никто ничего не заподозрил даже. Он держался. Никто и не знал толком, что он поменялся, пока однажды Данила вдруг не исчез. Просто ушёл с работы, не вернулся домой. Сына с утра проводил в школу и всё. Нет его. Думали, что случилась беда, лес пошли прочёсывать, речку проверили. А через пару дней произошло…

Я нахмурился.

— Что?

— Сын его пропал, — коротко бросил Морозов. — В доме все перевернуто, более-менее ценные вещи не тронуты. Не хватало только одеял, кое-какой походной посуды. Зеркала все побиты. Говорили, что на стенах виднелись царапины, будто от ножа. Но мне думается, что это были следы когтей.

— И что было дальше? — почти шепотом спросил я.

— На границе с болотом есть старый охотничий домик, где когда-то Зубов приют делал для молодых. Пустовал он тогда, заброшенный, как раз на отшибе. Туда и подались. Нашли их… позже. Оба живы. Сын ссадинами покрыт, но жив. Отец с ним.

Он замолчал, потом продолжил, глядя прямо вперёд, будто видел не дорогу, а тот самый лес, домик, мокрый мох под ногами.

— Данила заявил, что они в своем праве и обратно не вернуться. Будут обитать поближе к земле. Люди, кто ничего не понял, решили, что, с ума мужик сошёл. Рванул с сыном в леса, подальше от мира. Жить, мол, хотят как предки. Самообеспечение, охота, грибочки. И всё бы ничего: право он и впрямь имеет жить, как ему вздумалось. И сына воспитывать как считает нужным. Это ведь дела семейные и чужим в них копаться незачем. Так думали простые обыватели. И только знающие все поняли и побледнели.

Я напрягся.

— Почему?

— Потому что перевёртыш решил создать стаю, — сказал Морозов. — Сына он не забрал. Он его… выбрал. Посчитал достаточно крепким. Характер у мальца был твёрдый, глаза не бегали. А если такой рядом будет жить под одной крышей, есть с одного котелка, делить охоту… он сам станет хорошим зверем.

— И мальчишка…

— Он пережил трансформацию, — тихо добавил Морозов, — но никогда не сможет вернуться к людям. Потому что жить в зверином доме — значит стать частью зверя. Там нет человека, там нет школы, нет правил, нет имён. Там только стая. Сначала ты сын, потом ты брат, потом охотник. И всё.

Мы молчали. Машина шуршала колёсами по асфальту, а за окном ветер качал верхушки деревьев. Солнце поднималось всё выше, но мне казалось, будто стало чуть холоднее.

— Что с ними сейчас? — спросил я, почти шёпотом.

Морозов пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, живы. Возможно, нашли себе дикую стаю, может теперь и у них уже есть свой выводок. Зубов не говорит. А я и не спрашиваю. Потому что… не имею право вмешиваться в чужую жизнь.

Я кивнул, не находя слов. Потому что в этот момент отчётливо понял: есть в этом мире такие дороги, с которых не возвращаются. Даже если умеешь ходить на двух ногах.

Морозов замолчал. Я же вздохнул и вынул из кармана телефон. Нашел в телефонной книге номер Климова и нажал на вызов. Трубку взяли почти сразу:

— Доброе утро, мастер-князь, — послышался в динамике знакомый голос. Несмотря на раннее утро, глава мастеровых был бодр, похоже, он встал еще засветло.

— Доброе, мастер Климов, — ответил я. — Вчера я получил несколько заявок от артелей. И у меня появилось несколько вопросов.

— Дешевле, увы, не выйдет, Николай Арсентьевич, — быстро произнес Климов.

— Дешевле просто некуда, — ответил я. — Такое ощущение, что многие артели готовы доплачивать, только бы поработать на восстановлении.

— О чем вы? — не понял мастеровой.

— Долгая история, — ответил я. — Давайте я заеду к вам в гильдию и все расскажу. И даже покажу. Скажем, через час.

— Хорошо, — ответил Климов. И мне показалось, что его голос прозвучал растерянно.

— Тогда до встречи, — попрощался я и завершил вызов. Убрал телефон в карман.

— Что-то не так? — не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался Морозов.

Я кивнул:

— Но я пока не могу понять, что именно. Многие гильдии прислали заявки с сильно заниженной сметой.

— Вот как? — удивленно уточнил воевода.

— Может быть, Климов сможет это объяснить. А может быть, это дело рук третьих лиц, которые очень хотят вмешаться в дела Сверска, — ответил я.

Морозов ничего не ответил. Машина свернула на шоссе, которое было практически пустым. Где-то впереди на обочине дороги мелькнула редкая патрульная машина. Бело-синие полосы на кузове тускло блеснули в свете фар. Один из стоявших рядом с авто жандармов бросил на нас короткий взгляд, а затем козырнул.

— Хорошие здесь места, — пробормотал я, глядя в зеркало заднего вида, как машина жандармов скрывается из виду. — Тихие.

Морозов помолчал, а затем вдруг произнес:

— Здесь много заповедных мест, которые находятся под охраной Синода. Вот и места тихие.

— Мало кто помнит, что здесь, в этих лесах, когда-то стояли святилища. Старые, места силы. Которые могут притягивать всяких… плохих людей.

Я не ответил. Только посмотрел в окно, и мне вдруг померещилось, что за деревьями мелькнула старая чудная часовня, с покосившейся крышей, поросшая мхом.

— Говорите, места силы… — тихо произнёс я. — Может, потому и снятся такие сны.

— Кто знает, — просто сказал Морозов.

Машина прибавила ход, и вскоре впереди показался сперва знак «Добро пожаловать в Северск», а затем и силуэты крайних домов. Северск встречал нас привычно. На перекрёстках уже стояли торговцы с ящиками фруктов и горячей, свежей выпечкой, из лавок тянуло ароматом чая.

Воевода свернул на узкую, боковую улочку, авто пересекло мост и въехало на Промышленную сторону и остановилось у нужного здания.

— Спасибо.

Я открыл дверь и вышел из машины, прошел по забрызганной черными масляными пятнами брусчатке мостовой.

Поднялся по каменным ступеням крыльца, толкнул створку тяжелой, обитой металлом дубовой двери, и шагнул внутрь. До встречи оставалось еще пятнадцать минут.

Холл был практически пуст. Только в углу, у двери с табличкой «Канцелярия» стояли двое подростков, видимо, учеников, в серых фартуках, которые о чем-то оживленно спорили. Но едва один из них заметил меня у двери, как спор мигом стих. Оба парня застыли, уставившись на меня. И я улыбнулся, подмигнув им. Один из парней неловко улыбнулся, второй покраснел. А затем они, словно спохватившись, поклонились.

— Николай Арсентьевич, мастер Климов уже ждет вас, — послышался за спиной голос юноши-распорядителя. — Прошу, за мной.

Я развернулся и последовал к залу Совета. Парнишка остановился у помещения, трижды стукнул в створку и открыл дверь, пропуская меня внутрь:

— Прошу, мастер Медведев, — с поклоном произнес он.

— Спасибо, — ответил я и вошел в помещение.

Климов сидел во главе длинного стола, облокотившись локтями на столешницу.

— Добрый день, мастер-князь, — произнес мастеровой, едва я вошел в помещение. — Простите, что встречаю вас здесь. Я не имею в гильдии отдельного кабинета. Просто не вижу в нем смысла. Да и появляюсь я в этом здании крайне редко.

— Понимаю, — ответил я, проходя к столу.

— Вы упоминали о заниженных сметах? — начал Климов, когда я сел в кресло.

В ответ я молча достал из папки документы, которые подготовила Вера, и разложил их перед ним.

— Вот. Посмотрите на суммы. Некоторые артели предлагают работать за полцены, другие вообще в минус.

Климов нахмурился, пробежал глазами строки. А затем отложил листы и уточнил:

— И все они… подали документы в один день?

— Да, — подтвердил я. — С разницей в час-два. Бумаги оформлены идеально. Ни одной помарки, ни одной нестыковки.

— Слишком идеально, — пробормотал Климов и взглянул на меня. — Эти артели не принадлежат гильдии мастеровых. Я вообще не слышал фамилий глав этих артелей. А я знаю всех мастеровых Северска и окрестностей, мастер Медведев. Работа у меня такая.

Я кивнул:

— Теперь понятно.

Климов взглянул на меня, ожидая подробностей.

— Недавно ко мне приезжали представители «Бастиона», которые предлагали помочь с реконструкцией порта.

Мастеровой пожал плечами:

— Значит, они не оставили попыток взять Северск в оборот.

— Но что они хотят этим добиться? — задумчиво пробормотал я. — Просто замедлить стройку? Или…

— Или подставить вас, — закончил Климов. — Свалить провал плана по восстановлению на князя. А там и Совет вмешается и спишет все на то, что князь недоглядел.

— А это уже повод для того, чтобы снять меня с должности, — заключил я и взглянул на сидевшего во главе стола мастерового.

— У вас есть план, Николай Арсентьевич? — поинтересовался тот

— Есть, — ответил я после короткой паузы. — Мы сделаем вид, что всё идёт по их сценарию. Но распределение подрядов я подпишу только после личной проверки каждой артели. Особенно меня интересует дата регистрации в Промышленной Палате Северска.

Климов усмехнулся:

— Ловко. Могу поспорить, что ни одна из артелей здесь не зарегистрирована.

Я кивнул:

— Хорошо бы, чтобы так и было.

Я встал с кресла и продолжил:

— Спасибо, что уделили мне время, мастер Климов.

— Это вполне обычные рабочие моменты, — улыбнулся мастеровой и вдруг неожиданно предложил. — Хотите, я проверю все эти артели? Уверяю вас, для меня это будет несложно.

— Я был бы вам очень признателен, — протянул я.

— Тогда я пришлю отчет с курьером в вашу управу, — довольно ответил Климов и хлопнул ладонью по столу.

— Спасибо, — сказал я и мы обменялись рукопожатиями.

— Если это все, не смею отвлекать вас от дел, — произнес я и направился к выходу.

Холл встретил меня тишиной. Учеников уже не было, даже мальчишка-распорядитель куда-то исчез. Я направился было к выходу, но на мгновение остановился у окна. Солнце за стеклом стояло уже высоко, заливая двор золотым светом. Всё выглядело спокойно, почти идиллически. Но внутри я ясно ощущал, что под этой внешней тишиной начинает шевелиться чья-то недобрая тень.

Глава 23

Обед и новости

Я вышел из здания гильдии, вдохнул воздух, который пах лаком, керосином и угольной пылью. Где-то слышался визг пилы и стук молотов. Спустился по широким каменным ступеням. Подошел к припаркованной машине, открыл дверь и сел в салон. Дверца мягко хлопнула, и шум города остался снаружи, приглушённый и далекий.

Морозов сидел на месте водителя, откинувшись на спинку и лениво постукивая пальцами по рулю, он смотрел через лобовое стекло в только ему видимую точку. Но едва за мной захлопнулась дверь, он повернулся и уточнил:

— Ну что, князь? Как прошла встреча?

— Мои подозрения оправдались, — ответил я, откинулся на спинку сиденья и на секунду прикрыл глаза, давая мыслям выстроиться в ровный ряд.

— «Бастион»? — хмуро уточнил воевода, и я кивнул:

— Похоже, да, — кивнул я.

— До чего ж упорные эти промышленники, — покачал головой воевода.

— Упорные, — согласился я. — Но и хитрые. Думают, если сыграют через подставные артели, никто не догадается.

— И зачем им это? — уточнил Морозов. — Как думаете?

Я пожал плечами:

— Поди знай. Как минимум, они могут попытаться затянуть сроки подачи заявок постоянными обжалованиям, когда я начну отклонять их заявки. А если у них выйдет выиграть конкурс — вполне возможно, они постараются сорвать заявленные сроки восстановления.

Морозов фыркнул.

— Хитро. И что будете делать?

— Климов вызвался проверить дату регистрации артелей и сверить, вступали ли они в гильдию Северска. Если артели зарегистрированы недавно, в чем я уверен, и не соблюли «указ о приземлении», у нас будет повод для снятия их с конкурса. И этот повод будет сложно обжаловать.

Морозов усмехнулся, явно довольный ответом, завел двигатель и уточнил:

— Куда дальше?

Я на секунду задумался, а затем произнес:

— Неплохо было бы перекусить.

Воевода кивнул:

— Знаю одно место. Спокойное, кормят прилично, и отвары там отличные. Да и в это время народа будет немного.

Авто выехало на дорогу. За окнами проплывали дома, вывески лавок, прохожие, спешащие по своим делам. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и на мостовой играли блики. За мостом дорога расширилась, и впереди показалось шоссе, ведущее в сторону центра. На асфальте ещё блестели следы ночного дождя, и колёса мягко шуршали по влажной полосе.

Ресторан находился недалеко от реки, на тихой площади, где фонтаны ещё не включили, а голуби беззаботно прохаживались по мокрым плитам. Здание было двухэтажное, с колоннами у входа и большой вывеской: Морозов притормозил у входа, заглушил двигатель:

— Прибыли, князь.

Я кивнул, открыл дверь и вышел. В прохладный воздух, который нес с реки ветер. Я поправил воротник и направился к крыльцу.

Телефон в кармане завибрировал, когда я уже подошел к ступеням. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Климова.

— У аппарата.

— Я все проверил, Николай Арсентьевич, — голос мастера звучал взволнованно, но ровно.

— И что? — уточнил я, поднимаясь по ступеням.

— Все эти артели зарегистрированы два дня назад в столице. Похоже, их оформили централизованно, будто кто-то заранее готовил под ваши проекты.

— Отлично сработано, мастер, — сказал я, не скрывая довольной улыбки. — Спасибо.

— Служу князю и княжеству, — отозвался он.

Я завершил вызов и убрал телефон в карман. В груди разлилось странное ощущение: смесь удовлетворения и тревоги. Осталось обдумать ход в этой шахматной партии, и потом переставить фигуру на доске.

Поднялся по ступеням. Привратник в темно-синем сюртуке с улыбкой поклонился, и распахнул передо мной дверь.

— Благодарю, — ответил я и вошел в помещение. Остановился в фойе, вдыхая аромат свежевыпеченного хлеба, пряных трав и чего-то мясного, насыщенного, густого. Вероятно, рагу.

Едва мы с воеводой вошли, как от стойки отошел молодой распорядитель в темно-синей жилетке поверх неброской рубашки. Паренек подошел к нам и учтиво склонился.

— Доброго дня, — сказал распорядитель в тёмной жилетке поверх неброской рубашки. — Мы рады, что вы решили посетить наше заведение. Смею предложить вам столик у окна. Там светло, да и ветерком с реки иногда веет.

Я заметил, что он узнал нас и теперь с трудом скрывает волнение. Лицо слегка побледнело, а на лбу выступила испарина.

— Отлично, — кивнул я и прошёл за ним, чувствуя, как с каждым шагом уходит из плеч напряжение. То ли от запаха кухни, то ли от лёгкой тишины, что тут царила. Ни крика, ни беготни, только звон посуды издалека да глухой рокот голосов, сливающийся в ровный фон.

Стены были выкрашены в серо-оливковый, с редкими вставками из неотесанного дерева. Между окнами расположились плетёные из лыка панно, сдержанные, без лишних узоров. Неяркий, рассеянный свет поступал через высокие оконные рамы. На подоконниках стояли глиняные горшки с мятой.

Мебель здесь была простая, из дуба. Столешницы без скатертей, с живой текстурой, гладкие, добротно покрытые маслом. Стулья с тонкими подушками на кожаных ремешках. Всё словно дышало уверенностью: здесь тебя не будут развлекать. Здесь тебя просто и вкусно накормят.

Распорядитель провел нас к нужному столику.

— Спасибо, — поблагодарил я парня. Морозов просто кивнул, и уселся в одно из мягких кресел с видом человека, который уже знает, что заказывать, а я скользнул взглядом по залу.

Воевода не обманул, и народа в это время суток в заведении было немного. У стены сидела семья с девочкой, которая лепила из хлебного мякиша что-то похожее на сову. В дальнем углу пожилой мужчина в шинели с вытертыми локтями вёл неспешную беседу с женщиной в толстом шерстяном пальто, несмотря на весну за окном. Перед ними стоял чайник и пирог.

— Уютно тут, — заметил я. — По-домашнему.

— Потому сюда и идут, — кивнул Морозов. — Здесь кухня простая, но хорошая. Да и хозяева простые люди. Сами хлеб пекут, сами травы сушат. А главное, не врут. Что в меню, то и в тарелке.

Я усмехнулся и поставил локти на стол. Северский колорит, конечно, штука особая. Тут заходишь в заведение и чувствуешь: ты дома. Даже если пришёл впервые.

— Чего изволите? — осведомился разносчик, появившийся так своевременно, будто подслушивал наш разговор у самой двери.

— Подай-ка нам, любезный, ухи понаваристей, да карпа, чтоб как положено — на углях, — распорядился Морозов, не разглядывая даже меню. — И чтоб с дымком был, не с соусами столичными, а как у людей: с хрустящей корочкой.

Парень оживился:

— А хлеба, как водится, тёмного? С тмином, чесночком, да чтоб горячий?

— Естественно, — с видом знатока кивнул воевода. — Какая же трапеза без этого?

Я, откинувшись чуть на спинку стула, взглянул на них обоих, чувствуя, как настроение с каждой минутой становится ровнее. Усталость как рукой сняло.

— Уверяю вас, Николай Арсентевич, вы такой ухи отродясь не пробовали, — обратился ко мне воевода. — А про карпа и говорить не стоит.

— Понятно, — усмехнулся я.

— Я серьёзно, — вдруг резко сменив тон, заявил Владимир и повернулся ко мне с нарочито мрачным выражением лица. — Не вздумайте рассказывать Никифору. Он у нас гордый. Разобидится, как младенец. Решит, что мы с вами где-то на стороне едим вкуснее, чем у него в доме.

— А ведь едим, — заметил я не без лукавства.

— Вот именно! — вздохнул Морозов. — А потом он начнёт изводиться. Придумает себе соперника. Начнёт соревноваться с этим рестораном в одиночку. Изведет и нас и всю дичь в округе.

Мы оба рассмеялись. Разносчик, не смея вмешиваться, только кивнул с лёгкой улыбкой и поспешил к кухне.

— А если всерьёз, — добавил Морозов, когда мы остались наедине, — тут повар у них приезжий. Ещё при старом князе прибыл откуда-то с юга, да так с женой остался в Северске.

— Не знал, — признался я.

— Так теперь узнаете. Служба у вас такая: быть в курсе всего. Особенно кто, как и чем народ кормит. Голодный человек всегда опаснее недовольного. А сытый, да ещё и вкусно сытый, бунтовать поленится.

И сказать по правде, с этой логикой спорить было решительно незачем.

— Но Никифору ни слова, — повторил Морозов с нажимом.

Я поднял руку, будто застёгивая на молнию губы, и даже слегка щёлкнул пальцами для убедительности. Но воевода всё так же сидел, глядя на меня с выжидательной миной, нахмурившись, бровь чуть приподнята, подбородок поджат. Как учитель, который хочет услышать ответ вслух.

Пришлось вздохнуть и, глядя ему прямо в глаза, произнести:

— Обещаю сохранить нашу тайну.

Воевода кивнул, как будто удовлетворён был не столько клятвой, сколько самой формулировкой. Поставил локти на стол, сплёл пальцы и лениво осмотрел зал, будто только сейчас вдруг вспомнил, что стоит удостовериться в безопасности.

— Это правильно, — произнёс он задумчиво, — а не то мы с вами всё дальше и дальше отодвинемся от долгожданной утки в меду.

Голос у него был ровный, почти шутливый, но я уловил ту самую серьёзность, что пряталась между строчек. И когда он осмотрел зал, взгляд его скользнул по каждому из посетителей: по пожилой паре у стены, по молодому официанту, по одинокой женщине у окна с блокнотом в руках. Казалось, он видел не только лица, но и запахи, и настроение, и то, с какой ноги кто встал сегодня утром.

Я только улыбнулся про себя. Знал ведь: оценил он всё ещё на пороге. Каждого. И меня тоже, наверное.

Однако настроение моего спутника резко переменилось. Морозов помрачнел, словно тень от облака упала прямо на его тарелку, и глухо выругался себе под нос. Вышло коротко, но с такой выразительностью, что воздух будто стал на градус холоднее.

Я не сразу понял причину, но проследил за его взглядом… и всё встало на свои места.

К нашему столику, величественно, как баржа по весенней воде, плыла Альбина Васильевна. На даме было бежевое платье, аккуратное и вычурное одновременно: с золотым шитьем по вороту, высоко закрытым в азиатской манере, но с деликатным вырезом, позволяющим тонкой цепочке с полупрозрачным камнем лениво покоиться на груди. Выглядела она так, словно направлялась если не на прием к самому императору, то уж точно к его жене на чашку чая. И, что самое обидное, уверенность в её походке говорила, что она знала, что выглядит безупречно.

— Доброго денечка, господа, — пропела она голосом, в котором сиропа было больше, чем в бутылке из лавки сладостей. Остановилась рядом с нашим столиком, как будто мимо просто проходила. — Неужели вы решили откушать знатной еды? Вы выбрали отличное место. Вы позволите?

Глаза её при этом смотрели исключительно на меня, словно Морозов был просто частью мебели, пусть и массивной.

Я поймал на себе умоляющий взгляд воеводы, который всем видом демонстрировал, что готов сбежать даже через окно, если понадобится. Однако вслух он ничего не сказал, только медленно сглотнул, с показной невозмутимостью, как будто и не замечал женщины в золоте и шелках.

Не дожидаясь ни приглашения, ни одобрительного кивка, Альбина Васильевна плавно опустилась на свободное кресло, как будто он с самого начала был оставлен именно для неё. Края её платья расправились, как парус, руки изящно сложились на коленях, и она, не моргнув, продолжила так, будто разговор уже шёл, и мы были просто обязаны слушать.

— На днях тут произошёл… казус, — с намёком на скандальчик начала она, деликатно понижая голос, будто делилась тайной вселенской важности. — Несколько посетителей утверждали, что в зал выбежала крыса. Размером… с кошку. Или даже с небольшую собаку, если верить особенно впечатлительным свидетелям.

Краем глаза я заметил, как у Морозова напряглась скула. Он всё ещё молчал, но его взгляд ясно говорил, что если крыса действительно была размером с собаку, то он бы с ней предпочёл пообщаться, чем слушать эту историю.

— Якобы, — продолжала дама, сцеживая каждое слово с напускной серьёзностью, — этот зверь носился по залу, стрекотал и не реагировал на молитвы распорядителя.

Она хитро сощурилась, посмотрела на меня с лёгкой, почти заговорщицкой улыбкой и хмыкнула:

— Я, признаться, могу поверить в размер крысы. Тут она вполне способна была бы откормиться и не до такого состояния, уж поверьте. Но чтобы, — женщина подняла палец, словно собиралась начертить в воздухе нечто значительное, — не смутиться молитвы праведного человека… Никогда не поверю. Все уважающие себя грызуны сразу замирают от особого псалма про вредителей, как от холода. Стоит произнести нужные строки и любая крыса столбенеет. Потом её можно спокойно брать за хвост… и уносить прочь. Как нерадивого жильца.

Она с удовольствием замолчала, глядя, как мы оба: я с притворной вежливостью, Морозов с плохо скрываемым ужасом, перевариваем её рассказ.

Я, признаться, подумал, что Мурзик успел наследить здесь изрядно.

— Не слышал о таком ритуале с псалмом, — признался я, стараясь сохранить нейтральный тон.

— Вы в Северске не так давно, Николай Арсентьевич, — нараспев произнесла Альбина Васильевна. — Потому и не знаете всех наших маленьких, но весьма действенных секретов.

Она чуть приподняла подбородок и обратила свой полный внимания взор на Морозова. Тот попытался сделать вид, будто его не существует вовсе. Дышал через раз, взгляд уронил в скатерть, словно рассчитывая, что если не смотреть в глаза опасности, то она пройдёт мимо. Но, как это обычно бывает, именно этим притворным безразличием он и привлёк к себе внимание секретаря Совета.

— А вы, Владимир Васильевич, — пропела она, — верите, что порядочная северская крыса не поддалась бы словам правильного псалма?

Морозов напрягся всем телом, как старый пружинный диван, и с достоинством выдавил:

— Понятия не имею. Меня в этот момент тут не было.

Он сделал акцент на последнем слове так, будто надеялся, что его можно будет зачесть как железобетонное алиби.

Альбина Васильевна улыбнулась уголками губ, мол, «ну-ну», и отвела взгляд, но всем своим видом показывала, что вернётся к этому вопросу непременно. Возможно, за другим столом. Или в другой жизни. Но вернётся.

— Стоит признать, что это была не крыса, — продолжила Альбина Васильевна тем же ровным тоном, словно не замечая состояния своего собеседника, который уже почти растворился в скамье. — Значит, свидетели обманулись. Не зря ведь говорят, что у страха глаза велики. Наверняка это был кот. Заскочил с улицы — ну, мало ли, открыли дверь, на кухне запахи… Вот он и носился тут с визгами.

Она сделала паузу, с удовольствием расправляя складку на рукаве, будто именно там спряталась та самая мифическая «крыса».

— Именно так и решила служба контроля, — с легкой гордостью добавила она. — Проверили заведение вдоль и поперёк, и не нашли ни малейших следов крысиного присутствия. Ни погрызенных мешков, ни помёта. Чистота как в монастырской келье. Правда, один повар взял больничный. Ходили слухи, что его эта крыса укусила. Но сам он заявил, что просто переработался. И, мол, надумал отдохнуть, привести нервы в порядок.

— Много работать вредно, — решил я вступить в беседу, чтобы как-то отвлечь внимание от Морозова и направить разговор в менее зубастое русло. — Особенно если работа на кухне — там, знаете ли, и жара, и ножи, и пар, и коты, которые похожи на крыс.

Альбина Васильевна взглянула на меня внимательно.

— Вы, князь, очень быстро вникаете в местные тонкости, — с намёком сказала она. — Надеюсь, у вас хватит мудрости их не только понять… но и правильно использовать.

Я кивнул, не уточняя, что именно она имеет в виду. С этой женщиной всегда лучше сначала кивнуть… а уже потом разбираться, что ты только что согласился делать.

— Ваш помощник тоже очень редко отдыхает, — заметила Альбина с легким вздохом сожаления. — Вам стоит дать ему несколько дней, чтобы он выспался, прогулялся. Быть может, даже посетил культурные места нашего города. Владимир Васильевич, а вы давно были в театре?

Морозов икнул, потом мотнул головой и закашлялся.

— Вы занемогли? — мягко осведомилась Альбина и вынула из сумочки небольшой треугольник из бумаги. — Тут сбор из трав. Заварите на ночь, выпейте и ложитесь почивать. Наутро забудете о хворобе.

Воевода смотрел на подношение как на ядовитую змею. Я не удержался и легонько пнул его под столом. В конце концов, не стоило вести себя так невежливо, даже если Альбина и впрямь была ведьмой.

Морозов посмотрел на меня с таким выражением, будто я предал его присягу и отдал с потрохами прямо в лапы хищнику. Он даже медленно покачал головой, мол, не ожидал такого от тебя, княже.

— Благодарю, — буркнул он, осторожно взяв треугольный пакетик двумя пальцами, будто тот мог в любой момент шевельнуться. — Очень… кстати.

— Это старинный рецепт, — с лёгкой улыбкой пояснила Альбина Васильевна, сверкая кольцом на пальце. — Там и зверобой, и чабрец, и мелисса… Но главное — душица. Она сердце лечит и характер смягчает.

— Характер у нас железный, — не удержался я от комментария.

Морозов прищурился, но промолчал.

— Вы только не кипятите воду слишком сильно, — продолжала Альбина. — Травы могут обидеться. Им нужно ласковое тепло, а не бурлящий котёл.

— Попробую договориться с чайником, — процедил воевода.

— Обязательно, — кивнула она и плавно перевела взгляд на меня. — А вы, Николай Арсентьевич, всё такой же бледный. Вам тоже не мешало бы отдохнуть. Хотя бы на вечер. Могу порекомендовать вам несколько чудесных мест для прогулок. Или хорошую книгу… если вы всё же умеете отдыхать, а не только спасать наш край.

— Иногда мне удаётся совместить, — отозвался я, поправляя салфетку. — Особенно если книга не очень толста, а прогулка заканчивается там, где подают уху и карпа на углях.

— Ага, — хмыкнул Морозов. — Куда уж нам до культурных вечеров, когда есть горячее и хлеб с чесноком.

Альбина сделала вид, что не услышала, и с довольной улыбкой отпила воды из бокала, поставленного разносчиком чуть раньше. Потом неспешно встала.

— Ну что ж, господа. Не буду мешать вам наслаждаться трапезой. Хотя скажу по секрету: травы работают лучше всего, если заварены с добрыми мыслями. Так что, Владимир Васильевич, на ночь думайте о хорошем. Например, обо мне. К слову, — она обернулась ко мне, — я обдумала ваше предложение. И готова приступить к работе в Управе. Не бросать же вас без помощи.

И, не дожидаясь ответа, покинула наш столик с той грацией, которую не всегда удаётся сохранить даже балеринам.

Воевода шумно выдохнул и уставился на треугольник с травами, лежащий у него на ладони.

— Она меня точно сглазить хочет, — мрачно заявил он.

— Или вылечить, — заметил я с торжествующей улыбкой. — С такой помощницей дела у нас пойдут в гору.

Морозов вновь взглянул на бумажный треугольничек в своей руке, с сомнением повертел его, потом сунул в нагрудный карман. Сделал это аккуратно, словно складывал туда нечто потенциально ядовитое. Тяжело вздохнул, с надрывом, как человек, осознавший, что жизнь не будет прежней.

— Признаться, — хмуро начал он, — вредная она баба, но… толковая. Вот что ни говори, а на посту секретаря Управы из неё может выйти толк.

Я изобразил удивление, хотя подозревал, к чему он клонит. Морозов между тем продолжил, глядя в сторону, будто говорил не мне, а горшку с мятой.

— Во-первых, она всех знает. Все сплетни, все связи, кто кому чего должен, кто с кем делил пирог, а кто с кем не делит. А во-вторых, Осипов с ней взвоет.

— Это плюс? — уточнил я, изо всех сил стараясь сохранить серьёзность.

— Это великолепно, — отозвался воевода с мрачным удовлетворением. — Учитывая, что этот мелкий пакостник последнюю неделю только и делает, что шуршит против нас, как мышь в архиве, надеясь чем-то досадить. А тут его же человек — и вдруг к князю в услужение, да ещё в Управу. Да он на желчь изойдет.

— Не боитесь, что он Альбине жизнь попортит?

— Ничего, — отмахнулся Морозов. — Она выживет. И, между прочим, начнёт работать на вас. А Осипов… он ведь у нас какой? Вспыльчивый, мстительный, мелочный. Рано или поздно от обиды начнёт делать глупости. А это, простите за прямоту, только нам и на руку. Чем больше он ошибается, тем быстрее его подвинут. Или сам себя спалит.

Я кивнул, чувствуя, как в душе скребётся лёгкая, почти неприличная надежда.

— Значит, вы считаете, что игра стоит свеч?

— Я считаю, что раз уж эту ведьму нельзя игнорировать — надо её приручить, — сказал Морозов, потянулся к графину с водой и налил себе в стакан. — И поставить к дверям. Пусть охраняет.

Я не стал спорить. В конце концов, в этом был смысл.

Глава 24

Перемирие

Морозов не обманул. Кормили в заведении и правда на славу. Я даже не успел заметить, как съел все.

— Как вам трапеза? — с улыбкой уточнил подошедший официант.

— Выше всяких похвал, — ответил я и откинулся на спинку кресла. — Мой воевода был прав: так вкусно не кормят даже в столице.

Сидевший напротив Морозов понимающе усмехнулся. А официант благодарно склонил голову. Видимо, моя похвала пришлась ему по душе:

— Благодарю, мастер-князь. Для нашего заведения важно ваше одобрение. Желаете что-нибудь еще?

Я покачал головой:

— Принесите счет, пожалуйста.

Официант кивнул и удалился мягко, почти неслышно. Морозов откинулся на спинку кресла, потянулся, заложив руки за затылок, и с удовольствием выдохнул:

— Вот теперь я понимаю, что живу. Без доброго перекуса даже служба не служба.

— Не спорю, — ответил я, поправляя манжету. — Кажется, после местной еды я готов на новые свершения.

Воевода усмехнулся и хотел было что-то ответить, но в этот момент, к столу подошел официант, который положил передо мной счетницу с лежащим внутри чеком. Я открыл ее, вынул из бумажника пару купюр и положил внутрь:

— Здесь небольшие чаевые вам и мастеру-повару, — пояснил я, передавая оплату парню.

— Благодарю, мастер-князь, — произнёс тот, чуть склонив голову. — Возвращайтесь к нам еще.

— Непременно, — с улыбкой ответил я и встал из-за стола.

Мы пересекли зал, попрощались с распорядителем, и Морозов толкнул дверь, выпуская нас в прохладный дневной воздух с примесью речной сырости и ещё тёплым запахом выпечки. Видимо, в пекарне неподалеку только достали булки из печи. Ветерок шевелил занавески на втором этаже ресторана, звонко звякали колокольчики над дверью. Солнце стояло уже высоко, отблески играли на мокрой после дождя мостовой.

— Куда теперь? — чуть прищурившись от света, спросил Морозов.

— Пожалуй, все дела в городе на сегодня доделаны, — ответил я, спускаясь по ступеням. — Возвращаемся домой.

Владимир кивнул:

— Впервые едем в особняк не поздним вечером. Это… необычно.

Мы двинулись к машине. Морозов привычным движением открыл мне дверь, я опустился в кресло. Воевода же обошел авто, сел на место водителя и завел двигатель. И машина выехала на дорогу, плавно вписываясь в поток.

Я устало прикрыл глаза. После плотного обеда накатывала легкая дрема. Но недолгий покой прервал завибрировавший в кармане телефон. Я достал аппарат, взглянул на экран и поморщился: на дисплее высвечивался номер Осипова.

Брать трубку не хотелось. Мастер-старший советник уже наверняка знал, что я нанял секретаря. И если бы было что-то важное, он связался бы со мной через него. А ехать в Совет по очередному пустяку я не горел желанием. Но немного поколебавшись, я все же нажал кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике сухой голос, в котором сквозило явное недовольство. — Поздравляю вас с наймом нового секретаря для городской управы. Старый князь обычно не вел дела в Северске. Предпочитал принимать всех в своей резиденции.

— Времена меняются, — холодно ответил я. — И правила тоже.

— Перемены — это хорошо, — произнес Осипов, и я отчетливо услышал в его голосе легкую иронию. — Но хотел бы напомнить, что по штату князю не положено два секретаря. Имею в виду, чтобы потом не возникло прецедентов…

— Знаю, — сказал я спокойно. — Веру Романовну я сделаю секретарем семьи. К штату она отношения иметь не будет, так что по этому поводу Совет может не переживать.

— Это хорошо, — произнес собеседник.

В динамике повисла короткая пауза. И я хотел было уже попрощаться, как Осипов уточнил:

— Как идёт приём заявок для проведения конкурса?

— Всё регистрируется секретарём, — отчеканил я. — Так что я готов предоставить Совету отчет о принятых к рассмотрению заявках в любое время. Тем более что очень скоро конкурс уже закончится…

— И Совету нужно будет проголосовать за артели, которые возьмутся за работу, — перебил меня Осипов. — Представители княжества, через выборных в Совет людей должны сами выбрать тех, кто сделает работы качественно, в срок и при этом запросит минимальную цену.

— Не спорю, — ответил я. — Так и поступим.

— Вот и хорошо, Николай Арсентьевич, — голос в динамике стал приторно-медовым. — Тогда до встречи.

— До встречи, — ответил я и завершил вызов. Убрал телефон в карман пиджака, посмотрел в боковое окно. За дорогой протянулся перелесок, в просветах между стволами вспыхивали невысокие лужицы после ночного дождя. Сквозь приоткрытое окно ветер нес запах сырой хвои.

Некоторое время, в салоне царило молчание. Машина катилось по трассе, и гул шин успокаивал мысли.

— Что на этот раз потребовалось мастеру старшему советнику? — хмыкнул Морозов, не отрываясь от дороги.

— Напомнил про то, что выбор артелей — это коллегиальное решение, — ответил я, глядя, как тёмная лента трассы уходит вперёд, распарывая лес. — И наверняка уже думает, как заявить отвод промышленникам как заинтересованной стороне. Чтобы все проголосовали как надо, и я не смог бы наложить вето.

Дорога шла меж густых деревьев. Лес тянулся плотной стеной, шумел по обе стороны шоссе, и ветер гулял меж стволов, как дыхание живого существа. Кроны смыкались над дорогой и казались сводом, поросшим зелёной позёмкой света. Редкие капли дождя, застрявшие в хвое, а затем мерно, срывались на крышу. В просветах между кронами пробивались солнечные лучи, дробясь на золотую пыль.

— Здесь будто время останавливается, — пробормотал я, глядя на мелькающие стволы. — Всё медленнее, чище…

— Нравится мне этот участок, — согласился воевода, — будто кто из старшего народа его бережёт. А может быть, места здесь и правда священны.

Я кивнул. В голове мелькнуло странное ощущение — как будто кто-то вглядывается из глубины чащи. Но стоило моргнуть, и чувство рассеялось, оставив только лёгкую дрожь в висках.

* * *

Поместье встретило нас привычной тишиной и запахом свежескошенной травы. Возле ворот играли два воробья, а за аллеей шумел сад, залитый светом. Лисы вновь не было видно.

Машина мягко покатилась по гравию, остановилась у крыльца. Морозов заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Прибыли, мастер-князь, — произнес он.

— Спасибо, — ответил я, открыл дверь и вышел из машины. Вдохнул полной грудью свежий воздух, взглянул надом. Особняк стоял передо мной величаво, окна отражали небо, в котором проплывали редкие облака.

Из кустов выскочил Аргумент. Пес радостно вильнул хвостом, подбежал к Морозову и ткнулся в бедро. Тот присел, в два привычных движения погладил пса по холке.

Следом из-за угла вышел невысокий мужчина. Я сразу его узнал. Именно он убирал листья с дорожек в первую ночь, когда я только прибыл в Северск. Коренастый, с хитроватым лицом и аккуратно подвёрнутыми рукавами потертой курточки. На голове мужчины красовалась широкополая соломенная шляпа. И заметив его, Аргумент ткнулся носом в ладонь Морозова, словно на прощание, и потрусил в сторону мужчины. Тот не смутившись, присел на корточки, поднял с дорожки палку и бросил ее псу. Аргумент поймал её в воздухе, принёс обратно. И только теперь я заметил, что толстая ветка была вся в отметинах зубов.

Мужчина взял палку, потрепал пса:

— Хороший мальчик, — похвалил он, и Аргумент коротко тявкнул.

— Если пес признал, значит, человек, наверное, неплохой, — едва слышно произнес я.

— Дворовые хорошо ладят с животными, — ответил Морозов. — Это у них в крови.

Мужичок, заметив нас, поспешно смахнул с брюк траву и поклонился.

— Доброго здравия, барин… то есть мастер-князь, — поправился он, потупив глаза. — Не серчайте, я… за собачкой тут приглядел, пока вы в город ездили.

Я только улыбнулся:

— Это хорошо. Правильно.

— Стараюсь делать работу, покамест вас нет: чтоб к вашему возвращению чисто, да чин по чину. Дорожки в саду переложил, за деревьями присмотрел, чтобы веток сухих не было. А тут не думал, не гадал, что вы так рано освободитесь.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но мужичок вдруг нахмурился и махнул рукой:

— Совсем вы меня, мастер-князь заболтали. У меня еще дел уйма, а я здесь с вами лясы точу. Пора мне.

С этими словами он развернулся и скрылся за углом поместья. Морозов проводил его долгим взглядом, в котором читалась едва заметная грусть.

— Точная копия Тихона, — пробормотал он. — Даже походка та же. Только ростом побольше будет.

— Кто такой Тихон? — живо поинтересовался я.

— Да так, мастер-князь — отмахнулся Морозов. — Один старый знакомый.

Я только кивнул, не желая лезть воеводе в душу и пытаться выяснить подробности. Хотя, признаться, меня мучило любопытство, откуда у Владимира друзья из дворовых.

Мы поднялись по ступеням крыльца, я потянул на себя тяжелую дверь, и мы вошли в гостиную, где за столом, склонив голову, сидела Вера. Перед ней лежал раскрытый блокнот, в который девушка с сосредоточенным видом что-то записывала. Свет из окна ложился ей на плечо, и, казалось, будто она сама светится, словно слуга Всевышнего, который спустился на землю, чтобы помогать людям.

— Добрый день, — произнес я, и секретарь обернулась:

— Николай Арсентьевич, — сказала она, вставая с кресла. — звонил Осипов. Просил предоставить Совету список заявок с краткими сметами.

Я кивнул:

— Подготовьте все необходимое и перешлите заказным письмом в канцелярию. С сопроводительной запиской, что это принятые заявки, остальные будут присылаться по мере поступления в секретариат.

Вера кивнула, оставила пометки в блокноте и легкой походкой направилась в сторону кабинета. Я застыл, с улыбкой глядя ей вслед и думая, что пунктуальность в ней сочеталась с какой-то домашней мягкостью.

— Через полчаса обед поспеет, — послышался за спиной голос Никифора, который вырвал меня из раздумий. Я обернулся. Домовой стоял в дверях столовой, глядя на меня.

— Щи скоро настоятся, каша на подходе, пирог с капустой, и компот безо всякого этого… варварства столичного, — гордо продолжил Никифор, заметив, что я обратил на него внимание.

Я улыбнулся:

— Благодарю. Но до обеда мне еще нужно завершить одно важное и очень тяжелое дело. Надеюсь, успею закончить его до того, как подадут на стол.

Домовой понимающе кивнул:

— Дела есть дела. Но на обед не опаздывайте, — строго произнес он. — А то я тут стараюсь, а потом за столом пусто.

— Постараюсь, — честно ответил я, и домовой исчез в столовой. Я же пересек гостиную, прошел через коридор и вышел на террасу заднего двора. Покосился в сторону забора, за которым высились кроны деревьев лесной опушки.

У террасы меня уже ждал Аргумент. Пес сидел у двери, словно точно знал, что я собрался на прогулку. Заметив меня, он вскочил, завилял хвостом и коротко тявкнул. Я спустился по ступеням, подошел к псу, коснулся его уха. Направился в сторону калитки, и пес послушно потрусил за мной. Уже у забора я остановился, обернулся. Аргумент неподвижно стоял в нескольких шагах, склонив голову и с интересом глядя на меня.

— Хочешь со мной? — уточнил я, и пес коротко тявкнул. — Ну пойдем.

Я потянул на себя калитку, и мы вышли к тропе, что вела в лес по другую сторону дома. Туда, где начинались владения Иволгина. Пес быстро обогнал меня и теперь шёл впереди, словно разведывая дорогу и то и дело оглядываясь по сторонам. Иногда он исчезал за кустом и тут же возвращался, показывая направление.

Мы шагнули на тропинку опушки, и лес поглотил нас. В воздухе пахло сыростью, смолой, влажной корой, прошлогодней листвой и тонкой, почти невидимой сейчас черёмухой. Ветки гнулись под каплями, которые иногда срывались, падая за шиворот и заставляя поежиться.

Вдоль тропинки росла высокая трава, все еще мокрая от ночного дождя и утренней росы. Пес уверенно трусил впереди, словно точно знал, куда я направляюсь. И отчего-то я решил ему довериться, просто шагая следом. Но чем дальше мы углублялись, тем ощутимее становилась какая-то тяжёлая, сдержанная тишина. И чувство, словно за нами пристально наблюдали из чащи.

Дорога оборвалась резко. Деревья перед нами плотно сошлись, а кусты хищно ощетинились ветвями. Аргумент остановился, рывком вскинул голову, тихо предупредительно оскалив зубы.

— Похоже, Иволгин гостей не очень любит и тем более не ждёт, — едва слышно пробормотал я, ощущая, как в спине подкатывает напряжение.

Тишина сгустилась. Ветер вдруг стих, и лес будто затаил дыхание, ожидая чего-то. Где-то справа хрустнула ветка. Запах смолы стал явственнее. Я вдохнул глубже, и слова в голове сложились сами собой:

— Я пришел с миром, — начал я, обращаясь к невидимым помощникам лешего. — Мне очень нужна встреча с хозяином вашего леса. Уверяю вас, что не стану задерживаться и нарушать обычаи.

Ответа не было. Только снизу, от влажной земли, словно бы взошла тихая прохлада. Неловкое молчание затянулось. Тишина упрямилась, но не давила.

Я опустил ладонь на спину Аргумента, потрепав его по шерсти. И в следующую секунду ветви перед нами дрогнули. Тяжёлые бревна, словно раздвинутые невидимыми руками, медленно разошлись в стороны, освобождая проход.

— Благодарю, — сказал я, кивнув в глубину чащи. А затем шагнул по тропинке, которая вывела меня на небольшую поляну, где меня уже ждал Иволгин в неизменной пятнистой форме лесников. Он сидел на поваленном бурей дереве, и подкидывал топорик, каждый раз ловя его точно за рукоять. Едва я вошел на поляну, он повернулся ко мне и холодно поинтересовался:

— Зачем пришёл, князь?

В его голосе не было злобы, только усталое «ну, чего надо?»

— Митрич жаловался, — сказал я, проходя на поляну. — Говорит, что браконьеры прошли через твою сторону к его угодьям.

Иволгин криво усмехнулся:

— Старик наверняка думает, что мои лесовики сделали это намеренно? — уточнил он, пристально глядя на меня. И я кивнул:

— Думает.

— Так вышло, — равнодушно ответил леший. — У людей на лбу не написано, с какими намерениями они прибыли. Если Митрича не устроит мой ответ — он всегда может заглянуть в гости.

Леший говорил это спокойно. Словно всем своим видом показывая, что не собирается ничего мне доказывать.

Я прошел к поваленному стволу и сел на край. Пёс улёгся рядом, положив морду на лапы, глядя на нас снизу вверх.

— Я поговорю с Митричем, — произнес я.

— Вот и чудно, — ответил Иволгин, убирая топор за пояс и делая вид, что встает с дерева. — Если это все…

Я покачал головой:

— Не все.

— Если ты, княже, про перевертыша, то рано еще об этом.

— Он не одичал? — спросил я осторожно, словно опасался услышать дурные вести.

— Держится за человеческое, — глухо проговорил леший. — Может и вернется в Северск к своей семье. А нет — так будет у него другая, не хуже.

Я кашлянул, прочищая горло и продолжил, пока Иволгин не ушел:

— В Северск очень хотят войти промышленники из столицы. Если дать им волю, эти люди изменят княжество. Вырубят лес.

Хозяин участка пожал плечами.

— Пусть попробуют, — отозвался он ровно. — Они не первые и не последние. Лес большой, места всем хватит. Да и зверью жрать надобно.

— Не хватит, — тихо сказал я. — В лес войдут обычные ни в чем не повинные рабочие. Убьете одних, мастер Иволгин, на их место придут другие. Когда промышленники почуют неладное, то наймут частную армию. И земля обагрится кровью. А если и бойцы проиграют, лес попросту выжгут.

Леший некоторое время молчал, прищурившись и глядя на меня. В молчании не было отторжения. Только привычка думать прежде, чем сказать.

— И что вы предлагаете, мастер-князь? — уточнил он после паузы. И я заметил, что в его голосе не было иронии. Только интерес.

— Создать на территории заповедные земли, — ответил я. — С запретом промышленных вырубок. С четко обозначенными границами и особыми правилами, которые подпишут люди. Где никто не сможет «случайно» проложить дорогу или «временно» поставить склад. А браконьерство будет жестоко караться.

Иволгин усмехнулся:

— Поверьте, князь, браконьерство в этих землях и так карается жестоко. Митрич не даст соврать. Да вы и сами наверняка все видели.

Я кивнул:

— Только закон сильно ограничит количество желающих рубить здесь лес.

Леший медленно перевёл взгляд на тёмную глубину ельника, где ветер чуть заметно двигал верхушки деревьев.

— Красиво говорите, князь — наконец произнёс он после паузы.

— Поэтому я здесь, — ответил я тихо. — Я слишком хорошо понимаю, что без вас с Митричем эта затея обречена на провал.

Леший хмыкнул. Не насмешливо, скорее устало.

— Если мы будем и дальше враждовать друг с другом, то промышленники зайдут в княжество и попросту легко уничтожат всех нас, — с жаром продолжил я. — Поодиночке мы просто пропадем. И только вместе сможем отстоять Северск.

Хозяин леса перевёл взгляд на меня. В его глазах впервые мелькнуло что-то. Не согласие, скорее уважение к тому, кто решился говорить прямо.

— Ладно. Если это будет не очередной цирк, а что-то важное для спасения леса — я согласен.

— Не цирк, — заверил я. — У всех нас слишком мало времени, чтобы устраивать представления.

— Что от меня требуется? — коротко уточнил собеседник.

— Чтобы на территории участка появились какие-нибудь редкие виды растений. Или животных.

Леший кивнул:

— Это несложно.

Мы сидели ещё минуту молча и слушая, как шумят кроны деревьев. А затем леший повернулся и взглянул мне прямо в глаза. Потом протянул ладонь:

— Перемирие, князь? — с усмешкой уточнил он.

Я кивнул, пожимая протянутую руку. И в этот момент плотно сомкнутые над поляной ветви чуть разошлись, словно сами собой, и через раскрытый просвет упал короткий, плотный луч солнца. Боковым зрением я заметил, как на свет вышла хрупкая мошкара, и ярко засеребрилась, переливаясь, цветочная пыльца. Воздух дрогнул, запах смолы словно стал ощутимее. Даже Аргумент приподнял голову, осматривая окрестности. Леший усмехнулся, впервые за разговор.

— Слово услышано, — сказал Иволгин негромко, не отнимая руки. — Смотри же, князь, не отказывайся от своих слов, когда все станет совсем плохо.

Леший встал с поваленного дерева, сделал несколько шагов и исчез между стволами, оставив меня одного. Я посидел еще какое-то время, а затем встал. И на секунду, лес теперь казался мне чуть иным.

— Пошли домой, — тихо сказал я псу, и тот кивнул, будто соглашаясь.

Мы покинули поляну. Завала уже не было. Деревья стояли на своих местах, словно ничего и не случалось. Солнце было высоко, и его лучи ложились на дорожку, по которой мы возвращались. Вдали блестели окна дома.

На опушке Аргумент осторожно тронул меня носом в ладонь. Я усмехнулся и кивнул в сторону особняка:

— Идём, — сказал я Аргументу. — Мы своё дело сделали. Теперь нас ждет дома вкусный обед.

Пёс залаял тихо, будто соглашаясь. И впервые за долгое время я почувствовал лёгкость. Оттого что земля, на которой я стою, наконец-то получила право на мир.

На этом все. Любите страну:)

Следующая часть о приключениях князя Медведева уже здесь: https://author.today/reader/502744

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Медведев. Книга 3. Княжество

Content

Медведев. Книга 3. Княжество

Глава 1 Возвращение домой

Глава 2 Ужин

Глава 3 Совет

Глава 4 Голосование

Глава 5 Соратник

Глава 6 В редакции

Глава 7 Касса

Глава 8 Начальник рыбнадзора

Глава 9 Визит вежливости

Глава 10 Разговоры по душам

Глава 11 Важности

Глава 12 Лесные беседы

Глава 13 Предупреждение

Глава 14 Фонд

Глава 15 Вечерние откровения

Глава 16 «Фонд Завета»

Глава 17 Экскурсия

Глава 18 Подходящий князь

Глава 19 Разделяй в властвуй

Глава 20 Дорога домой

Глава 21 Ночные гости

Глава 22 Разговор с Климовым

Глава 23 Обед и новости

Глава 24 Перемирие

Nota bene