В. Л. Курабцев

Быть

Монография

© Курабцев В. Л., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Изображение на обложке: «Гегель в своем кабинете», Ф. Ю. Л. Зебберс, 1828 г.

Предисловие

Есть люди «движения к бытию, причастности к бытию, поступательного шага к тому, чтобы быть

(выделено мной. – В. К.)». Платон (Диалоги, М.: Мысль, 1986. С. 427)

Мы дрянь, так и все пусть дрянь. Почему же мы дрянь? Великого нет ничего, а стало быть, захотеть и можно стать великим

(выделено мной. – В. К.). Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 24, с. 219

«Мы дрянь, так и все пусть дрянь», – говорит Ф. М. Достоевский. Как это понять? Может быть, так, как об этом мыслит И. А. Ильин? Он говорит, что эгоистический инстинкт человека толкает его к корысти, себялюбию, успеху. И приходится соревноваться с другими, бороться «за существование»[1]. И тот же эгоизм способствует упрочнению греховного расклада: «Люди слабы в добре и беспомощны в духе»[2].

На самом деле люди слабы несравненно шире – в семейных отношениях, профессиональных, финансовых, нравственных, социальных, религиозных, культурных и так далее. То есть – их надо бы пожалеть. Не могут многие свою жизнь сделать полнее, лучше, успешнее.

Но Достоевский их провоцирует: «Захотеть и можно стать великим». Неужели прав Федор Михайлович? Может быть, и на самом деле нельзя соглашаться на то, что в жизни человека (или страны) «великого нет ничего»? Или для большинства дерзнувших на это великое все обернется беспощадным поражением? Сколько лопнувших судеб и проигранных «сражений»? Сколько не сумевших реализовать себя людей и стран? Сколько согласившихся на второстепенный и третьестепенный статус?

В журнале «Начало» № 26 2012 года сказано: «Неисполненность Божьего замысла о человеке – ситуация абсолютного большинства. К нему принадлежат и те, кто кажется избранником… Великая и страшная, банальная и привычная вещь: человек с собой не совпадает – по вялости, невнимательности к замысленному о нем, а чаще – в полном неведении о том, что чему-то надо внимать». Речь о метафизической неисполненности.

И это при том, что битва за великое касается все-таки только небольшого количества стран и людей. Причем те, кто не побоялся и дерзнул, чаще всего приходят к пониманию: не по Сеньке шапка. Даже тех, кто хочет подняться хотя бы в заметной степени, не так уж много. Их активность В. А. Кувакин назвал «попыткой-к-человеку». Но и эта «попытка» не всегда успешна.

Кроме того, диалектика такова, что сегодняшняя великая страна (или человек) завтра оказывается слабой и карикатурной. Могучая империя Португалия, положившая начало Бразилии в Южной Америке и осваивавшая в XV–XVI веках Индию, Африку, Китай, Японию, в последующие столетия становилась все менее значительной, вплоть до незаметности. Великий человек в первой половине ХХ века, например, И. В. Сталин, после смерти оценивался уже иначе. Где она, «Великая Испания» или «Великая Румыния»? Где «великий» Третий рейх? Где хорошие поэты, которые известны сегодня лишь узкому кругу профессиональных филологов? Где вершители судеб, «великие инквизиторы» спецслужб СССР? Состоялось их «быть» или нет?

И только весьма немногие «быть» состоялись с абсолютной очевидностью. В их число попали мои экзистенциальные герои, которые шли (и пришли!) к самому высшему «быть». Это, едва ли не по случайному моему выбору, – один немец, один австрийский еврей и двое русских.

Они дерзнули (а это всегда дерзость, порой смертельно опасная) стать великими. При этом немца его талантливые товарищи Шеллинг и Гельдерлин упорно принимали за прозаического юношу. И он, наверное, мог сломаться, но не сломался. А еврея нацисты Германии и Австрии упорно считали недочеловеком, только одной из многочисленных жертв холокоста, подлежащей уничтожению. А первого русского подростком и в молодости нередко избивали, а чекисты упорно хотели сделать своим «клиентом», жертвой ГУЛАГа или даже, возможно, «ликвидировать». А второму русскому родные люди и сверстники, а потом и советские власти не хотели и не могли позволить «ненормальную» личную самореализацию, напрочь закрывая путь к большим путешествиям и покорениям.

Но почему выбраны именно эти четверо? С одной стороны, случайно. С другой стороны, это личный выбор, исходя из опыта и знаний, а также любви. С третьей стороны, они – очень известные и близкие нам по времени личности.

И тем не менее – какая может быть связь между Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем (1770–1831), Виктором Франклом (1905–1997), Георгием Константиновичем Жуковым (1896–1974) и Федором Конюховым (р. 1951), судьбы и деяния которых рассматриваются в данной книге? Между философом-диалектиком, «выживателем» в холокосте, военным профессионалом и путешественником-экстремалом? Но связь для меня очевидна: они, вопреки всему, полновесно реализовали свое исходное «быть».

К тому же все они – борцы за невозможное. От борца за невозможное в философии (Гегеля) до борца за невозможное в выживании (Франкла), до борца за невозможное на большой войне (Жукова) и до борца за невозможное в экстремальных путешествиях (Конюхова).

К тому же книга оказалась связанной с немецким национализмом и нацизмом: она разворачивается от немецкого националиста Гегеля до еврейского страдальца от этого национализма Франкла, до победителя демонического немецкого нацизма русского маршала Жукова и до как бы русского «всечеловека», великого экстремала и православного священника Федора Конюхова.

К тому же это книга об экзистенциальных героях: философе Гегеле, который решился на тяжкий экзистенциальный теоретический путь к труднейшему – открыть трансцендентальные законы движения и развития, категориальные оппозиции и диалектические связи материального и идеального миров. И экзистенциально победил. О «выживателе» Франкле, который в предельно экзистенциальной среде, среде крайней бесчеловечности и смерти, сумел победить, да еще и других профессионально научить выживанию. Он тоже экзистенциально победил. О гениальном военном профессионале, полководце Жукове, который сумел даже в 1941 году без боязни анализировать побеждающего противника и решать вопросы победы над этим чудовищно сильным врагом. И он экзистенциально победил. О слишком экстремальном и слишком непонятном сверхпутешественнике Конюхове, который постоянно делал то, что для обычного путешественника почти смерть или просто смерть. И там тоже обилие экзистенции: экзистенция как основное содержание экстремальной жизнедеятельности. Обычное Конюхов почти ненавидит.

Кроме того, все избранные герои – это люди духа. Философ Г. В. Ф. Гегель говорит: человек – это дух. «Подлинная жизнь духа, взятого сам по себе, есть сознание абсолютности и свободы самого „я“» [24, 144, цит. Гегеля]. Абсолютность и свобода «я» Гегеля были реализованы.

Психолог В. Франкл утверждает: «Человек – это больше, чем психика: человек – это дух». Дух Франкла победил в четырех немецких концлагерях и после войны. А часть узников, освободившись из концлагерей, завершала жизнь самоубийством.

Полководец маршал Г. К. Жуков в трагическом 1941 году, когда немцы стояли уже у стен Москвы, твердо отвечает Сталину на вопрос «Удастся ли удержать Москву?»: «Москву, безусловно, удержим» [27, 215–217]. Гений Жукова справился с большинством задач великой войны.

А путешественник Ф. Ф. Конюхов признается: «Я объездил и исходил все континенты и все океаны. Но до сих пор меня завораживают дальние странствия, необыкновенные приключения. Я мечтаю о фантастических мирах!» [33, 308]. Дух путешественника сделал в его жизни почти невозможное.

Таким образом, человек – это прежде всего сильный дух. Как написал И. А. Ильин, «человек есть дух, т. е. нетелесная творческая энергия со своими особенными ценностями и целями, с особыми критериями». Критерии – это свобода, достоинство, ответственность, очищение, любовь, бессмертие [29, 249–250]. И, конечно, хочется добавить: творчество и вера в Бога.

И моя книга – о духе и Величии человека. О чудовищном стремлении быть. Быть отважным первооткрывателем в философии, быть победителем в схватке с личной, как бы неизбежной гибелью, быть победителем в великой войне с почти непобедимым врагом, быть победителем все-таки немощного самого себя, а главное – могучих стихий океанов, гор, полюсов и воздушных масс.

Это почти безумие. Это достижение своего личного «быть». Это достижение своих высших результатов. И таков Гегель в сверхсложной философской теории, таков Франкл в сверхсложном выживании в нацистских концлагерях, таков Жуков в сверхсложной и сверхнапряженной военной работе на большой войне, таков Конюхов в тяжелейших испытаниях в океанах, на высочайших горах, на полюсах и в воздушной среде.

Так что книга о человеке в его пределе и даже больше. Хотя пределов-то, в общем, нет.

Герои представлены как бы независимо друг от друга. Но вместе они дают представление о высших успехах человека, предпосылках и путях к великим достижениям. В теории, в смертельной опасности, на войне и в экстремальных путешествиях.

Дерзайте!

Быть Гегелем (особенности биографии и философии)

Задача философии – постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум.

Г. В. Ф. Гегель (Философия права. М.: Мир книги, Литература, 2007. С. 42)

So stehe ich, ich kann nicht anders, Gott helfe mir, amen (нем.) – я здесь, я не могу иначе, и да поможет мне Господь.

Цит. Мартина Лютера (Ильин И. А. Собр. соч. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Т. II. М.: Русская Книга, 2003. С. 522)

Биография Гегеля

Георг Вильгельм Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 года в Южной Германии, в г. Штутгарт. Родился величайший гений мировой философии, как бы перечеркнувший прежний рационализм, эмпиризм, диалектическую мысль. Родился творец системы диалектического панлогизма, который опирался на классическую философию, науку, логику, лютеранское христианство и классическое искусство. И его Абсолютный Дух включил в себя религию, искусство и философию.

Он сумел поднять на качественно иной, высочайший уровень классический рационализм и диалектику. Этот уровень достоин трепетного удивления и восхищения. Он – сверхфилософ и творец сверхфилософии. По-гречески – υπερ-φιλόσοφος και δημιουργός της υπερ-φιλοσοφίας (yper-filósofos kai dimiourgós tis yper-filosofías).

Он был из тех, кто, как писал И. А. Ильин, видел теоретически (умозрительно) «священную глубину явлений» [30, 187]. Но при этом слова Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14.6) христианин и лютеранский пастор Гегель понимал не по-христиански. У него это «путь» как развертывание мощи человеческого разума с его преобладающим прогрессивным Veränderung (нем. изменением). Это «истина» как то, что тождественно не Христу, а Абсолютной Идее (то есть развивающемуся мировому разуму). И это развитие – судьба Западной цивилизации!

Это «жизнь» – как служение Абсолютной Идее (а не Пресвятой Троице). О христианских ценностях и спасении – ни слова. «Спасает» человека только разум, социально полезная деятельность, мировой разум и прогресс. В этом смысле Гегель – плоть от плоти Нового времени и эпохи Просвещения. Дитя Западного мира и западной миссии.

Гегель крайне принизил метафизическое (в смысле – религиозное) разумно-логическим. По аналогии – как-то связанный с гегельянством большевизм, согласно О. Шпенглеру, крайне принизил «метафизическое социальным» [56, 201].

Он развертывал диалектико-логическое метазнание о реальности. Необходимые универсальные закономерности изменчивого мироздания, систематизированные в диалектике понятий и категорий, были его песней и целью, и частично эта цель была достигнута. «Понятие истинной диалектики состоит в обнаружении необходимого движения чистых понятий» [24, 154, цит. Гегеля].

Парадоксально, Гегель был и явлением христианской философии. Он писал: «Философия нашего времени» «возникла внутри христианства и не может иметь другого содержания, чем то, которое имеет сам мировой дух» [12, 131]. Разумеется, «дух» у Гегеля едва ли не отождествлялся с Богом. Он пишет: «Бог есть всеобщий, абсолютный, существенный дух» [12, 125]. Это Дух Святой? Что-то не так. А как же быть с Богом-Отцом? Как быть с Богом-Сыном, Иисусом Христом? Это не похоже на Пресвятую Троицу.

И действительно, «мировой дух» Гегеля оказался почти абсолютно противоположным Духу Святому. В этом духе не сыщешь ни добра, ни любви, ни милосердия, ни смирения. Скорее, это дух немецкого Фауста. Он именно так и мыслил: истинный дух человека, согласно Гегелю, не соответствует христианскому духу, например, духу св. Франциска Ассизского. Можно сказать, что метафизический и трансцендентальный мир Гегеля был в высшей степени научным, но противоречиво опирающимся на христианское знание и отчасти ценности, философскую метафизику, науку и логику.

Его современниками были гениальные люди: поэт и сосед по комнате в Тюбингенской лютеранской семинарии Ф. Гельдерлин (1770–1844), философ и тоже сосед по комнате Ф. В. Й. Шеллинг (1775–1854); поэт и товарищ (или друг?) И. В. фон Гëте (1749–1832), философ И. Г. Фихте (1762–1814), композитор Людвиг ван Бетховен (1770–1827); где-то в России – русский поэт А. С. Пушкин (1779–1837); французский император и полководец Наполеон Бонапарт (1769–1821) («душа мира», в оценке Гегеля) и др. Он жил в блистательное время и многих (мыслителей) знал лично и превзошел в уровне гениальности.

Согласно французскому гегелеведу Жаку Д'Онту его отец был «потомственным ремесленником», «скромным жестянщиком, убежденным лютеранином». «Он предпочел покинуть свою родную Каринтию» [24, 35] в Австрии, чем обратиться в католицизм; переехал в Швабию, в Штутгарт. В «Православной энциклопедии» сказано о том, что его «прадед, Карл Гегель, „жестяных дел мастер“». В «Википедии» и других источниках говорится о том, что отец Гегеля был «высокопоставленным чиновником», «секретарем казначейства при дворе герцога Вюртембергского Карла Евгения» (по-немецки – Ойгена). Называют также отца Гегеля «секретарем счетной палаты, а потом советником экспедиции». Отец был аккуратным, добросовестным и консервативным человеком, сохранявшим семейные и социальные устои. Он поддерживал условия семейной жизни на уровне «необходимых, но недостаточных» [24, 31]. Скорее всего, Жак Д'Онт допустил неточность, называя отца Гегеля «скромным жестянщиком».

Мать его, Мария Магдалина, урожденная Фромме, была «неплохо образованной, она первая начала формировать детский ум Гегеля, очень рано озаботившись его будущим» [24, 33]. Гегель в одной из работ назвал мать как таковую «гением ребенка», формирующим «концентрированную индивидуальность». Не она ли внушила одаренному мальчику следующую мысль, которую сын повторял в разных ситуациях и трудах: «Человек должен уважать самого себя и признать себя достойным наивысочайшего»? [18, 83]. И уже поэтому он склонен был почитать таких людей, как Наполеон Бонапарт.

Мать умерла от эпидемии дизентерии в 1783 году, когда Гегелю было 13 лет. Сам Гегель выжил в эпидемии, но «всю жизнь страдал от последствий этой болезни» [24, 33]. Есть неподтвержденное предположение, что он и скончался от проблем, связанных с желудочно-кишечным трактом. В 1825 году Гегель написал: «Сегодня годовщина смерти нашей матери, день, о котором я всегда помню» [24, 33].

Брат и сестра Гегеля согласно Жаку Д'Онту были убежденными «сторонниками безбрачия». «Брат Гегеля, Людвиг… пошел в военные, принял участие в наполеоновском походе в Россию и был убит в 1812 г.» [24, 33]. Сестра – Кристина Луиза – незаурядная личность, по отношению к которой у Гегеля была «глубокая симпатия» [24, 35]. Она служила гувернанткой в знатной семье Берлихингенов. Была отвергнута (вероятно, своим избранником) и мучилась от «патологической ревности». Д'Онт пишет так: «У нее было странное расстройство рассудка»; в другом месте он говорит – «считавшаяся сумасшедшей» [24, 15]. «В 1815 г. она помешается умом, и ее придется запереть в специализированном учреждении». «Положит конец печальной жизни, утопившись в 1832 г. в реке Нагольд» [24, 34–35].

Отец же не просто обучал юного Гегеля в «превосходном учебном заведении» (согласно Ж. Д'Онту) – Штутгартской гимназии, но и дополнительно приглашал учителей на дом. «Обучение в гимназии проходило в атмосфере спокойного доверия, благожелательности, приветливости. Учителя охотно шли навстречу ученикам, в первую очередь, конечно, лучшим из них» [24, 39]. А Гегель был «первым учеником в классе» (выделено мной. – В. К.) [24, 47].

Ж. Д'Онт называет его «энциклопедическим умом», жаждущим актуализации. Действительно, у мальчика был «живой интерес ко всем формам познания», жадность к новостям, методическое штудирование разных книг «с большими выписками из прочитанного (Exzerpten) с точными ссылками на источник» [24, 36]. Он вел наблюдение природы, ставил опыты. Читал Софокла, Лессинга; переводил Тацита, Цицерона, Эпиктета; любил популярные романы, сочинения по истории. Сожалел, что «еще не изучил историю достаточно глубоко и по-философски» [24, 37]. В 12 лет выучил понятия Вольфа; в 14 лет «освоил все фигуры и правила силлогизмов» [24, 37].

Тем не менее никогда «Гегель не желал признавать решающей роли семейной и школьной подготовки» в его философской судьбе [24, 40]. Скорее всего, так оно и было.

Одно из откровений Гегеля в «Науке логики» кое-что существенное объясняет: «Кто хочет достигнуть великого, тот должен, как говорит Гете, уметь ограничивать себя. Напротив, тот, кто хочет всего, на самом деле ничего не хочет и ничего не достигнет. Существует масса интересных вещей на свете: испанская поэзия, химия, политика, музыка; все это очень интересно, и нельзя ничего иметь против человека, который ими интересуется, однако, чтобы создать что-нибудь определенное, данный индивид в данной ситуации должен держаться чего-либо одного и не разбрасывать свои силы в различных направлениях» [18, 203].

Гегель возжелал «создать что-нибудь определенное» (и, несомненно, великое) и определился с единственно правильным путем к этому – путем напряженного, упорного труда и самоограничения. Его единственный выбор – не пастор и не чиновник, что, скорее, предполагалось после окончания Тюбингенской лютеранской семинарии, а философ.

Этому могли способствовать, хотя бы пропедевтически, учителя гимназии. На это косвенно указывает гегелевское определение педагогики: «Педагогика – это искусство делать людей нравственными: она рассматривает человека как природное существо и указывает путь, следуя которому он может вновь родиться, превратить свою первую природу во вторую, духовную (выделено мной. – В. К.), таким образом, что это духовное станет для него привычкой» [17, 228]. Педагог создает из природного человека духовного человека, человека духа (в широком смысле понятия). Вплоть до гениальности. Если исходить из понятия абсолютного духа Гегеля, то «дух» человека – это, прежде всего, способности, потребности и активность в сферах философии, науки, искусства и религии.

Он и сам, вероятно, начал рано понимать, что «человек не обладает инстинктивно тем, чем он должен быть, ему надлежит это обрести» [17, 246]. То есть надо напряженно заниматься, исходя из своей главной способности, заниматься «магистральным» самостроительством, отбросив все свои второстепенные увлечения и способности!

Можно сказать, что Гегель – яркая фаустовская личность. Прасимвол фаустовской души О. Шпенглер описал следующим образом: ему (прасимволу) присущи «западноевропейские… структуры мифа души: „воля“, „сила“ и „действие“» [55, 524]. Понимание Шпенглера несовершенно, однако не будем здесь заниматься его критикой.

Из Штутгартской гимназии, после ее окончания в 1788 году, был прямой путь «в протестантскую семинарию Тюбингена, знаменитый Stift… благодаря герцогской стипендии» [24, 32]. Что и сделал юный Гегель.

Германия при Гегеле представляла собой территорию, на которой располагалось более «трех сотен независимых государств», «без точных границ» [24, 49]. Лютеранская Швабия управлялась герцогом, о котором Д'Онт пишет очень негативно: тиран с «безудержным самоуправством, неумеренной роскошью, бесстыдными оргиями» [24, 50]. Выбирал любовниц из семей чиновников. Продавал полки швабских солдат, и те погибали на чужбине. Но он же серьезно заботился о подготовке пасторов в Stiftе.

Непонятным образом случилось так, что три будущих немецких гения – философ Гегель, поэт Гельдерлин и философ Шеллинг – проживали в 1790 году в «одной комнате» [24, 70]. У Гегеля было свое прозвище – «Старик» [24, 72].

В лютеранской семинарии к библейским чудесам «относились с иронией» [24, 73]. Это говорит о потенциальном или актуальном атеизме будущих пасторов, служителей христианского культа.

В католической философии (схоластике) лично Гегель видел несвободное мышление, то есть слишком прочно связанное с библейской верой и догматами. Д'Онт пишет, что в основном «в душе штифтлера перевешивало христианство, но иногда… язычество», например, Вакх или Сократ [24, 65]. То есть это ситуация двоеверия, весьма частого во все времена христианства и во всех христианских странах.

В конце концов даже Бог Гегеля оказался созвучным философу Сократу: Абсолютная Идея, она у Гегеля перекликается с «Богом-Отцом» [47, 7] и «творит мир и человека в целях самопознания (выделено мной – В.К.)», причем с чудовищными затратами человеческих индивидуальностей, поколений и сил [47, 16]. Вот это самопознание! Сократ не мог подняться до такого понимания своих абсолютных сущностей! Как это сочетать с идеей всезнающего Бога и Премудрости Божией? Как сочетать с милосердием и человеколюбием Божиим?

Возможно, что Гегель еще гимназистом «безмерно» обрадовался «своему второму рождению, „обращению“ в философию», в «чистое мышление» [24, 32–33]. Об этом говорит его знание формальной логики и желание постичь историю «по-философски». Во всяком случае, уже обозначился философский акцент в его мышлении.

Но, скорее всего, только в семинарии он оценил и полюбил философию по-настоящему и стал осознавать ее истинную, причем глубокую, прежде всего научную суть: «Философия по своей сущности являет собой нечто эзотерическое, она создана не для толпы и не обязана быть ей доступной; философия, она только тогда философия, когда именно противопоставляет себя рассудку (Verstand), и тем самым еще больше здравому смыслу […]; мир философии есть мир в себе и для себя, мир перевернутый (verkehrte Welt)… Фактически философия должна оставить народу возможность подняться до себя, но она не должна опускаться до его уровня» [24, 208, цит. Гегеля.]. И еще, снова с акцентом на науке: «Философия есть объективная наука об истине, наука о ее необходимости, познание посредством понятий, а не мнение и не тканье паутины мнений» [12, 78]. Это уже ясно говорит не столько метафизик (а Гегель был им), сколько ученый.

А между тем в Европе шел процесс секуляризации, назревала революция во Франции, и штифтлеры не оставались в стороне. Увлекались Руссо и Монтескье; симпатизировали идеям «свободы, равенства и братства» [24, 78]. Хорошо известно, что Гегель восхищался Наполеоном и всю жизнь «отмечал годовщину взятия Бастилии» [24, 73]. Жак Д'Онт уверяет, что Гегель встречался с кровавым французским генералом Карно и назвал его «приятным стариком». А Карно известен как «цареубийца, один из самых беспощадных „террористов“» [24, 90].

Не было ли это реальное событие в жизни Гегеля знаком особого «немецкого» духа Гегеля, о котором Герман Гессе написал так: «Горячечный сон того состояния духа, из которого выходят войны, расовые преследования и братоубийственные сражения между людьми» [19, 274, ст. 1946 г.]. Можно предположить, что в душе Гегеля прятался революционер, борец за свободу, социальную и философскую. Не об этом ли его высказывание об остром желании «внести в Философию идею абсолютной свободы»? [24, 212, цит. Гегеля]. Вероятно, «свободы от» – от католической религиозности, от статичности познания, от утоптанного поля современной Гегелю мысли.

Не отсюда ли и восторженное восприятие революционной Франции и Наполеона? Он писал: «Я видел, как император – душа мира – выезжает из города… Озирает весь мир и повелевает им». Это – «необычайный человек, которым нельзя не восхищаться» [24, 221–222, цит. Гегеля]. Кроме того, Франция после революции достигла настоящего национального единства, которым не обладала Германия.

Гегель в этом стремлении к свободе не был чужд искренней экзальтации и энтузиазма – говорил об «омоложении» абсолютной идеи (французские события, открытия Канта) [24, 80]. Верил, что «революционная и наполеоновская Франция – пример и наука. <…> Германия, благодаря глубинам своего духа, добьется большего, чем учитель» [24, 244]. И тут можно предположить, что Гегель угадал национально-патриотические чаяния немецкого народа еще в первой половине XIX века. Это националистическая жажда расцвета немецкой нации, всемирного взлета Германии, явления немецкого «Наполеона». Есть перекличка и с иудейским ожиданием Мешуаха. С тем только исключением, что в ХХ веке «Наполеон» Германии, к несчастью для Германии, Франции, России, Англии, США и почти всего мира, явился.

Этот взлет Германии (а Гегель ее называет единственной достойной преемницей античной и всей постантичной философии) требовал от немецких философов и ученых «дерзновения в поисках истины» и «веры в могущество разума» как «первого условия философских занятий» [18, 83]. Первый шаг, в понимании Гегеля, был сделан Иммануилом Кантом. Одного из своих законных сыновей Гегель назвал «Иммануилом».

Но возвратимся к Stiftу. Молодые штифтлеры «вместе пили и пели в трактирах, заигрывали с барышнями, устраивали мальчишеские забавы» [24, 71]. Девизами лета у Гегеля были то «вино», то «любовь». Но и отлично учились – изучали Св. Писание, различные науки, древние языки – «еврейский, греческий, латинский» [24, 64]. Д'Онт пишет, что Гегелю «запаса цитат из Писания …хватит на все случаи жизни» [24, 64].

После двух лет обучения в Штифте Гегель стал магистром философии; а после трех лет – «кандидатом по теологии» [24, 90].

Е. Аменицкая в предисловии к «Феноменологии духа» (1913) приводит девиз Гегеля: «Стремитесь к солнцу, друзья, чтобы быстро созрело счастье человеческого рода. Если вы, прорываясь к солнцу, утомились, и то хорошо! Тем лучше будете спать!» (из Hippel, 1781) [2, V]. То есть это зов к прогрессу, к разуму, счастью всего человечества. Маркс и российские большевики с очевидностью тоже жили этой идеей.

Идейно-духовная революционность молодого Гегеля контрастировала с внешней прозаичностью, причем в такой степени, что даже близкие люди оставались обманутыми или хотели быть обманутыми. В гимназии он слыл истинно «благоразумным юношей». А его товарищи по Штифту видели его прежде всего середнячком. Гельдерлин вспоминал о нем так: «Человек со спокойным прозаическим рассудком». Шеллинг тоже отзывался аналогично: «Чистый образец внутренней и внешней прозы» [2, XIII]. То есть дух Гегеля, величие его мыслей и личности «было скрыто от глаз современников» [2, XIII]. И можно предположить, что Гельдерлин и Шеллинг по каким-то причинам не слишком любили и уважали своего гениального товарища. И хотели, чтобы он был именно середнячком.

Впрочем, заурядность философа была не совсем надуманной: это просто другая сторона его личности и жизни (его «обыденка» и частично «социалка»). Она проявилась даже в его творчестве – предназначенном почти для всех и понятном для всех, например, в работе «Кто мыслит абстрактно». В общем-то, любой человек имеет отношение к обыденности.

Заурядную сторону своей личности и жизни Гегель открывал порой слишком очевидно: «Я достиг… цели моего земного существования, ибо, если у тебя есть работа и хорошая жена, у тебя есть все, что нужно иметь в этом мире. Эти две вещи – главное из того, что следует стараться заполучить» [24, 259–260]. Это – главы жизни (работа и хорошая жена), а параграфы дальше дописываются. И ни слова про веру в Бога, жажду спасения, любовь, творчество, милосердие и другое! Здесь к тому же Гегель – анти-Платон, или Платон позднего периода творчества.

После пяти лет отличной учебы в Тюбингенской духовной семинарии он стал пастором. Но служить пастором не пожелал (потому что реальная церковь «предает „божественное начало“» [24, 92]. В письме к Шеллингу он написал: «Да приидет царствие Божие, и да приложим мы к этому руку. <…> Разум и свобода – по-прежнему наш девиз, и Невидимая церковь остается для нас общим домом» [24, 120]. Согласно Жаку Д'Онту, «Невидимая церковь – это франкмасонство» [24, 121]. Однако тот же биограф неоднократно высказывал сомнения во франкмасонстве Гегеля.

Впрочем, вероятность того, что Гегель, как и доподлинно Фихте, был франкмасоном, не опровергнута. А Жак Д'Онт позволял себе шутить по этому поводу: Гегель – «сомнительный христианин, разоблаченный франкмасон» [24, 29]. Но, с другой стороны, Д'Онт не сомневался, что «религиозные вопросы казались ему наиважнейшими» [24, 320].

Отказ от пасторского служения лишал философа определенного заработка и стабильности. Ему пришлось зарабатывать в разных местах Европы в качестве домашнего учителя. Гегель долгие годы существовал в явной бедности, «постоянно сидел без гроша в кармане» [24, 255]. А когда он нашел в Нюрнберге невесту и получил королевское разрешение на женитьбу, то с горечью написал: «Ведь у меня нет главного, а именно, денег» [24, 260]. Возможно, что эти материальные трудности тоже стимулировали его великое творчество.

Кроме того, он, будучи домашним учителем, часто испытывал неприятные чувства. «Жил среди слуг» невысокого ранга и ощущал это «как одну из форм рабства» [24, 96]. К тому же лакеи, замечая его необычность, скорее всего, его унижали. Он «всегда видел у лакеев одно лишь неоправданное „самомнение“» [24, 103].

А после успешного, казалось бы, переезда в Йену, город Гете, Шиллера, немецких романтиков, он тоже не ощутил вкуса свободы и не поправил своего материального положения. Здесь он столкнулся с университетским «звериным царством духа» [24, 194, цит. Гегеля]. Таким было соперничество йенских преподавателей. В Йенском университете ему пришлось, вероятно, ради ученой степени, защитить несовершенную, с «незнанием и легкомыслием» [24, 196], докторскую диссертацию о планетах. В ней Гегель поддается неуважаемым им «философам-эмпиристам», но становится доктором земной мудрости – Doctor des Weltweisheit.

Впрочем, он давно уже привык к чувству несвободы и несправедливости. В родном Штутгарте герцог-тиран отличался самоуправством, распущенностью и оргиями. А в Швейцарии, в Бернском кантоне, Гегель увидел нечто более ужасное: «Ни в одной другой стране не вешают, не колесуют, не обезглавливают, не сжигают на медленном огне столько народу, сколько в этом кантоне» [24, 107, цит. Гегеля].

В Йене Гегель трудился под покровительством своего друга и соперника Шеллинга. И только в 1803 году, когда Шеллинг покинул Йену, Гегель почувствовал свободу. Он сблизился с великим поэтом Гете. Начал преподавать «Систему спекулятивной философии» и разрабатывать «непостижимые понятия» [24, 193, цит. Гегеля] своей диалектики. В 1805 году Гегель стал «экстраординарным профессором» в Йенском университете, но без официальной зарплаты, а всего лишь за вознаграждение от студентов [24, 215]. Только с 1806 года, благодаря заботам Гете, он начинает получать небольшой, но стабильный доход – сто талеров в год. И в это же время оканчивает свою великую книгу «Феноменология духа», Phänomenologie des Geistes (1807). Феноменология Гегеля – это «Одиссея духа» теоретического человека. От сознания к самосознанию и к философскому разуму. Согласно Е. Аменицкой феноменология оказалась «философской автобиографией» Гегеля [2, XIII].

В это время к Йене подошли войска наступающего Наполеона – армия Ланна. Жилище Гегеля было разграблено, деньги закончились, а квартирная хозяйка и сожительница Гегеля оказалась беременной. У женщины к тому же были и свои дети. Гегель, вероятно, ее не любил и называл «матерью моего ребенка» [24, 227]. В 1807 году у Гегеля появляется внебрачный сын Луи (Людвиг), о котором Гете написал так:

Дитя, я видел, как ты идешь Доверчиво навстречу миру. И что бы ни сулило грядущее, Утешься, взгляд друга тебя благословил [24, 223].

К тому же Гегель проиграл в борьбе за преподавательское место в Йенском университете. Лекции преподавателя Фриза были признаны более понятными и легче усваиваемыми. Гегелю помог добрый друг, тоже выпускник Тюбингенской семинарии, крупный чиновник Нитхаммер. Он раздобыл для Гегеля место в Бамберге – должность редактора «Бамбергской газеты», die Bamberger Zeitung, где Гегель и работал в 1807–1808 годах [24, 241].

Однако вскоре, уже в 1808 году, Нитхаммер возвратил своего протеже к философии: он выхлопотал для Гегеля «место преподавателя „подготовительных к философии дисциплин“ и… „ректора“ Нюрнбергской гимназии (лицея)» [24, 250]. А Гегель, вероятно, в том числе в знак благодарности, написал Нитхаммеру в 1816 году: «Наша церковь – это наши школы и университеты» [24, 253].

Вкус свободы и явной жизненной победы стал для Гегеля гораздо ощутимее только после получения некоторого наследства от отца, удачной женитьбы в 1811 году на бедной аристократке Марии фон Тухер из Нюрнберга и выхода на должность профессора в Берлинском университете (1818) с высоким доходом в две тысячи талеров.

Девушка была «молода, красива и знатна» [24, 257]. Гегель был старше примерно на двадцать лет. К Марии он испытывал согласно Д'Онту «привязанность, глубокую, спокойную, осознанную, отнюдь не исключавшую искренней нежности» [24, 259]. «Супруги были счастливы до конца, насколько нам известно» [24, 259]. У них родились два сына. А в трудах Гегеля можно встретить такую мысль: «Супружество по существу своему есть религиозный союз» [24, 259].

Наконец-то де-юре стало полновесно де-факто, и не только в философском мышлении: я «знаю себя в конечности бесконечным, всеобщим и свободным». Примечание. Личность начинается только здесь [24, 94]. Личность Гегеля, получается, вышла из полутьмы лишь после сорока лет, достигнув акмэ в пятьдесят-шестьдесят лет.

Особое место в судьбе Гегеля сыграл его внебрачный сын Луи (Людвиг). Мальчик прожил несчастную жизнь, хотя отец, согласно Д'Онту, заботился о нем и хотел ему счастья. После смерти матери он попал в детдом. В десять лет он был принят в семью Гегеля, но законные сыновья – Карл и Иммануил – его не признавали. Мальчик тянулся к медицине, а отец принуждал его учиться на торгового служащего. Он «не преуспевал» ни в чем. Луи к тому же, по мнению Д'Онта, всегда «недоставало теплого отношения» [24, 230]. Думал ли и заботился ли о нем Гегель, как полагает Д'Онт? Некоторые исследователи говорят о Луи, как о «глубокой занозе в сердце» Гегеля. Что это означает? Скорее всего, мальчик не пришелся ни ко «двору» Гегеля, ни ко двору его семьи.

Некоторые гегелеведы, например, Хоффмейстер, полагают, что у Луи была плохая наследственность от матери, с которой Гегель не мог справиться.

Однажды, когда Луи уличили в незначительной краже – 60 пфеннигов, «Гегель впал в ярость». «Он отобрал у Луи свою фамилию», и мальчик получил «девическую фамилию матери: Фишер» [24, 228]. «Мальчик воспринял это как крайнюю несправедливость» [24, 231]. «В конце концов, Луи был исключен из семейства» [24, 228].

Когда Луи исполнилось 24 года, Гегель купил ему офицерскую должность в голландской армии. Он отправился служить в Индонезию, в Батавию (ныне Джакарта) и вскоре там умер (написали: от «воспалительной лихорадки») [24, 230].

В 1816 году Гегелю «пришел „вызов“ (Ruf, как было принято у немцев) в университет Гейдельберга» [24, 257]. «Пребывание в Гейдельберге – счастливый просвет в жизни Гегеля» [24, 273]. Наконец-то, в сорок шесть лет (с 1816 года), он становится профессором. А должность профессора, в его понимании, – «непременное условие интеллектуального роста» [24, 274]. На Гегеля спрос с разных сторон, от разных университетов Германии.

Ускоряется грандиозный взлет философа: обосновывается его философская система, и в 1817 году выходит «Энциклопедия философских наук». Вскоре, в 1818 году, после смерти философа Фихте, министр образования и культов Пруссии Альтенштейн предложил Гегелю кафедру философии в столице Пруссии Берлине (тогда центре Германии). Гегель «на вершине, выше некуда», плюс высокая оплата труда [24, 305]. В 1829–1830 годах Гегель уже ректор Берлинского университета. Но парабола его жизни подходила к концу.

Как преподаватель Гегель «слыл нерасторопным, не блистал красноречием, бывал темен» [24, 275]. «На лекции Гегеля приходило немного народа»; иногда всего четыре-пять студентов [24, 278]. По мнению В. С. Соловьева, «он был вообще посредственный писатель и совсем плохой лектор, говорил с трудом и без одушевления, часто искал слова и не всегда доканчивал фразы. В наружности и личной жизни своей он был заурядный немецкий бюргер, умеренный и аккуратный» [17, 7–8, вступ. статья В. С. Соловьева «Гегель»].

Однако ученики Гегеля, например, Густав Хото (Hotho), говорят иначе: «Каждое слово… с первозданной весомостью – все это металлическим голосом на безнадежно швабском диалекте» [24, 286]. Он же о «Феноменологии духа»: «Самые мощные мысли из самой глубочайшей основы вещей». А Х. Э. Кэрд о «Феноменологии» сказал так: «Единая мысль, воспламеняющаяся от быстроты и напряжения собственного движения» [2, Х]. Но по-настоящему постичь Гегеля, причем в любое время и в любом обществе, – задача, мягко говоря, затруднительная. Слова Соловьева, конечно же, ошибочны.

И сам Гегель, зная о высоте своего элитарного труда, говаривал: «Возможно, только один человек меня понял, да и тот меня не понял» [24, 294]. Существует то ли воспоминание, то ли байка по поводу просьбы Огюста Конта. Конт попросил Гегеля «изложить для него содержание философии диалектического идеализма вкратце, популярно и по-французски, Гегель обиженно ответил: „Мою философию нельзя изложить ни вкратце, ни популярно, ни по-французски“» [11, 5]. Вероятно, это и не шутка.

Потому что есть философы, подобные Конту, и есть философы, подобные Гегелю. Первые высказывают философские мнения, а последние совершают философский и научный подвиг. Они «из глубин духа извлекают то, что само по себе разумно, и переносят его в сознание, в знание»; это «подвиг» [12, 99–100].

Смерть настигла его в 1831 году, на 61-м году жизни. Причина – эпидемия холеры. Но есть и версия (более слабая), связанная с заболеванием желудочно-кишечного тракта. Провожало его в последний путь множество студентов его университета.

Причины гениальности

Каковы же причины гениального подвига Г. В. Ф. Гегеля? Они видятся так. Во-первых, Божий дар и дополнительно Божий промысел – и не только о Гегеле, но и о Германии, о немецкой и мировой философии, о всемирном философском и научно-техническом развитии. Конечно, Гегель был отличником, целеустремленным и очень трудолюбивым человеком. Однако всегда были и есть отличники в гимназиях и высших учебных заведениях, но что-то Гегелей среди них слишком мало. Много целеустремленных и трудолюбивых, но их результаты гораздо скромнее. Гегель же отличается тем, что целенаправленно делал из себя, и с необходимостью, именно нечто промыслительное, выжимая все до последних соков и, кажется, даже больше.

Возможно, кто-то из «целеустремленных» тоже ставил перед собой гегелевскую цель: «Чтобы воздать честь истинному смирению, следует не оставаться жалким человеком, а подняться выше своего ничтожного характера, ухватившись за божественное» [14, 497]. Но этот кто-то не достигал желаемого. И, как правило, и не мог достичь.

Поэтому в случае с Гегелем, безусловно, дар Божий и «Божья длань». И раннее осознание «высочайшего достоинства» человека. Он фундаментально утверждал: «Вещи в мире обладают прочностью единственно лишь через понятие, т. е. вещи, говоря языком религиозного представления, суть то, чтό они суть, лишь через пребывающие в них Божественные и поэтому творческие мысли» [18, 401]. То есть речь о Логосе вещей, особенно человека. Невнимание к своему Логосу принижает или уничтожает человека.

Гегель же с Божьей помощью сумел достаточно рано осознать свой Логос. Осознать свое Божественное имя, свою Божественную суть и творческие мысли Бога о себе. Скорее всего, он и не сомневался в том, что великое задуманное будет им реализовано.

При всем при этом личность философа, его жизнь и творчество оказались по-человечески противоречивыми, с ошибками, с сомнительными акцентами и греховностью (об этом – дальше).

Во-вторых, это его великая целеустремленность, с верой в невозможную истину, причем системно-диалектическую: «Идея есть истина и все истинное есть идея. Систематизация идеи, ее развертывание в мир должно быть доказано, как необходимое раскрытие и откровение» [14, 563]. Речь об Абсолютной Идее. Она – диалектическое откровение (Божие).

Эта идея оформлялась как научно-диалектическая система, с необходимостью выявленная в умственном развитии человека и самой Абсолютной Идеи; в развитии истории, человечества, природы, мироздания. «Как говорит Макс Ленц, тайна успеха Гегеля – это „его безграничная вера в возможность безупречной системы“» [24, 213]. Сам Гегель говорил о системе так: «Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее» [24, 308, цит. Гегеля]. То есть родоначальник системного подхода – Гегель.

Это можно расценивать как научно-философский «титанизм» (разумеется, неизбежно односторонний). Согласно И. А. Ильину, «„вся правда“ вообще нам не дана: действительность слишком сложна, глубока и изменчива для того, чтобы можно было за ней угнаться» [29, 126]. Да, не дана. Но тогда тем более будем восхищаться Гегелем, сумевшим столь существенно понять такую действительность.

Впрочем, Гегелем были недооценены многие стороны многокачественной реальности: нелинейность, вероятностность, случайность, релятивизм как бы вечных понятий и вещей, «живая жизнь» и душа вопреки всякой логике, глубинно-психологические и вершинно-психологические аспекты и многое другое, в том числе непознанное в настоящее время. Гегель сказал не все и не мог сказать всего, даже как бы самого главного. Его концепт – только один из ряда великих концептов, близких к истине.

Тем не менее гениальная система состоялась, пусть и не безупречная, с перекосами и ошибками, особенно «по краям».

Критику можно продолжить: менее ли важно «существование» (в системе Гегеля это совокупность всех явлений вещи), нежели «действительность» (как самые разумные и необходимые явления вещи)? Разве экзистенциальное (связанное с существованием) должно как бы всегда уступать эссенциальному (связанному с сущностью)? Разве индивидуальное должно полностью отдавать себя всеобщему? Разве допустимо принижать человечность? Принижать мораль, религию, искусство, мифологию и другие сферы духовной культуры ради возвышения развивающегося мирового интеллекта? А Гегель пошел именно этим путем, близким к сциентистскому.

В-третьих, Гегель всегда стремился к самому высокому качеству своего познания и своего творчества. Его цель была только максималистская – высочайший уровень работы.

Гегель изначально полагал, что получать знания нужно по-настоящему мощно! Об этом его принципе ясно говорит уничижительная оценка трудов Теннемана: последний из Платона «набрал… лишь кое-что в форме скудных онтологических определений, собрал именно то, что ему подходило. Но если историк философии, излагая один из ее великих образов, думает лишь о том, не перепадет ли чего-нибудь на его долю, то это свидетельствует о величайшем недостатке ума» [13, 157]. И еще о Теннемане: он «слишком мало одарен философским чутьем, чтобы быть в состоянии понимать философское учение Аристотеля» [13, 220]. Об исследователях истории философии: их «можно сравнить с животными, прослушавшими все звуки музыкального произведения, но до чувства которых не дошло только одно – гармония этих звуков» [12, 67]. То есть для некоторых историков философии не доходит симфоническое единство исследуемого учения, самое главное.

О «философах-эмпириках» Гегель высказывался еще хлеще: идея приобретения знания извне, через воспитание и образование, присуща «совершенно абстрактным, грубым философам-эмпирикам» [24, 150]. И возмущенно, с обидой, добавлял: «И дух, следовательно, есть совершенно неопределенная возможность» [24, 150]. Правда, он произносил и лишние слова, не понимая и не чувствуя Бога: «Наиболее крайнюю форму этого воззрения представляет собою учение об откровении, согласно которому все дано извне» [24, 150]. В протестантизме, говорит он с гордостью, этого нет.

По сути, это речь Гегеля об очень многих философских учениях, включая марксизм и советскую философию.

Он постоянно преодолевал «несвободное резонирование» («а не постижение» истины) [12, 132]. Он глубочайше осознал, что творчество и свобода невозможны без «неба», без преодоления «конечных отношений» в философии и без могучего полета совы Минервы, символа философского творчества.

«Из всех наук одна только философия есть свободная наука, потому что одна лишь она существует ради самой себя, одна лишь она есть знание для знания» [13, 224]. То есть метазнание. Напротив, «рационализм противоположен философии как по своему содержанию, так и по своей форме»: он «опустошил небо и низвел все на степень конечных отношений; форма же его представляет собою несвободное резонирование, а не постижение» [12, 132]. Так Гегель клеймит, по сути, французских просветителей, Конта и Маркса, Ленина и Сталина, Мао Цзэдуна и Гитлера. Разум односторонний, пыжащийся и научно мимикрирующий, как показала историческая практика, – может быть чудовищно страшен и бесчеловечен. Как орудие сатаны.

Я могу провести как бы недопустимую аналогию творчества Гегеля с экстремальными подвигами Федора Конюхова. Когда Федор готовился к одиночному походу к Южному полюсу, то признался о своих смыслах: «И тогда можно будет спокойно умереть, зная, что в этом мире, на этой прекрасной Земле, где мне пришлось жить, я сделал то, что должен сделать каждый – поднять планку способностей человека еще выше (выделено мной. – В. К.), чем она была поднята моими предшественниками» [33, 85–86].

В-четвертых, это острое желание перемен, освобождения и свободного развития. В порыве самой эпохи Просвещения к прогрессу, царству разума, науки и свободы. А научно-объективно по-другому, в его понимании, и быть не может! Он увидел свое Veränderung (нем. изменение), «омоложение (выделено мной. – В. К.) мирового духа» в конце XVIII и начале XIX веков. «Омоложение» – это и «революция во Франции» (кровь как бы оправдана), и освежающая мир борьба Наполеона (гибель государств и людей как бы не замечена), и «революция» в философии Иммануила Канта, и другое [24, 80]. Veränderung, действительно, – инвариантная реальность объективного мира. И Гегель как раз сумел это вечное изменение теоретически описать. Он верил, что после освобождения Франции будет еще более успешное освобождение Германии, будет новый, блестящий период истории и торжество нового исторического деятеля, а также мыслителя, художника, правоведа и т. д.

Уже не существующее (вся совокупность явлений) влачит жалкое существование, а взыгрывает, встает на дыбы сама действительность (то есть необходимая и разумная реальность абсолютной идеи): «Во Франции это было вторжением в самое действительность» [24, 81].

При этом Гегель, вероятно, прятал в себе (даже от Гельдерлина и Шеллинга) революционера-романтика. Но студенты это чувствовали. И Маркс, в том числе от него, этим как бы «заразился». А исторический опыт ясно показал, что такая революционность – не только светлая надежда и добрый поворот, но и вещь трагическая, порой ужасающая. Но действительность для Гегеля, проступающая из застойного существования, – все равно первостепенна. Прав ли Гегель? Не слишком ли много гуманистического активизма вопреки Божьему промыслу о человеке и мире?

Гессе в работе 1932 года написал в отношении «ребячливого, но все же глубоко опасного самодовольства „массового человека“, …с его заносчивостью, с его недостатком смирения, сомнений, ответственности» [19, 223, ст. 1932 г.]. Но и у немассового Гегеля можно тоже обнаружить нечто подобное. Гегель стал своеобразным апологетом революции, войны, кровавых жертв, отходя от «христианства и человечности» [19, 241, письмо В. Гундерту, Токио, 1934 г]. Его абсолютная идея оправдывала необходимость жертв, причем как бы в любых количествах.

В-пятых, это, вероятно, обида на мир. То есть слишком длительная униженность и несвобода «великого философа» (которым Гегель себя, скорее всего, считал). Уже в Тюбингене Шеллинг и Гельдерлин как-то слишком прозаически понимали его труды и его личность. Нередко он находился в сильной зависимости от недостойных личностей; в вероятных оскорблениях (например, от прислуги, будучи домашним учителем); в существенной бедности; в предпочтениях в учебных заведениях более слабых интеллектуалов (например, история предпочтения Фриза в Йенском университете). И отсюда – желание доказать себя, победить с несомненностью! Так сказать, комплекс сверхкомпенсации.

В-шестых, это, вероятно, связанные со смыслом жизни честолюбие и тщеславие мыслителя. Допустимо рассмотреть по аналогии исповедь Федора Конюхова: «Меня часто упрекают в том, что я честолюбив, тщеславен. Я и не стесняюсь признаться в этом. Ведь большинство людей также тщеславны и честолюбивы, но почему-то скрывают это под маской таинственности, а в результате остаются всегда на задворках жизни, не стремясь достичь своих собственных высот. Или стесняясь сделать это» [33, 303–304]. Гегель меньше всего хотел остаться «на задворках жизни».

Разумеется, причины названы не все и отобраны в том числе под влиянием личности автора данной книги.

Гегель как преемник научно-теоретической мысли Платона и Аристотеля

Гегель опирался практически на всю предшествующую европейскую философию. Логико-теоретическую значимость учений Древнего Востока он оценивал крайне низко (недостаток логики, рационально-логического постижения вещей, бессистемность и др.). Об учениях святых отцов христианской церкви он высказывался благосклоннее, находя у них элементы философии.

Но безусловное значение в становлении его системы имели, прежде всего, научные и метафизические аспекты учений Платона и Аристотеля. У Гегеля оказалась аналогичная древним гениям, «озаряющая» теоретическая способность, о которой Освальд Шпенглер сказал так: «„Теория“ требует дара созерцания, которым обладают не все, и лишь немногие – с озаряющей проницательностью» [56, 276].

Влияние Платона сказалось, во-первых, в том, что его гнозис был устремлен к первичному знанию – предельно обобщенному и вневременному. Идея Платона – субстанциально данная, порождающая модель – как явлений, так и всего космоса. Ее сверхъестественность Гегель не признавал. Вероятно, потому, что не придавал особого значения и высшей идее блага Платона, и ненаучным идеям красоты, справедливости и другим. Он к тому же признал непознаваемую сущность вещи (Ding-an-sich – нем. вещь-сама-по-себе) Иммануила Канта познаваемой. Он признал более рассудочную философию Аристотеля высшей по сравнению с возвышенной философией Платона.

Гегель стремился, прежде всего, к подлинной научности, то есть объективности и истинности всеобщих и общих понятий философии и науки. Саму истину он понимал сциентистски: «Наука не ищет истины, но существует в истине и есть сама истина» [11, 98]. То есть нет истины религиозной, истины моральной, истины художественной и т. д. А есть только научная истина. Тем удивительнее успех немецкого гения.

Во-вторых, диалектико-научный взгляд Платона подчеркивал беспрерывное движение вещей и «захватывание… такого порыва, поскольку все сущее как бы несется (выделено мной. – В. К.)» (Кратил 412 bc). Причем душа философа должна стоять и «стоит (ίστησιζ) подле (έπί) вещей» (Кратил 437 a), «не отставая от них и их не опережая» (Кратил 412 a). Сам метод Платона А. Ф. Лосев определил как «феноменолого-трансцендентально-диалектический» [36, 740].

А ключом ко всей философии Гегеля можно полагать именно развертывание «необходимого движения чистых понятий», как бы перекликающегося с бесконечным движением вещей [24, 154, цит. Гегеля]. И это – одно из главных открытий Г. В. Ф. Гегеля.

В-третьих, Платон подчеркивал «беременность» духа человека, или потенциальность духа. Отсюда – и теоретическая суть духа у Гегеля, и «творчество из ничего» (пустой мысли) в понимании Гегеля, и презрение Гегеля к тем философам-эмпирикам, которые опираются на знания извне, и поэтому дух у них – «совершенно неопределенная возможность» [24, 150]. Гегелю понравилась бы мысль Н. Я. Грота о том, что есть потенции «мысли и духа, которые пробуждаются, а не вновь создаются опытом и процессом мышления» [20, 184].

В-четвертых, Гегель оказался полностью солидарен с антиэкзистенциальным выбором Платона. Он пишет: «Платон… кладет в основание субстанциальное, всеобщее, и именно так, что отдельный человек, как таковой, имеет своей целью как раз это всеобщее, и субъект стремится, действует, живет и наслаждается для государства, так что последнее есть его вторая природа, привычка и обычай» [13, 190]. В это трудно поверить, но Гегель не лицемерит. Он действительно «наслаждался для государства» и «наслаждался» для Абсолютной Идеи. Это и на человеческое не слишком похоже. Но ближе к искусственному интеллекту, который «лучше» живого человека.

В-пятых, Гегель субстанциализирует всеобщее в такой степени, что защищает «истину» тоталитарного идеального государства Платона! И это способно вызвать негодование любого свободного и живого человека. И как же сочетать тогда свободную французскую революционность Гегеля с его апологией раннего коммунистического проекта Платона? Почему Гегель оказался не в одной компании с высокочтимым Аристотелем, который не согласился с истиной «идеального государства»?

Гегель говорит: идеал государства Платона – не химера. Пусть другие говорят: поскольку «нужно брать людей такими, какими они являются на самом деле, то из-за их дурной природы нельзя осуществить этот идеал, и поэтому выставление такого идеала является праздным делом» [13, 190]. Я тоже говорю: да, химера, явная утопия и опасный обман.

Но у Гегеля как апологета идеального государства Платона свои аргументы. «Если известный идеал вообще обладает внутренней истиной через посредство понятия, то, именно потому, что он истинен, он не является химерой. Такой идеал поэтому не есть нечто праздное и бессильное, а, наоборот, действительное, ибо истина не есть химера» [13, 191]. «Истинный идеал не должен быть действительным, а есть действительный, и единственно только он и действителен» [13, 191]. Похоже, что именно так и считали убежденные марксисты, русские революционеры и советские большевики, особенно В. И. Ленин, И. В. Сталин и другие, которые, несмотря на многочисленные практические неудачи и человеческие жертвы, продолжали величать учение Маркса и Энгельса «единственно научным».

И, как показал социально-исторический опыт, ошиблись (манихейски уничтожив при этом советскую генетику, кибернетику, многих талантливых ученых и сотни тысяч «уклонистов», инакомыслящих и инакоживущих). Вероятно, и Гегель поторопился в этом вопросе и высказался недопустимо категорично. Проблему представил как решенный вопрос.

Что же касается Аристотеля, то Гегель его научный подвиг ставил еще выше: «На самом деле Аристотель превосходит Платона в спекулятивной глубине» [13, 209]. «Аристотель излагал философию в духе Платона, но глубже и в более расширенном виде, так что он вместе с тем развил ее дальше» [13, 212]. Можно добавить: а Гегель пошел еще дальше и превзошел подвиг Аристотеля (в том числе и усилил ошибки великих греков).

Во-первых, Гегель воспринял, согласно его мнению, главный момент в философии Аристотеля, который явлен и у Платона (тождество мышления и бытия): «Энергия мышления и объективное мыслимое суть одно и то же. „Ибо то, что воспринимает мыслимое и сущность, есть мысль“» [13, 234, внутри – цит. Аристотеля].

Во-вторых, он воспринял более реалистический научный дух Аристотеля. У последнего нет «сладкоречивости» и «чириканья» Платона и «хватает терпения пройти подряд все представления и вопросы, и из исследования отдельных определений получается твердая, сведенная в единство определенность каждого предмета» [13, 222]. Недостатки этой «определенности» Гегель не видит.

В-третьих, Аристотель, согласно Гегелю, идет дальше Платона – конкретно определяет идею. «Так, разум, законы и т. д. абстрактны; но разумное, как осуществляющееся, мы познаем как необходимое» [13, 227]. Эта сущностная мысль полностью и концептуально воспринята Гегелем.

В-четвертых, Гегель по-своему интерпретировал и задействовал «абсолютную субстанцию» Аристотеля. Это возможность, деятельность и энтелехия вместе; «она есть в себе и для себя сущая (άίδιον), неподвижная, но вместе с тем движущая, и ее сущность есть чистая деятельность, есть то, что не обладает никакой материей» [13, 231]. Она есть форма форм.

Душа у Аристотеля (у Гегеля – дух) действенна двояким образом: «либо как наука (ἐπιστήμη), либо как рассмотрение (τὸ θεωρεῖν)» [13, 263]. «Сладкоболтливость» Платона (Гегель так и высказывается), то есть с элементами как бы христианского блага (Платон – предтеча христианства), художественной образности, моральной возвышенности, любовной выразительности, мифологической креативности – не нужна. Это возможно у гениального творческого ученого, каким столь ярко предстал сам Гегель.

Мог ли Гегель иначе увидеть учения великих греков? Ведь он все-таки выучился на лютеранского пастора, знал и переводил античную поэзию, придерживался моральных ценностей. Нет, не мог – он в главном своем качестве теоретического мыслителя должен был чем-то пренебречь. Как формулировал по этому поводу Платон, истина (теоретическая) дороже живого человека, даже если это великий поэт Гомер, на искусстве которого воспитывали юных эллинов и самого Платона.

А. Ф. Лосев парадоксально сказал о Платоне: «Платонику понятен только монастырь, и только монах для него ясный и последовательный человек. Все прочее темно и основано на компромиссе» [37, 828–829]. Для Гегеля учеба у Платона тоже не прошла мимо идей тоталитарной ясности и бескомпромиссности, чрезмерного логоцентризма в понимании человека и общества, принижения «темного» и вненаучного (в том числе «живой жизни» Достоевского).

Гегель как лютеранский философ

Гегель заявлял о себе: «У нас, лютеран, – я лютеранин и хочу остаться им, – есть лишь эта первоначальная вера» [12, 308].

А между тем лютеранство как упрощенное, по сути, выхолощенное христианство резко критиковали и католики, и православные. Потому что в нем победила «диалектика»: минимум христианства переходит в новое качество – едва ли не антихристианство.

Вдобавок Гегель – свободный философ. Он верил не в христианского Бога, а в нечто другое. «Но на самом деле мы понимаем под „Богом“ абсолютную сущность всех вещей, которая именно в своем простом понятии есть единство и движение этих чистых реальностей» [13, 163]. Это похоже на признание теоретика-атеиста. И. А. Ильин так выразил очевидное соотношение живого Бога и абсолюта Гегеля: «Сущность Божия превышает пути и судьбы Субстанции в мире» [31, 499]. К тому же Бог – един, согласно Ильину, а субстанция Гегеля – непрерывно внутренне раздваивается.

Кроме того, известны следующие факты из философской биографии Гегеля. В Швейцарии Гегель написал сочинение «Жизнь Иисуса» (1795), в котором, согласно Д'Онту, Христос представлен без своих сверхъестественных чудес и напоминает «учителя кантианской морали» [24, 110]. Аналогично пытался трактовать Евангелия Л. Н. Толстой.

В своих лекциях по философии религии Гегель «довольно грубо посмеялся над католической концепцией Евхаристии» [24, 320]. Согласно Генриху Бееру, Гегель «тщательно избегал упоминаний о бессмертии индивидуальной души, личном Боге, о какой-нибудь молитве» [24, 18]. Те, кто учился у Гегеля, оказывались атеистами – это «Фейербах, Штраус, Бауэр» [24, 43]. Атеизм же младогегельянца Карла Маркса и его последователей советских большевиков дошел до беспощадности и аннигиляции по отношению к верующим, священникам и религиозным святыням.

Даже целые цивилизации поддавались этому «научному» духу: Советская цивилизация сделала «воинствующий» «научный атеизм» базовой частью своей идеологии. И в том числе поэтому погибла. Возможно, истина в том, что народы и цивилизации оказываются недолговечными в силу их неверия или языческих верований.

А что касается лютеранства, то прислушаемся к словам великого богослова св. Иоанна Кронштадтского: «Лютеранство, прикрываясь именем христианской веры, есть в действительности отвержение веры (выделено мной. – В. К.), поблажка чувственности с отвержением постов, монашества или жизни девственной, посвященной исключительно на служение Богу, поблажка лжеименному человеческому разуму с его философскими бреднями (выделено мной. – В. К.) и его боготворение, отвержение Божественного авторитета Вселенских Соборов и святых отцов» [46, 90]. Насчет разума – это уже похоже и на прямой намек на философию Гегеля (но, вероятно, не на диалектику и не на многие важные теоретические идеи).

«Бредни» – это, скорее, вот такие сентенции немецкого мыслителя: «Философия нашего времени» «возникла внутри христианства и не может иметь другого содержания, чем то, которое имеет сам мировой дух» [12, 131]. Как можно «мировой дух» или Абсолютную Идею отождествлять с Господом Богом? Для этого надо быть не просто лютеранином, а особо, теоретически мыслящим лютеранином. Или еще: «Подлинную сущность мира составляет в себе и для себя сущее понятие, и мир, таким образом, сам есть идея» [18, 418]. Оказывается, сущность мира – не Бог, а логос, понятие, «идея»! Есть у Гегеля и как бы пантеистические выводы: «Вселенная есть реальность Бога» [47, 19].

Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский неоднократно и резко обличал веру лютеран: «У лютеран и англиканцев нет Церкви: ибо они не почитают святых и не молятся за умерших, которые суть также члены Церкви» [46, 409]. «Нет законного священства и… Таинств – Покаяния, Причащения, Миропомазания, Священства, Брака и Елеоосвящения. А где почитание ангелов у лютеран и англиканцев? И они суть члены Церкви: ибо Христом Богом составлена и возглавлена Им едина Церковь Ангелов и человеков» [46, 410]. «О, лютеране, утратившие благодать и истину Таинств! Как вы можете другим давать благодать, не имея духа Христова, истины и правды Христовой?» [46, 411].

Святой Иоанн утверждал: «Только одна истинная и спасительная в мире вера – вера православная (выделено мной – В.К.); она такова по истории, по своей истине, по самому существу, полному света и жизненной силы, чего о других вероисповеданиях сказать нельзя, ибо в них истина перемешана с ложными человеческими мудрованиями, установлениями и правилами, противными Откровению и сильно затрудняющими спасение душ» [46, 347].

Сам же Гегель хорошо отдавал себе отчет в идеях «свободного» лютеранства: «Причастие, согласно лютеранскому пониманию, есть нечто божественное лишь в вере, во вкушении, а не почитается как святые дары; точно так же образ святого есть для нас только камень или предмет» [12, 127].

Вкратце предпочтения Гегеля таковы: нравственность, а не святость; брак, а не святость безбрачия; «обладание имуществом и деятельностью», а не «святость бедности и ее праздности»; служба государству, а не «святость послушания, чуждого всяким обязанностям и правам, порабощения совести»; свобода духа, а не «религия несвободы» [16, 376].

Все это он называет «конкретной» мудростью. То есть, когда «Божественный дух» внутренне пронизывает все мирское. А можно сказать и по-другому: когда небо низводится на землю, и люди его пристраивают для своих земных целей.

Для монахов и других «благочестивых людей» у Гегеля находятся только такие слова: «жалкие создания», косвенно – «вши или паразитические растения», у них «овечья кротость», «паралитичная и трусливая кротость» [24, 190, цит. Гегеля]. У монахов нет никакой энергии и дел для всеобщего!

Как же далек от философа св. Франциск Ассизский! Св. Франциск с детства был прост и добр, «любил природу, любил животных, жалел бедных, понимал духовную опасность богатства и даже собственности» [53, 14]. «Святой Франциск действительно верил, что открыл тайну жизни, и она – в том, чтобы стать слугой, стать вторым, а не первым» [53, 45].

Тайна жизни святого Франциска – полная противоположность тайне жизни человека в понимании Гегеля. И в результате этого выбора у Гегеля получилось неполное, двусмысленное и сомнительное христианство. Может быть, даже антихристианство?

Попробуем также сравнить два понимания истины (высшей истины). Одно понимание – от Иисуса Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14.6). А второе – от Гегеля: «Идея есть истина и все истинное есть идея» [14, 563]. Истина Христа – это абсолютное добро и любовь. А истина Гегеля (Абсолютная Идея) – это абсолютный разум, прогрессивно развивающийся и освобождающий. Вне добра, абсолютно вне добра. Вне любви, абсолютно вне любви.

Это понятно уже потому, что согласно Гегелю в мировой истории войны – оздоравливают, а революции – «омолаживают». Отдельные расы и этносы величаются «варварами и неравноправными», а другие еще хуже – «самыми тупыми дикарями». Кровавого французского генерала Карно («террориста» согласно Д'Онту) Гегель после личной встречи назвал «приятным стариком». Жестоко обошелся со своим внебрачным сыном. И так далее.

После пяти лет отличной учебы в Тюбингенской духовной семинарии он стал пастором. Но служить пастором не пожелал и, возможно, имел какое-то недоказанное отношение к франкмасонству.

Есть и позитивные стороны философии религии и личной религиозности Гегеля. Так, в «Философии права» он пишет: «Религия есть интегрирующий момент глубочайших пластов умонастроения» [17, 343]. Или: религия – это «скорее, святилище самой истины, в котором рассеиваются и исчезают все обманы чувственного мира, конечных представлений и целей – этого царства мнения и произвола». Предмет философии и религии один: «всеобщее, в себе и для себя сущий разум» [12, 118]. В последнем выводе Гегель очень проблематичен. Но младогегельянец Маркс пошел гораздо дальше – вообще отказался от всех этих метафизических идей.

В итоге Гегель сам своим «быть» доказал, что Ding-an-sich Иммануила Канта – это реальность. Потому что невозможно до конца понять творчество вообще и, конечно же, творчество самого Г. В. Ф. Гегеля. Как невозможно до конца понять тайну человека и жизнь человека. Да и многое другое, особенно Бога и Божий мир.

Да, есть «поверхность» мира и жизни. Можно сказать в духе Гегеля: «Ничтожное и исчезающее составляют лишь поверхность мира, а не его подлинную сущность. Подлинную сущность мира составляет в себе и для себя сущее понятие, и мир, таким образом, сам есть идея» [18, 418]. Но это слишком неполный ответ. Это всего лишь небольшая толика знания, которую Господь Бог позволил открыть и озвучить великому человеку по имени Гегель. «Подлинная сущность» мира осталась бесконечно сокрытой. И не помогут человечеству большие адронные коллайдеры и несравненные искусственные разумы. Мир – не понятие и не идея.

Но не следует чрезмерно и принижать науку. Гегель должен остаться великим человеком и должен возвышенно, словами Мартина Лютера, говорить: «So stehe ich, ich kann nicht anders… (нем.) – я стою здесь, я не могу иначе» [29, 522, цит. Мартина Лютера].

«Бог есть всеобщий, абсолютный, существенный дух» [12, 125]. Пусть будет так. Дух человека – частица этого духа, воспламеняющаяся от Него. И это – чудо, в которое, казалось бы, не верил Гегель. Или верил?

«Дух как раз и есть подлинное чудо, идущее против природы» [12, 125]. Вот такое крайне противоречивое философско-теоретическое лютеранство великого мыслителя.

Гегель как апологет антиэкзистенциальной антропологии

И. А. Ильин не раз отстаивал метафизически истинную идею: человек есть дух. «Человек есть дух, т. е. нетелесная творческая энергия со своими особенными ценностями и целями, с особыми критериями». Критерии – это свобода, достоинство, ответственность, чистота, любовь, бессмертие [29, 249–250].

Казалось бы, Гегель показывал то же самое, причем духовно-максималистски. Особенно ярко это прозвучало в «Лекциях по истории философии»: «Так как человек есть дух (выделено мной. – В. К.), то он смеет и должен считать самого себя достойным величайшего, и его оценка величия и силы своего духа не может быть слишком преувеличенной, как бы он ни думал высоко о них; вооруженный этой верой, он не встретит на своем пути ничего столь неподатливого и столь упорного, что не открылось бы перед ним» [12, 65]. «Сущность моего духа и есть мое могущественное бытие, сама моя субстанция; в противном случае я лишен сущности. Эта сущность… может загореться ярким светом от всеобщей сущности как таковой»; отсюда – и «знание Бога» [12, 128].

В «Лекциях по истории религии» Гегель проводит ясную параллель между человеческим духом «и „Святым Духом“» [47, 7]. С той только особенностью, что Дух Святой для Гегеля – это почти исключительно нечто сциентистское, научно-интеллектуальное, а не любовь, человеколюбие, добро, прощение, смирение и другое. Гегель – фаустовский человек европейской цивилизации, человек разумно активистский, а не духовно-нравственный. Этот гуманистический активизм, связанный с величием духа человека, может показаться утопичным, безосновательным, недодуманным, но сам Гегель себя, в общем-то, не обманул.

Обманул ли он других? Ибо если человек – «дух», то, усиленный верой в себя и непрестанным трудолюбием, он, скорее всего, способен эту потенциальность сделать достаточно заметной актуальностью. А это уже и не утопия.

И снова можно предположить, что этот максимализм Гегеля оправдан не только его собственной потенциальностью и величием его современников, но и опорой на всемирные амбиции его Родины Германии. «Титанизм», скорее всего, специфическая черта фаустовского человека. Метафизика «титанизма» позволяет понять абсолютно неразумные претензии Германии, например, в двух мировых войнах ХХ века. Цель Германии в Первой мировой войне не больше и не меньше – мировое господство! Аналогичная цель во Второй мировой войне! Нечто созвучное у российских большевиков, которые были учениками Гегеля и Маркса: всемирная победа пролетарской революции (движения) и построение коммунизма во всем мире. Но история их быстро откорректировала. И цели оказались более прагматическими, хотя и сохранили свою утопичность.

Дух человека согласно Гегелю абсолютен и свободен. «Подлинная жизнь духа, взятого сам по себе, есть сознание абсолютности и свободы самого „я“» [24, 144, цит. Гегеля]. Это означает: уйти от «утоптанного поля мысли» (Шестов), стоять в креативности, плыть в чистом мышлении как «в безбрежном океане». В «одиночестве, неуверенности, ненадежности, шаткости всего…» [24, 45–46] – к сияющим (или зияющим?) высотам свободного и абсолютного «я». Так хочет лучший западный человек. Но и лучшие люди других народов и цивилизаций. То есть утопичность и жажда величия – это необходимая черта некоторых людей и народов.

А чистое мышление (трансцендентальное) означает, что «нечистое» мышление и даже «нечистое» человеческое существование подлежит как бы аннигиляции. Экзистенциальное и даже просто индивидуальное – это ничто. «Временное, преходящее, конечно, существует, может наделать человеку довольно много хлопот; но, несмотря на это, оно также мало представляет собою истинную действительность, как и частные особенности отдельного лица, его желания и склонности (выделено мной – В.К.)» [13, 192]. Как же ты, Гегель, беспощаден! Не жалко никого. «Частные особенности» подлежат уничтожению. Может быть, и тело заодно упростим и приспособим для всеобщего? Не жалко человека? Тем более с его «почесываниями и поглаживаниями»? С его генетическим кодом? С его отвлекающей от всеобщего любовью, радостью, надеждой, верой в Бога, нежными «желаниями и склонностями»? Да, не жалко. Это не стоит ничего. Это звучит крайне антигуманно, почти демонически и, конечно, ложно. Так мог бы советовать Мефистофель или Воланд.

Вероятно, что тогда и «частные особенности» полов, государств, рас и народов тоже ничто? И действительно, Гегель и в этих отношениях суров. О женщинах он пишет так: «Различие между мужчиной и женщиной такое же, как между животным и растением» [17, 241]. Для постижения «философии и некоторых произведений искусства, требующих всеобщего, они не созданы»; «к женщинам образование приходит неведомыми путями» [17, 241].

«Частные особенности» отдельных народов тоже оценены «справедливо»: «Там живут самые тупые дикари (выделено мной – В.К.), например, пешересы и эскимосы» [16, 65]. А «китайцы, например, до такой степени неумелы (выделено мной – В.К.), что не могут составить календаря и, по-видимому, неспособны к какой бы то ни было самостоятельной научной мысли» [13, 215].

«Частные особенности» настолько вредны, что не позволяют многим «народам-варварам» быть самостоятельными. Это уже и оправдание колониализма и расизма! Гегель пишет: «Цивилизованные нации рассматривают другие народы, отстающие от них в субстанциальных моментах государства… как варваров и неравноправных им, а самостоятельность этих народов – как нечто формальное» [17, 436–437]. Это яркая антигуманистическая и антиправовая мысль. Тут рядом уже и «мысль» расистов, колонизаторов, националистов, национал-социалистов, Гитлера.

О. Шпенглер акцентирует ту же идею: цель политики и самой жизни – это «рост собственной жизненной единицы сословия или нации, за счет других» [56, 467]. История – это борьба рас, с победой более сильной расы.

Гегель не пощадил своей научно-теоретической мыслью и сына родного. Ведь «частные особенности» внебрачного сына Луи (Людвига) (украл ничтожную сумму – 60 пфеннигов!) справедливо наказаны лишением фамилии Гегель, возвращением мальчика к девической фамилии его матери: Фишер и изгнанием из семьи Гегеля [24, 228].

Зато всеобщее – государство – сущностно по высшему счету, в том числе для каждого человека (тем более мечтающего о свободе). «Государство есть действительность конкретной свободы», где личность получает «полное развитие и признание своего права для себя». Интересы личности признают всеобщий интерес «как свой собственный субстанциальный дух и действуют для него как для своей конечной цели» [17, 328]. У личности появляется – наконец-то! – всеобщий субстанциальный интерес. Личный интерес, оказывается, ничтожен.

Не виновен ли и Гегель в появлении в ХХ веке нового человека, о котором пишет Г. Гессе: «Возник коллективный человек без одиночной души, который кладет конец всей религиозной, а также индивидуалистической традиции человечества»? [19, 277, работа 1946 г.].

Не подавило ли всеобщее – от Абсолютной Идеи и до общества и государства – «одиночную душу», живую жизнь, одну-единственную любовь, теплую веру, трепет и нежность, сладкую свободу и многое другое? То есть просто живого человека? А ради чего? Прогресса (а он, оказывается, нелинеен и проблематичен как высшая цель). Может быть, ради величия страны и данного человека? Но и здесь все неоднозначно, частично и порой недостижимо. Может быть, ради соответствия полноте Абсолютной Идеи? Но это уже чистая научная утопия, разрушительная в ее радикальном исполнении. Утопия к тому же с демоническим (фаустовским) привкусом. Уже было это в великой утопии коммунизма. И в бесчеловечной (расистской) утопии немецкого нацизма. И в новоявленной утопии малого национализма Украины (утопии на недостаточных основаниях и просто лжи). Все утопии плохо заканчиваются, причем с необходимостью.

Гегель как милитаристский и националистический мыслитель

Жизнь Гегеля казалась и частично была на редкость прозаичной. А войны и революции в его понимании – нечто героическое, истинно историческое, Veränderung действительности. Если бы у Гегеля была, например, необыкновенная жизнь Одиссея, то он бы, возможно, как говорит Платон об Одиссее, выбрал бы себе самую обычную жизнь (что и сделала душа Одиссея, выбирая себе в реинкарнации новую жизнь).

Поэтому, живя «прозой», радикально и восторженно мысливший Гегель не мог не любить яркую «поэзию» исторической жизни – войны и революции. Он пишет: «Война предохраняет народы от гниения, которое непременно явилось бы следствием продолжительного, а тем более вечного мира» [17, 420]. Революция – это необходимое «омоложение» действительности. Вот так дурно на Гегеля влияла его диалектика. Тем более что он сам ни разу не был жертвой революции или войны (за исключением разграбления его жилища и имущества наполеоновскими солдатами). А других как-то не жалко.

Вероятно, Гегель как-то осознавал опасность и бесчеловечность этих мыслей, но им руководила мания величия Франции и Германии. Он нуждался в личной свободе и величии, он хотел нового и героического будущего, нового витка прогресса. И, когда читаешь откровенные воспоминания Германа Гессе о трагическом милитаризме и воинственности немецкого народа в Первую и Вторую мировые войны, то хочется понять: это сугубо национальное, этническая психология или Гегель лично, от себя, как духовный вождь немецкого народа, оказал влияние на демонизацию германского духа ХХ века?

У немца Гессе – иная позиция: «Отвечать ненавистью на всевозможные погромы, затеваемые против евреев и духа, против христианства и человечности, то вряд ли поможешь этим своему народу, для „народа“ „великие времена“ – это всегда времена ненависти и готовности к войне. Мы, люди духа, не должны принимать в этом участия, мы должны молчать, покуда возможно, даже если впадем за это в немилость, и должны хотя и стоять за свой народ, но не быть рабами его страстей, его жестокостей, его низости, не для того мы существуем на свете» [19, 241, письмо В. Гундерту, Токио, 1934]. Дух тоже немца Гегеля оказался почти абсолютно другим. Скорее, он, живя в ХХ веке, поддержал бы (как и Хайдеггер) идеи величия и решимости нацистской Германии и немецкой нации. И, возможно, тоже сказал бы: немцы – это нация Бытия, в отличие от всяких там недоделанных наций «казаков» и «чувашей».

Аргументы в пользу милитаризма и национализма Гегеля рассыпаны в его сочинениях в обилии. С европейским высокомерием он понимает мировую историю (античную): Александр Македонский принес культуру в эту «в высшей степени некультурную смесь народов, эти страны, впавшие в полную духовную расслабленность, духовное отрицание и вырождение» [13, 214]. Он «основал обширную азиатскую империю не для своих потомков, а для греческого народа, ибо, начиная с его времени, греческая культура и наука пускают там корни. Малоазийские греческие царства и в особенности египетское царство были в продолжении столетий очагами науки» [13, 214–215]. Через Сирийское царство знания попали в Индию и Китай – «те тощие научные знания, которые там сохранились как традиции, но не дали плодов» [13, 215]. И даже можно уловить за этим текстом («империю … для греческого народа») нацистские мотивы – империю для немецкого народа на территориях «некультурной смеси народов».

Мотивы немецкого и европейского национализма и расизма слышны в гегелевской концепции «народа-господина» (в разные этапы всемирной истории). «Народ-господин» выражает «данную ступень в движении мирового духа, духи других народов бесправны» [17, 435]. Это «всемирно-исторический народ» в данное время; в другое время – другой народ [17, 435]. Другие, отстающие от цивилизованных наций народы, – «варвары», «неравноправные» и только формально «самостоятельные» [17, 436–437]. Это очевидные антиправовые и антигуманистические идеи.

«Антитезис» Гегеля – Герман Гессе – ясно видел тот фактор, который в случае Гегеля мог быть решающим. Это этнические (немецкие) истоки национал-социализма и других «политико-пушечных» феноменов: «Нет, уже за много лет до своего прихода к власти Гитлер перестал быть для меня загадкой, перестал быть загадкой, к сожалению, и немецкий народ, который потом выбрал этого сатану, перед ним преклонялся и разрешал ему творить любые мерзости. Я рад, что уже во время первой войны порвал с Германией и ее проклятой политикой пушек» [19, 292, «Вильгельму Шуссену, Тюбинген» 1946 г.].

Гегель без восторга встретил победу над своим языческим кумиром Наполеоном Бонапартом. Народ победителей, согласно его мнению, – из отсталых и реакционных стран. «Гегель их с ксенофобским презрением именует „казаками“, „хорватами“, „чувашами“, бранными, на его взгляд, словами» [24, 311]. А Гессе полагал совсем иначе: «Национализм не может быть идеалом»; «я считаю себя патриотом, но прежде всего я человек, и, когда одно не совпадает с другим, я всегда встаю на сторону человека» [19, 311]. Гегель не был «на стороне человека».

Герман Гессе упоминает Гегеля в статье 1932 года совсем не в гетевском смысле: Гете – «добрый дух нации» и «не был националистом». В Первую мировую войну и далее разрекламировали других немецких культурных деятелей «для оправдания национализма и войны; самой успешной из таких раскопок был Гегель (выделено мной – В.К.)» [19, 209, ст. 1932 г.]. А Герман Гессе, в отличие от Гегеля, будучи явлением «доброго духа нации», полагал иначе: «Я индивидуалист и считаю христианское благоговение перед каждой человеческой душой самым лучшим и самым святым в христианстве» [19, 277, работа 1946 г.].

Гессе писал после поражения Германии в Первой мировой войне: «Побежденная Германия будет честнее и чище той, какой она стала бы в случае победы. …Но куда труднее было бы пережить ее победу, победу заносчивости и притязаний на мировое господство (выделено мной – В.К.), которые были официальной политикой Германии вплоть до ее краха» [19, 121, статья 1919 г.]. То есть Гегеля «раскопали» для подготовки ко Второй мировой войне (в 30-е годы ХХ века). Но он вполне мог бы пригодиться и для подготовки и целей (мировое господство!) Первой мировой войны.

Расистские и националистические оценки Гегеля коснулись целого ряда рас и народов. Упомянем, например, оценку индусов – этих «отторгнутых … от этой простирающейся вдаль свободной стихии – от этого природного наличного бытия всеобщности, – они не проявили никакой воли к освобождению себя от мертвящего свободу окостенения» каст [16, 67].

Французы же страдают в своей философии неустранимым недостатком: их мысли вытекают «не из единой всеобщей мысли, не из понятия предмета, но разбрасываются просто как молнии» [16, 71]. И так далее. Можно ли полагать, что все эти выводы Гегеля несущественны в его философской системе? Как раз наоборот – они существенны. Не из тоталитарного единства всеобщей мысли, значит, слабо и неудачно, «по-французски».

У Гегеля, скорее всего, явлена общая устремленность немецкого духа (нем. Geist), традиционная идеология-маркер истинного немца, общегерманские предпочтения и отношения. Они имеют определенное отношение и к англосаксонской идеологии. Явлена и чудовищная сила очень конкретно и успешно состоявшейся Западной цивилизации. Явлены и демонические аспекты этой великой культуры, недооценивающие и часто отрицающие духовно-нравственные силы мироздания и человечества.

Сам же Георг Вильгельм Фридрих Гегель – бессмертная звезда на небосклоне мировой философии высшего порядка. Но его чрезмерный акцент на логике и диалектике не менее опасен, чем чрезмерный акцент на алогичности, своевольной свободе и нелинейности. Процессы мироздания настолько глубоки и многомерны, что впору говорить об интоксикации Гегелем (и, соответственно, лжи) у сторонников Гегеля. И об интоксикации научной и научно-философской мыслью – у сциентистов разного рода. Логика и диалектика – великая сила, но не бόльшая ли сила вечный Господь Бог? Нет ли откровенно парадоксальных и абсурдных моментов этих великих процессов? Является ли человек homo sapiens'ом? Может ли быть единственно правильная идеология и жизнь, например, либеральная?

Гегель – не Господь Бог. Да и как верующий он вызывает большое подозрение. Тогда получается, что вера в истины Гегеля может быть только скептическая. Но он сделал свое грандиозное дело. И, безусловно, победил. Постиг (в заметной мере) разум и его развитие в сущем. Что есть чрезвычайно трудное дело, настоящий подвиг.

Парадоксы биографии и философии Гегеля

Парадоксы жизни и учения мыслителя помогают лучше понять это странное и великое бытие – «быть Гегелем».

Во-первых, парадоксально отношение к самому Гегелю у разных философов. Большинство воспевает его гениальное творчество. Однако в статье В. С. Соловьева «Гегель» можно прочитать: «В 1793 г. Гегель, по окончании полного курса кандидатом богословия, получил аттестат, гласивший, что он молодой человек с хорошими способностями, но не отличается ни прилежанием, ни сведениями, весьма не искусен в слове и может быть назван идиотом в филос[офии]» [17, 5]. «Он был вообще посредственный писатель и совсем плохой лектор, говорил с трудом и без одушевления, часто искал слова и не всегда доканчивал фразы. В наружности и личной жизни своей он был заурядный немецкий бюргер, умеренный и аккуратный» [17, 7–8]. Так ли это? Слушатели Гегеля оставили совсем другие воспоминания о его мысли и ее подаче.

Во-вторых, это вопрос о влиянии семьи и гимназии на становление философа. Факты говорят о влиянии на судьбу мальчика его матери — Марии Магдалины, урожденной Фромме, которая согласно Ж. Д'Онту формировала его детский ум, его «концентрированную индивидуальность». Но Гегель никогда не признавал особой роли семьи и школы в его философском становлении. Так ли?

В-третьих, гимназиста Гегеля Ж. Д'Онт называет «энциклопедическим умом», с активным интересом ко всякому знанию. Однако сам Гегель неоднократно подчеркивал: «Кто хочет достигнуть великого, тот должен, как говорит Гете, уметь ограничивать себя. …И не разбрасывать свои силы в различных направлениях» [18, 203]. Возможно, гимназия оказалась только первоначальным «разбрасыванием».

В-четвертых, Гегель восхищался Французской революцией, Наполеоном, «революцией» Канта в философии, но при этом в гимназии его воспринимали только как «благоразумного юношу». А товарищи по Тюбингенской семинарии видели в нем вообще середнячка. И действительно заурядно звучит мысль Гегеля о том, что «если у тебя есть работа и хорошая жена, у тебя есть все, что нужно иметь в этом мире» [24, 259–260]. А как же революции?

В-пятых, Гегель гордо величал себя «лютеранином», религию называл «святилищем самой истины» [12, 118]. А с другой стороны, он почти не вспоминал о христианских ценностях, полагая, что «истина» тождественна не Богу Христу, а сверхинтеллектуальной Абсолютной Идее. Высмеивал католическую концепцию Евхаристии. А после семинарии, выучившись на пастора, не захотел служить пастором.

В-шестых, Гегель в Штифте имел хорошие отношения с людьми разных национальностей: с французскими стипендиатами, дружил с евреями, в частности, с крещеным «либеральным евреем Эдуардом Гансом» [24, 16]. Но при этом высказывал расистские, националистические и ксенофобские мысли.

В-седьмых, Гегеля трудно назвать безнравственным человеком. Но как тогда понять то, что для него «приятным стариком» оказался беспощадный «террорист», французский генерал Карно? Как понять его жестокое отношение к незаконнорожденному сыну Луи? Его не очень доброе отношение к женщинам, «варварам» и др.?

В философии Гегеля тоже можно обнаружить ряд противоречий и парадоксов.

Первый парадокс, о котором говорит М. Хайдеггер: цель развития духа согласно Гегелю – «достичь своего собственного понятия». Само развитие есть «жесткая, бесконечная война против самого себя» [52, 434, внутренние кавычки – цит. Гегеля]. Но вдруг «война» прекращается усилиями несравненного Гегеля. Его система абсолютного идеализма объявлена им как бы окончательной системой. А «идеальным» государством признается прусская монархия его времени.

Второй парадокс: Гегель выбирает Veränderung, движение, как бы жизнь, но его сильная теория подавляет реальную «живую» жизнь.

Grau, teurer Freund, ist alle Theorie,

Und grün des Lebens goldner Baum.

(нем. Сера, мой друг, теория всегда,

Но древо жизни вечно зеленеет)

(Гете, «Фауст»).

Самая «действительная» жизнь согласно Гегелю – разумная и необходимая. Он радовался, что у Аристотеля нет платоновской «сладкоречивости, или, как иногда хочется сказать, сладкоболтливости, этого тона беседы, который столь же жив, сколь и культурен, и человечен» [13, 223]. Остается ли в таком случае жизнь как таковая или она вся обречена превратиться в организованный и необходимый порядок? Не так ли во многом жил и сам Гегель? Мне всегда жалко поэзию, любовь, экзистенцию, восторг, а вот Гегелю, как можно его понять, – не жалко.

Третий парадокс: это атака на живого человека. Казалось бы, он мыслит о субстанциальном выборе человека, но этот выбор в основном в пользу процветания всеобщего, процветания государства. Интересы личности должны признать всеобщий интерес «как свой собственный субстанциальный дух и действуют для него как для своей конечной цели» [17, 328]. И даже «если государство требует жизни индивида, он должен отдать ее» [17, 131]. Гегель нашел глубокие оправдания и для тоталитарного идеального государства Платона.

Четвертый парадокс: Гегель хочет открыть нам квинтэссенцию жизни. Но экзистенциальное и даже просто индивидуальное у него оказываются настолько ничтожными, что «одиночная душа», живая жизнь, единственная любовь, теплая вера, трепет и нежность, личная свобода вдруг предстают как вещи ненужные и мешающие. «Существование» совсем проигрывает в соотношении с разумной «действительностью».

Пятый парадокс: Гегель уверен, что истинная форма истины может быть только научной системой. Хочется обрадоваться и согласиться. Но тогда асистемность и глубочайший абсурд мироздания оказываются вообще вне истины. Вне истины и все религиозные, художественные, мифологические, моральные и прочие феномены.

Шестой парадокс: у христианина Гегеля все христианское (трансцендентное) в его системе куда-то проваливается. Куда исчезает Дух Святой? Бог-Отец? Где Бог-Сын, Иисус Христос? А Пресвятая Богородица как бы совсем не существует. В «абсолюте» Гегеля не отыщешь ни добра, ни любви, ни смирения. Напротив, смирение клеймится как нечто негодное и позорное. Гегель над ним просто смеется.

Гегелевский «Дух Святой» – это почти исключительно нечто сциентистское, научно-интеллектуальное. Не приблизился ли сам Гегель к сциентистскому антихристианству? Не таково ли предполагаемое его франкмасонство?

Седьмой парадокс: Гегель всегда оставался нормальным немецким гражданином, «лютеранином», патриотом, защитником морали, обывателем, как бы вполне хорошим немцем. Но это все противоречиво соединилось с сильнейшим европоцентризмом, немецким национализмом, расизмом и апологией колониализма. К тому же его мировой дух легко использует, тратит целые поколения людей, целые народы – для «осознания себя». Мне кажется, духу нисколько не жалко и «великую нацию» немцев.

Ему вторили многие мыслители Германии. Освальд Шпенглер писал: цель политики, жизни – «рост собственной жизненной единицы сословия или нации за счет других» [55, 467]. «„Конец Запада“, о котором говорит Шпенглер, Мартин Хайдеггер в „Черных тетрадях“ понимает как „переход“ (Übergang)» Германии. Это немецкий поиск несуществующей Греции – ночной, трагической, «которую воспел Гельдерлин, к которой стремился Гегель, о которой тосковал Ницше… (с. 132)» [41, 187]. Или это песнь этнопсихологического древнегерманского язычества с его Одином, Фрейей и т. д. (одного из главных истоков немецкого национализма)?

У Эдмунда Гуссерля тоже явлено нечто подобное: «Универсализм разума не мешает Гуссерлю дискриминировать целые народы, называя, например, папуасов символом примитивности и существами, более близкими к животному миру» (с. 134). В итоге по-настоящему «человеческими» в культурно-философском смысле «Гуссерль называет лишь европейцев» [41, 188].

Идеологи национал-социализма тоже видели в славянах и народах СССР именно недочеловеков и будущих колониальных аборигенов. В 1926 году немецкий «Журнал геополитики» писал: «Россия – одна шестая часть мира – не стала еще ничьей добычей, и тем самым война не окончена. Романцы и германцы рассматривают Россию как будущую колонию. Ее пространства никого не пугают… Если кусок окажется для одного велик, он будет разбит на сферы влияния. Возможно, для России сохранят видимость независимости, но каждое из ее будущих правительств будет фиктивным, представляя собой лишь орган колониальных господ… Россия определенно вступит в новую стадию своей истории: она станет колониальной страной» [22, 50]. Парадоксально, но XXI век все так же подтверждает эту традиционную установку Западной цивилизации. Это уже напоминает западный паттерн.

А Гегель раньше нацистов на сто с лишним лет писал о том, что есть народ-господин во всемирной истории, он выражает «данную ступень в движении мирового духа, духи других народов бесправны» [17, 435]. Случайна ли эта мысль в судьбе национал-социалистской Германии?

Восьмой парадокс: диалектика Гегеля так восхищена собой, что почти совершенно отрицает не только хаос, но и еще одну существенную часть реальности – статичность, однозначность, линейность, инвариантность. Между тем первый закон диалектики – это закон единства и борьбы противоположностей. Например, единство, гомеостаз, гармония в живой природе видятся не менее значимыми, чем постоянная схватка и борьба за существование. Это же касается и жизни общества, человека, мышления, природы, Вселенной. И в жизни самого Гегеля житейский «гомеостаз» главенствовал. «Одиссеев» (борцов, героев, творцов) в мире относительно немного. Гегель был «Одиссеем» только в диалектике.

По существу своему, парадоксально, Абсолютная Идея Гегеля как бы одна и та же; статична субстанциальность государства; статична сущность «правильного» гегелевского человека и так далее. Статична неуступчивость Гегеля по отношению к неразумному и случайному, к сверхъестественному и иррациональному. Гегель – как монолит. Разумная действительность человека (согласно Гегелю) в своей статике такова, что она исключает, как полагал Лев Шестов, просто живого человека, просто людей, «выброшенных из жизни»: библейского Иова, тяжелобольного Ницше, старого человека из подполья и прочих, так сказать, маргиналов. Однозначно удалена сама «живая жизнь».

Не виновен ли и Гегель в появлении в ХХ веке нового «линейного» человека, о котором пишет Г. Гессе: «Возник коллективный человек без одиночной души, который кладет конец всей религиозной, а также индивидуалистической традиции человечества»? [19, 277]. Или просто Гегель первым почуял, как трансформируется реальность, в том числе человеческая?

В конце концов, почти все парадоксы биографии и философской идеологии Г. В. Ф. Гегеля связаны с фундаментальным и изначальным выбором философа: борьбой за великую научно-теоретическую истину. Она неизбежно должна была ограничить бесконечность тайн существующего и упростить конкретное живое изменение, жизнь, человека, историю, Вселенную. Как пишет И. А. Ильин, «„вся правда“ вообще нам не дана: действительность слишком сложна, глубока и изменчива для того, чтобы можно было за ней угнаться» [29, 126].

Но у Гегеля неожиданно засиял разум этой «всей правды». Один только разум есть дух, истинная субстанция. Феноменология Гегеля изначально определилась так: «Разум есть дух, так как уверенность в том, что он есть вся реальность, возведена в истину, и разум сознает самого себя, …мир – как самого себя» [15, 198]. Но как, в какой степени философ Гегель сумел открыть эту великую диалектику мирового разума – это чрезвычайно важный вопрос. А он сумел открыть это так, что вечно сияет в его философии «благодать существенного усвоения Слова» (выделено мной. – В. К.) [57, 79], но со стороны интеллекта и диалектики. Гораздо сильнее, глубже и многостороннее, чем у всех иных прежних и современных ему мыслителей.

А Шестов напоминает о чем-то ином, по меньшей мере, не менее значимом: судьбы человеческие начинаются и кончаются в непостижимых сферах, а движитель истории – не внутренняя диалектика духа, а «иные загадочные… и грозные силы».

Но Гегель оставался самим собой и был в основном вне историософии, исходя из своего великого концепта и жизненно-философской установки. И мог бы возразить Льву Шестову совсем просто и внушительно, в духе Мартина Лютера: «So stehe ich, ich kann nicht anders, Gott helfe mir, amen (нем.) – я здесь, я не могу иначе, и да поможет мне Господь, аминь» [29, 522, цит. Лютера].

Аминь, Гегель, ты выполнил свою труднейшую и великую миссию.

Быть Франклом

«Человек – это больше, чем психика: человек – это дух».

В. Франкл

Виктор Эмиль Франкл (нем. Viktor Emil Frankl; 1905–1997), австрийско-еврейский психиатр, психолог и философ, создатель логотерапии и представитель «вершинной психологии». Не менее он известен своим экстремальным выживанием в течение четырех лет в четырех нацистских концлагерях Германии. Франкл – сверхвыживший. По-гречески — υπερ-επιζών (yper-epizón). Франкл – выживатель.

«„Обычно человек живет в царстве жизни; в концлагере же люди жили в царстве смерти“ (Cohen E. A. Human Behavior in Concentration Camp. L., 1954)» [42, 41]. Как полагал Хайдеггер, «Ничто, перед которым ставит ужас, обнажает ничтожность, определяющую присутствие в его основе, которая сама есть брошенность в смерть» [52, 308]. Обнажается ничтожность и существенная хрупкость человеческого существования, реальная близость исчезновения из мира. Как бы «позитивная» сторона подобного заключается в том, что «в феномене смерти обнажаются экзистенция, фактичность и падение присутствия» (Здесь-бытия, или Dasein человека) [52, 250]. То есть Виктор Франкл поневоле испытал, причем сполна, обнажение экзистенции, страшнейшее падение на самое дно жизни, в постоянном контакте со смертью. И победил царство смерти. Франкл – экзистенциальный герой. Выживатель.

Он, как и многие другие, оказался брошенным в смерть. Откуда же взялись в культурной Германии и Австрии эти многочисленные нацисты, эти равнодушные к живым людям и фанатичные убийцы, эти акторы смерти? Карл Радек внезапность взлета НСДАП в 1930 году выразил так: «У этой партии нет прошлого. Ее появление на сцене политической жизни Германии произошло столь же неожиданно, как появление посреди моря острова под действием вулканических сил» [43, 40].

Однако существует ряд серьезнейших причин для объяснения этого феномена, в том числе и тяжелейшее, невыносимое для массового сознания немецкого народа поражение Германии в Первой мировой войне и ее тяжкие последствия. Мечтали о всемирном королевстве, а оказались на мусорной свалке. Кроме того, XIX век Германии насыщен многочисленными националистическими размышлениями – геополитическими, расовыми, культурными и другими.

Остановимся также на объяснении этого внезапного «вулкана», которое дает известный фрейдист Вильгельм Райх. Он пришел к выводу, что «для поверхностного уровня личности среднего человека характерны сдержанность, вежливость, сострадание» [43, 10] и т. п. Но этот слой «опирается на второй, промежуточный слой характера, который состоит исключительно из импульсов жестокости, садизма, сладострастия, жадности и зависти» [43, 10]. Третий глубочайший, «биологический» слой личности (искренность, трудолюбие, любовь, естественная общительность) с трудом пробивается вовне, искажаясь во втором, «черном» слое психики. Кстати, эта структура психики может соперничать с фрейдистской.

Как полагал Райх, в феномене фашизма воплощается «как правило, второй» слой психики обычного человека [43, 12], выражается «иррациональная структура массового человека» [43, 20]. «Не существует ни одного индивидуума, в структуре которого не содержались бы элементы фашистского восприятия и мышления» [43, 12]. Фашизм – это «проблема масс», а не Гитлера и нацистов [43, 116]. Но тогда можно утверждать, что и в личности самого Райха (этнического еврея), и в личности страдальца Виктора Франкла тоже мог бы проявиться этот второй слой, если бы не оказались они более слабым, гонимым меньшинством. Это, конечно, спорное предположение, поскольку христианин, например, не способен надолго поддаться жестоким, нехристианским импульсам. Ведь тогда он уступает бесам и дьяволу.

Райх полагал, что нацизм с помощью тоталитарного государства подавляет «естественные, прежде всего сексуальные, влечения человека» [43, 8]. Подавляюще действует также машинизированная жизнь и расистские взгляды. В результате человек теряет способность к сопротивлению и готов выполнять любые приказы «фюрера» [43, 8], воспринимая это как спасение. То есть, можно сказать, Райх обнаружил в человеке не столько сексуальное животное, сколько расовое и обозленное животное. Как утверждал Ницше, грубое животное «под социокультурной размалевкой».

И семья Франклов после Anschluss’a (нем. присоединения; аннексии Австрии гитлеровской Германией в 1938 году) хорошо почувствовала новую реальность. Нацисты сожгли синагогу, и отец Франкла на ее месте нашел кусок мрамора с еврейской буквой и принес домой. Он сказал: это «сокращение одной из десяти заповедей» – «почитай отца своего и мать свою…» [43, 291]. А в 1942 году нацисты добрались и до их семьи: Франкл, его беременная жена и родители были депортированы в фашистский концлагерь Терезиенштадт, в котором отец Франкла вскоре скончался.

Осенью 1944 года семью перевели в концентрационный лагерь Аушвиц (Освенцим), и там мать Франкла отправили в газовую камеру. М. Л. Полищук приводит следующий, «обычный» факт: «Доставленные 23 сентября 1944 года 12300 детей из Каунаса без всякой бюрократической волокиты были отправлены прямо на истребление в газовые камеры» Освенцима [42, 39]. Тот же автор об Освенциме сказал так: это такие «сумерки цивилизации», в которых «накопленная веками мерзость человеконенавистничества нашла свое наиболее чудовищное выражение» [42, 51]. То есть Виктор Франкл оказался выживателем среди самых чудовищных человеконенавистников, причем полностью зависимым от их смертоносной воли.

После Освенцима Франкла этапировали в Тюркхайм (система лагерей Дахау), а жену перевели в лагерь Берген-Бельзен, где она погибла. И только 27 апреля 1945 года Франкла и других узников освободили американские войска. Из всей семьи Виктора Франкла, кроме него самого, выжила только сестра, эмигрировавшая в Австралию.

Как же выживал Франкл? Он постоянно спасался от голодной смерти и работал преимущественно на земляных работах и на строительстве железнодорожных путей. И как-то в одиночку сумел прорыть под улицей тоннель для водопроводных труб. Он был очень обрадован, когда получил к Рождеству 1944 года два премиальных талона от строительной фирмы, где трудился на положении раба. Это были 12 сигарет, то есть, по обмену, 12 порций супа! Как пишет Франкл, это было уже почти спасение от голодной смерти, отсрочка ее, по крайней мере, на две недели!

А начало жизни в царстве смерти было очень немецко-нацистское: по прибытии в концлагерь «первичную селекцию» проводил офицер СС – высокий, стройный, молодцеватый, в безукоризненной, почти ослепительной форме, элегантный и холеный. Он стоял в непринужденной позе, подпирая левой рукой правый локоть, подняв правую кисть и делая указательным пальцем легкое, небрежное движение – налево, направо. Но чаще налево…

Налево (а это для 90 % поступивших) – означало в газовую камеру [51, 134]. Франкл это мгновенно осознал, приободрился, подтянулся, – и эсэсовец, на секунду задумавшись, положил обе руки на его плечи (а Франкл старался не сутулиться, стоял навытяжку) и медленно развернул его направо… Так состоялось первое и очень важное выживание Виктора Франкла.

Но запомнился и другой эсэсовец, тоже немец, начальник одного из концлагерей, который давал свои личные, при этом немалые деньги для «медикаментов для заключенных». Зато как бы «свой», староста, из среды заключенных, вел себя страшнее всех эсэсовцев – «бил заключенных, когда, где и как только мог» [51, 155]. Не отсюда ли парадоксальный вывод Виктора Франкла о том, что человека можно отнести с точки зрения нравственности – или «к „расе“ людей порядочных, или к „расе“ нравственно испорченных»? [51, 202]. С этим можно согласиться: есть ли у человека человечность, чтобы даже в бесчеловечной среде не превратиться окончательно в зверя, или ее нет?

И что «человечные люди являются и, быть может, всегда будут оставаться, меньшинством» [51, 10]. Думается, что истина здесь сложнее: в России человечные традиционно в большинстве, а в условиях нацификации Германии или другой страны, например, Украины образца 2022 года, окажется прав Франкл. Есть, конечно, и другие причины приобретения или утраты населением человечности.

Концлагерь срывал маски со всех. И там люди становились более различными. Кто-то вдруг представал «животным» (как упомянутый староста), кто-то – порядочным или почти «святым» [51, 77]. Аналогичное происходило и в северокорейском плену. Согласно Р. Дж. Лифтону одни американские солдаты оказывались альтруистами, а другие избирали «примитивнейшие формы борьбы за выживание» [51, 109]. Экстремальный экзистенциальный выбор человека перед лицом смерти плюралистичен и не всегда поддается адекватному пониманию. Кроме того, человек слаб и немощен, и какая-то грань (мера) может неожиданно обломить его. Так, маршал авиации А. А. Новиков, при всей своей мужественности, не смог в подвалах органов безопасности в 1946 году вынести пытки лишением сна и дал компромат на маршала Г. К. Жукова и других командиров.

Франкл, как и Райх, также обратил внимание на потрясающий конформизм обычного немца, вдруг ставшего палачом и садистом. Одна из причин этого – стандартизированная обезличенность человека. «Чем больше стандартизирована личность, чем больше она „растворяется“ в своем классе, национальности, расе или характерологическом типе, тем больше она соответствует некоему стандартному среднему – и тем ниже она в нравственном отношении» [51, 201–202]. Личность менее податлива уже потому, что слишком своеобразна по сравнению с человеком толпы. «Существование человека как личности означает абсолютную непохожесть его на других» [51, 200].

Конформизм, а также тоталитаризм он связывал с «экзистенциальным вакуумом» [51, 295], пустотой глубочайших переживаний и смыслов. Франкл постоянно подчеркивал: «Совесть – орган смысла» [51, 38]. Чем примитивнее человек, тем проще им управлять, манипулировать, внушать, причем едва ли не что угодно. Однако видится и другая причина растворения человека в своей нации и социальных структурах – это соблазн какой-либо идеей, уверование в истинности неистинного, уступка близкому человеку, чтобы его не потерять, и другое. При этом человек может пребывать в экзистенции, быть высококультурным и образованным, быть религиозным, быть даже гениальным и так далее. Не оказался ли таковым и Мартин Хайдеггер, пребывавший с 1933 по 1945 год в нацистской партии и мечтавший стать «фюрером для фюрера»?

У нацистов же, в понимании Франкла, совесть почти атрофировалась. Реализуемая на государственном уровне бесчеловечность и геноцид не встречали особого сопротивления. Прежде нормальные люди становились «устрашающе нормальными» [42, 96, цит. Х. Арендт]. Ханна Арендт пишет о бухгалтере смерти А. Эйхмане, сподвижнике коменданта Освенцима Р. Гесса, так: «Самое тревожное в персоне конформиста Эйхмана заключалось в том, что он ничем не отличался от многих, с немецкой педантичностью следовавших преступным нацистским законам» [42, 96]. Аналогичные вещи, несомненно, происходят и на Украине образца 1991–2023 годов.

А другой преступник, Вильфред фон Овен, из ведомства Геббельса, в интервью британскому журналисту Лауренсу Рису на вопрос о характеристике своего опыта в годы нацизма (нужно было выразить одним словом) ответил: «Рай» [42, 8]. Поражает и следующий факт – из 6000 эсэсовцев Освенцима «триста человек – выпускники некогда прославленных немецких университетов с ученой степенью доктора философии» [42, 97]. Да еще и такое: «4/5 из них обозначали себя верующими христианами: католиками – 42,4 %, протестантами – 36,5 %» [42, 97].

Франкл обнаружил то определяющее, что ведет человека по жизни и судьбе. Им оказались ценности и смыслы. И тогда можно понять и палачей, и их жертв. Вероятно, упомянутые нацисты уступили (или предали) свои прежние, как правило, не нацистские ценности и каким-то образом согласились с идеологией и практикой Гитлера. Они поставили античеловеческую идеологию выше своего семейного и университетского воспитания, выше общечеловеческой морали, выше своего «католицизма» и «протестантизма» (как бы имеющих отношение к вершинной психологии). И не препятствовали своей греховности и своим расистским инстинктам. Их «БЫТЬ» было существенно искажено «элементами фашистского восприятия и мышления».

Одних они пытались истребить поголовно (евреев, цыган), а других – поработить, частично уничтожить и депопулировать (славян, французов и др.). Но часто сталкивались с «упрямством духа» уничтожаемых людей, с желанием БЫТЬ.

Что же такое БЫТЬ согласно Виктору Франклу? Это иметь «духовный стержень», с «безгранично жизнеутверждающим мировоззрением» [51, 160]. Франкл обладал подобным стержнем, делавшим его дух неуступчивым [51, 8]. У него это были наука и «любовь своей дочери» (выделено мной. – В. К.) [51, 152]. Мартин Хайдеггер назвал это метафизической решимостью. «Решимость означает допущение-вызвать-себя из потерянности в людях» [52, 299]. Бороться, несмотря ни на что, бороться до последнего и надеяться!

Многих узников спасала вера в Бога. Коэн так объясняет их выживание: люди жили в царстве смерти, за исключением тех, кто жил духовно. У них существенно повышались «шансы выжить» [51, 153].

Ведь в концлагере у узника сначала наступала «фаза первичной реакции», потом «фаза адаптации», а затем «фаза апатии» [51, 132]. «Все ограничивается удовлетворением сиюминутных, наиболее насущных потребностей. …Пережить день». «Регрессия к примитивнейшей фазе влечения к самосохранению» (Коэн) [51, 137]. К апатии могла добавляться агрессия. Но «у кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как» (из Ницше) [51, 150].

Не связана ли «вершинная психология» Франкла с выживанием в концлагере? Его «вершинная психология» – это логотерапия, то есть исцеление смыслом, тем смыслом, к которому устремляется каждая особая душа. Суть логотерапии – помочь осознать человеку его глубоко личные, «субъективные основания и смыслы» [51, 82]. И выжить, жить, развиваться!

Смыслы, согласно Франклу, могут быть трех родов: «ценности творчества, ценности переживания и ценности отношения» [51, 300]. Ценности переживания – искусство, природа и др. Ценности отношения – это дорогие человеку отношения. Есть также и такие ценности, которые «ситуативны», но оказываются «жизненными пиками». Это уникальные возможности в жизни человека, и «если эта возможность упущена, она теряется безвозвратно» [51, 184]. «Ценности можно определить как универсалии смысла» в типичных ситуациях [51, 288]. Так складывается согласно Франклу «осмысленность всей жизни».

Спасает, по сути, самотрансценденция: «отдаваться делу, которому человек себя посвятил, человеку, которого он любит, или Богу, которому он служит» [51, 51]. Нужно осознать свою миссию в жизни и принять жизнь. Принять с личными неудачами и безобразием, с немощами и как бы бессмысленностью. «Если бы жизнь бездетной женщины действительно была бессмысленной только потому, что у нее нет детей, это значило бы, что человечество живет только для детей и что единственным смыслом жизни человека является воспроизводство себе подобных» [51, 195].

Каждый человек – это особый и во многом завершенный мир. «Человек представляет собой нечто, завершенное в себе, существующее само по себе» [51, 200]. Уникальный завершенный мир. И это нужно принять. И любить себя. При этом Франкл особо подчеркивал ценность коллективной жизни: например, социальный фактор альпинизма и семьи формирует «чувство товарищества людей, объединенных в одной связке» [51, 242].

Хайдеггер метафизически обозначил идеи Франкла, по сути, так: «Быть самим собой, но собой в страстной, отрешившейся от иллюзий людей, фактичной, в себе самой уверенной и ужасающейся свободе к смерти» [52, 266]. То есть обостренно знать о своей подлинности и своей неизбежной смерти и не поддаться малодушным иллюзиям людей, которые стремятся оградить себя от смерти. И храбро жить. При этом «онтологически очертить целость присутствия», или, по Франклу, судьбоносные и необходимейшие смыслы и ценности (Dasein, своего личного Здесь-бытия) [52, 237].

Так и поступил Виктор Франкл. И победил четыре концлагеря, гигантскую машину смерти Третьего рейха, садиста-старосту и многое другое. Наука и любовь к нему дочери позволили ему не стать одной из подавленных или уничтоженных жертв нацистского режима, а остаться человеком и креативным ученым. И встретить смерть уже в весьма почтенном возрасте – в 93 года, добившись при этом мирового признания и уважения.

Франкл говорит нам о необходимости «трагического оптимизма» [51, 10], то есть, видя недостаточность человечности в людях, видя чудовищные опасности всякого рода, особенно от людей и от властей, выживать, жить и расти, надеясь на лучшее.

Он солидарен с Парацельсом: «Лишь вершина человека – это человек» [51, 20]. Виктор Франкл не просто не погиб и не просто жил, а достиг своего вершинного Бытия. Стал Франклом (с большой буквы).

Аминь, Франкл, ты победил. И нас научил.

Быть Жуковым

Кто вы, маршал Жуков?

Немецкая «Википедия» называет Жукова «талантливым, но безжалостным к солдатам военачальником». А советский народ величал маршалом Победы и, по легенде (а вероятно, и в реальности), говаривал: «Где Жуков, там победа». Кроме того, с 26 августа 1942 года Г. К. Жуков был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина.

Я же, работая над этой темой, назвал маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова «русским львом». Могучим и одаренным (даже гениальным), бесстрашным и побеждающим. Он выжил в действительно страшные времена и избежал пыток в подвалах НКВД, даже, возможно, гибели. Выжил (и всему народу помог выжить!) в лютое время наших тяжких поражений в Великой Отечественной войне. Выжил в послевоенных унижениях и предательствах (особенно со стороны Н. С. Хрущева).

Выжил сам и помог выжить стране. Наверное, и без Жукова Красная армия, советский народ и его руководители сумели бы победить необыкновенно сильного врага, сравнимого только с монгольскими ордами хана Батыя. Но Георгий Константинович Жуков был как Илья Муромец, как Евпатий Коловрат (но сдержаннее и рациональнее), как непобедимый Александр Васильевич Суворов, как Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, как гений прорыва Алексей Алексеевич Брусилов и другие. Именно его призывали (и он оправдывал ожидания!) в самых кризисных и крайне важных военных сражениях (а не талантливого К. К. Рокоссовского или других полководцев). Именно он был избран заместителем наркома обороны И. В. Сталина. Прежде всего он наиболее успешно проявил себя в главных сражениях Великой Отечественной войны. А эта война была основной и все решающей войной в битве с нацистской Германией и ее сателлитами. Она именно такова в контексте Второй мировой войны. И подобных войн прежде не было не только у СССР, России, но и у других стран. Многие серьезные ученые Запада это признают. В том числе крупнейший американский аналитик Збигнев Бжезинский, который своеобразно (прагматически и геополитически) заявил: «Появление Советского Союза как основного победителя Второй мировой» (правда потому «основной победитель», что Москва стала господствовать на большей части Евразии, включая Китай) [5, 66].

Именно Г. К. Жуков принял священный Парад 24 июня 1945 года с символическим низвержением демонических знамен и штандартов гитлеровской Германии к Мавзолею В. И. Ленина на Красной площади.

Но во время и после крушения СССР нашлись «правдолюбцы», которые перечеркнули это очевидное и героическое и раздули негативные стороны его жизни и деятельности (неизбежные у каждого человека).

Кто же Вы, четырежды герой Советского Союза, маршал Победы Георгий Константинович Жуков (1896–1974)? Победитель нацистской Германии и «великий полководец» (У. Спар[3]) или «палач и деспот», как и Сталин (Б. В. Соколов)? «Полководец полководцев в ведении войны массовыми армиями» (Г. Е. Солсбери) или беспощадный командир-большевик, расстрелявший еще в 1939 году на Халхин-Голе красноармейцев Мальцева и Никитина за саморанение и брошенное оружие [35, 105]?

«Чудо-маршал» (М. Кайден) или «опасный человек с бонапартистскими замашками» (Политбюро ЦК ВКП (б))? Творец «победного марша» к Берлину (Д. Эйзенхауэр) или чувственный человек (многолетние романы при жене Александре Диевне Зуевой – с «военно-полевой» подругой Л. Захаровой, потом с молодым доктором Г. Семеновой)? Водитель Жукова А. Н. Бучин вспоминал так: «Он очень любил общаться с женщинами» [48, 433].

Спаситель в 1940 году из сталинской тюрьмы маршала Рокоссовского или губитель судеб морских офицеров (в 1955 году он «лично разжаловал и уволил в запас 273 офицера» [21, 554]?

Конечно, Жуков не был интеллигентом и во многом сохранил качества простого, сильного, грубоватого и решительного мужика и часто решал вопросы слишком прямо и жестко. Однако именно этот «грубиян» вызволил К. К. Рокоссовского из тюрьмы, где тот провел два с половиной года и пережил пытки. Он помогал в тяжелых ситуациях маршалу И. С. Коневу, в том числе тогда, когда Конев оказался в положении, грозившем расстрелом. Уильям Спар написал о том, что после 1957 года опального маршала на его даче в Сосновке посещали, не страшась последствий, «маршалы Баграмян, Василевский и Рокоссовский, главный маршал авиации А. Новиков, генералы Антипенко, Кожедуб», Минюк [49, 262]. Вряд ли это было бы возможно, если бы Георгий Константинович не показал себя достойным человеком и высочайшим профессионалом.

Кто же Вы, Георгий Константинович Жуков? «Спаситель Москвы и Ленинграда» в 1941 году (У. Спар) или бесчеловечный руководитель учений на Тоцком полигоне в 1954 году, направивший 45 тысяч советских военнослужащих в эпицентр ядерного взрыва [21, 552]?

Уильям Дж. Спар, полковник и выдающийся аналитик ЦРУ, который добросовестно изучил жизнь и деятельность маршала, написал о нем детальный научный труд и явно поддался его обаянию. Спар отметил следующее: «Он был выдающимся во всем – таланте, энергии и уверенности в себе», но как министр обороны «отличился» в основном приказами – «снять, понизить в должности, уволить» [49, 274–275]. Положение о штрафных подразделениях 1942 года и жестокие приказы – все это тоже было в судьбе Георгия Константиновича.

Его военные товарищи тоже противоречивы (в своих высказываниях о нем). К сожалению, особенно после Великой Отечественной войны, наблюдалось соперничество между многими командующими. Некоторые хотели представить именно себя в наилучшем свете (вопреки истине). И поэтому иной раз неверно оценивали ратный вклад других, в том числе великого маршала.

Между тем, один из прославленных маршалов – И. С. Конев – подчеркивал ярко позитивное: «Мы все учились у Жукова. В когорте наших полководцев он всегда будет первым. Жуков – самый яркий военный талант, командир глубокого стратегического мышления, рожденный для великих ратных дел» [35, 373]. А другой, спасенный из сталинской тюрьмы, – маршал К. К. Рокоссовский – отметил в аттестации 1930 года не только хорошее, но и то, что Жуков «по характеру немного суховат и недостаточно чуток», со «значительной долей упрямства» и «болезненно самолюбив» [35, 73]. После войны Рокоссовский открыто подчеркнул диктаторские замашки и безапелляционную грубость маршала. И эти качества Жукова действительно часто проявлялись в разные периоды его жизни и деятельности.

Третий – маршал И. Х. Баграмян – утверждал о Жукове: «Самый блестящий и одаренный» среди командующих [49, 51–53]. А четвертый – генерал-полковник А. И. Еременко – в 1943 году оценил Жукова, как утверждает своеобразный «историк» Б. В. Соколов, весьма негативно. Мне не удалось проверить истинность этой записи, но я решил ее все же привести (из книги Б. В. Соколова): «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути. <…> Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист»; о Сталинграде: «жуковское оперативное искусство – это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру» [48, 340–341]. Но можно ли доверять автору как бы «исторического исследования» о Жукове Б. В. Соколову? Из книги «историка» Соколова достаточно ясно следует, что он очень хотел развенчать наши победы в ВОВ и военного гения, выискивая многочисленный «обман» и «компромат». И договорился даже до того, что «Жуков перешел ту грань, которая отделяет человека от нелюди. Этому человеку нельзя ставить памятники» [48, 579]. А не перешел ли научную и человеческую грань сам Соколов?

Кто же Вы, великий маршал Победы Г. К. Жуков?

Ранний подъем (1896–1918 годы)

Георгий Константинович Жуков родился в 1896 году в гуще самого обездоленного русского народа в деревне Стрелковка Калужской губернии. Его отец был подкидышем по имени Константин, которого взяла на воспитание бездетная и очень бедная вдова Аннушка Жукова. Отец зарабатывал в качестве крестьянина-сапожника очень мало. Мать, Устинья Артемьевна, – тоже из чрезвычайно бедной крестьянской семьи, очень сильная физически женщина, которая так и не смогла выбиться из нищеты. И была вынуждена даже оставлять своего грудного младенца (Алешу), чтобы заработать необходимые гроши для выживания. Алеша не выжил.

А однажды покосившийся, старый и замшелый дом Жуковых обрушился крышей на один угол. Оставаться там было нельзя, и вся семья переселилась в сарай.

И многие били мальчика Егора Жукова (Георгием его стали называть, согласно У. Спару, с 15 лет).

Отец запомнился побоями шпандырем (сапожным ремнем), а сын при этом никогда не просил прощения. А когда Егор стал учиться у родственника, мастера-скорняка в Москве, то получал побои, порой незаслуженные и жестокие, и от мастера, и от мастериц, и от жены хозяина, и от злых приказчиков. Один из приказчиков – Василий Данилов (запомнился же, даже в историю вошел!) – остался в памяти четырнадцатилетнего мальчика своими особо жестокими, садистскими избиениями «по самому малейшему поводу» [26, 19]. В российской армии в Первую мировую войну Георгию Константиновичу тоже не всегда везло в этом отношении. Однако уже всемирно знаменитый маршал написал: «Тяжелая жизнь – лучшая школа жизни. Тот, кто перенесет тяжелую, неизбалованную жизнь, – тот всегда будет господином своего положения, а не рабом, которому все равно» [35, 3]. Выходит, что тяжелые «университеты» – скорее, благо для человека, но, добавим, для достаточно сильного телом и духом.

«Господином своего положения» Егор Жуков впервые стал в 1906 году, окончив школу «на отлично и получив похвальный лист» [26, 27]. А его друг детства, Леша Колотырный, с которым они славно пели в школьном хоре, не смог даже выучить все буквы.

А во второй раз «господином» Жуков оказался в Москве – когда выучился на отличного профессионального скорняка (меховщика). Хозяин ему полностью доверял и хорошо платил, видя в Жукове честного и «безотказного работника» [26, 42]. Не так ли и не потому ли доверяли своему «работнику» и Иосиф Сталин, Климент Ворошилов и другие лидеры СССР?

Началась Первая мировая война, и Жуков решил, «что, если возьмут в армию, буду честно драться за Россию». «Жизнь закалила меня, и свой солдатский долг, я полагал, сумею выполнить с честью» [26, 45–46]. С честью – в школьной учебе, с честью – на работе, с честью – на войне. Так начинался путь великого русского национального героя. Настоящего воина, уже в 18 лет. Вскоре Георгий был отобран для учебы на унтер-офицера.

По-настоящему учиться, по-настоящему работать, по-настоящему выполнять солдатский долг. Не потому ли он часто бывал столь требователен к подчиненным, и многие, особенно нерадивые, его очень боялись?

Начальник штаба 4-й кавалерийской дивизии Л. Ф. Минюк вспоминал: «Жуков терпеть не мог ленивых, неповоротливых, бездумных и пустозвонов. Совершенно по-другому он относился к тем, кто трудился в полную силу, творчески и с огоньком» [35, 79]. Иногда дело доходило, как пишет Б. В. Соколов, до нелитературных выражений и избиений (как и у других советских офицеров и генералов). Иногда – до перевода провинившихся в штрафбат или, когда речь шла о трусах и предателях, до расстрела.

В сентябре 1942 года Жуков в качестве заместителя наркома обороны утвердил положение о штрафных подразделениях. А в 1944 году был любопытный случай на Первом Белорусском фронте, которым командовал маршал К. К. Рокоссовский. Жуков, как всегда, хотел изучить позиции врага, поднимался на недостроенный наблюдательный пункт и упал с него. Он в ярости тут же приказал снять командира корпуса, а командира дивизии отправить в штрафную роту. Заступились Рокоссовский и командующий 65-й армией генерал-полковник П. И. Батов. Ограничилось смещением комдива с должности.

Я думаю, что Уильям Дж. Спар точно показал специфику характера маршала: «Жуков был требовательным, беспощадным командующим, который часто принимал стремительные решения, практически не обращая внимания на личные чувства своих подчиненных. …Сомнительно, чтобы он выжил, действуя иначе» (учитывая характер Сталина) [49, 150]. Несомненно, что одна из главных причин симпатии Сталина к Жукову – его (Жукова) соответствие сталинскому духу управления и сталинской лихой прагматике. Но главная причина, конечно, военная гениальность маршала, военного, так сказать, кризис-менеджера, которая не раз приводила к большим успехам.

Но и К. К. Рокоссовский вряд ли ошибся, свидетельствуя о том, что Г. К. Жуков «бывал несправедлив в приступах ярости» [49, 274–275].

А сам Жуков объяснил себя так: «Меня упрекали в излишней требовательности, которую я считал непременным качеством командира-большевика. Оглядываясь назад, думаю, что иногда я действительно был излишне требователен и не всегда сдержан и терпим к проступкам своих подчиненных. Меня выводила из равновесия та или иная недобросовестность в работе, в поведении военнослужащего. Некоторые этого не понимали, а я, в свою очередь, видимо, недостаточно был снисходителен к человеческим слабостям»; «однако и теперь считаю, никому не дано права наслаждаться жизнью за счет труда другого» [26, 128].

В последних словах маршала, скорее всего, многое приоткрывается. «Не дано права наслаждаться жизнью за счет труда другого» – это и нетерпимость Жукова к недобросовестным и отклоняющимся в поведении солдатам и офицерам, к дармоедам и тунеядцам, и ненависть к эксплуататорам чужого труда, и классовая ненависть – к помещикам, дворянам, капиталистам, кулакам и другим.

Действительно, Справедливость, дисциплина и порядок были высочайшими ценностями маршала. И, как он признается, возможно, что в «излишней» степени. К тому же маршал, скорее всего, был не милующим православным человеком, а страстным, требовательным и решительным военным профессионалом (ради самого дела). И, несомненно, очень одаренным. Это, можно сказать, качества не каждого русского человека, а лучшего из лучших. И был, причем в яркой степени, русским человеком, обладал русскостью. Не это ли одна из главных причин травли некоторыми «историками» в постсоветское время Жукова как «Мясника» (якобы его кличка на фронте), как безжалостного к солдатам и офицерам и так далее? У русских действительно может обнаруживаться не только добро и теплота, но и жестокость, бесчеловечность. Об этом писал и Н. А. Бердяев. Но не искажают ли «историки» реальную живую личность Георгия Константиновича?

Кстати, о русскости маршала говорит многое: его игра на баяне (для маршала он был «хорошим баянистом», по словам Руслановой), любовь к русским песням (дружба с певицей Лидией Руслановой), к народным танцам (русская пляска маршала на банкете после подписания акта о капитуляции Германии), многие оценочные высказывания. Например, он внес в свою книгу историю о русском солдате на улицах поверженного Берлина. Солдат держал на руках немецкого белокурого мальчика лет четырех, у которого якобы СС расстреляли родителей. У солдата от бомбежки погибли жена и два ребенка. «Я буду жить как бобыль. Отдайте мне мальчугана»; но женщина рядом возразила: нет, я воспитаю племянника [28, 271]. Солдаты, уходя, одарили немцев сахаром, хлебом. И Жуков подумал: «До чего же добрая душа у советского солдата» [28, 271].

Георгий Жуков таким был, конечно, всегда, включая период Первой мировой войны. И там уже показал себя как герой России: в 1916 году он – унтер-офицер с «двумя георгиевскими крестами на груди, которыми был награжден за захват в плен немецкого офицера и контузию» [26, 56].

После Февральской революции в стране резко усилился хаос. Осенью 1917 года «некоторые подразделения перешли на сторону Петлюры», москвичей и калужан распустили по домам. Но это не коснулось унтер-офицера Георгия Жукова – его стали разыскивать украинские офицеры-националисты, возможно, как делегата большевистского полкового совета или как антинационалиста, и ему пришлось скрываться в «Балаклее и селе Лагери» [26, 59]. Вот какова как бы давняя (но неизменная) суть украинского национализма (и особенно украинского нацизма) – злейших врагов русских, православия, россиян и России! Еще вчера офицеры разных национальностей воевали вместе, были почти братья по оружию. Но Россия ослабла, и вдруг латентная (националистическая) «правда» жестко высветилась! Вплоть до преследования своего же брата по оружию.

Вскоре Жуков возвращается в свою деревню и хочет, по его словам, вступить в Красную гвардию, но тяжко заболевает тифом. Только в августе 1918 года, согласно мемуарам, он становится «добровольцем в 4-й кавалерийском полку 1-й Московской кавалерийской дивизии» [26, 59]. И начинает служить большевикам, даже вступает в 1919 году в ряды ВКП(б).

Однако американский аналитик Уильям Спар обратил внимание на такую деталь: Жуков в 1917 году провел девять месяцев в своей деревне, и это может «свидетельствовать об определенной нерешительности – какую сторону взять в разгоравшейся войне» [49, 24–25]. А в позднем интервью писателю К. М. Симонову был и такой момент откровений, который приводит У. Спар, но который не удалось подтвердить: «Жуков допускал, что если бы он был офицером до революции, то выступил бы против новой власти и провел оставшуюся жизнь в эмиграции за рубежом» [49, 24–25]. В этом не приходится сомневаться – поскольку Жуков был честен и верен присяге. Но он был всего лишь любимым солдатами унтер-офицером, из очень бедных, и в конце концов, когда победили большевики (и он серьезно поучаствовал в их победе), оказался одним из самых востребованных красных командиров. Выбора после Гражданской войны в силу честности и членства в большевистской партии у него не было вообще. Представить Жукова на месте генерала Власова невозможно.

Был ли Жуков убежденным большевиком?

Был ли Жуков тем человеком, который всем сердцем, умом и душой был с большевиками? С одной стороны, он – из крайне бедной семьи и по-своему сочувствовал и верил этим радикалам. О Гражданской войне Жуков написал так: «Каждым из нас руководила твердая вера в справедливость идей» ленинской партии [26, 95]

Однако, с другой стороны, он, как и сам говорит, из тех работников (скорняков), которые были пропитаны «мелкобуржуазной» идеологией и не были склонны к фабричному коллективизму и борьбе за рабочие права. Скорняки мечтали скорее открыть свое дело и неплохо зарабатывать. Им комфортнее и успешнее жилось при капитализме.

Еще аргумент: Георгий Жуков очень хорошо пишет о комиссарах Гражданской войны (один из них, по фамилии Ночевка, дважды во время боя спас ему жизнь) – «как правило, это были безупречные люди, кристально честные и самоотверженные коммунисты» [26, 61]. Люди, которые тоже опирались на веру в справедливость коммунистических идей и желали народу счастья.

Но, с другой стороны, такие же комиссары и политические руководители, а также чекисты, не только помогали, но и в чем-то существенно мешали в деле военного строительства, в теории и планировании, в тактике и стратегии. На серьезные, судьбоносные решения влияли люди, не слишком сведущие в современном военном деле, – правящие политики Ворошилов, Каганович, Молотов, Берия и другие (включая Сталина, который доучивался в процессе ВОВ). Нередко они подписывали расстрельные списки военных людей. «Исправляли» продуманные ходы настоящих военных полководцев. Например, 22 июня 1941 года Сталин направил Жукова в Киев как представителя Ставки, где Ватутин сообщил ему о наших запланированных контрударах. «Выразив возмущение – неизвестно, где и какими силами располагает противник, – Жуков разрешил поставить свою подпись. Контрудары провалились» [49, 70–71].

Жуков справедливо полагал, что вина в тяжких поражениях 1941–1942 года лежит в первую очередь на политическом руководстве: «До войны решения о довооружении армии принимались с большим опозданием, и это – главное» [35, 509]. И понятен тогда восторг полководца в 1941 году, когда во время битвы под Москвой стали поступать в войска очень хорошие танки Т-34. Это сразу отметили и немецкие генералы, например, Гудериан.

Как тут не вспомнить оценку Красной армии (накануне войны) военным атташе США в СССР: «Самая большая слабость армии состоит в недостатке современного снаряжения, вооружения и техники (выделено мной. – В. К.). В количественном и качественном отношении они нуждаются в усилении современными самолетами, артиллерией и автотранспортом» [35, 171].

Также Жуков трепетно относился к партийному почету, депутатству на съездах партии, к высоким должностям. Полагал, что Октябрьская революция открыла ему, простому мальчишке, блестящую воинскую и политическую карьеру: «Революция дала мне возможность прожить совершенно иную жизнь, яркую, интересную» [28, 349]. Однако есть большая вероятность, что с такими качествами Георгий Жуков смог бы и в Российской империи стать крупным военачальником. А главное, времена не выбирают, и тоталитарную политическую систему очень трудно переделать. Следовательно, к ней нужно приноравливаться. Что Жуков успешно и делал, названивая, например, Сталину или Ворошилову (если он оказывался под ударом). И всегда получал помощь. Выживать приходилось не раз и не два.

Жуков искренне говорил: «Для меня главным было служение Родине, своему народу» [28, 342]. И это представляется правдой. Жуков – военный патриот, солдат, русский человек. А тех политработников, которые мешали военному делу, он, судя по его руководству, недолюбливал и «притеснял»: в 1953 году, когда он стал министром обороны СССР, «возможности продвижения по службе политработников были резко ограничены» (максимум – полковник) [49, 223]. На трагическом для Жукова Октябрьском Пленуме партии 1957 года о маршале было сказано: ограничивал влияние парторганизаций; поощрял создание своего культа личности; проявлял «склонность к авантюризму» и «недостаток партийности» [49, 245]. Скорее всего, так и было – ведь для Жукова главным было дело, а не болтовня политработников. Главным была оборона страны, фактическая подготовленность армии и флота и, прежде всего, конечно, обеспечение военной победы над врагом.

В пользу сомнительного большевизма Жукова говорят также следующие факты – обязательное изучение классиков марксизма-ленинизма, как вспоминал Жуков, ему, «надо сказать… давалось… нелегко»; но он добился результатов, хватило «духу продолжать учебу» [26, 188]. И это помогло ему в понимании организации армии и политики партии. Однако, с другой стороны, он в споре с Д. Эйзенхауэром высказывал мысль о превосходстве советского коллективизма над американским эгоизмом. И американский главнокомандующий убедился, что «Жуков верил в высокую нравственность коммунистической теории» [49, 187].

Кроме того, Г. К. Жуков, возможно, про себя верил каким-то образом в Бога-Творца. Б. В. Соколов приводит воспоминания протоиерея отца Анатолия в Ижевском соборе, который был генерал-майором во время войны и беседовал с Жуковым о Боге. Учитывая личность Соколова, доверять по-настоящему этим воспоминаниям не приходится. Но все-таки приведем их: «Я верю в силу Всемогущую, в разум Премудрейший, сотворивший такую красоту и гармонию природы, и преклоняюсь перед этим» [48, 19]. Если это правда, то можно предположить, что в том числе отсюда следовало противоречивое отношение Жукова к политработникам-атеистам.

Он с трудом терпел большую советскую ложь. Когда издали «Историю Великой Отечественной войны», Жуков говорил: «Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот „История Великой Отечественной войны“ абсолютно неправдивая» [21, 577]. Эти слова «абсолютно неправдивая», причем от человека, который признан успешнейшим советским маршалом, звучат как обвинение всей советской лживой системе, которая не могла не потерпеть рано или поздно полное фиаско.

Однако живая и более полная, антиномическая истина о большевизме Г. К. Жукова выглядит так: он и был всю жизнь преданным коммунистом, веря в справедливость и будущность коммунистической идеологии, и не был, точнее, был лишь частично, истинным коммунистом (о чем и состоялся разговор). Он был и возвышен советской системой, и был как бы низложен, исковеркан этой системой. Разве что не уничтожен, как Уборевич, Тухачевский и другие.

Подъем перед Великой Отечественной войной

Он сражался в 1919 году под Царицыном (и, возможно, это одна из причин благоволения Сталина к Жукову, который тоже там же проявил себя). Воевал с белоказаками, с белокалмыками. В 1920 году в Воронежской губернии подавлял восстание Колесникова; потом были сражения с бандами (или восставшими крестьянами?) Антонова и Зверева.

Перед возможной отправкой на войну с Врангелем Г. К. Жукова направили на курсы красных командиров в Тверь; потом на кавалерийские курсы в Рязанской губернии. Уже в это время он «усиленно изучал всевозможную военную литературу, особенно книги по вопросам тактики» [26, 110]. «Усиленная» военная самостоятельная учеба! То есть Жуков уже в годы Гражданской войны совершенствовался как военный теоретик и практик. Шел процесс профессионализации.

В 1920 году, после выпуска курсантов в Армавире, часть их стала преследовать банды, «ушедшие в горы Кавказа. …Наш курсантский полк где-то в горах Дагестана попал в засаду и понес большие потери. Многие командиры и бойцы были зверски замучены бандитами. Погиб и наш комиссар, которого мы все так любили» [26, 86–87].

А после войны, в 1922–1923 годах, произошел стремительный военный рост Жукова – от командира кавалерийского эскадрона до помощника командира полка и до «командира 39-го Бузулукского кавалерийского полка» – в мае 1923 года [26, 104].

В 26 с половиной лет Георгий Жуков – опытный командир полка, который оценивал полк как основную боевую часть. Полку уделял «двенадцать часов в сутки» [26, 111]. Его тактическая мысль была такова: «выбрать главное направление в бою и сосредоточить на нем основные усилия» [26, 104]. Особенно если имеется перевес врага. Не так ли (в том числе) действовал Жуков в годы самой страшной войны?

В 1924 году Жукова направили на учебу «в Высшую кавалерийскую школу в Ленинград», где он сблизился в процессе учебы с другим одаренным командиром К. К. Рокоссовским [26, 114]. В 1926 году Жуков был назначен С. К. Тимошенко одновременно «командиром полка и комиссаром полка» [26, 121]. Он активно занимался также «всеми видами конного спорта». И очень любил, усиленно изучал, как бы предчувствуя свое будущее, военную тактику. Вот его слова: не знающим тактики приходится «доучиваться в ходе сражений, неся при этом ненужные потери» [26, 122–123].

Это, по сути, одно из свидетельств заботы командира полка Г. К. Жукова о своих бойцах. Смысл его слов – сберечь жизнь солдата и победить. И военные историки, например Сергей Соловьев, утверждают, что относительные потери войск под руководством Г. К. Жукова нередко оказывались меньшими в сравнении с относительными потерями войск под управлением И. С. Конева и некоторых других советских военачальников. Гениальная военная интуиция, продуманность и сокрушающая мощь ударов Жукова приводили именно к этим результатам.

В истории Московской битвы историк Ю. В. Рубцов отметил такой факт: командующий Западным фронтом Г. К. Жуков потребовал от командующего 20-й армией небезызвестного генерала-предателя А. А. Власова, у которого были большие потери, атаковать «не по дорогам… а применяя обходы и окружение» [9, 209].

Еще одно свидетельство о человечности полководца – от 27 января 1942 года, касающееся общения Жукова с командующим 49-й армией Западного фронта И. Г. Захаркиным: «На одном и том же месте продолжаются преступно проводимые атаки, а как следствие тупости и недисциплинированности горе-организаторов, люди расплачиваются тысячами жизней… Если Вы хотите, чтобы Вас оставили в занимаемых должностях, я требую: – Прекратить преступные атаки в лоб населенного пункта; – Прекратить атаки в лоб на высоты с хорошим обстрелом; – Наступать только по оврагам, лесам и мало обстреливаемой местности… Исполнение донести мне к 24.00» [44, 271–272]. Это противоречит выводам некоторых «обличителей» Георгия Константиновича.

В 1929 году Жуков в Москве учится на «курсах по усовершенствованию высшего начальствующего состава (КУВНАС)» [26, 130]. Это, по его словам, было прекрасное время военного творчества, споров, активной учебы. «Все слушатели курсов увлекались военной теорией, гонялись за каждой книжной новинкой», собирали военную литературу; «складывалась советская военная наука» [26, 130].

И в 1930 году К. К. Рокоссовский стал «командиром 7-й Самарской кавалерийской дивизии», а Жуков – «командиром 2-й кавалерийской бригады» этой же дивизии. В этом же году Жукова назначили «помощником инспектора кавалерии РККА»; инспекцией руководил С. М. Буденный [26, 136]. Сбор в Москву был короткий – в один чемодан «шинель да несколько пар белья». Хорошо проводил Рокоссовский, и он отправился с женой Александрой Диевной и дочкой Эрой в столицу [26, 136].

Скоро растущие военные кадры Красной армии будут в безмерном количестве и незаслуженно репрессированы. Нужная военная техника накануне войны с Германией оказалась только в проекте или в начале процесса массового производства. А в двадцатые годы дело обстояло еще хуже: до 1928 года, пишет Жуков, не было «ни автомобильной, ни тракторной промышленности»; «армия была очень слабо моторизирована», старые самолеты и танки, недостаточное количество танков и другой техники. Понятно, что страна остро нуждалась в «создании… развитой промышленности» [26, 134]. Поэтому неудивительно, что командиры отдавали все свое ценное ради этой цели. Жуков вспоминает: в 1927 году «мы добровольно сдавали личные ценности… на строительство фабрик и заводов». Жуков лично сдал «четыре призовых серебряных портсигара… золотое кольцо и серьги жены» [26, 127].

Жуков не ошибается: если бы власть отложила ускоренную индустриализацию в СССР, то тогда, в 1941 году, «где, под каким городом или на какой реке были бы остановлены фашистские войска?» [26, 141]. За индустриализацию была уплачена высокая цена, включая трагедию голодомора.

А на всемирной арене в начале тридцатых начинался новый передел мира. В 1931 году японские империалисты оккупировали Маньчжурию («плацдарм для нападения» на СССР), согласно оценке Жукова [26, 140]. В 1933 году к власти в Германии пришел Адольф Гитлер и его расистская национал-социалистическая партия. И сразу началось чудовищное перевооружение и усиление вермахта.

А вооружением РККА занимались те люди, которые через несколько лет были расстреляны – И. П. Уборевич (до 1931 года), потом М. Н. Тухачевский. До 1929 года СССР «не имел танковой промышленности, необходимых кадров конструкторов и танкостроителей». Но уже с 1931 года «на базе факультетов Военно-технической академии» было образовано множество военных академий – артиллерии, химии, транспорта и др. [26, 143–144]. В 1934–1938 годах лучшие командиры из конницы осваивали управление танковыми и механизированными войсками. «Закреплялись достижения военной науки, …учитывали изменения в характере военных операций». То есть, согласно Жукову, в это время «Красная армия имела передовую и основательную военную теорию» [26, 146–147]. Была разработана «теория глубокой наступательной операции», то есть взлом фронта танками и самолетами, прорыв вглубь, окружение и уничтожение многотысячных группировок противника [26, 150]. Почему же тогда не Красная армия, а немцы реализовали в 1941–1942 годах эту теорию?

Широко известны причины наших позорных поражений в начале войны. Но были и позитивные стороны нашего военного развития накануне войны. Например, усвоение командирами современной военной теории. Или блестящая работа наших военных конструкторов. Не на пустом месте произрастали наши будущие успехи, которые проявились с успеха под Ельней, с побед под Ленинградом и Москвой, но особенно с крупнейшей стратегической победы под Сталинградом.

Каким же был Жуков в 30-е годы? Наверное, достаточно привести только две его аттестации, которые оставляют впечатление точных объективных характеристик. Это аттестация К. К. Рокоссовского 1930 года и аттестация С. М. Буденного 1931 года: оба отмечают «сильную волю», «требовательность к себе и подчиненным», высокое «чувство ответственности» [35, 75]. Характер Жукова был таков, что люди, проявлявшие противоположные качества (слабовольные, нетребовательные, безответственные), вызывали у него чувство негодования и ярости.

В мемуарах, где говорилось об идеях Жукова этого периода времени, он отмечал необходимость знания «слабых и сильных сторон» людей и знание «способностей» своих командиров [26, 153]. Командир должен готовить атаку целеустремленно и организованно, с обязательной и «первостепенной» разведкой, с учетом особенностей местности. Как командир дивизии Жуков все эти годы жил одной мыслью: «Сделать вверенную мне дивизию лучшей в рядах Красной армии, самой передовой. …Было вложено много сил, энергии и труда, чтобы вытянуть ее из прорыва» [26, 175–176]. И в 1935 году его дивизия заслужила орден Ленина, а в 1936 году Жукова назначили командиром 3-го конного корпуса [26, 176]. То есть Жуков был честолюбивым и упорно и мощно шел путем военного самосовершенствования и совершенствования вверенных ему войск. И этой линии он придерживался всю жизнь, наказывая тех, кто думал и работал иначе.

Жуков и органы безопасности

Крайне негативно Жуков отнесся к расправе над лучшими военными специалистами Красной Армии в 1937 году: «Противоестественные, совершенно не отвечавшие ни существу строя, ни конкретной обстановке в стране, …необоснованные, в нарушение социалистической законности, массовые аресты» в армии; пострадало военное развитие и «боеспособность» армии [26, 185]. Репрессии подогревала деятельность немецких спецслужб. Очень способствовала чрезмерная подозрительность Сталина и НКВД, с разрешением на применение изощренных пыток.

Скорее всего, точен Уильям Спар, заметивший: «То, что Жуков выжил, в сущности, чудо» [49, 21]. В 1937 году Жуков провел в госпиталях «семь или восемь месяцев». И жена Александра Диевна в 50-е годы признавалась друзьям: «Жорж оказался предусмотрительным в то страшное время репрессий, затянув пребывание на больничной койке» [58, 278–279]. Вот еще одно свидетельство искусственности и, как говорил философ И. А. Ильин, «сатанизма» большевистского режима (скорее, это был не сатанизм, а демонизм, поскольку проявлялась светская забота о народе и социальной справедливости).

На смену лучшим (Жуков, например, восторженно оценивал военный талант своего учителя М. Н. Тухачевского) пришли глупцы, недоучки и полупрофессионалы. Жуков отмечал в 1937–1938 годы: «А что греха таить, командиров, стоявших по знаниям не выше своих подчиненных, у нас тогда было немало» [26, 187–188]. А противник имел все – и великолепную технику, и блестящих генералов (многих из них Жуков так и оценивал), и боевой опыт в Европе. Правда, тиран Гитлер после первых же поражений вермахта повел себя тоже бездумно и безумно, снимая своих лучших военачальников.

Когда в конце 1945 года в Германию прибыл комиссар госбезопасности В. С. Абакумов и арестовал ряд подчиненных Жукову генералов и офицеров (многие из которых называли себя «жуковцами»), «Жуков приказал ему освободить арестованных» [49, 199]. Хотя и сам боялся попасть в «подвалы» органов. И Абакумов этого не забыл, продолжая собирать материал. И в 1948 году провел негласные обыски на даче и квартире Жукова, подготавливая дело о незаконном присвоении маршалом немецких трофеев (надо заметить, что сам Абакумов тоже присвоил себе трофеи, что выяснилось позднее).

Л. П. Берия почти охотился на Жукова. Автор публикации о Жукове генерал Н. Г. Павленко отмечал: популярность и слава Жукова, вероятно, раздражали Сталина, и чекисты старались состряпать дело о «военном заговоре» якобы под руководством Жукова. Примерно в 1942 году они арестовали одного из генералов Жукова – В. С. Голушкевича, в том числе для того, «чтобы вынудить его дать компромат на Жукова. Голушкевич этого не сделал. Он просидел в тюрьме до 1954 года, был реабилитирован» [49, 100–101]. Его крайне жестоко били резиновыми дубинками. У маршала авиации А. А. Новикова и некоторых других чекисты все же добились показаний на Жукова. После смерти Сталина, при участии Г. К. Жукова, Маршал Новиков был реабилитирован.

В 1947 году чекисты по «трофейному делу» все-таки схватили и пытали многих генералов Жукова – Л. Ф. Минюка, В. И. Варенникова, В. В. Крюкова, А. А. Филатова; адъютанта Жукова А. С. Семочкина; К. Ф. Телегина (он доложил Жукову, что НКВД отправил для себя 51 железнодорожный состав «трофеев»). Тоже били «резиновыми дубинками» [49, 210–211]. Генерала В. Н. Гордова и других, явно недовольных политикой Сталина и его чекистов, в 1950 году расстреляли.

«Главным орудием Сталина в осуществлении репрессий был, конечно, Берия. Коварный и хитрый человек. К Жукову подбирался и так, и эдак», стряпал заговор, «но Сталин сказал: – Жукова я тебе не отдам. Я его знаю» [35, 467]. Другая версия этой истории, согласно самому Жукову, такова: Сталин, выслушав предложение Берии о моем аресте, сказал: «Нет, Жукова арестовать не дам. Не верю во все это. Я его хорошо знаю. Я его за четыре года войны узнал лучше, чем самого себя». Раздражение вождя, скорее всего, было, но Сталин слишком высоко ценил своего гениального полководца и верил ему. Ценил лучшего и безотказного «кризисного топ-менеджера». Это напоминает его изречение по поводу погрешностей ряда известных писателей, которые выявили чекисты: он сказал, что других писателей у меня нет.

Л. П. Берия к тому же – один из виновников наших поражений в начале Великой Отечественной войны. Так, например, он докладывал в предвоенные годы Сталину об информации от посла в Берлине Деканозова следующим образом: «Бомбардирует меня „дезой“ о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР», но мы «твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападет» [35, 181–182]. Аналогично, в ущерб научной истине и аналитике, вел себя начальник разведывательного управления генерал Ф. И. Голиков, имевший обширные сведения на эту тему, а также адмирал Н. Г. Кузнецов – он не поверил военно-морскому атташе в Берлине М. А. Воронцову. И все боялись недовольства Сталина, почему-то уверовавшего в свою «безошибочную» аналитику: Гитлер скоро не нападет.

После смерти Сталина в 1953 году генералы под руководством Жукова арестовали Лаврентия Берию, а в конце года по решению трибунала под руководством маршала И. С. Конева расстреляли.

Что же столь «испортило» безусловно необходимую работу ВЧК, НКВД, ОГПУ, МГБ и в целом органов советской безопасности? Почему многие чекисты были осуждены и расстреляны своими же? Дело видится так: первое – не было никакой разумной меры в подчинении политическому руководству СССР и первому лицу органов (просто – абсолютное выполнение воли «вождей»). Второе – не было единственного стремления к объективной истине в расследованиях, а нередко были задания «расколоть» максимальное количество подозреваемых, причем без всякой презумпции невиновности (а наоборот – заранее виновны все арестованные). Исключения из этого правила были тоже. Третье – недостаточный профессионализм работников органов (и это одна из причин применения пыток).

Четвертое – игнорирование общечеловеческой морали и нравственности, игнорирование христианских заповедей, прав и свобод личности, общественной контролируемости в угоду политической идеологии и желаниям «вождей» (как тайный и беспощадный иезуитский орден). И это уже приближает к аморализму, садизму (чувству всевластия над человеком и вседозволенности), преступности и демонизму.

Пятое – разрешение сверху на применение пыток. Черный человек получал запретные удовольствия, истязая мужчин и женщин. И ощущал себя при этом героем.

Шестое – ощущение себя не как живого нормального человека, а как жестокого и всевластного охранного пса тоталитарного режима. «Оружия (пистолета) партии», реализующего защиту государства и правящей Коммунистической партии, пусть и методами государственного террора. Показательна в этом смысле судьба дворянина и писателя В. Н. Меркулова. Он, оказавшись в рядах чекистов, как бы переродился и стал «настоящим» чекистом.

Седьмое – ожидание от правителей «заслуженных» наград, дач, высоких зарплат и пенсий, высоких званий (и все это землячки, абакумовы, берии и прочие получали).

Восьмое – это как бы отсутствие принципа «не навреди» (государству, обществу и человеку) и такое в конце концов искажение деятельности органов, которое уже приносит не столько пользу государству и обществу, сколько несомненный вред (например, многочисленные расстрелы лучших военнослужащих в 1937–1938 годах, накануне войны с нацистской Германией; многочисленные и бессмысленные расстрелы священников и верующих [см. Бутовский полигон] и другое). Жуков чудом этого избежал (особенно помогло расположение Сталина) и оценил эту деятельность как «противоестественную», противоправную и несоответствующую реальной социалистической жизни (со светским добром и оптимизмом). Это было действительно бесчеловечно в чудовищной степени. Опричнина и инквизиция, которые не должны повториться в истории России. И вина Сталина и его ближнего круга тут совершенно очевидна. Все оказались бескомпромиссными и беспощадными. Были ли исключения?

Все в реальности черно-белое. Но органы с 1917 по 1953 год (время радикалов Ленина и Сталина) окрасились чересчур в черный цвет. И подобное будущее для России недопустимо.

Жуков верил в справедливость идей большевиков, но реальная жизнь оказалась другой. Поэтому «оттепель» Н. С. Хрущева, к которой примкнул и Жуков, казалось, давала надежду на возвращение от советской инквизиции к справедливости. И в своем проекте выступления в 1956 году маршал тоже осудил «культ личности» и заговорил о необходимости реабилитации «незаконно осужденных», которые оказались в плену у немцев в связи с обстоятельствами. Они «достойны поощрения и правительственных наград» [35, 574].

Но случилась опала, и с 1957 года за Жуковым вели пристальное наблюдение уже хрущевские чекисты (КГБ) А. Н. Шелепин и В. Е. Семичастный. Даже записывались разговоры маршала за обеденным столом. Федор Бурлацкий объясняет опалу маршала в следующих словах: «причина устранения Жукова была традиционной – „боязнь сильной личности“» [49, 258].

Разгром японской армии на Халхин-Голе («Русское сопротивление непоколебимо»)

Такой вывод 8 августа 1941 года (о непоколебимости советских солдат) сделал офицер Главного морского штаба Японии С. Утида, анализируя войну России и Германии: «Русское сопротивление непоколебимо. Поэтому Япония не может начать операции против России в Сибири в 1941 году» [58, 279–280]. Генеральный штаб Японии с Утидой согласился. Но за этим выводом, безусловно и прежде всего, стояло военное поражение Японии в 1939 году в столкновении с СССР на реке Халхин-Гол в Монголии. Некоторые авторы называют это столкновение «Второй русско-японской войной» – по аналогии с войной 1904–1905 годов, но уже с победой русских.

Халхин-Гол по-настоящему показал огромный военный потенциал Георгия Константиновича Жукова. Удивительно, что такой простой русский мальчик из беднейших крестьян генетически и социокультурно оказался самым одаренным (гениальным!) советским командиром и маршалом. И геройски показал себя еще в Первую мировую войну, в Гражданскую войну и в предвоенные годы.

В 1939 году была реализована одна из первых крупных возможностей Красной Армии под руководством Г. К. Жукова: безусловная победа над японским агрессором на Халхин-Голе в Монголии. Согласно исследованию В. Г. Краснова «японцы потеряли в несколько раз больше солдат и офицеров, чем Жуков» [35, 105]. В дневнике японского солдата Накамуры от 3 июля оставлена запись: на горе Баин-Цаган после танковой атаки русских остались «тысячи трупов, масса убитых лошадей» и раздавленных орудий [26, 198].

Японцы попали в окружение (примерно так же, как это будет происходить с советскими войсками в 1941 году). Жуков хорошо использовал то обстоятельство, что у японцев отсутствовали хорошие танковые соединения и мотомехвойска, а следовательно, они были ограничены в передислокации своих войск. Слаба была и авиация Японии: 22 июня 1939 года 95 советских истребителей сразились со 120 японскими и одолели их. Аналогичное случилось и 24 июня. Успешно применялась дезинформация противника – «целая программа радио- и телефонных сообщений», касающихся якобы обороны, и другое.

В результате Жуков достиг эффекта внезапности в генеральном наступлении 20 августа 1939 года. Японцы были настолько уверены в том, что наступления не будет, что старшие офицеры и генералы японских войск оказались в это время в отпусках. И хотя «японские части дрались до последнего человека» [26, 208], произошел «небывалый разгром отборных сил целой японской армии» [26, 211]. Согласно М. А. Гарееву, Халхин-Гол на 2,5 года оттянул вступление Японии во Вторую мировую войну, и японское командование повернуло «свои завоевательные устремления в Юго-Восточную Азию и Тихоокеанскую зону» [10, 120].

«Халхингольский „котел“ до основания потряс Квантунскую армию: ее командование в полном составе было вынуждено подать в отставку» [35, 137]. Одни из самых серьезных факторов этой победы – обеспечение превосходства советских войск в танках и авиации, надежная связь и умелое проведение наступательных действий. На основе нового опыта Жуков доложил Сталину о необходимости резкого увеличения бронетанковых и механизированных войск и о том, что «в целом наши войска стоят значительно выше японских» [26, 221].

А Г. К. Жуков 29 августа 1939 года получил свою первую звезду Героя Советского Союза [38, 223]. Он также стал первым генералом армии [38, 215] в истории советских Вооруженных Сил и командующим Киевским военным округом. И в этом же году сменил К. А. Мерецкова на посту начальника Генерального штаба (хотя не соглашался и никогда не любил штабную работу).

20 июня 1940 года командующий Киевским военным округом генерал Георгий Константинович Жуков получил директиву наркома обороны и Генштаба начать подготовку Бессарабской операции с целью разгрома румынской армии и освобождения Северной Буковины и Бессарабии, которые были оккупированы Бухарестом еще в 1917–1918 годах. Был сформирован Южный фронт численностью свыше 460 тысяч человек с техникой в 12 тысяч орудий и минометов, более 2400 танков, свыше 2100 самолетов. Германия согласилась на возвращение этих территорий Советскому Союзу.

28 июня 1940 года Румыния, опасаясь более серьезного поражения, приняла советский ультиматум. Однако румыны, нарушая соглашение, пытались угнать поезда, оборудование предприятий и др. Жукову пришлось внезапно применить две бригады ВДВ и две танковые бригады. И «румынская армия предстала в жалком виде» – паника, оставление позиций, хаос [49, 49–50]. В конечном счете армии Жукова вступили в Бессарабию почти мирно. Румынские войска ушли за реку Прут. К 3 июля 1940 года Бессарабская операция в целом была успешно завершена.

Но надвигались гораздо более серьезные события – война с гитлеровской Германией. И нацистский «вождь» Румынии (румын. «кондукэтор») Ион Антонеску под лозунгом «священной войны за национальное воссоединение» собрал для помощи немецкому союзнику 22 дивизии.

Причины поражений 1941–1942 годов

В целом, по мнению Г. К. Жукова, в тридцатые годы «мощная база обороны страны была создана», даже был достигнут «уровень армий развитых капиталистических стран» [26, 178–179]. Стали производиться известные автоматы ППШ, пулеметы Дегтярева, новые танки и другое.

Но эти танки оказались «недостаточно маневренны и легко уязвимы для» артиллерии, часто ломались, были «легко воспламенимы и имели недостаточно прочную броню» [26, 180]. То есть, по сути, были плохими.

Но до 80 % советских самолетов были хуже однотипных немецких [26, 260]. И в 1941 году современными самолетами оказался оснащен только «21 процент авиационных частей» [26, 260].

Но штабы плохо организовывали «взаимодействие в бою» разных родов войск [26, 176]. То есть страдала очень существенная сторона управления войсками, пусть даже и войсками очень хорошими, героическими.

Но в 1937 году вместо репрессированного командующего Белорусским военным округом И. П. Уборевича был назначен М. П. Ковалев, «но всем было ясно, что Ковалев – это не Уборевич. Чувствовалось, что ему нужно очень много работать (выделено мной. – В. К.), чтобы стать полноценным командующим войсками» большого округа [26, 189]. Однако сам Жуков по-прежнему «усиленно работал» над теорией и практикой современной войны, особенно на командных играх и учениях [26, 186–187].

Мог ли Жуков, будучи начальником Генерального штаба Красной армии, повлиять на события 1941 года с учетом этих тяжелейших недостатков наших Вооруженных Сил? Маловероятно. А ведь были и другие, не названные недостатки, ошибки и сбои в армии и стране, включая субъективные (в том числе самого Жукова).

Жуков пишет: «Надо признать, что и главкомы… в начале войны допускали существенные недостатки в управлении войсками» [27, 67]. Многие «слишком канонизировали опыт Первой мировой войны», хотя шла совсем другая война. Кто-то думал, что сначала будут приграничные сражения, а только потом схватка главных сил (а немцы сразу крайне мощно ударили по всей европейской границе СССР) [27, 67].

Жуков честно признается: «Не могу снять с себя вины за эти недостатки и я» [27, 68]. То есть все-таки состоялся объективно-субъективный проигрыш всей Советской цивилизации, который мог закончиться полным разгромом великой страны.

На совещании у Сталина 29 июня 1941 года, судя по воспоминаниям А. И. Микояна, вождь обратился за разъяснением ситуации сначала к С. К. Тимошенко (тот не смог ответить), а потом к начальнику Генерального штаба Г. К. Жукову, который сослался на отсутствие связи с войсками. И тут Сталин взорвался: как начальник Генштаба в первые же дни войны «растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует». Жукова так поразили слова Сталина, что он, не выдержав напряжения, разрыдался и выбежал из кабинета. Вскоре В. М. Молотов вернул Жукова назад. Это был редкий, экзистенциальный случай в судьбе полководца. Христос тоже зарыдал в ночном Гефсиманском саду, зная о своем скором Распятии.

Серьезнейшую ошибку в отношениях с гитлеровской Германией допустил советский вождь, тиран и диктатор И. В. Сталин, которого все очень боялись. Н. С. Хрущев вспоминал о Сталине накануне войны так: «Его боязнь „спровоцировать“ немцев была просто-таки маниакальной» [35, 183]. Сталин рассчитывал оттянуть сроки войны, «задобрить» опаснейшего врага. Высказываются предположения даже о симпатиях Сталина к Гитлеру, о его ложной убежденности, что с Гитлером можно поладить. Поэтому, когда, например, руководитель ГУГБ НКВД В. Н. Меркулов доложил Сталину об очень серьезной военной информации из Берлина, Сталин не сдержался: «Послать ваш „источник“ из Штаба Герм. авиации к е… матери» [35, 181–182].

Как уже говорилось, ближний круг Сталина подыгрывал вождю: Л. П. Берия держал в приоритете «мудрое предначертание» Сталина вопреки объективной истине от чекистов-разведчиков; начальник разведывательного управления генерал Ф. И. Голиков отбрасывал многочисленную достоверную информацию в пользу «аналитики» вождя; аналогично поступал и адмирал Н. Г. Кузнецов.

Очевидно также, что Красная армия была не готова к войне в силу ряда объективных причин.

Маршал А. М. Василевский очень глубоко, аналитически объяснил поведение Сталина: вина Сталина «состоит в том, что он не увидел, не уловил того предела, дольше которого такая политика становилась не только ненужной, но и опасной. Такой предел следовало смело перейти (выделено мной. – В. К.), максимально быстро привести Вооруженные Силы в полную боевую готовность» и сделать все необходимое для отпора гитлеровцам [35, 183]. То есть Сталин не сумел поступить гибко, на опережение событий. Не распознал, интуицией не уловил, что, возможно, Гитлер лихо обводит его вокруг пальца (при этом шла также мощнейшая дезинформация Советского государства со стороны спецслужб Германии: якобы готовится атака на Великобританию).

В силу всего вышесказанного крайне парадоксально звучит мысль маршала Жукова о том, что к середине 1941 года СССР создал «блестящую армию и подготовил ее к обороне» [26, 293].

Но эта «блестящая армия» почти не обладала радиосвязью, а немцам удалось сразу нарушить нашу «проводную связь с войсками» [27, 10], в т. ч. с помощью диверсантов.

Но не удалось уберечь нашу авиацию – немцы сразу разбомбили ее в большом количестве прямо на аэродромах.

Но командующие сразу повели себя неадекватно, по сути, панически: Жуков обнаружил в середине 1941 года, что «командующие фронтами Кузнецов и Павлов… уехали куда-то в войска», а куда – неизвестно (так же поступали и другие командующие) [27, 13]. Поступали приказы о контрнаступлениях и «уничтожении» врага, хотя было совершенно непонятно, «где и какими силами противник наносит свои удары» [27, 13].

Но военные прогнозы нашего командования часто бывали ошибочны: например, полагали, что Гитлер будет держать на завоеванном Западе 50 % своих войск и авиации. На самом деле оставалось «там меньше одной трети, да и то второстепенных дивизий» [26, 56].

Но плохо учли, в том числе и по причине недостаточности разведданных, новую тактико-стратегическую специфику военных операций Гитлера и его Генерального штаба. Колоссальную роль в стратегическом успехе Гитлера сыграли господство немецкой авиации в воздухе и внезапность и мощь рассекающих массированных танковых ударов, с окружением группировок противника. «Характер самого удара, во всем объеме нами не предполагался» [26, 56].

Но не сумели адекватно учесть опыт войны Германии с Францией, о которой помощник начальника Генштаба Я. В. Смушкевич написал так: «10 мая 1940 года немцы произвели одновременный налет на аэродромы Франции. …При наличии связи и хорошей организации такой налет мог кончиться большим поражением немецкой авиации», но этого не произошло (немцы летели малыми группами без истребителей) [58, 281]. Нечто аналогичное случилось и в начале войны Германии с СССР.

Но недостаточно учли опыт войны с Финляндией в 1940 году. Английский генерал Дж. Фуллер об этом пишет так: рассчитывали, что финский рабочий класс в ситуации войны сбросит власть «капиталистов», и поэтому вовсю использовали «радио, духовые оркестры и кино, однако совершенно упустили из виду стратегические и тактические аспекты войны» [58, 280–281]. Снова марксистская идеология сыграла злую шутку с большевиками. А ведь подобное было и в 1920 году в войне с «белопанской» Польшей.

Иными словами, с 22 июня 1941 года в нашей армии царили в целом, скорее, страх, ужас и беспорядок. Героизм многих солдат и офицеров не мог существенно повлиять на победное и наглое шествие нацистов по советской (русской) земле.

Жуков был послан на Юго-Западный фронт как представитель Ставки Главного Командования [27, 10], но он, конечно, не мог существенно изменить ход событий. Внезапность, стратегическая инициатива, численное и техническое превосходство и многое другое были полностью на стороне врага.

Тем не менее Жуков в своих «Воспоминаниях…» написал и о другой стороне войны: 24 июня произошел «разгром 57-й пехотной дивизии» немцев группы Клейста, но успех был частичен из-за малочисленности нашей авиации [27, 16]. С 23 по 28 июня наши, выбив немцев, удерживали Перемышль. Повсюду плохо работала наша разведка, управление войсками. Однако командующий 3-й немецкой танковой группой Герман Гот (его армия была наряду со 2-й танковой группой Гудериана основной ударной силой группы армий «Центр») в своих послевоенных мемуарах отметил: «Были мощные контрудары противника» [27, 2–23].

Особенно тяжело пришлось на Западном и Северо-Западном фронтах: немцы сумели сломить наше сопротивление и совершить мощный прорыв в направлении Минска и Прибалтики.

Жуков размышляет в «Воспоминаниях…»: в плане «Барбаросса» намечалось окружение и разгром главных военных сил СССР в духе блицкрига. Следовательно, если бы наши успели подтянуть к фронту основные силы из глубины страны, оказалось бы лучше? Ведь в Красной армии было мало противотанковых и противовоздушных средств, была мала подвижность наших войск. Значит, скорее всего, наши «не выдержали бы рассекающих мощных ударов бронетанковых сил врага». А дальше что, спрашивает Жуков? Что стало бы с Москвой? [27, 24].

Первый ответ под Ельней

Летом 1941 года немцы стремительно шли на Москву. Жуков в мемуарах говорит о «5–6-кратном превосходстве» немецкой группы «Центр», включая превосходство в воздухе, в танках, в мотомеханизированных войсках и другом. 28 июня (всего лишь через шесть дней после начала войны) наши оставили Минск. Обозначилась реальная угроза сдачи Москвы. Поэтому уже 26 июня на совещании у Сталина Жуков и другие генералы предложили срочно создать у Москвы «глубоко эшелонированную оборону, измотать» врага и провести контрнаступление с использованием новых войск, в том числе с Дальнего Востока. Никто не собирался проиграть войну. Сталин не покидал столицу.

Произошли и первые серьезные сбои блицкрига – это битва за Смоленск (10 июля – 10 сентября 1941 года), когда немецкие «ударные группировки были сильно измотаны и ослаблены. По признанию немецких генералов, в Смоленском сражении гитлеровцы потеряли 250 тысяч солдат и офицеров» [27, 56]. Жуков определил битву за Смоленск как «крупный стратегический успех». «В результате его мы выиграли время для подготовки стратегических резервов и проведения оборонительных мероприятий на московском направлении» [27, 57].

В конце июля 1941 года, в разгар Смоленского сражения, генерал армии Жуков, назначенный командующим резервными армиями (с 30 июля – Резервный фронт), успешно провел первую в ходе войны крупную наступательную операцию в районе г. Ельни (30 августа – 8 сентября) и ликвидировал опасный выступ, с которого враг намеревался продолжить наступление на Москву. Под Ельней Красная армия под руководством Г. К. Жукова одержала первую победу в Великой Отечественной войне [8, 209].

Однако немцы продолжали наступать и в сентябре 1941 года взяли Киев.

Было трезвое понимание: враг чрезвычайно силен, и чтобы его сдержать, нужно, во-первых, «иметь глубокое построение обороны, и особенно ее костяка – противотанковой обороны» [27, 48]. Можно было бы поражать немецкие танки артиллерией, но «из-за отсутствия быстроходных и вездеходных тягачей войска не имели возможности широко маневрировать артиллерией» [27, 53]. А наших танков осталось мало. Можно было бы поражать немецкие самолеты, но Жуков пишет о «слабости зенитных средств» и «отсутствии надлежащего авиационного прикрытия с воздуха» [27, 49]. То есть наши летчики летали в основном на устаревших самолетах, часто проигрывали в воздушных боях и были не столь многочисленны.

Во-вторых, нужно было создать необходимые силы и средства, «создать большие стратегические резервы войск, хорошо вооружить их, чтобы превосходящей силой вырвать инициативу у противника и перейти к наступательным действиям» [27, 48].

В-третьих, даже Жуков летом 1941 года оказался, по его личному признанию, недостаточно образованным в стратегии и недостаточно способным на военный прогноз. Он написал в «Воспоминаниях…» о своей скованности перед Сталиным в Ставке Верховного Главнокомандования 8 августа 1941 года: «К тому же сказывался мой недостаточный опыт в стратегических вопросах, и я не был уверен в точности своих прогнозов» [27, 64]. Всем пришлось на практике войны учиться у немцев, даже гениальному полководцу Г. К. Жукову.

В-четвертых, были и такие недочеты, о которых было опасно говорить. Но однажды генерал Я. Н. Федоренко не удержался (по поводу «дружбы народов») и заявил на совещании: в наших танковых дивизиях бойцы 24 национальностей. «До 15 национальностей по-русски совсем ничего не говорят», и попробуй их научи чему-нибудь [58, 281].

Вот как мыслил полководец Г. К. Жуков (и другие советские военачальники): я должен, прежде всего, выиграть кампанию, а не добиться тактических успехов и (или) минимальных потерь людской силы и техники. Как это не покажется кому-то как бы бесчеловечным. Можно ли было иначе подготовить наши будущие победы? Вряд ли.

Однако есть одна важная причина наших огромных потерь – это отношение к военнослужащим. Автор данной книги доверился работе Уильяма Спара («Жуков: взлет и падение великого полководца». Пер. с англ. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1995, 296 с.) и не стал проверять приведенные сведения (учитывая добросовестность американского аналитика). Это рассказ Жукова в 1945 году своему американскому другу генералу Дуайту Д. Эйзенхауэру о советских атаках через минные поля. «Первыми шли пехотинцы, прикрывая снимавших противотанковые мины, потери от противопехотных мин не учитывались» [49, 188]. А Эйзенхауэр поведал Жукову нечто иное: в американской армии придают значение «ротации частей… краткосрочным и обычным отпускам, разработке методов снижения риска в боевой обстановке» [49, 188]. Эйзенхауэр полагал, что «советские войска заплатили за свои победы непомерную цену» [49, 188].

Роль и. В. Сталина (в оценке Г. К. Жукова)

Жуков очень высоко оценил работу ГКО, Ставки Главного Командования и Генерального штаба, причем начиная с самых первых месяцев войны. Даже если сделать скидку на суровые требования партийных цензоров и редакторов, вероятность такой оценки высока. И в самом деле, Верховный Главнокомандующий всю войну работал чрезвычайно напряженно и в основном эффективно. И в понимании Жукова, успешно обучаясь, превзошел как Главнокомандующий вождя нацистов. А. Гитлер действительно, исходя только из опубликованных секретных документов вермахта, часто поступал не вполне профессионально, авантюристически, в какой-то мере даже безумно. Это, например, понимание Красной армии как «колосса на глиняных ногах» (оценка Гитлера). Это упование на блицкриг, хотя СССР – не Бельгия и не Франция. Это изначальные основы немецкого нацизма: покорение всей Европы и всего мира (хотя нацисты отдавали себе отчет в мощи англосаксов). Тут что-то несомненно безумное.

Что же касается И. В. Сталина, то он, во-первых, в понимании Жукова, «несомненно… был достойным Верховным Главнокомандующим», очень хорошим организатором, аналитиком, командующим [27, 97]. Его указания выполнялись немедленно и качественно. Когда Сталин возглавил оборону СССР (23 июня 1941 года), «сразу же почувствовалась его твердая рука» [27, 64].

Во-вторых, Жуков заявляет: «Могу твердо сказать, что И. В. Сталин владел основными принципами организации фронтовых операций и операций групп фронтов и руководил ими со знанием дела, хорошо разбирался в больших стратегических вопросах» [27, 96–97]. Но и совершал при этом большие ошибки, причем некоторых, по мнению Жукова, можно было бы избежать.

В-третьих, ему помогал «природный ум, опыт политического руководства, богатая интуиция, широкая осведомленность. Он умел найти главное звено в стратегической обстановке и, ухватившись за него, наметить пути» [27, 97].

В-четвертых, Сталин «и до войны много занимался вопросами вооружения и боевой техники. …Неплохо разбирался в качествах основных видов вооружения» [27, 96–97]. «Без одобрения И. В. Сталина… ни один образец вооружения не принимался и не снимался» [27, 9697].

К серьезным ошибкам вождя, по мнению Жукова, относится, например, решение не оставлять Киев летом 1941 года. Жуков накануне событий настаивал: «Юго-Западный фронт… необходимо целиком отвести за Днепр» и «Киев придется оставить» [27, 108–110]. Он пишет: «Война есть война, и если это необходимо, если создается угроза окружения и гибели большой группировки войск, надо быстрее отводить ее из-под ударов противника, чтобы избежать серьезного поражения и ненужных потерь» [27, 121].

А генерал А. И. Еременко, поддержанный Н. С. Хрущевым и М. П. Кирпоносом, обещал Сталину удержать Киев и разгромить врага, причем «без серьезного анализа обстановки» [27, 119]. В результате в августе – сентябре 1941 года произошел опаснейший прорыв немцев у Новгород-Северского и Конотопа и окружение наших войск. В середине сентября 1-я и 2-я танковые группы фон Клейста и Гудериана соединились в Лохвице, образовав Киевский котел. Были полностью разгромлены сразу несколько советских армий. В плен попали, по немецким данным, 665 тысяч человек.

Жуков был снят с поста начальника Генштаба и назначен командующим Резервным фронтом на Ржевско-Вяземской линии. А немцы, несмотря на их победоносное шествие по европейской части СССР, как пишет Жуков, стали наступать более осторожно и «не на всех стратегических направлениях» [27, 105]. Нацистская газета «Франкфуртер цайтунг» от 6 июля 1941 года писала: русский «с фанатическим упорством держался за свое политическое кредо и блицнаступлению немцев противопоставил тотальное сопротивление… Оказалось, что русские расположили вдоль границ не все свои армии, как думали немцы… Грубейший просчет в оценке русских резервов… В России, хотя и были недовольные, „пятая колонна“ отсутствовала» [27, 142, цит. Фуллера].

А в советской Ставке было даже принято решение о том, что для скорого взятия Москвы у немцев нет необходимого ни количества, ни качества ударных войск. Между тем Жуков противоречиво предполагал, что при определенных условиях это было возможно.

Спаситель Ленинграда

В начале осени 1941 года сложилась также тяжелая кризисная ситуация на Ленинградском фронте, включая положение Балтфлота, и она вынудила Сталина произвести замену командующего фронтом К. Е. Ворошилова на Г. К. Жукова. 10 сентября 1941 года Жуков на самолете отправился в Ленинград. Над Ладогой «шли бреющим полетом, преследуемые двумя „мессершмиттами“» [27, 148]. «Почему наше прикрытие не отогнало самолеты противника, разбираться было некогда» [27, 148].

На Военном совете Ленинградского фронта в это время обсуждали вопросы уничтожения важных объектов Ленинграда, порядок подрыва военных кораблей Балтфлота. Но Жуков, приняв дела от Ворошилова, тут же «приказал немедленно разминировать корабли», поставить их на якорь и стрелять по немцам тяжелой артиллерией с кораблей. Он сказал: суда могут погибнуть, «но, если так, они должны погибнуть только в бою, стреляя» [49, 79–80]. Однако недругам Жукова, написавшим о полководце, нужны были не такие факты, а главным образом компромат (в духе античных софистов).

Он сразу же стал исправлять положение дел с учетом «значительного превосходства противника в силах и боевой технике» [27, 171]. Пришлось принимать и совсем радикальные решения.

Жуков вынужден был ввести в сражение последний «фронтовой резерв – 10-ю стрелковую дивизию. Последний!..» [27, 154–155]. А 28 сентября 1941 года, возможно, издал приказ № 4976: «Все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны» [48, 578]. Проверить реальность этого приказа (по другим сведениям, шифрограммы) автору не удалось. Б. В. Соколова это поразило в такой степени, что Жуков тут же заслужил от него наименования «палач» и «нелюдь».

Предположим, что этот приказ был. Однако, где анализ реального положения дел на фронте в этот период? Где анализ степени сдачи в плен советских бойцов? Где обоснование причин такого радикализма командующего? И были ли случаи выполнения этого приказа или дело ограничилось угрозами по отношению к потенциальным предателям? Вряд ли Жуков мог, побеждая иными способами (Халхин-Гол, Ельня и др.), проявить себя столь почти неадекватно и очень жестко. Ему нужен был порядок и самоотверженность войск, а не расстрелы семей (!) трусов и предателей.

Сдача Ленинграда, в понимании Жукова, привела бы, во-первых, к «серьезному осложнению стратегической обстановки». Во-вторых, «нам пришлось бы создавать новый фронт, чтобы оборонять Москву с севера, и израсходовать при этом стратегические резервы». В-третьих, мы «неизбежно потеряли бы мощный Балтийский флот», а немцы соединились бы с финнами и перерезали бы коммуникации в Карелию и Мурманск [27, 146].

Жуков гениально использовал особенности местности – в силу плотной застройки пригородов и обилия лесных массивов немцы были вынуждены наступать вдоль дорог. Жуков продуманно сконцентрировал артиллерию, минометы, инженерные препятствия именно там. Подключил авиацию. Недостаток противотанковой артиллерии он восполнил «зенитными орудиями, способными пробивать броню танков» [27, 150]. В тяжелейших битвах сентября на участке Лигово-Пулково «на прямую наводку было выставлено свыше 500 орудий» [27, 165]. Была отбита атака немцев на Балтфлот. Подключил несколько стрелковых бригад, сформированных из моряков и курсантов учебных заведений Ленинграда. Морпехи, прозванные немцами «черной смертью», забрасывались в тыл врага и заставляли немцев обращаться в бегство. Периодически предпринимались контратаки на позиции врага.

В результате продвижение врага было значительно ослаблено: если в июле 1941 года немцы у Ленинграда продвигались по пять километров в сутки, то в сентябре – только по одному-два километра. «Была создана прочная, глубоко эшелонированная и непреодолимая для врага оборона», с колючими ограждениями под током, с формированием десяти дивизий ополчения, четырнадцати тысяч партизан и др. [27, 168].

Через некоторое время удалось выяснить, что немцы отводят танки из группы «Север», и Жуков убедил Сталина, что «с оставшимися войсками немцам города не взять» [49, 79–80]. С приходом зимы немцы перешли к обороне, и все оставалось без изменений до января 1943 года [27, 165].

В записной книжке этого периода Жуков признался в положительных сторонах этого тяжелого периода войны: в приобретении опыта «оперативно-стратегического масштаба» и новых способов проведения операций [27, 143]. Он размышлял о непростом соотношении «собственно оружия, военной техники и значения морального духа войск» [27, 135]. Но подчеркнул все-таки победоносность тех, «которые отличаются железной волей к победе, осознанностью цели, стойкостью духа и преданностью знамени, под которым они идут в бой» [27, 135].

Этому явно противоречит негативный опыт военных действий самоотверженных советских войск в начальный период войны. Соотношение качества оружия и морального духа войск более сложное, нелинейное и ситуативное. Есть вероятность, что Жуков недопонимал всей сложности, нелинейности и многофакторности данной проблемы и уже поэтому мог совершать крупные ошибки, например, в потерях живой силы.

Его выводы оказались таковы: во-первых, побеждает тот, кто лучше подготовил войска «в политико-моральном отношении, кто сумел» указать цель войны и поднять боевой дух, «кто не боится драться в неблагоприятных условиях, кто верит» в своих солдат [27, 143–144]. Во-вторых, для успеха необходимо «своевременное выявление слабых сторон войск и командования противника» [27, 143–144]. Эта мысль представляется очень существенной.

В-третьих, проигрывали те командиры, которые «лично не бывали на местности», а все решали по картам. А надо согласно Жукову в начале изучить в полевых условиях «боевые порядки противника с тем, чтобы использовать слабые стороны в его дислокации и направлять туда главный удар» [27, 144].

Поражает издевательская подача «историком» Б. В. Соколовым одного из посещений маршалом поля боя в 1943 году на Курской дуге (со слов начальника охраны Жукова Н. Х. Бедова): Жуков прибыл на передовую и пополз, проверяя «местность для рывка танков». Немцы заметили и ударили минометами. Жуков очень быстро отреагировал на падающие мины, спасся, но «потерял слух» [48, 384]. Согласно Соколову Жуков всего лишь бравировал перед подчиненными и неоправданно рисковал собой. Но более вероятна другая причина – он лично проверил позиции врага, не жалея самого себя. И не ради бравирования, а ради победы в такой тяжелейшей битве.

В-четвертых, «особенно отрицательно сказывается… поспешность принятия военачальниками решений без детальной перепроверки полученных сведений и учета личных качеств» докладчиков – их «военных знаний, опыта, выдержки и хладнокровия» [27, 144]. Здесь многофакторный, научный подход использован удачно. Кроме того, были, очевидно, реальные случаи в военной судьбе маршала, когда доверяли докладчикам слишком эмоциональным или неопытным. У страха глаза велики. А перепроверка – это классический научный подход к полученной информации.

В-пятых, вредили те командиры, которые заботились только о своем участке фронта, не считаясь с положением на других участках боевых действий. Таковым оказался на Ленинградском фронте, согласно Георгию Константиновичу, маршал Г. И. Кулик, с его заботой исключительно о своей 54-й армии.

Можно поверхностно оценить военный метод Жукова, исходя из вышесказанного им, как эмпирический (опытный) и на основе здравого смысла. Даже как мужицко-медвежий. Но можно ли учесть все факторы для успеха дела? Можно ли было в условиях гнетущего тактико-стратегического поражения нашей армии, с таким количеством проблем, с таким количеством ошибок высшего и среднего руководства, с личным несовершенством (можно говорить о недостатке военного образования – не будем здесь лукавить) мыслить и действовать лучше?

А у «непобедимых» немцев Жуков уже в 1941 году сумел выявить существенные слабые стороны: они оказались слишком чувствительны к неудачам, к контратакам, к эффективной активности. Они вдруг теряли трезвость анализа, принимали полумеры, как бы забывали о своих знаниях и опыте. Было замечено даже затухание победной пассионарности фашистов и появление «удивления и разочарования» [27, 136]. Это тоже показательно для работы Жукова: посмотреть на врага трезвым взглядом, без боязни и самоунижения; посмотреть так, как смотрит потенциальный победитель на потенциального побежденного. Вас можно и нужно победить.

Жуков уже осенью 1941 года отметил, что «немецкое командование и войска действуют сугубо по шаблону… Поэтому, как только менялась обстановка, немцы терялись, проявляли себя крайне пассивно, ожидая приказа», который мог и не поступить вовремя. «В ночных условиях немцы действовали крайне неуверенно и, я бы сказал, плохо» [27, 144]. Все это говорит также о качестве немецкого народа и немецкого солдата. Действительно, русский солдат оказался лучше. И это в 1941 году! Даже похоже, что Сталин, маршалы Жуков, Рокоссовский, Василевский и некоторые другие оказались лучше одаренных немецких командующих. Не говоря уже о сравнении с румынскими, венгерскими и итальянскими командирами и их солдатами, которых низко оценивали сами немцы. Напомню – мощно рассечь фронт врага под Сталинградом удалось именно на участке 3-й и 4-й румынских армий. И этот этнический и государственный момент был Ставкой учтен.

Поэтому Жуков сделал жесткий вывод: «наносить максимальные потери ударным группировкам противника», накапливать резервы, создавать глубинную оборону. «План этот оказался действенным и эффективным» [27, 155–156]. Разумеется, он предполагал и большие потери наших войск. Драться, а не трусливо и безнадежно отступать!

Поскольку немцы осенью 1941 года стали выводить дивизии из-под Ленинграда и с учетом других сведений, военное руководство СССР спрогнозировало наступление противника на Москву. Поэтому в октябре 1941 года Георгия Константиновича Жукова как представителя Ставки и как проверенного «кризис-менеджера» направили на Резервный фронт под Москву [27, 188].

Спаситель Москвы

В октябре 1941 года Жуков был поставлен во главе «операции по обороне Москвы». Американский журналист и писатель, работавший в СССР, Гаррисон Э. Солсбери в своей книге «Великие битвы маршала Жукова» написал об этом так: «В час смертельной опасности Сталин снова обратился к Жукову. <…> Битва под Москвой сделала Жукова национальным героем» [21, 324].

Страна напрягла все свои силы. Нехватка необходимого оружия по-прежнему препятствовала успеху. Но в какой-то момент с Сормовского завода (согласно воспоминаниям Жукова) стали поступать в достаточном количестве прекрасные танки Т-34. И немцы быстро обнаружили, что в танковых дуэлях Т-34 имеют превосходство над их танками: снаряд русской 76,2-мм пушки почти при любом попадании пробивал и уничтожал как PzKpfw III, так и PzKpfW IV. Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Хайнц В. Гудериан записал в своем дневнике: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным… От стремительного наступления на Тулу, запланированного нами, временно пришлось отказаться».

И Жуков оценил танки Т-34 аналогично: «Эта помощь пришла вовремя и сыграла большую роль в битве за Москву» [27, 47].

Москву руководители СССР и народ защищали всеми силами: «Самая мощная группировка сил и средств ПВО была создана для обороны Москвы» [27, 66]. В июле – это 585 истребителей, 964 зенитки и др. Немцы теперь были не в состоянии большими силами прорываться к столице. Прорывались лишь 2–3 % бомбардировщиков, да и те сбрасывали бомбы «где попало» [27, 66].

В целом огромное достижение 1941 года, в понимании Г. К. Жукова, – это «большие потери» немцев, несравнимые с их потерями в Западной Европе [27, 53]. При этом, конечно, потери наших войск были просто катастрофическими. Но особенно важным оказалось то, что, несмотря на «ряд ошибок и порой недостаточную сопротивляемость» наших войск, «стратегическая оборона была в основном организована» и оказалась достаточно успешной [27, 49]. А немцам этого согласно маршалу в 1943–1945 годах сделать не удалось.

Осенью 1941 года танки Гудериана стремительно охватывали нашу вяземскую группировку, выходили к Орлу и Мценску, к Туле. Но из-за потерь от ударов танков Т-34 и героического сопротивления туляков (Гудериан признавался: «исчезли перспективы на быстрый и непрерывный успех» [27, 190]) немцы 30 октября отложили наступление на Тулу. Жуков дал высокую оценку этих боев: «В разгроме немецких войск под Москвой Туле и ее жителям принадлежит выдающаяся роль» [27, 207].

Жуков же прибыл к месту назначения и попытался понять, что происходит. Но узнал «очень мало конкретного».

Сел в машину и поехал непосредственно на фронт. «Приходилось притормаживать и внимательно осматриваться, чтобы не заехать в расположение врага» (!) [27, 196–197].

С трудом нашел в каком-то доме командующего Резервным фронтом С. М. Буденного, который не располагал информацией о положении дел на своем фронте.

Увидел полную незащищенность дороги от Юхнова на Малоярославец.

Случайно наткнулся в лесу на штаб танковой бригады во главе с полковником И. И. Троицким. Танковая бригада второй день бездействовала, ожидая приказа свыше. То есть царила чудовищная, разгромная неразбериха.

Буденного Ставка отозвала, и Жуков стал «командующим Резервным фронтом», а потом – Западным фронтом [27, 198]. И он сразу же обозначил приоритеты: «Нужно было срочно создать прочную оборону на рубеже Волоколамск – Можайск – Малоярославец – Калуга. Развить оборону в глубину, создать вторые эшелоны и резервы фронта» [27, 207]. «Организовать наземную и воздушную разведки», твердо управлять и укрепить дух бойцов и т. д. [27, 207]. На можайское направление, по его настоятельной просьбе, были переброшены 14 дивизий, 16 танковых бригад, 40 артиллерийских полков и др. Но этого, по мнению Жукова, было «явно недостаточно» [27, 200–201].

С 13 октября 1941 года настали согласно воспоминаниям Г. К. Жукова самые «грозные дни» под Москвой. В Куйбышев был отправлен ряд учреждений, дипкорпус, многие ценности. С 20 октября Москва перешла на осадное положение. На автозаводе спешно и в разы больше, чем в декабре, производили автоматы ППШ. Троллейбусный парк изготавливал гранаты. Контрудары, на которых настоял Сталин, провалились из-за отсутствия резервов.

А немцы нанесли второй удар по Калининскому фронту, и под Волоколамском «против наших 150 легких танков немцы бросили 400 средних танков» [27, 213–214]. Жуков потребовал у Сталина не менее «двух армий и хотя бы двести танков». Но получил только две резервные армии, без танков.

Жуков написал в своих «Воспоминаниях…»: казалось, что Москва и СССР обречены. Постоянно образовывались «очень слабые места» в нашей обороне. Казалось, близко окончательное поражение, большая беда, «но нет!» [27, 215–217], каким-то чудом выстояли!

И, что тоже удивительно, он твердо уверил Сталина в безусловном удержании Москвы. Как это понять? Уверенность полководца в своих силах на основе знания своих и чужих войск, резервов и вооружения? Установка на обязательную победу вопреки реальному положению дел? Или еще что-то? Во всяком случае, рациональное в этом грозном суждении Жукова тоже было. Возможно, уверенность в стойкости русского (и советского) солдата.

Корреспондент Д. И. Ортенберг, описывая оборону Москвы, отметил у командующего Московской зоной обороны П. А. Артемьева призыв к схваткам с врагом на улицах Москвы. Но, как написал Ортенберг, «Жукову обстановка не представляется такой катастрофической, как Артемьеву» [49, 86–87]. А между тем Сталин, согласно Уильяму Спару, 7 октября 1941 года запросил у Германии через посла Болгарии мира. Немцам предлагалось отдать Прибалтику, Молдавию и другие территории. А в советских газетах, вероятно, не случайно, появилась фотография Г. К. Жукова. Как полагал У. Спар, «Сталин не верил, что город удастся удержать, и, когда его придется сдать, фотография в газете будет указывать на виновника – Жукова» [49, 86–87].

Между тем у Акулово, как вспоминал Г. К. Жуков, нашей артиллерии удалось подбить множество немецких танков, у Голицыно удалось полностью уничтожить прорыв немцев на Кубинку. Потери врага составили, по данным Жукова, «155 тысяч солдат и офицеров, около 800 танков» [27, 219–220] (и восполнения потерь, по его же мнению, не последовало).

Жуков пишет: «Германское командование не сумело одновременно нанести удар в центре Западного фронта, хотя здесь у него сил было достаточно. Это дало нам возможность свободно перебрасывать резервы» [27, 223]. Удалось выяснить «сосредоточение ударных группировок противника на флангах» и точно определить «направление главных ударов врага» [27, 224]. И там выстроить глубоко эшелонированную оборону. Одновременно было сорвано наступление на Ленинград (наши заняли Тихвин), а на юге освободили Ростов-на-Дону. И «в этих условиях готовилось контрнаступление под Москвой» [27, 224].

Нужно было, не давая передышки врагу, воспользоваться истощением его сил, ликвидировать «опасные вражеские вклинения» [27, 225] под Москвой (иначе, по мнению Жукова, немцы могли бы ввести туда крупные резервы) и, подтянув наши резервы, начать большое контрнаступление.

Главная цель наших войск была проста: «устранить непосредственную угрозу Москве». Для больших целей «не было сил» (выделено мной. – В. К.) [27, 227]. Немцы по-прежнему превосходили наши войска в танках и артиллерии, в количестве солдат и офицеров. Единственное наше превосходство в контрнаступлении под Москвой состояло в авиации. И этот факт, согласно Жукову, был с блеском использован!

5 декабря 1941 года началось большое контрнаступление Западного фронта. Благодаря авиации «все дороги на запад… были забиты… разбитой боевой техникой и автомашинами» гитлеровцев [27, 231]. В тыл немцам забрасывали военные лыжные части, конницу и ВДВ. Помогали партизаны. «Непобедимая» армия Гудериана бросала «тяжелое оружие, автомашины, тягачи и танки» (Жуков указывает на потери немцев: 3-я и 17-я танковые дивизии, а также 29-я моторизированная дивизия потеряли до 70 % танков) [27, 231]. У Тулы отличились 50-я армия В. С. Попова (и она же освободила Калугу); «танковая дивизия А. Л. Гетмана и кавкорпус П. А. Белова» [27, 231].

В целом советская армия продвинулась «на 130 километров» [27, 231]. Окончательные итоги контрнаступления (с 5 декабря 1941 года по 20 апреля 1942 года) согласно Жукову таковы: немцы «были отброшены от Москвы на запад на 150–300 километров» [27, 245]. Многочисленные недостатки в вооружении, в тактике действий, в руководстве войск, а также упорное сопротивление немецких войск снова повлекли значительное превосходство потерь РККА над потерями немецких войск. Общие потери группы армий «Центр» (но только за декабрь 1941 года) составили около 103 600 человек убитыми и ранеными. Общие потери советских войск за весь период контрнаступления составили 370 955 человек (в том числе 139 586 человек – безвозвратные). То есть, вероятно, наши потери оказались заметно больше немецких, как и под Ленинградом.

Тема потерь очень трудна с позиции точности и объективности. Все стороны хотят показать свой приоритет, свое превосходство и умение побеждать «не числом, а умением». Глубоко задеваются национальные чувства, национальное и государственное достоинство, представление истории, а значит, и будущего своего народа. Согласно историку Б. В. Соколову, Сталин требовал противоречиво: и «побеждать малой кровью», и побеждать, «не считаясь с жертвами» [48, 353]. Это похоже на правду. Похожа на правдивую и присказка: «в народе родилась горькая присказка: в первые два года войны огромные жертвы были принесены, чтобы избежать поражения, а в последние два – чтобы приблизить победу» [48, 353]. Русский человек относится к смерти за Родину явно иначе, чем западный человек. И уже поэтому его победить чрезвычайно трудно или даже невозможно.

Г. К. Жуков о главных причинах победы под Москвой написал так: во-первых, это «политические и военно-стратегические просчеты» врага [27, 221]. Действительно, Гитлер направил значительные силы из-под Москвы на Украину, полагая, что более важно захватить нефтяной и промышленный юг СССР. А когда наметился успех советских войск под Москвой, отстранил ряд своих опытных генералов – генерал-фельдмаршала Браухича, фон Бока, Гудериана и других и объявил себя «главнокомандующим сухопутными войсками, видимо, считая, что это магически подействует на войска» [27, 222].

Больше того – он 11 декабря объявил войну США, желая, вероятно, показать силу Германии и подтолкнуть Японию к войне против США. Американский аналитик Збигнев Бжезинский счел это «крайним самообольщением». Он говорит: «Странами, как и людьми, движут наследственные склонности (традиционные геополитические предрасположенности и собственное понимание истории), а способности различать спокойные амбиции и опрометчивое самообольщение у всех разные» [5, 121]. Бжезинский указывает на два крайних самообольщения Германии ХХ века, связанных с мегаломанией Гитлера и повлекших национальные бедствия: первое – воюя с Англией, напасть на СССР; второе – объявить войну США, не победив СССР и Англию.

А «когда И. В. Сталин узнал об этом, он рассмеялся: „Интересно, какими силами и средствами гитлеровская Германия собирается воевать с США? Для такой войны она не имеет ни авиации дальнего действия, ни соответствующих морских сил“» [27, 222].

Во-вторых, победила «железная стойкость, мужество и героизм советских войск, за спиной которых был их народ, столица, Родина» [27, 221].

В-третьих, победили советские командующие и лично И. В. Сталин, который «проделал колоссальную работу по созданию необходимых стратегических резервов и материально-технических средств для обеспечения контрнаступления под Москвой. Своей жесткой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного. Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву» [27, 246].

В-четвертых, как бы победил привычный русским генерал «Мороз» (хотя эта тема очень противоречивая). Немцы, рассчитывая на блицкриг, не запаслись теплым обмундированием, а также специальным горючим и маслами для техники (и она часто выходила из строя). Были и другие причины этого крупного успеха армии СССР.

Это настолько воодушевило Верховного Главнокомандующего, что он потребовал в крайне сжатые сроки провести «общее наступление на всех фронтах, от Ладожского озера до Черного моря» [27, 232–233], мотивируя это так: «заставить их израсходовать свои резервы» до весны, когда у нас «будут новые резервы» [27, 233–234]. Сталину аргументированно возражали Н. А. Вознесенский и Г. К. Жуков: не было материальных возможностей для общего наступления. У нас, пишет Жуков, не было «полноценных танков и механизированных соединений» [27, 245] и чрезвычайно не хватало боеприпасов.

Жуков с горечью пишет: «мы буквально выпрашивали у Верховного… противотанковые ружья, автоматы ППШ» и др. Была норма расхода артиллерийских боеприпасов – «1–2 выстрела на орудие в сутки» [27, 246]. Наши войска несли «очень большие потери, не добившись надлежащего успеха» [27, 244]. Но 20 марта 1942 года Сталин потребовал еще более энергично наступать, никак не считаясь с огромными потерями.

Трагедия поражений 1942 года

К маю 1942 года немцы, согласно Жукову, восстановили свой перевес во всех видах вооруженных сил. Но, правда, уже не могли наступать одновременно «на всех стратегических направлениях» [27, 250]. Они усилили главным образом группу «Юг». А Сталин, в том числе и по причине недостатка разведданных, снова совершил ошибку, полагая, что немцы смогут наступать и на Москву, и на Юг. Кроме того, он потребовал от наших армий наступать на всех фронтах. Ему возражал Жуков, хорошо знавший наши немощи и колоссальную силу вермахта, хотя и несколько ослабленную. Жуков открыто и очень смело возражал против «нескольких наступательных операций одновременно» [27, 254]. И с сегодняшнего видения ситуации ясно, что он был прав.

Мнения Сталина, Жукова, Шапошникова, Генштаба разошлись. И в конце концов, как точно оценил окончательный выбор командования Жуков, «был допущен чрезвычайно большой просчет» [27, 254].

Запланированная операция в районе Харькова была начата весьма успешно – наши продвинулись на 25–50 километров. Однако 19 мая 1942 года в районе Славянска-Краматорска 1-я танковая армия генерала Эвальда фон Клейста прорвала нашу оборону и окружила большую советскую группировку (наши потери составили, согласно Спару, «240 тысяч человек» и огромное количество танков [49, 106–107]. Жуков объяснил эту «катастрофу» недооценкой опасности на юго-западе, отсутствием в нашем тылу «нескольких боеспособных резервных армий» [27, 258–259] и серьезными ошибками С. К. Тимошенко и Н. С. Хрущева. А Сталин сказал: она «равносильна катастрофе с Ренненкампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии» [58, 283].

Немцы снова перехватили стратегическую инициативу и стремительно двинулись, согласно планам Гитлера, к Волге и Кавказу. Жуков как командующий Западным фронтом тоже не сумел в силу объективных причин взять Ржев (отвлекая врага). Он объяснял неудачу нехваткой одной-двух армий и в том числе «личной ошибкой» Сталина [27, 266].

Однако время уже работало на нас: стало поступать «все больше первоклассной боевой техники», были сформированы «мощные резервы Ставки», а солдаты и офицеры приобрели серьезный боевой опыт в борьбе с сильным врагом [27, 171–172]. Нацисты же теряли все больше людей и техники, и все сложнее было эти потери компенсировать. Германские секретные документы [см.: Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Том 1. Подготовка и развертывание нацистской агрессии в Европе. 1933–1941. М.: «Наука», 1973. 766 с.] говорят о почти изначальной (в 1940–1941 годах) нехватке у нацистской Германии и сырья, военной техники, живой силы, тем более на несколько лет большой войны. Это является также причиной единственного (!) расчета на блицкриг (молниеносную войну). Это также показывает почти безумие Гитлера и его Генерального штаба (мыслящие иначе генералы Гитлера, как и генералы Сталина, боялись всерьез противоречить вождю).

Сталинград в судьбе Жукова

26 августа 1942 года Г. К. Жуков был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и направлен в самую кризисную точку – Сталинград. Согласно оценке Жукова соотношение сил под Сталинградом сложилось «в пользу противника: в людях – 1,2:1, в танках – 2:1, в самолетах – 3,6:1» [27, 262]. Ставка направляла в Сталинград «все, что было тогда возможно» [27, 268]. Пытались в сентябре отвлечь силы немцев от Сталинграда, но безуспешно.

Однако в это же время в Генштабе стали обсуждать крупное контрнаступление под Сталинградом. Жуков в беседе со Сталиным настаивал на формировании дополнительных войск и на необходимости дать время для перегруппировки войск. Были учтены следующие обстоятельства: первое – это завершение формирования в октябре 1942 года стратегических резервов, причем с новейшими самолетами, танками Т-34, с необходимым количеством артиллерийских боеприпасов. А немцы уже не справлялись со своими стратегическими потребностями. Второе – 6-я армия Ф. Паулюса и 4-я танковая армия Г. Гота увязли в районе Сталинграда. Третье – советские командиры стали совсем другими – «мастерами оперативного и тактического искусства» [27, 275–276].

Четвертое – немцы увлеклись штурмом Сталинграда (и был момент, согласно Жукову, когда немцы могли бы взять Сталинград [27, 282–283]). Они даже сняли немецкие войска на флангах и заменили их румынскими, «чем резко ослабили боеспособность своей обороны в районах Серафимовича и южнее Сталинграда» [27, 282–283]. Жуков точен: «Войска сателлитов …были хуже вооружены, менее опытны, недостаточно боеспособны даже в обороне» [27, 276]. У них не было «великой» немецкой мотивации, не хватало войск в оперативном резерве, и к тому же они охватывались по оперативной конфигурации. Кстати, Гитлер и его элита относились к румынским, итальянским солдатам и в целом к войскам сателлитов даже с презрением. Поэтому основной контрудар был запланирован по флангам вражеской группировки, где стояли 3-я и 4-я румынские армии [27, 273–275].

Г. К. Жуков и А. М. Василевский предложили Сталину прорыв обороны, окружение немецкой группировки, создание внешнего фронта и уничтожение окруженных сил. Но 13–15 сентября 1942 года в Сталинграде еще бушевала жестокая битва («слишком тяжелые дни», как вспоминал Г. К. Жуков [27, 277–278]), которую переломили действия 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева. Дивизия переправилась через Волгу, неожиданно атаковала немцев и «отбила Мамаев курган» [27, 277–278]. Жуков особо подчеркнул большую помощь от авиационных войск А. Е. Голованова и С. И. Руденко.

С 28 сентября 1942 года Ставкой были образованы два фронта – Сталинградский и Донской. Сталинградский фронт возглавил генерал-полковник А. И. Еременко. Донской – генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. А Юго-Западным фронтом второго формирования, созданным 25 октября 1942 года под Сталинградом, руководил генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин. При активном участии К. К. Рокоссовского был разработан план операции «Уран» по окружению и уничтожению вражеской группировки, наступавшей на Сталинград.

«После тщательного изучения на месте всех условий для подготовки контрнаступления мы с А. М. Василевским вернулись в Ставку» [27, 280]. Снова хочется подчеркнуть военный стиль Г. К. Жукова: тщательное изучение будущих битв на местности (а не в «тиши» кабинетов Генштаба или другой структуры). И даже Жуков порой недооценивал особенности какой-либо местности, как, например, в 1945 году Зееловских высот.

11 ноября 1942 года «карту-план контрнаступления подписали» Жуков и Василевский. Утвердил Сталин. Были опрошены командующие фронтами об их дальнейших действиях при контрнаступлении (без раскрытия общего плана) [27, 280]. Все способствовало успеху – «враг был измотан до предела», морально ослаб, больше трех месяцев он пытался в «кромешном аду» боев [27, 283] взять Сталинград. Немцы к ноябрю 1942 года в целом уже потеряли около двух с половиной миллионов солдат (согласно Жукову), в том числе «лучшие кадры немецких войск, которые… заменить уже было некем» [27, 285]. А у нас были выгодные позиции фронтов, необходимое оружие, энтузиазм, эффективность и «массовый героизм» воинов [27, 285]. Появилась прославленная гвардия – 798 соединений.

Г. К. Жуков честно и точно оценил эффективность вермахта в это время: в начале войны они были воинственны, верили фюреру и «были на высоком уровне во всех родах войск, особенно в танковых войсках и авиации» [27, 286–287]. «В боях и полевой службе немецкий солдат знал свое дело, был упорен, самоуверен и дисциплинирован» [27, 286–287]. Немецкие штабы действовали профессионально, имели отличную радиосвязь, настойчиво требовали исполнения задач, часто находили слабые места в нашей обороне, успешно подключали авиацию. Но после Сталинграда у немцев все пошло как-то сразу не так, все вдруг ослабли, немецкий дух и доблесть оставляли желать лучшего.

Жуков совершенно прав (об этом свидетельствуют нацистские документы [см.: Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Том 2. Агрессия против СССР. Падение «Третьей империи». 1941–1945 гг. М.: «Наука», 1973. 664 с.]): стратегия немцев была «явно авантюристической, глубоко ошибочной и недальновидной. В политических и военно-стратегических расчетах противником были допущены грубейшие просчеты. Сил… уже в 1941 году не хватило для завершения основных задач на главнейших направлениях» [27, 287]. Немцы явно недооценили силу СССР и его народа и переоценили свои силы и возможности. План «Барбаросса», в понимании Г. К. Жукова, – это «ставка азартного игрока» [27, 288–289]. Маршал подчеркнул «блестящие результаты» Коммунистической партии (благодаря организации и вдохновляющей роли) в области военного строительства и мобилизации народа. С учетом чудовищной цензуры и партийного редактирования жуковских текстов трудно понять, насколько эти слова маршала отражают истинное положение дел и истинное мнение маршала. Но, скорее, в силу всестороннего коммунистического «воспитания» населения и веры большинства в «правду» ВКП(б), так оно и было. Православный народ вдруг стал «советским» и при этом отвергающим православие. Как и советский украинский народ за 1991–2023 годы был переформатирован и вдруг стал в основном националистическим украинским народом.

Уже в октябре 1942 года немцы были вынуждены перейти к «стратегической обороне на всем Восточном фронте» [27, 290]. Как полагал Жуков, в ноябре 1942 года у нас были сформированы значительные резервы, а также достигнут серьезный перевес в танках и самолетах и некоторый перевес в живой силе. Наши «научились сохранять в глубокой тайне свои намерения, производить в широких масштабах дезинформацию», осуществлять «скрытные перегруппировки» и наносить «внезапные удары по врагу» [27, 291].

Из-за обмана врага мы добились переброски 12 немецких дивизий для усиления западной группы «Центр». Жуков точно указал на важную причину немецких промахов: «Оперативные просчеты немцев усугубились плохой работой их разведки, которая не сумела вскрыть подготовку нами крупнейшего контрнаступления в районе Сталинграда» [27, 292–294]. По мнению Жукова, «главная роль в планировании контрнаступления принадлежит Ставке и Генеральному штабу» [27, 292–294]. Многие факторы способствовали успеху – и достижение перевеса в военной силе, и успешная дезинформация, и хорошая работа нашей разведки, и учет мнений командующих, штабов разных уровней и другое.

Однако начальник штаба 48-го танкового корпуса Фридрих Вильгельм фон Меллентин оценил наш успех несколько иначе: по его мнению, основную роль сыграла «глубокая стратегическая проницательность русских» и особенно Жукова. Жуков не наступал, согласно фон Меллентину, на 8-ю итальянскую армию до тех пор, пока танковые силы Г. Гота не были втянуты в бой. После этого потерпел неудачу и план Э. фон Манштейна по деблокировке кольца окружения.

В. фон Меллентин также допустил, что Жуков уступил пальму первенства в Сталинградской победе генералу Н. Ф. Ватутину, которому симпатизировал и которого ценил. Однако он также предположил, что Ватутин, возможно, действительно показал себя блестяще (на первом этапе Сталинградской битвы именно Ватутин нанес главный удар против 3-й румынской армии) [58, 284].

Уильям Спар тоже подчеркнул успешность координации Жуковым «операций Калининского и Западного фронтов» с целью недопущения переброски немецких войск для усиления 6-й армии. Кроме того, Жуков предупредил, что войска Манштейна будут прорываться из района Котельникова, и рекомендовал максимально отодвинуть внешнее кольцо окружения, разрезать окруженную в Сталинграде группировку на две части и «разгромить каждую в отдельности» [49, 115–116]. Во многом реализовывал эту задачу, вплоть до принятия капитуляции 6-й немецкой армии и самого генерал-фельдмаршала Ф. Паулюса, К. К. Рокоссовский, возглавлявший Донской фронт.

Жуков в своих «Воспоминаниях…» объясняет нашу «стратегическую проницательность» в Сталинградской битве следующим образом: во-первых, было тщательно изучено наличие у немцев противотанковых средств, целей для атак нашей авиацией и артиллерией, особенностей обороны. Во-вторых, была поставлена адекватная цель: «стремительно прорвать тактическую оборону…, ошеломить… и быстро ввести в дело вторые эшелоны для развития тактического прорыва в оперативный» [27, 298]. В-третьих, Ставка и Генштаб «оказались способными с научной точностью проанализировать все факторы этой грандиозной операции, сумели предвидеть ход ее развития и завершение» [27, 295].

Наступление войск Юго-Западного фронта Н. Ф. Ватутина и 65-й армии Донского фронта началось 19 ноября 1942 года после 80-минутной артиллерийской подготовки. К исходу дня наибольшего успеха достигли войска Юго-Западного фронта, продвинувшись на 25–35 километров, они прорвали оборону румынской 3-й армии на двух участках: юго-западнее Серафимовича и в районе Клетской.

В результате Юго-Западный фронт Н. Ф. Ватутина и Сталинградский фронт А. И. Еременко соединились в районе «Калач – хутор Советский» [27, 295]. Водитель Жукова А. Н. Бучин вспоминал: Жуков прибыл на Дон «в самый ответственный момент ликвидации» немцев в Сталинграде. Разгром итальянской 8-й армии, прорыв 24-го танкового корпуса В. М. Баданова (уничтожили прямо на аэродромах десятки лучших немецких самолетов), отказ фон Манштейна от деблокировки окруженных – «тут ясно виден размашистый почерк Жукова», координировавшего фронты [58, 284]. Н. Н. Яковлев так же, как и В. фон Меллентин, предположил, что, вероятно, Жуков, симпатизировавший Н. Ф. Ватутину, сознательно выставил последнего едва ли не главным героем Сталинградской битвы.

Немецкий генерал Зигфрид Вестфаль написал о Сталинградской битве так: «Поражение под Сталинградом… повергло в ужас как немецкий народ, так и его армию. Никогда прежде за всю историю Германии не было случая столь страшной гибели такого количества войск» [27, 324–325]. Союзники Гитлера тоже стали метаться. Турция и Япония «передумали» участвовать в войне на стороне Гитлера.

А Жуков, оценивая эту битву, назвал ее «исключительно жестокой» и давшей «гораздо большую практику в организации контрнаступления, чем в 1941 году в районе Москвы» [27, 326], когда у нас не было возможностей для окружения врага. Поражает эта практически-полководческая, как бы без эмоций, оценка величайшей битвы народов: он увидел ее прагматически, по-деловому, с эмпирическим самообучением крупного полководца.

В январе 1943 года внешний фронт у Сталинграда был отодвинут «на 200–250 километров на запад» [27, 322–323]. Резко ухудшилось положение окруженных – голод и по-настоящему русский холод, переполненность госпиталей, высокая смертность. Офицер-разведчик 6-й армии Паулюса описал это так: «Путь наш был устлан трупами, которые метель, словно из сострадания, вскоре заносила снегом… Мы уже отступали без приказа» [27, 322–323]. Шестая армия, во главе с генерал-фельдмаршалом Фридрихом Паулюсом и 24 генералами, капитулировала 2 февраля 1943 года.

Были созданы «благоприятные условия для развертывания наступления всех фронтов на юго-западном направлении» [27, 326]. Освободили Ростов-на-Дону, Курск, Харьков. Состоялась поистине великая национальная катастрофа Германии, с резким ухудшением всех ее позиций и явным предчувствием окончательного поражения.

А генералу армии Георгию Константиновичу Жукову, в завершающей стадии Сталинградской битвы, 18 января 1943 года, было присвоено высочайшее военное звание маршала Советского Союза [7, 1]. Он первым получил это звание в ходе Великой Отечественной войны. К. К. Рокоссовскому звание маршала было присвоено только 29 июня 1944 года. А также за участие в Сталинградской битве Г. К. Жуков был награжден орденом Суворова 1 степени под номером один [38, 216]. Очень вероятно, что получение этого звания было связано также с прорывом блокады Ленинграда.

Прорвать блокаду Ленинграда (операция «Искра») удалось только с 12 по 30 января 1943 года, когда одновременно разворачивался разгром немцев под Сталинградом. Г. К. Жуков как представитель Ставки ВГК координировал действия войск Волховского фронта, а К. Е. Ворошилов – Ленинградского фронта. Жуков устроил тщательную проверку командиров – какие «приняты ими решения» с разборкой по предстоящим боям, по материально-техническому обеспечению войск и др. Сталину было сообщено о недочетах – нехватке танков и огневых средств, слабом взаимодействии армий, слишком близком расположении резервов. Жуков запросил из-за плохой видимости немецких войск аэростаты и самолеты-корректировщики [27, 178]. Несомненно, эта большая работа помогла победе. Удар оказался для немцев неожиданным, сильным и мастерским. Жуков пишет, что два часа продолжался наш огненный ураган: «На каждый квадратный метр участка прорыва падало два-три артиллерийских и минометных снаряда» [27, 180–181]. Был захвачен новый тяжелый танк «Тигр», который хорошо изучили для целей дальнейшего его поражения [27, 182].

Блестяще показали себя также при прорыве блокады командующие К. А. Мерецков, Л. А. Говоров и др. Однако победа далась, как и прежде, большой кровью: наши общие потери составили около 120 тысяч человек, а немецкие – около 30 тысяч человек. То есть в четыре (!) раза больше! Можно ли было уменьшить наши потери? Тем более что на фронтах, как пишет Жуков, появлялось «все больше первоклассной боевой техники», включая танки Т-34, создавались «мощные резервы Ставки» [27, 171–172]. И в конце 1942 года уже была другая, более благоприятная обстановка на театрах войны.

Но Жуков вдруг делает снова парадоксальный вывод: при прорыве блокады Ленинграда проявилось «превосходство нашего военного искусства» [27, 186]. То есть искусство искусством, а потери – это нечто неустранимое, даже потери в ненормальной пропорции? Я не знаю ответа. Вероятно, здесь нужно размышлять комплексно, многофакторно. И отдать также должное эффективности немецких бойцов и немецкого оружия, сильнейшей армии планеты.

Платон говорил: истина мне дороже живого человека. А Жуков мог бы, вероятно, сказать: победа для меня дороже живого человека и многих десятков тысяч живых людей. Как к этому относиться?.. И есть ли ответ? «Мы за ценой не постоим»? Правда, спасали голодный Ленинград с сотнями тысяч погибших от голода. А в других военных сражениях, с такими же пропорциями в потерях, кого спасали?

Тем не менее американский журналист и писатель, работавший в СССР, Гаррисон Э. Солсбери в своей книге «Великие битвы маршала Жукова» написал о Жукове так: «В час смертельной опасности Сталин снова обратился к Жукову. Сталинград висел на волоске. Его судьба и, возможно, России были вверены в руки Жукова. …После Сталинграда никто не оспаривал первенства Жукова. И после Сталинграда никто больше не сомневался – Россия, имея во главе своих армий Жукова, в конечном итоге разгромит Германию» [21, 324].

Есть все основания предполагать, что именно Сталинград стал особенно великим и критическим моментом в судьбе Г. К. Жукова (хотя он сам выделял битву под Москвой). А в такие моменты, согласно воспоминаниям маршала А. М. Василевского, «он был особенно деятелен, сосредоточен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать» [21, 519].

Человек со все ломающей волей, страстный, подобный сильному «азартному игроку» или спортсмену. Но, главное, профессиональный. Человек несокрушимой воли, который хотел и переигрывал любого врага, даже такого могучего и опытного, как немецкий нацизм. Несомненно, таким же, но по-своему, был и Верховный Главнокомандующий, таким же, но опять-таки по-своему, и К. К. Рокоссовский, и многие другие маршалы и генералы войны. Например, Жуков так оценивал Сталина: он был «подобен темпераментному кулачному бойцу, часто горячился… не принимая в расчет, что подготовка требует времени» [49, 131–132].

В силу наших слабостей наши потери тоже оказались в конечном счете велики. Но перед нами была слишком могучая сила (при этом демоническая). Об этом очень хорошо сказал сам Георгий Константинович: «Наша победа в войне с фашизмом… – звездный час в жизни советского народа» [28, 342]. Звездный час номер один и, вероятно, навсегда. Запад в первой половине XXI века вынужден отдавать себе отчет – с кем (русскими) он имеет дело.

Победа на Курской дуге

Звездный час Сталинграда дополнительно аукнулся немцам в августе 1943 года. При освобождении Харькова потери немцев Жуков оценил уже как «невосполнимые» (выделено мной. – В. К.): «500 тысяч человек, 1500 танков… 3700 самолетов» [49, 131–132].

А действия советских командующих, например, в «величайшей битве» (согласно Жукову) на Курской дуге (5 июля 1943 года – 23 августа 1943 года), стали уже профессиональными, с элементом креативности: «Атаку начинать не после артиллерийской подготовки, как это было до сих пор, что помогало противнику определить начало перехода наших войск в наступление, а в процессе самой артиллерийской подготовки, в момент усиления ее темпа и мощности. Этот метод хорошо себя оправдал» [28, 50]. Командующие научились также точно определять «вероятность и направление действий» врага [28, 16].

И снова Жуков был востребован как кризисный и креативный ближайший помощник Главнокомандующего. По приказу Сталина он срочно вылетел в район Прохоровки для «координации действий Воронежского и Степного фронтов» [28, 53]. И снова победа далась нам очень непросто: соотношение человеческих потерь по разным источникам выглядит как 5:1 или 4:1 (в пользу немцев). Только потери в самолетах были близки – каждая армия (советская и немецкая) потеряла примерно по две тысячи самолетов. Однако, читая мемуары Жукова, можно вообразить себе, что немцы в это время стремительно деградировали в главных отношениях. Тогда непонятно – откуда же тогда огромные потери наших войск?

Причины нашей победы маршал обозначил следующим образом: во-первых, в 1943 году под Курском «советские войска как в количественном, так и особенно в качественном отношении превосходили своего противника» [28, 58]. Во-вторых, «стратегическая инициатива» полностью отошла к Красной армии, а у немцев наблюдался «резкий упадок воинского духа» [28, 59]. В-третьих, немцы по-прежнему переоценивали свои силы и недооценивали наши и сильно понадеялись на новые «танки „тигр“ и „пантера“ и штурмовые орудия „фердинанд“». Гитлеру, «видимо, казалось, что эти системы ошеломят советские войска и они не выдержат их таранного удара. Но этого не случилось» [28, 59]. В-четвертых, проявилось нацистское непонимание того, что «провал крупной стратегической операции зависит не только от командующих, а определяется главным образом большой суммой военно-стратегических, политических, моральных и материальных факторов» [28, 60]. И здесь просматривается системное и многофакторное военное мышление маршала Жукова. А Гитлер за провал операции «Цитадель» наказал, прежде всего, своих генералов, ускоряя окончательное поражение Германии.

Документы гитлеровского командования (дневник ОКВ) подтверждают верность аналитики Г. К. Жукова: «В оперативном отношении война была проиграна с 1942 года»; в 1941 году наступление на фронте в 3000 километров, а в 1942 году – только на Южном крыле в 850 километров; а в 1943 году – только на Курской дуге в 300 километров, причем провально [23, 6–7].

Американец М. Кайден в книге «Тигры горят» написал о Курской битве так: «Немцы давно имели репутацию готовившихся к сражению методически, эффективно, не упуская ничего. Теперь русские превзошли врага в детальной и основательной подготовке… Под твердым руководством Жукова» [21, 351–352]. «Сначала оборона. Затем, …по мере того, как немецкий натиск утрачивал свою силу», Жуков бросал свои армии [21, 351–352].

1 марта 1944 года Жукова назначили командующим 1-м Украинским фронтом. И он как успешный «кризисный» командующий снова зафиксировал подлинную и несомненную деградацию вермахта.

После Сталинграда и Курской дуги стратегическое искусство немцев «стало каким-то тяжелодумным, лишенным изобретательности, особенно в сложной обстановке» [28, 120]. Немецкие командующие не сумели в новой ситуации перестроиться, часто запаздывали с отводом войск из-под фланговых ударов и окружения и ставили армию «в безвыходное положение» [28, 120]. Во время Белорусской операции в районе Витебска-Бобруйска в 1944 году немцы, вместо «быстрого отхода на тыловые рубежи и выброски сильных группировок к своим флангам, …втягивались в затяжные фронтальные сражения» [28, 141]. Дело доходило даже до того, что наши командующие, включая Жукова, откровенно удивлялись неудачным действиям противника. Вдруг хороший игрок стал играть как явно плохой.

Немцы плохо учитывали, что советские Вооруженные Силы «неизмеримо выросли, а войска и командные кадры оперативно-стратегического звена в своем искусстве далеко шагнули вперед, закалились в тяжелейших условиях вооруженной борьбы» [28, 120–121]. Немецкие послевоенные мемуары обнаруживают также, что большинство авторов слишком акцентирует дилетантизм Гитлера «в оперативно-стратегических вопросах» и его же диктаторское руководство, без учета советов помощников [28, 120].

Но и Сталин, в понимании Г. К. Жукова, временами тоже в чем-то существенном проигрывал. Например, Жуков предлагал проводить «операции на отсечение и окружение значительных группировок противника» [28, 76] (в духе немецкой армии), начиная с южной группировки немцев на Донбассе в августе-сентябре 1943 года. Но Верховный постоянно требовал «отбросить противника с нашей территории фронтальными ударами» [28, 76]. А фронтальные удары – это, скорее всего, одна из основных причин высоких потерь нашей армии. Возможно, что вождь просто боялся, после неудач в районах Киева, Харькова и прочих, что опытный противник сумеет при окружениях обыграть советских командующих. А вот советских людей было много, и их, судя по всему, было не так уж и жалко (если на кону большая общая цель). Это же отношение к живому, уникальному человеку просматривается и во всей идеологии марксизма-ленинизма.

Марксизм-ленинизм обманывал вождя разнообразно и многократно: например, он полагал, что Гитлер – это «азартный игрок», который ставит на карту последнюю монету (сближение «империалистической» Германии с «империалистическими» Великобританией и США в 1944–1945 годах). Однако реальные идеи Гитлера обнаруживают иное – и Англия оценивалась как «вечный» и заклятый враг Германии, и США подлежали завоеванию и покорению. Договаривались за спиной Гитлера другие люди нацистской Германии, причем не очень удачно.

Так, еще в 1928 году Гитлер писал «о неизбежности борьбы между США и Европой, возглавляемой в расовом отношении наиболее полноценным народом, т. е. немцами» [23, 44]. А в брошюре барона Трошке (1940 год) отмечено: «Дело идет о континентах, дело идет о новом и справедливом разделе мира». Были планы Гитлера «начать уже осенью 1941 г. бомбардировку американских городов восточной части США» [23, 45]. А прежде – занять Азорские острова, Исландию и Бразилию (для атак по морю и по воздуху по США).

Еще одна несомненная и дорогостоящая ошибка Главнокомандующего – это битва под Кенигсбергом. Жуков пишет о том, как в июле 1944 года «Верховный не принял мой план и не согласился усилить фронты на восточно-прусском направлении… Думаю, что это была серьезная ошибка Верховного, в последующем повлекшая за собой необходимость проведения чрезвычайно сложной и кровопролитной Восточно-Прусской операции» [28, 151]. И здесь уже можно говорить о первостепенности полководца Г. К. Жукова (а не И. В. Сталина) в Великой Отечественной войне.

Спорить с вождем было очень трудно, а порой и небезопасно. Но Жуков спорил, и его уже за это многие командующие уважали. Только примерно в начале 1944 года Сталин согласился на операции по окружению: «Теперь мы стали сильнее, наши войска опытнее. Мы не только можем, но и должны проводить операции на окружение» [28, 94]. Тогда же Сталин и Жуков пришли к пониманию, что СССР способен самостоятельно добить Германию. «Вопрос этот был решен на полях сражений… еще в 1943 – начале 1944 года» [28, 144]. Однако высадка союзников в Нормандии 6 июня 1944 года помогла ускорить этот процесс и уменьшить наши потери. Основные силы вермахта по-прежнему сражались на Восточном фронте. Любой честный историк и аналитик признавал и признает первенство СССР во Второй мировой войне. Так, крупнейший аналитик США Збигнев Бжезинский уже в ХХI веке честно признал: «Советский Союз как основной победитель Второй мировой» [5, 66], правда, имея в виду контроль СССР над Восточной Европой и Китаем.

Победные марши 1944–1945 годов

В 1944 году Красная армия осуществила «десять сталинских ударов» (крупных стратегических операций), в результате которых была освобождена почти вся территория Советского Союза, включая полное снятие блокады Ленинграда, освобождение Украины и Крыма, Карелии, блокировку группы армий «Север» в западной Латвии, в Курляндском котле; была освобождена также восточная Словакия и Югославия; Заполярье (западнее Мурманска). Были разгромлены более 130 дивизий противника. А Болгария, Румыния и Финляндия перешли на сторону антигитлеровской коалиции.

В январе – феврале 1944 года, по замыслу Жукова, была проведена блестящая Корсунь-Шевченковская операция [49, 140]. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн так акцентировал эти бои: «На стороне врага появилось множество американских грузовиков, которые могли продвигаться по бездорожью… и противник быстро перебрасывал пехоту своих танковых и механизированных корпусов» [49, 142]. 2 апреля 1944 года Гитлер в гневе сместил своего блестящего командира, неформального лидера немецкого генералитета – Эриха фон Манштейна. А маршал Жуков за освобождение Украины получил орден Победы № 1 [49, 142].

В июне – августе 1944 года состоялась еще одна мощная, разгромная для немцев, операция – Белорусская операция «Багратион». Согласно А. М. Василевскому, авторы операции – Генштаб в лице А. И. Антонова, С. М. Штеменко, Г. К. Жукова, К. К. Рокоссовского и самого Василевского. Действия фронтов координировали А. М. Василевский (на северном направлении) и Г. К. Жуков (на юге, в расположении 1 и 2 Белорусских фронтов). Летом 1944 года германское командование, ожидавшее «спокойного лета», столкнулось с противником, намного превосходившим его по опыту и уровню военного мышления и по новейшей технике. Жуков особо выделил танки ИС-2 и Т-34, истребители Як-3, штурмовики Ил-10, бомбардировщики Ту-2. «Все это была превосходная военная техника… превосходящая не только немецкие, но и другие зарубежные боевые машины» [28, 169]. По ленд-лизу СССР получил великолепные американские грузовики-студебеккеры (это о них высказывался Манштейн), отличавшиеся повышенной проходимостью и грузоподъемностью, самолеты, продовольствие и многое другое.

Маршал Жуков уже после войны, вероятно, за обеденным столом, так оценил ленд-лиз (не зная, что его записывают чекисты Семичастного): «Нельзя отрицать, что американцы гнали нам столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они гнали нам листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии» [58, 16]. О трудностях ленд-лиза справедливо говорит У. Спар: «Все это перебрасывалось через океан, в то время как Соединенные Штаты вели полномасштабную войну с Японией», а советские историки все это игнорируют [49, 191].

Операция «Багратион» была запланирована как серия окружений врага – под Витебском, Могилевом, Бобруйском. В образованные бреши намечалось вводить танки и взять в клещи основные силы немцев под Минском. Она была тщательно подготовлена: разведчики собрали точные данные о дислокации боевых точек противника; соблюдалась тщательная маскировка войск и режим радиомолчания; была хорошо продумана дезинформация; на макетах и на открытой местности отрабатывались приемы координации действий войск; был создан значительный перевес боевых орудий.

Одним из итогов успеха стал «парад» пленных, которые 17 июля 1944 года в количестве 57 тысяч пленных немецких солдат, включая 19 генералов, прошли по улицам Москвы. Однако общие живые потери советских войск снова оказались едва ли не в два раза больше: 765 тысяч наших против 400 тысяч немцев. А 29 июля 1944 года «за успешное проведение Белорусской операции и за операцию по изгнанию врага с Украины» Георгий Константинович Жуков был награжден второй звездой Героя Советского Союза [38, 218].

Фронт К. К. Рокоссовского, наступая на запад, вышел к предместью Варшавы, но взять его не смог. Вспыхнувшее восстание варшавян не было согласовано с нашими силами. Согласно Жукову «двух парашютистов-офицеров» [28, 165] восставшие не приняли. А генерал-фельдмаршал Вальтер Модель, «уходя из Варшавы, …подверг столицу Польши сплошному разрушению, а жителей – массовому уничтожению» [28, 181]. «Все мы были ожесточены до крайности и полны решимости крепко наказать» нацистов [28, 184]. Моделю удалось также с помощью резервов стабилизировать фронт – от Вислы до Восточной Пруссии и Прибалтики.

В январе – феврале 1945 года прошла еще одна замечательная операция – Висло-Одерская. Маршал Г. К. Жуков, руководивший 1-м Белорусским фронтом, и маршал И. С. Конев, руководивший 1-м Украинским фронтом, прорвали оборону противника и освободили территорию Польши к западу от Вислы. Кроме того, они захватили плацдармы на левом берегу Одера, создав предпосылки для проведения Берлинской операции.

Германские войска в ходе Висло-Одерской операции потерпели сокрушительное поражение: было полностью разгромлено 35 дивизий, еще 25 потеряли от половины до двух третей живой силы и техники. Советские танковые армии, согласно воспоминаниям Г. К. Жукова, продвигались как никогда стремительно – до 45 километров в сутки, а «в отдельные сутки даже до 70 километров» [28, 200–201]. И это несмотря на то, что не было никакой информации от партизан – просто «здесь их у нас не было». А в тылах Польши работала «вражеская агентура» [28, 176].

Однако советское командование справилось. Военный переводчик Им. И. Левин вспоминал: местность многократно фотографировали с самолетов; радиодивизионы просеивали эфир, выявили все немецкие штабы и узнали об отводе немецких танков в Венгрию. Артразведка выявила координаты батарей, дзотов и др. Войсковая разведка взяла «около ста пленных» с документами. «Комплексная разведка» позволила системно и точно информировать даже «командиров рот и батарей» [58, 285–286]. «План дезориентации противника удалось осуществить полностью» [28, 201].

Взятие Берлина

31 января, после форсирования Одера сходу, по тонкому льду, был взят плацдарм «в районе Кинитц» (или Киниц), в 70 километрах от Берлина. Как вспоминает Г. К. Жуков, «на его улицах спокойно разгуливали немецкие солдаты, в ресторане было полно офицеров. Поезда по линии Кинитц-Берлин курсировали по графику» [28, 187]. В течение нескольких недель этот важный трамплин для удара по Берлину, получивший название «Кюстринский плацдарм», расширялся, был взят город-крепость Кюстрин и окончательно снята угроза переправам через Одер.

По некоторым источникам, наши потери оказались значительны – около 10 % от общего состава военнослужащих. И именно отсюда 16 апреля 1945 года Первый Белорусский фронт нанес свой главный удар в ходе Берлинской наступательной операции.

Г. К. Жуков не согласился с послевоенным мнением В. И. Чуйкова, который написал: «…Что касается риска, то на войне нередко приходится идти на него», прошли 500 километров, а до Берлина – 60–80 километров, следовательно, нужно было рвануть! [28, 195]. Но Жуков мыслил иначе – более осторожно и взвешенно: «Опыт войны показывает, что рисковать следует, но нельзя зарываться» [28, 195]. Красная армия в 1920 году шла не обеспеченно и неосмотрительно и проиграла полякам. Тем более что группа немецких армий «Висла» готовилась ударить по нашим войскам с померанского плацдарма.

Таким образом, Жуков остановил войска перед Берлином и стал их усиливать. Он полагал также, что войска прошли через Польшу 500 километров, устали, и «попытка взять Берлин в феврале была бы „чистейшей авантюрой“» [49, 166–167]. Кроме того, как пишет Спар, Гитлер собрал у Берлина «более миллиона человек», 1500 танков, 3300 самолетов и множество другой техники [49, 171].

Наступала завершающая стадия великой войны – операция по взятию Берлина, которая всемирно и окончательно прославила маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. У. Спар не без оснований предполагает: «Сталин наверняка хотел, чтобы во главе этих операций стоял только он один» (операций, завершающих войну) [49, 159]. А поскольку Жуков был ему явно ближе и, скорее всего, более ценим, чем маршалы И. С. Конев и К. К. Рокоссовский, то Сталин мощный 1-й Белорусский фронт, необходимый для взятия Берлина, передал от К. К. Рокоссовского Г. К. Жукову. А Рокоссовскому доверил 2-й Белорусский фронт. Согласно У. Спару, именно Сталин решил дать возможность маршалу Коневу тоже атаковать Берлин, с юга. Однако, скорее всего, возникла необходимость подключить войска И. С. Конева.

Немцы, по мнению Г. К. Жукова, хотели у Берлина «затянуть сражение до предела, обессилить наши войска», как это осуществила Красная армия под Москвой в 1941 году [28, 223]. А за два дня до Берлинской операции была проведена силовая разведка: «Противник принял эту разведку за начало нашего наступления»; стали подтягивать немцы резервы; наши окопались, а часть немцев подумала, что наступление русских оказалось неудачным [28, 229].

Берлинская наступательная операция проходила с 16 апреля по 2 мая 1945 года, с продвижением на запад на 100–220 километров. В ее рамках были проведены частные наступательные операции: Штеттинско-Ростокская, Зееловско-Берлинская, Котбус-Потсдамская, Штремберг-Торгаусская и Бранденбургско-Ратеновская. Участие в операции приняли три фронта: 1-й Белорусский (Г. К. Жуков), 2-й Белорусский (К. К. Рокоссовский) и 1-й Украинский (И. С. Конев), которым удалось разбить группу немецких армий «Висла» под командованием генерала Готтхарда Хейнрици, 9-ю армию генерала Теодора Буссе и части командующего обороной Берлина генерала Гельмута Вейдлинга.

Как пишет американский аналитик У. Спар, Жуков хотел взять Берлин к 1 мая 1945 года, но понял, что это не получится, и доложил И. В. Сталину. Верховный же якобы «посоветовал не торопиться, беречь людей, избегать лишних потерь!» [49, 179].

День за днем силы немецкой обороны, склеенные из остатков разбитых и потрепанных частей, из ополченцев и подростков гитлерюгенда, ожесточенно оборонялись, отступали и сдавались. Каждый день Вейдлинг докладывал Гитлеру об обстановке.

Берлинская операция развертывалась, согласно воспоминаниям Г. К. Жукова, следующим образом: в пять часов утра 16 апреля 1-й Белорусский фронт на участке в 27 километров начал мощный артобстрел из более чем 10 тысяч стволов орудий, минометов, катюш и нанес множество авиационных ударов. Стоял «потрясающей силы грохот» в течение 30 минут. При этом «противник не сделал ни одного выстрела» [28, 230–231].

Но Жуков решил по максимуму «ошеломить и подавить» врага: «Сто сорок зенитных прожекторов должны были внезапно осветить позиции» фашистов [28, 219]. Даже такой полководец, как Жуков, был потрясен: «Картина огромной впечатляющей силы, …я не помню подобного зрелища!» [28, 230–231]. «Гитлеровские войска были буквально потоплены в море огня и металла. Сплошная стена пыли и дыма висела в воздухе», и прожекторы ее не пробивали [28, 231].

Немецкая оборона была быстро разрушена на 12 километре, но на Зееловских высотах наши войска встретили очень сильное сопротивление. Его удалось преодолеть с большими потерями только 18 апреля. Уильям Спар так оценил действия маршала: «У Жукова не было иного выхода, как провести фронтальную атаку с плацдарма против первого обвода немецкой обороны» по Одеру [49, 172–173].

А сам Жуков честно и с достоинством признается: мы «недооценивали сложность характера местности в районе Зееловских высот» [28, 235]. Одно дело план, «чем тогда, когда надо было практически решать уравнение со многими неизвестными» [28, 236]. У полководца часто бывают такие «уравнения». И можно не учесть всего лишь один фактор, как Тухачевский не защитил фланг своей армии в 1920 году в Польше, и проиграть войну.

Чтобы не срывать сроки операции, Жуков ввел в бой 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии М. Е. Катукова и С. И. Богданова, а также подключил авиацию 16-й и 18-й воздушных армий и пробил третью линию обороны врага непосредственно перед Берлином. Учитывая ожесточенное сопротивление врага и отставание от графика, танковым армиям 1-го Украинского фронта И. С. Конева было приказано повернуть на Берлин, и они ринулись вперед с темпом в 35–50 километров в сутки. А 2-й Белорусский фронт К. К. Рокоссовского своими действиями сковал части 3-й немецкой армии, и она не смогла прийти на помощь оборонявшимся в Берлине. 21 апреля 1945 года части 1-го Белорусского фронта Г. К. Жукова ворвались в пригороды Берлина.

В форсировании берлинской реки Шпрее большую помощь оказала Днепровская военная флотилия, которая поддерживала войска огнем и перебрасывала их на другой берег. Армии Войска Польского обошли Берлин с севера и пошли на Эльбу.

К исходу 22 апреля войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов почти окружили Берлин, а 25 апреля окружили полностью. Через полтора часа наши войска встретились на Эльбе с американскими солдатами. Однако бои по уничтожению 9-й армии генерала Теодора Буссе (200-тысячная франкфуртско-губенская группировка) продолжались до 2 мая 1945 года.

30 апреля после жестокого боя наши войска начали штурм рейхстага. Как пишет Жуков, «рейхстаг – это громаднейшее здание, стены которого артиллерией средних калибров не пробьешь» [28, 262]. Не потому ли решили использовать крепостные орудия со снарядами в «полтонны» [28, 243]? Г. К. Жуков вспоминал: «Третий день боев в Берлине»; к Силезскому вокзалу подвезли крепостные орудия и стали наносить удары по центру Берлина [28, 243].

А нацистский фюрер после 20 апреля согласно заместителю министра пропаганды Гансу Фриче «большей частью находился в состоянии отупения, которое прерывалось истерическими припадками. Временами он начинал бессвязно рассуждать о близкой победе» [28, 259]. Гитлер держал самолеты для бегства в Шлезвиг-Гольштейн, но их разбила наша авиация [28, 259].

Он в эти дни все задавал бессмысленные вопросы: «Где 12-я армия?»; «Почему Венк не наступает?»; «Где Шернер?»; «Немедленно наступать!» [28, 243]. «Все эти планы были фантазией Гитлера и его окружения, уже потерявших способность мыслить реально» [28, 243]. И 30 апреля 1945 года, когда Красная армия уже захватила первый этаж рейхстага и была в 500 метрах от бункера Гитлера, он совершил самоубийство. Жуков доложил об этом И. В. Сталину, а тот изрек: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера? – По сообщению генерала Кребса, труп Гитлера сожжен на костре» [28, 256].

Захоронение Адольфа Гитлера в Берлине замаскировали советские чекисты. И однажды уполномоченный НКВД СССР по 1-му Белорусскому фронту И. А. Серов Г. К. Жукову «„как другу“ в одну из поездок по Берлину показал… место, где после идентификации были захоронены останки фюрера» [58, 288].

К 1 мая у вермахта остался только правительственный квартал и Тиргартен. Начальник генерального штаба немецких сухопутных войск генерал Ганс Кребс предложил перемирие, но наши настаивали на безоговорочной капитуляции. Последовал отказ, и наши открыли «ураганный огонь по рейхсканцелярии», которую взяли 2 мая 1945 года [49, 180]. В этот же день командующий обороной города генерал Гельмут Вейдлинг, узнавший о самоубийстве фюрера, объявил о капитуляции защитников Берлина.

Жуков тоже посетил разбитую рейхсканцелярию. И когда ему сообщили о страшной находке – трупах семьи Геббельса, включая шестерых детей, он отказался взглянуть. «У меня не хватило духу спуститься туда и посмотреть на детей, умерщвленных матерью и отцом» [28, 261].

Те немецкие части, которые не приняли капитуляцию и попытались прорваться на запад, были рассеяны и в основном уничтожены. Так завершилась грандиозная Берлинская операция Красной армии. Сдались в плен «134 тысячи человек» (часть немцев все-таки сумела спрятаться или убежать). Наши потери с 16 апреля по 2 мая составили, согласно Спару, «304 887 раненых, пропавших без вести и убитых» [49, 180]. А союзники потеряли за бóльший промежуток времени «с 1 января по 8 мая 1945 года 260 тысяч человек» [28, 180]. Вермахт после падения Берлина практически прекратил массовое сопротивление.

Гельмут Вейдлинг, уже находясь в советском плену, так охарактеризовал эту великую операцию: русские умело выбрали направление главного удара; скоординировали и ввели крупные силы на участках, где наметился наибольший успех; быстро и энергично расширили прорывы в немецком фронте. Кроме того, использовали моменты внезапности, маневрирования, проявили огромную настойчивость и целеустремленность.

Берлинская операция была занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самое крупное сражение в истории. Серьезные военные аналитики сделали вывод о том, что «венцом советского военного искусства стала Берлинская операция» [23, 7]. С обеих сторон в сражении принимало участие около 3,5 миллиона человек, 52 тысячи орудий и минометов, 7750 танков и 11 тысяч самолетов. Более 600 участников Берлинской операции были удостоены звания Героя Советского Союза, а 13 человек получили это звание во второй раз.

Маршал Г. К. Жуков тоже очень высоко оценил Берлинскую операцию: разгром мощной немецкой группировки в один миллион человек и взятие Берлина произошли всего лишь за 16 суток. «Это рекордно короткий срок для такой сложной, крупнейшей стратегической операции» [28, 278]. А союзники, по их словам (Монтгомери и др.), после форсирования Рейна «серьезных боев с немцами не вели», потери их были «крайне ничтожны» [28, 278].

Согласно У. Спару, Уинстон Черчилль побуждал генерала Эйзенхауэра взять Берлин раньше Красной армии. Но последний высказал такие соображения: тогда погибнут «не менее ста тысяч человек» американцев, а русские, возможно, сумеют взять Берлин раньше [49, 170].

И когда в 1965 году Дуайт Эйзенхауэр заявил о том, что «Германия потерпела полное поражение после битвы в Арденнах», и можно было весной вообще не воевать, то Г. К. Жуков на это аргументированно ответил. Он сказал: «Не могу с этим согласиться». «Никто не может оспаривать то обстоятельство, что главная тяжесть борьбы …выпала на долю» СССР [28, 279–280]. «Это была самая жестокая, кровавая и тяжелая из всех войн, которые когда-либо пришлось вести нашему народу» [28, 195].

О правде Жукова говорят уже цифры страшных потерь нашего героического народа: 27 миллионов человек. А США потеряли в войне, говорит Жуков, «405 тысяч. Англия – 375 тысяч человек» [28, 280]. Причина номер один – основной удар немцев был именно по СССР, причем в течение трех самых тяжелых лет войны, а союзники воевали в течение всего лишь одного года, когда немцы уже полностью проигрывали войну Советскому Союзу. Но союзники, согласно маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, сражались с «высокими боевыми качествами и боевым духом» [28, 280]. Так сражались (даже лучше) и русские (советские) люди. Похожие качества и дух проявили и немецкие нацисты, сражавшиеся за свои языческие цели и ценности.

Аналогично оценивал войну и британский фельдмаршал Б. Л. Монтгомери, разгромивший в 1942 году под Эль-Аламейном войска генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля. В разговоре с Жуковым на Потсдамской конференции он приравнял Эль-Аламейн и Сталинград [28, 299]. Жуков ответил так: нельзя сравнивать «операцию армейского масштаба» и операции «группы фронтов»; нельзя приравнивать одну из успешных операций Второй мировой войны с крупнейшей стратегической операцией, определившей коренной перелом в войне [28, 300].

Нацисты торопились сдаваться в плен, причем именно американцам. И 7 мая 1945 года в Реймсе американский генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр принял их капитуляцию[4]. Сталин договорился с союзниками, что это будет считаться только «предварительным протоколом» [28, 263–264]. А юридическое оформление капитуляции нацистской Германии пройдет «в Карлсхорсте, в восточной части Берлина», в столовой военно-инженерного училища [28, 263–264]. Эйзенхауэр же полагал, что подписание акта о капитуляции Германии 9 мая 1945 года в Берлине – это формальность, поэтому направил вместо себя английского маршала авиации Артура Теддера [49, 184].

В 23 часа 45 минут 8 мая 1945 года в кабинете маршала Советского Союза Г. К. Жукова, «рядом с залом» [28, 265] собрались английский маршал авиации А. Теддер, американский военачальник ВВС К. Спаатс, французский генерал Ж. де Латр де Тассиньи, первый заместитель наркома иностранных дел СССР А. Я. Вышинский, генерал-лейтенант, друг маршала Г. К. Жукова, К. Ф. Телегин и другие высокопоставленные лица. В 24:00 все вошли в зал. Побежденную Германию от ставленника А. Гитлера гроссадмирала К. Дëница представляли генерал-фельдмаршал В. Кейтель, начальник Генштаба люфтваффе Г.-Ю. Штумпф и генерал-адмирал Г.-Г. фон Фридебург [28, 265].

«В 0 часов 45 минут 9 мая 1945 года подписание акта… было закончено», с. 266. Жуков, т. 3. Далее – большой праздничный банкет до шести утра, с искренними в тот момент словами о дружбе «навсегда» [28, 267], с плясками. «Жуков пил только легкое белое вино» [28, 184] и лихо сплясал «русскую». Была праздничная стрельба по всему Берлину, причем такая, что было опасно находиться на улицах из-за падения многочисленных осколков.

Советские воины, по воспоминаниям Жукова, проявили милосердие к «200 тысячам» раненых немецких солдат – их лечили наши врачи [28, 339]. Не забыли и о мирных берлинцах: многие из них при обороне Берлина, как пишет Жуков, несколько недель не получали ничего из еды. Поэтому из Советского Союза доставили в Берлин 96 тысяч тонн зерна, 60 тысяч тонн картофеля, 50 тысяч голов скота и многое другое. Г. К. Жуков написал об этом как воистину добрый русский и советский человек.

Один из главных победителей Третьего рейха маршал Г. К. Жуков 1 июня 1945 года получил третью звезду Героя Советского Союза – за образцовое «руководство операциями в районе Берлина» [38, 220].

Парад победы 24 июня 1945 года

А 24 июня 1945 года в Москве маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков на великолепном светло-сером скакуне по кличке Кумир принял Великий Парад. По указанию И. В. Сталина принимать Парад следовало на коне светлой масти (символика Победы и Славы).

Два полководца – Жуков и Рокоссовский – проскакали манежным галопом по Красной площади и встретились с представителями всех фронтов.

После приветствия войск полководцы под музыку «Славься!» Глинки проскакали снова на Красную площадь, встреченные громким «Ура-а-а!» и бурными аплодисментами. Жуков остановил коня возле Мавзолея, спешился и направился на трибуну Мавзолея.

Сам Сталин, хотя и присутствовал на трибуне Мавзолея вместе с остальными членами Политбюро, однако не выступил с торжественным обращением к участникам Парада. Это сделал маршал Советского Союза Г. К. Жуков, который поздравил советский народ и его доблестные Вооруженные Силы с Великой Победой. Затем прозвучал гимн СССР в исполнении 1400 военных музыкантов, громом прокатились 50 залпов артиллерийского салюта, и над площадью разнеслось троекратное русское «Ура!»

Торжественный марш воинов-победителей открыл командующий Парадом маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. За ним следовала группа юных барабанщиков, а за ними – сводные полки фронтов.

В конце Парада «двести бойцов под барабанный бой бросили к подножию Мавзолея 200 знамен вермахта так, как когда-то солдаты Кутузова побросали французские знамена к ногам царя Александра I после победы над Наполеоном» [49, 194]. Знамена и штандарты советские воины несли в перчатках, подчеркивая то, что даже в руки древки этих символов брать омерзительно. На Параде они бросили их на специальный помост, чтобы штандарты не коснулись мостовой священной Красной площади. Первым бросили личный штандарт Гитлера, последним – знамя армии Власова. Позднее этот помост и перчатки сожгли.

Жуков и Дуайт Эйзенхауэр

Этим же летом, с 17 июля по 2 августа 1945 года, Г. К. Жуков в качестве командующего Группой Советских оккупационных войск в Германии побывал на Потсдамской конференции лидеров стран-победителей, которые определили геополитические изменения и послевоенную программу мира и безопасности в Европе и мире. Вот как маршал описал свою первую встречу с Дуайтом Д. Эйзенхауэром в Потсдаме: «Встретились мы по-солдатски, можно сказать, дружески. Эйзенхауэр, взяв меня за руки, долго разглядывал, а затем сказал:

– Так вот вы какой!

– Пожав ему крепко руку, я поблагодарил в его лице войска союзников» [28, 297–298].

После этого Жуков сразу настоятельно попросил, чтобы, согласно договоренностям на Ялтинской конференции, союзники вывели американские войска из Тюрингии и английские – из Виттенберга. Британский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери стал возражать. Тогда Эйзенхауэр сказал ему: «Монти, не спорь! Маршал Жуков прав. Тебе надо скорее убираться из Виттенберга, а нам из Тюрингии» [28, 300].

Г. К. Жукову был вручен высший орден США – «Легион почета» степени Главнокомандующего, а маршал, в свою очередь, вручил от имени СССР ордена Победы Д. Д. Эйзенхауэру и Б. Л. Монтгомери.

После завершения конференции на банкете произносились тосты за Сталина, за Черчилля и других. И вдруг Уинстон Черчилль поднялся и произнес тост за маршала Г. К. Жукова. Жуков был вынужден встать и в ответном тосте (за Черчилля) «машинально назвал его „товарищ“». Потом поправился: мы – «товарищи по оружию» [28, 318–320]. Над ним сразу же стали подшучивать присутствовавшие в Потсдаме советские представители.

А «товарищ» в английской зоне оккупации намеренно сохранял «немецкие войска» (и об этом знал также Эйзенхауэр) [28, 318–320]. «Товарищ» потребовал от фельдмаршала Монтгомери «собирать германское оружие… если бы советское наступление продолжалось» [28, 304]. И, если что, раздать его немцам. «Товарищ» на Потсдамской конференции «впился глазами в лицо И. В. Сталину, наблюдая за его реакцией», когда «Трумэн сообщил… о наличии у США бомбы необычно большой силы, не назвав ее атомной» [28, 316]. Сталин внешне никак не отреагировал, смеялся, но потребовал от своих ускорить работу И. В. Курчатова над атомной бомбой [28, 316]. А уже через четыре дня после конференции в Потсдаме (6 и 9 августа 1945 года) состоялась ядерная атака США на Хиросиму и Нагасаки, решавшая ряд задач, в том числе и запугивание СССР.

Союзники буквально сразу становились явными врагами СССР и, по сути, Русской цивилизации. Показательны слова Д. Эйзенхауэра, сказанные У. Черчиллю в 1953 году, которые приводит Уильям Спар: «Россия как уличная девка: надень на нее новое нарядное или старое заштопанное платье, она как была потаскухой, так и остается. Америка всегда старалась прогнать ее с центральных улиц на задворки» (речь зашла тогда о советской внешней политике) [49, 289]. К сожалению, это прогнать «на задворки», контролировать Россию и подчинить – навсегда останется сутью американской политики в отношении России.

Тем не менее, И. В. Сталин доверял Теодору Рузвельту, но Уинстону Черчиллю не верил и явно недолюбливал. И действительно, вскоре, 5 марта 1946 года, в американском Фултоне «товарищ» Черчилль произнес знаменитую антисоветскую речь, которая положила начало сорокапятилетней холодной войне между Западной и Советской цивилизациями (с латентными «горячими» войнами по всему миру – в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Анголе и др.). «Холодная война во многом была войной цивилизационной. Запад столетиями не понимал, не воспринимал и боялся России» [6, 92].

Однако Д. Д. Эйзенхауэр, согласно У. Спару, в личных и официальных встречах проявлял по отношению к Жукову «добрую волю, уважение и дружеские намерения» [49, 191]. Он «был убежден, что его друг Жуков станет преемником Сталина и откроет новую эру добрых отношений между странами» [49, 191]. Последняя их встреча состоялась в Женеве в 1955 году, когда Эйзенхауэр был президентом США, а Жуков – министром обороны СССР. Президент вдруг увидел совсем другого Жукова – он был в явном подчинении и стал, по мнению американского президента, только «приманкой» для сближения двух стран [49, 192]. Вот такова американская «дружба».

Однако Д. Д. Эйзенхауэр оставил о маршале Г. К. Жукове очень высокие слова: «Ни один деятель нашего времени не имеет такого опыта, какой приобрел Жуков, отвечая за проведение сражений столь грандиозного масштаба» [49, 188]. Жуков как полководец действовал на самых ответственных участках и учитывал «все обстоятельства» [49, 188]. «Ясно, что он был прирожденный полководец» [49, 188]. И очень храбрый.

«После войны водитель Жукова подсчитал, что он проехал с ним 170 тысяч километров по фронтовым дорогам. Жуков добавил, что у него „сносились“ три самолета»; он повредил слух от разрыва мины под Курском. Был во время своих военных операций и войн (Первой мировой, Гражданской, советско-японской, Великой Отечественной) почти всегда в серьезной опасности и вел себя по-русски мужественно. Хорошо знал о гибели ряда советских командующих – М. П. Кирпоноса (1941), Н. Ф. Ватутина (1944), И. Д. Черняховского (1945) и других. «Рокоссовский был ранен, а Василевский контужен, когда его автомобиль подорвался на мине» [49, 138].

Жуков после 1945 года

Однако уже в конце 1945 года начался подрыв репутации маршала: «На совещании военных в Кремле Сталин обвинил Жукова в том, что он приписывает себе все победы Советской армии в войне и принижает роль Ставки» [49, 200–201]. Но «большинство все же были осторожны в своих суждениях» [49, 200–201].

Новые неприятности случились летом 1946 года: состоялось заседание Высшего военного совета, на котором Георгия Константиновича обвинили в незаконном присвоении трофейных экспонатов из различных немецких музеев, а также в раздувании собственных заслуг перед Отечеством. Сталин тоже отметил присвоение Г. К. Жуковым разработок операций, к которым он (Жуков) не имел отношения. Было начато расследование по так называемому «трофейному делу». В московской квартире и на даче маршала в поселке Рублево (в литературе она больше известна как дача в Сосновке) проводились негласные обыски. Дочь маршала М. Г. Жукова вспоминает: «Это была огромная, двухэтажная дача, подаренная, вернее, предоставленная отцу в пожизненное распоряжение Сталиным после победы под Москвой в начале 1942 года».

В акте МГБ от 1948 года было задокументировано изъятие на даче у Жукова незаконно присвоенных трофеев: «художественных картин» – 60 штук, «дорогостоящих сервизов» – 820 предметов, «часов каминных антикварных» – 9 штук, кулонов и брошей золотых с драгоценными камнями – 13 штук, часов золотых – 9 штук, мехов скунса, норки и др. – 323 штуки, художественных статуй – 29 штук и так далее [35, 476–477].

Итогом всего этого стало снятие Жукова с должности Главного командующего сухопутными войсками и назначение во второстепенный Одесский военный округ. В 1947 году Георгия Константиновича вывели из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б).

В Одессе он попытался методами военного времени справиться с бандитизмом, который представлял смертельную опасность, в том числе для прошедших войну советских офицеров. Большинство исследователей полагает, что деятельность маршала была успешной, хотя и очень жесткой. 4 февраля 1948 года Георгий Константинович был переведен в тоже второстепенный Уральский военный округ.

После смерти И. В. Сталина 5 марта 1953 года Г. К. Жуков твердо поддержал в борьбе за власть группу Н. С. Хрущева и принял прямое участие в аресте Л. П. Берии. С 1955 по 1957 год Г. К. Жуков работал на посту министра обороны СССР и, надо сказать, очень строго, порой чрезмерно строго, выполнял свою работу. Он стал в 1957 году «первым советским профессиональным военным, вошедшим в Политбюро» партии [49, 20–21].

А на мировой арене уже с 1945 года разворачивалось жесткое противостояние СССР с США и всем Западом. В США непрерывно разрабатывали чудовищные планы атомных бомбардировок советских городов. Например, в декабре 1949 года был утвержден один из самых известных планов под названием «Дропшот». На Советский Союз планировалось сбросить 300 атомных бомб и 250 тысяч тонн обыкновенных. При этом территория побежденного и лежащего в руинах СССР должна была подвергнуться оккупации. Так мыслил сменивший Т. Рузвельта президент США Гарри Трумэн и его сподвижники от Демократической партии.

Руководители СССР, а также советские маршалы знали и понимали степень опасности. Разведывательная работа проводилась на очень высоком уровне. Страна напряженно работала по атомной проблематике, и в 1949 году в Советском Союзе тоже была испытана (но после США) первая отечественная атомная бомба.

Жуков и испытания ядерного оружия

А 14 сентября 1954 года на Тоцком полигоне под Оренбургом впервые применили атомную бомбу на общевойсковых учениях под названием «Снежок». Руководил учениями первый заместитель министра обороны маршал Г. К. Жуков. Присутствовали и другие маршалы Победы, а также министры обороны соцстран. Решался вопрос: возможно ли войскам пройти через ядерный взрыв и сохранить при этом боеспособность. Об отложенных последствиях облучения никто не думал, как следовало, а физики не предупредили (или недостаточно предупредили) об опасностях.

Заряд в 40 килотонн взорвался на высоте 350 метров над землей. Он полностью уничтожил скот в эпицентре, сжег дома в Маховке и выжег глаза домашним и диким животным на многие километры вокруг. В радиусе 25 километров вылетели стекла из окон. Горели дома в поселках, пострадало местное население. 45 тысяч военнослужащих стали жертвами атомного взрыва. Согласно И. Буничу, «из 40 тыс. военнослужащих, брошенных на полигон, 30 тыс. быстро умерло от ожогов и радиации. 10 тыс. стали инвалидами» [21, 552]. Сам Жуков и другие высокопоставленные лица были на испытаниях «без средств защиты в 11 км от эпицентра» (только в черных очках) [21, 552].

В. В. Карпов предположил: «Это, наверное, самый черный день в жизни и службе маршала Жукова как руководителя учения» [21, 552]. После испытаний маршал все изучил и сделал однозначный вывод: ядерную войну «ни при каких обстоятельствах вести не следует» [21, 551]. Но ядерный шантаж Запада требовал от СССР быть готовым к любой ядерной войне. Кроме того, шла борьба за выживание двух сверхдержав, и США планировали ядерные удары по городам СССР и проводили аналогичные испытания. Согласно выводам М. А. Гареева, последствия облучения и заражения оказались «более существенными, чем предполагали ученые» [10, 136], были пострадавшие, но не в таком объеме, как у В. Резника (он же В. Суворов, тоже акцентировавший, как и Б. В. Соколов, негативные стороны событий) [50].

Г. К. Жуков присутствовал также на испытаниях водородной бомбы в 1955 году у Семипалатинска (охват в 300 километров, многие местные жители пострадали) [21]. Кстати, США не были в этом смысле ни гуманнее, ни осторожнее по отношению к своим военнослужащим.

В целом маршал сыграл значительную роль в формировании необходимой для страны оборонной системы. Так, он прямо повлиял на создание Ракетных войск. По его настоянию 9 февраля 1955 года была введена должность заместителя министра обороны по специальному вооружению и реактивной технике, на которую был назначен маршал артиллерии М. И. Неделин, который впоследствии стал Главнокомандующим Ракетных войск стратегического назначения (РВСН). Как министр обороны Г. К. Жуков способствовал созданию, но уже в 1959 году, Главного штаба РВСН и Главного управления ракетного вооружения. Таким образом, Г. К. Жукова по праву можно считать одним из основоположников Ракетных войск стратегического назначения, составляющих сегодня основу ядерной мощи страны. По приказу Г. К. Жукова был создан также спецназ ГРУ. Однако Н. С. Хрущев разогнал, как он высказался, «школу диверсантов» [58, 291].

«В должности министра обороны Жуков выступил одним из отцов-основателей космического полигона Байконур» [21, 558]. При нем в 1955 году отрабатывались межконтинентальные баллистические ракеты Королева, крылатые ракеты, строились «боевые стартовые станции в районах Воркуты и Архангельска, объект „Ангара“, известный ныне как космодром Плесецк» [21, 558].

В феврале 1956 года в Москве состоялся XX съезд КПСС, на котором Н. С. Хрущев выступил с осуждением культа личности (Сталина) и, косвенно, идеологического наследия вождя. Г. К. Жуков снова поддержал Хрущева и подготовил свой доклад о культе личности, ожидая справедливых перемен.

А когда осенью 1956 года произошло антикоммунистическое восстание в Венгрии, Советский Союз принял решение создать «революционное рабоче-крестьянское правительство» во главе с Я. Кадаром и провести военную операцию с целью свержения правительства И. Надя. План операции, получившей название «Вихрь», был разработан и успешно реализован под руководством министра обороны СССР Г. К. Жукова.

1 декабря 1956 года Г. К. Жуков был официально назван «выдающимся полководцем, видным деятелем Коммунистической партии и Советского государства». И за выдающиеся заслуги и в связи с шестидесятилетием со дня рождения был награжден четвертой звездой Героя Советского Союза [38, 221]. Как полагает У. Спар, одна из причин награждения – «подавление венгерского контрреволюционного мятежа» [49, 230].

Хрущевская опала

Но против маршала активно плелись интриги. Нашлись сослуживцы, которые затаили на него обиды, и теперь они высказывались открыто. А когда в июне 1957 года была разбита так называемая Антипартийная группа сталинистов Молотова, Кагановича, Ворошилова и Маленкова, попытавшаяся снять Хрущева с поста генсека, Г. К. Жуков снова активно помог Н. С. Хрущеву.

А тот через четыре месяца «отблагодарил» маршала снятием со всех постов и даже уволил из армии (в 1958 году). Есть некоторая вероятность, что одним из факторов снятия была крупная катастрофа в сентябре 1957 года в городке Челябинск-40, на химкомбинате «Маяк», производившем начинку для атомных бомб.

Н. С. Хрущев на трагическом для Жукова Октябрьском пленуме 1957 года рассказал о том, что «еще в октябре 1954 года Малиновский предупредил его – нужно следить за Жуковым, „растущим Бонапартом“, опасным человеком, который ни перед чем не остановится» [58, 12–13]. И согласно У. Спару, в давнем враге маршала начальнике ГлавПУРа Ф. И. Голикове «Хрущев нашел почти идеального сторожевого пса для опального маршала» [58, 12–13]. Очень долго существовал «запрет ГлавПУРа» на публикацию книги маршала Советского Союза Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» [58, 292]. Но тем не менее на даче опального Маршала в Сосновке, вопреки слежке КГБ и возможным негативным последствиям, его навещали старые товарищи – «маршалы Баграмян, Василевский и Рокоссовский, главный маршал авиации А. Новиков, генералы Антипенко, Кожедуб», Минюк [49, 262].

Каковы же причины опалы великого маршала? Это, вероятно, и промахи самого Жукова (о них уже поведано в данной работе), но и противоречивое отношение к нему правящих политиков. Эти люди, в том числе Н. С. Хрущев и Л. И. Брежнев, вовсе не хотели делиться «славой со стареющим героем в сознании народа» и преувеличивали свои военные деяния [49, 20–21]. Они, скорее всего, к тому же просто боялись этого решительного и сильного человека, советского «Бонапарта». И хотели единолично диктовать «правду» о ВОВ, о Второй мировой войне, о Сталине, о вкладе в победу над Германией маршала Г. К. Жукова и, конечно, самих себя.

После смещения Хрущева в 1964 году Жуков ясно осознал, что политики «не заинтересованы в том, чтобы он рассказал правду о многих серьезных ошибках и просчетах Сталина в военных делах как до войны, так и в ходе ее» [49, 20–21]. Однако опала Жукова при Л. И. Брежневе была смягчена. Леонид Ильич решил более активно использовать тему Великой Отечественной войны и возродить парады Победы – Жуков был как нельзя кстати. В 1965 году на собрание в связи с 20-летием Победы маршал ясно почувствовал, как к нему на самом деле относится народ: как только он появился, ему устроили бурную продолжительную овацию [49, 264].

Болезни и смерть великого полководца

Между тем французское издательство, готовившее серию из 20 книг о советских деятелях времен Второй мировой войны, включило и книгу о Г. К. Жукове. В 1965 году Жуков заключил договор с издательством АПН на издание своей книги. В этом же году маршал перенес первый инфаркт миокарда.

В 1967 году случился второй инфаркт миокарда. В 1968 году он сумел с помощью выдающегося врача Е. И. Чазова победить инсульт. В 1969 году ему разрешили наконец-то опубликовать тщательно отредактированные цензорами мемуары о войне – «Воспоминания и размышления». В 1971 году к больному маршалу пригласили видных французских ученых с мировым именем – нейрохирурга Жерара Гийо и невропатолога Пьера Рондо. И вдруг «профессор Гийо преклонил перед Жуковым колено и сказал: „Я польщен знакомством с вами и рад, что имею честь видеть человека, спасшего Европу от фашизма“» [21, 583].

Г. К. Жуков произвел на французов сильное впечатление. «Он мудрый, остроумный, у него прекрасная память. Он – великий человек», – говорил профессор Ж. Гийо.

Георгий Константинович умер от очередного тяжелейшего инфаркта, последовавшего через восемь месяцев после того, как ушла из жизни (от рака молочной железы, в 47 лет) его любимая вторая жена, врач-терапевт, подполковник медицинской службы Г. А. Семенова. Жуков по-настоящему заботился о ней и других близких людях: в 1953 году он добился для Галины Семеновой и ее матери квартиры на улице Горького, а также устроил ее на работу в знаменитый военный госпиталь имени Н. Н. Бурденко. Адъютант Жукова И. А. Прядухин вспоминал: их любви «можно было только позавидовать… Вот уезжает Галина на работу, обязательно обнимет мужа, поцелует» [21, 578]. И вот любимая (так рано) умерла.

…Г. К. Жуков скончался в Кремлевской больнице, не выходя из комы, 18 июня 1974 года, в 77 лет. Умер великий русский человек, национальный герой.

Похоронили его там же, где и многих выдающихся советских деятелей, – в некрополе Кремлевской стены. Хотя, по воспоминаниям его дочери Эры, отец просил, чтобы его похоронили в могиле, как обычного человека. Он хотел покоиться в земле, а не быть замурованным в стену. Но его прах принадлежал не только семье, но и всей стране, поэтому родных маршала руководство СССР слушать не стало.

Что же сделал в своей жизни и для Родины этот великий человек? Это, конечно, прежде всего, колоссальный вклад маршала Г. К. Жукова в победу над гитлеровской Германией. Об этом говорят даже очень простые факты: за время войны Сталин ему первому присвоил звание маршала СССР, 41 раз объявлял благодарность и неоднократно награждал орденами и медалями (нередко под номером один). Г. К. Жуков заслуженно стал четырежды Героем Советского Союза и принял существенное участие в главных операциях Великой Отечественной войны.

Чудовище, противостоявшее СССР и лично маршалу Г. К. Жукову

Что же представляла собой гитлеровская Германия? Нужно осознать метафизическую сущность этой враждебной державы, покорившей почти всю Европу и авантюристически решившейся на смертельный блицкриг с СССР. Великая Отечественная война была схваткой крупнейших тоталитарных систем и империй – советского большевизма и немецкого нацизма. Обе системы были, каждая по-своему, антихристианские и демонические, реализовавшие на своем пути своеобразный геноцид. Но советская система оказалась менее демонической и парадоксально перекликающейся с универсальным христианством. Большевики искренне заботились обо всем полиэтническом советском народе (впрочем, жестко наказывая народы-«предатели»), о социальной справедливости, о настоящем и будущем (коммунистическом) благе для всех людей СССР и всего мира.

Геноцид большевиков – это менее масштабный, чем гитлеровский, геноцид, причем не расовый, а социально-сословный и идеологический, даже с возможностью «исправления» некоторых врагов народа. Большевизм – это также стремление «осчастливить» любой народ и расу (коммунизмом). Это и антиколониальная (а у нацистов – колониальная) политика – забота о национальном образовании, экономике, развитии народов (даже самых отсталых).

Немецкий нацизм явил качественно иную, демоническую парадигму: абсолютный геноцид евреев (холокост), цыган, а в перспективе и значительной части славянских (и других) народов; жестокая колонизация с безжалостной депопуляцией, порабощением и изгнанием населения с их территорий; расизм с заботой исключительно об одной «арийской расе». В замечаниях по плану «Ост» с подписью Э. Ветцеля от 27 апреля 1942 года говорилось: «Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве… Дело заключается скорей всего в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их». «Чем больше погибнет людей, тем легче будет проводить колонизацию» [23, 21]. А Генрих Гиммлер, сетуя об «огромной биологической силе русского народа», одобрял идеи Вольфганга Абеля: «Или полное уничтожение русского народа, или онемечивание той его части, которая имеет явные признаки нордической расы. Эти очень серьезные положения Абеля заслуживают большого внимания»; надо «устранить опасность, которую представляет для нас русский народ» [23, 36–37].

Степень безумия нацистов зашкаливала: они всерьез стремились завоевать военным путем господство над всей Европой и даже всем миром. И богом у нацистов оказался, по сути, сам сатана. И об этом свидетельствуют также факты существования оккультного демонического Третьего рейха.

Во-первых, одной из святынь нацизма считалось Копье Лонгина, римского сотника, пронзившего копьем распятого Христа. Вероятно, добившего Христа. Есть легенда о том, что двадцатилетний Гитлер в 1909 году в Вене часто бывал в замке Хофбург, где хранится Копье Лонгина. Гитлер стоял и смотрел на него, пребывая как бы в трансе. По сути, нацисты пытались повторить этот акт – пронзить копьем Христа как Бога общечеловеческих добра и любви. Ради своих языческих побед. Но русский победоносец Георгий пронзил копьем чудовищного дракона по имени «Черный Рейх».

Во-вторых, одним из символов нацистов было «Черное солнце» (нем. Schwarze Sonne) – эзотерический оккультный символ, широко используемый некоторыми неоязычниками, эзотериками и сатанистами. Э. Рюдегер и Р. Мунд мифологизировали о том, что свет «Черного Солнца» придает нордической расе сильные способности, связанные с древнегерманским богом молний Фарбаути (в переводе со скандинавских языков означает «Тяжело разящий»).

В-третьих, исповедовалась эзотерика «Высших Неизвестных», то есть духовных сил, которые подпитывали лично Адольфа Гитлера. Мистики «общества Туле» приписывали это название также дьяволу.

В-четвертых, устанавливалась связь нацизма с тайным мифическим орденом Зеленого дракона, которому приписывался радикальный антисемитизм и национализм. Согласно французскому эссеисту Ж. Турниаку в мире постоянно враждуют два тайных общества – «орден Семидесяти двух» и орден Зеленого дракона. Основная цель ордена Зеленого дракона, по мнению некоторых мистиков, – уничтожение традиций иудаизма, христианства и гуманной ветви ислама. То есть уничтожение авраамических (от праведного праотца Авраама Ветхого Завета) религий, которые, как полагал Освальд Шпенглер, формируют магическую (верующую в Единого Бога) душу, чуждую фаустовской душе западного европейца. Предполагалось, что оккультный нацизм станет официальной религией гитлеровской Германии.

То есть «герой» Фауст должен был одолеть живого Бога Священного Писания и Корана. И особенно Бога-Христа. Речь, не больше и не меньше, как о схватке диавола с Богом – и в душе человека, и в мировом пространстве. И особенно в Европе и России. Немецкий историк Фридрих Мейнеке в книге «Немецкая катастрофа» (1946) констатировал: нацизм – это «прорыв сатанинского принципа в мировую историю» [3, 4].

Но православно-христианские и русско-советские ценности (и военная сила) отправили в преисподнюю Черный рейх в мае 1945 года, на Светлой Седмице Воскресения Христова. Пасхальное воскресение совпало с днем памяти Великомученика Георгия Победоносца (6 мая 1945 года). Германия капитулировала в Реймсе 7 мая 1945 года. А 9 мая 1945 года в Берлине, в середине Пасхальной Седмицы, была подписана с участием всех антигитлеровских союзников окончательная капитуляция Черного рейха.

Имеется и семейный факт демоничности гитлеровской Германии: 22 июня 1941 года в деревне Курцы под Симферополем, во дворе старого русского дома играли несколько детей, в том числе и моя мама, десятилетняя Женя Кудрявская. Стоял и мой прадедушка Гавриил Никитович Щегликов, воевавший с немцами в Первую мировую войну.

Вдруг на небе начался шум и стало происходить что-то невероятное.

Двигалась, подпрыгивая, в направлении Севастополя, который уже атаковали гитлеровские войска, Икона Пресвятой Богородицы, несомая как бы на подвязках. А вослед шло шумное, говорливое войско в разноцветных (красных, синих, зеленых и других) колпаках. Кто-то отставал, потом догонял; стоял шум. Пронеслись на колесницах два всадника (деда Гаврила сказал: «Это пророки Моисей и Илия на колесницах»). А в конце войска – снова, как на ниточках, подпрыгивая, летела Икона Пресвятой Богородицы (вероятно, Казанская). Стоял шум. А потом вдруг все сразу стихло и прекратилось.

Дети были испуганы и потрясены. А дедушка Гаврила предупредил их: «Никому не рассказывайте, что видели».

Теперь я убежден: сила, противостоявшая СССР и маршалу, была сатанинской (или почти сатанинской). И это ясно и гениально звучит в песне «Священная война» («фашистская сила темная»), а также в 14-й симфонии Дм. Шостаковича. Маршал, как и многие другие наши воины, тоже по-своему чувствовал звериный оскал мирового зла. И сумел с помощью Божией одолеть его. То есть послужил Пресвятой Троице и защитил Россию, СССР. Освободил и свою страну, и Восточную Европу.

Тогда все непотребства в нынешней Европе и в постсоветских республиках (включая Украину), связанные с уничтожением и осквернением памятников павших советских воинов, – это все тот же, причем наказуемый Богом, демонизм в обличьях местного национализма (и нацизма) в либеральных одеяниях. Заблуждения осквернителей никак не спасут их от справедливого и, я думаю, очень сурового Божьего наказания. Даже если Россия не примет никаких ответных мер.

Жуков и русское православие

Русский полководец Георгий Константинович Жуков повторил подвиг своего небесного покровителя св. Георгия, поразившего копьем дракона. Дракон маршала Жукова был чудовищен и назывался «Третий Рейх». Маршал оказался подобным былинному богатырю Илье Муромцу.

Согласно Б. В. Соколову протоиерей отец Анатолий в Ижевском соборе, который был генерал-майором во время войны и беседовал с Жуковым о Боге, вспомнил о следующих словах маршала: «Я верю в силу Всемогущую, в разум Премудрейший, сотворивший такую красоту и гармонию природы, и преклоняюсь перед этим» [48, 19].

Господь, безусловно, помогал Г. К. Жукову: так, в 1918 году волостной врач спас его дважды от тифа, а сам умер от этой болезни.

С детских лет на становление личности Жукова, безусловно, влияли простые русские люди, многие из которых были православными, выказывали доброту души, любовь к ближнему, милосердие. Близка к истине мысль В. Ф. Эрна: «Единый жених русской души – Христос, и свидетели этого – святые, тайные кормчие русской истории» [57, 368]. Россия «изнутри существенно православна».

И уже поэтому можно предположить о наличии у маршала некоей тайной православности.

Дочь полководца Мария Георгиевна была убеждена, «что у отца действительно была сокровенная жизнь христианина». По словам дочери, отец старался это никак не показывать. Архимандрит Кирилл (Павлов), бывший фронтовик, участник Сталинградской битвы, писал: «Все русские люди любят Георгия Константиновича как национального героя и ставят в один ряд с Кутузовым и Суворовым… Душа его христианская… Это видно по плодам его жизни и поведения. Его порядочность, человечность, общительность, чистота жизни возвысили его, и промысел Божий избрал его быть спасителем России в тяжелую годину испытаний».

О том, что Георгий Константинович действительно не был атеистом и что ему помогал Господь, говорят некоторые факты.

Он как унтер-офицер царской армии, который прошел всю Первую мировую войну, заслужил два Георгиевских креста, сумел избежать ГУЛАГа. Он сумел выжить после жестоких «чисток» военного руководства и дослужиться до маршала. Сумел смело отстаивать в спорах со Сталиным свое понимание событий на фронтах.

Маршал и после войны выдержал жестокие удары судьбы – не был сломлен под пудом сочиненных на него доносов. Выдержал предательство Н. С. Хрущева и несправедливую опалу.

Есть также сведения о том, что примерно в 1925 году в селе Холмищи в тридцати верстах от Козельска поселился после закрытия Оптиной пустыни старец Нектарий Оптинский. Согласно воспоминаниям дочери хозяина дома, у которого жил старец, Екатерины Андреевны Денежкиной к отцу Нектарию несколько раз приезжал Г. К. Жуков, бывший тогда командиром кавалерийского полка. Старец Нектарий Оптинский благословил Жукова, сказав, как вспоминает Екатерина Андреевна, что везде ему будет сопутствовать победа. «Ты будешь сильным полководцем. Учись. Твоя учеба даром не пройдет».

Вероятно, что помощь Божия способствовала тому, что в тяжелейших битвах под Москвой (и других сражениях) он оставался решительным и уверенным в победе.

Во время войны он неоднократно бывал на грани гибели. Перед началом ответственных операций он не забывал говорить: «С Богом!» И, конечно, ему помогал Казанский образ Пресвятой Богородицы, который маршал Жуков возил с собой по всем фронтам. Этот факт подтверждал почивший недавно старец – архимандрит Иоанн (Крестьянкин).

«Он положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение», – так когда-то сказал о Суворове Денис Давыдов. Эти же слова с полным правом можно отнести и к Георгию Константиновичу Жукову, который продолжил традиции великих русских полководцев. «Надо отдать должное руководству страны, которое воздвигло такого гениального полководца, как Жуков, – говорил в одной из проповедей архимандрит Иоанн (Крестьянкин). – В прежние времена Господь воздвигал для России Суворова, Кутузова. В наше время – Георгий Жуков. Это была милость Божия. Мы обязаны ему спасением».

В 1995 году на Поклонной горе в Москве вознесся белокаменный храм в честь святого великомученика и победоносца Георгия. И в этом же году на Манежной площади установлен один из самых известных бронзовых памятников маршалу Жукову работы скульптора В. М. Клыкова – конная статуя маршала, принимающего парад Победы 24 июня 1945 года. «Мне хотелось передать образ полководца, который, как бы натянув поводья, принес победу, попирая фашистские штандарты, к стенам древнего Кремля, – сказал в одном из интервью Вячеслав Клыков. – На Параде в 1945-м у Жукова был конь арабской породы, отличавшийся бесподобным изяществом, легкостью. Эту легкость мне и хотелось передать, показать мерный ритм парада Победы: конь шагает и попирает фашистские регалии…». Художественный образ маршала, однако, по некоторым оценкам, оказался недостаточно удачным. Жуков – это не «легкость» и «изящество» его коня и его самого, а, скорее, решительность и продуманная профессиональная мощь.

И все-таки есть сомнения в вопросе православности Г. К. Жукова. Аргументы его дочери Марии Георгиевны не вполне убедительны. Ведь хорошо известно, что в юношестве в Москве Жуков с неудовольствием относился к посещению храма, за исключением наслаждения от пения хора и знаменитого протодиакона. «Мы не любили бывать в церкви и всегда старались удрать оттуда под каким-либо предлогом. Однако в Успенский собор ходили с удовольствием – слушать великолепный синодальный хор и специально протодьякона Розова: голос у него был, как иерихонская труба» [26, 35]. Слушать хор и протодьякона – это ведь не важный признак православной веры? Слушать с удовольствием могут и неверующие.

Как сочетать частую жестокость Маршала и применение сильных наказаний с православным прощением и милосердием? Мог ли православный человек, который не имел права посещать церковь, не имел права исповедоваться и причащаться, не имел права крестить своих дочерей, постоянно скрывать перед очевидными и беспощадными безбожниками первого ряда советской власти свою веру? Перед Сталиным, с его утонченным чутьем на своих и на провинившихся? Мог ли он, будучи верующим, отдавать чудовищные приказы о расстрелах семей тех, кто сдался в плен (приказ № 4976 от 28 сентября 1941 года по Ленинградскому фронту)?

Его высказывание о Боге, переданное протоиереем отцом Анатолием, говорит, скорее, о начале и частичности веры в Бога, а не о серьезной вере. Его вероятные посещения старца Нектария Оптинского можно понимать не только как свидетельство православности героя, но и как попытку решить свои проблемы благодаря прозорливости старца (и необязательно для этого быть верующим христианином). А иконка Жукова – это можно понять и так, что он, как, возможно, и Сталин, надеялся на чудо, при этом оставаясь марксистом-большевиком. Таким образом, реальность православной веры маршала остается лишь предположительной. К тому же такой прямой русский человек, как маршал Жуков, вряд ли был способен лицемерить с членами Политбюро, со Сталиным, с генералами и маршалами, с солдатами (среди которых были «верующие в коммунизм» безбожники), со всеми – постоянно и убедительно, у всех на виду. Он бы где-то сорвался и был бы замечен чекистами. И прошел бы через «подвалы».

Православие – это совсем другая идеология. А коммунизм, как светская религия, формирует из человека обольщенного неоязычника и идолопоклонника, «дружного», скорее, с демоническим миром. Не случайно святая блаженная Матрона во время шумных первомайских парадов просила своих служек закрыть форточки, потому что большое количество бесов летало в воздухе. Матрона их видела, а все другие не видели.

Поэтому аргументы о тайной религиозности Жукова все-таки предположительны. Как и мнение о тайной религиозности И. В. Сталина. Жукову не повезло со временем (советским), с окружением (беспощадным), с невозможностью иного пути, кроме коммунистического, а значит, и атеистического. Перед Эйзенхауэром он защищал советскую идеологию с позиции ее справедливости и коллективизма. Это говорит не о православности Маршала, а о его русском морализме, который позволял ему интегрироваться с правящей советской элитой, «быть своим». Обманутая русская природа Жукова, как и большинства других советских людей, делала не только из частично верующего Жукова, но и из бывших православных людей преданных коммунистов и сталинистов. Малейшее колебание в вопросе о Боге могло стоить жизни или ГУЛАГА. А «подвалов», как известно, Жуков очень (или серьезно) боялся.

Тем не менее полностью нельзя и сомневаться в тайной личной вере маршала, вере вопреки социалистическому обществу и государству. Как говорил Гераклит Эфесский, «по какому пути ни пойдешь, концов души не найдешь». Возможно, у Жукова была своя антиномическая религиозная истина: Бог есть и жив, и Бог как бы самоустранился и «доверил» безбожникам СССР строить новый прекрасный и справедливый мир. Оправдан и Бог, и борьба большевиков. В духе «православного атеизма» бывших советских коммунистов. Этот вопрос, скорее всего, так и останется неразрешенным.

Оценка маршала Г. К. Жукова известными соотечественниками и иностранцами

Моя работа над этой великой национальной темой не может претендовать на роль окончательной объективной истины о маршале Г. К. Жукове. Но она мыслилась как системная и объективно-научная (хотя и включила в себя, возможно, излишне восторженные оценки западных аналитиков и писателей). Парадоксально то, что наилучшие оценки Жуков получил от своих врагов – немецких полководцев и американских союзников (Э. фон Манштейна, Ф. В. фон Меллентина, Г. Вейдлинга, Г. фон Рунштедта, У. Спара, М. Кайдена, Г. Солсбери, Д. Эйзенхауэра и других). Есть почти легенда о том, что пленный немецкий офицер Г. Эккер в апреле 1945 года назвал пять причин русских побед: это «русский солдат, танк Т-34, самолет Ил-2, сталинская реактивная „катюша“ и маршал Жуков». И немудрено – ведь «этот человек был рожден побеждать» (А. М. Василевский).

Парадоксально, что в России нашлись очернители его великого патриотического труда (при том, что многие данные о войне неизвестны или недоступны). Но остался явным даже для непосвященных образ великого русского самородка и могучего военного профессионала, который в силу своей одаренности, труда, самообразования, бесстрашия и «размашистости» сумел внести существенный вклад в победу над мировым злом.

После снятия Хрущева в 1965 году Жуков снова вышел на публику, появившись на большом собрании в связи с 20-летием Победы. И вдруг – бурная оглушительная овация всего зала. Состоялось «восстановление исторической справедливости» [49, 264].

Митрополит Пермский и Соликамский Мефодий (Немцов Николай Федорович) оценил великого маршала так: «Фигура Жукова – это своеобразный символ нации. В ней, этой фигуре, – духовный и моральный сплав всего того, что определяется словами „русский“, „русская“, „русское“. Русский талант, русская душа, русское сердце… В этой фигуре – олицетворение нашего величия и славы не только на ратном поприще; я бы сказал, олицетворение всего лучшего, наидостойнейшего, что было на историческом пути отчей земли. В этой фигуре – сознание величайшей ответственности перед прошлым, настоящим и будущим».

А американский исследователь и доброжелатель Жукова Уильям Джозеф Спар справедливо отметил, что в 1991 году, с гибелью коммунистического СССР, «маршал Жуков снова стал олицетворением духа русского народа» [49, 276]. Стал «воплощением чести и мужества русского народа, символом военных побед и национальной независимости» [49, 276]. Спар был покорен русским духом и военной гениальностью, явленными в маршале Георгии Константиновиче Жукове. Он сделал также такой вывод: «Жуков – воплощение русской чести и доблести, символ русских побед, русского суверенитета и русского духа…» И хочется добавить: американцы, прислушайтесь к своему аналитику! С Россией Жукова лучше не воевать.

Другой американский историк Мартин Кайден в книге «Тигры горят» отметил, что немцы, даже самые одаренные немецкие командующие, признавали «военный гений» Жукова и что Жуков на самом деле «чудо-маршал!» [21, 520]. По его мнению, «он нанес немцам больше потерь, чем любой другой военачальник или группа их во Второй мировой войне» [21, 520]. с. 520. Дайнес В. О.

Еще один американец, писатель Альберт Аксель, написавший книгу «Маршал Жуков. Человек, победивший Гитлера», говорит: «Жуковым нельзя не восхищаться. Недаром же западные военные историки ставят его в один ряд с Александром Великим и Наполеоном, считая, что Жуков изменил курс истории» [1].

Верховный главнокомандующий войсками союзников в Европе и американский президент в 1953–1961 годах Дуайт Дэвид Эйзенхауэр высказывался о своем, так сказать, друге, маршале Г. К. Жукове таким образом: «Я восхищен полководческим дарованием Жукова и его качествами как человека… Когда я был главнокомандующим союзными войсками в Западной Европе, то мы все – я и мои подчиненные, и генералы, командовавшие воинскими соединениями, буквально затаив дыхание, следили за победным маршем советских войск под командованием Жукова в направлении Берлина. Мы знали, что Жуков шутить не любит, если уж поставил цель сокрушить главную цитадель фашизма в самом центре Германии, то непременно это сделает».

Американский журналист и аналитик Гаррисон Эванс Солсбери, специализировавшийся на репортажах о Советском Союзе и большую часть карьеры проработавший в изданиях United Press и New York Times, тоже прекрасно оценил маршала: когда завершится процесс оценки истории, тогда «засияет имя этого сурового, решительного человека, полководца полководцев в ведении войны массовыми армиями. Он поворачивал течение битв против нацистов, против Гитлера не раз, а много раз» [21, 520].

Наконец, американский журнал «Лайф» от 12 февраля 1945 года написал следующие слова о Г. К. Жукове: «Его успехи на поле боя не имели себе равных в нынешней войне. Ни среди союзных армий, ни в германской армии нельзя найти ни одного генерала, равного Жукову».

Георгий Константинович Жуков (вместе со Ставкой, с Верховным Главнокомандующим, с Генеральным штабом и плеядой талантливых маршалов, генералов и командиров; с советским народом) победил в середине ХХ века не просто величайшую и успешнейшую армию нацистской Германии, а всю военную, экономическую, политическую, научную и другую мощь нацистской Европы. Против СССР воевали румынские армии Антонеску, венгерские армии Хорти, войска Италии, Испании, Франции, Бельгии, Словакии, Польши и других стран. А также РОА предателя генерала Власова, УПА Бандеры и многочисленные группы предателей различных национальностей СССР. Напомним: друг Жукова, талантливый и успешный генерал Н. Ф. Ватутин был тяжело ранен бандеровцами в 1944 году у села Милятын (и вскоре умер).

Уильям Джозеф Спар завершил свою честную книгу о маршале блистательными стихами поэта Пиндара:

«Слава – награда доблестному, Тому, кто в буре войны Сражался за свою страну, оберегая ее От града кровавых ударов. Кто смерть нес в лагерь врага, Кто так поднимает славу сограждан Жизнью своею иль смертью, Что она достигает небес» [49, 276].

Заключение

При жизни маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова и после его кончины ему было посвящено немало публикаций. Они раскрывают самые разные стороны его личности, часто оспаривают устоявшиеся взгляды на его военный путь.

Но в клубке разных, в том числе обличительных мнений как-то потерялась концепция следующего вида: Жуков – это, прежде всего, страсть к идеальному порядку и безусловному успеху. Сделать порученное быстро, идеально и успешно. Страсть русского льва, наделенного в обилии русским духом. Все другие маршалы уступали ему в этом, в том числе и в относительном количестве потерь. Возможно, исключение – К. К. Рокоссовский. Неслучайно аналитик ЦРУ Уильям Дж. Спар, написавший о Жукове детальный научный труд, сделал вывод: «Ясно, что он был прирожденный полководец» [49, 188].

Но Жуков к тому же был лучшим в тяжелейших кризисных ситуациях, ситуациях как бы очевидных поражений. Но вдруг поражения с приходом полководца как-то теряли убедительность, а потом и вовсе оказывались русскими победами. Чего стóит только его удивительная собранность и решительность в битвах 1941 года – под Москвой и в битве за Ленинград. У. Спар назвал его «спасителем Москвы и Ленинграда». А Сталин совсем не ошибался, выдвигая, даже призывая маршала в самые трудные моменты и на самые трудные участки фронта. Начиная с Халхин-Гола в 1939 году до штурма Берлина включительно и вплоть до принятия Священного Парада 24 июня 1945 года в Москве.

Что же делал и что сделал Георгий Константинович? А делал следующее: когда стратегическая инициатива, перевес в количестве и качестве войск и вооружений, страшные танковые клинья талантливых немецких генералов уничтожали все наши силы и разрушали главные наши планы, он сохранял спокойствие и не опускал рук. И даже – парадоксально – находил многочисленные слабые места в статусе и действиях наступающего врага. А далее быстро, совещаясь с военным руководством и опираясь на него и героических военнослужащих, находил возможные или наилучшие ответные действия.

Он умел напряженно работать, «включать» военную интуицию, воображение, системно анализировать, предвидеть развитие событий, опираться на личные отношения с И. В. Сталиным, на лучших командиров и лучшие части. Жуков свой успех приоткрыл также в следующих словах: каждая операция могла «преподнести нам неожиданный сюрприз» [27, 98], и требовалось глубоко понять замысел врага и наш собственный, общие цели, частные цели и другие факторы. Это лаборатория работы полководца на войне, причем с обязательной личной оценкой конкретной ситуации на данный момент. Вплоть до ползания на передовой, как это было на Курской дуге (и Жуков был замечен, подвергся минометному обстрелу и частично потерял слух).

Можно с уверенностью отнести его качества к высокой военной одаренности и креативности. Даже гениальной военной одаренности. И это удивительно, если учесть недостаток высшей профессиональной подготовки и большую долю военного самообразования полководца. Так, уже после войны согласно генерал-майору О. Г. Анцифирову после испытаний атомной бомбы в 1954 году на Тоцком полигоне благодаря Г. К. Жукову был сделан правильный выбор: не строить «чрезмерно дорогой флот тяжелых бомбардировщиков», а «строить баллистические ракеты» [9, 93].

Почему же тогда критики жизнедеятельности Жукова не акцентируют его высокую военную одаренность и обращают недоброе внимание на «жестокость» и якобы высокий уровень потерь подчиненных полководцу войск? Причем уровень потерь у них недостаточно обоснован.

Можно поставить такой вопрос: был ли кто равен полководцу Г. К. Жукову периода ВОВ? История Великой Отечественной войны с высокой вероятностью говорит: нет. И большинство иностранных авторов это подтверждает. А как он вел себя после перелома в великой войне? Он крайне продуманно и системно, с элементом внезапности, с военным хитроумием, в согласии с Генштабом, Ставкой и лично Сталиным, планировал и реализовывал неожиданные и крайне мощные стратегические наступления. Ярчайший пример этого – операция «Багратион» в Белоруссии 1944 года и быстрое – за 16 суток! – взятие Берлина в 1945 году. Он хорошо знал также – на кого он опирался. Это был подлинно героический и предельно стойкий русский и советский солдат. Незадолго перед смертью А. Гитлер признал недооцененные им качества русского солдата над немецким.

Таким образом, маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков внес очень весомый военно-полководческий вклад в победу над нацизмом. И много сделал после войны такого, чтобы наша Родина всегда была в безопасности и процветала. Он предупредил будущие поколения советских людей, русских и россиян: «Будьте всегда бдительны!»; «счет может идти на секунды» [28, 348].

И если Россия хочет оставаться Россией, если она хочет побеждать, она не должна забывать имя и великие деяния этого «сурового, решительного человека, полководца полководцев в ведении войны массовыми армиями» [21, 520]. «Россия сильна народом своим и духом его» [25, 62].

А Георгий Константинович Жуков – плоть от плоти народа русского и его могучего духа. Аминь.

Быть Конюховым

Бог даровал мне жизнь путешественника.

Ф. Конюхов

Человек, как известно, сверхсложный объект познания, и его потенциал практически неограничен. Каждый – многокачествен, многоуровнев, многозначен, непознаваем до конца. Но совсем немного людей, которые в высокой степени показали всю эту чудесную потенциальность человеческого существа. И. А. Ильин приводит слова Томаса Карлейля о большинстве людей и их несовершенной жизнедеятельности: «Вы достаточно чисты, но вы – мякина, неискренняя гипотеза, ходячая фраза, формула; вы вовсе никогда не прислушивались к биению великого сердца вселенной» [32, 364].

Но всегда были и будут исключения. И одно из ярких исключений – великий русский путешественник-экстремал (а также священник, писатель, художник, человек мира) Федор Филиппович Конюхов. Он действительно по-своему «прислушался» к голосу бытия и страстно захотел как бы ненормального: покорения мировых океанов, великих гор, стихий воздуха и другого. Покорения земного шара. И при этом еще пожелал стать писателем, художником, священником. Да куда же больше, Федор? Откуда эти явно завышенные (для обычного человека) желания, ожидания, потребности, сильнейшие способности, формы деятельности и необычайные отношения к миру?

Родился Федор 12 декабря 1951 года на берегу Азовского моря, в селе Чкалово (Троицкое) Приазовского района Запорожской области в цветущей советской Украине (УССР). Отец его – Конюхов Филипп Михайлович, потомок рыбаков-поморов из Архангельской губернии. Очень вероятно, что в судьбе Федора Конюхова сказалась эта акцентуированная рыбацко-поморская жилка, а также его неиспорченная изначальная русскость. Как заметил Н. А. Бердяев, «подлинно есть в русском духе устремленность к крайнему и предельному» [4, 58], особенно у некоторых личностей.

Федор Филиппович Конюхов в одиночку совершил четыре кругосветных плавания, несколько раз покорял Джомолунгму, пятнадцать раз пересек Атлантику на парусных яхтах, один раз на весельной лодке. Он первый в мире человек, который достиг пяти полюсов нашей планеты: Северного географического (три раза), Южного географического, Полюса относительной недоступности в Северном Ледовитом океане, Эвереста (полюса высоты), мыса Горн (полюса яхтсменов). И не счесть иных экстремальных путешествий этого уникального человека.

Федор Конюхов – это, несомненно, по-настоящему ненасытная личность в области путешествий, приключений и человеческих возможностей. Он – сверхпутешественник и пан-путешественник, или по-гречески σούπερ-ταξιδιώτης (soúper-taxidiótis) и παν-ταξιδιώτης (pan-taxidiótis). Он так открывает свою идею-фикс, свою романтическую мечту: «Я объездил и исходил все континенты и все океаны. Но до сих пор меня завораживают дальние странствия, необыкновенные приключения (выделено мной. – В. К.). Я мечтаю о фантастических мирах!» [33, 308]. «Фантастические миры» – это неизведанные миры, труднодоступные места планеты, необычные приключения и даже то, что невозможно представить хоть как-то самому Конюхову. Уже поэтому понять его почти невозможно или просто невозможно. Не состоялся ли в Конюхове идеал человека (причем в духе не только Платона, но и Православия, Одиссея, библейского Давида, известных викингов, крупных путешественников и первооткрывателей, гениев человечества)?

Его «ненормальность» настолько зашкаливает, что остается только сопереживать и восхищаться этим человеком. Когда он завершил свою вторую одиночную и крайне тяжкую кругосветку, пройдя на яхте «Формоза» 35000 миль с востока на запад, и прибыл в порт Килун на Тайване, он сразу же стал как бы одержимо мечтать о новых путешествиях – «покорить все высочайшие вершины мира, добраться в одиночку к Южному полюсу» и т. д. [33, 335]. Не думая об опасностях? Или он из тех, для кого почти невозможные мечты – это über alles (нем. превыше всего)? Не есть ли это русская борьба за невозможное (как у Шестова, Бердяева и др., но борьба практическая)?

Он при этом ясно понимает, признает, что романтика «дальних странствий» – это тяжкая и крайне опасная борьба человека с природой и с самим собой. «Любая из экспедиций была испытанием характера, в опасностях выявлялась моя реакция на стресс, границы моих физических возможностей. Не счесть, сколько критических моментов на грани жизни и смерти было у меня… Часто задаю себе вопрос: не искушаю ли я Господа Бога, не слишком ли далеко я захожу в поисках приключений?» [33, 310]. Автор может признаться: у него тоже было несколько «критических моментов на грани жизни и смерти». Но сказать, что их было «не счесть» и что есть жажда пережить новые критические моменты, он не может. Здесь начинается большое авторское непонимание личности Федора Конюхова.

Тут как бы сверхчеловеческое – резкая дорога вверх, при этом русское вопрошание: не искушаю ли я тебя, Господи? Федор слишком «широк» и не хочет сузиться. Сузиться для Конюхова – это не быть.

Тогда можно предположить: если с молитвами идти опасным путем, даже запредельно опасным (а Конюхов именно так всегда и делал), то Господь может помочь и спасти, даже там, где «верная» гибель? Или, для другого путешественника, все пошло бы по неожиданному (худшему) сценарию? Второе вероятнее. Потому что Федор, скорее всего, в каждом путешествии был очень близок к Богу. И Бог из любви к нему его берег.

Откуда в нем это бесстрашие? Например, в Тихом океане он записал: «Поражаюсь высоте волн. Они идут медленно, но такие высокие, что, когда поднимаешься на гребень, видно далеко-далеко. А когда опускаешься между двумя волнами, словно валишься в погреб: даже солнца не видно» [33, 95]. Не «боюсь», а «поражаюсь». Как будто каждый такой взлет к небу и падение «в погреб» не есть знак смертельной опасности.

Вспоминая ураган в Тасмановом море, Федор отметил: «Там метров 20–25 были волны» [33, 88]. И даже высотой в 30 метров. Ветер бывает такой, что «„Караана“ временами ложится парусами на воду» [33, 112]. Откуда в человеке эта иррациональная необходимость страшной игры с собственной смертью? Бывало также, что достаточно тяжелая яхта опрокидывалась кверху дном. И как же он справлялся с этой проблемой?!

В океанах, парадоксально, не до романтики, и рыба, как думают неискушенные о ее обилии, не ловится. «На палубе нашел рыбу и съел ее, не чистя и не жаря. Так хочется чего-нибудь свежего» [33, 165]. Человек – Конюхов – хочет предельно жить и выживать. На меньшее он не согласен. Не есть ли это русский максимализм? Другие народы менее подготовлены к такому форс-мажору.

В свою первую кругосветку Федор надумал как-то искупаться, обмотался веревкой, чтобы не отстать от яхты, «наклонился за борт, чтоб набрать воды, – Боже ты мой! Возле борта стоит акула», метров пяти-шести длиной [33, 157]. «Вся черная, грязная, глаза навыкате» [33, 157]. Пытался отпугнуть ее багром – без реакции. Федор отказался от купания. А ведь мог бы и не отказаться! Однако это показывает наличие и здравого смысла в судьбе нашего экстремала. Впрочем, вероятно, могут найтись и такие экстремалы, которые рискнут «испытать» себя в одиночном купании в открытом океане рядом с огромной акулой. Как говорится, «безумству храбрых» поем мы песню.

«Отгадка» же Федора Конюхова видится так: во-первых, о нем был несомненный Божий промысел. Это почти абсолютно уникальный и редкий промысел. И может быть, поэтому Господь помогал Федору. Федор не испортил Божий замысел о себе, не умалил, не ограничил. И, возможно, рискнул даже на большее (ведь была же у него сильная свобода воли). Он целенаправленно делал из себя, причем с необходимостью, именно промыслительное, выжимая все до последних соков и, кажется, даже больше. Его очевидная вера в Бога, а также еще более убедительное достижение в 2010 году статуса диакона Запорожской епархии УПЦ Московского патриархата, а потом и священника ясно говорят об этом. После второй кругосветки (35000 миль с востока на запад) он признался: «Только с помощью Иисуса Христа я это сделал (выделено мной. – В. К.). Как мне Его отблагодарить?» [33, 335]. Это ясное свидетельство Божьего чуда, сотворенное с человеком. Если это оценивать иначе, мы ничего не поймем в сверхчудесных приключениях Федора Конюхова.

А совершая восхождение на Эверест, Конюхов записал следующую идею: «Чтобы узнать свой путь и как идти по нему, надо все время спрашивать у Бога. Каждый свой шаг, каждое действие сверять с Ним» [33, 269]. Снова перед нами высвечивается чудо верующей жизни. Сверять с Богом! Вопрошать (вразуми, Господи!) и, несомненно, получать ответ. Это живой реальный ответ Божий, о котором знает каждый человек, обладающий опытом личных религиозных откровений.

Однако иногда Конюхов высказывается с долей романтического язычества и поэзии, например, о покорении Эвереста: «Я уверен: мне помог Господь Бог и те, кто пытался совершить восхождение и погиб в этой борьбе. Они невидимой армией поднялись с ледовых стен Эвереста, чтобы преградить путь смерти» [33, 280]. Здесь Конюхов – советский романтик, ложно надеющийся спортсмен. Не помогают и не могут помочь живым погибшие альпинисты.

Во-вторых, Федор прирожденно был готов к такой жизни: «Мой род происходит от поморов Белого моря. Многие поколения моих прародителей были рыбаками» [33, 71].

Не отсюда ли в том числе и такая глубокая любовь к морю? «Я романтик, искатель приключений. Для меня находиться подолгу в море не составит труда, так как я его люблю почти как любимую женщину» (выделено мной. – В. К.) [33, 71]. Неразгаданная никем и никогда тайна любви может действительно способствовать совершению чудес. Она открывает сверхвозможности человека, таинственно помогает ему избавиться от страха и немощей. А любовь к морю – это могучая сила, близкая к мощи половой любви.

В-третьих, это особый смысл жизни путешественника и авантюриста. «По неведомым мне причинам я родился не для легкой жизни, а для наслаждения ею через преодоление трудностей» [33, 71]. Снова приоткрывается тайна уникального Божьего промысла о Федоре Конюхове. «По неведомым мне причинам». И обнаруживается Конюхов – гедонист (помимо тщеславия и экстремального самопознания). Можно увидеть здесь и некую долю мазохизма: наслаждаться трудностью (страдательностью) в процессе достижения высокой цели.

Когда он готовился к одиночному походу к Южному полюсу, то признался в своих подлинных целях: «И тогда можно будет спокойно умереть, зная, что в этом мире, на этой прекрасной Земле, где мне пришлось жить, я сделал то, что должен сделать каждый, – поднять планку способностей человека еще выше (выделено мной. – В. К.), чем она была поднята моими предшественниками» [33, 85–86]. Здесь явлена чудовищная тяга отдельных личностей к максимальным достижениям – вопреки всякому здравому смыслу, расчету, логике, опасностям. Тяга человека к бессмертию согласно Аристотелю. Но почему «должен сделать каждый»? Здесь явная переоценка возможностей «мыслящего тростника».

Но Федор еще в детстве «поднимал планку способностей человека»: был участником необычных детских шалостей и проделок. Закаливал себя тяжелыми пробегами, плаванием в любое время года и др. Однажды ушел неизвестно куда вместе с табором цыган, и мать, плача, с трудом его нашла и привела домой. Много раз мастерил лодку для того, чтобы переплыть Азовское море. Лодку то разбивало волнами, то отец рубил ее в щепки, то лодку воровали и так далее. Но Федор не сдавался.

А во время покорения Эвереста записал: «Интересно, какой экспедицией я завершу свое существование на земле? Перебирая по этапам пройденный жизненный путь, я говорю себе, что жизнь прожита недаром» [33, 278]. «Недаром» – это когда предельно экстремально. На грани жизни и смерти. Экзистенциально. Здесь чувствуется хайдеггеровское Sein и Dasein.

Он так оценивал ценность крупных путешествий в жизни человека: но «если ты не видел Эверест, твоя жизнь на земле ничего не стоит» [33, 283]. Это, конечно, очень спорно, но для таких людей, как Конюхов, бесспорно. На меньшее они не согласны.

В-четвертых, это связанные со смыслом жизни качества – честолюбие, тщеславие и любознательность путешественника и искателя приключений. «Меня часто упрекают в том, что я честолюбив, тщеславен. Я и не стесняюсь признаться в этом. Ведь большинство людей так же тщеславны и честолюбивы, но почему-то скрывают это под маской таинственности, а в результате остаются всегда на задворках жизни, не стремясь достичь своих собственных высот. Или стесняясь сделать это.

Мне часто задают вопрос, что, кроме самолюбия, толкает меня в такие рискованные путешествия? Ответ же прост. Я – искатель приключений и давно вынашиваю идею трижды обойти планету на яхте без заходов в порты» [33, 303–304]. Ответ, конечно, совсем не прост. Как неоднозначна граница между тщеславным авантюристом (воином жизни) и, так сказать, обычным человеком. Но отсутствие стремления достичь собственных высот – показатель духовного нездоровья человека и его неизбежной деградации. Не-самореализации себя и не-служения Богу.

Виктор Франкл на эту тему рассуждал так: «Однако быть человеком означает быть обращенным к смыслу, требующему осуществления, и ценностям, требующим реализации. Это значит жить в поле напряжения, возникающего между полюсами реальности и идеалов, требующих материализации. Человек живет идеалами и ценностями» [51, 285]. «Поле напряжения» Федора Филипповича Конюхова с раннего детства было чрезвычайно высоко. Если же поля напряжения нет, то человек с легкостью может пойти по пути деградации и ранней смерти (наркомания, алкоголизм, «обломовщина», чревоугодие, аморализм, преступность и др.).

Когда в 1978 году Федор случайно узнал, что японец Уэмура дошел до Полюса в одиночку, он тут же загорелся подобной мечтой. «Запало мне в душу (выделено мной. – В. К.), что надо идти в одиночку» [33, 85]. Почему «надо идти в одиночку»? А потому, что Федор позавидовал Уэмуре, он не хотел уступать ни в чем и никому. Только быть лидером, Христофором Колумбом. Быть первопроходцем.

И все сбылось с Полюсом, и даже больше. У Христофора Колумба, отмечает Конюхов, тоже были «любознательность и любопытство». И это оказалось «рычагами человеческого прогресса» [33, 85].

К тому же Федор был уверен, что каждому человеку надо свершить то, что он получил от Бога как дар и задание. В первом кругосветном плавании на яхте «Караана» 13 ноября 1990 года Федор во время шторма записал в дневник: «Все, данное нам, – от Бога, и большего, чем дано, нам не свершить. Но не свершить того, на что благословлен свыше, уже грех» [33, 79]. Вероятно, Конюхов чувствовал – чтó он может совершить. Но понять это постороннему невозможно.

В-пятых, Федор с «раннего детства» (с десяти лет – с очевидностью) четко шел по своему намеченному пути крупного путешественника: совершал «марафонские пробеги по 100 километров в сутки. Пил морскую воду. В 15 лет переплыл на весельной лодке Азовское море» [33, 72]. «В годы учебы, утром, прежде чем отправиться в школу, делал пробежку в два километра вдоль моря, затем купался в нем в любую погоду и время года (выделено мной. – В. К.)». Кстати, закаливал себе вопреки требованиям и советам врачей. Идти, напрягаясь, по своему пути – удел очень немногих. Но это отчетливый путь к действительно заметной победе в жизни.

В школе Федор был неформальным лидером, имел много друзей, носил неслучайную кличку Капитан [33, 72]. Подростком уходил с отцом и другими рыбаками профессионально рыбачить на корабле, и все сверстники ему завидовали. Он еще в это время серьезно изучил мореходное дело, а мореходное училище только дополнило его опыт и знания.

Федор в своей жизни постоянно проходил «через огонь, воду и медные трубы». «Служил в армии, то меня направляли воевать во Вьетнам. То я в джунглях Сальвадора взрывал мосты» [33, 73]. Оказывается, Конюхов еще и русский несгибаемый солдат.

Но главное вело и сияло: в детстве он специально нанимался пасти коров и, получая один рубль в день, все деньги тратил на «книги о полярных странах и приключениях в джунглях и американских прериях» [33, 319]. Он признался в весьма зрелом возрасте: «В глубине моего сознания еще осталось детство, с годами оно не выходит из моей телесной оболочки. И я этому рад» [33, 309]. Эта детскость в жизни взрослого человека – Божий дар в скучной и суетной жизни, возможность жить, причем с неослабевающим оптимизмом.

В-шестых, Федор всегда твердо шел до конца, имел сильную, скорее, сверхразумную, целенаправленную волю. После нескольких путешествий Конюхов признался, что не желал бы, чтобы его сын Оскар стал путешественником. «Слишком опасное занятие. Но хочу, чтобы он шел к своей цели так, как я» [33, 84]. И тут он прав: сын Оскар – совсем другой человек, совсем другой человеческий мир. И невелика вероятность, что столь трудное жизненное дело окажется одинаковым у выдающегося отца и его сына. А вот шансы погибнуть у сына могут оказаться слишком высоки.

А шел к своей цели Федор почти как супермен. В яхт-клубе советского города Находки ему, мечтавшему о кругосветном плавании, говорили: «С ума сошел, кто же тебя выпустит одного, да и где ты достанешь яхту?» [33, 73]. Для советского человека это действительно было невозможно. А он думал: «Но в кругосветку можно идти и стариком, как англичанин Фрэнсис Чичестер» [33, 73]. Он никогда не сдавался перед «каменными стенами». И в конце концов все преодолел.

И путь однажды (вдруг) открылся. Директор страховой компании «Дальроссо» В. Шахов выписал Федору Конюхову чек на 100 тысяч долларов для приобретения яхты. А когда он отплыл на купленной в Австралии яхте, отплыл из австралийского порта, он никого из официальных соотечественников не оповестил. Отплыл на свой страх и риск. Оповещение посольства СССР закончилось бы, несомненно, запретом.

В начале второго кругосветного путешествия на яхте «Формоза» все его товарищи-моряки по разным причинам отказались продолжить плавание. Лысенко, например, у берегов Гонконга сказал, что «он сокращает рейс из-за потерянного времени и не будет совершать кругосветное плавание». Конюхов тогда написал: «Это означает, что я останусь один с дорогой яхтой, без знания языка. Что меня ждет?! Какие приключения?! Так, надо настроиться на успех и идти своим курсом» [33, 294–295]. Конечную причину отказа своих товарищей Федор объяснил просто: «У них никакого не было интереса в плавании. Они не хотели обойти вокруг света, вот и не выдержали» [33, 316]. Федор оказался единственным крупным путешественником из всех своих опытных товарищей-моряков.

Когда он плыл по морям и океанам, то почти всегда приходилось плохо и случайно питаться, чутко спать, очень много и на пределе сил работать. Например, Федор записал о плавании по Тихому океану: «Уже прохладно по утрам спать в штурманской рубке. В каюте я не сплю, потому что она внизу, я боюсь не услышать работу парусов» [33, 322]. А это означало, что яхта могла уйти с маршрута или даже перевернуться.

В бухте Марианских островов у Конюхова угнали яхту. Он не стал в силу здравомыслия обращаться в полицию, а «решил в одиночку вернуть яхту». «У меня всегда получается лучше, когда я один. Я привык все делать в одиночку» [33, 329]. И яхту он в одиночку вернул: обнаружил тайную пиратскую бухту и четырех похитителей. Дождался, когда двое из них отправятся на сушу. В темноте подплыл, оглушил и связал оставшихся двоих и в свою очередь угнал родную яхту. Тут уже впору снимать голливудский шедевр о приключениях Федора.

В-седьмых, это тайна отношений Конюхова с собственной смертью. Он признается: «Самая лучшая смерть – это та, которая далеко в путешествии, на пути к своей цели: либо к вершине – к Эвересту, или в плавании вокруг мыса Горн. …Но только не в больнице» [33, 279]. Это может быть бессознательным желанием экстремальной смерти (как подобает великому путешественнику). Или желанием не только необычной жизни, но и необычной смерти. Обычное почему-то претило (и очень сильно) Федору Конюхову.

У Хайдеггера, возможно, есть философское объяснение Конюхова: смерть – «самая своя возможность присутствия» и оторванность от людей [52, 263]. И еще: смерть – это «своя крайняя способность быть», это великая экзистенция. Смерть – это возможность «быть самим собой», «в себе самой уверенной и ужасающейся свободе к смерти» [52, 266]. У Федора эта уверенная и ужасающаяся свобода к смерти была налицо.

Эта свобода проявлялась у Федора неоднократно, в том числе и в нескольких его успешных подъемах на Эверест. Экзистенциальная свобода быть, не исключая бытийственной смерти.

Эверест «в 1856 году в честь Джорджа Эвереста» назвали британцы [33, 268]. Другие названия горы – Джомолунгма («Богиня – мать земли»); «непальское название – Сагарматха (в переводе с санкрита – „Небесная вершина“)». Федор пишет: «Это не гора, а какое-то чудо. Высота поражает, да и сам цвет не такой, как обычно у гор» [33, 270]. Свое пребывание на Эвересте в базовом лагере, на высоте 5300 метров Федор описывает в следующих словах: «Со стороны ледника часто раздается гул падающих лавин» [33, 269]. Но это его, парадоксально, скорее, радует! Хотя раздается гул смерти (альпинистов). Но для Конюхова это его бесценный «фантастический мир»!

Он спокойно описывает Эверест как кладбище альпинистов, которых никто и никогда не хоронит, а очень часто и не помогает при травмах или заболеваниях. Все хотят, прежде всего, покорить Эверест. Ведь другого случая может и не быть. «На подходе к южному седлу Эвереста на высоте 8000 метров на веревочных перилах висит мертвый индийский альпинист. Он погиб несколько дней назад от сорвавшегося камня. Его труп мешает проходу. Но никто не решается отстегнуть его страховочный карабин, чтобы он улетел вниз» [33, 279].

Федор рассказывает о смертельно опасных случаях при восхождениях на Эверест и на другие восьмитысячники. Например, об истории Владимира Захарова на Эвересте. «Мы дышали через маски кислородом. Володя остановился и сел, чтобы сменить баллон. И тут же полетел вниз, на китайскую сторону Тибета. Под Володей оборвался снежный карниз. <…> Володя повис на веревке, которую я держал, над пропастью в три километра». Сережа Пензов оценил безнадежность случая и сказал Конюхову: «А куда спешить?» Пока они рассуждали, «показалась одна, а затем и вторая рука. А потом на гребень выполз и сам Захар, как мы его звали между собой. Мужественный парень и сильный. Без кислорода и чьей-либо помощи выбрался из пропасти. Не каждый смог бы это сделать» [33, 281–282]. Таким был и сам Конюхов. Другой случай рассказал Федору альпинист Женя Виноградский. Он показал на Чо-ойю («Милость богов»), 8201 метр. «На нее Женя взошел прошлой осенью, оставив лежать мертвым Юру Гребенюка, погибшего от сорвавшегося камня» [33, 283]. И таких случаев, связанных с Конюховым и его знакомыми, было множество, в том числе в океанах и морях.

Одна из самых трудных и опасных гор Гималаев – Макалу, или Черный Великан. Это пятый восьмитысячник, 8485 метров, «самый трудный восьмитысячник для восхождения, успеха добиваются менее 30 % экспедиций» [33, 220]. Разумеется, не все неудачники погибают при восхождении на Макалу. Кто-то просто не справляется с задачей, отказывается от дальнейшего восхождения.

В-восьмых, это яростная нелюбовь романтика-путешественника и экстремала к миру мещанства и скучной, размеренной жизни.

После покорения Эвереста, уже сидя в самолете, Федор размышлял так: «Мне не хочется возвращаться в мир повседневной суеты и рутины» [33, 284]. «И сейчас, сидя в кресле самолета, я думаю: какого черта ты собираешься в Россию, что ты будешь делать дома, в бухте Врангеля? Вот где настоящее сумасшествие…» [33, 285]. «Настоящее сумасшествие» – обычная жизнь. Карлейль об этом говорит так: «Единственное несчастье человека, когда он не может работать, когда он не может исполнить своего назначения, как человек» [32, 359]. В бухте Врангеля Конюхов «не может исполнить своего назначения». Там он – один из многих, но не единственный.

Настоящая жизнь Федора Конюхова – только необычная, авантюристическая и экстремальная жизнь.

Томас Карлейль, теоретический предшественник Ф. Ф. Конюхова, так объяснял путь человека: «Надо жить, а не прозябать. Да, подумай о том, что надо жить! Жизнь твоя, хотя бы ты был самый жалкий из смертных, – не праздная греза, а действительность, полная высокого смысла! Твоя жизнь – твое достояние; это все, с чем ты можешь пойти навстречу вечности. Действуй поэтому подобно звездам, „не торопясь, но и не зная отдыха“» [32, 296].

Как понять явление единственности Федора Конюхова? Как из (как бы) обычного мальчика из незаметной славянской семьи сформировался столь ненасытный человек в сфере экстремальных путешествий, приключений и испытаний человеческих возможностей? Опасность, «критические моменты», путь, на котором со смертью на «ты», – это и есть подлинная жизнь экстремала. Если философия, согласно Гегелю, «перевернутый мир», то жизнь экстремала – тоже перевернутый мир (по сравнению с жизнью обычного человека).

В природе человека спрятаны пружины необыкновенных свершений, которые могут открыться только у маргинальных личностей (гениев, святых, героев, экстремалов и других). Назначение человека, предназначение человека и конкретного человека – вещь крайне серьезная для человеческой судьбы.

Повторюсь: скорее всего, Конюхов чувствовал – чтó он может совершить. И, прежде всего, поэтому дерзал. И ценил по преимуществу грандиозные личные победы и сверхпобеды. Ему не нужны были только возможности, как для большинства. Ему нужны были невозможности, которые становились действительностью. У него была чудовищная тяга к этим максимальным достижениям. За этим скрывается и тщеславие, гордость (гордыня), преодоление самого себя, Богом предопределенная самореализация. По-настоящему прожить – это когда предельно экстремально и экзистенциально. На грани жизни и смерти, в необыкновенных путешествиях. И он с детства для достижения этих целей беспощадно формировал самого себя. И – вопреки реальности – мечтал: «Но в кругосветку можно идти и стариком»; но с молитвами можно пройти и этот трудный участок на Эвересте и т. д.

Как же отгадать вас, Федор Филиппович Конюхов? Может быть, Господь Бог через вас хочет нам сказать: яви самого себя – в пределе воли, призвания, свободы? И тогда только ты по-настоящему послужишь людям, а главное – Самому Богу. Возможно, это и есть вершина самореализации человека. Которая – экстремальна. Не-Конюховы – слабы, многочисленны, по-своему счастливы и не понимают, что происходит с «ненормальным» Конюховым. Как не понимали дети, воровавшие его лодку (для покорения Азовского моря). Как не понимала его мать, забравшая сбежавшего сына у цыган. Как не понимали товарищи-моряки, не пожелавшие плыть вместе с ним вокруг света. А Бог – понимал? Понимал, иначе бы Федор умер, как он хотел, – в экстремальном путешествии (у мыса Горн или на Эвересте).

Кто же вы, Федор Конюхов? Супермен и воплощение «быть»? Мартин Хайдеггер так объяснил бы феномен Федора: его экзистенциальное «присутствие», или Dasein – это что и как личности в данное время и в данном месте. Что она из себя представляет и как она реализует свою наилучшую возможность. «Присутствие есть всегда то, что оно умеет быть и как оно есть своя возможность» [52, 143].

Как человек сейчас и здесь самоосвобождается для своего умения «быть». «Присутствие есть возможность освобожденности для самого своего умения быть» [52, 144].

Федор Конюхов почуял, причем еще в раннем детстве, свою наилучшую возможность «быть». И никому и ничему ее не уступил!

Можно отдать свое – распоряжению людей, властей, обстоятельств. И тогда будет часто встречающееся: «Набросок своего особого умения быть отдан распоряжению людей» [52, 193]. А люди вас не пощадят и не поймут. И вы будете растоптаны жизнью и судьбой. Потому что при таком выборе экзистенциальные возможности личности нивелируются. «Эта нивелировка возможностей присутствия до ближайше доступного осуществляет вместе с тем зашоривание возможного как такового. Средняя повседневность становится слепа к возможностям и успокаивается одним „действительным“. …Воля не волит тогда позитивных новых возможностей, но имеющееся в распоряжении „тактически“ видоизменяется таким образом, что возникает видимость каких-то свершений» (выделено мной. – В. К.) [52, 194–195]. Остается «большей частью голое желание» [52, 195]. И так или почти так проживает свою жизнь абсолютное большинство людей. Это великая трагедия человечества. Но трагедия непобедимая. Только Конюховы побеждают.

Нет реализации новых возможностей, нет реальных подвижек и подвигов, нет великих целей. Человек стареет и умирает, обманывая самого себя. Думается, что это не имеет отношения к верующим людям с их живой верой в Бога. Но к светскому человеку это серьезно применимо.

А можно свое (бытие) и не предавать – включить понимание самого себя. И набрасывать свой бытийственный, «миссийный» (от «миссия») путь. «Понимание как самонабрасывающее бытие к своей способности быть» [52, 191]. Хайдеггер учит: быть истинно – это быть само-раскрывающимся. «Быть-истинным (истинность) значит быть-раскрывающим» [52, 219].

Федор Конюхов проявил, хотя порой и с чрезмерным трудом, свою решимость быть самим собой. Вызвал себя из потерянности в людях. «Решимость означает допущение-вызвать-себя из потерянности в людях» [52, 299]. Хотя почти не было шансов (кто ж тебе позволит отправиться в кругосветку? где ты яхту возьмешь? не искушаешь ли ты чрезмерно Господа Бога?).

Федор Конюхов вывел себя из «затерянности в повседневности» [52, 263]. Он бросил «себя на „ради себя самого“» [52, 327]. Это – героизм. И подвижничество.

И Федор явил «феномен исходной и собственной истины» (выделено мной. – В. К.) [52, 316].

Аминь, Конюхов! Ты победил! А другие пусть подумают (но серьезно) о себе: так ли живу, Господи? Расчистил ли я, на пути к себе, «сокрытия и затемнения», взломал ли мои «искажения»? [52, 129]. Или я согласен на не-экзистенциальную жизнь, жизнь «как у всех»?

Исходное и собственное зовет.

Заключение

Платон говорит: есть люди «движения» к бытию. А следовательно, есть люди и не-движения к бытию! Их, вероятно, большинство. Стоит ли им подражать?

Есть люди «причастности» к бытию. А значит, есть люди и непричастности к бытию! Может быть, даже врожденной непричастности?

Наконец, есть люди «поступательного шага» к бытию. А следовательно, есть люди и без поступательного шага к бытию! Ленивые, приземленные, без больших целей и точно без понимания, что такое человек. Они идут в каком-то смысле евангельским «широким путем», без особых напряжений и тревог. А в Евангелиях этот путь – ложен. Хотя, конечно, речь в Писании о пути тех, кто непослушен слову Бога. «Узкий» евангельский путь – послушание Богу. И это основной путь к Богу, к спасению. То есть к наилучшему бытию.

А не приходят ли идущие широкой дорогой к серьезной личной трагедии? Ведь они отказываются от необходимой (по промыслу Божьему) самореализации и соглашаются на нечто не свое, не собственное.

А «причастные» к бытию неизбежно напрягаются, преодолевают себя и поднимаются вверх. Вверх – это и к Богу, и к ценному творчеству, и к великим достижениям всякого рода. Кому вверх, кому низ (вниз), шутил один известный служитель Бога по поводу коммунизма.

Без понятия «промысел Божий» невозможно онтологически объяснить моих героев. Когда я размышлял о них, то неизбежно предполагал, что без промысла, без Божьей помощи они не смогли бы победить. Г. В. Ф. Гегель не смог бы обосновать столь системную и удивительно совершенную диалектику. В. Франкл погиб бы в очередном концлагере или не смог бы после освобождения успешно жить и развиваться. Некоторые освободившиеся узники заканчивали жизнь самоубийством.

Г. К. Жуков оказался бы в опале (уже в 1941 году, когда он был начальником Генштаба) или попал бы в подвалы НКВД, МГБ, а то и погиб. Ф. Ф. Конюхов остался бы неприкаянным яхтсменом в бухте Находка или же погиб при подъеме на Эверест (или в шторм у мыса Горн). Великое это таинство – промысел Божий!

В журнале «Начало» № 26 2012 года говорится о промысле Божием так: «Призвание у всех в основании одно – быть человеком и быть в Боге (выделено мной. – В. К.). И оно… огромно, бесконечно, неисчерпаемо». Но тогда спросим: можно ли «нигилистам» (людям, не причастным к бытию) быть человечными? Можно. А быть в Боге? Тоже можно. Что же у них тогда не так? Да и анти-нигилисты (Гегель, Франкл, Жуков и Конюхов) – не все человечные и не все верующие.

Может быть, они просто успешные люди? При этом они, конечно, имели личное (а не общехристианское) призвание. «Мне ж призвание, как плеть», – говорит Марина Цветаева, осмысляя отношения со своим поэтическим даром. Возможно, что личное призвание у некоторых людей слишком слабо или запрятано, а многие его и не ищут.

Между тем в евангельской притче о талантах (Мф. 25:14–29) говорится о том, что каждому рабу Господин дал призвание. И ему необходимо действовать. А не прятать свой дар «в землю», как один из рабов Господина. Раб Божий должен слушаться Господина и «ходить перед Богом». Вот первопричина и указание «нигилистам» на то, как человеку нужно жить! Ты не исключительно для себя родился и живешь, а тебе дана Господином жизнь для чего-то. При-звание – это Бог при-звал. Это воля Божья о каждом (!) человеке. И у Марины Цветаевой она «как плеть». А у другого, менее одаренного, это как укор. Чувство неприкаянности, невостребованности, нереализованности.

Остается «спасаться» в как бы жизни, в суете, в мелких удовольствиях, во вредных привычках, в самообмане. Или, в лучших случаях, в земных успехах, в как бы полноценной земной жизни.

Им надо бы стать более активными, устремленными, просить вразумления у Бога. Но они не хотят. Или не могут. Или ничего об этом не знают. А между тем – «каждого избрал для чего-то Господь, а избрав, позвал» (Журнал «Начало». № 26, 2012 г.). Это и ответ о личном смысле жизни.

Бывает даже, что Бог зовет к чему-то такого человека, который не обладает нужными качествами.

Например, «гугнивый» (косноязычный) Моисей был призван для великих пророческих дел. Почему это произошло? А потому, что Моисей, как никто другой, «ходил» перед Богом и больше всех других хотел вывести свой народ из египетского рабства.

Как говорит афонский схимонах Иосиф Ватопедский, воля Божья может проявиться, во-первых, в виде благосклонности Божией (и у человека все, что он хочет, особенно связанное с призванием, получается). Во-вторых, в виде уступчивости Бога нашим желаниям (жалеет нас, ибо мы немощны). В-третьих, в виде вразумления от Бога (то есть Господь исправляет наш путь, иногда истинной подсказкой, а иногда очень болезненно). В-четвертых, в виде богооставленности (если мы слишком своевольны и не желаем слушаться Владыку Небесного). Не оказываются ли «нигилисты» богооставленными? В одном этом уже есть великая трагедия.

Возможно, согласно Аристотелю, и такое как бы научное понимание призвания: это пересечение моих способностей и нужд мира.

Что же произошло с моими четырьмя героями в этом контексте? По поводу Гегеля «пересечение» не представляется главной причиной его самореализации. Он во многом интравертно, из себя создавал диалектический мир. По поводу Франкла – он пошел вопреки «нуждам мира», которые хотели его просто уничтожить. По поводу Жукова – он почти случайно стал военным, не нуждался в новом деле, поскольку уже прекрасно владел серьезной профессией (скорняка). Но оказался очень силен, именно и прежде всего, в военном деле. По поводу Конюхова – он с раннего детства стремился исключительно к великим путешествиям, а вот среда в этом почти не нуждалась (начиная от отца и заканчивая СССР). И серьезно препятствовала такому призванию. Так что формула Аристотеля не выдерживает проверки.

А формула Божьего призвания, подобного цветаевскому («как плеть»)? У Гегеля, безусловно, диалектика была – как плеть. У Франкла были смыслы как плеть – любовь дочери и занятия наукой. У Жукова как плеть – желание сделать военное дело очень успешно, победить и, если потребуется, не пожалеть нерадивых подчиненных. У Конюхова как плеть – его бесконечные крупные путешествия, одно отважнее другого.

И в результате все четыре человека оказались выдающимися личностями, героями и подвижниками. Гегель – героем философии, Франкл – героем выживания и самореализации, Жуков – героем-полководцем, Конюхов – героем в преодолении стихий и самого себя. И все отменно самореализовались. Без геройства и подвижничества это было бы невозможно.

Следовательно, мои герои учат пути к некоему идеальному (в том числе современному) человеку. И этот человек – герой и подвижник. Подобный тому, кого Джордано Бруно назвал «героическим энтузиастом». Подобный титанам эпохи Ренессанса – Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Уильяму Шекспиру, Альбрехту Дюреру и другим. Подобный Аристотелю и Чингисхану, Александру Македонскому и Джеймсу Куку.

То есть моя книга о Героях, которые достигли своего «быть».

И в заключение я снова процитирую Г. В. Ф. Гегеля: «Вещи в мире обладают прочностью единственно лишь через понятие, т. е. вещи, говоря языком религиозного представления, суть то, чтό они суть, лишь через пребывающие в них Божественные и поэтому творческие мысли» [18, 401]. То есть речь о логосе вещей, о логосе человека.

Нужно осознать свое Божественное имя, свою Божественную суть и творческие мысли Бога о себе. Свою миссию. И самореализоваться. Быть.

Литература

1. Аксель А. Маршал Жуков. Человек, победивший Гитлера. М.: Олма-Пресс, 2005. 282 с.

2. Аменицкая Е. Предисловие // Г. В. Ф. Гегель. Феноменология духа / пер. под ред. Э. Л. Радлова. СПб.: Типография Акц. Общ. «Брокгауз-Ефрон», 1913. 376 с.

3. Артамошин С. В. Идейные истоки национал-социализма. Брянск: Изд-во БГУ, 2002. 184 с.

4. Бердяев Н. А. Темное вино // Бердяев Н. А. Судьба России. М.: Советский писатель, 1990. 346 с.

5. Бжезинский Збигнев. Стратегический взгляд: Америка и глобальный кризис. М.: Астрель, 2012. 285 с.

6. Буянов В. С. Внешнеполитическая деятельность и международная безопасность России. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2017. 344 с.

7. Ведомости Верховного Совета СССР. 1943. 28 января (№ 4 (210)). С. 1.

8. Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. Гл. ред. генерал армии, профессор М. М. Козлов. М.: Советская энциклопедия, 1985. 832 с.

9. Выдающийся полководец Второй мировой. М.: ИД «Мегапир», 2009. 230 с.

10. Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие (очерки о военном искусстве полководцев, завершивших Великую Отечественную войну). М.: Инсан, 2005. 480 с.

11. Гегель Г. В. Ф. Введение в философию (Философская пропедевтика). М.: Издание Гос. Тимирязевского НИИ, 1927. 259 с.

12. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга первая. СПб.: Наука, 2001. 349 с.

13. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга вторая. СПб.: Наука, 2001. 423 с.

14. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Книга третья. СПб.: Наука, 2001. 578 с.

15. Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа / пер. под ред. Э. Л. Радлова. СПб.: Типография Акц. Общ. «Брокгауз-Ефрон», 1913. 376 с.

16. Гегель Г. В. Ф. ЭФН. Т. 3. Философия духа. М.: Мысль, 1977. 471 с.

17. Гегель Г. В. Ф. Философия права. М.: Мир книги, Литература, 2007. 464 с.

18. Гегель Г. В. Ф. ЭФН. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. 452 с.

19. Гессе Г. Письма по кругу. М.: Прогресс, 1987. 400 с.

20. Грот Н. Я. Очерк философии Платона. М.: Тип. Вильде, 1896. 189 с.

21. Дайнес В. О. Жуков. Рожденный побеждать. М., Яуза, Эксмо, 2008. 640 с.

22. Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Т. 1. Подготовка и развертывание нацистской агрессии в Европе. 1933–1941. М., изд-во «Наука», 1973. 766 с.

23. Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Т. 2. Агрессия против СССР. Падение «Третьей империи». 1941–1945 гг. М., изд-во «Наука», 1973. 664 с.

24. Д'Онт Ж. Гегель. Биография / пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб.: «Владимир Даль», 2012. 511 с.

25. Достоевский Ф. М. ПСС в 30 т. Т. 24. Дневник писателя за 1876 год. Ноябрь – декабрь. Л.: Наука, 1982. 518 с.

26. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: в 3 т. Т. 1. М.: Изд-во Агентства печати Новости, 1983. 303 с.

27. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: в 3 т. Т. 2. Изд-во Агентства печати Новости, 1983. 327 с.

28. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления: в 3 т. Т. 3. М.: Изд-во Агентства печати Новости, 1983. 349 с.

29. Ильин И. А. Собр. соч. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Т. II. М.: Русская Книга, 2003. 608 с.

30. Ильин И. А. Аксиомы религиозного опыта. Т. 1–2. М.: ТОО «Рарогъ», 1993. 448 с.

31. Ильин И. А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека: в 2 т. СПб.: Наука, 1994. 542 с.

32. Карлейль Т. Теперь и прежде. М.: Республика, 1994. 415 с.

33. Конюхов Ф. Мои путешествия. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2018. 336 с.

34. Корольченко А. Ф. Неистовый Жуков: повесть о выдающемся полководце. Ростов н/Д.: Феникс, 2007. 251 с.

35. Краснов В. Г. Жуков. Маршал Великой империи. Лавры и тернии полководца. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. 576 с.

36. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М.: АСТ, 2000. 846 с.

37. Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993. 962 с.

38. Награды маршала Советского Союза Г. К. Жукова // Выдающийся полководец Второй мировой. М.: ИД «Мегапир», 2009. 230 с.

39. Платон. Диалоги. М.: Мысль, 1986. 607 с.

40. Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. 860 с.

41. Погорельская С. В. 2017.03.044. Ди Чезаре Д. Хайдеггер, евреи, шоа. С. 181–191 // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. Философия: РЖ / РАН ИНИОН. Центр гуманит. науч. – информ. исслед. Отд. Философии. М., 2017. № 3. 197 с.

42. Полищук М. Л. Великое вопрошание. Философия на весах истории: эссе. М.: Канон+, 2012. 346 с.

43. Райх В. Психология масс и фашизм. СПб.: Университетская книга, 1997. 380 с.

44. Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1)). М.: Терра, 1997. С. 271–272.

45. Св. Марк Подвижник. Наставления св. Марка Подвижника к тем, которые думают оправдаться делами // Добротолюбие: в 12 т. Т. 2. М.: Русский Духовный Центр, 1993.

46. Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский. Я предвижу восстановление мощной России. М.: Институт Русской цивилизации, 2012. 640 с.

47. Ситковский Е. Предисловие // Г. В. Ф. Гегель. ЭФН. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. 452 с.

48. Соколов Б. В. Георгий Жуков. Триумфы и падения. М.: АСТ-Пресс книга, 2006. 592 с.

49. Спар Уильям. Жуков: взлет и падение великого полководца / пер. с англ. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1995. 296 с.

50. Суворов В. Тень победы. Донецк: Сталкер, 2003. 138 с.

51. Франкл B. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990. 368 с.

52. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997. 451 c.

53. Честертон Г. К. Вечный Человек. М.: Политиздат, 1991. 544 с.

54. Шлионский Л. М. Открытия и заблуждения Вильгельма Райха // Райх В. Психология масс и фашизм. СПб.: Университетская книга, 1997. 380 с.

55. Шпенглер О. Закат Европы. 1. М.: Мысль, 1993. 663 с.

56. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. 2. Всемирно-исторические перспективы. М.: Мысль, 1998. 606 с.

57. Эрн В. Ф. Меч и крест // Эрн В. Ф. Сочинения. М.: Правда, 1991. 576 с.

58. Яковлев Н. Н. «Lespit de corps rпрофессионального военного и историка» (предисловие). Комментарии // Спар У. Жуков: взлет и падение великого полководцаер. с англ. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Литера», 1995. 296 с.

Сноски

1

Ильин И. А. Собр. соч. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Т. II. М.: Русская Книга, 2003. 608 с. С. 285.

2

Там же. С. 289.

3

Предисловие профессора Н. Н. Яковлева «Lespit de corps профессионального военного и историка» к книге У. Спара «Жуков: Взлет и падение великого полководца»: «Благодаря гласности Уильяму Спару удалось соединить ранее не публиковавшиеся советские материалы с первоначальной версией мемуаров Жукова. Результат – впервые создано правдивое представление об этом суровом воине», с. 8.

4

Эйзенхауэр настолько ненавидел немецких нацистов (см. его письма к жене), что дал рекомендацию о создании нового класса заключенных – Disarmed Enemy Forces – DEF – Разоруженные Силы Неприятеля, которые, в отличие от военнопленных, не подпадали под Женевскую Конвенцию. В результате миллионы сдавшихся немцев содержались на открытых местностях летом, осенью, зимой и весной без крова и почти без питания. Один миллион немецких военнопленных в мучениях погиб.

Content

В. Л. Курабцев
Быть
Монография

Предисловие

Быть Гегелем (особенности биографии и философии)

Биография Гегеля

Причины гениальности

Гегель как преемник научно-теоретической мысли Платона и Аристотеля

Гегель как лютеранский философ

Гегель как апологет антиэкзистенциальной антропологии

Гегель как милитаристский и националистический мыслитель

Парадоксы биографии и философии Гегеля

Быть Франклом

Быть Жуковым

Кто вы, маршал Жуков?

Ранний подъем (1896–1918 годы)

Был ли Жуков убежденным большевиком?

Подъем перед Великой Отечественной войной

Жуков и органы безопасности

Разгром японской армии на Халхин-Голе («Русское сопротивление непоколебимо»)

Причины поражений 1941–1942 годов

Первый ответ под Ельней

Роль и. В. Сталина (в оценке Г. К. Жукова)

Спаситель Ленинграда

Спаситель Москвы

Трагедия поражений 1942 года

Сталинград в судьбе Жукова

Победа на Курской дуге

Победные марши 1944–1945 годов

Взятие Берлина

Парад победы 24 июня 1945 года

Жуков и Дуайт Эйзенхауэр

Жуков после 1945 года

Жуков и испытания ядерного оружия

Хрущевская опала

Болезни и смерть великого полководца

Чудовище, противостоявшее СССР и лично маршалу Г. К. Жукову

Жуков и русское православие

Оценка маршала Г. К. Жукова известными соотечественниками и иностранцами

Заключение

Быть Конюховым

Заключение

Литература

Сноски