Жорж Тушар-Лафосс

Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1

Правление Людовика XIII (1610-1643)

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

© ООО "Остеон-Груп" Москва-Ногинск – 2020

При участии изд-ва "Майор"

© Перевод с французского под редакцией Л.И.Моргуна. 2020

Коротко об авторе

Жорж Тушар-Лафосс, родился в Ла-Шартр-сюр-ле-Луар 5 августа 1780 г. и умер в Париже 11 декабря 1847 г., – французский журналист, редактор и антиквар. Его коллекция иллюстрированных книг о провинциях Франции является прообразом современных путеводителей.

Бывший военным комиссаром при Первой империи, он стал журналистом при Реставрации и писал для либеральной прессы. Он собрал большую коллекцию исторических анекдотов, взятых из различных словарей XVIII-го века, найденных в его литературного наследия. Он является автором «Хроник Бычьего Глаза» и эта история королевских аппартаментов, рассказанная на протяжении двух столетий, постоянно переиздается до сегодняшнего дня.

Жорж Тушар-Лафосс

ЛЕТОПИСИ КРУГЛОГО ОКНА

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

«Chroniques de l’Œil-de-Bœuf, des petits appartements de la cour et des salons de Paris sous Louis XIV, la Régence, Louis XV, et Louis XVI»

Том I. ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЮДОВИКА XIII

Глава I. 1624

Возобновление старинных зданий. – Лувр Людовика XIII. – Мост Вздохов. – Левый берег. – Поединки чести. – Анна Австрийская. – Госпожа де Шеврёз. – Любовь кардинала, – Ответ графине Альтамира. – Оружейный кабинет. – Людовик XIII. – Письмо Бриенна – Портрет короля. – Суждение отца Коссена.

На рассвете погожего дня, когда еще рои населения не шумят на берегах Сены, облокотитесь на перила Нового моста (Pont Neuf) за бронзовой статуей Людовика XIV. Если воображение у вас богато, а душа поэтическая, то Сена – это магическое зеркало, эта подвижная страница древних летописей, – на своих покрытых белою пеною волнах – прокатит перед вами тысячи, воспоминаний. То вам почудится, что река отражает гладкую бронзу оружия Цезаря, то пенится под нормандскими кораблями, несущими отважных искателей приключений. Иногда отразится пред вами и грустное зрелище– казачий конь, пьющий из завоеванной реки, обыкновенный рокот которой покажется как бы продолжительным вздохом…

По воле мечтательного воображения падают – этот новейший: Лувр, эти богатейшего стиля колоннады, эти пышные набережные, двойной ряд которых окутывается вдали туманным газом, распространяющиеся в отдалении. Слишком мало летописей записано на челе этих вчерашних превосходных зданий; писатель-артист ищет вдохновения под серым цветом – влиянием столетий на монументы. Если они разрушены, мысль, эта послушная сильфида, восстанавливает их искрою своего пламени: – как она воскрешает поколения, заснувшие сном могилы.

Чудо совершается: вот течение Сены в 1624 г. Вдоль правого берега тянется дворец наших королей, крепость, еще окруженная широким рвом, на котором по приказанию капитана гвардии опускается подъёмный мост, где недавно погиб несчастный маршал д’Анкр.

Лувр, построенный Людовиком Толстым, переделанный Франциском I и Генрихом II, продолженный по новому плану Людовиком XIII, сохраняет следы своих первых веков между постройками третьего. Главный корпус, простирающийся от улицы Сен-Тома до реки, представляет затейливые средневековые украшения, в соединении с более осмысленным изяществом итальянской школы. На противоположном крыле две толстые башни с коническими кровлями, оканчивающиеся тяжелыми флюгерами сторожат чёрное, неправильное здание. Беззаботная рука прорезала словно случайно его фасады множеством окон. Отворите их стекла, расписанные разноцветными гербами, вы откроете рубцы Варфоломеевской ночи взрытые аркебузою на готическом портике Сен-Жермена Окзерского. Может быть, у подошвы этого храма увидите вы ещё несколько пятен крови, обрызгавшей эти стены в ту, гибельную эпоху. От этих двух зданий, столь различного характера идут почти под прямым углом две постройки, выходящие одна на улицу Сент-Оноре, другая, параллельная, на Сену. Последняя, называемая «галереей королей», почти окончена, ее редешоссе[1] наружною стороною выходит в небольшой луврский сад, расположенный между зданием и рвом. Видите ли вы за этою виноградною беседкою деревянную арку, которая сообщается с ванною комнатою – это Мост Вздохов. Во время несовершеннолетия Людовика XIII, только один Кончини мог каждую минуту входить к королеве Марии; говорят, что не исключались и молчаливые часы полуночи, отсюда происходит и знаменательное название этого места.

За большим павильоном, откуда Карл IX стрелял в протестантов, начинается большая галерея. Генрих IV велел её построить для соединения своего дворца с Тюильрийским, возведённым Катериною Медичи, вне пределов Парижа, который замыкался Лувром в этом месте. Иностранец с удивлением смотрит на этот продолженный фасад, белые еще камни которого указывают длинную страницу архитектуры, которую проследить до конца утомительно для глазa.

На левом, неровном, гористом берегу реки, изрытом заливчиками, представляются там и сям здания феодального происхождения, с башнями, каланчами, массивными дверями, укреплёнными железом. Возле Нового Моста поднимается двойной каменный цилиндр, образующий башню Нель, стоящую на оконечности садов Неверского отеля. Дальше, под ветвистыми деревьями большого луга Клерков, возвышается дом Маргариты Валуа. Там, покинутая Генрихом IV, она в виду Лувра, вела жизнь, исполненную ханжества и любовных связей, занималась литературою и ветреными развлечениями, предавалась благотворительности и нагло обманывала своих кредиторов. Против Тюильри малый луг Клерков ежедневно дымился кровью дуэлистов, которые за какое-нибудь смелое слово, за двусмысленную улыбку, за простое прикосновение к плащу, бегут резаться на эту арену предрассудков. В этот момент через реку переплывает барка, наполненная дворянами, султаны которых развеваются по ветру; увы, она, может быть, возвратится, облегчённая на половину, ибо не один храбрец падёт от убийственной шпаги. Аббатство Сен-Жермен де-Пре вырезывающееся на голубом небе, часто опускает свои подъёмные мосты для принятия окровавленных жертв луга Клерков; очень часто трезвон высокой колокольни возвещает парижанам, что новые могилы на монастырском кладбище предложили знаменитым почитателям гостеприимство смерти.

Во втором этаже большого Луврского павильона, целый ряд покоев, щедро украшенных живописью, скульптурой, позолотой и инкрустациями, составляет апартаменты королевы. Теперь они заняты Анною Австрийскою, дочерью испанского короля Филлипа III, вышедшую в очень юных летах за Людовика XIII. Но этой пышной роскоши, окружающей её, королева, предпочитает изящную простоту ванной комнаты, соединенной с маленьким луврским сдом посредством Моста Вздохов. Там, скучая, томясь супружеством, которое не представляло никакой прелести, она поверят горе своей фаворитке, герцогине де Шеврёз. Каждый почти вечер эта государыня проводит в этих беседах, которые весёлый нрав наперсницы делает иногда утешительными.

По испанскому обычаю, перенятому от мавров, Анна сидит на бархатных подушках; одною рукою она обняла за талию герцогиню де Шеврёз, сидящую рядом. Королева в зелёном атласном платье, вышитом серебром, и золотом с висячими рукавами, схваченными тремя крупными брильянтами. Тщательно застёгнутые брыжжи не совсем прикрывают роскошную грудь, волнующуюся в этот момент от оживлённого разговора; Из-под небольшой бархатной шапочки с воткнутым пером чёрной цапли, выбиваются обильные светло-русые кудри – довольно редкие у кастильянок. Анну Австрийскую нельзя назвать совершенною красавицею; нос у неё довольно велик, цвет кожи скорее блестящ, чем нежен, и глаза её какие-то зеленоватые, производили бы неприятное впечатление, если бы не покоряли вас своею сверкающей живостью. Природа не огорчила супругу Людовика ХIII толстыми губами, в которых упрекают особ Австрийского Дома; ротик у неё был маленький, румяный, со счастливою улыбкою; наконец, красивый лоб и приятные очертания лица если не придавали её физиономии красоты правильной, то делали её благородной и обворожительной. Руки у неё были прелестной формы и чрезвычайно белые. Она большого роста, талия кажется очень стройною, и корсет её слегка скрадывает излишнюю полноту. Что же касается ноги; то Анна Австрийская била испанка, – и этим всё сказано, и никакой большей похвалы не нужно.

– Как вы думаете, – говорила королева своей любимице, сидя в ванной комнате: – неужели кардинал осмелится поднять на меня свои дерзновенные взоры?

– Право, государыня, он возымел это намерение. Это единственный дерзновенный акт, которой он ещё не позволял, себе, и я убеждена, что он думает попытаться.

– Какой же признак подал вам мысль о том, что он замышляет эту безумную дерзость?

– Я читаю постоянно этот характер, прикрытый плутнями и хитростями. В политике он очень искусен, но в делах любви мало опытен, и я часто забавляюсь его неловкостью, прикидываясь, что разделяю его стремления. Никто легче кардинала не поддается обману, когда вступает на поприще любезности, которое, впрочем, ему очень нравится. Наши женские хитрости превосходят понимание этой тонкой лисицы; запутавшись в сетях женщины и ещё более обманутый собственным тщеславием, он делается покорною игрушкою нашего пола. Я сама не раз доводила этого гордого министра до мелочей искусства нравиться: скрывшись в моем кабинете, ваше величество сами видели, как он ухаживал за мною, переодевшись в костюм кавалера, со шпагою на боку и с перьями на шляпе.

– Правда, и я много тогда смеялась.

– Вы можете позабавиться еще более вздохами его страсти к вашей особе.

– Фи, гадкий! Кто может чувствовать биение своего сердца при сладких словах любви, после такой профанации этого разговора.

– Я знаю людей, способных очистить его для слуха вашего величества… Храбрый, великолепный герцог Монморанси…

– Замолчите, герцогиня.

И в эту минуту судорожно подымалась шемизетка королевы.

– Простите, ваше величество.

– Лучше говорите мне, – возразила государыня, поцеловав свою наперсницу в лоб;. – говорите мне о любезном по своей неожиданности возврате, когда король, победитель беарнских мятежников, появится в моей комнате утром с первыми лучами восходящего солнца…

– Столь же сияющий, как и это светило, но увы…

– Неожиданность, исполненная прелести и приятности.

– Единственное доказательство любезности, полученное вами от королевы… И я не позабыла ни одной подробности. Не давши знать заранее, Людовик вступает в Париж ранним утром в сопровождена пятидесяти четырех вельмож, которые, подобно ему, скачут, сломя голову, предшествуемые четырьмя почтарями, трубящими в рога. При шуме этой легкой кавалькады граждане вскакивают с постелей, тысячи полуодетых любопытных показываются у окоп и сотрясают воздух криками «да здравствует король!» Гвардия, изумленная и почти встревоженная, приступает к защите, и вскоре государь узнан: мосты опускаются, растворяются входы, и войско соединяет с парижанами свои восклицания. Народ толпами провожает быструю кавалькаду до самого Лувра. Король всходит на лестницу, торопливо пробегает покои, здоровается поспешно с матерью, летит к вашему величеству к покрывает вас поцелуями. Я тогда вышла из вашего гардероба, где ночевала.

– Какое приятное воспоминание! Но вам ведь известно всё, герцогиня?

– Конечно все.

– И удовольствие этого возврата окончилось с прелестью неожиданности…

– He стоит и думать об этом.

– Возвратимся в кардиналу. Вы не забудете, герцогиня, запретить ему вход в мой кабинет: его дерзкая любовь для меня невыносимее его дурных услуг, подобная дерзость возмущает меня до такой степени, что я намерена требовать мщения у короля.

– Да сохранит вас Бог от этой мысли! Фортуна первого министра основана на многочисленных услугах, оказанных государству, и неблагоразумно было бы нападать на него открыто: вы гораздо более потеряете, нежели выиграете, выказав гнев этому исполину могущества. Постараемся победить его оружием нашего пола: удар веером, укол булавкой или розовым шипом… Он тщеславен, как никто в мире, позвольте мне напасть на него с этой стороны, и смею обещать, что ваше величество не замедлите ему отомстить посредством его собственного унижения.

– Я буду в восторге. Чрезвычайно странно, что этот человек осмеливается посягать на мое доброе имя, после того как он столько раз нападал на мое счастье.

И высокая грудь королевы снова приподнялась от продолжительного вздоха.

Один порыв дочери Филиппа III, прежде замужества, может дать некоторое понятие о её характере. Французский посланник, заключивший это супружество, откланиваясь ей; спросил, не имеет ли она чего-нибудь приказать передать королю. «Скажите ему, – отвечала Анна: – что я нетерпением желаю его видеть». Ответ этот показался слишком легким графине Альтамира – старшей камерере инфанты. «Ах ваше высочество, – сказала она: – что подумает французский король, когда г-н герцог передаст ему, что вы так, страстно желаете брака?» – «Вы сами учили меня, – возразила наивно молодая невеста: – что всегда надо говорить правду, и я следую этому уроку.» Из этого можно, судя по нраву и привычкам короля, заключить, какую взаимность нашли наклонности королевы в сношениях с своим супругом.

* * *

В глубине большой комнаты, называемой оружейным кабинетом, молодой человек среднего роста, довольно хорошего сложения, с черными волосами, бледным лицом, с грустными взорами отдыхал, полулежа на постели, извлекая звуки из великолепной лютни. Черты его лица были правильны, но подёрнуты грустью; по обыкновению он был молчалив, и когда говорил, то голос его, затрудняясь произношением, приводит eго в нетерпение, переходящее часто в гнев. Платье его, такого же сурового вкуса, как и его нрав, скорее приличествует пожилому человеку, нежели ему, не достигшему, по-видимому, двадцатипятилетнего возраста. Фиолетовый, бархатный плащ, брошенный на кресло, дозволяет видеть его серую куртку с черными атласными вставками на рукавах, и на груди. Кружевной воротник не весьма искусной работы прикрывает голубую ленту, на которой, висит орден св. Духа. Короткие, черные в обтяжку штаны схвачены на боках шелковыми шнурками, и широкая висячая. кружевная оборка оканчивает их ниже колена. Чёрные чулки и башмаки с кисточками на высоких каблуках – дополняли этот почти траурный наряд. Молодой человек, одетый таким образом, был Людовик XIII, король Французский и Наваррский.

Потом он положил свою лютню, взял рог потрубил недолго, потому что по причине слабости груди, получил одышку; за рогом последовал барабан, а потом христианннейший король начал забавляться пусканием фонтанчиков из обрезанных пёрышек.

– Барада, – сказал наконец, государь придворному, который целый час стоял с открытою головою, поднося по временам руку ко рту: – дай мне список моих собак; мне очень досадно, что я до сих пор не знаю его наизусть.

– Вы слишком строги к себе, государь, клянусь честью дворянина – вы отлично выучили имена английских борзых, которых принц Уэльский прислал вам в прошлом месяце.

– Клянусь, эти собаки великолепной породы! Надобно поблагодарить принцa собственноручным письмом.

– Может быть, ваше величество найдете время написать и другое к его высочеству.

– Зачем, Барада?

– В ответ на его настоятельные просьбы относительно брака с принцессою Генриеттой, вашей сестрою.

– О, это дело кардинала, и я думаю, что оно уже приходит к концу.

– Во всяком случае я поздравляю ваше величество, что вы по собственному побуждению послали в Лондон маркиза Эффиа и графа Бриенна.

– По моему собственному побуждению, – повторил Людовик XIII, сверкнув черными глазами: – Да разве же может и быть иначе? Я хочу, маркиз, чтобы вы знали, что если мы иногда вверяем кардиналу кормило правления, то мы умеем в нужное время держать его в своих королевских руках, ревностно заботясь о благосостоянии наших подданных.

– Я это знаю, государь, – отвечал Барада с поклоном. – И у меня в кармане есть доказательство, что английский король считает вас величайшим государем в мире.

– Какое? – спросил король, снова потягиваясь на кровати.

– Письмо Бриенна.

– Прочтите, маркиз.

– Ваше величество простите некоторые лёгкие рассуждения моего друга касательно английского короля?

– Посмотрим, если они покажутся забавными. Во всяком случае, читай.

И Барада начал.

«Не малое было затруднение, чтобы решить, кому долженствовала предстоять честь приветствовать, его британское величество; ибо мы знали, что посланники должны говорить по-латыни и что он мало обращает на них внимания, если они не с длинными бородами. Между тем, мы оба не слишком учёны, и не слишком бородаты. После зрелого обсуждения слово осталось за мною, так как Эффиа признал, что у меня на подбородке больше признаков возмужалости и в голове больше воспоминаний классицизма.

Надобно заметить, что английский государь менее склонен к политике, нежели к ученым спорам; он ловится на фразы своих любимцев и ослепляет их риторическими фигурами, что является причиною ложных взглядов его на дела, которые обсуждает он с помощью, силлогизмов и индукций, как профессор коллегии…»

– Друг ваш, однако же, не жалеет дерзостей относительно короля, моего брата, – перебил Людовик, приподняв немного голову, – впрочем, нужды нет, продолжайте.

– Слушаю, ваше величество. «Странно, что в ответ на мою речь, Яков I дал нашему знаменитому государю, Людовику XIII, титул короля Французского и Наваррского, вопреки английским грамотам, в которых, его христианнейшее величество именуется королем французом, на том основании, что если народы признают этого государя и ему повинуются, то территория французская принадлежит англичанам.»

– Да! – воскликнул король, вскочив: – Пусть попробуют овладеть этою территориею! Клянусь султаном моего отца – я приму их по-свойски!

– Вы изволите видеть, государь, что король Яков сам отказался в пользу вашего величества от неприличия безумных притязаний.

– Если рассудить, то подобное самохвальство может не прийтись к по вкусу французскому королю с пылким сердцем. Оканчивайте письмо.

– «За обедом, который дал нам король, его величество, встав перед десертом, налил свой золотой кубок вином и сказал: «Я пью за здоровье французского короля и за вечный союз дворов Сен-Джеймского и Луврского.» Потом он послал кубок королевскому принцу чрез первого министра герцога Бэкингема, который подал чашу, преклонив колено. После этого он поднёс её мне, а от меня она перешла к Эффиа».

– Этот тон приличнее, сказал Людовик XIII, вставая. – Теперь я надеюсь, что с помощью брака сестры моей Генриэтты с принцем Уэльским я буду в состоянии с Божьей помощью наказать гугенотов моего королевства, не встречая препятствий со стороны англичанина. А теперь поедем, поохотиться в Венсен.

С этими словами Людовик снял со стены лёгкий карабин, для которого сам выковал огниво и потом украсил драгоценною инкрустациею. Он вышел из оружейного кабинета, последуемый маркизом Барада, и скоро во всех частях дворца paздавались звуки рога.

Помимо томления и мрачного расположения духа Людовика XIII, в нём иногда замечались проблески нравственной отваги, искры величия и, может быть, обычная апатия этого государя скорее происходила от его физической организации нежели от несовершенства характера. Достойный наследник Генриха IV в этом отношении, Людовик любил военную славу. Будучи еще молодым, он смело встречал опасности войны, с которою был уже довольно знаком. Ему нравились все телесные упражнения, и он исполнял их искусно и грациозно; но охота была любимою его страстью. Такая явная приверженность к столь утомительному развлечению доказывает обыкновенно сильный и пылкий темперамент, но здесь этот признак оказывается обманчивым. К женщинам Людовик XIII чувствовал какое-то отвращение; их самые соблазнительные прелести внушали ему как бы род ужаса. При их приближении натура его не только молчала, но даже возмущалась. Вот причина той целомудренной репутации, которую приписывали царедворцы этому государю; вот причина дикой суровости его нрава и ненависти его ко всякому роду дебошам и дебоширам. Сюда же относится и бесплодие Анны Австрийской после десятилетнего супружества, и печальное оставление этой государыни.

Вследствие довольно неудачной организации, не чувствуя никакого глyбокого ощущения, он предавался только поверхностным. Когда время не позволяло охотиться, он запирался с своим провожатым, забавляясь ребячеством, предаваясь какому нибудь механическому занятию, рисованию, музыке. Искусство сочинения также было не чуждо его величеству, и в этом роде произведений, естественно драматизм выливался из его души, склонной к печали. В двадцать лет он положил на музыку похоронную обедню, которую велел исполнить в своей часовне.

Таков в Людовик XIII, человек; рассматриваемый с точки зрения социального элемента; взглянем же теперь на него как на монарха. Ни один из его предшественников не был так ревнив к своей власти, ни один из них, может быть, лучше не знал её объёма; но леность, апатия и неспособность воли мешали ему пользоваться ею. Досадуя на иго Ришельё, Людовик чувствовал, сколько громадный талант этого министра придавал славы его государству и сколько обрушивал стыда на его собственную особу; он не мог не питать к нему ненависти и вместе удивиения. Королевский исповедник отец Госсен определил в нескольких словах его политический характер: «Он не говорит всего, что думает, он не знает всего, чего хочет, он не хочет всего, что может». Действительно под внушением естественных мыслей, ум его колебался неопределенно, также, как и воля, и к несчастью, и тот, и другая, будучи одинаково не склонны к злу, как и к добру, сделались непоколебимы в том направлении, какое им дали.

Глава II. 1626

Люксембург. – Путешествие по старому Парижу. – Кардинал Ришельё. – Аббат тогдашнего времени. – Герцогиня Шеврёз. – Спальня герцогини. – Соперничество интриг. – Одежда шута. – Мистификация.

По совершеннолетии Людовика XIII, Мария Медичи велела выстроить в Сен-Жерменском предместье Люксембургский дворец[2], сад которого и образовался из части территории картезианцев. Монахи эти увеличили с другой стороны свои владения, включив в свою ограду забытую римскую дорогу возле улицы Анфер, и замена была выгодна для их монастыря. Люксембург, построенный по плану фантастического дворца Лотти, сначала нравился итальянскому вкусу, королевы-матери. Этот купол, поднятый высоко смелым талантом, эти величественные в своем изяществе павильоны, эти галереи, эта аллегорическая живопись широкой кисти, ярких красок, оживляющая плафоны, эти неуловимые арабески – всё должно было поработить воображение флорентийки, воспитанной на прекрасных образцах. И Мария удалилась в свой новый дворец.

Кардинал Ришельё, в то время простой люсонский епископ и супер-интендант экс-регентши поселился в малом Люксембурге, который он велел построить рядом с большим.

Из Лувра во дворец королевы-матери ведет дорога; еще недостроенная, и все-таки спасибо и за это, ибо перейти через старый Париж – путешествие почти опасное. Извилистые, узкие улицы, грязные, заваленные нечистотами, перерезанные вонючими лужами, вот внутренность этой столицы в 1625 году. По временам вы встретите нисколько пышных зданий. Улицы не мощены, а если и мощены, то с одной стороны, или только местами. Вечером лужи и сточные трубы вровень с землею представляют пропасти, куда попадает прохожий гражданин, если он не запасся фонарем, или если этот фонарь потушили шутя толпы пажей и слуг, которые выбежали на поиски приключений. Избегнув шалостей этих ночных гуляк, не попав куда-нибудь в яму, каких множество полиция оставляет на публичных сообщепиях, вы ещё не можете быть уверены, что дойдете до дому здоровы и невредимы. По всем направлениям караулят множество срезателей кошельков стоят вдоль стен и ловко отрезают кошельки, носимые мужчинами и женщинами у пояса; в то время как и специальные артисты срывали плащи с прохожих; но возвратимся в Люксембург.

В пышной комнате кардинал Ришельё скорее лежит, нежели сидит в широком кресле, обшитом красною материею, дерево которого исчезло под густым слоем позолоты. Вокруг кабинета тянулся шкафы с книгами. Последние кое-где разбросаны. Министр сидит, облокотившись на стол, заваленный письмами, пергаментами, на которых висят государственные печати, планами крепостей, поправленными карандашом его эминенции[3].

Ришельё печален, задумчив, кaкая-то перемена, род усталости замечаются в его чертах; которые он обыкновенно умеет сочинять с таким искусством. Неподвижные губы его не представляют этой тонкой улыбки исполненной почти вceгдa иронией или презрением. Живые и проницательные глаза его как бы отдыхают под длинными ресницами; одним словом, как будто отчаяние овладело пылкою душою министра. Какое же могущество могло обессилить этот громадный талант, которого не одолевало никакое препятствие, не сбивало ни какое противоречие, и который так недавно еще заявлял свои исполинские виды: «Я не успокоюсь до тех пор, пока нe достигну трех намерений, исполнение которых только может навсегда обеспечить славу и спокойствие королевства. Испанец сильно торопит нас в Нидерланды; я с нетерпением желаю расширить наши границы в ту сторонy. Потом надо будет постараться установить поскорее пост на Рейне, во что бы то ни стало, чтобы обеспечить королю владение Эльзасом. Держать в респекте императора и удобнее помогать союзным с Францией государям, царствующим за рекою. Наконец, и я полагаю это важнейший пункт нашей политики, надеюсь нам будет дана постоянная возможность вступления в Италию. Что касается до внутренних вельмож, на этом поле хорошие всходы, а плевелы я вырву с корнем!»

Проекты эти, которые Арман Дюплесси, герцог Ришельё в состоянии был осуществить, в этот момент далеко от его мыслей. Его совершенно: поглощает страсть менее благородная, но столь же честолюбивая. Толстый аббат с цветущим лицом, тройным подбородком и круглым брюхом напрасно разражается остротами и громким смехом, который хочет сделать заразительным: кардинал невозмутим, и по-видимому веселость толстяка даже ему неприятна.

– Довольно, довольно, Боаробер, – сказал он томным голосом: – я имею повод не быть расположенным к смеху.

– А между тем это рецепт, который может принести большую пользу вашей эминенции, и я здесь именно для того, чтобы прописать его. Ситуа сказал: «каждое утро по три драхмы Боаробера, и к чёрту меланхолия!»

– Лекарство это теперь будет недействительно, аббат… болезнь в сердце.

– Тем хуже для вас, монсеньор, ибо у министра, сердце должно бить неуязвимо! Спросите, у отца Жозефа.

– Железный человек, который думает, как автомат, действует, не испытывая ощущений?..

– Э, тут не было бы большой беды, если б не варварская глотка этого, капуцина, которая, Сюрон смешивает с Бургонскии.

– Боаробер! Я теперь бессилен и нерешителен.

– Чёрт возьми! Чтo это вы задумали, ваша эминенция? Статс-секретари служат вам почтительно, дворянство перед вами на коленях, Конде, Конти, Соассон, оба Вандома вас ласкают. Вы можете бравировать герцога Орлеанского, обе королевы боятся вас, король вам повинуется… Какая же причина?..

– Ты назвал обеих королев, – сказал кардинал, подымая брови и сверкнув умным глазами: – одна из них сделала своё, – это совсем выжатый лимон, который следует оставить сохнуть в стороне. В своё время Мария Медичи требовала у меня советов, уважения и ещё более того. Во всём я ответил её ожиданиям! Она допустила меня в совет, это было очень мило за столько услуг, но я успел сам сделаться первым министром и кардиналом. Во всяком случае я хочу ей быть благодарным за фортуну, которую составил себе по её милости. Я окажу ей покровительство, если она будет послушна; эта государыня должна чувствовать, что зависимость теперь уже не может быть с моей стороны. Но не то с царствующею королевою, – прибавил Ришельё вздохнув.

– Вы удивляете меня, монсеньор; разве ваша эминенция не успели воспользоваться отдалением которое король выказывает этой государыне по поводу её бесплодия, в котором, впрочем, как мне кажется, винить её не следует?

–, Именно в этом-то и опасность. Никогда у Людовика XIII не будет потомства, давнишний приговор этот медицинского совета сам его величество вверил своему камердинеру Берингейну; а ты знаешь, Боаробер, что первый министр, понимающий дело, никогда не пренебрегает ничем, что происходит при Дворе. Но ты не верь, чтобы королева-испанка была бесплодна. Конечно, мои предосторожности приняты, зайдут далеко; но я боюсь, чтобы чтобы они не оказались тщетными перед хитростью женщины, которую пожирает огонь, зажженный южным небом. Я сумел даже из покоев Анны Австрийской удалить Гастона, герцога Анжуйского, который уж слишком нежился возле своей пламенной невестки. Впоследствии ухаживание, весьма хорошо принятое, молодого герцога Монморанси было моими стараниями доведено до сведения, ревнивого короля. Я наблюдал даже зa рыцарскими любезностями старого Белльгарда; огонь, лишённый пищи, может за всё схватиться…

– Да, монсеньор, аппетит придаст вкус самому грубому кушанью…

– Но королевский отпрыск, который произошёл бы от этого старого корня, был бы тем не менее опасен. Белльгард, ненавидит меня так, как только может ненавидеть человек. Однако король увядает, и если его не станет…

– Тогда надо попрощаться с министерством, с властью без раздела, с возобновлением верховной властью палатных мэров, кроме стриженого короля, ибо очень жаль было бы обрить красивые чёрные волосы его величества…

– А вместе сказать «прости» и доходным бенефициям, и жирным аббатствам, рассыпаемым в награду за твои балаганные пошлости.

– Я забавляю вашу, эминенцию штуками своего театра, когда вы сошли с вашего.

– Боаробер, дофин нас выгонит, если только…

– Доканчивайте, монсеньор.

– Если, только, не произойдёт…

– Ну?

– От меня…

– Святая Женевьева! Вот уж не ожидал этого…

– Разумное честолюбие – заботиться обо всём для удержания фортуны.

– Однако, монсиньор, глядя на прекрасные глаза королевы, можно сказать, что у вашей политики вкус хорош.

– Оставим шутки, аббат; я питаю к нашей государыне самые нежные чувства, но по слабости, свойственной любви, дрожу перед тою, которая трепещет пpи одном моём имени…

– Нужно терпение. Ваша эминенция не новичок, ваше сердце ободрится.

– Надеюсь. Клянусь честью министра, Анна Австрийская будет моею раньше трех месяцев и наследник престола… Ты меня понимаешь?

– Честь и слава вашей эминенции; этот проект вас достоин. Лучшее средство, какое министр может выдумать, чтобы постоянно пользоваться милостями королей – это производить их самому.

– Несмотря на этот почти пасквильный тон, ты сказал великую истину… Позвони моему камердинеру и вели подавать карету; я поеду в отель «Алансон»[4]; я сошёлся с госпожою де Щеврёз и даже довольно преуспел у неё…

– Если б не так, то вашей эминенции было бы плохо…

– Эти поэты очень злы… Герцогиня имеет большое доверие у королевы; она любит ласку, боится, немилости, и она слишком проницательна, чтобы не видеть, что я держу в руках все нити её судьбы. Она мне послужит.

– Bo всяком случае я советую вашей эминенции остерегаться этакой тонкой штучки – из всех чертей нет хитрей чёрта в юбке.

– Ну-ну, Боаробер, а я скрываю одного поискуснее под моею красною сутаной.

Вошёл камердинер. Ришельё велел ему убрать волосы, которые кокетливо подобрал под скуфью; усы слегка надушил благовонною итальянскою водою и надел обыкновенное платье: плащ огненного цвета, грациозно накинутый на черную шелковую симарру[5] с горностаевым воротником и такою же опушкой. Когда кардинал проходил по своим покоям, они по обыкновению были наполнены дворянами, в числе которых были и самого высшего класса. Сочинив строгую физиономию, приняв обычный гордый вид и улыбаясь, он подошёл к некоторым вельможам, подавая им руку. Он говаривал своим близким, что этот дружественный обычай спас его не от одной опасности, будучи убеждён, что человек, которого вы заставите подать вам руку, не решится, подходя к вам, пустить кинжал в дело.

* * *

Герцогиня де Шеврёз во всём блеске красоты, слава которой должна ещё долго греметь в Европе, щедро пользуется этою драгоценностью. Одарённая здоровьем и пламенным воображением, она никогда никаким принципом не вооружалась против каждой новой любви; и каждый вздох красивого кавалера находил отзыв в её сердце. Будучи первый раз замужем за коннетаблем Люинем, она усеяла это супружество множеством неверностей, ускользнувшими от рассеянного внимания этого государственного человека, более занятого своею карьерою, нежели честью своего ложа. Сделавшись герцогинею де Шеврёз, эта грешная красота не более уважала и супружеские права знаменитого дома Гизов, и к счастью второй муж её оказался ещё рассеяннее первого. У герцога де Шеврёз любовница – честолюбие, – жадная куртизанка, которая от своих любовников требует столько забот, что она не обращает внимания на прочие интриги земного шара.

– Прелести женщины, – говорит иногда госпожа де Шеврёз кокеткам, с которыми ведёт приязнь: – прелести женщины, блистая подобно цветку, исполняли бы только половину своего назначения: почти также как обоняя запах розы, надобно пользоваться и благосклонностью красавицы, если только хоть немного того достойны. Нечего скрывать, мы рождены для благотворительности, и не нам удаляться от неё, когда провидение одарило её такими прелестями.

И так, преданная всецело и почти неосторожно культу любви, госпожа де Шеврёз сделала из своих апартаментов храм этого божества: спальня её, и в особенности уборная по-видимому украшены руками самих граций. Постель герцогини – жертвенник этого прелестного капища, подымается на эстраде, на которую ведут три ступеньки, покрытые персидским ковром с такими яркими и натуральными цветами, словно живые. Чёрного дерева кровать с инкрустациями из яшмы, перламутра и халцедона. Четыре витые колонны, обложенные лазоревым камнем, поддерживают балдахин из голубого дама с черными разводами, обшитый серебряною бахромою. Серебряные ленты и желуди поддерживают драпировку, спускающуюся волнистыми складками. В глубине постели картина Рубенса представляет Селену, с тянущеюся длинною полоскою беловатого света, и которая застает спящего Эндимиона[6] в роще. Богиня; у которой, кажется, трепещет грудь, готова пасть в объятья счастливого смертного; небо прелестнейшей ночи покровом из лёгкого тумана покровительствует нежному таинству, гoтовому совершиться. Комната обтянута дорогими обоями, украшенными золотыми и серебряными цветами пo красному полю. Кресла с резными прозрачными спинками. Сиденья обиты кордуанскою кожею с длинною шелковой бахромою; прибитою золочеными гвоздями. Под венецианским зеркалом, увенчанным артистически сделанными золотыми украшениями, виднеется шкаф на золотых столбиках, на котором счастливые сочетания инкрустации из кораллов, яшмы, сердолика, лазоревого камня с золотою искрою (aventurine) окружают маленькие эмалевые картинки драгоценной работы. Возле постели небольшой черепаховой столик, на котором лежит книга в богатом переплёте: Les Baisers de Jean Second («Поцелуи Иоанна Второго»): каждый культ имеет свой рисунок![7]

Уборная украшена цветущими кустарниками, между которыми вырисовываются окна, расписанные гербами и цветными девизами сообразно с модою предшествовавших веков. Свет ярко отражается в расписанных стёклах. Посреди комнаты туалет, покрытый китайским лаком, на котором поставлено множество хрустальных и серебряных флаконов: благовонный арсенал, который разливает вокруг нежный запах.

Госпожа де Шеврёз занята важным делом прически, когда кардинал Ришельё входит без доклада – так он уверен в добром расположении герцогини. Она ни мало не хочет оставаться в долгу, относительно ф&фамильярности, у этого гордого министра; для того только, чтобы не быть у него в зависимости – она несколько раз притворялась, что слушает его нежности – снисходительная красавица повелевает всегда и никогда не повинуется.

– Ваша эминенция, позвольте мне приколоть этот бант? – сказала герцогиня, дав знак своей горничной выйти.

– Конечно, герцогиня, государственные дела прежде всего; если б я отправлял посланника в момент, когда вы удостоили бы меня визитом, я попросил бы у вас позволения окончить с ним; и в дипломатии дам зеркало – посланник, которого они неохотно заставляют дожидаться.

– Счастье, если оно может нам помочь сделать что-нибудь; что понравилось бы нашим гордым владыкам.

– Вы были бы очень печальны, прекрасные дамы, если б эти владыки не пали к вашим ногам.

– Нe всегда так бывает, и я уверена, что красота иногда осуждена на строгое повиновение. Даже когда она носит корону… Королева, например…

– Увы, – отвечал кардинал, подняв глаза с глубоким вздохом: – вы коснулись струны, которая болезненно звучит у меня в сердце. Бог свидетель – я глубоко сочувствую страданиям этой государыни. Но вы знаете Людовика ХIII, суровость его характера, отдаление от прекрасного пола… Анна Австрийская может выйти из немилости у своего августейшего супруга, только дав ему наследника, а к несчастью…

– Право, господин кардинал, эти доводы весьма рискованны для великого политика. Что сказали б вы о державе, которая, употребив искусного посредника, начала бы жаловаться на дурные результаты от

переговоров? Я знаю королеву и морально, и физически, и если у Людовика XIII нет ещё потомства, то я не ошибусь, сказав, что это надобно отнести к вине посредника.

– Очень бы мне хотелось поверить этому; но что вы хотите, герцогиня, короли никогда, не желают быть погрешимы.

– Между тем чрезвычайно тяжело для королевы переносить порицание в недостатке, которого у нее нет, и если б я была на её месте…

– Вы оправдали бы разом и себя, и короля.

– Невозможно быть более догадливым, господин кардинал…

– Это. важный государственный вопрос, – сказал первый министр со всею серьезностью, какую он сохранял при важных делах. – Я пришёл побеседовать с вами об этом главном предмете. Вы знаете, – продолжал его эминенция, соразмеряя выражения так, чтобы можно было легко опровергнуть всякую нескромность, – вы знаете в чьей руке вот уже полтора года находятся бразды правления, кто держит в повиновении иностранных государей, кто укротил внутренних честолюбивых агитаторов; наконец, не с сегодняшнего дня вам известно, кто удостоен устроить, благосостояние королевства и славу его величества…

– Известно, господин кардинал, как вы ревностны к благу Франции.

– Мудрость короля способствовала успеху моих предприятий, потому что его величество удостоил соединить в руках своего верного слуги все нити верховной власти, все без исключения. Необходимо, чтоб это единство власти продолжалось, и в царствование государя, которому провидение, к несчастью, не ниспослало столько здоровья, сколько величия, средства положить конец наследству престола не будут отделены от этого бремени забот и усилий.

– Я вас понимаю, и как, увы, всё заставляет предполагать, одного качества не достаёт Людовику ХIII, будем говорить, яснее, – если действительно, по воле провидения, этот государь не предназначен для продолжения знаменитого потомства, Генриха IV, вашему благоразумию будет предстоять выбор.

– Э, Боже мой, да, герцогиня, ибо иначе мы можем видеть разрушение всего здания славы, с трудом воздвигнутого на почве, покрытой едва погасшими факелами гражданской войны. Рождение дофина будет событием совершенно политическим; осмелюсь сказать, – необходимо, чтобы мне было дозволено устроить его на весьма осторожной и тайной министерской комбинации…

– Отлично понимаю, господин кардинал, и охотно выскажу всю мою мысль; в подобных обстоятельствах такой государственный человек, как вы, должен действовать без посредничества.

– Страстное моё желание угодить королеве, непоколебимая преданность королю и забота о благоденствии Франции подымут мое рвение до высоты благородного назначения, если Бог попустит мне исполнить его. Без сомнения мне это будет стоить, – продолжал Ришельё, схватив руку герцогини, – мне это будет стоить дорого, – потерять в одну минуту сладкую перспективу надежды, которою вы ласкаете мою душу.

– О, не будьте cлaбы, кардинал! Разве мы не вырабатываем единого политического проекта, и разве каждый не обязан жертвовать своими частными привязанностями для государственного блага?

– Очаровательная, всегда очаровательная! – сказал с живостью прелат, целуя руку, которую держал в своей… – Ах, герцогиня, жертва, которая причиняет мне столько неудовольствия, будет минутная. Но скажите мне, каким образом склонить королеву, чтоб она победила отвращение, питаемое ко мне?

– Как вы мало знаете женщин! Ничто их столь не трогает как хорошие качества…

– Но в нашем замысле, где совершенство ума…

– Королева-испанка! Конечно, может быть, ей приятно иногда видеть нравственную заслугу в форме нравящейся глазам… а эта красная сутана…

– Не раз уже вы доводили меня до степени мирской угодливости римских кардиналов, и чтоб доставить вам удовольствие, я охотно променяю эту серьезную симарру на легкомысленный убор кавалера.

– Легкомысленный – не настоящее слово. Мужчины теперь одеваются неудобным образом для выказывания хорошего сложения. Недавно я видела в комедии костюм, который я избрала бы охотнее, и от которого королева без ума.

– Какой же, герцогиня?

– Костюм паяца. Я не знаю ничего грациознее для хорошо сложенного человека, и так как теперь карнавал, вы могли бы…

– Что за безумие!

– Не говорите. Я знаю тайные вкусы Анны Австрийской. Я попрошу ее отужинать ко мне в отель, вы окажетесь по данному знаку, и эта арлекинада будет тем приятнее для королевы, что её величество не увидит на вашем челе той суровости, которая столько раз пугала ее.

– Последнее замечание блистательно. Однако, если смешное…

– Невозможно. Ей понравится.

– Если бы это повело к успеху! Если королева наконец отрешится от несправедливых предубеждений, которые раздирают мне сердце, согласится видеть во мне ревностнейшего, преданнейшего слугу, тогда, герцогиня, она начнет царствовать; и если Господь призовет к себе Людовика ХIII, регентство обеспечено за его вдовою. Относительно вас, нет границ вашему кредиту, нет пределов почестям, какие пожелает герцог.

– Итак, господин кардинал, – будем надеяться на счастливое будущее, и да здравствует преосвященнейший дофин, рожденный от римского пурпура. Завтра дебют господина Панталоне.

– Хорошо, но под покровом самой непроницаемой тайны.

– Высшие интересы государства требуют этого.

Кардинал вышел из отеля де Шеврёз, исполненный радости и надежд. Ему уже казалось, что он прижимает к своей честолюбивой груди дочь Филиппа III, он мечтал в своем бреду, о шуточном царствовании будущего монарха, который в могущественных его руках будет игрушкою, которою можно будет играть по своему произволу. А между тем этот столь тонкий, столь подозрительный человек становился сам игрушкою женщины; он впутывался в такую интригу, где, по словам герцогини, этот великий политик делался слабым школьником.

* * *

Не успел кардинал приехать в Пале-Рояль, а уже герцогиня Шеврёз вместе с дородовою потешались над мистификацией, приготовленной для его эминенции. Обе они были молоды, склонны к шалостям и мало расположены рассчитывать какие могли быть последствия опасной игры, какую они затевали. Так слабые пчёлы смело жалят льва, не заботясь разгневать могущественное животное. Анна Австрийская видела только близкое удовлетворение – возможность унизить министра, который со времени вступления своего в дело, не переставал ей вредить перед королем, из боязни, чтоб молодая и прекрасная королева не повредила делу безграничной власти, которую он хотел возыметь над государем. Действительно, он один находил удовольствие постепенно охлаждать склонность, которую сперва чувствовал к жене Людовик, то с помощью ядовитых рассуждений о её бесплодии до возбуждения в ревнивой от природы душе его величества подозрения относительно добродетели этой государыни, то обвиняя её в сношениях с Испанским двором, противных интересам Франции.

С помощью этого коварства Ришельё надеялся подчинить Анну Австрийскую своей зависимости, отняв у неё долю власти, предназначенной королевским супругам, и доведя её до печальной необходимости испрашивать милостей через его посредство, чтобы заставить ее платить тайною благосклонностью за уступку власти, которою она пользовалась только от него.

Но гордая королева решилась скорее лишиться всякой власти, нежели подчиниться унизительному игу министра; она предпочла одиночество, в котором жила, почестям, которые отмеривала бы ей рука подданного. Но испанское памятозлобие – эта язва сердца, которую время растравляет постепенно, пожирало королеву: каждый день она изливала кипевшую боль на грудь своей любимицы, а последняя из привязанности к её величеству, а может быть, более из любви к интригам, поощряла ненависть, которой иногда не разделяла бы, если б Ришельё был столько же хорош, сколько могуществен. Кроме доверия к собственной ловкости, госпожа де Шеврёз ни на минуту не подчинялась страху, который внушал, всем вообще этот министерский колосс: она принадлежала к дому Роганов, столь кичившемуся своею знаменитостью, что с трудом сгибалась перед скипетром, и шутка, задуманная герцогинею, доказывает, что она не боялась гнева кардинала, также, как и его могущества. Интересно будет заметить эту борьбу между силою, соединенною с коварством, и интригою, вооруженною только соблазнительностью и лукавством.

– Он наш, – говорила герцогиня де Шеврёз, прыгая как молодая лань но кабинету королевы – завтра я вам представлю кардинала в костюме арлекина, и брошу к вашим ногам прелата, который влюбился до того, что нисходит до фарсов паяца.

– Право, герцогиня, я не знаю– пристало ли мне участвовать в этой шалости.

– Вы слишком добры, чтоб отказаться, и я убеждена, что эта игра принесёт большую выгоду.

– Она мне может стоить дороже.

– Кардиналу уже нечего прибавлять к тем неприятностям, которые он вам причинил, и притом мы рано остановим бы его в сети, которую готовимся набросить на него.

– Значить мне надобно показывать, что я одобряю его безумную дерзость?

– Нисколько; вам достаточно ловко смеяться над ним. О, есл б нам удалось добыть хорошее письменное объяснение…

– Лисица слишком хитра, чтоб попасть в подобную ловушку…

– Поверьте, что, будучи влюблен до такой степени он бросится в нее прямо головою. Увы, – прибавила фаворитка со вздохом: – когда любят, не останавливаются там, где желают.

– Полагаюсь на вас, герцогиня.

– Опыт имеет свои прелести, и если уважение удерживает меня здесь, то ваше величество позволите мне по крайней мере выразить удовольствие, что я сегодня могу объяснить вам причину. Да, мне кажется, небо посылает нам средство обличить коварного кардинала; мы можем наконец открыть глаза королю вашему супругу.

– Ах, Людовик! Сколько поводов я имею находить тебя виновным, что королева обязана нисходить до хитрости, чтобы восторжествовать над слугою.

– Чрезвычайно прискорбно, что король не умеет ценить такой женщины как вы, и к несчастью я боюсь, что тут виною воспитание его величества.

– Герцогиня, Провидение может помочь несчастным.

– Знаю, прелестнейшая государыня, и его помощь не преминет явиться к такой красавице королеве, как вы…

– Госпожа де Шеврёз!?

– Смотрите только серьезно на любовь кардинала.

– Я вижу, милый друг, что вы неисправимы.

– Я немножко этому радуюсь, когда подумаю, что это утешает вас иногда от сознания в неизлечимости Людовика XIII.

Глава III. 1628

Прелат-гаер. – Переодеванье. – Балетные па перед королевой. – Шут или министр? Кто хитрее. – Еще аббат. – Кавалер Ландрис. – Подложное письмо. – Великий магистр бездельников Гастон. – Вельможи и воры. – Рошфор на бронзовом коне. – Мария Медичи. Ревность короля. – Госпожа Комбалле. – Эпиграмма Боаробера. – Ночные посещения.

Было очень холодно. Земля, покрытая белой скатертью мороза, стучала под ногами горожан, оторванных необходимостью или собственным желанием от домашнего очага. Несколько карет, которые уносили вельмож в вихрь удовольствий, производили шум, подобный отдаленному грому. Редкие фонари мелькали, как блуждающие огни, в темноте почти пустых улиц.

Часы на дворце королевы-матери медленно пробили семь, разнося звук по холодному зимнему воздуху, когда человек среднего роста, завернувшись в темный широкий плащ, вышел почти украдкой из Малого Люксембурга. Слуги, судя по звуку железа, вооруженные, освещали путь ночному искателю приключений блеском белых восковых факелов, который, падая на снежный покров, производил блестки, подобные алмазам на бальном платье. Особа, вышедшая из Малого Люксембурга, был кардинал-министр; он отправлялся в отель де Шеврёз со всей таинственностью счастливого любовника. Не доходя до улицы Сен-Тома дю Лувр, он приказал слугам потушить факелы и скрыться до его возвращения под воротами в готовности служить ему при первом появлении.

Его эминенция вошел к герцогине один. По знаку горничной фаворитка вышла на встречу гостю, которого и ввела сперва в кабинет, в котором принимала его накануне. Госпожа де Шеврёз показалась прелату такой хорошенькой, прическа ее была такая соблазнительная, что он на этот момент не хотел бы устремлять претензий своей любви куда-либо выше. Он пожирал глазами прелести, полуприкрытые кокетливым неглиже; дрожащей от волнения рукой он взял руку герцогини и с восторгом поцеловал ее. Честолюбие быстро теряло свои права в душе министра; Анна Австрийская исчезала в его мыслях: сердце прелата пылало к посланнице, прежде чем возвыситься к трону монархини – так атмосфера этой уборной была увлекательна и насыщена сладострастием.

– Тише, монсеньор, – сказала госпожа де Шеврёз, слегка отталкивая Ришелье, – подумайте, ведь там королева.

– Я позабыл, потому что королева любви – здесь.

– Плохой протокол для государственного человека. Я очень пожалела бы вашу эминенцию, если бы ваши соперники Беккингэм и Оливарец могли услышать ваши любовные речи.

– У государственных людей, как и у всех других, есть свои страсти.

– Согласна, но необходимо, чтобы эта страсть у них была такого свойства, чтобы соответствовала общественному благу. Господин кардинал, надобно стараться не упускать из вида будущее Франции – отпрыска, который должно привить к дереву Генриха IV, и будущее регентство, покорное вашей власти.

– Моя власть, надеюсь, будет могущественна для всех, но покорна вам. Да, я хочу с вами разделить…

– Увидим в свое время, что мы разделим… Приготовим сперва этот высокий удел…. Вы взяли с собой платье арлекина?

– Всё как есть с ног до головы, – отвечал Ришельё, раскрывая плащ.

– Хорошо! Панталоны зеленого трико без буфов, куртка красная бархатная, буйволовый пояс с большой медной пряжкой, серебряные колокольчики у колен, на руках кастаньеты. Но позвольте, вы должны были бы надеть ещё остроконечный колпак с погремушками.

– Вот он, – сказал кардинал, вынимая из-под плаща шутовскую шапку.

– Превосходно. Теперь, позвольте, я вам надену его к лицу перед моим зеркалом… Фи! Я не могу видеть этой красной скуфьи!…

И герцогиня отбросила ее далеко.

– Наряд этот очень смешон, но из самых странных вещей выходили иногда самые великие результаты.

– Конечно, монсеньор. А умеете ли вы плясать сарабанду?

– В этом не опытен. До сих пор, прыжки не входили в воспитание людей моего звания.

– Это смотря по обстоятельствам. Во всяком случае, оно входило в воспитание дамских угодников. При том же арлекин без сарабанды – то же, что толстый Гильом и Горгил без фарса, или лучше сказать – дипломат без притворства.

– Злая! Впрочем, если необходимо станцевать, я употреблю всё старание.

– Я люблю эту уверенность в себе; было бы странно, чтобы министр не был искусен во всём, чего не знает. Я пойду доложу королеве о господине арлекине.

– Но герцогиня, если бы Ришельё явился сперва, чтоб объяснить…

– Никаких объяснений, мы испортили бы этим эффект нашей панталонады… Будем страшиться повредить ещё скрытой звезде дофина.

– Вручаю себя вам, герцогиня.

– По третьему удару в ладоши, вы войдете, сбросив этот тёмный плащ, и я надеюсь в вашем полном успехе.

И госпожа де Шеврёз вошла в гостиную, где королева ожидала странного спектакля, приготовленного ей фавориткой. Сидя у двери и затаив дыхание, кардинал прислушивался условленных ударов; но как все было тихо, его эминенция подумал: «что сказал бы серьезный советник Филиппа IV, и гордый министр Якова I, узнав, что я в наряде паяца, у входа в гардероб, ожидаю приказания женщины, чтобы сыграть перед ней арлекинаду? Они посмеялись бы над моею слабостью; а между тем в этом дурачестве может быть столько же мудрости, сколько в глубокомысленных действиях моего министерства».

Послышался сигнал, Ришельё бросается в соседнюю комнату, плащ падает, арлекин появляется; он принимает позу полу-комическую, полу-грациозную, звенят бубенчики, щелкают кастаньеты. Анна Австрийская и ее шаловливая фаворитка разражаются хохотом… Человек хитрейший в мире попался в глупую ловушку. Хотите довести достоинство до глупости – заставьте его влюбиться.

Госпожа Шеврёз села к шпинету[8] и заиграла прелюдию сарабанды, а королева, полулежа на диване, заливалась искренним смехом, что удваивало жар необыкновенного паяца.

– Вперед, господин арлекин, – сказала хорошенькая музыкантша: – мы ожидаем, начинайте!

При этих словах покорный прелат протянул ногу, закрутив руки, улыбнулся очень любезно и начал развивать грацию, насколько может внести ее в танцы член конклава.

– Смелее, монсеньер! – воскликнула герцогиня, налегая на инструмент: – Вот теперь хорошо. Бискомбаль Бургундского отеля не более как школьник перед вами.

И кардинал усилил прыжки и шутовские мины, кокетливо выставляя свои довольно тощие формы, обтянутые в шелковое трико. Наконец измученный усталостью после столь ревностной министерской деятельности, Ришельё упал к ногам королевы почта без движения.

– Ваше величество, – сказал он слабым голосом: – поверите ли вы теперь моей почтительной преданности, допустите ли мысль, что я способен сделать что-нибудь против вашего желания?

– Господин кардинал, отвечала Анна Австрийская, желая своротить разговор с того направления, которое хотел дать ему Ришельё: – я убедилась, что вы превосходно танцуете сарабанду.

– Право, если бы господин герцог не был кардиналом, приятно было бы видеть его танцором, прибавила фаворитка.

– Я считал бы за счастье быть всем, чем угодно вашему величеству, исключая равнодушия к вашим обожаемым качествам.

– Хороший танцор и любезный кавалер, – сказала, смеясь, королева: – вот что формирует два светские совершенства.

– Последнее рождается само собой при виде стольких прелестей.

– А! вот начинаются нежности арлекинады, продолжала королева притворным тоном.

– Сокровища всегда находят обожателей, – сказал пламенно Ришельё: – блеск их ослепляет, обладание ими упаяет, даже и тогда, когда только человек мечтает о них.

– Господин арлекин, сказала сухо королева: – маскарадные вольности имеют свой предел.

– Дайте ему волю, шепнула госпожа Шеврёз на ухо государыне.

– Если это привилегия сжигать у ног вашего величества фимиам пламенной страсти, я желал бы в душе, чтобы карнавал длился целую вечность.

– Я знаю вас за хорошего актера, господин кардинал, молвила королева, решившись продолжать шутку – но я не слышала, чтоб вы обладали таким превосходным талантом в том амплуа, какое занимаете в настоящую минуту.

– Это совсем не игра! воскликнула смелая маска, дерзнув поцеловать обнаженную руку, которой не отняли, хотя по ней и пробежала легкая судорога.

– Как, натура! Увлечение! Да вы обладаете таким искусством, что я держу пари, – вам позавидовал бы сам Монфлёри[9].

– О, нет, обожаемая государыня, не ему я хотел бы внушить страшную зависть, но монарху, который так счастлив, чтобы обладать сокровищем, и настолько несчастлив, что не умеет ценить его.

– Чем дальше, тем лучше, господин кардинал, сказала королева, делая усилие подавить гордость. – Поверьте мне, оставайтесь арлекином – это самая приятная сторона вашего искусства. Милая Мари, велите подавать мою карету; пора окончить забаву, даже удовольствие видеть танцы кардинала.

– Дела вашей эминенции принимают хороший оборот, сказала герцогиня по отъезде королевы. – Вы слышали, что костюм произвел чудеса, и грация, которую вы придали этому маскараду, просто была очаровательна. «Это самая приятная сторона вашего искусства», сказала ее величество.

– Похвала, способная тронуть Толстого-Гильома или Бискомбаля, но кардинал не может вечно представлять арлекина.

– Отчего же нет, паяц или министр – не в звании дело, а главное чтобы нравиться.

– Без сомнения, прежде всего надо нравиться.

– Неужели вы сомневаетесь?

– Боже мой, не знаю!

– Да, но министры так изворотливы.

– Право, герцогиня, сказал кардинал, нежно обвив рукой талию госпожи Шеврёз.

– Но, прибавила герцогиня, освобождаясь из рук кардинала: – мы ведь еще с вами не дождались дня взаимности интересов.

– Как, милая герцогиня! Всегда суровы!

– Любезнейший кардинал! Право я не могу служить королеве до такой степени, чтоб заступить ее место в делах любви. В мои лета не может быть недостатка в обожателях, чтобы я еще выслушивала по доверенности вздохи посторонних.

– Жестокая! Разве не занимаете вы первого места в моем сердце?

– Очень вам благодарна и темь более считаю это для себя честью, что вы заняты государственной страстью. Для развлечения с вас достаточно будет Марион де Лорм: тут может явиться нежность в назначенный час. А теперь поговорим о серьезном деле.

– Хорошо, потому что я пришел к благоразумию, благодаря вашей холодности и суровости.

– Вы увидите, что ошибаетесь, называя этими именами проницательную дружбу; необходимо вам написать к королеве.

– Мне написать к королеве! воскликнул кардинал, испытующий взор которого устремился на герцогиню.

– Не думайте, что я имею намерение скомпрометировать вас, сказала засмеявшись шаловливая фаворитка, которая угадала недоверчивость и чувствовала необходимость заслужить доверие.

– Что за мысль, герцогиня! Но к чему письмо?

– Право, монсеньер, вы меня удивляете: куда же девалось ваше искусство в дипломатии. Разве же мы не ведем переговоров державы с державой! Право я плохо служила бы вашему делу, если бы не торопила вас поспешить сообщением. Верьте мне, не теряйте чрезвычайно драгоценного времени этой встречи. Вы видели, что ваши верительные грамоты были приняты в первой аудиенции…. Ускорите же дело живым, настойчивым письмом. Видите ли, я знаю политику кабинета, с которым вы ведете переговоры; настала минута захватить сердце королевы. Не дайте же ослабеть впечатлению этого вечера – и близкий успех может увенчать вашу заботливость.

– Попытаюсь немедленно, отвечал министр, взяв герцогиню за руку; хотя бы для того, чтобы поскорее возвратиться потом к моему настоящему чувству; успех с Анной Австрийской представит мне только удовольствие интереса, а мы условились, что вместе будем искать интереса удовольствия.

– Вот что называется говорить немного смело, кардинал: это будет другой договор для обсуждения, и мы тогда увидим…. Умный министр не ведет рядом двух союзов, противоположных в их требованиях.

– Нет, герцогиня; но в то время, когда договаривается с одним двором, он по крайней мере поддерживает сношения с другим.

– Вот выказывается ваша природа: вы всегда Ришельё как в любви, так и в политике.

После этого разговора, в котором каждый из собеседников рассчитывал, что уловил противника, кардинал попрощался с госпожей Шеврёз, оставив фаворитку в убеждении, что она начала падение министра; в то время, когда он удалился, тоже будучи уверен, что могущество его приобрело две новые опоры, показав супруге Людовика XIII, что она может достигнуть раздела верховной власти ценой слабости, и намекнув на возвышение положения честолюбию герцогини.

На другой день рано утром в кабинет Ришельё вошел Боаробер, лицо которого уже расцвело от пяти или шести рюмок.

– Не угодно ли вашей эминенции, сказал веселый аббат – принять три драхмы веселого расположения духа. Я чувствую себя способным прописать рецепт.

– Благодарю, аббат, я всегда верю в другие предписания.

– А! понимаю, вы душой и телом преданы факультету любви.

– Не без осторожности, Боаробер.

– Можно быть уверенным, положившись на заботливость и благоразумие вашей эминенции…. Виват, монсеньер, продолжал веселый собеседник, потирая руки – я убежден, что обет священнического целомудрия чертовски скомпрометирован, когда сословие кардиналов объявило еду войну… Когда же наступит очередь простых аббатов?

– Бездельники, вы не ожидаете приказания начальников; вы уже давно ведете партизанскую войну против всякого рода воздержания.

– Я уже вот сто раз говорил, что это ошибка соборов! Осудите обжору на голод, вы из него сделаете мародера, грабителя. Разве аппетит рассуждает?

– Боаробер, это будет предмет для хорошей записки посоветоваться с Римским двором.

– Епископам, каноникам и кармелитам – нечего подписывать.

– Однако возвратимся к моим делам.

– Жизнь так коротка для развлечений, а вечность так долга для…. Но я слушаю вашу эминенцию.

– Я собираюсь писать к королеве и дать ей понять, если не окончательную цель моих намерений относительно ее, по крайней мере, желание быть впредь ее слугой…. Ты понимаешь меня, Боаробер?

– Да, монсеньер, но не без сильного смятения. Писать! Смею доложить вашей эминенции, что может быть, вы недостаточно обдумали.

– Напротив, аббат. Я вижу, что ты рассчитываешь на опасность такого рода переписки с королевой, которой я не раз возбуждал неудовольствие и ненависть. Но именно на этой-то опасности и надо основать ее доверие: подумай наконец, что, чувствуя у себя в руках важное средство погубить меня, ей не может прийти мысль, что я пренебрег опытностью и дошел до такого риска, питая ядовитое намерение.

– Но если злопамятство за ваши дурные дела, которые так живучи в испанской душе, побудит ее величество пожертвовать интересам мщения, то будет трудно опровергнуть свидетельство ваших писем, если они дойдут до короля.

– Старый ребенок! Неужели ты думаешь своим узким умом, что я, Ришельё, отдам в руки врагам страшное оружие Ахилла, не оставив себе ни одной стрелы из его колчана, чтобы залечить раны, которые получу от других[10]. Узнай это на опыте один раз навсегда, что я не верю даже тем, кого считаю лучшими своими друзьями. Слушай, Боаробер, я облек тебя своим доверием и ты его заслуживаешь, как полагаю; однако же, я не открываю тебе ни малейшего проекта, я тебе не вверяю самой пустой тайны, пока не взвешу ее и пока не буду в состоянии уничтожить действие нескромности. Также и не без основания я действую с отцом Жозефом: если этот грубый капуцин мне служит, то я остерегаюсь его честолюбивой смелости. Любезный аббат, доверие вручает нам факел, которым приятно освещать себя, но только при уверенности, что он не причинит пожар в наших делах. И так будь спокоен на счет неблагоприятного употребления моих писем к королеве; я надеюсь извлечь из них большую пользу, без всякой боязни. Войдите, кавалер Ландри, прибавил Ришлье – мне нужна ваша рука.

– Ожидаю приказаний вашей эминенции: вы, вероятно, помните, что мое рвение не знает границ.

– Садитесь за это бюро.

– Готово, монсеньёр. Вам нужна нота шведского канцлера, который обещает вам союз, чтобы устрашить Австрию.

Совсем нет.

– Не перехвачено ли письмо его католического величества к нидерландскому инфанту, устраняющее разрыв между Испанией и Францией, и которое ваша эминенция находит полезным употребить против Мадридского двора.

– Тоже нет.

– Значит дело идет о депеше Боккингэма к герцогу Рогану, схваченной у английского эмиссара у ворот Ла-Рошели.

– Ничего из всего этого, но виселицу и сажень веревки для вас, кавалер Ландри, если вы будете разбалтывать тайны моей политики.

– Господину кардиналу известно, что моя скромность…

– Хорошо оплачивается и что одно слово измены будет последним, какое выйдет из ваших уст.

– Наконец кем же я буду сегодняшнее утро – испанцем, шведом, англичанином или голландцем?

– Нет, Лапдри, вы будете первым министром Франции, но только с конца своих пальцев.

– Тогда ответственность…

– Обыкновенная: присудить к повешению, если откроется обман.

– Но в этом случае ваша эминенция…

– Моя эминенция спасет вас от казни, только…

– Что, монсеньёр?

– Если только палач, не предупредит меня, и я по закону не буду сметь наказать его за столь справедливую поспешность.

– И за это, господин кардинал…

– За это, кавалер Ландри, будет справедливо вручить вам тысячу пистолей, которые я и прикажу вам выдать, выезжая из дому.

– Я готов, монсеньёр. К кому пишет ваша эминенция?

– Посмотрим прежде, как я пишу вашей рукой?

Ландри написал несколько строк, превосходно подражая почерку министра,

– Очень хорошо; только эксперты могут узнать подлог, а в мои виды входит, чтобы была, если нужно, экспертиза.

– Для чего это, монсеньер?

– Видите ли, сегодня более чем когда-нибудь мне может понадобиться, чтобы вы заслужили виселицу.

– Ваша эминенция, это уж слишком, позвольте мне удалиться…

– Конечно в Шарантон, куда я вас велю отвезти, если вы еще будете рассуждать. Соблюдайте лучше ваши интересы, кавалер Ландри; я вам даю полторы тысячи пистолей вместо тысячи.

Официальный подделыватель более не возражал; Ришельё подвинул к нему лист почтовой бумаги и начал диктовать, ходя большими шагами по комнате.

«Государыня!» «Я слишком высокого мнения об уме вашего величества, чтобы объяснять то, что вы сами поняли, указывая что было серьезного в безумном давнишнем маскараде. Чувства, открытые мной вашему величеству, не входили в то, что вам было благоугодно назвать моею ролью; они теперь и будут вечно запечатлены в глубине моего сердца. Удостойте их только ваше величество выслушать милостиво, примите доказательство, и все вокруг вас изменится в минуту: ваша красота, столь печально заброшенная, ваши прекрасные качества так мало оцененные, примут в глазах короля подобающую им прелесть. Власть и всевозможные удовольствия заменят в жизни вашего величества одиночество и пренебрежение, в котором вы изнываете семь, восемь лет.

«Я принял дела, льстя себя надеждой посадить вас на троне на одной высоте с королем, вашим супругом; я быль бы так счастлив вашим благополучием! Но злые изветы моих врагов предупредили, ваше величество, доказательства моего рвения, которые хотел я повергнуть к вашим стопам; вы уже начали меня ненавидеть, когда я усиливался доказать вам, что я был преданнейшим вашим слугой. Гуманность всегда платит злобе дань, своей слабости; я хотел дать понять вашему величеству, что союз со мной не мог быть вам лишним, когда вы еще находились на верху величия. Я умоляю принять этот союз теперь, когда вы убедились, увы, горьким опытом, сколько отсутствие его отняло у вас счастья и славы… Прошедшее скоро изгладится у вас из памяти, прикрытое облаком наслаждений; настоящее ежедневно будет украшаться знаками вновь завоеванного величия, а будущее засверкает всем блеском славной судьбы, если вы положитесь, но с полным убеждением и доверием на того, кто один в состоянии, без боязни, предложить вам все, чего вы имеете права ожидать по вашим прелестям, летам и званию.

«С чувствами почтительной и бесконечной нежности, имею честь быть вашим покорнейшим, послушнейшим и преданнейшим слугой.

«Ришельё.»

Письмо это, исполненное искуссно-рассчитанной наглости, было передано королеве госпожой Шеврёз, которой кардинал вручил его лично. Анна и ее фаворитка долго беседовали об этом послании, из которого надеялись извлечь большую пользу – относительно гнева, питаемого королевой к министру. И та и другая ошиблись: такой осторожный человек, такой опытный и прозорливый как Ришельё, не впутается, как бы ни был влюблен, в интригу с женщинами, не обеспечив себе заранее выхода, из которой мог бы явиться с торжеством. Анна и герцогиня разговаривали еще о надеждах к отмщению, как неожиданно и без доклада вошел к ним молодой Гастон, которого его эминенция не настолько отдалил, сколько предполагала от апартаментов королевы.

– Мне надобно вас развлечь, прекрасная сестрица, сказал он, поворачиваясь на высоком каблуке – ведь я великий магистр бездельничества.

– Знаю, принц, отвечала смеясь королева – и полагаю, что ваша корона не похищена.

– О! но я ввел такой порядок в дела, относящиеся до моего нового государства, что могу показать вам карту: города, провинции, реки, горы, леса… а имена, о, имена!..

– Монсеньёр, перебила госпожа Шеврёз: – ее величество освобождает вас от подробностей; география вашего воображаемого королевства слишком неприлична.

– А между тем, говорят, герцогиня, что вы не пренебрегали путешествовать в этой стране, сказал принц, поднося руку к верхней губе, как бы желая покрутить будущие усы.

– Гастон, заметила королева строгим тоном: – вы забываете кому и перед кем вы говорите с такой невоздержностью.

– Простите, ваше величество, простите за это и за следующее. Видите ли, я сумел сделать превосходный выбор главных сановников, нет у меня бездельников и лицемеров, нет Ришельё – все народ откровенный. Во-первых, высоким приором я назначил моего брата, графа Море[11]. Как вам кажется? Ведь ему прилично это место. На этот высокий пост имел претензию аббат Ривьер – волокита и пьяница по привычке; но я сильно погрешил бы, если бы не отдал преимущества побочному сыну Генриха IV, рожденному в бездельничестве этого великого короля, и который поэтому имел неоспоримые права на первые почести в моем бездельничестве, Ривьер должен был довольствоваться званием великого монаха. Что касается графа Рошфора, то он не может иметь соперников на должность канцлера практического волокитства… Ах, герцогиня, я думаю вы может быть хотели бы, чтобы я назначил господина Шалэ, который, кажется, доказал свои познания у ваших ног.

– Пожалуйста, Гастон, воскликнула королева, удержитесь хоть немного от вольностей…

– Оставьте его, сказала герцогиня, взяв за складки брыжжей принца – он еще дитя, надобно же ему позабавиться.

– Дитя, я замечаю, черт возьми, что королева не считает меня ребенком… О, как я жалею тех дней, когда ее величество, вы и я резвились на ковре в этом кабинете… Право много теряют, когда делаются рассудительнее.

– В этом отношении, принц, мне кажется, вы немного еще потеряли, сказала королева, шутливым тоном.

– Я заслужу этого комплимента, рассказав вам свою последнюю штуку. Третьего дня комедия Бургундского отеля мне надоела; при дворе не было ландкарты, и я не знал, куда девать свой вечер. «Мне пришла мысль, сказал я графу Рошфору и еще нескольким сопровождавшим меня дворянам – пойдемте на Пон-Нёф.» Прибыв туда, я предложил этим господам только на четверть часа заняться ремеслом грабителей.

– Фи, монсеньер! воскликнула герцогиня – брать короля грабить прохожих.

– Мысль показалась этим господам забавной.

– Я думаю, под рукой принца крови даже преступление делается знаменитым.

– Дело шло недурно, мы уже стащили шесть плащей, как прибежали стрелки. Мы разлетались словно стадо куропаток: по крайней мере я живо добрался до Лувра. Рошфор вместо того, чтобы следовать за мной, возымел странную мысль взобраться на бронзового коня, поставленного среди моста, который уже вот одиннадцать лет ожидает, что на него сядет король – мой родитель. Ночь была не слишком темна, один из солдат увидел графа и бросился к нему. Как бы мне хотелось видеть и преследователя и преследуемого прогуливающимся от крупа лошади до шеи, и от шеи до головы. Наконец Рошфор упал и вывихнул руку. В довершение несчастья бедняк заперт в Шатле… Мой первый сановник в Шатле! Вещь была бы забавная, если бы не примешалась вывихнутая рука. Я его посещал – он строит жалкую мину.

– Ваша тоже, принц, была бы не слишком веселее, сказала серьезно королева – если бы стрелки, притворившись что не узнали вас, отвели вашу особу в тюрьму. Людовик, как вам известно, не слишком веселого характера.

– Ваше величество, как усердный наместник короля, моего брата, я смеюсь за себя и за него; к несчастью мое наместничество…

– Монсеньер, перебила госпожа Шеврёз – вы не имеете формальной доверенности его величества, и ваши слова могут не понравиться королеве…

– Кстати о доверенности – могу вам сообщить, что герцог Шеврёз прибывает из Лондона с уполномочием жениться на моей сестре Генриетте от имени принца Уэльского. Брак этот решен: кардинал объявил его в совете. Мы снова увидим графа Карлейля и милорда Рича – двух джентльменов, испытанных в утонченном волокитстве, которые прошлый год являлись с первым предложением. Поговаривают также о путешествии фаворита Якова – Боккингэма… Герцогиня, вот приятное занятие для ваших черных глазок…

– В самом деле мой муж приезжает? воскликнула госпожа Шеврёз.

– Поблагодарите меня: при подобной встрече предостережение – вещь благоприятная.

– Брат, сказала строго королева – вы совершенно забываете уважение к дамам.

– Милая сестрица, это чистая шутка, и герцогиня, так и понимает мои слова. Но я должен вас оставить: я вижу карету королевы, моей матушки. Надобно ускользнуть от головомойки. Прощайте, mes dames.

Молодой принц без церемонии поцеловал в щеку свой царственную сестру, дал фаворитке еще более бесцеремонный поцелуй и вышел довольный двойной своею смелостью, которая впрочем не вызвала большого гнева.

Мария Медичис не замедлила войти в апартамент невестки, с которой приехала поговорить о действительно решенной свадьбе французской принцессы Генриетты с английским королевским принцем Карлом. Королеве-матери было уже тогда пятьдесят два года, и она была еще хороша: в особенности глаза сохранили много блеска. Но пламенные страсти, прочувствованные по-итальянски, оставили следы свои на лице этой государыни, на котором свежесть молодости была искусно воспроизведена густым слоем румян. Мария Мадичис была в маленьком черном бархатном чепце, из-под которого виднелся толстый завиток волос, оставшихся темными. Немного полный стан ее был сжат в корсаж черного бархатного платья, весьма открытый снаружи, и который выказывал грудь ее величества. Две нитки крупного жемчуга окружали ее шею и спускались до пояса. Края платья были унизаны таким же жемчугом, Драгоценные брильянты в виде груши висели в ушах королевы. Брыжжи из английских кружев двойным рядом закрывали ее затылок, понижаясь прогрессивно к передней части шеи. Вдова Генриха IV выехала из дворца незамаскированная, хотя в эту эпоху мало дам высшего класса выходили, не прикрывшись бархатной маской.

Обе королевы долго жили довольно дурно между собой, вследствие ревности, внушенной Анной Марии, и привязанности, которую последняя питала к Ришельё. Но после того как этот министр заплатил своей благодетельнице самой черной неблагодарностью, удалив ее из совета, – общность несчастья примирила свекровь и невестку. Таким образом, бедствие сближает тех, кого разъединял раздел благополучия. Дочь флорентинца Франциска II выказывала живейшую нежность дочери Филиппа III; она обнаруживала даже снисходительность, которая, как мы увидим, могла доходить даже до извинения больших слабостей.

Людовику XIII внушали подозрения относительно ухаживанья Монморанси за королевой Анной; мрачная ревность короля, доведенная до бешенства ловким Ришельё, готовилась разразиться с силой, когда Мария Медичис остановила его порыв, могший повести к жестоким крайностям.

– Нерасположение твое к женщинам, сказала она ему однажды: – обманывает тебя, сын мой, относительно чувств, которые менее равнодушная молодость выражает красоте. То, что гневает тебя в услужливости Монморанси перед твоей супругой, не более как дань весьма обыкновенной вежливости и которой не позволить осквернить нечистыми помыслами – уважение к высокому сану. Поверь мне, Анна не обращает более насколько должно внимания на эту рыцарскую вежливость – дело самое обыкновенное при мадридском дворе. Но припомни все, что предки твои короли должны знаменитому дому, из которого происходит герцог; вспомни сколько сам Генрих Мон-моранси оказал тебе услуг, и надеюсь, что королеве было бы неприлично обращаться гордо и неприветливо с этим вельможей.

Людовик ХIII резко заметил матери, что не пристало молодой еще государыне и против которой могло быть направлено злословие, считать своею обязанностью уплачивать долги признательности за своего мужа-короля, именно двадцатидевятилетнему генералу.

– А вот она это и делает лишь на словах, сын мой. Разве я в молодости не была в таком же положении, когда слуги короля, моего знаменитого супруга, Сюлли, Дюплеси Морнай, Лану, Бассомиьер, Эпернон, ухаживали за мной. И слава моя не потерпела ни на минуту от этих угодливостей, чуждых смелости любви.

Король недоверчиво покачал головой, не рассудив даже, что после этих, слов матери, его скептицизм делался оскорбительным.

– Вот что достаточно, сказал он, и на мрачном лице его проскользнула горькая улыбка – мы любим обращаться к вашей опытности. Но благоволите дать понять королеве, что мы желаем, чтобы к королеве не являлся Монморанси, который впрочем скоро получит от нас новое назначение на большом расстоянии от столицы.

В тот же самый день Мария Медичис передала невестке этот разговор и вследствие благосклонного внимания настаивала на запрещении. Королева Анна мгновенно покраснела, но вслед за тем бледность разлилась по лицу ее. Мария, более знакомая с нежными слабостями, чем она сказала сыну, не обманулась в этом выражении физиономии: она увидела отблеск плохо прикрытого чувства, на которое с живостью подействовал ее рассказ. Госпожа Шеврёз, находившаяся тут же, старалась обмануть проницательность флорентинки: она принесла флакон молодой королеве и со вздохом сказала, что с утра ее величество три раза чувствовала себя нездоровой.

– Без сомнения, прибавила она беззаботно – нездоровье это происходит от влияния первых весенних дней.

Мария Медичис, по-видимому, удовольствовалась этим официозным объяснением; но тем не менее осталась в уверенности, что ревность короля, по крайней мере на этот раз, могла иметь на его убеждения более весу, нежели ее собственные снисходительные объяснения.

Но возвратимся к визиту вдовы Генриха IV к невестке, в то время когда герцог Анжуйский оставил последнюю.

Свидание было непродолжительно: Марию сопровождала госпожа Комбалле, племянница кардинала, и царствующая королева едва могла выносить присутствие этой дамы, которая нередко участвовала в тайных интригах дяди против Анны Австрийской.

Действительно, рассчитывая известную интригу, Ришельё видел в этой даме одну из главных пружин своего могущества. Со времени смерти Комбалле не один проект о замужестве его вдовы приходил кардиналу в голову, но ни одного не встречалось подходящего. Теперь все подчинялось особе королевы: в случае успеха его, племянница должна была потерять, как политический элемент, всю свою важность; если же напротив не суждено было осуществиться дерзким надеждам Ришельё, госпожа Комбалле становилась могущественнейшим источником для этого государственного человека. Надобно разоблачить его намерения в этом отношении, чтобы дать настоящее понятие о громадности его честолюбивых видов.

– Королева, сказал он однажды вечером Боароберу, после отсылки объяснения: – королева будет отвечать может желаниям или останется бесплодной.

– Ах, монсеньер, какую тяжелую обязанность в последнем предположении вы налагаете на свою бдительность.

– Аббат! я не сомневаюсь, что она будет окружена как следует.

– Если я даже осмелюсь рассчитывать на непогрешимость этого надзора, то как нужно мало времени Дьяволу, чтобы искусить женщину.

– Ты не знаешь, старый дурак, сказал кардинал, потрясая плечо аббата – на что способна оскорбленная гордость Ришельё.

– Не мог я в этом убедиться, потому что до сих пор ваша эминенция не встречала препятствий в своих намерениях.

– А если бы их и встретил… то, как говорит Гораций – ум, сменяемый препятствием, получает больше силы и живости.

– Превосходно, монсеньер.

– Слушай. Если бы супруга Людовика XIII была осуждена на бесплодие, чего Боже сохрани, – будут необходимы другие средства, добыть наследника престола, и у меня уже составлен план. Ты будешь способствовать к его осуществлению.

– Я! способствовать…

– Послушай. Тебе известно, что я не люблю оставлять проект неисполненным. Условимся теперь же.

– Но, ваша эминенция, чтобы произвести дофина, нужна королева, а я не вижу…

– Достаточно обыкновенной женщины, и я принял неизменное решение назначить одну.

– Кого же?

– Госпожу Комбалле.

– Вашу… племянницу! Разве папа, чтобы увенчать ваше намерение, обещал узаконить кардинальских сыновей?

– Наглец!

– Я хотел рассмешить вашу эминенцию: улыбка, как и солнечный луч, всегда кстати.

– Боаробер, если ты не поумнеешь, я отправлю тебя жить на подмостках на Новом мосту.

– Простите, монсеньер: дело еще не стоит хлопот; лучше я буду играть комедию с вашею эминенциею, вы лучше платите своим актерам.

– Слушай же меня, не перебивая. Ты любишь хорошо поесть, как никто в целом королевстве, выпить тоже не дурак… и в качестве бездельника ты принимаешь участье в оргиях Гастона…

– Ваша эминенция уроните меня во мнении пунция его святейшества.

– Когда-нибудь, когда принц подопьет, предложи ему сперва в шутку, а потом серьозно – жениться на госпоже Комбалле.

– Будет трудно, так как его высочество собирается жениться на девице Монпансье, дочери Гиза.

– Есть порядочное препятствие к этой женитьбе.

– Например?

– Вот вопрос! Потому что я не соглашусь, в особенности в эту минуту. Я очень недоволен дерзким важничаньем Гастона, который всегда против моих намерений с полковником Орнано. Надобно, чтобы принц был более дружен со мной, чтобы я позволил ему жениться, и я хочу поручить тебе предложить ему для нашего примирения… Но поручение требует ловкости.

– Недаром ваша эминенция удостаиваете меня своих милостей… А! знаю… разве принцесса Мария дочь герцога Неверского не так же ли в числе претенденток на руку его высочества?

– Боаробер! Тебе известно, что никто в мире не получает таких полных и подробных сведений как я. Узнай же, что эта молодая принцесса, впрочем очаровательная, выдала слишком большой задаток, чтобы принц спешил окончить торг…

– Как, в самом деле?

– Имею неопровержимые сведения.

– Но мне кажется, монсеньер, что вдовствующая королева будет рада женитьбе принца на известной принцессе ее фамилии.

– Прочь намерения этой старой королевы! Будет с вас довольно двух Медичис. Что ей тут вмешиваться! Впрочем я найду средство против ее оппозиции. Она увидит, что значит противиться моим видам… Ты исполнишь, что я тебе поручил.

– При первом же случае.

– Нет, подожди особого приказания. Только это уже решено.

– Мы можем встретиться еще с одним неудобством, чтоб склонить Гастона в пользу госпожи Комбалле.

– Какое неудобство?

– В городе довольно распространено мнение, что ваша эминенция в качестве превосходного дяди…

– Ну?

– Не смею окончить, чтобы ваша эминенция не разливались. Но есть у меня одна эпиграмма…

– Давай! воскликнул кардинал, схватив бумажку, которую Боаробер развертывал, и потом прочел: «О, вы, которые славите деяния Ришельё, зачем вам мучить свои головы, чтобы узнать – человек ли он, или демон, племянница его, как уверяют всюду, скажет вам какое у него естество.

– Возьми, Боаробер, сказал кардинал, возвращая бумагу – Эпиграмма очень мало весит на таких обширных весах, как у политика. Если я желаю, чтобы Гастон женился на моей племяннице, король прикажет ему отвести ее к алтарю.

– О, без сомнения, король может приказать, чтобы муж, хотя бы это и родной его брат, был… Монсеньер!

Эпиграмма не клеветала: госпожа Комбалле, со времени своего вдовства, жила в самой тесной дружбе с кардиналом своим дядей, и из боязни, чтобы ничто не вредило этим сношениям, Ришельё поместил свой племянницу в статс-дамы к вдовствующей королеве. Лицемерный развратник, Ришельё заботливо скрывал интригу, которая, будучи обнаружена, могла повредить влиянию его на эту флорентийскую принцессу. Госпожа Комбалле при вступлении к королеве дала торжественный обед вступить вскоре в кармелитский монастырь, она обещала Богу, так чтобы слышали люди – не носить ни жемчугу, ни брильянтов, ни пышных платьев; не открывать груди, никогда не румяниться, даже отнять у своих волос эти грациозные контуры, которые так обольщают взоры. Она отказалась от спектаклей, балов, концертов, охоты, на которой тогдашние красавицы выказывали свою ловкость в управлении лошадью. Наконец статс-дама Мария Медичис, по-видимому, обрекла себя на самую строгую набожность, и вдовствующая королева уважала такую набожность в столь еще молодой женщине.

Но когда покровы ночи, расстилаясь над аллеями сада, способствовали таинственным прогулкам, госпожа Комбалле, закутавшись в широкий плащ, прокрадывалась вдоль дворцовой стены, в щегольской отель, занимаемый кардиналом, разве уже получала уведомление днем, что его эминенция целый день будет занят важными государственными делами. Статс-дама, которую эти ответы не слишком огорчали, очень хорошо знала, что в те вечера дядя принимал красавицу Марион-де-Лорм, знаменитую куртизанку. Последнюю Ришельё оторвал у самых блестящих придворных кавалеров, и она смеялась с ними над вздохами министра, растрачивая пистоли, которыми он снабжал ее. Будучи далек, чтобы восставать против этого непостоянства госпожи Комбалле, он умел извлекать из этого большую пользу, ибо мнимая набожная статс-дама удваивала, говорят, даже утраивала взаимность любезного дядюшки. И как глаза ее теряли живость, губы и щеки свежесть, то все уже начинали говорить об экстазах этой благочестивой женщины… Если бы был обычай канонизировать живых, то нет сомнения, что папа поспешил бы дать в календаре место и племяннице Ришельё.

Глава IV. 1625

Свадьба Генриетты Французской. – Печатное приключение кардинала Барберини. – Появление Бэкингема. – Вера и благоговение. – Ответ по доверенности. – Турнир между Лувром и Тюньри. – Танцующие лошади. – Принцесса. – Герцогиня Монбазон. – Девица Готфор. – Мария Мантаунская. – Любовь королевы. – Бал данный кардиналом Ришельё. – Отец Жозеф.

Между тем в Париж прибыли чрезвычайные посланники Лондонского двора графи Карлейль и Голланд с поручением присутствовать на свадьбе Генриетты Французской, на которой должен был жениться герцог Шеврёз от имени принца Уэльского, но некоторые требование этикета, возбужденный кардиналом Ришельё, замедлили, отсрочили и едва не расстроили эту свадьбу. Опираясь на свое достоинство князя Церкви, его эминенция отказывал дать у себя руку посланным его Британского величества, как последние того требовали. Людовик ХIII, постоянный раб воли своего первого министра, казалось, одобрял этот высокомерный каприз, совершенно чуждый славе престола, когда граф Бриенн, ловкий и опытный царедворец, уговорил англичан на компромисс: он взял с них обещание, что они поверят в нездоровье кардинала, который имел принять их в постели.

Но не одна эта помеха замедлила предстоявшую свадьбу.

Карл исповедовал англиканскую религию, а Луврский двор требовал для Генриетты свободы оставаться в римско-католической. После долгих бесполезных переговоров по этому поводу, пришли к соглашению просить папу о присылке во Францию прелата с поручением уладить это затруднение; его святейшество избрал для этой цели кардинала Барберини. Прибытие этого члена священной коллегии подало повод к странному приключению, отлично обрисовывающему остаток вандализма, которым была еще заражена наша цивилизация в начале XVII столетия. Герцог Анжуйский, брат короля, был послан к Сен-Жакским воротам на встречу легату, с гвардейским полком, чтобы отдать честь посланнику духовного главы католичества. Мы сейчас увидим, как было исполнено это намерение. Едва солдаты увидели кардинала верхом на муле, как вознамерились ограбить его. Напрасно Монсье хотел воспрепятствовать этому оскорблению; грабители бросились на бедного Барберини, которого мул защитил гораздо лучше, нежели намерение принца. Чувствуя острие копий, животное начало брыкаться задом и передом, и вырвалось, а его эминенция, слетев с седла, производил печальное испытание жесткости парижских мостовых.

Во время последних переговоров Яков Стуарт умер, и принц, сговоренный на сестре Людовика XIII, взошел на престол под именем Карла I… Несчастный государь-Королевский венец, который он надел, должен был упасть вместе с его головой…

С тех пор дочь Генриха IV должна была соединиться брачными узами с королем Английским; корона, грустно предназначенная ее супругу, должна была тотчас же заменить на ее голове девственный венок. При дворе готовили различные увеселение, чтобы отпраздновать эту знаменитую свадьбу; но смерть Якова внесла значительные перемены в эти приготовление: был отменен балет, в котором королева предполагала протанцевать, и спектакли вычеркнуты из программы. Все ограничивалось серьезными церемониями, великолепной пышностью, турниром и охотой.

Наконец день торжества был назначен: бастильская пушка и герольды возвестили его парижанам, когда пришла весть в отель Шеврез о прибытии герцога Бэкингема – любимца Карла I. Король и кардинал, не ожидавшие великобританского первого министра и которые боялись его интриг с могущественными кальвинистами, с неудовольствием узнали о его приезде. В особенности Ришельё было неприятно видеть при дворе этого иностранца, которому в силу этикета гостеприимства он обязан был уступать при каждом случае. Притом же английский министр молодой, красивый, изысканный любезник, щедрый до мотовства, неминуемо должен был заменить государственного человека, уже пожилого и которого духовный сан принуждал отказываться от всякого соперничества в великолепии. Серьезно опечаленный неуместным прибытием Бэкингема, этот прелат смутно предчувствовал, что он повредит его успеху в сердце королевы, которую безумное самолюбие его уже представляло ему отвечающею его честолюбивым видам. Во всяком случае кардинал дал себе слово поторопить отъезд блистательного любимца Карла I. Тем не менее он принял его самым благосклонным образом и показывал даже дружеское расположение. Нигде этот лицемер не являлся таким приветливым, как с людьми, которых ненавидел.

По приказанию первого министра купеческий голова и старшины городского общества поспешили приветствовать герцога Бэкингема. Первый муниципальный чиновник и старшины были одеты в черные шелковые костюмы и мантии; на актуариусе и городском сборщике были плащи с тарными тафтяными рукавами. Депутации предшествовали тридцать стрелков, в суконных красных кафтанах с галунами, и с длинными алебардами, топоры которых были украшены прорезными рисунками.

Городскую депутацию герцог ожидал во дворе отеля, имея по сторонам лордов Карлейля и Голланда. Бэкингем пригласил чиновников, в залу, где купеческий голова произнес ему речь, после которой представил, по обычаю, подарки – четыре дюжины белых свечей и столько же коробок конфет, да шесть дюжин бутылок изысканного вина. Министр отвечал, что «он принесет свою нижайшую благодарность королю Франции за оказанную ему честь и уведомит об этом короля своего государя и что лично он не забудет этого во всю жизнь, и просил верить искреннему выражению его признательности». Когда депутация откланялась трем английским вельможам, они проводили ее к воротам и ждали, пока члены ее не уселись в кареты.

Через день колокольный звон всего города возвестил парижанам утром об августейшей церемонии.

Герцог Шеврёз, облеченный доверенностью Английского короля, вступив в брак от имени этого государя с принцессой, под портиком архиепископской церкви по обычаю первобытных христиан; кардинал Ла-Рошфуко благословил это церемониальное супружество. Генриетту вели к алтарю король и Монсье, сопровождаемые принцами и принцессами крови, а также другими принцами, принцессами, герцогами, герцогинями. Только граф Соассон, терявший с этим браком надежду жениться на Генриетте Французской, своей кузине, получил дозволение прислать на церемонию представителя в качестве генерал-фельдцейхмейстера и поручил свой жезл великому приору Виндому.

После обедни роскошный завтрак был приготовлен в архиеписконии. Королю, королеве и посланникам прислуживали вельможи. На другой день назначалась большая охота, за которой должен был следовать ужин в Лувре. Начальник борзых и заведующий призами сделали распоряжение с рассвета, чтобы королевский поезд был готов по первому приказанию. Во время этих приготовлений, толпы придворных служителей разнообразных назначений бегали по дворцу и приводили все в порядок для вечернего странствования.

Прежде выезда на охоту Людовик XIII хотел угостить своих иностранных гостей присягою веры и благоговения, которую имели принести ему вассалы – господин из дома Бофор и дама из дома Ледигьер – недавно введенные во владение землями в лены. Присяга происходила среди Луврского двора, где некогда стояла большая верховная башня всех феодальных башенок Франции. Уничтоженная при Франциске I, башня эта при Людовике XIII царствовала еще как великая тень над предрассудками дворянства: они преклоняли колени перед этим призраком их воспоминаний, поддерживаемым ловким Ришельё, чтоб пуще обеспечить покорность вельмож.

Дворянин-вассал стал на колено перед королем; он представлялся с обнаженною головою, без шпаги, без шпор. Сложив свои руки, чтоб положить их в руки монарха, он продержал их с минуту, потом, протянув проворно под евангелием, которое тот держал открытым, он произнес громким голосом: «Клянусь служить королю, моему государю и повелителю, и защищать его, да последней капли крови, против всех без исключения, посвящая ему честь, жизнь, также имение феодальные и не дворянские». Когда вельможа окончил присягу, Людовик XIII поднял его и поцеловал в губы.

Молодая и хорошенькая дама из семейства Ледигьер представилась, в свою очередь, с обнаженною головою, но она не становилась на колени, а произнесла присягу после простого поклона. Хорошенькая эта вассалка не получила поцелуя: так как в царствование Генриха II одна герцогиня отказалась поцеловать короля, вмешался парламент и объявил дамскую присягу законной и без поцелуя. С тех пор суд увольнял прекрасный пол от этой формальности, а Людовик XIII был не такой государь, чтобы требовать ее восстановление.

На другой день дан был турнир на площади между Лувром и Тюильри. Его окружали скамейки, устланные коврами, на которых сидели тысячи знаменитых красавиц. На южной стороне возвышался великолепный павильон для короля, трех королев, принцев крови и министров французских и иностранных. Остальные высшие сановники, придворные дамы обеих королев и благородный англичанки, приехавшие на свадьбу Генриетты Французской, помещались в двух боковых беседках. Эти три небольшие здания были украшены богатыми тканями и над ними развевались тысячи разноцветных флагов.

Когда король подал сигнал, на арену, при звуках труб, вышли четырнадцать рыцарей белых и четырнадцать желтых, которые бились пешие на шпагах. Затем последовали четырнадцать красных и столько же зеленых, бившихся верхом на конях и на туняках. Победители получили награды из рук Английской королевы – героини праздника, шпаги с серебряными эфесами и буйволовыми портупеями.

Празднество заключилось зрелищем столь же странным, как и неожиданным – конским балетом, на котором испанские лошади под звуки труб протанцевали искусно. Люди вряд ли бы лучше соблюдали такт. Животные эти, обученные итальянцем Лонцони, заслужили своему учителю пенсион в пятьсот пистолей, назначенный ему кардиналом Ришельё. Этот министр был в восторге, что итальянец умел дрессировать лошадей так же хорошо, как он сам дрессировал существ разумных и даже рассуждающих.

Но все это зрелище и чудеса менее занимали придворных дам, нежели великолепный Бэкингем. Они были поражены его красотой, рыцарскою любезностью и самые знатнейшие из них пытались победить такого блестящего кавалера. Выбор его мог быть затруднителен, даже останавливаясь на красавицах первого разряда. Мадам, хотя уже пожилая, сохранила еще во всем блеске прелести, воспламенившие некогда великого Генриха слишком знаменитою любовью, унизительное последствие которой принц Конде должен был предотвратить, удалив свою жену… Предупредил ли он его без возврата? Дама эта, достигшая преклонного возраста, видела еще у ног своих раболепный двор: не могли налюбоваться на ее белокурые волосы, томные глаза, нежную белизну кожи. Но она являлась гордою и суровою, когда ей не нравились: тогда красота ее блистала подобно швейцарским ледникам, которые издали ослепляют вас превосходною игрою солнечных лучей и разят сердце, когда вы к ним приближаетесь. Счастливее многочисленных обожателей Мадам, Бэкингем удостоился от нее обворожительной улыбки: ледник был бы для него пламенем, если бы даже герцогиня и приблизилась к нему.

Не менее прекрасная и более кокетливая герцогиня Монбазон пользовалась большей славой. Безмерное желание нравиться придавало всей ее особе вид свободы, который от ее веселости делался еще заманчивее. В ее наружности, во всех манерах была какая-то непринужденность, которая как бы говорила: любите меня. У нее был такой прекрасный лоб, что, вопреки моде, она не украшала его даже волосами, жемчужные зубы, румяный, прекрасно очерченный ротик и великолепная грудь. Понятно, что при виде таких прелестей сотня обожателей разом отвечала герцогине: «Люблю!» Поэтому носилась молва, что она ободряла разом многих обожателей.

Молодая маркиза Гемене, невестка госпожи Монбазон, не уступала ей ни в красоте, ни в слабостях; но у обеих была соперница, которую часто предпочитали, хотя и мало опасная, именно девица Готфор. Молодая эта красавица заключала в себе столько же строгости, сколько и прелести: большие глаза ее метали вокруг пламя, которое не согревало даже ее самое, – это была прекрасная статуя, которою любовались, но в которой нельзя было возбудить чувства. Многочисленные вздыхатели везде за нею следовали, но, увы! они влачили тяжелую цепь: строгая красавица принимала их поклонение или высокомерно, или насмешливо, что приводило их в отчаяние. Может быть, это отсутствие нежности происходило оттого, что она произвела род чуда. Она одна из всех женщин, представленных Людовику XIII, привлекла взоры этого сурового государя. Часто в обществе он подходил беседовать с девицею Готфор: но чем же он обнаруживал свою склонность к прелестнейшей особе при дворе? Он говорил ей об охоте, о своих собаках и призах.

Между женщинами, собранными в блестящие букеты на свадьбе Английской королевы, нельзя было не заметить Марии Мантуанской[12], розы, немного побледневшей при лучах слишком пламенных светил: девиц Роган, Вандом Гиз и множества других, имена которых составили бы слишком длинный список. Все или почти все вздыхали за красавцем англичанином». Но гордость его не довольствовалась выбором сердца, какой он мог сделать из сердец, бившихся по нему; желание его, паря над этим цветником красоты, остановились на той, которая господствовала над всеми своим званием: Анна Австрийская была предметом, к которому стремился не очень таинственно смелый Бэкингем. Судя по нежным речам, которые произносились этими дамами великолепному иностранцу, по их кокетству, расточаемому с намерением пленить его, можно было подумать, что это гарем, старающийся понравиться повелителю правоверных, а так как дочь Филиппа III вмешалась в числе этих одалык, то и не должно было удивляться, что ей бросили платок.

Герцогиня Шеврёз быстро угадала честолюбивую любовь министра, и очень живое впечатление, произведенное им на королеву. Эта фаворитка привыкла читать в душе своей государыни. Она умела по биению ее сердца измерять степень ее чувства, и заранее с необыкновенною точностью судила о прогрессии, какую примет это чувство. Герцогиня видела ясно, что Бэкингем, не смотря на свою смелость, простирал свои виды немного выше той точки, на которой могла остановиться снисходительность Анны Австрийской. И никто лучше герцогини не знал, что страстно влюбленный обожатель, может, увы, по своему произволу устранить этот подвижной предел женской добродетели.

Но фаворитка настолько же обладала кокетством, как и проницательностью: великолепный Бэкингем очаровал также и ее, и никто скорее ее не мог льстить себя надеждой пленить его. Давно уже о ней не упоминали в числе красивейших придворных женщин – было решено, что красота ее выше обычной сферы. Госпожа Шеврёз охотно соглашалась на этот род обоготворения ее прелестей: но отказаться от влияние их власти было бы уже слишком не по земному, и герцогиня по человечески вступила в ряды соперниц, чтобы оспаривать у смертных сердце своего министра. Впрочем, слово сердце – здесь не у места: у прелестной соперницы Анны Австрийской были живые страсти; но не проницающие; любовь ее мало успевала в глубину, а больше на поверхности: короче сказать, она повиновалась честолюбию удовольствие. Дамы, честолюбивые подобным образом, редко не достигают предположенной цели, если они хороши собою. Бэкингем жил в отеле Шеврёз; каждую минуту он видел герцогиню… Герцог, которому любимец Карла I обещал орден Подвязки, гораздо более думал о почести этого блестящего украшения, нежели о супружеской чести своего дома; госпожа Шеврёз сочла одною победою больше, если впрочем, она занималась еще цифрою своих обожателей.

После требования удовольствий, герцогиня страстно полюбила интригу, и уже со времени свадьбы Генриетты очередь интриги наступила. Любовь, понимаемая по образу госпожи Шеврёз, пользуется временем с величайшим искусством. Теперь ничто не льстило более воображению знаменитой интриганки, как надежда склонить королеву слушать любезности Бэкингема. Для того, чтобы в этом успеть, не требовалось много усилий: внезапный пламень пробегал уже по жилам этой государыни. Она предалась уже тому влечению страсти, тем парокизмам бреда, которые характеризуют любовь кастильянок. Подозрительная ревность Людовика XIII, злое мнение света, все теперь было равнодушно для королевы. Образ Бэкингема уничтожал в ней всякое чувство страха; еще несколько дней и дочь Филиппа III, может быть, предалась бы склонности, которая увлекала ее, одуряя.

Это кипение мыслей, скажем более, этот беспорядок чувств был удерживаем с трудом во время великолепного бала, данного кардиналом Ришельё новобрачной супруге Карла I и государственным людям, долженствовавшим сопровождать ее в Англию. Бэкингем, которого мужественная красота лица, большие черные глаза, черные волосы, большой рост и великолепное сложение, составляли дивное гармоническое целое, явился на этот бал в таком богатом костюме, что все нелишние царедворцев Людовика ХIII было уничтожено в одно мгновение. Он был в отличном красно-сером кафтане, вышитом жемчугом: шитье это, расположенное кольцами, не представляло точки, которая не стоила бы двадцати экю. Каждая пуговица из крупной жемчужины могла быть оценена во сто пистолей. На левом плече английского министра развевался аксельбант, равно вышитый жемчугом, наконечники которого тоже сделаны были из этой драгоценности с помощью искусно уменьшающихся зерен. Такая же цепь огромной ценности шесть раз обвивала шею фаворита Карла I, и каждая из этих ниток грациозно ниспадала на груди, чтобы лучше выказать посредством этой матовой белизны блеск ордена св. Георгия, стоивший более восьми сот тысяч экю. Шляпа Бэкингема, с султаном из цаплинных перьев, была слегка приподнята с одной стороны пятью огромными алмазами, которые сверкали между черными волосами. Две крупных жемчужины висели в ушах великолепного вельможи. Зеленый бархатный плащ его был вышит жемчугом в прихотливых рисунках, между которыми искусная рука разместила бриллианты. Одним словом никогда убор вельможи и может быть государя не равнялся ценностью с нарядом пышного Бэкингема: он стоил более четырех миллионов франков. Никто не удивлялся, узнав, что этот министр, более могущественный, чем его государь, счел самым простым средством заимствовать коронные драгоценности для удовлетворения своей прихоти, которые вопреки законам королевства перевез через море.

Герцог заставил себя не мало подождать, дав время собраться всему двору к кардиналу: вход его произвел чудесный эффект. При виде такой роскоши и богатства, возвышавших природную грацию и изящную непринужденность, дамы дрожали от волнение: грудь их, колеблемая ускоренным дыханием, приподнимала бриллиантовые украшения: можно было сказать, что сердце этих красавиц, под влиянием живейшего впечатления, готово было разорвать всю атласистую оболочку, чтобы устремиться к обворожителю. Госпожа Шеврёз, может быть одна, которая очень хорошо знала, какая существенность скрывалась под этим обаянием, оставалась среди этой упоенной толпы спокойною зрительницею: счастливый возврат хладнокровие удовлетворенной страсти, который ускорял увлечение Анны Австрийской, когда неосторожность могла погубить ее.

Посередине зала, где танцевали два карбункула, блестящее брильянтов Бэкингема следили за малейшим движением королевы: это были глаза кардинала. Фаворитка предупредила об этом свою государыню, но было уже поздно. Герцог танцевал с Анной Австрийской несколько кадрилей, а кому неизвестно могущественное влияние танцев на взволнованную душу. С начала бала Ришельё не пропускал ни одного движения танцующей четы. Эти моменты, когда встречаются взоры, это прикосновение рук, когда сквозь пальцы сообщается взаимная теплота, это сближение тела, вливающее в кровь род электричества, одним словом вся эта непринужденность удовольствие, уже заметного, когда оно не более как удовольствие, принимают более выразительный характер, когда замешано более нежное чувство. Упоенная, взволнованная Анна Австрийская не раз, под влиянием неодолимого увлечение, сжала руку своего кавалера, крутясь с ним; не раз хорошенькие пальцы ее, красноречиво передавая нежное чувство, сплетались с пальцами красавца англичанина, и эта живая цепь медлила разрываться с окончанием каждой фигуры. Какие убедительные доказательства для такого опытного наблюдателя, как министр кардинал! По этим признакам, столь неосторожным со стороны королевы, по такой напыщенной смелости со стороны великолепного Бэкингема, его эминенция не мог сомневаться о согласии, господствовавшем между герцогом и супругою Людовика XIII, согласии, которое в положении одиночества, в каком находилась эта государыня, могло быть в первую минуту принято за более тесные отношение. Невозможно дать понятие о бешенстве, закипевшем в груди Ришельё при этом открытии. Обманутая страсть, ревность, которой придала горчи уверенность, что он был игрушкою; наконец перспектива чужестранного отростка на французской монархии – вот были страшные элементы гнева, бушевавшего в душе кардинала. Двадцать раз он хотел отвлечь короля из гостиной, где он по обыкновению задумчиво играл в ландскнехт, привести его за руку к танцующим и пробудить его желчь, указав на королеву, которая томно лежала на руках Бэкингема. Министр, однако же, удержался от этого намерение из боязни громкого скандала, весь гром которого обрушился бы на Людовика XIII. Но давно уже конный посланец был, отправлен в монастырь отца Жозефа – кардинальского советника в бурных обстоятельствах, которого его эминенция звал к себе ту же минуту.

В промежутке между отъездом нарочного и прибытием монаха, фаворит Карла I, видевший все сквозь призму ободренной любви, хвалил Ришельё за превосходное устройство праздника. И вот физиономия обладателя Франции, до тех пор мрачная, натянутая, приняла благодушно-открытое выражение и осветилась улыбкой. Он поблагодарил английского министра – своего милого сотоварища, пожал ему руку, потом прибавил, что чувствовал себя в восторге, что хоть немного угодил вкусу такого достойного гостя. Эминенция рассыпался еще в комплиментах, когда паж шепнул ему на ухо, что отец Жозеф ожидает в кабинете. Известие это ни мало не, изменило любезности кардинала; с большею еще приветливостью он продолжал, взяв за руку английского министра:

– Возвращайтесь, любезный сотоварищ, в круг этих красавиц, взор которых, кажется, упрекает меня за то, что я вас задерживаю так долго.

И хитрец удалялся, выказывая знаками дружбу человеку, которого охотно заколол бы кинжалом.

Видали ли вы когда-нибудь ранним июльским утром, как солнце живительно согревает природу, когда еще его свет не испускает знойных лучей; все радуется – птицы щебечут свою признательность, Цветы спешат раскрыть свои душистые чашечки. Вдруг солнце скрывается, небо покрыто тучами, душа опечалена, птицы умолкают, цветы дрожат на своих гибких стеблях, природа словно оделась трауром, вдали слышен глухой, шум. За прелестной погодой неожиданно наступает буря… Таков был Ришельё: едва он успел оставить герцога, мрачное облако явилось на лице его, брови нахмурились над огненными глазами, притворную улыбку заменила конвульсивная гримаса; тяжелый вздох вылетел из его груди, когда он опустился на широкое кресло возле своего письменного стола.

На другом конце кабинета, молча, стоял монах среднего роста, – это отец Жозеф. На нем грубая францисканская ряса; он подпоясан веревкою; забрызганные грязью ноги полуприкрыты сандалиями из невыделанной кожи. Черты этого человека сурово обрисованы, цвет лица оливковый, глаза впалые, борода густая, черная. Фиваидский отшельник показался бы менее его удаленным от удовольствий мирской жизни. Однако под этою суровою внешностью скрывается более честолюбие, нежели под королевскою мантиею. Советник Ришельё с живостью улыбается при мыслие о римском пурпуре, который ему обещан: он думает о завладении более широким могуществом. Ночью, во время желчной бессонницы, воображение этого монаха, устраняя сырые стены смиренной кельи, овладевает половиною мира: ему нужно владычество над христианством.

Уже новый Петр пустынник, Жозеф, сумел задумать и почти осуществил другой крестовый поход. В Италии, Испании благочестивые государи взволновались при звуках его голоса, который считали вдохновенным. Вооруженные народы готовы следовать в центр Оттоманской империи. Герцог Неверский и Мантуанский, генералиссимус крестоносцев, собрал пятьдесят тысяч человек, которым должны были помогать валахи, молдаване и другие народности, задавленные полумесяцем. Наконец по плану отца Трамблай германцы и поляки должны были атаковать султана с сухого пути, в то время как испанцы, итальянцы и французы сделали бы высадку в Море. Людовик XIII, государь, которого легко было уверить, видел уже султана торжественно ведомым на Королевскую площадь. Но Ришельё весьма основательно, думал, что время священных нашествий прошло; он знал, что политические цепи составлялись из других звеньев, нежели религиозные верование, и что в необходимости, уже им сознанной, образовать европейские семейства «крещенье или смерть» было весьма плохим дипломатическим аргументом. Министр льстил мечтанием отца Жозефа, когда имел надобность в услугах этого фанатика, влиянием которого ловко пользовался в путешествиях, предпринимаемых последним для усиления крестового похода. Но как только этот агент перестал быть полезен для кардинала, – Ришельё отказал в своей помощи крестоносцам; впоследствии они разделились, соскучившись ожидать бесполезных субсидий, обещанных кардиналом, но который однако же твердо решился не высылать их.

Его эминенция тогда тесно привязался к отцу Жозефу, познание и опытность которого могли быть очень полезны его извилистой политике. Мрачный, непоколебимый, бесчувственный, как все ханжи, этот капуцин шел к цели, не обращая внимания на соображения, которые обыкновенно взвешивают: умные люди: он все ломал на пути, чтобы достигнуть своего скорее и вернее. Поэтому кардинал пользовался им в особенности в самых крайних обстоятельствах: жалок был этот дворянин, который между собой и министром видел вмешательство серой эминенции[13]: это служило доказательством, что он имел несчастье впасть в немилость, а этот страшный советник редко верил невинности.

Между тем, выказывая всю преданность первому министру, Жозеф его ненавидел. Постоянно веря в некоторые откровение – пламенные мечты фанатизма, этот монах не мог простить Ришельё за то, что он парализовал крестовый поход. Под этим морщинистым челом вырабатывалась мысль – опрокинуть этого государственного человека: он считал себя достаточно великим и достаточно сильным, чтобы заменить его. Но одаренный неутомимою настойчивостью, он решился ожидать, пока этот колосс будет поколеблен длинным рядом годов и лихоимством. «Тогда, говорил он в уединении своей кельи в бессонные ночи: – власть натурально перейдет ко мне в руки; тогда, господствуя над самой храброй нацией в мире, я вооружу сына гугенота Генриха IV крестом, который в руке его превратится в скипетр вселенной. Мимоходом я опрокину этот мнимый св. престол, где верховный левит дремлет в роскоши и бездействии, и с тиарою на голове, с мечем крестоносца в руке; я докончу истребление еретичества. Религия, или скорее глава ее восцарствует, как он должен царствовать без земного соперничества, без препятствий, без раздела.

Таков был человек; которого мы оставили стоящим в кабинете кардинала-министра и который явился с покорностью по приказанию его эминенции, в ожидании обладания вселенной. Но Ришельё не ошибался на счет этого коварства, ежеминутно обнаруживавшегося и свирепым взглядом, и восстанием его свирепых инстинктов Тонкий политик угадывал усилие Жозефа, какие употреблял последний, склоняясь в ярмо; он его боялся и наблюдал за ним каждую минуту.

Ришельё едва заметил этого советника – так живо и глубоко было его волнение; он просидел задумчиво около четверти часа, склонив голову на руки, когда капуцин, соскучившись ожиданием, решился заговорить первый.

– Я здесь, – сказал он глухим и протяжными голосом… – Я исполнил приказание.

– А, это вы, отец Жозеф! Подойдите. Появились новые враги и опасность очевидна.

– Я это вижу очень хорошо, ибо вы меня потребовали… Ваша эминенция пользуетесь мною, как моряки якорем во время бури… Я слушаю, монсеньер… Но поторопитесь – что вы мне хотели сказать: эта безумная музыка, доходящая до моих ушей, эти светские духи, которыми даже напитана, ваша симарра, душат меня. В чем дело?

– Вы слышали о приезде Бэкингема?

– Да, и я видел в Лондоне эту блестящую бабочку, которая в политической карьере кружится на поверхности дел и думает, что оставляет на них следы. Человек не гениальный и совершенно для вас неопасный.

– Вы ошибаетесь, Жозеф; мое спокойствие нарушено герцогом со времени его приезда в Париж. Необходимо, чтобы вы помогли мне поскорее выгнать его отсюда.

– Я готов употребить все старание для одоления вашего противника; но надобно знать, как и на каком пункте он на вас нападает.

– Какое вам дело до характера неприятностей – достаточно знать, что с его удалением все это окончится. Поэтому необходимо действовать в Англии таким образом, чтобы оказалась крайность Бэкингему ускорить свой отъезд. Это должно вас немного затруднить, отец Жозеф, я даю хорошенькую игрушку вашей дипломатической ловкости.

– Право, монсеньер, я могу утомиться, помогая вашим проектам, ибо я не так прост, чтобы не знать, что вы не доверяете моим намерениям. Но слава Богу я поставлен выше этих жалких приманок суетности, называемых отношениями. Во всяком случае преданность моя устает ходить в тени, и если бы моя проницательность чаще не угадывала, что вы от меня скрываете, я давно против воли уступил бы желанию…

– Отец Жозеф, этот тон…

– Ваша эминенция, я не корчу царедворца. Возвратимся к вашим проектам, которых повод я впрочем предвижу……..

– Вы предвидите? сказал кардинал с удивлением.

– Небу и угодно, чтобы светская жизнь отражалась на стенах наших монастырей, чтобы вызвать наше сострадание и наши молитвы. Бэкингем преступил границы уважения, должного королеве, до такой степени, что дерзнул поднять на нее нечистые взоры… и…

– И честь короля запрещает, чтобы этот дерзновенный достиг своих намерений.

– Без сомнения. – подхватил Жозеф с странною улыбкой: – честь короля, которую ваша эминенция страстно желаете сохранить незапятнанной…

Здесь ястребиный взгляд кардинала впился в монаха, как бы для того, чтобы проникнуть до его настоящей мысли, скрываемой под очевидной иронией.

– Что вы воображаете, отец Жозеф? – спросил министр, удаляясь немного от предмета разговора.

– Отозвать герцога в Англию мне кажется легко. Употребив значительные усилия, чтобы найти в Лондоне соумышленников, раздав кстати несколько тысяч пистолей, я думаю можно найти средство встревожить защитников Парламента насчет мнимой, опасности их милой реформации, и крики общин наведут такой ужас на неопытного Карла, что он не замедлит отозвать своего министра для успокоение такой горячей тревоги. Но как бы деятельно ни работать, резултат не может быть именно скорый, а Люцифер быстро идет к своей цели… Вот что, монсеньер, надо вам сказать, что дело это не по мне; оно скорее подходит к Лафейма. Переговоры медленно развязывают интригу, – разрешить ее удобнее кинжалом, а ваша эминенция знаете, что у Лофейма кинжал очень острый.

– Ах, что вы мне предлагаете, Жозеф?

– То, что мне внушает Господь, отвечал монах, скрестив на груди руки: – все средства законны, если они стремятся к его славе, и с еретиком надобно вести войну.

– Политика требует больше осторожности. Отправляйтесь сегодня же ночью в Лондон; в этом городе вам будет открыт безграничный кредит, не скупитесь, не щадите золота, и сделайте так, чтобы Бэкингем был отозван своим государем через две недели.

– Он будет отозван, монсеньер, сказал холодно капуцин, поклонился и вышел.

Когда Ришельё возвратился в залу, великолепный англичанин вызвал новые взрывы восхищение. Бесчисленные жемчужины, унизывавшие его платье, плохо прикрепленные по небрежности, или с намерением, большею частью отрывались и усыпали пол кардинальских салонов… Находившие эти жемчужины спешили возвратить их Бэкингему, но он, не обращая внимания на ценность зерен, упрашивал с улыбкой того или ту, кто приносил, оставить у себя, прибавляя, что он в восторге, что небрежность его портного, дала ему случай оставить эти безделки при дворе, осыпавшем его любезностями. Фаворит Карла рассыпал таким образом сто тысяч экю на паркетах кардинала. Эта безумная щедрость победила все, что оставалось осторожности и благоразумие в королеве; она хвалила герцога в таких выражениях, которые не оставляли

ему сомнение в успехе, и он рассудил, что мог отважиться на все.

Глава V

Пароксизм. – Призвание. – Лафейма. – Утонченные. – Засада. – Английские повесы. – Подземелье. – Ложный отец Ансельм. – Дуэль возле исповедницы. – Бедные монахини. – Труп в святом месте. – Герцогиня садовником. – Королева и кардинал.

Уезжая с грустью с кардинальского бала, Анна Австрийская возвращалась в Лувр в своей карете, в которой восходящее солнце освещало изнуренный черты ее величества. Ранний горожанин узнавал экипаж королевы не по великолепному убору четырех андалузских лошадей – подарок Филиппа IV, но по золотым рельефным украшениям, окружавших дверцы из венецианских стекол. Госпожа Шеврёз с трудом вырвала государыню из последних групп танцующих, где Бэкингем удерживал ее, как магнит удерживает железо.

Давно уже Людовик XIII и Мария Медичи оставили бал; но этикет не занимал Анну, любовь, даже увенчанная, забывает часто собственное достоинство, она охотно вмешивается в толпу, чтобы упиваться ропотом вздоха, сладостно трепетать от пожатия руки. Пока полусонные музыканты извлекали бы звуки из своих инструментов, пока хоть одна свеча горела бы в люстре, споря с рассветом, королева участвовала бы в кадрилях, продолжавших удовольствия ночи. Ришельё также бодрствовал; он постоянно следил за всеми движениями королевы и старался: по движению ее губ угадать интимный смысл слов, с которыми она обращалась к английскому министру. Фаворитка, не смотря на свое влияние на кардинала, не могла отвлечь его от этого внимательного наблюдения. Она читала на его лице выражение страшной ревности, которую дурно прикрывала коварная улыбка его эминенции. Действительно трудно было не разделять подозрений ревнивого наблюдателя. Беспорядок в дамской прическе и наряде, являющейся на многолюдном бале, не был достаточен для объяснения того положения, в каком находилась королева: по колебанию ее груди, по задумчивым взорам влажных глаз, по небрежной позе всей ее особы, можно было заметить следы того могущественного волнения, с которым перестали уже бороться и над которым хотят восторжествовать. Герцогиня, пораженная этими признаками страсти, которую все могли заметить, подошла к супруге Людовика XIII и затронула самую чувствительную струну – кокетства, объявив, что королеве невозможно долее оставаться на бале, так как туалет ее измят и черты лица утомлены, что при дневном свете произведет неприятное впечатление. Только этого и требовалось: через пять минут Анна Австрийская в сопровождении фаворитки быстро на андалузских лошадях проехала пространство, перерезанное еще кустарниками, лугами и возделанными землями, которое отделяло тогда Люксанбург от королевского дворца.

– Не оставляйте меня Мари, сказала королева герцогине, когда они возвратились в Лувр: – самое большее удовольствие, которое вы мне можете доставить, это не покидать меня в настоящую минуту. Я чувствую потребность иметь возле себя какое-нибудь любимое существо. Я не усну, о я не в состоянии уснуть… эта движущаяся толпа… эти тысячи огней… звуки музыки, проникающие в сердце – все это кипятить кровь. Я чувствую, что горю.

– Ах, ваше величество, отвечала госпожа Шеврёз, как бы недовольным тоном: – чем же я заслуживаю такую немилость? за чем же вы лишаете меня драгоценного доверия, которым я гордилась? Неужели ваше величество будете столько жестоки, чтобы скрываться от вашей Мари? О, я умру от этого.

И из глаз герцогини покатилось несколько слезинок.

– Ты плачешь, милый друг!… Как же мне жаль, что я тебя огорчила! Перестань! К тебе менее всех я могу иметь подозрения, относительно занимающего меня предмета. Я раскрою перед тобой сердце, которое совратилось с пути добродетели: дружба твоя мне посоветует, как снова взойти на прямую дорогу… ибо я сбиваюсь с нее, Мари, о, как сбиваюсь.

Потом, увлекаемая неодолимым желанием излияния, поддаваясь крайней необходимости ласкать любимое существо, Анна, прижав крепко к сердцу фаворитку, стала горячо целовать ей грудь, руки, плечи, орошая слезами.

– Лягте в постель, ваше величество, сказала герцогиня, при виде страданий, искавших облегчения: – вам необходимо успокоиться. Я проведу несколько часов возле вас на этом кресле.

– Нет, нет, Мари, это далеко…

Я не посмею на этом расстоянии открыться в том, что ты желаешь знать… потому что тогда трудно громко выговорить слово… И при том коронованные особы никогда не бывают одни. Король, этот человек, думающий только о ревности, находящий удовольствие лишь в том, чтобы заставить меня проливать слезы… – разве у него нет ушей во всех стенах этого дворца? Ты ляжешь со мной, я этого требую, приказываю… Закрой окна, опусти над моею постелью эти густые занавеси: я хочу быть защищена от малейшего луча света, я не должна краснеть даже перед тобою.

– Я позову какую-нибудь камеристку вашего величества.

– Зачем, герцогиня? Мне было бы крайне неприятно видеть в эту минуту здесь одно из лиц, веющих холодом этикета. Я утомилась от способа, которым эти люди выказывают мне уважение. Разве вы откажетесь сегодня раздеть меня?

– Это для меня было бы неописанное удовольствие, но я тоже не умею снять собственное платье.

– Ну, что же, я тебе помогу, Мари.

– О, никогда!

– Ребенок! Ведь я, скорее твой друг, нежели государыня. Полно. Начинай, а потом и я буду делать так же, как и ты.

Госпожа Шеврёз, действительно неловкая горничная, долго исполняла непривычную обязанность, возложенную на ее дружбу королевою. Наконец ей удалось раздеть последнюю. Анна Австрийская, понятно, оказалась еще более неловкой и исполнила свою обязанность не без разрыва нескольких кружев и тесемок.

Госпожа Шеврёз, как могла утешала королеву, но не помогла ей вступить на путь истины, стараясь скорее усыпать цветами запрещенную тропинку, на которую думала увлечь ее. Мало заботясь о принципах благоразумия, страстная до крайности и любящая молву о своих слабостях, герцогиня окончательно упоила королеву картиною счастливой разделенной любви. Наконец после продолжительного разговора Анна уснула на руках у фаворитки. И сонные грезы, бесполезно волновавшие королеву, извлекли у герцогини слезы сожаления, и из негодующей души ее исторглось восклицание: «О, Людовик, призрак человека! неужели для этих мучений она соединилась с тобой!»

В то время, когда за густыми занавесками своей кровати Анна Австрийская открывала свое сердце опасной сопернице, отец Жозеф, переодетый кавалером, скакал на почтовых по дороге в Лондон, чтобы предупредить последствия грешной наклонности королевы. С той же самой целью и в видах действовать непосредственно, кардинал приказал позвать Лафейма – это поочередно тонкое и жестокое орудие своей воли.

– Вы знаете герцога Бэкингема? – сказал он.

– Кого? этого павлина с красивыми перьями, явившегося из Англии ухаживать за нашими придворными дамами?

– Да. У меня есть для вас приказания относительно его.

– Благодарю, монсеньер! Я рад буду посмотреть, так ли скоро мой кинжал проникнет в сердце этого любезника, как его любовные стрелы в сердца наших красавиц.

– Прошу вас оставить этот разбойничий тон.

– Я создал язык, свойственный моим обязанностям, когда занимаюсь делами вашей эминенции. Я читал историю и знаю, что сеньор Тристан начальник дворца Людовика XI не говорил женским голосом.

– Господин Лафейма, я допускаю только половину сравнения.

– Как угодно. Что же я должен сделать при этой встрече относительно фаворита Карла I?

– Еще ничего решительного; но я поручаю следить за всеми его движениями, за каждым шагом, в особенности вблизи Лувра и Валь-де-Граса.

– Понимаю… Значит есть основание в молве, что этот англичанин подъезжает к королеве.

– Чтобы не скрывать от вас ничего, я полагаю, что он задумал это… Пока этот любезник будет видеть Анну только в обществе, мы станем держать его любовь на уздечке, но если он постарается найти какие-нибудь лазейки, необходимо, чтобы вы везде предупреждали его – вы как никто во Франции, умеете расставлять ловушки; если же в случае Бэкингем будет близок к исполнению намерения… вы меня понимаете, господин Лафейма? Но понимаете, что это в самом лишь крайнем случае. Бог дозволяет принести в жертву свое создание лишь для исполнения его святых законов, прибавил кардинал, подымая глаза к небу.

– Да будете так. И я могу надееться на управление Шампанью, которое эминенция обещали мне за первое значительное дело.

– Оно будет ваше, если дело, которое я вверяю вашей ловкости и опытности, принесет желанные плоды.

У Лафейма был отряд достойный его и состоявший из людей, описание которых будет не бесполезно. В Лувре бродили дворяне сомнительного происхождения, в бархатных вышитых плащах, гордо накинутых на тафтяные или атласные кафтаны, украшенные кружевами и позументами. Они носили широкие черные или серые шляпы с белыми или красными перьями. Они были вооружены тяжелыми шпагами, которые служили единственным истолкованием того, что они называли честью, которая не мешала им однако же плутовать в игре и грабить парижан, оставшихся вне дома в позднее время. Всегда готовые биться, они вызывали первого кавалера, которого им назначали в интересах как доброго так и дурного дела: кровь их по одинаковой цене готова была к услугам преступлению и добродетели. Таким образом, почти можно определить утонченных, хвастунов, которые ежеминутно рискуя жизнью в неверной игре поединков, делали лишь себе короткую перспективу существования и торасть мотать деньги, если они у них были. Из тех, у кого ничего не имелось, иные жили шулерством, другие подъезжали к богатым старухам и разоряли их. Некоторые увлекали девушек богатых семейств, соблазняли с спекулятивною целью, осуждая себя на женитьбу и занимали за большие проценты деньги у еврее Дибальи или у итальянца Дникомени, в ожидании приданого, которое таким образом проматывали прежде получения.

Некоторые, из самых дерзких, были такие, которые находили, что гораздо лучше похищать богатых наследниц добровольно или силой, и повенчаться у попа, не спрашивая согласия родителей. Наконец все эти кутилы, ухаживая за доверчивыми женщинами, увлекали их в трактиры или в бани – обыкновенные места проституции – в то время, когда легковерные мужья считали что их набожные половины были у обедни, в исповедальне или на проповеди. Правда что и в церквах даже во время, службы назначались свидания: попы нанимали исповедниц богатым любезникам и передавали некоторые талисманы суеверным вздыхателям, а потом искупали свой грех несколькими молитвами, несколькими поклонами.

Такова была милиция, в которой кардинальский Тритон набирал своих приспешников. Выйдя от Ришелье, он собрал их человек пятьдесят в одной таверне в улице Прувэр, сообщил им поручение и просил помочь ему.

– Клянусь святым Кристофом, сказал один из разбойников, это как нельзя более кстати для вас, мессир Ложейма, так как вы гоняетесь за управлением областями; но мы, ваши обыкновенные гончие, шатаясь по городу, получаем только шпорные удары, и было бы неблагопристойно, если бы мы не получили перевязку из пистолей чтобы наложить на свои раны.

– Собрать говорить правду, прибавил гасконский дворянин со свирепым взором, наматывая кончик уса на палец: – и клянусь эфесом своей шпаги, господин кардинал слишком хороший хирург, чтоб не наложить перевязки заранее.

– Да, да, воскликнули собеседники: – пистоли, много пистолей, мы не знаем ничего другого.

– Мой старый фонарь совсем разбит, сказал один молодой нормандец.

– В ландскнехте больше делать нечего, – заметил кавалер Бальбедор: – вельможи плутуют ловчее нашего брата.

– Я похитил уже трех девиц и был так несчастлив, что меня не принудили жениться ни на одной из них сказал небольшого роста раздушенный блондин. – Парламентские выказывают чрезмерное снисхождение по части волокитства. Я полагаю, прости Господи, что они разделяют мнения своих жен.

– Пистолей! пистолей! повторили хором пятьдесят разбойников.

– Вы их получите, господа, но клянусь святым Денисом, моим патроном, дайте мне время повидаться с господином кардиналом. Вы знаете, его эминенция платит скоро и щедро. В ожидании не забудьте занять условленные притоны. Если вы заставите меня не сдержать данное слово, я потеряю доверие министра, а с ним, черт возьми, закроется безвозвратно и мешок с пистолями.

– Мы займем свои места, мессир Лафейма, сказал нормандец: – но только после выпивки. Я, которому назначено наблюдать мост Вздохов, не намерен, Логребле глотать туман Сены, не заложив хорошего фундамента бургонским.

– Отлично сказано! воскликнули разбойники: – а золотые портреты до завтра.

Вскоре из закоптелой комнаты, где заседали эти молодцы, раздались веселые песни и звон стаканов.

Они ушли наконец но настоянию Лафейма, но не без нескольких ссор между собой. Шесть или пять утонченных, которых позвали тихим голосом, получили приказание стать за Сен-Жерменским аббатством, другие, нахлобучив шляпы и закрыв лицо плащами, отправились на разные притоны стеречь любезника с берегов Темзы.

Кардиналу служили хорошо, но у госпожи Шеврёз были агенты даже между слугами его эминенции, и если ревность короля имела уши в стенах Лувра, то преданность герцогини имела их в стенах кардинальского кабинета. Она была уведомлена о приказе, данном Лафейма еще до начала его исполнения. Тогда-то открылась борьба ловкости между министром и фавориткой. В то время, как государственный человек усиливался предупредить секретные свидания королевы с Бэкингемом, сострадательная дама употребляла все усилия, чтобы соединить любовников под покровом тайны. Искусные противники превосходили друг друга в этом случае. Правда, каждая сторона представляла достаточные поводы к беспощадной борьбе: с одной стороны любовь, кастильянки, гордые замыслы англичанина и интрига светской женщины; с другой, оскорбленное самолюбие, ядовитая ревность человека хитрого, двоедушного коварного и который мог решиться на все. Победа должна быть блистательная, и кардинал надеелся одержать ее. Анна Австрийская и английский министр не виделись ни минуты наедине: пространство, отделявшее Лувр от отеля Шеврёз, было тщательно наблюдаемо, а также и все подъезды дворца. У двери в апартаменты королевы стояли агенты кардинала в числи стражей и допускали к ее величеству лишь особ, которых нельзя было заподозрить в дружбе с фаворитом Карла I. Валь-де-Грас, который королева велела выстроить в 1621 г. для своих благочестивых уединений, был окружен другим отрядом Лафейма, как только эта государыня являлась туда: в то время никто не смел приблизиться, не подвергаясь осмотру, доведенному до самой нахальной дерзости, с целью увериться, что никакое переодеванье не благоприятствовало пробраться скрытно Бэкингему. Светские женщины или монахини, белицы или пансионерки должны были покоряться этому требованию, Если их сопровождал мужчина и хотел воспротивиться осмотру, его немедленно обезоруживали два или три противника и удаляли от места действия: и счастлив он, если удавалось ему отделаться, не получив тумаков, слишком жестоких для боков дворянина.

Отправлялась ли королева к герцогине Шеврёз, увлекаемая приманкой, тотчас же статс-дамы, камер-фрау и другие придворные дамы толпились около нее, заключали ее в оковы несносного этикета, с такою упорной готовностью, что ей невозможно было вырваться, не возбудив подозрения насчет своих тайных намерений. Для большей верности и гарантии, как только агенты Ришельё видели, что королева входила к госпоже Шеврёз, когда Бэкингем был в отеле, из отряда отделялся дворянин велел доложить о себе английскому министру и предупреждал его о посещении кардинала, по чрезвычайно спешному делу. Его эминенция, извещенный другим нарочным, являлись почти ту же минуту… В политике так легко придавать важности самым ничтожным делам, что французский министр никогда не стеснялся в поводах оправдать свой визит или продлить его по желанию.

Супруга Людовика XIII, которую фаворитка с трудом успевала освободить на несколько минут от аргусов, обманутая в надеждах, которые может быть завели бы ее за пределы обязанностей, удалялась, подавляя тяжелые вздохи, и, возвратившись в свое блестящее уединение, от фантастических грез сна ожидала образа невозможного счастья.

Таким-то образом королева Анна заставляла предполагать, по словам госпожи Моттвиль, что «признания Бэкингема были принимаемы, как вымышляют относительно богов, которые терпели жертвы людей, т. е. не дав угадать чрез оракулов, благоприятна или неблагоприятна была судьба обожателей.» Эта снисходительная истолковательница прибавляет впрочем, что «королева, не смотря на чистоту ее души, не могла избегнуть, чтобы не находить удовольствия в этой страсти, которой легкие наслаждения находила она в самой себе, которая льстила более ее славе, нежели оскорбляла добродетель.» Вот признанье, отлично прикрытое осторожностью; но не нужно обладать способностями оракула, чтоб узнать, что если бы случай поблагоприятствовал жертвам Бэкингема, то они не были бы ни менее полны, ни менее вполне приняты, как и жертвы Адонисса или Эндимиона.

Победа мало бы имела прелести, если бы ее не сопровождала пышность торжества; Ришельё, до сих пор побеждавший не смотря на присутствие интриги, любовь, захотел насладиться досадой своей хорошенькой противницы. Однажды утром госпожа Шеврёз увидела его у себя в кабинете. Черты кардинала, дышавшие злобной радостью, отражали внутреннее удовольствие; герцогиня почувствовала себя оскорбленной при виде этой торжествующей физиономии и дала себе слово; во что бы то ни стало унизить его эминенцию.

– Я пришел порадоваться с вами, герцогиня. Вот, господин Шеврёз, кавалер ордена Подвязки; дружба, которую оказывает ему герцог Бэкингем, приносит плоды. «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает»[14]; знаете ли вы, что этот орденский девиз великолепен?

– Сознаюсь, монсеньер; но без всякого сомнения, полагаю, ваше эминенция, вы уже заслужили, чтобы вам было стыдно.

– Ах, вы думаете, любезная герцогиня, мне было бы не к лицу презирать приятный грех.

– Которого сами желали бы быть сообщником.

– Обязан бы сказать – нет; но небо иногда отказывает нам в добродетелях нашего звания.

– Итак, господин кардинал, вы делаете мне честь, полагая, что фаворит английского короля, из признательности, вышил подвязку моему мужу; и держу пари, что ваша эминенция находите оригинальное удовольствие думать, что эта подвязка заключает приятный обмен между домами Шеврёз и Бэкингемом.

– Я слишком дружен с вами, чтобы питать подобные мысли, я поддался им настолько, насколько прикажет ваше самолюбие. Но вот чего я никак не могу устранить из моих подозрений – это любви английского министра к королеве и, осмелюсь сказать, того старания, которое вы прилагаете, чтобы помочь успеху этого дерзновенного чувства.

– Этот советник еще дерзновеннее ревности.

– По крайней мере моя не может быть обвинена ни в каком недоброжелательстве: имея верные сведения, я мог бы оказать королеве весьма плохую услугу.

– Предупредив короля… Господин кардинал! Из любви к собственной фортуне вы не должны питать подобного намерения.

– Почему, герцогиня?

– Потому что объяснение поставит вас в зависимость от королевы, отвечала с жаром фаворитка.

– Вы думаете, герцогиня, сказал кардинал засмеявшись. Увы, продолжал он, более серьезным тоном и как бы с сокрушением: – да сохранит Бог Анну австрийскую от бедствий, которых могут ей приключиться, если по нескромности языка, от чего она, конечно, из благоразумия удержится, – она принудит меня вызвать против нее строгость Людовика XIII.

– И что же вы представите в доказательство своего обвинения: глупость, которую она позволила себе слушать ваши вздохи, получать ваши объяснения в любви.

– Слабые создания, сказал министр тоном, в котором слышались насмешка и веселость: – так этот-то оплот вы намерены поднять против такого как я неприятеля? Хорошо, я хочу, чтобы вы знали, герцогиня, что мне достаточно дунуть и он будет уничтожен.

– Если бы это было так, вы уже дунули бы.

– Нет, ибо если бы я сказал королеве, чего требует моя обязанность, королева была бы мгновенно поставлена в самое печальное положение, а заставить ее проливать горькие слезы не согласно с моими видами.

– Еще менее с вашими интересами, кардинал.

– Сознаюсь, если вы подразумеваете желание мое сохранить доброе расположение королевы, и сожаление, если мне придется не исполнять ее приказаний.

– А неужели вы окружите ее шпионами для того, чтоб ей нравиться?

– По крайней мере, для того, чтобы служить ей, и я убежден, что было бы благородно поблагодарить меня за это.

– Эта претензия…

– Вы приписываете ее тщеславию, и тут-то погрешаете. Без моих мер предосторожности Анна была бы уже скомпрометирована: разве вы не видели ее неблагоразумия у меня на бале?

– Допуская, что ваши меры предосторожности, как вы их называете, необходимы, я сомневаюсь, чтобы ее величество была довольна вашим поведением, столь оскорбительным для ее добродетели.

– Мало нужды, герцогиня: в качестве верного Слуги моему государю, я не перестану бодрствовать настойчиво: честь короля дороже всего министру, у которого есть сердце.

– Кроме того случая, когда этот, министр питает в душе намерение обесчестить своего государя, принося его в жертву собственным страстям…

– Я не оскорблюсь этими словами, герцогиня; вы очень хорошо знаете, что я не сумею отрешиться от страшной привязанности к вашим божественным прелестям. Если я заставляю наблюдать за королевой, по обязанности, и с досады, или если хотите из ревности, надобно, чтобы она имела терпенье и думала о необходимости смириться.

– Это уж слишком нахально.

– Вы, герцогиня, очень горячи. Но позвольте мне кончить. Молясь каждый день вместе с ее величеством, не забудьте просить Бога, чтобы надзор мой не был бесплоден; ибо если цель ее желаний, а вашей милой интриги осуществится, то она погибла.

Здесь взгляд кардинала сверкнул быстрым огнем, подобно зарнице, которая ночью блестит и потухает на горизонте. Потом он продолжал спокойнее:

– Понимаете, что я тогда обязан сказать королю всю правду, и я скажу ее немедленно.

– Кардинал, я презираю ваши угрозы.

– Вам не удастся меня рассердить, возразил Ришельё е, целуя руку герцогини: – я не хочу видеть в этом гневе более того, что он прибавляет вам роз на лице и блеску в глазах… Прощайте, милая госпожа Шеврёз, продолжал его эминенция, снова целуя руку у хозяйки: – перестаньте не доверять мне и будем-те жить в мире и счастливом согласии. Если бы я поднял перчатку, которую бросает мне ваша хорошенькая ручка, если бы я принял борьбу с вашей неблагоразумной досадой, бой был бы не равен, а ваши прелести придают такой блеск двору, что мне было бы печально, если бы вы от него удалились.

Герцогиня Шеврёз была до такой степени раздражена этим сардоническим замечанием, что не могла ответить. Она упала, почти задыхаясь на свой оттамин в то время как Ришельё раскланялся и вышел из комнаты с насмешливою улыбкою.

Фаворитка быстро оправилась от изумления, в которое повергла ее нахальная насмешка кардинала; можно было удивиться ее постоянство, но трудно утомить его; и небольшое унижение, которое получила она в момент, когда льстила себя надеждой напугать Ришельё, только послужило подстрекательством ее хитрому характеру. Она сознавалась, что довольно легко увлеклась гневом – плохим советником, который часто сбивает нас с пути благоразумия. Одумавшись, госпожа Шеврёз убедилась, что кардинал, не смотря на высказанную уверенность, не мог быть спокоен относительно любовного письма, писанного им к Анне Австрийской и которое находилось в руках у этой государыни. По мнению герцогини письмо это должно было служить верным средством против доноса Королю, который хотел сделать Людовику XIII кардинал из-за пренебреженной любви. И так, основываясь на этом препятствии, которое она считала непреодолимыми герцогиня, более, нежели когда-нибудь старавшаяся благоприятствовать смелым замыслам Бэкингема и почти обезоруженной нежности королевы, поклялась содействовать тем с большим рвением счастью влюбленных, что теперь ей предстояло отомстить за неудачу, испытанную ею в первый раз от человека, могущество которого она хотела бравировать во всяком случае.

Герцогиня предавалась этим мыслям, когда скромная рука слегка постучавшая у двери кабинета, возвестила, по-видимому, дружеское посещение, потому что не были доклада. Посетитель вошел, не дожидаясь ответа.

– А, это вы, господин Бэкингем, сказала с живостью фаворитка: – очень рада. Подите сюда, мне необходимо переговорить с вами.

– Знаю, отвечал английский министр, который стал уже возле герцогини, обнял ее и крепко прижал к сердцу. – Герцог Шеврёз отправился в Лувр и…

– Нет, нет, вы совсем не знаете, сказала герцогиня, уклоняясь от нежностей: – дело решительно не в этом. У вашего превосходительства более честолюбия, нежели в светском человеке: похитить у кардинала госпожу Лафарж и Марион де-Лорм, разрушая его мечтания о снисходительности королевы, это на один раз очень много. Вот чего достаточно для настоящей минуты.

– Но вы забываете, милая герцогиня…

– Я не помню, господин Бэкингем. Поговорим серьезно. Подвигаются ли подземные работы?

– Завтра к ночи, отверстие, которое мои люди сделали в погребе Сен-жакских ворот надеюсь дойдет до подземелий Валь-де-Граса, а садовник, который мною подкуплен, обещался найди средство ввести меня в церковь, приподняв одну мраморную надгробную плиту.

– На этот раз успех мне кажется несомненный, если только кардинал не сумеет получить чудесным образом сведений от добрых монахинь, покоящихся в склепе.

– При их жизни может быть… Но королева…

– Королева решилась по моим настояниям прийти в церковь Валь-де-Грас, пешком, ко второй колонне справа, когда ударить девять часов на монастырской башне.

– И ее величество придет по собственному желанию? Она до такой степени будет тронута чувствами, которые… О, герцогиня, я счастливейший из людей.

– Скажите – самый гордый, самый напыщенный суетной славой… Герцог, настоящая любовь выражается не таким образом. Верьте, что я достаточно чувствую к вам дружбу. Бросьте вы этот хвастливый вид, умерьте в себе первого министра. Анна придет в Валь-де-Грас искать не великолепного, тщеславного Бэкингема, но почтенного монаха, у ног которого, может быть, хочет отречься от слабости, на которую ваша гордость дозволяет себе надеяться. Она не знает, что вы должны будете заменить духовную особу; этот подмен, выбор места и время – все это моя мысль, и я не уверена, не разгневается ли моя августейшая государыня, что я так неблагоразумно изменила ее чести, вверенной моему попечению.

– Милая, герцогиня! воскликнул Бэкингем, для которого присутствующая женщина была лучшею: – как я мало достоин ваших милостей! Я – обладатель неисчерпаемого источника прелестей, так неблагодарен, что ищу другого.

– Нисколько, любезный герцог, – условия, которые вы понимаете, пришли к концу. Оба мы превосходно выполнили эти условия. Справедливо или нет, мнение света назначило мне при дворе трон красоты, я считала бы себе оскорблением, если бы первый ваш выбор пал не на меня, и первый кавалер Англии обошелся со мною как держава с державою: дело этикета, милейший герцог, и больше ничего. Потом сердце вступило в свои права. Теперь, когда ваши желания устремляются до самой королевы Франции, я позволяю свести себя потихоньку с моего цветочного трона, чтобы вам помогать как союзница, и я, слышите ли, тщательно закончила мои обязанности наперсницы.

– О, герцогиня, вы заставляете меня покупать еще неизвестное счастье дорогими жертвами.

– Очень жалею, милорд, но есть утешения, превышающие власть посланника.

– Есть также дипломатические увертки.

– Как эти государственные люди недобросовестны!… Мне случилось нечаянно, узнать что осторожность королевы была бы недостаточно сильна, чтобы отвратить вас от какой-нибудь неприличной мысли, я оставляю на вашей совести все дипломатические уловки, которых вы будете искать, чтобы одержать верх надо мною.

На другой день вечером девять часов ударило на башне Валь-де Граса, когда королева, закутанная в атласный плащ, держа за руку фаворитку, вошла в церковь. Одна лампа горела под широким сводом, словно звездочка на ночном небе. Хотя шаги королевы и герцогини были легки и осторожны, однако будили, это пустое здание. Сердце у обеих спутниц билось чрезвычайно сильно.

– Здесь, сказала госпожа Шеврёз, останавливаясь у условленной колонны: – он не замедлит прийти.

– Ты этого хотела, Мари… Но вот я и виновата! Слушать признания в любви этого иностранца… и еще в доме божьем!

– Тс! Не забывайте, что вы пришли открыть свою душу достопочтенному отцу Ансельму, и что ваше величество должны чрезмерно удивиться, разгневаться, найдя в этом месте господина Бэкингема… Главное в том, что если становишься слабым, надобно делать вид, что это нечаянно.

– О, государь, вот еще следствие вашего жестокого охлаждения!

– О, ваше величество… Но позвольте, слышен шум, я, вижу свет, медленно исходящий из земли, который пока озаряет мраморные плиты… там у входа в часовню…

– Что это значит, милая герцогиня, сказала королева, трепетно прижимаясь к фаворитке: – неужели мертвецы выходят из могилы, чтобы упрекать меня в моей слабости?

– Успокойтесь, отвечала тихо, госпожа Шеврез; – это, как я предполагаю, смертный и весьма влюбленный, который приходит воздать дань вашим прелестям и высоким качества»… Бог простит ему, что он избрал могильный выход для того, чтобы дойти до вас: любовь действует как может.

– Мари, вы меня приводите в трепет.

– Вот отец Ансельм.

В это время герцог Бэкингем, переодетый в рясу, подошел к королеве, совсем не по-монашески и в восторге начал целовать ей руки.

– Что вы делаете, отец мой? – шептала Анна, волнение которой весьма плохо гармонировало с ее речью.

– О, простите.

– Боже мой, что я слышу? Вы, господин герцог? воскликнула супруга Людовика XIII: – и вы осмеливаетесь… в этом месте… со мною, королевой Франции!…

И не смотря на эти смутные упреки, рука ее оставалась в руке английского вельможи, который нежно пожимал ее.

– Увы, эта самая смелость рискует лучше, нежели я могу высказать, силу моей любви.

– По крайней мере, герцог, говорила Анна Австрийская, которой на минуту овладело чувство собственного величия: – по крайней мере вам должно было прийти на мысль, что такая необычайная выходка оскорбить дочь королей.

– Нет, сказал герцог, бросаясь к ногам королевы: – я не думаю оскорблять ваше величество предлагая здесь, в храме Бога, столь пламенное сердце, исполненное, столь святой любви, какое предложил бы, я ему у подножия его алтаря.

– Святотатство! Неужели, вы, не боитесь, что эти своды, мгновенно разбитые грозой, не обрушатся на вашу голову?

– Я боюсь только грозы ваших глаз.

Вдруг в нескольких шагах послышался зловещий шум, отдававшийся под сводами. Герцогиня Шеврёз, в качестве скромной наперсницы удалившаяся от влюбленной четы, с ужасом подошла к королеве, в то время как последняя, будучи упоена нежностью и вместе пораженная испугом и суеверием, считала может быть втайне счастьем умереть от громовой стрелы на руках слишком дорогого святотатца.

– Не пугайтесь, опасность прошла, сказал, подходя к Бэкингему английский дворянин, сопровождавший герцога. Наш подземный ход открыт, кардинальские агенты готовы были проникнуть в церковь, но, клянусь острием шпаги, их тревога должна быть сильнее нашей: я опустил над ними надгробную плиту. Вот причина шума, который вы слышали.

– Сэр-Уилльям, спросил герцог: – но верно ли, что никто из негодяев не проник в отверстие, вверенное вашей охране?

– Не думаю.

– Вы ошибаетесь, сказала герцогиня тихим голосом; – я положительно только что слышала шелест шелкового плаща у этой колонны.

– Горе дерзновенному! воскликнул сэр Уильям, обнаженная шпага которого сверкнула при свете лампы. – Но вы не пугайтесь, продолжал он: – я твердо решился удалить от вас всякую опасность. Только войдите сюда для продолжения вашего разговора.

И английский дворянин сильной рукой втолкнул королеву, герцога и потом фаворитку в исповедальню, дверь которой затворил за ними.

Легко можно вообразить себе пространство, какое представляла конференц-зала, куда попали три собеседника. Анна австрийская очутилась на лавке исповедника, невольно подставляя колени герцогу Бэкингему, который в свою очередь держал герцогиню Шеврёз у себя на коленях… Что думали в это время королева, фаворитка и английский министр? – трудно определить с точностью. По крайней мере можно утверждать, что, будучи сжаты подобным образом, актеры этой странной сцены могли свободно располагать только воображением и что, не смотря на возможность намеренного свидания наедине, честь короля Франции и Наварры не подвергалась серьезному покушению в Валь-де-Грасе.

Обстоятельства имели до такой степени угрожающий характер, что души, наиболее наклонные к нежным излияниям, отрешились бы от этого при виде происходившего в церкви. Страх госпожи Шеврёз имел основание: один из сообщников Лафейма успел уже войти прежде, чем сэр Уильям опустил плиту. Английский дворянин не замедлил встретиться с этим опасным свидетелем королевского свидания. Мгновенно завязалась жаркая битва; искры сыпались от сильных ударов шпаг обоих противников, а ноги их, наступая на плиты, извлекали зловещие звуки из жилища мертвых. Можно было подумать, что два сторонника Люцифера оспаривают друг у друга душу, освободившуюся от земной оболочки, чтобы влечь ее скорее в мрачное обиталище. Наконец стук оружия прекратился и глухой шум падающего безжизненного тела возвестил конец боя лицам, находившимся в исповедальне. Сэр Уильям поспешил отворить дверь их тесной темницы, успокоил их относительно себя и уверил их, что он даже не ранен.

– Скорее, милорд, прибавил он: – уведем этих дам через дверь монахинь, если к счастью она еще свободна; через несколько минут, может быть будет уже поздно.

– Увы, милорд, шептала королева, которую герцог почти уносил на руках: – слабость моя не могла не прогневить Бога – справедливый гнев его обнаружился…

– Гнев на наших противников, отвечал герцог: – ибо помешал им причинить вред, ими задуманный. Но главное торжество было бы счастье… Оно от нас ускользнуло… Но мы его найдем вновь, если вы позволите мне надеяться.

– Теперь не время для этих нежных излияний, сказала госпожа Шеврёз, овладев рукою сэра Уильяма: – всем нам грозит опасность. Удалитесь немедленно, господа, и Бог да хранит вас.

– Друзья наши вероятно ожидают нас у подошвы садовой стены, сказал сэр Уильям: – конечно, может быть придется поработать клинком.

– Что нужды! воскликнул герцог, освобождаясь от рясы и отбросив ее далеко. – Я хочу, чтобы обожаемая государыня знала, что я готов жизнью заплатить за блеснувший мне момент счастья.

– Прощайте, герцог Бэкингем, сказала королева тихо и крепко пожимая руку лорду: – прощайте, может быть, навсегда.

– Не хочу верить этому предсказанию… Клянусь честью, мы увидимся – я твердо решился на это.

– И я надеюсь довести это намерение до конца, прибавила с живостью фаворитка: – самое высшее благополучие для меня – видеть, как моя добрая государыня восторжествует над этим злым животным в красном плаще.

И с этими словами герцогиня, которую не удивила маленькая неудача, перелетная тень, брошенная на любовное приключение, увлекла королеву в темный длинный коридор, в конце которого находился апартамент Анны Австрийской. Таким образом, убегала, трепетная, под влиянием любви и страха, государыня эта, воспитанная в самых строгих правилах, но которую оскорбительное равнодушие короля делало жаждущею утешения, а может быть и мести и предавало волнениям пламенной души, неодолимым требованиям сильного сложения.

Во время этого перехода, до слуха хорошеньких беглянок долетало несколько вздохов из смежных келий.

– Бедные монахини, шепнула госпожа Шеврёз на ухо королевы: – у них есть свое горе, свои влечения, извлекающие у них слезы из глаз, которые принуждены они закрывать на удовольствия света, а вы сами знаете хорошо, что исповедь не всегда бывает полная.

– Безумство! Обращать таким неприличным образом серьезное в шутку, которая может иметь самые гибельные последствия.

– Имейте больше веры в свою счастливую звезду, отвечала герцогиня, подводившая в этот момент королеву к небольшой лампе: – вот мы и в вашей комнате. Вы находились в Валь-де-Грасе два дня, и поэтому ничего не будет подозрительного, если ваше величество останетесь здесь еще и завтра утром. Что касается меня, я уйду из монастыря за час до рассвета, разбросаю в городе несколько десятков пистолей. Кардинал при своем пробуждении будет оглушен вестью о ночном покушении на воровство в этом доме, которое предупредил садовник, а последний не задумается солгать, чтобы услужить вашему величеству.

– Как я благодарна герцогиня.

– Тело разбойника, убитого сэром Уильямом, подтвердит это неопровержимым образом, так как один из агентов Лафейма легко мог быть принят за вора. Не беспокойтесь же; слава Богу, что в руках неприятеля не осталось никакого вещественного доказательства и наша честь спасена.

– Честь, Мари, увы! То, что произошло, не может не бросить тени…

– Ваше величество строго принимаете…

– Но совесть, герцогиня, совесть!

– В чем же ей упрекать вас?.. Вам нужно не более как несколько часов спокойствия.

– Невозможно, герцогиня; сегодняшний вечер слишком взволновал мое воображение.

– Но положение в исповедальнице…

– Не говори мне более об этом, Мари… Я хочу покаяться, позабыть герцога, искать в религии помощи против самой, себя и на лоне ее находить утешение в несправедливом презрении Людовика ХIII.

– Бог свидетель, как я уважаю религию… но не будем еще заблаговременно касаться ее сокровищ: оставим ее до возраста, когда мы сделаемся более того достойны…

Когда раздался первый удар колокола, призывавший к заутрени, госпожа Шеврёз оставила комнату королевы, и снова вступила в длинный коридор. На этот раз она встретила около двадцати монахинь, выходивших из келий. По нерешительным шагам молодых можно было судить о сожалении, с которым они оставили теплую постель, прервав приятные грезы. Старые ускоряя тяжелые шаги, напротив обнаруживали отвращение к охладевшему ложу, равнодушие к бесплодному существованию, где не произрастало больше счастье, и которые, оставляя за собою только скуку, стремились к лучшему миру. Фаворитка среди этого двойного ряда благочестивых отшельниц, весьма походила на красивого демона, вторгшегося между дев господних для произведения соблазна.

Не успела герцогиня дойти до садовой двери, как из церкви раздался пронзительный крик многих голосов, куда монахини входили последовательно. Она ни минуты не задумалась над объяснением: очевидно монахини усмотрели труп разбойника. Госпожа Шеврёз поспешила достигнуть комнаты садовника, чтобы предупредить монахинь, которые могли броситься туда от страха. Наперсница Анны Австрийской, во всяком случае, имела время сообщить старику тему ночного воровства, и заявить, что вор должен был быть убит им, садовником. Человек этот, привыкший благоприятствовать монастырским интригам, столь обильным в XVII столетии, тем с большим удовольствием согласился принять на себя геройский поступок, что предчувствовал увеличение награды. Украшая сам первоначальную тему, он сказал:

– У меня на оленьих рогах, украшающих камин, висит возле старой аркебузы шпага, с которой мой покойный отец, царство ему небесное, воевал, как служил в гвардии доброго нашего короля Генриха… Я прицеплю эту шпагу, надену на голову свою серую шляпу с петушьим пером, и так как этим услужу вам, герцогиня, то храбро явлюсь пред настоятельницей как спаситель общины.

– Именно, дядя Ришар, вы превосходно входите в свою роль… Я знаю очень хорошо, что не ошиблась, считая вас способным орудовать щекотливым делом. Но говорите скорее, успел ли выйти герцог и его приятель?

– Через садовую калитку, не рискуя ни одним волоском, благодаря бога.

– Поспешите же и мне отворить эту калитку.

– Судя по ходу вещей, я полагаю, что госпожа настоятельница меня спросить; если вам будет угодно, мой сын Рене, проводит вас за большой мостик и там до выхода из монастырских владений.

– До моего отеля, дядя, Ришар. Но как мне особенно важно, чтобы меня не узнали, то вы одолжите мне какой-нибудь ваш костюм, а мое платье спрячьте у себя в сундуке.

– Я готов всею душой служить вам, госпожа герцогиня… я вам дам серую куртку совсем новенькую и праздничные штаны в клетках.

– Идите однако же, но своей обязанности, ваша дочь Бригитта потрудится найти мне что нужно. Прикажите только, чтобы Рене был готов проводить меня.

Оставив дядю Ришара хвастаться мнимыми ночными подвигами, госпожа Шеврёз при помощи хорошенькой дочери садовника облеклась в мужскую одежду.

– Право, Бригитта, вы имели бы обеспеченное состояние, если бы служили камердинером самому прихотливому кавалеру: я не видала женщины, которая с такою ловкостью одевала бы мужчину.

– Поверьте, госпожа герцогиня…

– Понимаю, это следствие природного ума и ловкости.

– Вы очень добры, госпожа герцогиня. Но панталоны не привязываются таким образом.

– Привяжите сами, мне нечего церемониться с вами.

– Вы в самом деле, госпожа герцогиня, довольны моим старанием?

– До такой степени, Бригитта, что если вам и вашему отцу желательно, я возьму вас в себе в горничные.

– О, какая честь!

– Конечно, это небольшое одолжение, но, по крайней мере, у меня вы найдете какое-нибудь удобство и удовольствия. Мы поговорим, об этом.

– Когда вам будет угодно. Никто, во время длинного перехода от Валь-де-Граса к отелю Шеврёз, не думал искать благородного потомка Роганов под платьем садовника, а еще менее можно было подозревать, чтобы грубые перчатки мнимого крестьянина скрывали хорошенькие ручки, на которых напечатлелось столько горячих поцелуев или это плечо, несшее заступ, привлекало своею алебастрового белизною тысячи взоров, сверкавших любовью.

Наши два садовника вошли наконец в отель, и толпы слуг французов и англичан, встретившихся в дверях, не удостоили даже взглядом этих незнакомцев. Один из них, по знаку, отправился на кухню, а другой проскользнул незаметно до комнаты госпожи Шеврёз.

Поручив метрдотелю позаботиться о Рене, Мари поспешила сбросить грубый мужской костюм и едва успела накинуть капот, как Бэкингем, который несколько раз присылал узнать, можно ли видеть герцогиню, – без церемонии вошел в уборную.

– Извините за такое нескромное посещение, сказал фаворит Карла I. – но нетерпение и беспокойство, наполнявшие мою душу, превозмогли далее уважение.

– Чувства, которые вы мне выказываете, проснулись очень рано сегодня, милорд, отвечала герцогиня, не желая посвящать горничной в тайну. – Ваше светлость позволите мне приодеться немножко.

– Я удалюсь…

– Оставайтесь; трудно уже прибавить какое-нибудь неприличие к вашему немного бесцеремонному приходу.

– Ваша светлость ничего больше мне не прикажете? спросила камеристка, считавшая обязанностью выказать особенную скромность.

– Не уходите из моей спальни, – ответила госпожа Шеврез: – и не запирайте двери: мне может встретиться надобность кликнуть вас. Теперь мы можем побеседовать, прибавила герцогиня в полголоса, сидя перед зеркалом.

– Как кажется, в городе ничего не известно обстоятельного о событиях прошлой ночи. Я проходил по городу с сэром Уильямом: говорят только о покушении на кражу в церкви Валь-де-Граса.

– О котором я велела распустить слух тамошнему садовнику, который в эту самую минуту находит странное удовольствие хвастать, что он убил вора, проколов его насквозь шпагой.

– Превосходно, что сочинена подобная сказка.

– Надобно стараться распространить ее по всем перекресткам.

– Я помогу вам: люди мои раздадут тысячу пистолей влиятельнейшим из оборванцев, изобилующих на городских мостовых.

– Не будем обольщаться мечтою иметь удовольствие обмануть кардинала; он не принадлежит к числу людей, которые ловятся на видимости: истина не укроется от его глубокой опытности.

– Но доказательства ускользнут от него.

– Я полагаю. И если Бог даст, что Ришельё попытается внушить королю подозрение, у меня есть в запасе средство заставить его отказаться от этого гибельного намерения.

– А королева?

– Лежит в постели с сильной головной болью в своей комнате в Валь-де-Грасе. Она не должна знать ничего.

– Ришельё конечно явится к государыне под предлогом показать услужливую преданность: обязанность послужить здесь маскою любопытству.

– При подобной встрече, герцог, ловкость мужчины не сравняется с нашей: Анна хорошо знает, что старый кот делает бархатные лапки лишь для того, чтобы удобнее выпустить когти.

– Итак, герцогиня, после этой бури, которая казалось, отняла у нас всякую надежду, мы можем надеяться на ясные дни.

– Мы употреблено здесь, как я полагаю, вместо я. Странное самолюбие у мужчин думать, что вся вселенная заинтересовала их личным блаженством. К счастью для вас гордость моя находит нужным действовать заодно с вашею нежностью… Но не будет больше ни церквей, ни исповедальниц.

– Страшная казнь Танталя…

– Наконец в другой раз мы устроим дело иначе.

После этого разговора герцог и герцогиня расстались. Вскоре госпожа Шеврёз отправилась в Валь-де-Грас, под видом этикета, который в этот день все почти парижские кареты направил к воротам Сень-жак. Но никто не упредил кардинала. Его ввели к королеве в одно почти время с герцогиней Шеврёз.

– Я велела принять вас, господин кардинал, хотя я и не здорова не много, сказала королева голосом искусно притворным. – Вы явились, как мне докладывали, по приказанию короля, и я должна была повиноваться.

– Приказания короля, ваше величество, к которым присоединяется и мое личное беспокойство, заставили меня поспешить прибытием, после покушения на комнату вашего величества.

– Какого покушения? Спросила хитрая кастальянка, которая показала себя актрисой выше, нежели надеялась фаворитка.

– Неужели государыня не знала о том, что произошло ночью? спросил кардинал, оборачиваясь к госпоже Шеврёз.

– Мне сказывали при входе, что по поводу нездоровья ее величества настоятельница сочла благоразумным скрыть это происшествие.

– Сознаюсь в моей неловкости, молвил Ришельё легкой улыбкой: – мне надобно было догадаться, что особенное приличие требовало бы скрыть от ее величества это дерзкое покушение.

– Боже мой, неужели я подвергалась какой-нибудь опасности! воскликнула королева, не останавливаясь, по-видимому, на сомнительном смысле слов кардинала.

– Я не думаю, чтобы опасность была так велика, чтобы испугать ваше величество; но она может быть сделается страшнее для вашей безопасности и для спокойствия короля, моего государя. Поэтому я постараюсь устранить от вас все подобные ужасы и окружу вас таким бдительным надзором, которого ничто обмануть не в состоянии.

Последние слова сопровождались таковым взглядом, устремленным на госпожу Шеврёз.

– Что касается до надзора, отвечала последняя: – то необходимо быть новичком в этом деле, чтобы не положиться на вас; но есть люди, которым не верить было бы с вашей стороны весьма благоразумно: меня именно уверяли, что вор убитый храбрым садовником сегодня ночью, друг известного Лафейма, близкого доверенного вашей эминенции.

– Поле злобы людской обширно, герцогиня, возразила первый министр с горькой улыбкой. Ведь говорят также, что мошенники, достойные виселицы, которые прорыли подземный ход к церкви этого монастыря, находятся в услужении у герцога Бэкингема.

– Какая глупость! воскликнула госпожа Шеврёз.

– Вы конечно знаете, герцогиня, продолжил кардинал: – что я не верю подобным слухам, и убежден, что вы также презираете то, что слышали.

– Конечно, поспешила ответить королева, которая боялась, чтобы фаворитка ее не увлеклась досадой.

– И чтобы уничтожить на будущее время эти клеветы, сказал кардинал: чтобы в особенности они не возбуждали веры в народе, склонном судить дурно, я озабочусь окружить королеву такой бдительностью, и что не встретится даже и предлога ни к какому разговору. Теперь, ваше величество, продолжал он, почтительно обращаясь к королеве: – надеюсь, вы не разгневаетесь на меня, если я передам волю короля, моего государя: его величеству угодно, чтобы вы изволили возвратиться в Лувр, как только поправится ваше здоровье, и чтобы в настоящее время отказались от своей комнаты в Валь-де-Грасе, но до выздоровления можете жить здесь спокойно: вокруг этого монастыря будет хорошая и надежная стража.

– Ваша, эминенция, перебила герцогиня с насмешливой улыбкой: – приняли бы на себя достойную вас заботу, если бы приказали караульным солдатам поставить цепь вокруг дома и держаться за руки.

– Средство было бы недурно, отвечал Ришельё, стараясь придать своей физиономии веселость: это был бы интересный хоровод, и король мог бы по крайней мере надеяться. не платить за музыку.

С этими словами кардинал почтительно поклонился и вышел, бросив на госпожу Шеврёз мрачный взгляд, в котором, может быть, в первый еще раз не замечалось ни малейшего выражения нежности, Легко было видеть, что Ришельё, будучи уверен, что королева и герцогиня сыграли с ним штуку, что он будет слушаться только своей ревности и что не остановится в мщении пока не изольет желчи своего сердца.

Глава VI. 1625

Красавица Кларик. – Капуцины. – Английская таверна. – Оливье Кромвель. – Возрастание реформации. – Лондон в 1625 году. – Барон Леклерк. – Пир реформистов. – Письмо Оливье Кромвеля. – Мятеж в Лондоне. – Сорванная маска.

Ошибочно предполагать, чтобы англичанки с их томным взором, томным видом, с их медленными движениями, не обладали такою же пылкою душою и могучими страстями, как и женщины других стран. Это вихрь, скрытый над поверхностью тихой воды. Графиня Кларик была женщина большого роста, стройного сложения, голубоглазая, со светлыми волосами и необыкновенно белой и прозрачной кожей, сквозь которую просвечивались голубые жилки. Альбани мог бы взять за образец эту красавицу с берегов Темзы, если бы хотел изобразить сладострастье. В тишине обыкновенной жизни, госпожа Кларик по-видимому лишена была энергии и живости; ее движения носили отпечаток беззаботной апатии. Но ничто не могло быть обманчивее этого спокойствия, которое можно приписать презрению графини к обычным светским отношениям. Едва только до ее сердца доходило впечатление, мгновенно вылетали из него тысячи искр, чтобы охватить ее воспламеняющееся существо; пробуждение в этой онемелой натуре вызывало бурю. Глаза, до тех пор полузакрытые длинными ресницами, сверкали мыслью и любовью. Эта англичанка, войдя в сферу страстей, находила свою стихию; она не признавала там препятствия: приличия, даже стыдливость удерживали ее весьма слабо; она делалась совершенно равнодушною к общественному мнению.

Таковой представляется красавица Кларик, в момент, когда будучи прелестнее, нежнее и может быть слабее всех своих соперниц, она вступила в короткую связь с Бэкингемом. Но эта страсть, по крайней мере со стороны министра, не замедлила подвергнуться участи всякого блаженства, для которого уже закрыта перспектива надежд и которое должно ограничиваться лишь поприщем испытанных уже наслаждений. Нежность фаворита сделалась многоречива, обильна уверениями и так сказать мало доказательна, когда он отправился чрезвычайным посланником, и мы знаем, с какой быстротой он при французском дворе надел новые цепи.

Молва, несущая на своих крыльях горе и отчаяние, летит гораздо быстрее, чем в то время, когда она несет какие-нибудь утешительные вести; госпожа Кларик скоро узнала о неверности ветряного Бэкингема. Потеря столь блистательной победы причинила этой даме жгучую боль, которую мгновенно усилило еще множество планов мщения.

Ришельё не было чуждо пи что, занимавшее общественное мнение, даже за границей, а поэтому он с удовольствием узнал о ревнивой досаде покинутой красавицы и дал себе слово извлечь из этого пользу. Отец Жозеф, превращенный в светского агента, повез письма к графине, с которою госпожа Комбалле и другие дамы сторонницы кардинала познакомились во время недавнего ее пребывания в Париже. Этого достаточно было для введения: ловкость монаха, хотя и неопытного на поприще волокитства, должна была по обстоятельствам опираться на гнев или на возрождающиеся надежды благородной англичанки.

Госпожа Кларик не рассчитывала иметь дело со вторым Петром Пустынником; она приняла Жозефа, как светского джентльмена, которого хорошенькая кокетка никогда не прочь подчинить влиянию своих прелестей. Ее неглиже, которого беспорядок она ни мало не позаботилась уменьшить, очаровало бы всякого другого человека; но в силу его природного бесчувствия, или по расчету, капуцин не дал прочесть на своем лице ни малейшего признака волнения. Неприученная к такого рода стоицизму, графиня была почти раздосадована этим, и кто знает, до какой степени, в этой нелегкой борьбе кокетства с невозмутимым спокойствием иностранца, она пустила бы в ход все маневры для одержания победы, если бы Жозеф не поспешил остановить ее тактики.

– Кардинал, герцог Ришельё, сказал он на чистом английском языке: – знает глубокое ваше блогочестие, графиня, и участье, принимаемое вами в герцоге Бэкингеме, как относительно его славы в этом мире, так и спасения в другом…

– Я ведь реформатка, перебила смеясь госпожа Кларик.

– Его эминенции это известно, но почитатели всех исповеданий – дети нашего Господа, и все поминаются в молитвах кардинала.

– Если память меня не обманывает, то я вам скажу, что это целит против папизма, ибо всеобщая любовь к ближнему не составляешь члена веры в той церкви, вне которой нет спасения.

– Я приехал к вам, графиня, не для напрасных споров; мое поручение очевидно проистекает из любви к ближнему.

– Я готова слушать вас, отвечала госпожа Кларик, которая, может быть подумала, что ее прелести мало влияли на посланного.

– Верите вы в ад, графиня?

– Иногда.

– А в рай?

– Гораздо чаще.

– Ах, графиня, какие речи!

– Я это сама думала относительно ваших, потому что мы здесь не у обедни и не на проповеди, а в будуаре, и ваша одежда не обличает ни протестантского пастора, ни католического исповедника. Я отвечаю вам не так, как у подножия алтаря, пли у кафедры, но как светская женщина перед своим туалетом, перед зеркалом и флаконом.

– Милосердие неба неисповедимо, сказал Жозеф, вздохнув глубоко.

– Кардинал-министр думал не раз об этом.

– Он поручил мне иметь честь говорить вам не о нем, но о герцоге Бэкингеме, и я уверен был, что встречу ваше благочестие, сказав вам, что первый министр милостивейшего Карла I погибнет душой и телом, если осмелится продолжать свои безумные намерения относительно сердца французской королевы.

– Конечно, погибнет; поведение его не извинительно, я нахожу, что оно гнусно, отвратительно.

– Я не ошибся сказал Жозеф с горькой улыбкой: – вот ваша религиозность возбуждена до высшей степени, и мы не можем не понимать друг друга. И так я заявляю вам крайнюю необходимость чтобы герцог был отозван немедленно.

– Кем отозван?

– Я полагаю достаточно приказами двора.

– Я на это рассчитывала всего менее.

– Однако твердой воли короля достаточно, чтобы герцог…

– Она рискует не подействовать также как и воля Людовика XIII на вашего Ришельё в Лондоне, как и в Париже скипетр монарха – перо первого министра.

– Я удивляюсь, что король, его повелитель…

– Он повелитель только по имени.

– Наконец Карл I, соединенный священный узами с августейшей Генриеттой Французской, покажет, что, по крайней мере, он может требовать…

– Чтобы Бэкингем скорее привез ему супругу? Заблуждение! Карл добр от природы: он вкусит наслаждения Гименея, в то время когда это будет угодно его первому министру, если впрочем Бэкингем не найдет этого несообразным со своими видами.

– Разве в Англии государь не господин, по крайней мере, в своем семействе?

– А разве он господин во Франции? Нет. В настоящее время самое ложе государей открывается лить по решению их советов. Поэтому необходимо придумать другие приемы в виду настоятельной необходимости переправить герцога через пролив; ибо не смотря на легкомыслие, с которым я говорил с вами при начале, я страстно желаю работать для его спасения. Поэтому постараемся, без замедления приискать средства, чтобы снова завладеть его сердцем.

– Его душой, вы хотели сказать, графиня. Если власть короны мало влияет на герцога Бэкингема, то должно влиять мнение общества. Я далеко не разделяю мысли, что человек, наделенный политическою прозорливостью, должен презирать предостережения этого царя над царями. У вас в Англии есть множество партий, которые из-за ничего готовы восстать против правительства, – куча горючего материала, для воспламенения которого достаточно искры. Не считая парламентаристов пламенных апостолов свободы, тенью которой только пользуется Англия, здесь действует шотландская партия, там волнуются еретические мысли пресвитерианцев, киввелистов, пуритан. В другом месте для истинной славы господней действуют римские католики, которых вы называете полуподданными короля по причине их преданности папе. Пусть только хоть небольшое движение, возбужденное искусной рукой, проявится с одной стороны, и герцог, мгновенно переправившись чрез Ла-Манш, вступит в лоно благочестия.

– Ваше благочестие действует немножко горячо. Я уверена, что для спасения одной души вы не задумались бы пожертвовать несколькими сотнями голов. Как хорошо вдохновение прямого паписта! Впрочем, это средство, при разумном употреблении, нам кажется, следует испытать, тем более, что Бэкингем, как только возвратится, немедленно затушить это пламя тревоги, зажженное для призыва его из-за границы.

– Конечно, отвечал с живостью капуцин, который думал совершенно другое: – и можно достигнуть цеди без значительных движений, если пустить в дело ловкого, энергического человека, готового броситься на рискованное поприще революции. Укажите мне такого трибуна, и если судьба не воспротивится нашим надеждам, то незначительный мятеж доставит возможность герцогу Бэкингему еще более увеличить свою власть и свою славу.

– Это надо предоставить воле провидения. Но вы являетесь от имени кардинала Ришельё, вы ему преданы: кто же мне поручится, что под вашими словами не скрыта какая-нибудь внука, вредная для чести моей страны?

– Я не буду сердиться на подозрение, которое могу уничтожить несколькими словами: слава Бога и спасение его создания – вот единственные поводы его эминенции.

– Я считаю вас человеком ловким, ибо кардинал и не послал бы другого. Поэтому вы уже поняли, что я присоединилась к вашей благочестивой дипломатии.

– Да, графиня, религия вступила в наши души путем обычных привязанностей.

– Прежде однако же, чем вступить с вами в союз на путь опасностей, я хотела бы знать положительно, что в этой встрече вы понимаете под религией?

– Я не замедлю ответить, графиня, и уверен, что насмешки, стыд и бесчестье, висящие над головой короля, моего государя – убедят вас в настоятельной необходимости усилий кардинала-герцога.

– Я и подозреваю, что такова настоящая причина вашего путешествия…Увы! будем ли мы в состоянии действовать благовременно и поспешно в интересах Французского короля. Пока вы переезжали сто миль, отделяющие Лондон от Парижа, любовь могла далеко уйти под руководством такого проводника как герцог, а если мы допустим предположение, что магнит, удерживающий его в Лувре, сохраняет всю свою силу, то придется выдержать сильную борьбу прежде, нежели восторжествуем.

– Зачем нам бояться за успех, выведите меня только на дорогу! воскликнул монах с живостью, обличавшею в нескольких словах его склонность к интриге.

– Послушайте. В конце квартала, где стоит Уайтголльский дворец, вблизи Уастминстера есть таверна, которую реформатские парламентаристы избрали для совещания о своих делах. Вы, узнаете этот дом с первого раза по его стеклянной галерее с полузанавесками из зеленой шелковой материи. В низкой зале табачный дым образует постоянное облако, среди которого, не смотря на этот удушливый воздух, совершают сделки купцы, ругаются моряки, спорят ученые, декламируют поэты, рассуждают политики, и все почти упиваются. Пройдя эту дымную залу, в которой также в значительной мере слышен запах различных спиртных напитков, вы очутитесь у невысокой лестницы с двойными перилами из полированного железа: она ведет в верхнюю комнату, где курят мало. Там-то собираются крупные игроки и отважные сторонники реформации: первые с растрепанными волосами, с измятыми чертами лица, со взором сверкающим от жадности или мрачным от отчаяния, смотрят на увеличивающиеся или уменьшающиеся кучи золота, покрывающие стол; между тем как другие, подперев руками голову, рассуждают, чаще всего вполголоса о том, что они называют правами народа. Из числа самых страстных между последними, вы сейчас заметите молодого офицера, лет двадцати пяти, шести, у которого в лице нет ничего благородного, манеры не грациозны, голос резкий, разговор почти гнусный, но физиономия выразительная, движения быстры, тон решительный. Если он в вашем присутствии вступит в спор, вы скоро будете поражены его энергией и жаром, обладающими способностью убеждения. Речь эта простая, неправильная, запутанная, которая сначала утомляла вас, возымеет над вашими мыслями и мнениями власть безотносительную, неодолимую. Человек этот называется Оливер Кромвель; бедное состояние до сих пор удерживает его в низших рядах армии, но он выйдет из этого положения как только решится выйти, он обладает могуществом, которое старые барды приписывали богам Севера в рунических песнях: он умеет вызывать бурю… С этим-то молодым человеком приятно устроить небольшой шум на перекрестках, простую демонстрацию мятежа, который, раздавшись по ту сторону моря, вызвал бы герцога Бэкингема в Англию.

– Я воспользуюсь вашим советом и надеюсь достигнуть цели, которую мы задумали для блага религии.

Последние слова монаха сопровождались лукавой улыбкой, смысл которой леди Кларик легко угадала.

– А так как в религиозных делах отвечала она тем же тоном: – наши чувства и веровании расходятся существенно, я озабочусь, когда вы приедете в другой раз, принять вас таким образом, чтобы ни ваш слух, ни ваши взоры не могли оскорбиться тем, что вы встретите у меня в доме.

Стыдливая застенчивость в челевеке уже пожилом, не носящем рясы, имеет в себе нечто такое странное, скажем более, такое неловкое, что отец Жозеф, несмотря на свое ханжество, не мог не покраснеть при ироническом обязательстве, принятом на себя госпожой Кларик. Он удалился не много смущенный, получив дурно скрытый упрек от одной из красивейших женщин Великобритании, с которым она, может быть первый раз в жизни, обращалась к кавалеру и что еще более – к кавалеру французскому.

Недолго, однако же, продолжался слегка светский стыд монаха; дикая суровость овладела им прежде чем он вышел из отеля графини. Тогда его фанатизированное воображение, где тайно напечатлелось воспоминание прелестей, представлявшихся ему, разгневалось на нечистый образ, осквернивший его. Мучимый благочестивым укором, в то время как, может быть, самое грешное желание тревожило в нем ту человеческую натуру, которая пробуждается тем стремительнее, чем долее она спала, Жозеф волновался самыми бессвязными ощущениями… По дороге попалась ему католическая часовня, он бросился в нее и пав ниц у подножия алтаря, старался успокоиться. Он не думал во время продолжительной молитвы выпрашивать милосердия Божьего для задуманного им дела; вызвать мятеж, открыть путь потокам крови, зажечь может быть все государство, с единственною целью польстить ревности монаха – казалось дипломату – капуцину обыкновенным политическим средством. Предлог, честь французского короля, прикрывал этот заговор своим обманчивым газом, а этого было довольно для гибкой совести клеврета Ришельё. «И если ад, думал он: – имеет мстительное пламя для государственных людей, то оно предназначено кардиналу; он душа искушения, я только его орудие… Отирают кровь, обагрившую убийственный меч, и сталь принимает прежний блеск: таким образом пассивный агент преступления очищается молитвой».

Отец Трамблай, по выходе из часовни, поспешил в уайтголльскую таверну. Ему не трудно было узнать Оливера Кромвеля: графиня Кларик очень верно начертала портрет этого офицера. Сидя одиноко у стола за кружкой портеру, пламенный парламентарист, казалось, ожидал собеседника, который мог доставить ему единственное удовольствие – горячий спор о современных делах. Рассчитывая, что невозможно было найти более благоприятный случай завязать знакомство с Оливером, Жозеф вежливо попросил у него позволения сесть за один стол, и тотчас же потребовал кружку пива.

– Гостеприимство таверны мало достойно замечания, сказал Кромвель довольно чисто по-французски – язык, на котором он из любезности заговорил с иностранцем, узнав в нем француза по физиономии.

Оливер тотчас же подвинул кружку к новому соседу. Монах выпил.

– Вот приемы, которыми вызывается странная откровенность честного британца, отвечал Жозеф, поставив на стол кружку. – Я заблуждаюсь, или это была бы грубая ошибка – видеть подобную искренность у царедворца… Готов держать какое угодно пари, что я имею честь говорить с одним из тех отважных реформистов, которые, конечно весьма резонно, возбуждают движение в каждом благомыслящем человеке.

– Вашу руку, сударь, сказал молодой человек, протягивая свою сообщительному иностранцу: – мне приятно видеть в вас одного из тех верующих, которые иногда дают чувствовать голову овна пастуху, который запирает их.

– К черту папу! сказал коварный монах, наклоняясь к уху Кромвеля: – и да здравствует свобода!

– Клянусь библией я рад познакомиться с вами: мы с удовольствием побеседуем об одной главе, которая мне очень нравится и которая вам не будет неприятна. Будем-те продолжать вести речь по-французски: эти живые машины, жующие близ нас свой тяжелый обед и толкующие о своих тяжелых делах, недостойны слышать нашего разговора. Я их очень хорошо знаю: они составляют часть глупого скота, который пасется с возмутительной беззаботностью всюду, где привяжет их рука хозяина. Рассуждать при них значит метать бисер…

– Скот, попадающийся во всех государствах, жующий траву у своих ног, потому что не смеет поднять головы… Но во всех государствах также встречаются люди с сердцем, способные освободить стадо. Искра, воспламенявшая Брутов, Риензи, может блеснуть снова.

– Будь я проклят, если не считаю вещь возможной, особенно в Англии, сказал Кромвель, понижая немного голос.

– А я смотрю на это дело как на близкое, если явится один из тех парламентаристов, которые имеют столь возвышенные понятия о свободе, один из этих нивелистов, которые смотрят с негодованием, что люди, созданные по одному образу, волнуемые одними страстями, подверженные одним болезням, идущие в могилу одним и тем же путем, не имеют равной доли на жизненном пире.

– Без сомнения, честный француз, но многие найдут препятствия в отсутствии условий, необходимых для верного успеха…

– Истинное величие чаще заключается в том, чтобы парить над препятствиями, а не нападать па них.

– И кто ж дерзнет ввериться своим крыльям, чтобы отважиться на такой смелый полет?

– Во Франции, может быть, я, а в Англии вы!

Молодой офицер вздрогнул; могущественное воспоминание словно ожило в его памяти и покрыло его щеки ярким румянцем.

– Не знаю, сказал Кромвель с увлечением: – но ваш разговор запечатлел редким превосходством, и высказываемый чувства редко выходят из сердца изменника. Я должен вам рассказать один странный случай в моей жизни. Два года назад я был дежурным в Уинд-зоре. Ночь еще не наступала, но, будучи утомлен многими обычными обходами вокруг замка, я прилег в большой зале совета, предшествующей королевской комнате. Я не чувствовал ни малейшего желания заснуть, а задумчиво смотрел то на потолок, на котором короли велели нарисовать льстивые аллегории того, что они называют славой их царствования, то на стекла окон, которые тщеславие покрыло пышными гербами. Вдруг человеческая женская фигура[15] явилась мне в полусвете раскрашенных стекол; на длинном белом ее платье показались в живом отблеске различные цвета этих прозрачных изображена. Я приподнялся, но видение не исчезало. Я поочередно щупал все свои члены, чтобы убедиться, не сплю ли я, а женская фигура все стояла передо мной… Как она была прекрасна! Чужестранец, я никогда не полюблю, или моя возлюбленная будет похожа на нее. «Оливер Кромвель, сказало мне прелестное видение, голосом, нежные звуки которого быстро проникли мне в сердце: – ты теперь служишь, но придет время, ты будешь повелевать. Кромвель, судьба назначила тебе место очень высоко. Несколько лет еще упадут в бездну вечности, и ты будешь первым в Англии». Потом, указав на стол, вокруг которого обыкновенно заседал совет, таинственное существо прибавило: «Ты будешь сидеть там выше всех министров королевства… Оливер, ты будешь правителем». С этими словами видение рассеялось словно пар; я остался один с моими мыслями, которые волновались часа три как вихрь, над этим бездонным, беспредельным океаном, называемым «Непостижимостью», в котором утопает всякое воображение.

– Vir fortissimus! – воскликнул отец Жозеф, под влиянием восторга, который легко было возбудить в нем: – вы получили откровение вашей будущей судьбы посредством пророческих слов этого призрака… Я тоже имел странные видения, и, сколько их помню, мог бы и себя считать предназначенным к великим подвигам. Кто знает, может быть в то время, когда вы заставите развеваться на всех морях торжествующий флаг Великобритании, я может быть понесу до самой Азии знамя Франков…

Потом как бы сожалея, что был слишком откровенен с человеком, который, конечно, не одобрил бы ни его крестового похода, ни всемирной империи католицизма, монах продолжал более спокойным тоном:

– Но возраст убелил мою голову прежде, нежели слава увенчала мое чело лаврами, и может только в небе суждена эта награда. Но вы, благородный англичанин, вы в полном цвете молодости, способные воспламеняться этими лестными мечтами, спешите, не теряя времени, на встречу обещанной вам славы.

– Не в одном случае я пламенно всеми силами старался найти к ней дорогу, отвечал Кромвель, глаза которого сверкали выразительно: – и может быть нашел бы ее… Но, увы, продолжал, вздохнув, парламентарист: – в наш алчный век сторонники помогают лишь тому, кто может купить их: кто владеет золотом, тот достигнет и власти, а меня фортуна обделила в этом случае.

– Выйдем отсюда; то, что мне остается вам сказать, может быть подвергнется риску в присутствии этих свидетелей, ибо язык моей страны некоторым знакам, а ложные братья изобилуют при всяком случае.

– Хорошо, уйдем из этой таверны… Здесь тесно мыслям и не достает душе простора. Недалеко течет Темза, отправимся на берег. Наступает ночь, и нам может мешать только ветер, пробегающий но волнам.

Через несколько минут оба собеседника вышли на берег; тогда еще там не было великолепного Уэстминстерского моста – лучшего произведения новейшего искусства. Река в этом месте протекала свободно, но саженях в ста ниже на ней стояли тысячи купеческих кораблей, мачты которых стройно вырисовывались на небе, озаренном лунным светом. Возле заговорщиков возвышалось почерневшее от времени готическое аббатство, где покоятся короли и рядом с ними увенчанные гениальные люди.

– Молодой человек, сказал Жозеф, протягивая руку к этому старинному памятнику: – знаменитости Англии дожидаются вас на этом последнем месте свидания… Вам сказал об этом уиндзорский призрак.

– Незнакомец, ваши слова заставляют дрожать малейшую фибру в моем сердце. Ваше красноречие может немедленно возбудить вдохновение, дремлющее у меня в душе. Но, увы, никакое обольщение не в состоянии изойти из моих рук…

– Если вам нужно золото, я вам доставлю его.

– Вы?

– Мое состояние ограниченно, однако же, не расстраивая его, я могу уделить десять тысяч экю: они ваши, если вы мне дадите слово, что послезавтра возникнет в Лондоне движение.

– Срок очень короток.

– Знаю, но я уже вступил в обязательство с кальвинистами Ла-Рошели я Монтобана, людьми, которых преследования двора довели до крайности. Благоразумие заставляет и меня спешить, и лондонское восстание должно быть сигналом для этих реформистов.

– По-моему, это великолепная комбинация.

– Провидение, может быть, поручило нам с вами изменить поверхность этих двух могущественных держав мира. Если предложенная сумма не может доставить того, что называется партией, говорите…

– Вы хотите смеяться: с сотней гиней я успею упоить половину нижней палаты, бурные движения которых распространят жаркую тревогу в Унидзоре, а остальными двумя подкуплю тучу низших парламентаристов, которые побегут по городу с громкими криками. Перчатка будет брошена. Если этого пороху недостаточно будет, чтобы зажечь революцию, надобно тогда отказаться от цели, которая значит, еще очень далеко; мне будет очевидно, что мы хотели сорвать плод еще незрелый. Свободные британцы принуждены будут еще таить злобу в сердце, но, по крайней мере, они будут знать, где искать точки опоры при более благоприятной встрече.

– Это может на некоторое время обеспечить исполнение моих намерений, а впоследствии мою помощь вам в успехе.

– Я и буду на нее рассчитывать, так как и вы должны полагаться на меня во всех случайностях.

– Может быть недалек день, когда я вам напомню это обещание, сказал капуцин с заметным жаром.

Посланец кардинала в этот момент находился под влиянием человека, который в своем восторге бредил царством христианства, и, не снимая своей маски лицемерия даже пред лицом неба, Жозеф думал опереться на кельвиниста, чтобы помочь успеху католического священника, который внезапно в нем проснулся. Потом, оценив более основательно затруднения, которые могли встретиться его исполинским видам, он прибавил:

– Но, капитан Кромвель, у нас ведь во Франции есть Ришельё!

– Всегда Ришельё!.. Но, да осудит меня Бог, если этому аббату во сто раз не преувеличивают чести, считая его страшным.

– Вы его плохо знаете.

– Напротив, знаю очень хорошо. Послушайте: кардинал – это колосс на глиняных ногах. Его превосходство, как и у лисицы, основывается единственно на хитростях и обмане. И посмотрите, что делаемся с лисицею, если ее настойчиво преследуют смелые охотники: И я нигде не видел, чтобы фортуна, как бы возвышена ни была, могла существовать без силы; а ваш поп – похититель власти – слаб. Кто его поддержит, если какая-нибудь могущественная партия, как например, кальвинизм, нападет на него с энергией, помимо этого фанатизма, который один не ведет ни к, чему. Вельможи? Но он их унижает. Нация? Она его ненавидит. Чужестранцы? Но Ришельё заставил их ненавидеть лукавую политику. Чтобы тирану быть сильным, необходимо казаться популярным, а иначе три мальчика, которые осмелятся поднять решительно знамя над головой, свалят этого властелина, с высоты его могущества. О, я хотел бы, чтобы наша высокомерная держава представляла так же мало прочности, и как ваш деспотизм в красной рясе! Я, простой офицер, темный гражданин, затерянный в толпе, только бы дунул и она повалилась бы. Но министры наши, не столь утонченные как ваши, не менее однако же проницательны: они умеют опирать королевскую власть на лелеемую, разбогатевшую аристократию, которая в свою очередь лелеет и обогащает все, что есть нечистого в народе, и таким образом посредством передачи подкупа угнетение в Англии продержится до тех пор, пока благородная, сильная рука не раскроет глаз честной нации, которая против желания подчиняется такой печальной судьбе.

– В Великобритании возможна революция: у вас есть народ. Людовик XIII, или скорее его министр, считает только подданных.

– Может быть.

– Но разве же нельзя создать во Франции любви к народу?

– Может быть… Но будет основательно предполагать, что явится человек, который сумеет обуздать ее, воспользовавшись ею.

– Души наши сошлись вполне, сказал Оливер, крепко пожимая руку монаху.

– Возвратимся к нашему восстанию. Я доверился вам касательно бунта, готового вспыхнуть во Франции: искра, которой я требую у вас, может зажечь его. Я живу в Странде. Проводите меня туда и получите условленную сумму.

– Я за вами следую.

И заговорщики пошли на квартиру отца Жозефа, по улицам, где еще не было, как теперь, тротуаров, явившихся столетием позже, мимо кирпичных домов, закоптелых от угольного дыма. Они часто спотыкались на неровной мостовой, ибо Лондон освещался тогда лишь фонарями сторожей – блуждающими огнями, мелькавшими там и сям во мраке.

Входя в комнату, отец Трамблай дал знать удалиться слуге, отдыхавшему у камина.

– Слушаю, отче, отвечал слуга легкомысленно, если, не лукаво, за что на него посмотрели свирепым взором.

Титул не ускользнул от Кромвеля. По свойственной ему проницательности, он возымел подозрение, которое в течение нескольких секунд заставило его задуматься. Но совершенное спокойствие быстро появилось на его лице и опытный глаз монаха мог видеть, что если английский реформатор и побоялся на мгновение быть скомпрометированным, но ум его быстро в себе самом нашел средство против всякого страха.

– Капитан, – сказал Жозеф с прежней уверенностью, словно он ничего не заметил в игре физиономии Оливера Кромвеля: – в этом мешке десять тысяч экю золотом… возьмите их. Я имею ваше слово, и я больше ничего не требую.

– Я никогда не изменял ему. Но, – прибавил Кромвель, как бы по вдохновению: – теперь кажется пора мне узнать кто вы.

– Я барон Леклерк[16]; но между нами имя не много поможет делу.

– Вы правы, и если я спросил ваше, то для того, чтобы знать, как осведомиться о вас, придя в дом. Впрочем я хочу объяснить вам, что никогда в жизни я не боялся измены, потому что никогда ничего не предпринимал, не устроив против нее гарантии

– Теперь это было бы излишним, – сказал Жозеф с довольно откровенной улыбкой.

– В этом я бесспорно убежден. Кстати! Облегчим немного это бремя золота; я уже представил довольно ясно счет издержкам для моего предприятия; прибавим несколько десятков пистолей на непредвиденные расходы, и это приведет нас к трем тысячам экю. Вот все, что я беру. Я полагаю, вы, барон Леклерк думаете, чтобы Оливер Кромвель продавал свое усердие. Меня одолевает непомерная страсть работать для освобождения моего отечества; небольшое движение в Лондоне удобное чтобы вызвать на свет друзей, которых я ищу, согласуется случайно с вашими замыслами; я получаю за него щедрое вознаграждение; но позвольте заметить, что собственное удобство, прежде всего, побуждает меня к этому делу. Я вкладываю решимость, вы вкладываете деньги; мы совместно обсудим средства или, если вам нравится лучше выражение, – союз. Следовательно, не нужно взаимных разведок, ибо каждый из нас действует в смысле собственного интереса. Если это соглашение для вас удобно, мы можем не раз к нему возвратиться. Прощайте! бесполезно было бы видеться нам завтра: я уверен, что вы узнаете что-нибудь обо мне до вечера.

Здесь папист и кальвинист, которые так хорошо сошлись под влиянием их взаимного честолюбия – в последнее время Жозеф всегда почти следовал порывам своего – папист и кальвинист чрезвычайно довольные друг другом, обещали встретиться послезавтра рано в уайтгольской таверне.

Кромвель был слишком опытен, чтобы приглашать влиятельных реформистов нижней палаты на пир, какого он, простой офицер, не имел уважительной причины предлагать им. Оливер поручил одному из их товарищей, с которым был дружен, пригласить их от имени последнего. Ни один парламентарист не преминул принять приглашения В XVII столетии, особенно у англичан, были в большой чести роскошные пиры, переходившие в оргии. Почти постоянные войны довели тогда людей до стесненного положения, так что мысль о завтрашнем дне казалась еще сомнительной. Поэтому рождалось жадное желание насладиться благами, которые могли каждую минуту ускользнуть, и неумеренность льстила, тем более, что заставляла забывать неверное будущее. Собрание реформистов нижней палаты увеличилось известным количеством нивелиров, чуждых почестям представительства, посреди которых не находился осторожный Кромвель. Оно было шумно от звона стаканов и горячности патриотических тостов; потом оно окончилось бурным движением, которое, вследствие опьянения, сделалось враждебно власти. Знамена британских цветов, но без королевского герба, по обычаю, выставлены снаружи открытых окон пиршественной залы; по обычаю также пировавшие, с салфетками на шее, со стаканом в руке, с раскрасневшимися лицами выходили на балкон проповедовать народу, собравшемуся у дверей таверны. Энтузиазм, произведенный этими пьяными речами, вскоре обнаружился среди масс, впрочем, оживленных и подогретых обильными возлияниями портера. Щедро заплаченные коноводы разделили плату; многочисленные толпы начали шумно бегать по городу; со всех сторон слышались крики: «Да здравствует свобода! Да здравствуют наши храбрые парламентские реформисты! Долой роялистов! Смерть папистам»! По временам звенели стекла магазинов, принадлежавших противникам реформы, а на некоторых перекрестках жгли изображения знатных сторонников двора, и главным образом первого министра.

В продолжение этого беспорядка, отец Жозеф, прокрадываясь мимо домов, как ночная птица, с мрачной радостью наблюдал страшный результат своего поручения и отправился к госпоже Кларик, без сомнения с целью получить поздравление. Графиня приняла Жозефа в саду, куда вышла послушать отдаленный шум бунта.

– Слышите, графиня? сказал монах глухим голосом, после короткого поклона.

– Ах, барон, я дрожу.

– Вот какие последствия влекут за собой человеческие страсти, если те, кто им предается, не останавливаются из почтения к Богу.

– Какие зловещие крики! Вероятно польется кровь?

– Это не удивит меня… Иногда грех не может быть искушен иначе, как посредством преступления. Слушайте, слушайте.

В этот момент Жозеф, стоя впереди графини, протянул руки и устремил глаза по направлению, откуда слышались смесь резких криков, звон разбитых стекол, треск горевших костров, зажженных народным мщением. В этот момент Жозеф походил на князя тьмы. Одно время его вид испугал его хорошенькую собеседницу.

– Ах! воскликнула она голосом, явно выражавшим испуг: – как мне грустно, что советами своими содействовала этим гибельным вспышкам!

– Успокойтесь, графиня, отвечал монах с улыбкой еще отвратительнее его мрачной важности: – люди эти идут твердым шагом для вашего прямого удовлетворения: курьеры, посланные из Уиндзора, отвлекут великолепного Бэкингема от нежных наслаждений Капуи. Он скоро подавит этот мятеж, а последствия его будут столь же сладостны, сколько ужасны действия. Примите мои поздравления. Я думал, что было бы приличнее вам узнать последствия ваших официальных советов иначе, как посредством замешательства на площади. И вот я квит с вами относительно вежливости, в отсутствии которой вы могли упрекнуть меня, ибо то, что происходит в эту минуту, есть просто ваше дело… О, беспорядок увеличивается… Возрадуемся, графиня, дело начинает приносить плоды.

– Перестаньте, перестаньте, барон, вы меня пугаете.

– И не думал; я хотел только быть вежливым; но любимец Карла I исполнит эту обязанность гораздо искуснее меня.

С этими словами капуцин, грубо поклонившись, оставил графиню, которая не вставала, чтобы проводить страшного иностранца.

Войдя к себе, Жозеф нашел следующую записку, очевидно писанную измененным почерком:

«Вы не обвините меня в медленности, господин барон; вечер вам показал довольно событий, не требующих объяснения. Завтра сцена будет еще живее. Слабый Карл, скрывая свой ужас за слабыми зубчатыми стенами Уиндзора, послал в Лондон несколько сот гвардейцев; но не будет так неблагоразумны, чтобы приказать им стрелять, а реформисты впали бы в огромную ошибку, если бы открыли огонь. И так город будет целый день наш, а я буду слишком занят, чтобы видеться с вами.

«Если вы должны, как мне говорили, оставить нашу столицу в ближайшую ночь за этой, которая начинается, я буду в десять часов вечера у подошвы Лондонской башни, где вы намеревались сесть на корабль: там мы и попрощаемся».

Письмо это не было подписано, но Жозеф не мог не узнать его автора, которого не мог надивиться изумительной деятельности, а особенно осторожной ловкости. Действительно Оливер был зачинщиком происходившего движения; он был везде, чтобы раздувать огонь бунта, и нигде не возможно было его заметить. На другой день этот ловкий заговорщик еще более удивил капуцина, когда последний увидел его во главе гвардейской роты, идущим против мятежа, которого он был душой, и влияя взором и жестом на бунтовщиков, когда, казалось, готов был поражать их.

В продолжение второго дня бунт принял более серьезный и в тоже время более опасный характер. Многих коноводов реформатской партии народ относил на руках в нижнюю палату: шумная овация, на которую они соглашались с величайшим удовольствием. С другой стороны на парламентаристов, рабски преданных монархии, нападали в их каретах, бросали в них яблоками, яйцами, морковью, репой. Шляпы их, сорванные смелыми мятежниками, становились игрушкой толпы, которая подбрасывала их на воздух. Подобным выходкам войска противопоставляли только недостаточные увещания, не предпринимая ничего решительного.

Отправляясь вечером к подошве Лондонской башни, Жозеф видел несколько домов в огне; но может быть, что этот пожар был делом личной мести, всегда готовой быстро совершиться под тенью народного движения. Монах несколько времени дожидался Кромвеля, стоя в лодке, которая должна была отвезти его на корабль. Он с некоторого рода обожанием смотрел на эту древнюю крепость, защищенную башнями, из которой англичане сделали в одно и тоже время арсенал, государственную тюрьму и зверинец. Зубцы и кровли этой колоссальной массы вырезывались на безоблачном небе, тронутом местами пурпуром пламени, поднимавшегося от дома, который горел сзади этого древнего здания. Величественна была картина этого исполинского темного силуэта, обрисовывавшегося на огненном фоне. Временами Трамблай следил взором вдоль Темзы за подвижными факелами, которые без сомнения были носимы мятежниками и которые озаряли красноватым светом дворцы, стоявшие на набережной. Скоро показался Кромвель.

– Ну, что довольны вы? спросил он более грубым тоном, чем прежде.

– Да, капитан, я считаю вас человеком блестящих способностей и жалею тех, кто сделается вашими врагами.

– Посоветуйте же папистам никогда не ссориться со мною, этим, вы можете оказать им добрую услугу, отец Жозеф Тромблай.

Это имя ошеломило монаха на несколько мгновений; но без труда догадавшись, что его инкогнито было выдано слугой, он не замедлил ответить:

– Так как вы большой знаток дел человеческих, вам должно быть известно, что ни моя одежда, ни положение, в которое я поставлен необходимостью, не могли нам помешать соединиться. Я был искренен, когда вам сказал, что человек моего закала не отдастся душей и телом Ришельё, а служит ему, как служат пленные христиане алжирскому или триполисскому дею.

– Я это знаю и, не терпя притворства, должен вам сказать, отец Жозеф, что при удобном случае нас не разделит различие верований.

– Все мои чувства принадлежат вам, исключая этого священного пункта.

– Э, полноте! перестаньте, ведь тут нет секретаря, который записывал бы… Сознайтесь откровенно, что люди одного с нами закала были бы плохие политики, если бы занимались религиозными вопросами, когда они не ведут к какой-нибудь солидной цели. Я также считаюсь очень набожным[17]; четыре года уже, как я стою во главе пуритан, возбуждая их рвение, воспламеняя восторг и представляя из себя человека, который только и думает что о Боге. Но если я подобным образом благоприятствую этим добрым секаторам, то потому, что они составляют могущественную партию в Соединенном королевстве. И так если когда-нибудь я добьюсь власти в исполнение предсказания Уиндзорского привидения, я проведу уровень над всеми этими культами, чтобы не было никакой страшной партии, которою мог бы воспользоваться подобный мне честолюбец. Вот, отец Трамблай, что и вы должны сделать, если судьба вам поблагоприятствует, и я знаю, что вы слишком ловкий человек и верите, что путь, который приведет вас к власти, может быть мгновенно закрыт за вами с помощью хорошо обдуманной осмотрительности. Ошибаюсь ли я?

– О, нет, клянусь, капитан! воскликнул монах, у которого в первый раз в жизни исторглось из уст искреннее признание.

– Еще одно слово, отец Жозеф, сказал Кромвель: – и вы пожалуйста не проклинайте меня за легкомыслие моих речей. Поручение ваше имело целью отбросить на английский берег нашего первого министра, ловкого танцора, ибо для Ришельё очень важно, чтобы Людовик XIII.. вы понимаете. Вот истинный смысл вашего благочестия. Вы сделали меня орудием для этой цели, и я, черт возьми, очень далек от того, чтобы сердиться на вас за это. Благодаря этому предприятию, я измерил поприще, которое мне придется проходить, не сомневайтесь в этом, когда успею победить препятствия, враждебные моим замыслам. Вы заплатили землемеру, я считаю себя обязанным и будь я проклят, если нам не должно расстаться друзьями. Когда ваша звезда заблистает там, прибавил Кромвель, протягивая руку к Франции: – помните, что вы оставили у подножия древней Лондонской башни человека решительного, способного подтолкнуть вперед вашу колесницу… Прощайте.

– Не забуду, – отвечал Трамблай, глаза которого в эту минуту, казалось, блеснули огнем восторженности.

Таким образом, окончились отношения этих двух высоких личностей. Они молча пожали руки друг другу; потом отец Жозеф, подал знак лодочнику отваливать, уселся на корме и закутался в свой широкий темный плащ. Весла восьми сильных гребцов, дружно рассекая спокойную поверхность реки, быстро положили предел между двумя величайшими честолюбиями, какие когда-либо существовали на свете. Оливер, стоя на берегу, следил несколько времени взором факел, освещавший лодку Жозефа, подвижной блеск которого оставлял на волнах светящуюся полосу. Но скоро этот свет скрылся в темноте ночи. Серый монах оставил, может быть, навсегда человека, который через несколько времени должен был владычествовать в Англии и подчинить своему захваченному владычеству политику всех европейских держав.

Глава VII

Возвращение во Францию. – Свиданиѳ с королем. – Новый аббат Фекан. – Поездка в Компьен. – Внутренние распоряжения. – Королева и ее наперсница. – Змей соблазнитель. – Приключение в гордербе. – Жюльетта и кавалер Везай. – Сэр Уильям. – Снисходительная свекровь. – Поездка в Амьен. – Роща. – Записки Лапорта. – Поспешный отъезд. – Печальное прощанье. – Наконечники аксельбанта. – Бред любви. – Запоздалое достоинство. – Щекотливость графини Ленной. – Прогулка принцессы Конти. – Знатная шпионка.

После блогополучного плавания при блогоприятной погоде, отец Жозеф высадился в некотором расстоянии от Кале; почтовый экипаж ожидал его, он сел в него, не теряя ни минуты, и снова покрытый своим грязным францисканским капюшоном, прибыл в свой монастырь через шестьдесят часов по отъезде из Лондона. Он пролежал несколько минут ниц перед своим аналоем, пытаясь обмануть Бога пламенной верой, которой рычаг нам теперь известен. В продолжение этой краткой молитвы свежие лошади были запряжены в почтовый экипаж, и отец Жозеф уехал в Рюэль, где Ришельё давал прощальный пир Английской королеве и посланникам его Британского величества. Ибо пора сказать, что Бэкингем, извещенный о лондонских событиях двадцатью последовательными курьерами – вестниками ужаса бедного Карла Стуарта, располагал на другой день выехать из Парижа. Но будучи впрочем уведомлен о настоящем положении вещей, благодаря корреспондентам, менее испуганным, чем английский король, герцог успокоил королеву Генриетту относительно утихшего восстания и уверил, что нет препятствий французскому двору провожать ее до Амьена, как было условлено до получения тревожных известий. Поэтому все было в движении в Лувре, в Люксембурге и отеле Шеврёз, по случаю завтрашним отъезда, в то время как танцевали в залах кардинала.

Отец Жозеф за милю еще увидел театр празднества по отражению блистательной иллюминации на беззвездном небе; и вскоре вечерний ветерок донес к нему звуки стройной музыки.

Оставив экипаж у ворот замка, монах прокрался вдоль стен в комнаты министра, избегая света, подобно сове, которая ищет убежища в темных расселинах старой башни. Ришельё не было в кабинете, но дежурный лакей получил приказание отворить его во всякую минуту для отца Жозефа. Последний увидел в окно его эминенцию, который прогуливался в саду, где тысячи огней, унизывавших деревья, придавали золотистый оттенок листьям, и яркий блеск цветам. Кардинал казался в отличном расположении духа, – непреложный знак, что он наслаждался чьим-нибудь горем. Действительно у герцога Бэкингема, богатый костюм которого сверкал от огней, среди группы дворян, – лицо было озабочено, не смотря, что он старался улыбаться. Министр этот не был столь равнодушен как хотел показать, к вестям, полученным из Лондона: он не мог смотреть пренебрежительно на враждебные демонстрации реформистов – партии всегда страшной в Англии. При том же это обстоятельство, принуждая его покинуть внезапно Францию, разрушало его сердечные надежды, сделавшиеся тем более пылкими, что до тех пор встречали препятствия к своему осуществлению.

Со своей стороны королева, которую отец Трамблай видел рука об руку с Людовиком XIII в апельсинной аллее, плохо скрывала свою чрезмерную горесть; черты ее обнаруживали печаль, еще увеличивавшуюся от скучного общества супруга. Зевая поминутно, король ни мало не заботился скрывать своей скуки.

Остальные гости разбрелись по саду. По временам под сводом яворов и каштанов сверкали иногда наряды красавиц и исчезали в густой массе зелени. Такова была распущенность этого века, что кардиналы давали балы, где все почти женские прелести были на виду, и где исполнялись все их желания. Напрасно желчный монарх служил своему двору примером строгости нравов, молодые вельможи, казалось мало были расположены исправляться от заблуждений, порицаемых его величеством. Сам Ришельё не велел закрыть от гостей великолепной беседки, построенной в глубине сада, этом маленький храме, где прелестная Марион-де-Лорм часто бывала жрицей в упоительные часы не одного весеннего утра. Любопытные дамы заглядывали в это восхитительное убежище, и мебель ими там виденная доказывала им убедительным образом, что если кардинал и уединялся куда-нибудь с благочестивыми целями, то конечно не в этот уголок.

Хотя первый министр был немедленно извещен о прибытии отца Жозефа, монаху однако же пришлось долго дожидаться в кабинете. Его эминенция будучи доволен результатом, полученным из Лондона от своего агента, не имел необходимости спешить, – так много стоило этой завистливой душе выражение признательности. Ришельё появился наконец, и владея собою как никто, принял необыкновенно любезно капуцина.

– А тут вышел счастливый случай, сказал он после горячих поздравлений: – во время вашего отсутствия сделалось вакантным аббатство Фекан. Король с большим удовольствием жалует вам его; завтра мой секретарь не замедлит вручить вам бумагу.

– Нижайше благодарю вашу эминенцию от имени моего бедного монастыря, который теперь позаботится перестроить часть здания, угрожающую падением.

– Я желаю, чтоб доходы шли в личную вашу пользу. Я должен вам сказать, что ваш бедный монастырь довольно богат и может перестроиться собственными средствами; и если мои сведения не обманывают меня, то ваша нищая братия получает не менее тридцати тысяч экю дохода в год.

– Они смотрят вокруг себя, монсеньер, и заботятся о людях, которые беднее их. Моя нищая братия источник благотворительности. Потом, что же я, недостойный капуцин, буду делать с земными благами? Я питаюсь настолько, насколько нужно для поддержки существования; тело мое ослабеет, от тонкого белья, и пепел, посыпающий мое ложе, в состоянии удовлетворять служителя божьего, который спит мало для того, чтобы много молиться.

– Отец Трамблай, сказал Ришельё сердито, схватив за рясу Жозефа: – эта ряса не так толста, чтобы глаз, подобно моему, не мог видеть тщательного сердца, которое под нею скрывается. Оставьте комедию, которая не имеет даже заслуги забавлять того, кто ее слышит, и если желаете, чтобы мы остались друзьями, не пренебрегайте наградой, которую я считаю приличной за ваши заслуги. Иначе я могу увлечься мыслью, которую мне приятно было бы устранить.

Францисканец вышел, не отвечая на эту высокомерную речь, но тайная ненависть, питаемая им к кардиналу, сделалась еще ядовитее. Хотя и искусный в политике, этот монах обнаруживал всегда беспечность: он не чувствовал, что, желать обмануть такого проницательного человека как Ришельё относительно гордости, которая часто изменяет себе и в глазах менее зорких, было безумно дерзким предприятием; и непонятно каким образом Жозеф мог забыть величайшее искусство его эминенции, заключавшееся во всезнании. Действительно кардинал-герцог знал, что под грязной рясой Трамблая была другая шелковая; что вернувшись в свою келью, он наслаждался вкусными яствами и тонкими винами, которые один скромный брат разделявший эту таинственную трапезу, приносил из города в своей нищенской котомке. Наконец министру не было безызвестно, что под жалким ложем Петра Пустынника, стоял сундук, заключавший в себе более ста тысяч экю золотом.

На другой день, однако же, двор выехал вместе с английской королевой Генриеттой. Рано утром длинный ряд карет потянулся из Парижа, и солнце, освещая яркими лучами шпиц древнего аббатства Сен-Дени, как бы сообщало ему улыбку для приветствия дочери одного из лучших королей, уснувших вечным сном под сводами этого монастыря. В карете Людовика XIII сидели его брат, герцог Анжуйский, принц Конде, принц Копти, его кузены и маршалы Бассомиьер и Фарс. Мария Медечис посадила с собой графиню Флатте, госпожу Комбалле и прелестную Готфор, которую король удостаивал столь безопасной привязанностью. Герцогиня Шеврёз величайшему огорчению своей государыни, заняла место в карете английской королевы, которую должна была сопровождать до Лондона. С молодой королевой ехали также две благородные англичанки графиня Амби и маркиза Гамильтон.

Кардинал-герцог не был в числе свиты, но его недоверие сопровождало знаменитых путешественников. Лафейма и его самые ловкие в особенности самые отважные клевреты, вмешавшись в свиту большого количества высоких особ, как настоящие церберы сторожили влюбленных, которые осуждались до тех пор на муки любви; встречавшей одни препятствия. Поручение их близилось к концу: Тристан ревнивого Ришельё оставалось одно лишь усилие, чтобы потом схватить обещанное место, а товарищам его уже слышался соблазнительный звон пистолей. Правда, все они ожидали отчаянных предприятий от кипучего Бэкингема, но последние инструкции были чрезвычайно точны: на всякое излишество смелости они должны были, не колеблясь отвечать излишеством свирепости. Пламень любимца Карла должен был до конца гореть безуспешно или потухнуть в потоках его собственной крови. Итак, приказав эту крайнюю меру; первый министр считал, что было бы неблагоразумно быть свидетелем ее исполнения; он боялся, чтобы его коварство не пошатнулось пред подобной катастрофой и чтобы душа его, не закаленная еще в преступлениях; не изменила ему какими-нибудь признаками ужаса. Ему не было недостатка в предлогах, чтобы остаться в Париже: Бэкингем радовался, да ему и в голову не приходило, чтобы это счастливое, по его мнению, обстоятельство было последствием его смертного приговора.

Хотя по дороге везде были выставлены переменные лошади для двора, он прибыл на ночлег в Компьен очень поздно. Дурно содержимые дороги, даже на самых людных местах сообщения, не позволяли быстро двигаться даже каретам государя, золоченые колеса которых увязали на каждом шагу. Вскоре свет блеснул во всех окнах замка, которые недавно еще чернели на его серых фасадах. Внутри носилось шумное движение; караульная зала, доселе безлюдная и молчаливая, огласилась военными шутками, послышался стук оружия шотландских гвардейцев в то время, как огонь громко трещал в камине, в котором могла бы легко поместиться половина этой роты. В коридорах по каменному полу раздавались шаги офицеров, дам, служителей; раздавались звонки; часовые были поставлены у входа в главные комнаты.

Не менее шумное движение царствовало и в городе. В замке помстилась едва половина путешественников; остальные разбрелись по обывателям, им невозможно было ожидать никакой помощи от жалких гостиниц, посещаемых единственно носильщиками, евреями и извозчиками, в эпоху, когда гостеприимство не переставало еще быть обязанностью. Было бы трудно с точностью определить, чего стоило в этот вечер исполнение этой древней добродетели добрым прибрежным обитателям Оазы: всевозможные припасы были щедро расточаемы в честь придворных, наводнявших их жилища. Старосты, судьи, королевские купцы, мещане, купцы все подвергались нашествию этих проголодавшихся джентльменов. Счастливы хозяева, которых жены или дочери, по особенному избытку самопожертвования, не заплатили этой мимолетной стае дворянства тайной дани, не входящей ни в какой стране в обязанности гостеприимства.

Выходя из кареты, король жаловался на дрожь; к десяти часам вечера у него обнаружилась легкая лихорадка. Самое легкое уклонение от привычек поколебало слабое сложение этого государя; увеселений предыдущей ночи, в которых принимал собственно участье только взор его величества, было достаточно, чтобы нарушить равновесие его жизненных отправлений, а дорожная усталость, которую едва почувствовали самые нежные придворный женщины, окончательно вызвала нездоровье в худосочном Людовике XIII. Два доктора объявили, что болезнь не могла иметь никакого опасного последствия, что на другой день, по всем вероятиям, король мог продолжать путь. Но Людовик, которым овладевал мрачный ужас при малейшем расстройстве его слабого здоровья, утверждал, что он был очень болен, и решался остаться в Комньене. «Если – прибавил он зловещим тоном: – не нужно мне будет поворотить до подземных жилиц Сен-Дени, мимо которых Господь пронес меня живым сегодняшнее утро.» Тогда узнали тайну болезни, следы которой ускользали от науки: она заключалась в боязни похорон, часто обнаруживавшейся в жизни этого государя и вероятно навеянной на него при виде семейной усыпальницы.

Три королевы, принцы и принцессы поспешили навестить короля; но, одолеваемый мрачными мыслями, он казался мало чувствительным к этому вниманию, также как и к почтительному участью Бэкингема. Высокие особы удалились, совершенно впрочем успокоенные состоянием здоровья его величества, за которое доктора вполне ручались.

Выходя из королевской комнаты, Бэкингем схватил руку королевы, внезапно вздрогнувшую в его руке. Принц Конде, не смотря на жгучее воспоминание о своем аресте в комнате итальянки Марии[18], поспешил подать ей руку в качестве ее кавалера. Принц Конти, хотя и огорченный, потеряв надежду назвать Генриетту своей невесткой – граф Сокассон получил оскорбительный отказ в своем искательстве, провожал Английскую королеву.

Герцогиня Шеврёз не была чужда внутреннему распорядку помещений в Компьене, сделанному графом Шкалэ, который тогда находился в большой милости у этой фаворитки. Обыкновенные апартаменты королевы были уступлены из уважения молодой супруге Карла I. У Анны Австрийской, помещенной на этот раз во флигеле, противоположном павильоне Людовика XIII, была соседкой лишь королева – мать, подозрения которой, как известно, было трудно возбудить в делах любви. Необходимо объяснить выбор подобного помещения. Герцогиня, которая во всех королевских резиденциях предавалась нежным склонностям сердца, знала тайные выгоды, представляемые этой частью замка. Четыре фрейлины ее величества должны были ночевать в гардеробе, сообщавшемся с комнатой ее величества. Этот гардероб примыкал с другой стороны к ряду покоев, которые Шалэ, позаботился объявить необитаемыми и которые устанавливаи легкое сообщение между апартаментом королевы и комнатой, назначенной Бэкингему услужливым камергером. Благодаря этому необитаемому пространству, английский министр, по-видимому, помещался очень далеко от чувствительной государыни, но он мог, не возбуждая ревнивых подозрений дойти до самой ее комнаты, если бы четыре девицы, которые должны были ночевать возле нее, были верны и скромны. Поэтому госпожа Шеврёз была слишком ловка, чтобы не задобрить этих опасных свидетельниц, которых невозможно было удалить не возбудив подозрения старой статс-дамы, преданной кардиналу. Блестящие супружества более лестные для этих девиц, нежели денежные вознаграждения, были им обещаны, хотя впрочем, и не вполне им доверили тайну. Вскоре мы увидим, все ли они поддались этой перспективе счастья.

Графиня де-Ланой, полагаясь на бдительность часовых, поставленных у дверей Анны австрийской, была спокойна за гардероб, не зная его тайного выхода, ловко замаскированного кроватью, наконец, сама зашла в комнату, сообщавшуюся с апартаментом ее величества, графиня, говорим мы, не считала опасным подчиниться приказанию королевы, хотя исполнила его и не без досады, когда королева велела ей выйти, прибавив, что ей надобно переговорить с доброй Марией.

– Скажите с нежной Марией, добрейшая моя государыня, воскликнула герцогиня, обнимая Анну Австрийскую, как только не могла ее слышать шпионка Ришельё. – Если бы входило в мою обязанность, или по крайней мере мне было дано довершить ваше счастье, как бы я сама была счастлива. Но, увы, это несбыточно: любовь женщины к женщине не в состоянии сообщить этих радостей, в которых утопают все горести жизни; они вручены другому полу, а странные условия света…

– Молчи, малютка, отвечала Анна, зажав рукой рот наперсницы: – слова твои не хороши.

– Знаю, отвечала герцогиня: – ибо слова так мало входят в счастье.

– Увы, Мария, разве я не могу упрекать себя и за действия?

– Право, это уж слишком строгая совесть за какие-нибудь ничтожные удовольствия.

– Безумная!

– Поговорим серьезно, сказала госпожа Шеврёз, понижая голос. – Настает минута отъезда герцога из Франции.

– Да, отвечала королева, продолжительно вздохнув: – несколько минут мы мечтали о счастье, надеяться на которое запрещал Бог. И вот нежное пробуждение.

– А счастье, это не было нашим, перебила герцогиня.

– За это надобно благодарить провиденье.

– Принуждение – мой враг, и я не сумела бы согласиться на подобную признательность. Я смотрю на этот недостаток счастья, как на чувствительную причину горя, готового снова разбить ваше бедное сердце, и которое могла загнать безвозвратно любовь по истине? весьма политическая.

– Ты знаешь, Мари, отвечала, смеясь, дочь Филиппа III: – что я дала обещание никогда не вмешиваться в дела государства.

– Это остроумное слово служит мне доказательством, что вы поняли меня; но я боюсь, что вы не поймете равномерно и ваших собственных интересов.

– Значит, ты полагаешь, что я должна достаточно уклониться от моих обязанностей, чтобы ценой преступной слабости купить титло матери, о котором я так скорблю?

– Это очевидно: ваше величество должны дать королей Франции.

– Должна, но только законных. Неужели ты думаешь?..

– Я думаю…

– А угрызения совести…

– Бывают невольные увлечения, и, увы, бывают покатости, по которым скользишь с таким наслаждением…

– Кому это говоришь ты, Мари? Но где же будет добродетель, если не в отважном сопротивлении чувствам, которые касаются нас ближе всего. О, я надеюсь, что Бог не допустит меня, чтобы я согласилась…

– Разве женщина соглашается когда-нибудь? Скажу более, прибавила герцогиня, подчеркивая свои слова: – сама судьба заботится предостеречь вас от милого врага. Вы увидите его только в момент весьма церемонного, весьма королевского прощания, в присутствии почтеннейшей графини Ланной – этого олицетворенного этикета, – которая не дозволит вам уронить ни одной слезы. Вы знаете, что герцог получил известие из Лондона, которое не дозволит ему отложить возвращения в Англию. Завтра он покидает нас.

– Разве двор не должен сопровождать Генриетту до Амьена.

– Да, но вы не можете последовать за ней, не рискуя своею репутацией, когда король, больной, как ему кажется, объявил сегодня вечером, что остается здесь.

– Но ведь королева мать едет, и я могу ей сопутствовать.

– Не возможно, и я удивляюсь, как с вашим умом вы так мало понимаете вещи, что стесняетесь некоторыми безделицами, нанося в тоже время серьезный вред вашему счастью.

– Каким образом, Мари?

– Ваше величество, в глазах Французской королевы нет двора, если его не прикрывает мантия короля ее супруга. Вам может угрожать серьезное злословие, если вы уедете в Амьен, в то время, когда Людовик ХIII остается в Компьене.

– Как! Даже если я поеду в сопровождении королевы, моей свекрови?

– Ваше поведение в этом случае не может быть так благоприятно истолковано как ее поведение. Весьма естественно, что мать разлучается как можно позже с любимой дочерью; но неблагосклонно посмотрят на жену, которая провожает свою золовку в то время, когда муж ее болен.

– Разве он серьезно болен, герцогиня?

– Покажут вид, что верят этому, хотя бы только для того, чтобы обвинить вас. Тогда ваши чувства к Бэкингему, весть о которых может быть еще не проникла в публику, обнаружатся такой неблагоразумной выходкой и произойдет много шума из-за пустяков.

– Из-за пустяков, тем лучше, Мари,

– Тем хуже, ваше величество. Бог милостив, но свет не милостив. Было бы благоразумнее предпочесть много дела без шуму.

– Мой ум отказывается понять тебя, милый друг.

– Намерения мои скоро выяснятся; но удостойте, ваше величество, прежде ответить мне на простой вопрос: по какой причине вас так интересует поездка в Амьен?

– Но моя привязанность к Генриетте, потом почет, который справедливо… даже политично оказать государыне великой державы…

– И потом наслаждение еще раз увидеть милого человека…

– Конечно, не от тебя я хотела бы скрыть это, прошептала королева, бросаясь в объятия фаворитки.

– Итак, моя добрая государыня, не следует стремиться к этому услаждению взоров, если отнята надежда…

– Жестокая! какого! же ты еще хочешь признания?

– Ничего… Оставьте мне только унять порывы вашего сердца и не отвергайте забот, принятых мною для вашего счастья, которого вы так пламенно желаете.

– Мне нечего трудиться отталкивать его; оно убегает от меня.

– Если вы дадите время ускользнуть ему.

– Ты мне сама советуешь.

– Нисколько, ваше величество. Вы лелеете надежды на будущее, всегда слишком неверное; я хочу попытаться на то, что более существенно, предоставив вам счастье в настоящем, довершить которое никто не помешает вам в эту минуту.

– Что ты хочешь сказать, Мари?

– Через минуту герцог Бэкингем будет у ваших ног…

– Что я слышу? Как? Вы осмелились, когда такая опасная измена окружает меня… Герцогиня, вы погубите меня.

– Я вас спасаю. Я говорю искренно, уверяя, что вы не должны бояться никакой опасности и час, который скоро пробьет, может служить для вас сигналом освобождения. Четыре девицы, лежащие в гардеробе, имеют интерес хранить нашу тайну: герцог придет сюда, не рискуя быть замеченным агентами Лафейма, хотя замок и наполнен ими: наконец эта дверь, выходящая в комнату графини Ланной, запирается с нашей стороны. Всякая нечаянность невозможна, как извне, так и изнутри; никому не могут придти в голову паши замыслы. Пора окончить, или случай пропадет безвозвратно.

– Ах, добрая Мари! воскликнула королева с отчаянием: – ты хочешь расстроить мою жизнь, увлечь меня в пропасть… Господь не приметь меня более в число своих избранных.

– Я делаю вас королевой Франции, я мщу за вас бесчестному кардиналу, и обеспечиваю вам регентство королевства.

– Итак, моя добродетель… моя честь…

– Мои желания? повторила фаворитка, черты и тон которой вдруг сделались спокойны и холодны: – разве это событие послужит мне в пользу? Разве я подавала надежду герцогу Бэкингему? Разве я вдунула в сердце вашего величества первую искру огня, в раздувании которого вы меня упрекаете? Я видела ваши мучения; я лучше вас понимаю страдания, и моя преданность к вам руководит моими намерениями. Я думала доставить вам счастье, явившееся для разрушения тирании кардинала, уничтожив причину, удаляющую от вас Людовика XIII. Но так как я употребляю лишь тонкий соблазн, который оскорбляет мою государыню, я притуплю ядовитое жало змея-искусителя, ибо благороднее восторжествовать над собственной страстью, нежели над своими самыми отъявленными врагами. Обречение себя на страдания этого мира ведет прямо в небо; оставайтесь целью для острых стрел, которые Ришельё не преминет пускать в вас. Не смейте даже взором противиться тому, кто вонзил кинжал вам в сердце, и если этому чудовищу удастся, в чем он льстит себя надеждой, достигнуть, что Людовик XIII разведется с вами, если, будучи покинутой, опозоренной, вы, при дворе вашего брата, слишком слабого, чтобы отомстить за вас, вы будете упиваться; желчью в возрасте, когда наш пол царствует всюду: по крайней мере, увенчанные чистыми добродетелями, вы приведете в восторг Францию и Италию и заслужите пальму святости.

– Ах, Мари, как ты мстишь жестоко! Какую ты пророчишь мне судьбу!… Что же я буду делать отверженная, изгнанная? Скорее смерть.

– А между тем вы порицали легкомысленность моего языка, когда я вам указывала путь, усыпанный цветами, для избежания подобной судьбы.

– Но, герцогиня! принципы, обязанность…

– Обязанность! Разве Людовик остался бы ей верен на вашем месте?

– Без сомнения, и я могла бы…

– Предаться справедливому гневу… И вот, ваше величество, час пробил… Слушайте! идут… Это Бэкингем… Примите вашего мстителя.

– Боже милосердый, поддержи мою слабость.

Легкий шум, раздавшийся в гардеробе, дал понять госпоже Шеврёз, что подходил английский вельможа; она начала слушать и королева тоже прислушивалась. Герцогиня ничего не слышала сперва кроме сильного биения сердца Анны, которое, казалось, готово было разбить свою алебастровую темницу. Но вскоре движение возобновилось, потом слуха встревоженных подруг коснулись эти ужасные слова, произнесенные мужским голосом, но не похожим на голос Бэкингема:

– Мне здесь менее опасно, нежели вам; если вы подвинетесь дальше, вам угрожает смерть.

Ответа на эту угрозу не последовало, но послышались чьи-то поспешные шаги. Фаворитка, приставившая ухо к двери кабинета, услышала женщину, говорившую, тихим голосом и без сомнения вмешавшуюся между двух споривших. Наконец дверь, сообщавшаяся с нежилыми комнатами, заперлась с некоторым шумом; все стало тихо, и только чуткий слух госпожи Шеврёз мог схватить следующий шепот:

– Я стремлюсь к гибели, кавалер; сколько слез мне будет стоить преступная слабость, которой я поддаюсь из любви к вам.

– Успокойтесь, добрая Жюльена. Мы хозяева обоих выходов из гардероба, затворы которых служат нам заложниками. Притом же ни Бэкингем, ни обитательницы соседней комнаты не посмеют поднять тревогу по поводу этого приключения, а ваши девицы как слышно спят крепким сном.

– Но как вы выйдете отсюда?

– Прежде чем я вошел к вам в платье вашей приятельницы, место которой теперь занял, я зацепил за балкон этого окна лестницу из зеленого шелку, которой нельзя заметить на листьях растущих здесь деревьев. Поэтому ничто не может помешать моему отступлению. Госпожа Шеврёз не сочла более нужным подслушивать и отошла от двери с досадой. Можно предполагать, что подруги Жюльены обещали не просыпаться, хотя девица должна спать чутко в подобном соседстве.

Совершенно смущенная герцогиня обратилась к Анне Австрийской, которая побледнев, вся, дрожа в отчаянии бросилась на диван. Она горько плакала.

– Ах, герцогиня, сказала королева рыдая: – приключение этого гардероба ужасно: кардинальские шпионы завели связи с этими жалкими девчонками, которым вы слишком доверились… И если они узнают герцога, расскажут все, и я погибла, Мари, погибла навсегда.

– Вы уже слишком пугаетесь, моя добрая государыня. Я слушаю у двери, один только человек вошел в комнату, и он, как возлюбленный Жюльены, будет молчать: он побоится скомпрометировать эту девушку. Обвинение его не может повредить вашей репутации: герцог не был узнан в темноте, и ничто не подтвердит, что ночной посетитель намеревался проникнуть к вам. Притворитесь только, что вы ничего не знаете, и спокойствие ваше не подвергнется ни малейшему риску.

– Сердце мое трепещет и не может быть спокойно относительно донесений этого человека.

– О чем же он донесет? Нет доказательств, нет даже вероподобия. Верьте мне, что вы можете бравировать его… Теперь замолчим. Я уверена, что влюбленные гардероба в настоящую минуту не думают подслушивать нас, но любопытство может проснуться… Боже мой! Вот вы, дорогая моя государыня, и похолодели; позвольте я уложу вас в постель.

Вскоре она уснула, но госпожа Шеврёз не переставала бодрствовать. Успокоившись менее чем это показывала, госпожа Шеврёз не могла скрыть от себя, что описанное приключение могло иметь опасные последствия. Возлюбленный Жюльены, который, как можно предполагать, мало заботился о весьма уже двусмысленной репутации такой обязательной красавицы, воспротивится ли порыву жадности, имея такой важный, даже решительный факт в момент, когда знаменитые любовники готовились к разлуке? Ночь не такая темная, чтобы черты английского министра остались положительно незамеченными, и если шпион успел узнать об удобстве сообщения между комнатами герцога и королевы, не обнаружит ли это интриги, если не доказанной, то, по крайней мере, весьма вероятной, которой ловкий кардинал сумеет наверное воспользоваться.

При этих шансах спокойствие королевы казалось рискованным. Герцогиня грустно задумалась об этом серьезном предмете, как вдруг в соседней комнате послышался разговор, которого она не хотела было подслушивать. Бросьте зажженный уголь на кучу горючего материала, и пожарь неизбежен… Мари, взволнованная, сильно встревоженная, не смела шевельнуться, чтобы не разбудить королевы, спавшей у нее на руках. Бедная Мари, положение ее достойно было сострадания.

В этом бреду Анна Австрийская так сильно сжала фаворитку, что та испустила легкий крик, разбудивший королеву. – О, как я рада, что кончились эти томительные грезы! сказала госпожа Шеврёз.

– Разве я говорила во сне?

– Ваше величество не сказали ничего, что не было бы уже мною угадано.

– Увы! я очень несчастна… Но ты, Мари, как ты горишь… а сердце бьется с такой силой…

– Надобно признаться, что у меня в сердце необыкновенное волнение: события этой ночи, мои размышления, ваш сон и потом соседство этой комнаты…

– Понимаю… К счастью занимается заря, она разгонит эти грустные мысли, тем не менее, я сожалею…

– О ваших грезах, ручаюсь?

– Ты угадала, Мари.

– Надежда на осуществление их еще не вся потеряна, ибо…

Здесь разговор был прерван стуком оружия, раздавшимся под окнами; в то же почти время резкий крик послышался в соседней комнате. Госпожа Шеврёз выскочила из постели и бросилась в кабинет, дверь которого не была заперта. Жюльена, стоявшая у отворенного окна, казалось, не заметила прихода герцогини. Ее сильно волнующаяся грудь, протянутая шея, неподвижные глаза, устремленные на террасу, где яростно бились два противника, – все в этой молодой девушке обнаруживало сильную озабоченность.

– Господи! он умер! воскликнула наконец она с отчаянием и упала на руки одной своей подруги, пришедшей предупредить о присутствии опасной свидетельницы.

Герцогиня, выглянув на минуту за окно, увидела при первых лучах рассвета, как побежал через сад мужчина со шпагой в руке в то время, как противник его, лежавший у подножия стены, казался бездыханным… Он был в женском платье. Обернувшись, госпожа Шеврёз увидела бедную Жюльену на коленах перед королевой, которая, накинув пеньюар, вышла в гардероб.

– Несчастная! воскликнула Анна, испуганная мыслью о гибельных последствиях, какие мог повлечь за собой проступок Жюльены. – Каким образом вы осмелились нарушить уважение к своей королеве до такой степени, чтобы предаваться своей страсти в нескольких шагах от моей комнаты? Будет справедливостью бросить вас на всю жизнь в подземелья монастыря.

– Простите! простите! умоляла девушка, лежа на земле и целуя со слезами ноги королевы. – Я впала в огромное несчастье; но преступление мое меньше, чем кажется. Клянусь Богом, который меня слышит, коварство Маргариты одно всему виной. Решившись принять своего возлюбленного в своей комнате, она завязала эту интригу с кавалером, который вошел к нам, переодевшись в платье этой негодницы, дерзость, за которую небо тотчас же ее наказало.

– Кто этот кавалер? спросила королева более мягким тоном.

– Увы, ваше величество, он плавает в своей крови под этим коном. Вина его уже в руках у Господа милосердого.

– Отвечайте, как его зовут?

– Кавалер Везай. Я видела его посинелое лицое. Он мертв; но если по какому чуду возвратится к жизни, помилуйте его, ваше величество: верьте, он ничего не замышлял против своей доброй государыни.

– Встаньте, сказала Анна Австрийская, как бы не слыша последнего уверения Жюльены: – встаньте и оправьтесь поскорее от этого отвратительного беспорядка… Я решилась отослать вас в Валь-де Грас; если вы проживете там полгода в раскаянии, я скрою печальную истину от вашего семейства; и если это раскаяние будет отвечать моим ожиданиям, я позабуду все, исключая обещания, которое дала – пристроить вас прилично.

– Увы, ваше величество, кавалер, если останется жив…

– Поведение его послужит залогом моей снисходительности…

С этими словами королева вышла в свою комнату в сопровождении герцогини. Приблизившись к окну, они увидели, как четыре караульных, призванных вероятно часовым, уносили кавалера, который казался недвижимым. Надетое на нем белое платье, подобное фрейлинскому, было все окровавлено.

– Этот человек мертв, сказал после краткого осмотра доктор, встретивший солдат: – ему нужен только гроб.

– Вот, прошептала королева с протяжным вздохом: – гибельные последствия преступной страсти,

– Скажите, ваше величество, отвечала с живостью герцогиня: – Что это – наказание, подобающее агентам человека, который употребляет все средства к вашей погибели. Везай, как мне известно, друг Лафейма. Вошел в кабинет, руководимый скорее зловещей мыслью, нежели страстной любовью. Герцог, вероятно, испугался этого кардинальского клеврета, и без сомнения поручил ловкому дворянину, может быть сэру Уильяму, ожидать кавалера со шпагой в руке и утопить в его крови важную тайну, которую тот мог разоблачить. Бэкингем доказал этим свою чрезмерную нежность и заботливость о вашем добром имени.

– Надобно с этим согласиться… Ах, Мари, что мне снилось!

Ночное приключение мало заняло придворных; вообще почти не знали, в какой части замка оно совершилось, и не слишком об этом беспокоились, так как в то время были обыкновенны ночные любовные похождения и их кровавые последствия. Герцогиня рано утром виделась с Бэкингемом, который подтвердил ее подозрения относительно забияки сэра Уильямса.

Бэкингем, влюбленный до безумия, поклялся герцогине Шеврёз, что он решился на все, чтобы победить препятствия, мешавшие его любви, и что при первом благоприятном случае ничто не может остановить его, даже щекотливость королевы.

– Вы не будете доведены до этой крайности, любезный герцог, смеясь, отвечала госпожа Шеврёз.

– Слишком зло, герцогиня, смеяться над такой серьезной вещью.

– Поэтому-то я говорю об этом очень серьезно, хотя в этом деле, что бы вы там ни говорили, есть не одна смешная сторона. Но я, которая по своей слабости согласилась действовать с вами заодно, я хотела дать вам понять, что королеве будет приятнее видеть вас счастливым, нежели преступным.

– Довольно, герцогиня, я клянусь св. Георгием…

– Вы не одни, перебила фаворитка: – взываете к вашему патрону: вчера ночью это имя было произнесено с величайшей нежностью хорошенькими губками, и хотя она спала в это время, но я уверена, что она не отопрется от этих слов и наяву.

– Благодарю, благодарю, добрая герцогиня, сказал Бэкингем с жаром, осыпая поцелуями руки: хорошенькой вестницы. – Как я вас люблю, и как жалею, что не могу любить вас одних.

– Ха, ха, ха! Превосходное признание! заметила госпожа Шеврёз, заливаясь смехом. – Этот бедный герцог из признательности позаботился мне обещать обрывки своей любви… Это слишком забавно.

И фаворитка ушла от пылкого англичанина, продолжая заливаться звонким смехом.

Людовик XIII поправился и встал с постели; но испугавшись мысли заболеть серьезно, если поедет дальше провожать английскую королеву, объявил, что намерен возвратиться в Фонтэнебло. Королева мать была извещена об этом с утра пажом и тотчас же пошла к сыну условиться на счет остального перемотала касательно супруги Карла I. При входе Марии Медичи ревнивый монарх, хотя он и был очень далек подозревать все происходившее под рукой, немедленно заявил матери, что увезет с собой Анну Австрийскую.

– Это, отвечала она: – было бы прилично, если бы болезнь ваша продолжалась; но теперь когда вы выздоровели, – будет недостойным уважения к королю Карлу, что вы оставляете здесь его супругу, а тем более хотите увезти королеву, относительно которой, как известно всему государству, вы по обыкновению, не бываете внимательным мужем.

– Клянусь вашему величеству легко говорить об этом; но ведь не могу же я закрыть ушей от доходящих до меня слухов об ухаживании герцога Бэкингема за королевой.

– Право, сын мой, вы увлекаетесь подозрениями, недостойными государя. Нет в вашем государстве самого последнего дворянина, который не удержался бы от этой ревности дурного свойства.

– Как, матушка! Неужели это низко – заботиться о своей чести?

– Чести? Увы, по этому поводу ее заставляют, принимать странное направление.

– Признаюсь, что и в этом самом направлении мы видим ее под странным покровительством. Но ведь, матушка, в свете говорят, а смешное привязывается.

– К человеку одержимому гневом, довольно безумным для того, чтобы поднять гвалт о действительной или мнимой ветрености жены, и который, в своей поспешности избавиться от страха быть обесчещенным, сам себя позорит на самом деле.

– И так, матушка, вы полагаете, что муж должен переносить молча самое кровавое из оскорблений?

– Если сомнения основываются на вымыслах собственной фантазии, то, по-моему, умнее всего даже воздержаться от жалоб, которые дают только повод к смешному.

– Если вам угодно, сказал Людовик несколько грубо: – пусть королева едет с вашим величеством до Амьена; но не могу скрыть… говорю вам громко и откровенно, что я с неудовольствием соглашаюсь на ваше желание: Дай Бог, чтобы я не рисковал в этом.

– Перестаньте, бросьте эти печальные мысли, более достойные старого кастильянца, нежели французского короля, такого, как вы. Я с удовольствием увижу возврат ваш к чувствам более нежным относительно прелестной супруги; но вы успеете пленить ее наверное – не подозрительным обхождением, но лестной внимательностью. Тогда, сын мой, ваши мрачные предчувствия, которые волнуют вас и которые поддерживают сознание ваших собственных несправедливостей относительно королевы, исчезнут на лоне искренней дружбы, и было бы крайне, удивительно, если бы эта перемена не обеспечивалась ее верностью.

– Я монарх, матушка, и не знал, что имею к кому-нибудь обязанности кроме произвола вашего величества. Что такое значили бы короли, если бы были и обязаны, подобно простым людям, подчиняться на троне этим плоскостям, называемым ухаживаньем? Оно уж мне надоело, когда в моих луврских апартаментах я вижу стаи волокит, кружащихся около огня. Все эти пошлости кажутся мне очень низкими, чтобы я вздумал подражать им, и я убежден, что Бог наградит меня за это в другом мире.

– Но не в этом, где вы передадите в руки младшей линии скипетр, который получили от моего славного супруга.

Людовик не отвечал, его брови вдруг нахмурились; самое мрачное выражение разлилось по его лицу, и без того постоянно сердитому. Он поворотился спиной к матери. Мария Медичи пожалела, что в увлечении, за которое упрекала себя, затронула струну, всегда болезненно звучавшую в сердце этого государя, еще более ревновавшего своего брата, нежели королеву.

Людовик принял прощанье Бэкингема с презрительной почти холодностью, но постарался осветить улыбкой свое бледное лицо, когда ему откланивались Карлейль и Голланд. Английский министр был оскорблен этим отличием; он поклялся отомстить французскому монарху. А холодный поцелуй, данный Людовиком Анне, побудил последнюю слить свой гнев с гневом блестящего посланника.

Три королевы в тот же день, прибыли в Амьен, в сопровождении принцев и принцесс крови. Герцог Шон, пикардийский губернатор, предложил высоким путешественникам роскошный пир по случаю рождения сына, восприемниками которого были Бэкингем и царствующая королева. Бал закончил празднество. Анна Австрийская, свободная от ревнивого надзора кардинала, от души предавалась увеселениям этого восхитительного вечера, разделяя, с гордостью, благодаря своим грациозным танцам, всеобщие похвалы, расточаемые Бэкингему, ее неизменному кавалеру. Госпожа Шеврёз видела с удовольствием, что, королева в вихре наслаждений не сохраняла ни малейшего воспоминания о мрачных событиях прошлой ночи, и сама, увлекаясь празднеством, не могла предвидеть ни малейшего облачка.

Блестящий бал прошел с быстротой молнии; казалось он едва начался, как дверь, отворенная в сад, открыла глазам танцующих великолепное августовское, солнце, освещавшее зелень, испещренную, цветами, унизанную перлами росы тихого предрассветного дождика.

Закат этого самого солнца долженствовал быть свидетелем происшествия, которое прогремело через столько веков. Анна Австрийская помещалась в доме, стоявшем на берегу Соммы. Сад, перерезанный по обычаю того времени, аллеями и наполненный беседками, тянулся по берегу. Королева, со своими придворными дамами, прогуливалась в нем между семью и восьмью часами вечера; воздух был зноен; все заботливо искали прохладной тени. Герцог Бэкингем вел королеву; госпожа Шеврёз с лордом Голландом шли в некотором расстоянии; конюший Анны, кавалер Пютанж, следовал немного ближе за ее величеством; остальные рассыпались по саду. Вдруг и в то время, когда значительно потемнело, Анна Австрийская с английским вельможей исчезли…

Как бы то ни было, на другой день Бэкингем заговорил об отъезде в Булонь, не смотря на препятствие, именно на болезнь королевы-матери, которая слегла в постель по поводу сильной лихорадки. До сих пор Генриетта Французская должна была сдерживать весьма законное желание познакомиться со своим супругом иначе, чем с помощью предписанного посредничества посланника. Может быть не без некоторого удовольствия она узнала, что не совсем чистая любовь пылкого ее провожатого давала ей возможность окончить этот продолжительный супружеский новициат. Английский вельможа не имел недостатка в причинах, могущих оправдать его отъезд: мятеж в Лондоне возобновлялся, в Уиндзорском кабинете накапливались дела; некоторые державы грозили Англии разрывом; наконец Карл I, нежность которого к молодой супруге смирялась в течение долгого месяца, начинал обнаруживать нетерпение. Все это казалось королеве-матери более вероятным, нежели доказанным.

Здесь обязанность историка становится строгой: необходимо сказать, что Мария Медичи, давно знавшая о страсти английского министра и, смотря несогласно с Людовиком XIII на последствия; какие могли произойти от этого, ощутила живейшую досаду при виде поспешности, с которой удалялся Бэкингем. Не трудно соображениями высшей политики объяснить эту чрезмерную снисходительность итальянской принцессы, и эти высокие интересы прикрывают много безнравственности. Мария Медичи еще здоровая, крепкая мать хилого монарха, предвидела все, что регентство неопытной государыни может отдать ей в руки; и сгорая нетерпением схватить бразды государства в царствование малолетнего короля, она сознавала, прежде всего, необходимость, чтобы он родился. Пора объяснить, что королева-мать, которой так оскорбительно изменил Ришельё, чувствовала к нему лишь глубокую ненависть и возлагала на Бэкингема тем более сильные надежды, что министр этот был могуществен. Она питала и другие замыслы, основанные на близком супружестве второго ее сына с принцессой от крови Медичи; но кроме того, что ранняя распущенность этого молодого принца, заставляла опасаться за истощение, – его крайняя ветреность, слабость характера, переменчивость и непостоянство – давали предчувствовать, что может быть невозможно удержать его в данном направлении и что он будет доступен вполне влияниям. Вследствие этой боязни она перенесла надежды на свою невестку. Именно со времени этой перемены она жила в добром согласии с испанкой, и с тех же пор начала защищать ее от ревнивых подозрений короля, который конечно не мог угадать запасной мысли матери.

Мария Медичи скрывала, что и весьма понятно, свою досаду о поспешном отъезде Бэкингема. Она в постели простилась со своею дочерью и прочла ей трогательные наставления об обязанностях королевы и супруги. Прощание было очень чувствительно и кроткая Генриетта не переставала плакать. Если не смотря на обыкновенно льстивые обещания Гименея, молодая девушка с грустью покидает мать, с которой разделяет ее улица, а порой и одна только стена, то что же если моря должны разлучить ее с этой нежной покровительницей, когда ей предстоят сношения с чужими людьми! В отечестве мы находим еще семейство и вне уз крови; общность мнений, привязанностей, национальной славы устанавливаете таким образом родство. Но вне родины паши связи, наша дружба представляют нечто не полное, искусственное; даже до нежности наших детей, чувства которых, выражаемый на чужом языке не столь трогательно ласкают наш предубежденный слух.

Молодой герцог Анжуйский, принцы Конде и Конти, Вандом и маршалы Бассомпьер и Форс должны были сопровождать Генриетту Французскую до корабля; царствующая королева с остальным двором проводила ее за вороты Амьена. В минуту, когда Бэкингем подошел к карете Анны Австрийской попрощаться с нею и с принцессами Конде и Конти, сидевшими с королевой, говорят, видели, как он горячо целовал платье ее величества; затем, покровительствуемый занавеской дверец, которую легкий ветерок на несколько секунд поставил между Анной и ее спутницами, он сказал ей что-то на ухо, а когда зефир снова отвеял шелковую ткань, две крупные слезы показались, из глаз английского министра. Лицо королевы мало выражало гнева, черты ее, напротив, обнаруживали нежное сожаление, и прекрасные глаза, подернутые томностью, прикрылись длинными ресницами, казалось для того, чтобы скрыть наполнявшие их слезы.

Мало известно относительно долгого разговора, происходившего перед отъездом Генриетты, между королевой и госпожой Шеврёз, – однако сохранилось несколько подробностей, которые мы должны воспроизвести здесь. На первой аудиенции, данной в Лувре Бэкингему, Анна Австрийская имела на плече бант из лент, которые в числе двенадцати украшены были алмазными наконечниками; наряд этот весьма тогда изысканный, подарил ей Людовик XIII за несколько дней до приезда английского министра, который любовался его изяществом и великолепием. В момент разлуки с человеком, который выказывал ей столько любви, королева отбросила щекотливость до такой степени, что захотела представить ему недвусмысленное доказательство взаимной нежности, и герцогиня Шеврёз, долженствовавшая, сопровождать Генриетту в Лондон, получила поручение передать герцогу алмазные наконечники. Вследствие этого Анна вручила своей фаворитке футляр во время разговора, подробности которого нам не хорошо известны, но которого иные характеристическая черты освещает это обстоятельство, группируясь с другими не менее выдающимися обстоятельствами. К несчастью, когда эта драгоценность переходила в руки госпожи Шеврёз, графиня Ланной, знавшая зеленый сафьянный футляр, заметила его уголок, не искусно скрытый герцогиней. Подобное открытие было очень важно для этой статс-дамы, преданной, как известно, кардиналу, и которая ни мало не сомневалась в цели, предназначенной этим алмазам.

По отъезде Генриетты и ее свиты началась деятельная корреспонденция между Анной Австрийской и обязательной Мари; Латур, слуга, носивший плащ ее величества, был ее курьером. Поездки этого верного слуги взад и вперед по булоньской дороге были так часты что губернатор получил приказание держать ворота отпертыми во всякий час ночи, чтобы никто не останавливал этого исправного посланца. Впрочем, тайная цель этой корреспонденции не замедлила сделаться подозрительной.

Какова, бы ни была потребность, которую чувствовала эта нежная государыня – переписываться со своей фавориткой, этого было недостаточно для объяснения столь оживленной корреспонденции; но никто сперва не разгадал настоящей ее цели: злословие только предполагало, что в каждом из этих посланий обменивались взаимным чувством любви Бэкингем и королева.

Лафейма поспешил собрать своих людей в Амьенской гостинице: раздав им несколько денег, он предложил им наипоспешнее ехать в Париж, куда, прибавил он, сам он намерен был отправиться за получением обещанной награды.

– К нам, может быть, будут придираться, продолжал он с грустью: – относительно сущности оканчивающегося похода; но вы можете быть уверены в моей честности, что я озабочусь выставить во всем блеске наши подвиги. Клянусь моей доброй шпагой! воскликнул он в заключение: – я распишу жертвы, павшие в Валь-де-Грасе и Компьене.

– Очень хорошо, сказал с жаром один забияка, бывший прежде аббатом: – так Марк, Антоний окончательно растрогал римлян, показав им окровавленную тунику великого цезаря.

– Да здравствует господин Лафейма! закричали все присутствовавшие.

– Мы ему вручим гражданскую корону, продолжал ученый расстрига: – за то, что он не отчаялся в нашем деле.

Шутка эта, заключившая заседание, вызвала всеобщую веселость, среди которой разбрелась беззаботная шайка… Некоторые негодяи отправились в путь немедленно, другие смешавшись с гуляками – пажами знатных вельмож – ходили с ними по городу, задувая фонари мирных граждан, целуя встречных женщин и простирая дерзость до того, что даже обнимали их в присутствии мужей, которые не смели защищать своих супружеских прав против таких дерзких повес.

Спокойствие царствовало в городе Амьене; большинство вельмож уехало провожать королеву Генриетту; кое кто из знати обоего пола возвратились в Париж; все товарищи Лафейма пустились туда же; при королевах оставалась лишь небольшая часть свиты. Мария Медичи лежала еще в постели. Анна Австрийская со своей стороны жила, очень уединенно: она преобразила в мирную пустыню свое прелестное обиталище на берегах Соммы. Это мрачное спокойствие, вслед за шумными удовольствиями длилось уже два дня, как вдруг разнеслось известие, что герцог Бэкингем один возвратился в Амьен. Это неожиданное обстоятельство, по крайней мере для королевы – матери, чрезмерно удивило ее в первую минуту; но после долговременного пребывания при дворе Генриха IV, не было ни одной любовной интриги, уловки которой остались бы для нее тайной: она мигом проникла и цель настоящей. Что касается королевы Анны, то она превосходно разыграла удивление, когда ей доложили о возвращении фаворита Карла I, который приехал уже в отель, занимаемый Марией Медичи.

– Снова возвратился, Ножан, – сказала она своему камергеру, бывшему тогда в ее комнате: – а я думала уже, что мы от него избавились.

Мольер, сорок лет спустя не мог бы заставить лучше выразиться своего добродушного Тартюфа.

Оставляя английскую королеву в Калэ, Бэкингем выдумал, что получил депеши от своего государя, обязывавшие его возвратиться к королеве-матери, чтобы войти в сношения относительно более тесного союза, чем тот, который был заключен между дворами Луврским и Уиндзорским. Таков был предлог, заявленный английским министром Марии Медичи, когда он испрашивал предварительной аудиенции, неизбежной для того, чтобы быть принятым у Анны Австрийской. Возвращение это, изобретенное госпожой Шеврёз, было очень остроумно: ловкая фаворитка думала не без основания, что вслед за разлукой влюбленных, шпионство Лафейма и злобное внимание двора прекратится само собой и что быстрый приезд Бэкингема не даст им времени снова приняться за свои наблюдения. Конечно, самое благоразумное было бы возвратиться в Амьен тайно, но этот секрет, который казалось должен бы был менее компрометировать королеву Анну, скомпрометировал бы ее окончательно гораздо более, вследствие весьма естественного объяснения, какое могли придать непонятному бегству герцога из свиты Генриетты.

Вдова Генриха IV изъявила согласие на свидание, хотя и лежала в постели; она приняла мнимого посредника, смеясь и слушала с лукавством, выражение которого смущало неоднажды рассказ басни, впрочем, весьма запутанной, которую он старался выдать за истину.

– Господин герцог, отвечала мать Людовика XIII, считавшая предмет не столь важным, чтобы изгнать улыбку со своих уст: – я ни мало не сомневалась, что король, мой сын, примет с удовольствием новые предложения его Британского величества, ибо он в душе сильно желает видеть доброе согласие между обоими дворами. Это поручение будут обсуждать в первом совете.

– Удостойте уверить, ваше величества, знаменитого Людовика XIII, что король, мой государь, с радостью примет вечный союз между обоими дворами.

– Залогом, что вы разделяете столь мирное, столь горячо-дружественное расположение служит мне ваше обратное путешествие, предпринятое вами сегодня, сообщить мне это предложение лично.

– Я принял на себя это путешествие, отвечал министр с некоторым замешательством: – чтобы лично доложить вам о намерениях моего двора и полагал в душе, что не мог большей готовностью…

– Исполнить намерение, которое вас привело сюда, перебила королева: – вот чему я охотно верю, господин Бэкингем и убеждена, что вы действовали от души.

– Ваше величество отдаете мне справедливость.

– И я хочу, чтобы вам отдала ее также и королева, моя невестка. Повидайтесь с этой государыней прежде вашего отъезда, господин герцог, и когда увидитесь с моей доброй Генриеттой, скажите, что я поручила вам передать ей мое новое благословение.

С этими словами Мария Медичи протянула руку любимцу Карла I, который, будучи очарован последними словами королевы-матери, с жаром поцеловал эту руку и удалился.

Едва он вышел, как явилась госпожа Лоннай. По собственному побуждению она пришла спросить у Марии Медичи – можно ли было королеве, ее невестке, не оскорбляя приличий, принять английского министра на аудиенцию, которой он уже испрашивал у этой молодой государыни.

– Отчего же нет? – отвечала флорентинка: – что же ей помешает принять герцога? Ведь я приняла его.

– Но я не знаю, прилично ли ее величеству допускать в свою комнату мужчин, когда она еще в постели?

– Но разве же я не допустила в свою?

– Осмелюсь заметить вашему величеству, что ваши лета…

– Мои лета, графиня! Если вы хотите иметь понятие о промежутке, отделяющем мой возраст от дряхлой старости, посмотритесь сами в мое зеркало.

Этот ответ, которому придали, еще более выразительности тон и итальянский взгляд, столь способные на иронию, охладил реформаторское рвение госпожи Ланной.

– Я считала бы себя навеки несчастной, если бы могла подвергнуться немилости вашего величества, сказала она дрожащим голосом: – но известно, что король получил свыше великие принципы целомудрия…

– Мы увидим впоследствии, будет ли Людовик столь непохожий характером на своего отца, великого короля – в состоянии подняться на такую высоту, как он. Ступайте немедленно к королеве, моей невестке, и не премините ввести господина посланника в ее комнату. Вы не сумеете понять, как политика должна быть благосклонна к фавориту могущественного монарха, и ваша щекотливость весьма легкомысленна в таком важном деле.

Графиня поклонилась и вышла. Она просила всех дам на эту аудиенцию, но ее настойчивая осторожность не имела успеха: одна только принцесса Конти со своей шестидесятилетней стыдливостью отвечала на этот призыв.

При входе английского министра к королеве Анне, старая ее статс-дама успокоилась немного при виде его церемонных поклонов: этикет не был оскорблен и, по крайней мере, в этом отношении. Графиня с гримасой, которой она старалась подражать улыбке, подвинула герцогу стул, заранее для него приготовленный по незапамятному обычаю, вследствие которого французские королевы во время даваемых ими аудиенций позволяли садиться тем, кто имел право находиться пред ними с покрытой головой. Но, отвергнув обычный церемониал, Бэкингем бросился на колени у постели Анны Австрийской, ссылаясь, что в его отечестве королеву приветствовали подобным образом. Графиня кинулась поднять такого усердного царедворца, но он не смущал ее более: наклонившись над постелью, он целовал ее одеяло с таким жаром и с такими восклицаниями, что его можно было принять за помешанного. Однако госпожа Ланной, охватив своими тощими руками воспламененного англичанина, старалась вывести его из подобного непочтительного положения, ибо лицо его, скрываясь под кружевами, которыми обшита была подушка, так приблизилось к лицу Анны, что дерзкие губы легко могли, сорвать поцелуй. В этот момент Бэкингем схватил руку королевы и судорожно прижимал ее к груди. На подобные демонстрации, положительно беспримерные в дипломатических летописях, Анна не протестовала ни одним словом: от смущения или от изумления она казалась немой. Она ограничилась лишь несколькими вздохами, вызванными без сомнения негодованием, которое конечно выразили бы ее глаза, если бы не были наполовину закрыты, неописанным чувством, овладевшим ее величеством.

– Нет, герцог, нет, я не потерплю, чтобы вы забылись до такой степени, воскликнула старая дуэнья, острые когти которой зацепились за шелковый кафтан Бэкингема, чтобы оттащить его от постели. – Во Франции не существует обычая, чтобы королеве выражали почтение таким необыкновенным образом.

– Э, почтеннейшая графиня, отвечал нетерпеливо герцог, ухватившись за одеяло: – я не француз, не знаю ваших обычаев, и меня не принудят исполнять их.

– По крайней мере, милорд, уважение, которым вы обязаны к ее величеству, должно заставить вас быть более почтительным.

– Никто не питает в сердце такого уважения к ее величеству, как я, ибо у меня это чувство доходит до обожания.

– Это-то, именно и неприлично, и я должна не допускать вас до выражения столь странного почтения: это лежит на моей обязанности.

– Я не считаю необходимым подчиняться этому, возразил министр, сопротивляясь.

Во время этого спора и резких жестов, его сопровождавших, госпожа Конти, стоя в ногах у кровати, оставалась нейтральной. Испытующий взор ее устремился на королеву, когда Чрезмерная близость влюбленного посланника позволила открыть черты Анны и самая злобная улыбка появилась на губах внимательной наблюдательницы. Это выражение физиономии прежде всех поразило Анну Австрийскую, которая наконец пришла немного в себя.

– Встаньте, герцог, сказала она, отнимая в первый раз руку: – встаньте, или страшитесь моего гнева.

– Повинуюсь вашему величеству, ваше приказание для меня очаровательный закон…

И все-таки герцог не повиновался.

– Право, сказала Анна, не совсем удачно подражая гневу, который хотела выказать: – подобная дерзость непонятна… Удалитесь из моего присутствия… Уйдите, герцог!

Королева замолчала после этого строгого приказания; но принцесса Конти заметила но движению губ ее величества, что она проговорила несколько слов больше, и чуткий слух принцессы, казалось ей, схватил окончание на слог ром.

Как бы то ни было, но последние слова подействовали словно талисман на волю Министра; он поднялся, почтительно и вместе важно раскланялся и вышел из комнаты к величайшему удовольствию графини Данной, которая не преминула приписать себе всю честь этого запоздалого отступления.

Через несколько минут Бэкингем сел в карету и поспешно выехал из Амьена. Но хотя принцесса Конти и присутствовала при этом отъезде, тем не менее была озабочена окончанием на ром, которое, казалось ей, подслушала. Вечером, когда начали спускаться сумерки принцесса, взяв под руку своего конюшего, отправилась гулять на красивый луг, на берегу Соммы, перед домом, занятым Анной Австрийской. Известно, что сад этого отеля спускался до самой реки, окаймляя ее густыми деревьями. Принцесса находилась на противоположном берегу. Вечер был прелестный. Она со своим кавалером уселась на дерновом холмике, и все свое внимание устремила на темневшие беседки сада.

Несколько раз конюший напоминал ей, что становится свежо и заявлял боязнь, чтобы она не простудилась. Принцесса, не отвечая на эти предупредительные замечания и не отвращая ни на секунду взора, более двух часов устремленного на одну точку, схватила полу плаща своего конюшего и накинула ее себе на плечи, что представило странное отношение между особами, составлявшими эту группу.

Наконец когда на амьенской соборной колокольне ударило полночь, черная точка, отделившись от массы кустарников, подошла к реке, озаряемой бледным лунным светом. Принцесса немедленно распознала лодку с тремя особами, которая в прямом направлении переплыла Сомму.

– Встанем, сказала принцесса, увидев, что два пассажира направились к холмику, в то время как третий, по-видимому, перевозчик, пустил свою лодку по течению.

Любопытная принцесса увлекла своего конюшего за ближайший куст, чтобы их не заметили гуляющие, ибо они проходили очень близко. Предчувствие не обмануло ее – она узнала Бэкингема и Уильяма. Окончание на ром могло быть теперь объяснено фразой: «Я вас приму в саду сегодня вечером». Отправляясь от известного к неизвестному как в математической задаче, легко прийти к разъяснению сцены, происходившей утром у постели королевы. По всем вероятиям ее величество согласилась видеться с герцогом, но торжественной аудиенции не было достаточно пылкому влюбленному, и все допускает предполагать, что он испрашивал ее только для того, чтобы Анна, из боязни его увлечений, назначила ему тайное свидание. И, как видно, он успел в этом.

Карета министра дожидалась на этом самом берегу Соммы, и он для большей таинственности переплыл реку, через которую должен был переправиться где-нибудь дальше Амьена. Принцесса Конти и ее конюший вскоре услышали стук колес, который, уносясь постепенно, исчез в отдалении.

Через день стало известно по возвращении принцев, провожавших английскую королеву до Калэ, что она отправилась накануне, как только дождалась герцога Бэкингема. Прекрасный английский флот установился по этому случаю вдоль французского берега и из всех своих батарей, приветствовал молодую государыню Соединенного королевства, в то время как форты Дувра и Дилл повторяли на британском берегу этот салют, гром и дым которого разносился океанским ветром. Генриетту проводил на борт великолепного военного корабля брат ее, герцог Анжуйский, и другие принцы крови, где приняли ее при звуках музыки. Матросы, скрытые между парусами, повинуясь сигналу, поданному с юта, бросили на палубу облако лепестков белых роз и апельсинового цвета, покрывших королеву ароматным снегом. Адмирал, начальник этого плавучего города, праздновавшего прибытие государыни, провел ее между двойным рядом блестящих офицеров в кают-компанию, где был приготовлен великолепный обед. Английская суетность ярко выразилась в массивном золотом сервизе, который можно оценить, по крайней мере, в три миллиона франков. После обеда французские принцы, сойдя на яхту, которая должна была перевезти их на берег, присутствовали при величественном отплытии эскадры. В то время, как добрая Генриетта с палубы своего великолепного корабля посылала последние прощальные поцелуи брату, вечерний ветер надувал паруса и играл разноцветными флагами, которые долго еще виднелись на горизонте герцогу Анжуйскому и его товарищам.

Глава VIII

Ненависть и обман. – Мать и сын. – Ссылка. – Принятие кавалера ордена Подвязки. – Зловещие планы. – Письмо кардинала графине Кларик. – Яичница на брюхе. – Благочестие госпожи Комбалле исчезает. – Уиндзор. – Наконечники аксельбанта. – Письмо Людовика ХIII. – Ответ герцогини Шеврёз. – Ошибка интриг. – Отысканные наконечники. – Двор Людовика XIII. – Решительное свидание. – Искусный актер. – Поддельщик обвинитель. – Тайное преступление.

Чрезмерная любовь неблагоразумна, невнимательна к опасности: ее девиз – обладание, во что бы то ни стало. Его уже слишком усвоила Анна Австрийская во время амьенской поездки. Если она скомпрометировала себя даже в глазах наименее проницательных, то как могла не скомпрометироваться в глазах короля, ревность которого возбуждалась часто без причины. Прежде еще возвращения королевы в Париж, ее старая, статс-дама сообщила кардиналу самые полные подробности о довольно явных интригах этой государыни. Рассказ этот был так обстоятелен, что его эминенция не сомневался ни минуты в полнейшем успехе Бэкингема. Легко понять, как принят был Лафейма, когда он пришел просить награды интендантства Шампанью для себя, и пистолей, обещанных его товарищам. Разгневанный Ришельё отправил этого дворянина в Бастилию, несмотря на попытку его опровергнуть донесение графини, несмотря на римское красноречие, от которого он ожидал большого эффекта. Что касается негодяев, которые так неудачно, хотя и горячо помогали ему, они отомстили за свою неудачу, ограбив несколько лишних плащей на Пон-Неф, разорив несколько старух, более отвратительных, чем те, которых они разоряли прежде, и обыграв кого-нибудь, наверное, при дворе или в городе.

Людовик XIII страшно разгневался на королеву, и хотел заточить ее в монастырь. Ришельё по обыкновению выставлял в своих коварных доносах все погрешности королевы, под предлогом уменьшить их, и, отыскав с необыкновенным искусством самое больное место в сердце своего государя, прикладывал к нему раздражающее средство вместо успокоительного.

Анна Австрийская не решилась предстать пред своего разгневанного супруга. Будучи лишена утешений своей фаворитки, она день и ночь плакала в своем пышном уединении в Лувре, куда одна лишь королева-мать осмеливалась приходить утешать ее. Мария Медичи взяла на себя даже успокоить и на сколько можно ревнивое раздражение короля.

Войдя однажды в кабинет, она застала там кардинала. Последний хотел удалиться.

– Останьтесь, сказала она ему: – мне будет приятно, если вы услышите то, что я буду говорить королю, моему сыну.

– Повинуюсь вашему величеству, отвечал министр, положив на стол бархатный мешок с государственными бумагами[19] и снова садясь на стул, без приглашения.

– Я пришла, мой сын, продолжала вдова Генриха IV: – относительно распространившихся слухов о королеве, моей невестке, во время амьенского путешествия.

– Неужели вы решились, матушка, оправдать ее еще раз? воскликнул Король, устремив грозный взор на мать. – Клянусь всеми святыми, подозрения мои не уничтожились, когда вы так старались успокоить их! События оправдали их.

– Неужели вы называете событием, спокойно сказала Мария: – басню, которую старая дура передала кардиналу, чтобы окончательно заслужить его расположение, и отомстить за довольно строгий выговор, который я сделала ей в Амьене?

– Разве ваше величество сказал Ришельё с принужденной улыбкой: – считаете меня таким счастливцем, чтобы я был в нежных отношениях с почтеннейшей графиней Ланной.

– Нет, но в отношениях расчета.

– Скажите же, Бога ради, с какою целью? спросил Ришельё с притворным удивлением.

– Господин кардинал, я не пришла сюда жаловаться на вас.

– Очень рад, ваше величество, сказал министр с очевидной насмешкой: – мне было бы тяжело лишиться вашего доброго расположения.

– Это было бы несправедливо, возразила королева в том же тоне: – ибо известно, что вы заслужили сохранение его. Но довольно об этом. И так я хочу уверить вас, мой сын, продолжала Мария, обращаясь к Людовику ХIII: – что все недоброжелательные догадки, которые могли войти в голову недобрым людям о поступках королевы, неосновательны и ложны.

– Как! воскликнул король: – даже весьма естественный вывод, который можно сделать из приключения в беседке?

– Э! право, государь, если бы вы знали лучше женщин, это именно обстоятельство и должно бы было успокоить вашу слишком горячую тревогу, – женщина собирающаяся пасть не зовет на помощь.

– Не знаю ли я был это крик испуга, или… но кто же поймет женскую природу?

– Те, мой сын, кто, уважая пол, к которому принадлежит их мать, не основываются на слепом предубеждении или на корыстных советах. К чему собственно сводятся обстоятельства, о которых кричат так много? К странным манерам чужеземца, который принимает аудиенцию, стоя на коленях, вместо того, чтобы принять ее сидя, и это в глазах двух свидетелей! Допустим наконец, что действительно герцог Бэкингем чувствует к королеве Анне даже любовь, то неужели из этого можно заключить, что эта государыня оскорбила честь, и неужели должно карать ее за то, что англичанин отдает дань ее прелестям и душевным качествам, в которой вы ей отказываете? Благоразумно ли было бы, чтобы она сказала герцогу: «ненавидьте меня» чтобы понравиться моему мужу. Ах, государь, это чересчур требовать от женщины, которой узы Гименея вы делаете такими холодными, такими тяжелыми.

– Но ее обязанности, матушка, ее обязанности! воскликнул Людовик громовым голосом.

– Кто докажет, кто даст повод только подумать, что она забыла их!

– Ее величество говорит основательно, сказал кардинал: – доказательства нет. Я уже заметил вам, государь по совести, что истинная справедливость основывается только на их свидетельстве. Доказательства, продолжал Ришельё с жаром, обнаруживавшим зловещую надежду: – доказательства только одни неопровержимы. Но, прибавил обманщик умоляющим тоном. – Избави Бог, чтобы царствующая королева видела против себя что-нибудь подобное.

– Довольно, матушка, сказал Людовик мрачно: – я желаю, чтобы вы уведомили королеву, что на этот раз я еще буду снисходительным.

– Снисходительным! За какое преступление, сын мой?

– Э, отвечал король: – не раздражайте меня на предмете, на котором мы никогда не можем согласиться: по-моему уже преступно возбудить мои подозрения. И вы можете прибавить, передавая королеве настоящий разговор, что я ни мало не расположен переменять чувства.

С этими словами король бросился в кабинет и с гневом захлопнул двери.

В тот же вечер многие придворные дамы и кавалеры Анны Австрийской были изгнаны с позором. Конюший Пютанж, высказавший такую осторожность, остановившись у входа в беседку; Лапорт, так верно служивший в поддержке любовной корреспонденции, и докладчик королевы, неизвестно как принимавшей участие в амьенских интригах, осуждены на изгнание из Франции. Таким образом, супруга Людовика XIII лишилась всех оставшихся еще у нее верных служителей.

Не без черной мысли кардинал настаивал на доказательствах во время свидания королевы-матери с Людовиком XIII. Графиня Ланной шепнула ему кое-что о наконечниках аксельбанта королевы, врученных фаворитке для передачи, герцогу. Старая интриганка, казалось ей, хорошо заметила футляр в руках герцогини в минуту отъезда последней, но не была в этом уверена, и обещала его эминенции удостоверение по этому поводу. В то время, как она работала, герцогиня Шеврёз, настоятельно-призываемая в Париж королевой, которая умирала от скуки, – поторопилась оставить Лондон, немного сожалея о тех почестях, удовольствиях, а в особенности о любезностях, которыми осыпали ее в этой столице. Просьбы были столь настойчивы, что преданная фаворитка решилась выехать накануне большого празднества, имевшего совершиться в Уиндзоре в честь принятия мужа ее в число кавалеров ордена Подвязки. Многие может быть не знакомы, с культом этого таинственного торжества, поэтому представим здесь его формулу – еще сохранившиеся следы рыцарских учреждений прежнего времени.

Капитул собрался в зале, обитой голубой материей. Кавалеры были одеты в полной форме, состоявшей из малинового бархатного кафтана, короткого в роде греческой туники, сверх которого была накинута широкая мантия фиолетового бархата. На одной стороне мантии изображался белый щит с красным крестом. На голове был род черного тока, украшенного тремя белыми перьями. Кавалеры ордена Подвязки носили плоские шпаги с крестообразным эфесом. На левой ноге повыше колена была пристегнута подвязка черного бархата, на белых атласных панталонах, на которой алмазными буквами был вышит французский девиз. «Honny soit qui mal y peuse» (Да будет тому стыдно, кто дурно подумает об этом)[20].

Весь этот костюм, принятый великолепным двором, сверкал драгоценными камнями; король, жаловавший его кавалерам, делал им таким образом подарок от тридцати до сорока тысяч экю.

После нескольких предварительных мистических приемов, церемониймейстер взял подвязку, подошел к герцогу Шеврез и сказал:

– Во славу всемогущего Бога и в воспоминание храбрости того, в чью честь утвержден этот орден, почтенное общество подвязки, с соизволения и приказания нашего короля, поручило нам подвязать вам ногу этой подвязкой, в знак чего вы будете стараться предпринимать все справедливое и разумное, и ничего другого.

Потом, надев кафтан на будущего кавалера, церемониймейстер продолжал:

– Возьмите также вашу одежду на увеличение столько почестей, сколько вы в состоянии вынести, а также в знак того, что вы приняты в этот орден; и вы постараетесь не щадить вашей крови на защиту христианской веры, правосудия и всех тех, кто, будучи угнетен, потребует вашей помощи.

Наконец церемониймейстер, надев фиолетовый плащ на герцога, прибавил:

– Примите еще и плащ этого ордена. Белый щит и красный крест, которые вы на нем видите, напомнят вам, что, будучи вооружены добродетелью, вы имеете средство истреблять ваших врагов и что вам дана надежда после войны в этом мире обрести вечное спокойствие в будущем.

По окончании этого церемониала, герцог подошел к аналою, на котором лежало открытое евангелие, и, сняв шляпу и став правым коленом на пол, он произнес следующую присягу:

– Обещаем и клянемся, что мы сохраним и поддержим постановления и приказания ордена Подвязки.

Герцог Шеврез встал, церемониймейстер опоясал его шпагой, и капитул разошелся в благоговейном молчании, пожав руку новому кавалеру.

* * *

Между тем вследствие ловкости, осторожных розысков и подкупа женщин, окружавших королеву Анну, графине Ланной удалось узнать, что наконечники аксельбанта не находились более у ее величества; и с тех пор уголок футляра, виденного ею в Амьене в руках госпожи Шеврёз, был достаточен, чтобы подкрепить ее в убеждении. Поэтому графиня решительно уверила кардинала, что драгоценность несомненно была отправлена в Англию.

Ришельё только и ожидал этого подтверждения чтобы развернуть готовый обширный план, непреложным последствием которого долженствовала быть гибель Анны Австрийской. Почти лишним будет повторять, что презрение, с которым отвечала эта государыня на страсть первого министра, превратило эту любовь в ненависть раздражительную, безжалостную, неодолимую. Дело шло уже не о том, чтобы очернить эту государыню в мнении короля, чтобы царствовать в нем безраздельно; Ришельё не ограничивался этим; ему необходим был громкий разрыв. С разводом королевской четы связывалось в замыслах честолюбивого прелата супружество госпожи Комбалле с герцогом Анжуйским, от которого должно было ожидать наследника и престола. Пункт этот был чрезвычайно важен для того, чтобы его эминенция, по смерти хилого Людовика XIII мог непосредственно царствовать от имени нового монарха. Аббат Боаробер, состоявший в качестве адвоката в ордене бездельничества, которого гроссмейстером был королевский брат, получил приказание действовать немедленно.

Желая выдвинуть вперед все силы этой знаменитой интриги, кардинал написал к графине Кларик с целью заинтересовать ее в своих намерениях: их исполнение, говорил он, произведет непременно разрыв между королевой и герцогом Бэкингемом. Показав эту блестящую надежду нежной англичанке, министр следующим образом объяснил то – чего ожидал от нее: «Так как, благодаря нашим распоряжениям, герцог отозван в Англию, и вы мало оковали его вашими цепями, которые носить он считает за счастье, вы имеете полную свободу оказать мне означенную услугу, которой я надеюсь от вашего доброго расположения. Я имею верные сведения, что Анна Австрийская подарила герцогу двенадцать алмазных наконечников от своего аксельбанта, – украшение, которое этот вельможа не преминет надеть на балах имеющих быть в Лондоне во время масленицы. Вам тем легче будет узнать эти наконечники, что министр в качестве более любезного, нежели скромного кавалера, как я предчувствую, наденет их на тот же самый бант из голубых лент, какой носила французская королева. Улучите, графиня, удобную минуту, чтобы отрезать два или три наконечника, и пришлите их ко мне, не теряя ни минуты. Это не замедлит принести ожидаемые вами плоды: Бэкингем, обвиненный в презрении, выказанном к подарку Анне Австрийской, который он передал другой женщине, возбудит гнев этой государыни за подобное оскорбление; а как он таким образом не успеет уничтожить доказательства, которое будет у нас в руках, то неизбежный разрыв между герцогом и ее величеством возвратит вам сердце, которое никогда не должно бы быть у вас отнято».

Леди Кларик с жаром ухватилась за намерение кардинала и, надеясь приковать к себе своего неверного возлюбленного, отвечала его эминенции, что употребить все старания добить требуемые наконечники. В то время, как эта часть интриг коварного прелата завязывалась в Англии, веселый Боаробер, на пире, данном герцогу Анжуйскому повесами, его верными подданными, набрасывал матримониальный план, который было ему поручено составить. При первом слове о женитьбе, принц громко восстал против серьезности подобного союза. Ничто не могло нравиться этому молодому человеку, рано искусившемуся в пороках, как беззаботная жизнь, которую он вел года два под руководством Рошфора, Ривьера, Шалэ и толпы других светских дворян и духовных, но равномерно безумных, пьяниц и развратников. Принц чувствовал очень хорошо, что, вступив в брак, он уже при столь серьезной обстановке не мог предаваться своим распущенным наслаждениям, и эта мысль удаляла его от супружества. Однако Боаробер столь же ловкий сколько и веселый, успел затронуть в сердце меньшеого брата Людовика XIII струну, всегда чувствительную у знатных: он возбудил в нем честолюбие, и показав ему корону, висевшую над его головой на ниточке, готовой разорваться, убедил его сознать необходимость брака, который мог бы успокоить его народ, как только ему достанется это блестящее наследство. Агент Ришельё, налив Гастону последовательно три бокала искрометного аи, прибавил, что известная уже храбрость второго сына Генриха IV, вспомоществуемая благоразумием искусного министра, непременно поставит молодого короля во главе монархов Европы, и что для достижения этого блестящего положения, он не может ничего лучше сделать как соединиться кровными узами с первым европейским гением кардиналом Ришельё.

– Если я не ошибаюсь, отвечал Гастон, отуманенный честолюбием и винными парами: – то предложение ваше, аббат, очень похоже на брак с племянницей кардинала.

– Это, ваше высочество, было бы чудом высокой политики.

– И высокого самопожертвования, мой толстый Силен, ибо мне кажется, что эта хорошенькая вдовушка по части добродетели… Я сам однажды вечером…

– Слабые доводы! Жалости достойна щекотливость государей, которые связывают свою славу со столь мелкими развлечениями… В подобном деле желательнее всего – огромная сумма богатств и могущества, приносимая невесткой своему августейшему супругу; а какая же в мире принцесса будет с этой стороны богаче госпожи Комбалле? Одна уже масса талантов кардинала, ее дяди, стоит сотни провинций. Ибо заметь те хорошенько, ваше высочество, нет ни малейшего повода предполагать, чтобы его эминенция затеял что никуда дурное после этого союза, потому что интересы трона и Ришельё будут соединены нераздельно. Когда эти обширные комбинации представляются очевидно, то неужели ваше высочество примете во внимание такие безделицы, как легкая ветреность. Теперь если мы начнем рассматривать супружество с легкой буржуазной точки зрения, необходимо признать, что человек, пламенно желающий жениться на добродетели; должен предписать себе некоторые обязанности для охранения этого сокровища: ни один муж не может рассчитывать на целомудрие жены, когда сам он распускает поводья своим страстям. О, доказательство неопровержимое, продолжал Боаробер, заметив, что последние слова произвели на принца впечатление: – контракт одинаково обязывает обоих супругов, и первый кто из них нарушить его, освобождает другого от обязательства. И вот я вижу ваше высочество, принца более всего в мире любящего разнообразие, привыкающим потихоньку к мирным наслаждениям домашнего очага, которые, как говорят, не из самых живейших и которые кроме того не отвращают женских уколов булавкой…

– Клянусь храбростью моего отца, воскликнул Гастон: – я не согласен на это.

– И вы поступите очень разумно, ибо, играя в такую ограниченную игру, человек еще не уверен, что не проиграет партии.

– Вы мне сообщили хорошие вещи, аббат, сказал принц, проглатывая последний бокал: – я обдумаю это хорошенько, и первый же раз, как взоры мои утешит ваше большое круглое лицо, мы поговорим об этом.

– Я должен сказать вам еще одно слово, молвил Боаробер, спеша предостеречь принца против советов, которые могли стараться отвратить его от предполагаемой партии. – Мудро поступает тот, кто не доверяет этим рутинерам, следующим лишь по протоптанной дороге: если вы подвергнете вопрос обсуждению некоторых близоруких людей, они укажут вашему высочеству на скучный путь, который я только что изобразил, а на моем не преминут нагромоздить горы препятствий. Все почти советники так созданы: они представят вам тысячи затруднений и ни одной мысли, чтобы помочь бороться против этих чудовищ, упавших из этих мозгов.

– К черту этих несносных! Будьте покойны, Боаробер, прибавил Гастон, потрепав по брюху своего собеседника: – я останусь глух к советам, которых цель – закрыть мне путь к удовольствиям и предписать мне правила скуки.

– Скажите также, ваше высочество, – лишить ваше будущее царствование знаменитой опоры.

– Но наслаждение! в особенности наслаждение! Вы знаток его, аббат, вы, который молитесь у ног молоденькой девушки, вы, который считаете на своем столе двадцать бутылок, против одного зерна четок. Послушайте, я хочу вам рассказать употребление своего вчерашнего дня: и вы увидите, что я потерял бы, отказавшись от такой веселой жизни.

– Св. отец не запрещает своим постриженным овцам слышать веселое словцо, но я очень боюсь, чтобы рассказ вашего высочества…

– Перестань, ханжа; твои рассказы хорошо известны. Итак слушайте.

– В таком случае грех моего уха я заставлю упасть на совесть вашего высочества.

– Хорошо, хорошо, старый грешник; на ней так же мало места, как и на вашей. Я проснулся в отличном расположении духа, и начал насмехаться в глаза над толстым полковником Валоном, вошедшим ко мне в качестве дежурного. Не знаю, аббат, встречали ли вы когда-нибудь этого офицера; клянусь султаном великого Беарнца, я ничего не мог видеть смешнее этих семи или восьми угреватых носов, соединившихся на его лице. Впрочем нет надобности видеть этого смешного лица, чтобы познакомиться с брюхом полковника: он носит его в шести шагах перед собой. При виде этого осуществления брюха, вымышленного забавником Рабле, мне пришла самая смешная мысль, какая когда либо появлялась в голове сумасшедшего: мне показалось, что не дурно было бы съесть яичницу на этом голом брюхе, и я решился привести в исполнение эту фантазию. Тотчас же я увез Валона к себе в Шалльо в сопровождении троих или четверых приятелей, и мы начали пить страшным образом. Когда нас порядочно разобрало, я, открыв полковнику свое желание, спросил, будет ли он настолько веселым собеседником, чтобы согласиться на подобную забаву. Он охотно отдался в наше распоряжение, и повар немедленно приступил к делу. Пока жарилась яичница, полковник разделся, лег на стол и представил нам мясистую гору, возбудившую всеобщий, гомерический смех. Наконец явилась яичница, повар опрокинул ее дымящуюся на брюхо весельчака, гости стали вокруг, и ни чрезмерный жар этого блюда, ни удары вилок, которыми слегка покалывали Валона, не исторгли у него ни малейшей жалобы. Держу пари, мой толстейший аббат, вы сожалеете, что не видали, как прыгала яичница на живом блюде, подымавшемся от хохота полковника, который не переставал веселиться вместе с нами. Право это зрелище было веселее всех комедий Бургундского отеля.

– Признаюсь, что я упустил превосходный случай заставить танцевать мое собственное брюхо… Посмотрите, посмотрите, оно пошло в ход только при одном рассказе об этой шутке.

– Это еще не все, малютка. Я был, что называется в ударе и хотел достойно закончить день, начавшийся таким блистательным образом.

Но здесь Гастон рассказал происшествие, положим, очень смешное, но неудобное для печати.

Боаробер, придя в восторг, побежал отдать отчет кардиналу.

– Все идет отлично, монсеньер, сказал он потирая руки: – и мы достигнем своей цели.

– Ты слишком быстр в своих заключениях, отвечал Ришельё, покачав головой. – За исключением некоторой легкости, по-видимому, усвоенной тобою относительно принципов моей племянницы, беспутная голова твоя не дурно обдумала это дело; но с таким слабым и переменчивым человеком, как Гастон, нельзя верить решениям до тех пор пока они не исполнятся. Ты взял все, что можно было взять в пьяном виде; принц, отрезвившись, я предполагаю, возвратится к своей щекотливости; и этот слабый ум покорится вновь полковнику Орнано[21], его обычному советнику, злоба которого ко мне известна.

– Опять один из этих итальянцев, которых пожирает честолюбие… Он кончит по примеру Кончини.

– Молчи, Боаробер! – воскликнул кардинал при имени благодетеля, которого он предоставил убийцам; но потом продолжал спокойно: – полковник хороший человек, но по своему несносному характеру часто решается причинять мне неудовольствие, и мне может наконец надоест, если он будет восстанавливать Гастона против моих намерений. Пусть он остерегается в особенности стать мне поперек дороги относительно замужества моей племянницы, ибо я буду вынужден…

Ришельё не окончил фразы, но Боаробер мог прочесть зловещую мысль в его взгляде.

– Я надеюсь, что нам не помешает неблагоприятная мудрость полковника. У Гастона веселые лица подобные моему, предпочтительнее мрачных суровых лиц. Предоставьте мне действовать, монсеньер, и я озабочусь постоянно держать стену из бутылок между умом принца и вредными советами его фаворита.

В тот же самый вечер при свидании с племянницей, кардинал объявит ей, что пришло время ей снять маску ханжества и открыто явиться в свет, куда она проникала лишь боковыми дверями. Дама эта была хороша, еще молода и обладала некоторым остроумием, вследствие тесных сношений с дядей. Ришельё посоветовал ей пустить в ход все элементы кокетства, со всей ловкостью, на какую она была способна, чтобы опутать молодого Гастона и вдохнуть в него желание стремиться к счастью, которое она ему обещает. Госпожа Комбалле, позаботившаяся скрыть от его эминенции, что принц в этом отношении знал все, что мог узнать, обещала повиноваться, не слишком-то рассчитывая на успех интриги, которая должна была вести к развязке, знакомой прежде…

Действительно вдруг исчезла строгая набожность госпожи Комбалле: вдовушка начала украшаться драгоценными каменьями, изобретать новые моды, появляться на прогулках верхом на белой лошади, в шляпке с перьями, в платье подбитом горностаем. Только и видели, что эту кокетливую красавицу при дворе, на балах, в театре. Многие молодые люди не замедлили наперерыв закружиться около нее: одни требовали права на нежность вследствие прежних коротких отношений, которые по-видимому она всегда забывала; другие предлагали ей с легкостью, основанной на нескромности первых, новые цепи, которые отвергала она с презрением. Гастон, вмешавшись в эту группу любезников, заставлял биться сердце честолюбивой вдовы и поддерживал надежды ее дяди. Когда Боаробер увидел, что принц схватился за эту приманку, он тотчас почувствовал усиленную радость и начал потирать руки, – что служило обычным признаком удовольствия толстого аббата. Но главная актриса этих маленьких ободрительных сцен принимала задумчивый вид и говорила себе: «увы, принцу это хорошо известно!»

В то время, когда проделки эти занимали честолюбие одних и злобу других, Анна Австрийская забывала свое горе, но не свои радости на груди верной Мари. Герцогиня возвратилась к ее величеству к величайшему огорчению лорда Голланда, который выказывал ей в Англии чувство еще слишком новое для охлаждения. Фаворитка со своей стороны уехала из Лондона не без некоторого сомнения и не без легкой досады на тиранические обязанности. Но в жизни слабой и хорошенькой женщины нет горестей, которые не имели бы утешения. Госпожа Шеврёз встретила в Париже нежного Шалэ и не нашла своего мужа. Эта перспектива независимо от случайностей могла составить маленькое весьма удобное счастье.

Притом интрига – эта старая любовь герцогини, готовилась открыть перед нею свое извилистое поприще; важные события собирались разразиться при дворе; самые наслаждения должны были занять лишь второстепенное место в душе Мари, и все пружины ее ловкости имели быть пущены в ход против единственного противника, который был достоин бороться с ней.

Пониже многолюдного Лондона, широкая Темза протекает по лугам, подобно величественной царице, покрытая нарядом из многочисленных судов. Эти плавучие магазины несут вдаль богатства Англии и приносят в этот улей промышленного города добычу, которая должна питать его деятельность. Река, гордящаяся тем, что служит проводником высоких мануфактурных познаний, с презрением плещет в берега: при впадении можно сказать, она с грустью смешивает свои волны с волнами океана, где теряется ее славное течение. Но десять миль выше столицы эта самая гордая Темза не более как скромная речка, извивающаяся по стелющимся полям, которые она ласкает робкой волной. Недалеко от ее берегов, усеянных рощами и богатой растительностью, поддерживаемой заботливыми руками, возвышается готический замок Уиндзор, который, прислоняясь к густым массам огромных деревьев, таких же старых, как и он, затемняет горизонт своими неправильными формами, сильно отзывающимися феодальным характером. Королевское это здание со всех сторон укреплено башнями, на которых во времена Карла I сохранялись зубцы и бойницы. Многие ворота со сводами, у которых виднелись еще остатки подъемных мостов, были еще снабжены рогатками. За главным входом, конная статуя одного из английских королей, произведение неискусного средневекового ваятеля, доказывала иностранцу, что Уиндзор издавна служил жилищем государей. За монументом часовня, предназначенная для католического богослужения, своею запущенностью и развалинами свидетельствовала, что монархи эти, как разумные политики, свергли с себя римское иго.

В начале XVII века в Уиндзоре почти круглый год жили Великобританские короли, которых постоянно тревожили религиозные споры или угрожающие замыслы реформистов. Они благоразумно укрывались за стенами этого замка, способными остановить первое, нападение. В особенности слабый, нерешительный Карл I, жертва, обреченная неизбежной судьбе, укрывал, сколько мог, свою голову от бури в этой укрепленной резиденции: и его робкое правление, увеличивая смелость врагов, способствовало только к более верному падению этого несчастного государя. Душа его, мало способная к великодушным порывам, но склонная к нежным увлечениям, упивалась некоторое время прелестями и ангельскою кротостью Генриетты, нежной добродетельной супруги, все добрые качества которой безупречно сохранились, благодаря судьбе, которая в шестнадцать лет увлекла ее от двора, исполненного интриг и разврата. Празднества, последовавшие за бракосочетанием Карла, продолжались несколько месяцев. Государь этот, заключив вместе с собой молодую королеву в мрачное жилище, хотел по крайней мере развлечь ее разнообразными увеселениями; в Уиндзоре ежедневно происходили балы, театры, маскарады. Дорога, ведущая из Лондона в замок, день и ночь была покрыта каретами, в то время, как по Темзе плыли щегольские яхты и гондолы на манер венецианских, привозившие ко двору молодость, спешившую увеличить массу веселых гостей.

К началу масленицы на празднество, более великолепное, нежели все предыдущие, в Уиндзор собралось все, что Англия представляла знаменитого; никогда может быть это дворянство, довольно благоразумное, чтобы презирать источники пышности, открываемые торговлей, не казалось таким блестящим. Целые ряды драгоценных камней на платьях, на кафтанах, на мантиях, на головных уборах сверкали в трех обширных залах, обитых темной материей для придания большего блеска нарядам. Непомерная эта роскошь придавала невыразимую прелесть тонким нежным чертам англичанок и в тоже время оживляла вообще правильные, но немного холодные лица английских вельмож. Не смотря на подобную обстановку, бал казался еще мало оживленным в восемь часов вечера; король и королева находились среди танцующих, и можно было предполагать, что еще ожидали какую-нибудь важную личность. По временам молодые леди обращали задумчивые взоры на дверь, словно каждая из них стерегла приход друга сердца, без которого для нежной женщины не существует ни очарования, ни развлечения. Наконец в восемь с половиной часов появился великолепный кавалер, небрежно держа за руку прелестную женщину. На нем был черный бархатный кафтан, вышитый золотом; на правом плече, как бы для поддержки перевязи, пришит большой бант из голубых лент с двенадцатью алмазными наконечниками. Украшенный подарком Анны Австрийской, Бэкингем, вошел в зал и с этой минуты бал оживился присутствием того, кто был душой всех удовольствий. Таково была, однако же, влияние этого человека на весь двор, который не умел веселиться в его отсутствии; несчастный пример обаяния, какое красивая наружность и великолепие производят на человеческую суетность.

Дама, которую ввел первый министр была леди Кларик. Известно, что искусным образом она снова, хотя и слабо, завязала прежние отношения, соединявшие ее с фаворитом Карла I перед поездкой его во Францию. Она несколько раз танцевала со своим возлюбленным, и часто ходила по залам, опираясь на руку этого победителя, гордясь своею ролью побежденной. Но не единственно занимало леди это торжество ее слабости; она думала, как бы упрочить свои права, сделав невозможным всякое дальнейшее сношение того, кого она хотела приковать к себе, с коронованной соперницей. Госпожа Кларик, запасшись острыми ножницами, с нетерпением выжидала случая отрезать два или три наконечника, которые в руках кардинала должны были могущественным образом послужить ее любви. С ловкостью она успевала вводить герцога в тесные группы, надеясь при помощи движения толпы совершить задуманное похищение. Средство это ей удалось, она успела отрезать два наконечника, которые и поспешила скрыть на груди, сильно волновавшейся от этой решительной победы.

Когда после бала Бэкингем удалился в комнату, которую занимал во дворце, слуги, раздевавшие его, заметили, что не хватало двух наконечников, и показали герцогу, что они были отрезаны. Министр, припоминая все события вечера, чтобы сообразить какое-нибудь обстоятельство относительно этого воровства, легко представил себе настойчивость леди Кларик и ее усилия водить его преимущественно в самую густую толпу. Возымев это подозрение, он почти начал догадываться об истине; ему стало очевидно, что Французская королева легко могла быть скомпрометирована, и что нельзя было терять ни минуты в виду этой страшной случайности.

В то время как это происходило в Уиндзоре, Ришельё спешил пустить в ход черное коварство, направленное против королевы: он чувствовал, что для погибели этой государыни в уме Людовика XIII было важно – не дать остынуть гневу, который возбудили в ревнивом монархе амьенские происшествия. Средством для этого Ришельё придумал – внушить королю мысль потребовать к себе супругу в назначенный день, и именно с аксельбантом, полученным от него в подарок. Министр рассчитывал насплетничать потом, что королева очень мало дорожила этими алмазами, когда подарила их, и что один лондонский ювелир предложил кардиналу уступку двух наконечников. Но король постоянно оказывал большое отвращение к приему Анны Австрийской; а чтобы достигнуть желанной цели, необходимо было устроить это примирение, и потому кардинал много потерял времени. Наконец королева, сидя однажды утром с госпожой Шеврёз, как громом была поражена, получив следующее письмо от Людовика XIII:

«Милостивая государыня и любезная супруга! Мы с удовольствием можем сказать, что от искреннего сердца отвергаем дерзкие, а следовательно и несправедливые подозрения, в которые мы было впали по поводу амьенских происшествий. Мы выражаем полнейшее неудовольствие, которое чувствуем по поводу этой ошибки и несправедливости. Поэтому приезжайте к нам завтра, 9 января, в наш Сен – Жермэнский замок; и если вы желаете доказать нам, что в душе не питаете никакого неудовольствия к нашей, особе, потрудитесь надеть при этом случае аксельбант с алмазными наконечниками, который нам заблагорассудилось подарить вам в начале прошлого года: это будет, чрезвычайно приятно и радостно нашему сердцу.

«Милостивая государыня и дражайшая Супруга: мы молим Бога о вас и поручаем вас его святой милости. Писано в Сен-Жермэне восьмого января тысяча шестьсот двадцать шестого года. Lovis.

Госпожа Шеврёз, наблюдавшая лицо королевы во время чтения этого письма, вдруг заметила на ней чрезвычайную бледность, и руки ее величества упали на колени вместе с письмом.

– Я погибла, Мари, – воскликнула она отчаянным голосом. – Возьмите, читайте!

– О, роковая неосторожность! – воскликнула в свою очередь фаворитка, пробежав письмо: – как я была так не предусмотрительна, что допустила вас отдать эти наконечники в виду такой очевидной опасности!

– Кто же мог ожидать подобного удара?

– Я, ваше величество. Разве же я не испытала, что ничем не следует пренебрегать, когда ведешь борьбу с противником подобным кардиналу. Нет ни малейшего сомнения, что мы проданы вашей статс-дамой, этой гнусной Мегерой. Она узнала об отсутствии наконечников, и она же внушила Ришельё мысль об этом страшном убийстве.

– Мари, милая Мари, употребите все старания, чтоб рассеять обуявший меня страх. Пусть немедленно курьер скачет в Лондон; потребуйте у герцога назад роковую драгоценность, сообщив, ему о том, что с нами случилось. Через четыре дня мы можем иметь ответ и футляр. Однако я слягу в постель и буду больна очень больна до тех пор пока мы не получим добрых вестей из Англии… Бегите, спешите, герцогиня: дело идет о моем спокойствии, о моей свободе, и кто знает может быть о моей жизни.

– Увы, добрейшая, моя государыня, – сказала герцогиня со слезами: – я принуждена с величайшим прискорбием вонзить новый кинжал в ваше бедное сердце. Да будет вам известно, что уже четыре дня как заперты все порты Англии; ни один корабль, ни одна шлюпка не могут выйти из них; топор палача отрубит голову каждому, кто на каком бы то ни было пункте Англии спустит лодку в море. В минуту, когда, я говорю с вами, эта новость, которая у меня так легко вышла из памяти, наполняет город тревожными слухами. Полагают, что англичане внезапно приняли сторону ларошельцев, которые готовы поднять выше, чем прежде, знамя бунта, и я дрожу, чтобы мой муж, о котором, да простит мне Бог, я так поздно подумала, – не сделался уже арестантом Лондонской башни.

– Итак, – сказала королева с мрачным отчаянием: – мне предстоит умереть с горя.

– Берегитесь потерять бодрость, ваше величество; все это будет непродолжительно: я верю, что через несколько дней мы выйдем из затруднительного положения. Вас должно укрепить в этой надежде то, что я нахожусь при вас, и что судьбе нелегко утомить мою преданность. Я обо всем этом подумаю ночью. Во-первых, необходимо искусно притвориться больной… Ложитесь, добрейшая государыня в постель, и я постараюсь отвечать за вас королю по поводу вашей мнимой слабости.

– О, Жорж, Жорж! шептала королева вполголоса: – как я дорого заплачу, за быстрые…

Она не договорила и приготовилась лечь в постель, из боязни быть захваченной врасплох новым посланцем Людовика ХIII.

Госпожа Шеврёз написала:

«Государь!

«Королева, моя государыня при виде вашего собственноручного письма, которым ваше величество удостоили ее, пала на колени, чтобы возблагодарить Бога за то, что он открыл вам глаза. Заблуждение, в которое ваше величество впали в ущерб скорее вашей славе нежели доброму имени этой государыни, отличающейся беспримерными добродетелями и которая не, может упрекнуть себя, как она сказала мне рыдая, чтобы заслужила чем-нибудь ваше неудовольствие. Королева непременно явилась бы завтра по приказанию вашего величества, если бы дозволяло состояние ее здоровья; но горькая печаль быть в подозрении у вашего величества причинила ей лихорадку; глаза ее, не высыхавшие от слез в течение трех месяцев, не в состоянии выносить яркого дневного света, а тем более резкого холода. Ее величество не в состоянии даже писать и принуждена прибегнуть к моей помощи для начертания этих строк.

«С первым облегчением в здоровье королева, поспешит исполнить свою обязанность, явиться в Сен-Жермэнский замок; но кроме опасности смелого движения она в настоящую минуту боится еще а крайнего волнения от свидания, которого ваше величество желаете.

«С чувством бесконечной преданности, государь, остаюсь вашего величества покорнейшей слугой.

«Мари Рогон, герцогиня Шеврёз.

«Писано в Лувре, в комнате королевы, 8 января 1626 года, в 4 часа пополудни».

Фаворитка заботливо избегала хоть одним словом коснуться наконечников аксельбанта, которые впрочем были единственным предметом королевского письма. Изобретательная герцогиня была, слишком хитра, чтобы выказать внимание к этому обстоятельству, и при том мнимая небрежность, касательно пункта, который мог показаться незначительным, предоставлял в крайнем случае лишний ресурс для королевы. Действительно, если, будучи заподозрена в такой легкой отговоре как притворное нездоровье, она принуждена была бы ехать в Сен-Жермэн, то конечно весьма натурально она могла забыть надеть роковую драгоценность, а это во всяком случае четыре выигрышных дня.

На следующее же утро Людовик ХIII послал одного, из своих камергеров осведомиться о здоровье королевы. Через час явился королевский доктор по приказанию его величества подать медицинскую помощь этой государыне. Легко было обмануть первого посетителя относительно настоящего положения болезни, но со вторым предстояло гораздо больше затруднений. Предстояло потерпеть неудачу перед опытным ученым доктором, если бы сама природа не явилась помочь интриге. К счастью волнение Анны Австрийской, ее страх быть открытой, предчувствие гибельных последствий от подобного несчастья – все это соединилось, чтобы вызвать род переворота в королеве: ускоренный пульс ее обманул и науку и опытность. Доктор объявил, что у королевы была сильная лихорадка, прибавил, что она должна оставаться в постели, и прописал лекарство, которое велел принимать со строжайшею точностью. У Анны и ее фаворитки снова камень свалился с души.

Можно было надеятся на какую-нибудь отсрочку, а герцогиня более чем кто-нибудь была способна воспользоваться ею. Она уехала домой написать к Бэкингему: верный человек, которого она припасла, обещал пробраться в Англию, не смотря ни на какие препятствия, и через три дня доставить ответ от английского вельможи. Мари села за свой письменный стол, когда ей доложили о госпоже Комбалле, которая подошла уже так близко к кабинету, что не представлялось возможности избежать этого несносного посещения. Гостью пригласили.

Госпожа Шеврёз редко видела племянницу кардинала; она знала, что эта родственница, пользовавшаяся самым интимным доверием министра, разделяла его мстительную ненависть к королеве и во многих обстоятельствах помогала его злостным интригам. Но дама эта, воспитанная в школе изменчивого коварства, выражала превосходно впечатления, совершенно противоположные настоящим ее чувствам; она подбежала к герцогине с распростертыми объятиями и крепко прижала ее к сердцу, что встречено было довольно холодно.

– Как мне прискорбно, сказала коварная Комбалле: – жить в придворных путах, которые удерживают меня вдали от вас! Мне приятно было бы видеться с вами каждый день и наслаждаться прелестями вашего ума и сердца.

– Вы слишком льстите мне, отвечала герцогиня, которая очень хорошо понимала всю опасность рассердить племянницу кардинала. – Удовольствие, которое встретила бы я в вашем обществе, было бы несравненно выше.

– Я не так слепа, чтобы верить этой любезности. Но во всяком случае наше взаимное положение возле двух королев позволит нам сойтись теснее, и я с сегодняшнего же дня пытаюсь заключить этот союз, являясь к вам попросить одного одолжения.

– Льщу себя приятной надеждой исполнить ваше желание.

– Вы знаете, герцогиня, владычество моды, ее прелести, восторги, доводящие иногда до безумия: не раз женщины доходили до ужасного отчаяния из страсти к какому-нибудь кружеву, модному позументу, и, говоря откровенно, я, может быть, женщина вдвое ветренее в этом отношении.

– Вы меня удивляете: если не ошибаюсь, везде еще говорят о вашем ревностном благочестии.

– Которое Бог наказал как суетность, оттолкнув меня от своего алтаря; в те лета, в которые сам создатель желает, чтобы женщина, бросилась в свет, хотя бы для того, чтобы вести борьбу с его соблазнами.

– Слава, встречаемая в подобной борьбе, прекрасна, отвечала герцогиня с улыбкой: – но согласитесь, что она трудно достается.

– И я сожалею о женщине, возразила тихим голосом госпожа Комбалле: – которая откровенно отрицает, как сурова борьба с добродетелью. Но возвратимся к делу. При дворе только и речи, что о счастливом примирении царственных супругов. Ах, герцогиня, это радует меня до глубины сердца! Согласитесь, что государь бывает иногда добр; в его характере замечаются даже иногда проблески остроумной любезности. Не правда ли, какой нежный намек – эта мысль о наконечниках аксельбанта.

– А, вы знаете! перебила герцогиня с неосторожною живостью.

– Да, сказала госпожа Комбалле: – дядя мне передал об этом особенном обстоятельстве, я поэтому-то именно поводу я приехала к вам.

– Объяснитесь, сказала Мари, скрывая на сколько можно свое беспокойство.

– Совершенно рыцарская мысль короля, такой отличный случай примирения двух высоких особ, прелесть самой драгоценности – все соединилось, чтобы сделать модным этот аксельбант, и я должна признаться в слабости, что мне было бы крайне досадно, если бы у какой-нибудь дамы прежде меня появились подобные наконечники.

Госпожа Шеврёз вздрогнула.

– Понимаю вас поспешила она отвечать, чтобы лучше скрыть свое смятение, затрагивая первая щекотливый предмет: – вы желаете взять на время аксельбант королевы, чтобы ваш ювелир имел возможность приготовить точно такой же по образцу.

– О, я не желаю, чтобы королева рассталась с ним хоть на один час в такое время, когда она должна явиться к королю. Но если вы согласитесь привезти футляр сюда хоть на несколько минут, одного взгляда достаточно будет моему ювелиру, человеку весьма опытному, чтобы определить форму и величину алмазов.

– Мне очень грустно отказать вам в такой пустой услуге, возразила Мари серьезно, составив уже план поведения, который мог доказать; что она не идет в ловушку госпожи Комбалле: – но желание ваше было бы противно доброму имени моей августейшей государыни.

– Признаюсь, я этого положительно не понимаю.

– Я объясню, в чем дело. Вам лестно первой показаться при дворе в аксельбанте с алмазными наконечниками, такими же, как у королевы. Но эта поспешность докажет очевидно, что драгоценность была у вас в руках прежде чем употребила ее государыня.

– Что же тут предосудительного, герцогиня, когда мой наряд появится после королевы.

– Выслушайте меня до конца, госпожа Комбалле. Всем при дворе известно нерасположение кардинала к супруге Людовика XIII и, позвольте мне вам сказать, не безызвестны также дурные услуги, оказываемые часто его эминенцией этой государыне. Факты эти всем знакомы. Сегодняшняя ваша выходка, продолжала герцогиня с лукавой улыбкой: – положим и далека от подозрения, что она есть следствие происков кардинала, – тем не менее можно поверить этому. Удивительно ли, что под предлогом кокетства вам приказано увидеть аксельбант, который дядя ваш полагает в других руках, а не у королевы. Кто знает, некоторые подумают даже, что самое примирение – обман придуманный недоверием короля и его первого министра… Я даже могу вас уверить, прибавила с живостью герцогиня: – если бы на случай королева убедилась в подобной интриге, то скорее умерла бы, чем сделала один шаг к примирению с Людовиком XIII… Она не может забыть, что принадлежит к двойному ряду королей и происходит от знаменитого императора Карла V; благородная кровь ее скорее остановилась бы у нее в жилах, прежде чем допустить себя до такого унизительного действия.

– Какое странное предубеждение, герцогиня! возразила госпожа Комбалле, краснея от стыда, что ее угадали: – ваша боязнь не может осуществится, да и сама королева задумалась бы приписать до такой степени коварные замыслы кардиналу, который никогда…

– Хорошо, но на всякий случай я удержусь от неосторожности открыть вход последствиям, которых я страшусь. После того как государыня, наденет свой аксельбант, если ей угодно до этой степени исполнить желание своего августейшего супруга, драгоценность будет в вашем распоряжении: я уверяю, что ее величеству будет приятно оказать вам эту благосклонность, а этого достаточно, чтобы ни у одной дамы не было прежде чем у вас подобного наряда.

– Не смею возражать, сказала холодно племянница кардинала: – было бы невежливо настаивать на просьбе, которая может не понравиться ее величеству. Я желаю, герцогиня, прибавила она, закусив губы: – чтобы все это окончилось к удовольствию королевы.

И госпожа Комбалле низко поклонилась.

– Надеюсь, что так и будет, отвечала герцогиня, поклонившись еще ниже.

Коварная посланница вышла и поспешила отдать его эминенции отчет в описанном разговоре.

– Победа, моя малютка, воскликнул министр: – явная победа! Ваши слова мне подтверждают, что у Анны нет более аксельбанта. Но что за женщина эта герцогиня Шеврёз! Держу пари тысячу пистолей, что это ее штуки, это она внушила королеве мысль уклониться от приказания короля, возбудив в ней гордость. Во всяком случае, продолжал его эминенция, подумав минуту, – я подозреваю, что она дурно рассчитала действие пружины, за которую взялась… Надобно сознаться, она поддела меня своею ловкостью, но у меня остается сила, сила? воскликнул сердито прелат громким голосом. – и если бы даже Анна Австрийская умерла от отчаяния, я уничтожу последние остатки благосклонности какие может еще сохранять к ней король, или эта красавица будет умолять меня о милосердии.

Герцогиня со своей стороны поспешила к королеве, которая встала с постели, и рассказала свой разговор с госпожой Комбалле, едва удерживаясь, чтобы не провозгласить также победы.

– Да, моя добрейшая государыня! воскликнула она со взором, сверкающим решимостью: – если нам судьба не дозволит получить обратно наконечники – и да сохранит нас Бог от подобного несчастья – нам остается единственное средство – гордо противиться недоверию короля.

– Какую бурю, Мари, я навлеку тогда на свою голову!

– Да разве же вы избежали бы ее, признавшись у ног ревнивого Людовика XIII, что подарок его передали возлюбленному? Буря за бурей! гораздо же лучше противиться той, которая способна переменить вашу судьбу, возвышая вас, нежели уступить удару, который может обратить вас в невольницу.

– Увы, после такого жестокого, внезапного испытания – кто же решится оказать мне услугу?

– Высокие качества вашего величества и ваши несчастья извлекают слезы у всех и обеспечивают вам друзей которые, как известно готовы поднять за вас оружие. Конти, Соассоны, Вандомы, недовольные, что их пожертвовало кардиналу ослепление Людовика XIII; сам Гастон, молодая гордость которого начинает втайне тяготиться игом наглого монаха: вот сторонники, которые не замедлят стать за ваше дело против кардинала.

– Что вы говорите, герцогиня! заговор…

– Которому король первый будет обязан; ибо будьте уверены, что Ришельё гораздо более гнетет его царствование, нежели вашу частную жизнь. Но этот государь слабый во всем, не способен на столько к желаниям, как и к действиям. Пусть за него другие бодрствуют, и эта двойная услуга, ручаюсь, будет ему приятна.

Разговор дошел до высоты политических видов, как слуга графини передав ей депешу, на конверте которой было написано: «весьма нужное». Герцогиня немедленно распечатала письмо.

– Мы спасены, добрейшая государыня! сказала с жаром фаворитка: – наконечники аксельбанта в моем отеле…

– Создатель! воскликнула королева, и упала на колени пред распятием.

После краткой молитвы явилось любопытство узнать каким образом предусмотрительный англичанин мог прислать так кстати роковые наконечники, в то время когда английские порты были заперты, и когда вследствие этого самого он не мог узнать крайне стесненного положения, в котором находилась Анна Австрийская. Письмо министра сообщало по этому поводу ложные подробности, и Мари прочла его королеве, но не прежде, как удостоверившись, что никто их не подслушивал.

Рассказав о уиндзорском похищении, герцог продолжал:

«Боясь, чтобы тут не было какого-нибудь коварства, вредного для королевы, я, немедля ни минуты, разослал приказания всем начальникам портов запереть их и не выпускать ни одного судна. На другой день я оправдал эту меру перед королем, уверив его, что это было единственное средство в первый момент помешать действиям парламентаристов, заботящихся в настоящее время о посылке помощи лорошельским мятежникам, что противоречило бы духу трактата, заключенного с его христианнейшим величеством. Этот перерыв не только торговли, но и всех сношений между Англией и Францией произвел, как я полагаю, большой шум в Париже и возбудил по городу толки о войне; но не в этом заключался драгоценнейший интерес моего сердца.

«Между тем искуснейший лондонский ювелир употребил в это время все свое мастерство, чтобы сделать недостающую пару наконечников, как две капли воды похожих на десять остальных. И вы увидите, любезная герцогиня, что самый опытный глаз не отличит подделки.

«Получив вещь, я посылаю в Париж тайного курьера, который везет мое письмо вместе с футляром. Английские порты будут открыты лишь завтра вечером, и вы таким, образом имеете время сделать все, что подскажут вам ваша мудрость и осторожность, чтобы разрушить измену, которой могли бы благоприятствовать два недостающих наконечника.

«Скажите ее величеству, что никогда без этого случая, угрожающего ее доброму имени, я до могилы не расстался бы с ее подарком, который каждое утро принимал от меня дань искреннего уважения. С этих пор все мое счастье будет заключаться лишь в воспоминаниях, которые, по крайней мере, не покинут моего сердца, пока оно не перестанет биться».

По прочтении этого письма следовали новые восторги, прерываемые вздохами. Герцогиня, как превосходный судья в делах любви, могла и убедиться, что эта радость имела не единственною причиною великодушное поведение Бэкингема, и что тут примешивалась признательность за прошедшее…

Драгоценный футляр, немедленно перенесенный в Лувр, занял свое обычное место в шкатулке, куда королева прятала свои дорогие вещи, после чего Анна и ее фаворитка начали ожидать, с предчувствием победы, момента борьбы с кардиналом.

Госпожа Шеврёз надеялась, что материальное опровержение, которое имел потерпеть Ришельё, разоблачив всю черноту его души, должно было наконец открыть глаза Людовику XIII, и уничтожить кредит первого министра. Но желая ускорить это падение вернее, герцогиня полагала, что в таком решительном обстоятельстве надо было представить любовное письмо, писанное его эминенцией королеве, и таким образом доконать этого страшного противника, уже поверженного на землю. Анна Австрийская заметила, что это значило сжечь свои корабли; что после такого враждебного поступка невозможно никакое примирение между ней и кардиналом и что все ее спокойствие и надежды – ставилась этим страшным ударом на одну карту.

– Но, отвечала с живостью госпожа Шеврёз – это сделает победу несомненной.

– Увы, кто знает, не ошибаешься ли ты, милая Мари, рассчитывая так мало – насколько апатия короля может вытерпеть дерзости со стороны такого человека, как Ришельё!

– Успокойтесь, Ваше величество, я знаю, что думать о ревности: она также безрассудна, как и любовь. Мысль о приятной услуге, которую кардинал надеялся в душе оказать королю при помощи вашей снисходительности, уничтожить в уме государя все заслуги его министра. При том, ваше величество, не можете иметь какого бы то ни было примирения с его эминенцией о времени появления фаворита Карла I… Разгневанный прелат ненавидит вас со всей силой отверженной любви. Ничто в мире не может погасить его ненависти, ничто, исключая уступки, равной уступке, которая, может быть, одна составляет ваше преступление во мнении этого врага. Верьте, он не окажет вам снисхождения, иначе как в то время, когда вы согласитесь на его желания: вам самим судить – существует ли в вашем сердце довольно места для такого позора.

– Скорее тысячи смертей!

– Принесем же в жертву Ришельё, потому что мы держим кинжал у его груди; предстоящий нам случай не повторится более.

Разговор этот еще продолжался, когда звук труб, ржание лошадей и глухой стук колес, под главными воротами Лувра, возвестили о прибытии короля, которого привело в Париж позднее время года. Отказавшись от охоты в обнаженных лесах, просеки которых засыпаны были снегом, он возвратился предаться своим любимым занятиям в городе, т. е. ковать ружья[22], проводить два часа с птицами и для дополнения такого королевского проведения времени заучивать имена своих собак. Таким образом царствовал Людовик Справедливый.

Тысяча молодых вельмож возвращались к своим благородным занятиям при дворе; пышные залы дворца, пустынные в продолжении лучшего времени года должны были наполниться блестящими тунеядцами, у которых служить королю значило – играть в кости, ругаться, ссориться в передних, или еще хуже – пробираться по вечерам к фрейлинам королевы, чтобы на другой день обнаруживать слабости, вызванные ими же самими. В промежутках такой полезной службы, эти дворяне, гордившиеся названием забияк, сорвиголов и хвастунов, наполняли лавки, одержимые хорошенькими и чувствительными купчихами. Мужья последних, как расчетливые торговцы, смотрели, не поморщившись на стаи этих шалопаев, которые расточали перед этими дамами вольные предложения, сопровождаемые нескромными взглядами, а иногда и движениями, и все это в надежде продать дюжину аксельбантов, модный воротник, драхму или две духов.

В тот же самый вечер Людовик XIII послал своего обер-гардеробмейстера Шалэ приветствовать королеву и поздравить с выздоровлением, о котором узнал. Анна отвечала через графа, что она еще не совсем оправилась, но что с большим удовольствием готова принять его величество через день. Последняя отсрочка была испрошена по совету фаворитки, которая считала необходимым, чтобы кардинал имел время получить новости из Англии.

В назначенный день Людовик XIII вошел к королеве в полдень, в сопровождении кардинала. Госпожа Шеврёз, находившаяся уже в Лувре, задрожала от радости при виде, как его эминенция шел под верный удар, который она готовилась понести ему. Ришельё являлся с не меньшей уверенностью: ему казалось невозможным, чтобы Анна Австрийская могла ускользнуть от пропасти, в которую он толкает ее; и нападение было рассчитано таким образом, что, нападая на эту государыню, он все еще казался ее защитником.

– Ваше величество простите меня, сказала королева с грациозной улыбкой: – что я заставила вас пожаловать ко мне; но я еще очень слаба, а между тем тороплюсь исполнить ваше приказание.

– Это место удобнее всякого другого для нашего свидания, отвечал король с угрюмым видом и мрачным взглядом. – Нет решительной надобности, чтобы Французский король был обесчещен перед всем своим двором.

– Что значат эти слова, государь? спросила королева спокойным тоном, но в котором замечалось смятение.

– О, я ожидал ваших хитростей, сказал Людовик с улыбкой горькой насмешки: – но клянусь кровью Христа, это не обезоружит меня… На вас нет аксельбанта, который я подарил вам в прошлом году.

– Государь, возразила Анна, придя совершенно в себя: – такой наряд, здесь, у меня в комнате…

– Это мне доказывает вашу искренность, сказал король, и для того, чтобы уклониться от моего приказания, вы пригласили меня сюда.

– Ваше величество, сказал Ришельё обращаясь к королеве и чрезвычайно мягким голосом: – я решился избавить вас при этой бурной встрече от всех неприятностей, какие повлечет для вас бесполезная хитрость. Ваше величество, будучи еще столь молоды и так неопытны относительно того, что преступное легкомыслие способно сделать из этого подарка, могли, не погрешая серьезно, увлечься до щедрости, оскорбляющей приличие. К счастью мое рвение успело предотвратить последствия, которые могли быть гибельны для славы моего государя и для вашей чести. Усилия мои уже увенчались некоторым успехом; я извлеку из него большую пользу, ибо надеюсь навсегда устранить ваше величество от такой нечаянности, какой подверглась ваша неопытность, и привез вам неопровержимое свидетельство шуму, которого она наделала. Вот, прибавил кардинал, подавая королеве два наконечника, отрезанные в Уиндзоре: – вот часть драгоценности, которую ваше величество невинным образом подарили герцогу Бэкингему. Я выкупил их у одного лондонского еврея, и это должно вас убедить – каким вниманием пользовался ваш подарок.

– Государь, сказала Анна Австрийская, вращаясь с невозмутимым спокойствием к Людовику: – нельзя не удивляться, как во всем вам служит первый министр; я вам сию минуту представлю новое доказательство.

И королева взяла на столе шкатулку, заключавшую в себе ее драгоценности и подавая королю ключ просила его отпереть шкатулку.

Король отпер…

– Что я вижу; воскликнул он, заметив знакомые алмазные наконечники.

– То, что я обещала вам, государь, отвечала королева с прежним хладнокровием: – чудесное доказательство рвения, о котором сию минуту распространялся господин кардинал: он хотел представить вам яркий пример его, извлекая из своего воображения ужасную басню, которую подкрепляет ложным свидетельством, чем поддерживает у вашего величества недоверчивое, ревнивое настроение.

– Что вы осмеливаетесь говорить? воскликнул кардинал смущенным, трепетным голосом. – Государь, на меня клевещут.

– О, на этот раз ваши усилия будут бесполезны, и обаяние вашего коварства пало, возразила с живостью королева. – Вот все двенадцать наконечников, полученных мною по милости короля. Они не оставляли ни на минуту моей шкатулки. Его величество может судить теперь о вашей честности; королю, я полагаю, не трудно видеть, с чьей стороны клевета.

– Ну, что скажете вы на это, кузен? спросил Людовик XIII, смотря гневно на кардинала.

– Ваше величество; отвечал гордо Ришельё: – могли бы лучше знать, что я никогда не боялся объяснений, и я должен бы, может быть, сказать, что мои противники всегда выходили побежденными после борьбы со мной… Тем не менее я хочу оправдаться государь, ибо ваши враги, побежденные извне, покоренные внутри, говорят очень тихо о моих скромных усилиях. Толковали много, толковали слишком при дворе о подарке аксельбанта с алмазными наконечниками. Обстоятельство это дошло до меня в числе прочих не менее оскорбительных слухов об Амьенской поездке: эти крайне огорчило меня. Одна верная особа, которой поручено было разведать в Лондоне об этом несчастном деле, уведомила меня после тщательных розысков, что герцог надевал раз или два эту драгоценность на бале в Уиндзоре, не стесняясь скрывать ее происхождение, подарил ее потом одной любовнице, которая тотчас же почти продала ее. Конечно, моя слабая опытность могла быть обманута, но я считал необходимым не только из внимания к моей обязанности, но и для чести вашего величества выкупить эти алмазы, чтобы затушить скандал, который не замедлило бы произвести их присутствие в Англии. И вот вчера вечером я получил два наконечника, которые имел честь представить… Так как я могу быть обманут, продолжал коварный прелат: – то теперь слишком радуюсь, чтобы упорствовать против доказательства, хотя бы даже мог объяснить присутствие его иначе, чем того желали бы. Но осмелюсь сказать вашему величеству, что никак не ожидал обвинения с вашей стороны, и прибавлю, государь, что тяжело видеть подобную признательность за поведение, которое стремилось спасти от стыда доброе имя моего короля… Это для меня верный залог, что вам сделалась неприятна моя служба, прибавил искусный актер, проливая слезы: – я располагаю оставить двор; вечером же велю перенести в кабинет вашего величества все государственные бумаги.

– Перестаньте, кузен, перебил король, который боялся, чтобы Ришельё не взвалил ему на плечи всех дел: – мне приятна ваша заботливость в этом печальном обстоятельстве… Я увлекся, обвинив вас без основания, и искренне беру назад слова, которые могли показаться вам горькими.

– Очень хорошо, государь, сказала горячо Анна Австрийская: – вот истинно королевские извинения; вам не остается ничего более поблагодарить этого человека за то, что со злобой, скрытой от одних вас, он пытался довести до стыда и позора королеву, вашу супругу, дочь королей.

– Государыня, отвечал Ришельё, голос которого сделался также мягок как при начале разговора: принимаю со всем почтительным смирением суровое обращение вашего величества; вы не можете оценить всей законности моих поступков в этом случае. Но все же надеюсь, что в своей молельне вы помилуете меня за мои подозрения, может быть очень легкомысленные, но извиняемые их поводом.

– Скажите оправдываемый, господин кардинал! воскликнула госпожа Шеврёз, которая еще не сказала ни слова: – ибо этот повод могуществен у вас в душе: презрение, выказанное королевой к вашей любви, в которой вы имели дерзость ей объясниться.

– Чем вы можете подтвердить то, что говорите, герцогиня? восклкинул Людовик XIII из всей силы.

– Собственноручным письмом господина кардинала, отвечала фаворитка, передавая королю письмо его эминенции.

Был бы напрасный труда описать действие, произведенное этим обстоятельством на короля, в ту самую минуту, когда этот венчанный невольник унизился до извинения перед своим владыкой – министром. С ним произошла страшная перемена: черты лица расстроились мгновенно; губы дрожали, волнуемые сосредоточенной яростью; пламенный взор пробегал роковую бумагу.

– Арман дю-Плесси, сказал наконец король со страшным, раздирающим криком, исторгнутым из души: – неужели я должен видеть в тебе чудовище, изрыгнутое адом для того, чтобы мучить подобным, образом несчастнейшего из государей на земле?

– Государь, посмотрите мне прямо в лицо, возразил Ришельё неподвижный и невозмутимый. – Несмотря на ваше суровое обращение заметили ли вы в моих чертах боязнь или даже малейшее смятение.

– О, никто, сказала с живостью фаворитка: – не посмеет отрицать в вас способностей первого актера в мире.

– Да простит Бог это оскорбление, также как и гнусность, которую я сейчас докажу.

– Но это письмо! воскликнул король в бешенстве: – это письмо, за которое не отомстят меня достаточно двадцать палачей, разрывая на куски ваше живое мясо, раздробляя в порошок ваши кости!

– Это письмо поддельно, отвечал Ришельё с презрительной улыбкой. – Введите человека, который ожидает моих приказаний! прибавил громко его эминенция, подходя к двери.

Вошел кавалер Ландри.

– Говорите, сударь, продолжал кардинал, показывая ему письмо: – кто писал это?

– Я, отвечал поддельщик, взглянув на бумагу.

– Изволите слышать, ваше величество, прибавил холодно кардинал.

– Какой же повод заставил тебя совершить этот поступок? спросил в свою очередь Людовик XIII с меньшей запальчивостью.

– Значительное вознаграждение, отвечал Ландри, не колеблясь.

– Кто же тебе обещал его?

– Госпожа Шеврёз, которую вижу здесь…

– Я! воскликнула с невыразимым удивленьем фаворитка, никак не ожидавшая подобного обвинения.

– Вы сами.

– Вот чернила и перо, сказал Людовик, словно по вдохновению: – напиши несколько строк этим же самым почерком.

– Ничего нет легче, ваше величество.

И поддельщик исполнил приказание.

– Вот так доказательство! никогда очевидность не была яснее, сказал Людовик, сравнив внимательно обе бумаги… – Герцогиня, я должен вам сказать, что негодование мое чрезмерно, и если бы меня не удерживало уважение к вашему мужу, моему посланнику в Лондоне и одному из моих верных слуг, я не задумался бы велеть выгнать вас сию же минуту из моего королевства.

– Государь, отвечала с гордым спокойствием герцогиня, указывая на кардинала: – или его эминенция или я, из нас двух кто-нибудь лжет вашему величеству. Если бы ваше предубеждение не было так упорно, прошедшее служило бы залогом настоящему: в несчастной необходимости выбрать между нами двумя виновника бесчестного дела, вы не поколеблетесь ни на минуту между господином Вильеро, фортуна которого соткана из неблагодарности, обманов, коварства, и потомком семейства, имя которого, связанное с древней короной Франции, блестит также как и слава Монморанси.

– Клянусь Христом, воскликнула Анна, указывая на распятие: – что это наглое объяснение получила я от кардинала.

– Клянусь, сказала Мари Роган с такой же торжественностью: – что это письмо не было писано по моему приказанию.

– А я, проговорил кардинал с благородством: – не оскверню религии, которой состою служителем, клятвой в таких гнусных интригах. Человек этот представил очевидное доказательство, которое его величество удостоил признать по своей высокой мудрости: и для меня достаточно этого свидетельства. В последний день Страшного суда, прибавил лицемер с умилением. – оскорбление получит свое возмездие. Мне остается сказать лишь несколько слов; давно уже я узнал о существовании этого поддельного письма, и сперва твердо решился было предать его заслуженному презрению; но, рассудив основательнее, подумал, что на подобную хитрость следует обратить внимание, и как я предполагал, что сегодня будет пущена в ход эта слабая пружина, то и привел неопровержимого свидетеля.

– Озаботьтесь, чтобы его арестовали, сказал король, выходя из мрачной задумчивости.

– Государь, сказал: Ришельё: – сознание его свидетельствует о его раскаянии, и может быть заслуживает милосердия вашего величества…

– И снисхождения к его сообщнику, прибавила герцогиня, взглянув презрительно на министра.

– Да отвратит ваше величество слух от этого нового оскорбления, сказал его эминенция с кротостью тигра: – дамы, претендующие на ловкость, сожалеют, когда она им не удается, а пол их имеет право на наше сострадание.

– Я вижу только запутанность в этом двойном деле, пробормотал король глухим голосом: – может быть здесь все обманывают, и один только я обманутый…

С этими словами Людовик отворил дверь и медленно вышел из комнаты.

– Я убеждена, сказала герцогиня с лукавой улыбкой: – что вы не ожидали подобного оборота вещей, и что вам тяжело быть в необходимости защищаться в ту самую минуту, когда ваша глубокая тактика рассчитывала приступить к обвинению.

– Государыня, отвечал без малейшего внимания первый министр, обращаясь прямо к Анне Австрийской: – я знаю, что вам приятны услуги этой дамы; как бы там ни говорили, а я слишком предан вашему величеству, чтобы отнять их у вас, разве уже принудит меня к этому прямое приказание короля; но терпение этого государя может истощиться… Прикажите же вашей фаворитке обуздать ее интриги: мне собственно они кажутся очень веселыми и милыми; но Людовик ХIII шуток не любит, и я боюсь, чтобы изгнание…

– Не тревожьтесь, господин Вильеро в этом отношении, отвечала фаворитка с отлично разыгранной откровенностью. – Так как мои шутки имеют способность забавлять вас, то я не премину доставлять вам это удовольствие издали также, как и вблизи. Я хочу уверить вас, господин кардинал, что я мало забочусь о вашей громадной власти. Вы можете под прикрытием короля проявлять ее относительно меня и всего строгостью; но никогда не заставите меня бояться ее. Никогда и ни в какой стране я не перестану вести с вами борьбы, и мы увидим за кем останется победа. В ожидании, господин искусный министр, я должна вам сказать, что стыдно удалять противника, не будучи в состоянии бороться с ним. Я не знаю, как называется подобное поведение в политике или дипломами; но в обыкновенном мире его называют трусостью.

Кардинал низко поклонился королеве, презрительно посмотрел на госпожу Шеврёз, и вышел из комнаты, не отвечая на последние слова этой дамы.

– Отвести этого господина в Бастилию, сказал первый министр, войдя с Ландри в караульную комнату.

– Как, монсеньер! возможно ли? воскликнул поддельщик с выражением ужаса.

– Успокойтесь, кавалер, отвечал его эминенция, отводя его в сторону: – в эту ночь дверь вашей темницы будет отворена, один из моих людей вручит вам две тысячи пистолей, и вы немедленно выедете в колонии, куда последуют за вами мои благодеяния.

Ришельё был верен этому обещанию: в полночь кавалер вышел из Бастилии, губернатор которой был предан кардиналу. Два человека верхами, приведшие третью лошадь для арестанта, приняли его у Сент-Антуанских ворот и немедленно отправились в путь вместе с ним. Они поехали чрез Венсенский лес, чтобы выбраться на дорогу в Марсель, где Ландри должен был сесть на корабль. Вдруг один из всадников остановился под предлогом поправить что-то в седле и, быстро выхватив пистолет, раздробил череп бедному итальянцу. Две тысячи пистолей перешли в карман двух злодеев; чащи леса скрыли жертву, а кардинал-герцог был обеспечен относительно скромности своего сообщника.

Глава IX

Отказ Бэкингему. – Разбитая чернильница. – Анна Австрийская в Валь-де-Грасе. – Счастье Барада. – Шалэ. – Маршал Орнано в Венсене (4-го мая 1626). – Открытие – Марш-марш в Фонтэнебло. – Замок Флёри. – Принц и кардинал. – Арест Вандомов – Путешествие в Нанг. – В Амбуазе. – Воспоминания Марии Медичи – Шпага Колье. – Извозчик.

Эти дни, сотканные из наслаждений и совершенно по-восточному названные новейшими людьми медовым месяцем, непродолжительны у королей; так много сыплется на них удовольствий со всех сторон. Карл I и милая Генриетта не замедлили почувствовать друг к другу холодность, которая не доходила никогда до отдаления, но скоро вышла из границ симпатии. Английская королева говорила потом, что Бэкингем не был чужд этому взаимному охлаждению, и что он даже хвастался перед ней, что поселил между супругами открытое недоразумение. Некоторые авторы мемуаров утверждают, но без основания, что герцог, пленившись прелестями молодой государыни, решился приковать к своей колеснице эту царственную добычу. Теперь доказано, что единственной целью этого министра было, расстроив супружеское согласие венчанной четы, предупредить влияние, которое прекрасная и добродетельная королева могла возыметь над английским монархом в ущерб колоссальному кредиту его любимца. Бэкингем подражал Ришельё только в этом последнем случае, но никак не в любовных претензиях, которые ему приписывали.

В первые минуты этого охлаждения Генриетта пожелала ехать во Францию и искать у матери утешения. Она сообщила свое намерение герцогу, будучи уверена, что пламенное стремление увидеться с королевой Анной будет способствовать ей в этом случае. Действительно, он принялся за это с жаром и выхлопотал согласие Карла на это путешествие.

Генриетта написала к Марии Медичи, умоляя ее устроить благоприятный прием Бэкингему, так как с этим только условием и возможно было согласие ее супруга. Королева-мать сообщила об этом первому министру, потом королю. К величайшему ее удивлению Ришельё не оказал ни малейшего сопротивления приезду блестящего англичанина: потому ли, что кардинал надеялся наконец захватить королеву на месте преступления и этим докончить ее падение, или замышлял страшное мщение сопернику, но только поспешил изъявить согласие. Он даже употребил все свое влияние на Людовика XIII, уверив, что в то время, когда Карл мог быть каждую минуту принужден парламентаристами оказать помощь ларошельским мятежникам, это дипломатическое свидание было почти необходимо для предупреждения такой печальной крайности. Но ревность короля превозмогла интересы государства: он не согласился на приезд герцога к Луврскому двору, и Мария Медичи вынуждена была уведомить свой дочь, чтобы она отказалась от путешествия, если только не может приехать во Францию иначе как с опасным Бэкингемом.

Гордый англичанин с яростью узнал об этом препятствии. Никогда он не был искренен в союзе с Францией; он всегда смотрел сквозь пальцы на попытки реформистов в пользу Ла-Рошели; но будучи влюбленным прежде всего, он заключил бы двадцать неблагоприятных для Англии трактатов за одну ласку Анны Австрийской. После упорного отказа Людовика ХIII, он внимал только глубокой ненависти, которую хотел обрушить на Французского короля и его министра.

– Да погибнет мир Европы вместе с моим счастьем воскликнул он, разбив чернильницу из драгоценного холкедона. – Клянусь св. Георгием, я им покажу, что если я не родился королем, то власть моя не меньше могущества коронованных голов. Меня не хотят принять во Франции как посланника – вестника мира, – я войду в нее наперекор французам в качестве главнокомандующего армией, которая принесет с собой войну.

С этих нор прекратились между обоими королевствами все дружественные сношения; явились недоразумения и неудовольствия; многочисленные курьеры привозили тому и другому кабинету коварные или угрожающие ноты, в то время как легкие великобританские суда доставляли почти открыто Ла-Рашели помощь людьми, припасами и боевыми снарядами. Наконец разрыв сделался неизбежен. Таково однако же было печальное последствие преступной любви, остановленной в своих порывах. Бедные нации! Судьбы ваши зависят не только от людей, сделавшихся вашими властителями, но и от произвола честолюбивых, жадных или просто влюбленных министров.

Анна Австрийская после бурной сцены с алмазными наконечниками жила уединеннее чем когда-нибудь, питаясь сладостными воспоминаниями, вздыхая наедине с фавориткой, и считала секундами мимолетное блаженство, озарившее жизнь ее. Луч утешительной надежды блеснул нежной испанке, когда поднялся вопрос о приезде Бэкингема. Все в этой перспективе представлялось прелестным королеве: мириады наслаждений отрывали от глаз ее тучу новых опасностей, ей угрожавших: кто боится, любя, тот почти не любит, а дочь Филиппа III была очень далека от боязни. Но эти живительные дни не заблистали; вместе с надеждой, которую они возродили, исчезло счастье королевы. Она возвратилась к своим драгоценным памятникам, к письмам, локону волос, трем перьям, нескольким кусочкам галуна, нескольким ленточкам… И как изобретательна любовь даже в своих слабостях! Султан, кусочки золота и шелка, принадлежавшие Бэкингему, были повешены в часовне Валь-де-Граса… Анна часто ходила туда, и там, став на колени на бархатной подушке, молилась по целым часам… Странная смесь профанации с религией, которая доказывала, какая страсть бушевала в этом искренно любившем сердце.

Таковы были блогочестивые занятия супруги мрачного Людовика ХIII, когда к концу января 1026 года, т. е. около пяти месяцев по возвращении из Амьена, королева выкинула. По всем вероятиям это случилось вследствие паденья в ее комнате, когда она резвилась безмерно со своей фавориткой. Как бы то ни было, но происшествие это тщательно постарались скрыть от короля; но хотели ли его предохранить этим от припадка бешеной ревности, или не растравлять погибшей надежды на наследника, – до сих пор остается тайной.

Маркиз Барада, которого мы видели фаворитом желчного Людовика XIII, только что вошел в милость к этому государю; он пользовался большим, но преходящим кредитом. Украшенный всеми почестями, разбогатевший, получивший место губернатора, он возвысился без причины и пал без повода. Ганри Талейран, граф Шалэ, заменил павшего маркиза, минутная фортуна которого, блеснувшая как молния, перешла в пословицу. Счастье Барада, говорили, если хотели назвать чье-нибудь быстро исчезнувшее благополучие.

Шалэ был честолюбив, но честолюбие искусство, а при дворе Людовика XIII много было людей, искусившихся в нем. От этого может быть и власть кардинала сделалась так громадна, потому что он отлично владел этим искусством. Будь граф искуснее, Ришельё может быть поостерегся бы терпеть его на этой высоте, потому что он принадлежал к одной из первых фамилий в королевстве. Его эминенция оставлял фаворита королю, как оставляют детям игрушку, позаботившись выбрать ее безвредную, чтобы его величество не мог сделать из нее опасного употребления, Монсье принял Шалэ в общество повес сам, между которыми, он занимал значительное место. Непостоянство его характера, ветреность, жажда удовольствий, доходившая до безумия, искусство, с которым он пил не переходя меры забавного пьянства, делало из него драгоценный образец для этих шалунов. Среди оргии граф казался красноречивым и остроумным; но в общественных сношениях в нем не замечали и двух последовательных мыслей. Ум его был подвижной, не обширный и не способный на решения. Пылкий до смелости, под влиянием внезапного вдохновения, он давал увлечь себя первому мнению, противному тому, которое за минуту поддерживал с опасностью жизни. Одним словом, Шалэ, подобно всем почти храбрым невежественным дворянам той эпохи, обладал чисто физической храбростью, существенно-материальным упорством. Эти качества, без сомнения, показались одобрительными госпоже Шеврёз, хотя и были мало симпатичны с ее собственными.

Однажды вечером, во время разговора с фавориткой, при таких обстоятельствах, когда откровенность бывает без границ, госпожа Шеврёз сказала ему:

– Было бы чудо, друг мой, если бы во всех вещах представлялась возможность также хорошо рассчитывать на вас…

– Вот странная мысль, герцогиня.

– Не столько, как вы полагаете. Выслушайте меня. Вы должны быть очень довольны успехами у короля, я вижу значительное возвышение вашей карьеры, и, на случай размолвки с королем, она все-таки останется под покровительством Гастона, его брата… Но весь этот блеск, весь этот кредит в зависимости от кардинала.

– Отчего же я навлеку на себя его гнев?

– Как, неужели вы так мало знаете его, что спрашиваете меня об этом? Бедный Шалэ! Ккой вы еще ребенок, несмотря на некоторые добрые признаки возмужалости! Знайте же, что двусмысленный поступок, какое-нибудь неосторожное слово, которое, не понравится кардиналу, могут обрушить здание вашего счастья.

– Он не посмеет.

– Не посмеет? Боже вас сохрани от подобного нападения, и не скрою от вас, я боюсь, что ваш кредит не нравится кардиналу.

– Каким образом, герцогиня?

– Разве вы не потешались, давая волю ветреному своему языку в вашем обществе повес над намерением кардинала выдать племянницу за Гастона?

– Неужели вы полагаете, чтобы я мог принять серьезно подобную шутку?

– Разве вам неизвестно, что господин Орнано, еще в полном блеске своего нового звания маршала Франции, заключен в Венсен за то, что серьезно отговаривал Монсье жениться на хорошенькой Комбалле?

– Это настоящее убийство.

– Ну, мой графчик, с вами может случиться то же самое, если его эминенция найдет вашу шутку неуместной.

– Клянусь шпагой – стыд для Франции терпеть тиранию этой красной сутаны.

– О, если бы шпага, о которой вы говорите, висела у меня на боку, с каким жаром я выхватила бы ее, чтобы разрубить эти постыдный узы рабства!

– Она к вашим услугам, моя верная герцогиня, как и все, чем я владею.

– А если, я поймаю вас на слове?

– Разве же история представляет пример трусости хоть одного Талейрана?

– Но, во всяком случае, никогда шпага ваших предков не обнажалась за более благородное дело. И какая была бы вам награда! Дворянство, освобожденное от рабства, принцы крови, вновь занимающие следуемое им положение, королева, избавленная, от томительной жизни, без власти, без кредита; наконец, король, который любит вас, овладевающий скипетром, скомпрометированным попом, не имеющим в сердце Бога: вот, храбрый Шалэ, цветы, из которых сплели бы вам венец. Людовик ХIII не задумался виновника столь благоприятной перемены вознаградить шпагой коннетабля: тогда ваше благосостояние основывалось бы на истинно добрых заслугах, и никто не выказал бы нам зависти, ибо вы были бы столько неуважаемы, сколько и могущественны.

– Прекрасный друг, какую навеяли вы на меня блестящую грезу!

– Легко обратить ее в действительность. Я знаю, что вам расположены оказать помощь и Гастон, и оскорбленный арестом маршал Орнано, и оба Вандома, слишком презираемые сыновья великого Беарнца.

– Что же надо делать, Мари? Говорите немедленно; кровь кипит у меня в жилах.

– Люблю я эту прекрасную решимость, – отвечала госпожа Щеврёз, лаская рукой лоб графа: – но необходимо искусно действовать в деле, которое кардинал сумел раскрасить в, глазах короля со своим обычным коварством. В силу его лукавых объяснений, Орнано не более изменник, который, пользуясь своим влиянием на молодого герцога Анжуйского, сумел вовлечь его в мнимый мятеж против своего царственного брата. Людовик ХIII, разгневавшись на предполагаемые происки маршала, возымел странное удовольствие арестовать его и с таким коварством, которому позавидовал бы сам его эминенция. Судите сами. Двор прибыл в Фонтенбло, в то время, когда вас услал куда-то его величество. Однажды утром Органи прогуливался с королем перед замком. Государь остановился и, указывая на одно решетчатое окно, сказал: «Смотрите, кузен, это та комната, куда был посажен Бирон когда блаженной памяти отец мой велел арестовать его за государственную измену…» И мрачный взгляд Людовика ХIII остановился на лице маршала, которое конечно было спокойно как у каждого невинного человека. Около полудня, т. е. во время ученья, увеличили число караула. Король сам командовал и отдал приказ войскам оставаться под ружьем в аллеях. Вдруг когда Людовик удалялся в свои покои, несколько сот кавалеристов получили повеление окружить замок в сумерки. Бедный Орнано, ничего не подозревая, ужинал у себя с кардиналом Ла-Валеттом, Шодбоном и Брионом. В десять часов вечера пришел паж от короля и потребовал немедленно маршала к его величеству, последний встал и тотчас же отправился в королевские покои. Пюилоран встретив Орнано на лестнице, хотел пойти вслед за ним, но швейцар загородил ему дорогу и объявил, что королю угодно принять маршала одного. Странные эти слова и необыкновенное движение между стражей возбудили в Пюилоране подозрение: он побежал к Монсье сообщить боязнь – не арестовали бы маршала. Гастон, надеясь выручить своего друга из беды, поспешил к королю; но последний, будучи извещен об этом, велел вывести Орнано через тайную дверь, и Галлье проводить его в комнату маршала Бирона… На другой день рано утром арестанта перевезли в Венсенский лес.

– Какая гнусная интрига!

– Не возмущайтесь, Шале: необходимо подражать такой именно интриге.

– Я не могу понять вас, герцогиня.

– Все готово для смелого замысла, и я надеюсь на его удачу. Монсье и все его дворяне, господа Вандомы со своими друзьями твердо решились истребить кардинала.

– Среди столицы?

– Нет, в его замке Флёри на опушке Фонтэнеблоского леса. Двор завтра возвращается в Фонтэнебло – и время его прибытия заговорщики избрали для исполнения своего замысла. Под предлогом большой охоты они возвратятся к кардиналу на рассвете, схватят его и под надежным караулом отведут в какую-нибудь крепость, находящуюся в распоряжении Монсье. В то время как изумленный министр подпишет освобождение Орнано для выкупа собственной свободы, королева, Гастон и принцы будут хлопотать у короля: они откроют ему глаза на поступки злого человека, отсутствие которого и будет причиной его падения, ибо Людовик столько же ненавидит его, сколько и боится. Более благоприятного случая мы не можем ожидать: король сердится на прелата с самой истории алмазных наконечников, в которой Ришельё вел себя настоящим школьником… Я считаю что колосс, пошатнулся; употребим еще усилие, и мы его опрокинем. Я сообщила свой план; все наши друзья одобрили его: если Бог поможет, Ришельё, отторгнутый от короля, останется без силы и без когтей. Но для достижения всех последствий такого прекрасного замысла, мы должны избрать человека высоких качеств, с возвышенной душой, сильного волей и рука которого не дрогнула бы. Монморанси или…

– Талейран, герцогиня: известно, что эти имена стоят друг друга.

– Друзья наши сказали это прежде, нежели вы подумали, и выбрали вас, граф единодушно.

– Я покажу себя достойным их доверия.

Граф исполнил бы свое обещание, если бы немедленно приступил к действию: ни препятствия, ни опасности не могли бы поколебать его решимости, которая, как все впечатления у пылких людей, была у него мимолетна. В то время, когда госпожа Шеврёз в тайном собрании у королевы обсуждала окончательно экспедицию в Флери с Гастоном, Вандомом, графом Море, Пюилораном, Рошфором и другими заговорщиками, ветреный Шалэ, не зная хорошенько образа мыслей Балансе, желая сделать из него прозелита, поступил крайне неосторожно, вверив ему замыслы заговора. Дворянин этот был именно горячим сторонником кардинала; он с живостью представил графу, что важному сановнику бесчестно вступать в заговор против первого королевского министра, в особенности против духовного: действие вдвойне преступно, которое если и избегнет кары на земле, то неминуемо навлечет вечное проклятие на своих виновников. Шалэ, как мы уже сказали, слабый, неспособный оспорить ни малейшего довода, суеверный даже выше легковерия своей эпохи, был мгновенно поражен горячими представлениями своего собеседника. Последний, видя произведенное им глубокое впечатление, прибавил еще более уверенным тоном, что попытка, которую он называл преступной, не удастся, будучи открыта бдительным кардиналом, с которым шутить опасно, и что топор палача, поражающий в одно время жизнь и честь семейств, заблестит над головами виновных.

– Рассчитывали ли вы, граф, воскликнул Валансе в заключение: – Рассчитывали ли вы на эшафот, в своем безумном предприятии?

Шалэ остолбенел при этом страшном вопросе; вся его решимость исчезла: он видел только палача, он слышал стук его топора, раздававшийся в отдаленных веках.

– Довольно друг мой! – воскликнул он, взяв за руку Балансе: – вы сняли повязку, накинутую мне на глаза любовью; я возненавидел этот ужасный заговор.

– Нет, не довольно, граф, для спасения вашей жизни: если, по всем вероятиям, его эминенция узнает об этом заговоре, вы рискуете головой за одно только недонесение. Вы можете надеяться на спасение только после искреннего и полного признания.

– Подумали ли вы, Валансе? Как, мне сделаться доносчиком!

– Вы хотите сказать объявителем… Притом к чему такая щекотливость в этом открытии? Какой опасности подвергаются тут принцы крови? Легкому выговору, быть может, король немного надуется… Вы можете быть осторожны относительно имен других заговорщиков. Поспешим сию минуту к его эминенции; я боюсь, чтобы завтра не было поздно, и что луч блестящей фортуны, сверкающей перед вами, если вы спасете человека, могущество которого безгранично может, с потерей случая, исчезнуть навсегда.

С этими словами кардиналист увлек Шалэ в Малый Люксембург; они прибыли в тот момент, когда Ришельё собрался выезжать в замок Флёри, так как Людовик был уже в Фонтэнебло. Министр, войдя в кабинет для приема двух вельмож, пригласил их сесть с той изысканной вежливостью, в которой притворялся всегда, если считал удобным не выказывать презрения к посетителям; сам он опустился в свое широкое кресло, потом сложив руки и закрыв глаза, по своей лицемерной привычке, он слушал сообщение обер-гардероб-мейстера.

При первых словах Шалэ, кардинал раскрыл паза; не выразив испуга, лицо его нахмурилось; горькая улыбка слегка подернула его губы под седеющими усами.

– Я вам очень благодарен, сказал он ласково: что вы уведомили меня об этом заговоре, о котором я уже кое-что слышал: отняв у вас мысль, участвовать в нем, небо явило вам свою бесконечную благость; измена не опозорит вашего славного имени.

– Мессир Валансе озаботился ободрить меня на мой настоящий поступок, отвечал Шалэ, которому хотелось, чтобы и его другу Ришельё был благодарен за советы.

– Я всегда уважал мессира Валансе сказал его эминенция. – Увы, господа: если бы только опасность угрожала собственно мне в этом деле, продолжал смиренно прелат: – я не знаю, заботился ли бы я о моей жизни, самой несчастной, ибо все мои усилия, самые священные намерения в службе короля приобрели мне только врагов… Но эти знатные преступники угрожают славе его величества, спокойствию государства. Тем не менее, прибавил Ришельё, поднимая глаза к небу: – не дай Бог, чтоб я хотел в деле, по-видимому, моем личном, возбудить гнев государя против столь близких ему особ! Он сам окажет справедливость, я не хочу вмешиваться ни за что на свете. И так, господа, поезжайте к королю в Фонтэнебло и передайте то, что мне сказали. Я увижу его величество вечером, и надеюсь, государь мне дозволит отвратить бурю, которую заговорщики накликали на свою голову… Вы мне не объявили всех имен, но я отлично знаю те, которые пропущены вами… Герцогиня Шеврёз, например…

– Клянусь вам, господин герцог, сказал с жаром граф, испуганный глубиной пропасти, разверзавшейся под ногами любимой им женщины: – клянусь вам своей шпагой, что дама эта чужда…

– Молодой человек, перебил кардинал: – клятва записывается в небе, остерегайтесь осквернять ее. К даме вашего сердца будут снисходительны, продолжал он с улыбкой. – Это будет ваша первая награда, но я постановлю условие…

– Жду приказаний вашей эминенции.

– Я требую, чтобы герцогиня не знала о нашем свидании.

– Я обещаю, монсеньер, скрыть от нее.

– Это не все. Вы не преминете, граф, стать завтра утром во главе партизанов, которые должны увезти меня из моего замка, и действовать так, как бы ничего не происходило между нами.

– Если это будет угодно вашей эминенции.

– Очень угодно, господин Шалэ, а это еще важнее для вашего собственного кредита; ибо если бы заговор был остановлен, то король бы мог подумать, что вы обманули его.

– Замечание господина герцога необыкновенно верно, сказал Валансе.

– Я очень счастлив, что уведомил вас, сказал Шалэ, вставая: – ибо ваша эминенция удостоили меня уверить, что Монсье, мой августейший благодетель, не подвергнется никакому риску в этом деле.

– Боже правосудный! воскликнул кардинал. – Его высочество! Я его люблю как родного сына, и всегда буду покорнейшим его слугой. Поезжайте господа, да сопутствует вам Бог. Не бойтесь ничего, король будет весьма доволен вашею ревностной службой.

И кардинал взял обоих вельмож за руки и проводил до кареты, и потом, тотчас бросившись в свою, закричал кучеру:

– Марш – марш в Фонтэнебло! На другой день на рассвете кавалерийский отряд в шестьдесят человек позвонил у решетки замка Флёри. Им поторопились отворить тем с большею поспешностью, что в лесу были скрыты два эскадрона кавалерии, посланные королем еще накануне в одиннадцать часов ночи. Заговорщики, во главе которых находились Шалэ, Пюилоран, Сеннетер, Рошфор и граф Море, незаконнорожденный сын Генриха IV, заявили довольно небрежно, что Монсье, собираясь в тот день охотиться в окрестностях, прислал их уведомить господина кардинала, что его высочество собирается завтракать в этом замке, и чтобы не потревожить его эминенции, принц посылает часть своего двора с целью помочь беспокойству, вызванному его посещением. Госпожа Комбалле, которой дядя поручил принять дворян Гастона, исполнила это поручение с притворной вежливостью, в которой Шалэ подметил и насмешку и лукавые шутки.

– Неужели его высочество, сказала она с улыбкой: – так мало рассчитывает на средства этого замка, что полагает необходимым послать к служащим у моего дяди столько и таких благородных помощников. Право, господа, не знаю, не должна ли я ожидать появления повозок с провизией.

– Ваши хорошенькие губки придают всему, что вы говорите, необыкновенную прелесть, даже и тогда, когда они насмехаются. сказал граф Море. – Клянусь душой, надобно быть неучем, чтобы не быть признательным. Я сделаю больше, прибавил достойный сын Беарнца, снимая серую шляпу, украшенную, единственным белым пером: – я осмелюсь поблагодарить эти губки поцелуем, если только вы позволите. И, клянусь прелестными глазами, которые смотрят на меня, этот поцелуй не останется без эха.

Племянница кардинала охотно дозволила эту любезность, примеру которой, как и предвидел граф Море, поспешили последовать его товарищи.

– Не будем ли мы так счастливы, чтобы приветствовать господина кардинала герцога? – спросил Пюилоран, не терявший из виду цели путешествия.

– Только не сегодня утром, отвечала госпожа Комбалле с улыбкой, значение которой понял один Шалэ: – дядю вчера вечером потребовал король, и он уехал в Фонтэнебло.

– Так рано! сказал Рошфор.

– Да, граф, возразила дама с более заметным лукавством: – его эминенция спит не так много, как думают.

– Благородным доказательством этому служит слава королевства, сказал Пюилоран, который боялся, чтобы Рошфор но возбудил подозрений у кардинальской племянницы.

– Мы слишком рано потревожили вас, прелестная хозяйка, отозвался волокита Море, сводя речь на любимый предмет: – едва светает, а Аврора не должна являться прежде восхода.

– Это очень любезно для аббата, граф! отвечала госпожа Комбалле с лукавой улыбкой.

– Вантр сен-гри! как ругался мой знаменитый отец: – это значило бы дорого платить за жалкую пребенду[23], жертвуя ей любовью красавиц: да здравствуют пистоли доходов, но прочь все церемонии! Это дело того, кто исполняет за меня обязанности. Что касается меня, я читаю свой служебник в таких черных глазах, как ваши, и …щусь лишь в то время, когда встречаю суровую красавицу.

Разговор и. кончился на этом, ибо госпожа Комбалле попросила позволения удалиться в свой комнату. Дворяне занялись игрой в кости, в ожидании Монсье и великого настоятеля Вандома, в то время как слуги его высочества вместе с хозяйскими приступили к приготовлению завтрака.

В то время как заговорщики пребывали в заблуждении в замке Флёри, кардинал приехал в Фонтэнебло и прямо отправился в апартаменты Гастона. Последний, полагаясь на звание и отвагу своих дворян, ожидал в постели известия о важном событии, о котором должны были ему дать знать с нарочным. Каково же было удивление принца при виде входившего кардинала.

– Как, ваше высочество, сказал хитрый прелат смеясь и подходя к постели принца: – еще не вставали в шесть часов, в день такой важной охоты… Да ведь вы рискуете не найти зверя в логовище.

– А, это вы, господин кардинал, бормотал смущенный Гастон. – Да, я забыл, я хотел…

– Хорошо. Я вижу, вы хотели поспеть к развязке.

– Именно.

– Клянусь св. Губертом, сказал Ришельё, подлаживаясь под тон предмета: – так не делают хорошие охотники. Мне кажется, зверя выгнать труднее, нежели предполагали: видите ли, старый вепрь хитер и часто обманывает охотников.

– Я думаю, что в этом случае вы правы, отвечал Гастон, который старался прочесть в глазах его эминенции смысл последних слов.

– В самом деле, продолжал Ришельё более серьезно: – я могу немного быть недовольным, что вам неугодно было приказать мне приготовить для вас завтрак, – я угостил бы вас как мог. Но, по-видимому, вы желали быть на свободе, и потому я предоставлял мой дом в полное распоряжение вашего высочества: можете им располагать как заблагорассудится…

– Я думал сделать вам сюрприз, герцог; но от вас ничего не скроешь.

– Признаюсь, что это трудно.

– По крайней мере, я возьму вас с собой: вам необходимо участвовать в пиршестве.

– Я принужден буду извиниться, у короля сегодня совет; но во все время заседания не перестану думать о забаве, на которой не могу присутствовать. Впрочем, прибавил кардинал, снова переходя в шутливый тон: – это неудавшаяся охота, и я не рискую сказав, что лютый вепрь ускользает от вас.

И кардинал с развязностью и манерами, на которые он может быть один был способен в таких обстоятельствах, подал принцу рубашку и, поклонившись с улыбкой, поспешил открыть заседание, чтобы просить или скорее приказать примерное мщение.

Несколько дней прошло таким образом, что никто и не подозревал, что дело Флёри могло иметь последствия, ибо совещания по этому поводу были покрыты глубокой таинственностью. Заговорщикам было очень жаль упустить случай, который мог не повториться. Об этом часто толковали у королевы, и госпожа Шеврёз, хотя и не высказывала, но сильно сомневалась в скромности ветреного Шалэ. Она не раз пыталась вырвать у него признание в моменты, когда любовь обыкновенно бывает откровенна: но он ничего не хотел сказать и даже сердился за подозрение, которое, как он говорил, оскорбляло его совесть.

– Увы, друг мой, отвечала, смеясь, герцогиня: – ваша совесть хорошей конструкции, но это сосуд, который протекает.

Наконец, однажды утром разнеслась весть, что Вандомы были арестованы в постелях, по приказанию короля, и отвезены – один в Амбуаз, а другой в Венсенский лес. Поводом ареста двух незаконных братьев Людовика ХIII, понятно не была экспедиция Флёри, которая как направленная против подданного, не могла достаточно оправдать такой суровой меры. Кардинал был слишком хитер, чтобы прибегнуть к подобному средству: принцы обвинялись в том, что отсоветовали Монсье исполнять обязанности относительно его величества, т. е. это значило для сведущих людей, что они противились женитьбе молодого Гастона на ветреной Комбалле. Для придания большей силы обвинению, двор объявил, что великий приор вошел в преступные сношения в своей Бретни с Испанией и Англией: эти обвинения послужили даже поводом путешествия короля в Нант, чтобы раскрыть, как он говорил, поведение его незаконного брата или скорее – поддержать его арест ходом процесса.

Узнав об этих суровых мерах, Шалэ не мог долее выдержать: он стремился отомстить коварному кардиналу, который так зло пошутил своим мнимым милосердием, и признался у ног герцогини в своей ветрености, бывшей причиной несчастья арестованных принцев. Потом, вставь в страшном гневе, он сказал, что если бы даже ему было суждено погибнуть на эшафоте, он все-таки душой и телом пристанет к партии Монсье.

Партия эта, со времени ареста Вандомов, изменила свою цель: Гастон, оскорбленный дерзостью кардинала и боясь сам лишиться свободы, задумал покинуть Францию. Обыкновенные его советники, Пюилоран, Ларивьер, Рошфор и Кольё, убаюкивали его надеждами вступить в союз или с Испанией или с герцогом Лотарингским и возвратиться во главе армии, чтобы, вырвав скипетр из рук Ришельё, отдать его Людовику ХIII. Министру было известно это намерение, которое он считал благоприятным для своих видов. Действительно, он предполагал, с наступлением удобного времени, описать эту эмиграцию самыми мрачными красками в глазах легковерного государя, как обстоятельство, имевшее неизбежно повлечь за собой междоусобную войну. Стоило только возбудить живейший страх в душе короля, тогда было уже легко одержать победу над его отвращением к женитьбе Гастона, как более способного к произведению потомства; ибо ясно, что Гастон, вступив в брак, не стал бы думать о нарушении мира в государстве, которое должно перейти к его сыну, если бы только у него был сын. А так как у принца не было готовой невесты принцессы, а обстоятельства требовали его брака, то его эминенция снова мог предложить свою племянницу, на что король вероятно поспешит согласиться во избежание междоусобия, а Монсье женится охотно, чтобы избавиться от темницы. Но исполнение этого блистательного проекта, т. е. продолжение могущества Ришельё при Гастоне, Анна могла уничтожить своею беременностью. Поэтому необходимо было удалить эту государыню, которую кардинал ненавидел теперь от души, или если бы и не удалось довести нерешительного Людовика XIII до развода, то, по крайней мере, постараться заставить его разойтись безвозвратно с женой. Иначе незаконнорожденный принц мог увенчать успехом интриги герцогини Шеврёз, очевидно направленные к этой цели.

Заговор, стремившийся к эмиграции Монсье, не компрометировал Анны Австрийской, и потому составлял в этом случае важный нерешенный пункт. По зрелом обсуждении Ришельё сделал из этого заговора второстепенное средство, и решился только воспользоваться им для предлога к более серьезному заговору, который должен был погубить королеву. Таков был тайный повод поездки в Бретань: кардинал-герцог думал не без основания, что Монсье воспользуется этим обстоятельством для выполнения своего замысла, а как его эминенция не спускал глаз с поступков принцев, то и был уверен, что держал в руках главную часть интриги.

Кардинал чувствовал, что в таком деле ему был необходим агент в роде Лафейма; он велел выпустить его из Бастилии и дал ему шампанское интендантство, остававшееся вакантным, и гнусный этот человек сделался еще преданнее своему суровому, но щедрому патрону. Двор отправился в Нант.

Король, королева, министры, важные сановники и все почти придворные отплыли по Луаре на судах, нарочно построенных для этого случая и отличавшихся необыкновенным великолепием. Они были тщательно раскрашены, как изнутри, так и снаружи; скамейки вызолочены, под ногами разостланы дорогие турецкие ковры с яркими узорами. На каждой лодке сделан был обширный балдахин из малинового бархата, поддерживаемый двенадцатью стройными колонками в мавританском вкусе, пространство между которыми задрапировывалось с помощью больших золотых желудей занавесками из малинового же бархата с золотой бахромой. Матросы были в дорогих венецианских уборах. На королевской галере помещалось двадцать четыре музыканта, по двенадцати со скрипками и столько же с трубами.

Действительно было великолепно шествие этих галер, блиставших пурпуром и золотом между берегами реки, покрытыми богатством, менее обольстительным, но более полезным. Если изящная флотилия поражала взор своею подвижной роскошью, то пловцы восхищались этими дивными берегами, на которых подымалось уступами, покрытыми зеленью и цветами, богатство щедрой природы. Утренний ветерок доносил до путешественников аромат этой прелестной растительности и дополнял наслаждение. По временам на холмах появлялись феодальный развалины или остатки римских построек, напоминая, что берега Лоары во всех веках имели почитателей. Чаще хорошенькие беседки, построенные на косогоре, выказывались из густых виноградников и дым, выходивший легкими полупрозрачными столбами из труб домов, разбегался в воздухе.

Двор проплыл, не останавливаясь, мимо стен Блоа. Только при виде старого замка, где пролилась кровь Гиза, итальянка Мария глубоко вздохнула и сжала руку девицы де-Готфор. Королева-мать взглянула на Людовика XIII, который немедленно опустил глаза.

Вечером, на ночлеге в готической комнате замка Амбоаз, Мария Медичи заговорила о Блоа со своей фрейлиной.

– Какую минуту напомнил мне вид его, сказала она вздохнув: – и сколько я имею поводов думать о нем с величайшим волнением. Садитесь, милая, возле моей постели, и я вам расскажу, как около восьми лет тому назад я избавилась от плена, в котором заставил меня томиться сын мой. Герцог Эпернон, который всегда преданно служил мне (новый вздох королевы), дал мне знать, что два дня ожидал меня в Венском[24] предместье, и предложил довериться дворянину, подателю его записки, с которым я должна была условиться о своем побеге. Униженная таким прискорбным положением, после того, как несколько лишь месяцев назад я бесспорно царствовала во Франции, я решилась выйти из него во что бы то ни стало, отдавшись на волю Провидения. И так в полночь, сопровождаемая только молодой и отважной женщиной, которая несла мой шкатулку с драгоценностями, я не без опасности для жизни спустилась в ров на простынях, связанных вместе и прикрепленных к окну. Во рву лестницу держал другой дворянин, поставленный там с этой целью. Переправившись через ров, я быстро пошла через мрачный, молчаливый город, волнуемая неописанным страхом. Перед мостом, когда я шла рядом с посланцем д’Эпернона, один из моих собственных слуг, немного подгулявший, остановился передо мной и, положив руку мне на грудь, сказал: «Вот проказница, которая по-видимому не любит сидеть дома по ночам». – «О, сказала я своему спутнику, прибавляя шагу: – этот весельчак принимает меня за разгульную женщину[25]». За мостом мы встретили епископа Тулузского, теперь кардинала Ла-Валетта, который отвел меня к своему отцу Эпернону. Мы начинали радоваться этому неожиданному благополучию, когда мне пришла мысль справиться о моей шкатулке. Дама, которой она была вверена, теперь только осмотрелась, что где-то в страхе потеряла ящичек, стоивший более трех миллионов. Несмотря на то, что промедление могло быть для нас очень опасным, дворянин воротился и к неописанному счастью нашел на краю рва мою шкатулку, серебряные украшения которой заметил при лунном свете. Я удалилась сперва в Лош, а потом в Ангулем, где познакомилась с Лионским епископом[26], который со временем должен был оказаться неблагодарнейшим и гнуснейшим из людей.

Окончив повествование, Мария Медичи вздохнула еще раз и прибавила, обращаясь к девице де-Готфор:

– Теперь, моя милая, ложитесь спать. Не нахожу слов для похвалы вам за то, что вы питаете такое глубокое недоверие к мужчинам. Держась вдали от них, сердце ваше может быть лишается некоторых сладостных порывов, но душа ваша сохраняет настоящее благополучие.

Между тем Гастон думал привести в исполнение свой замысел бегства, о котором беседовал с друзьями каждый раз на ночлегах. Принц открыл свое намерение герцогам Лотаринскому и Савойскому, отъявленным врагам кардинала, который их унизил, – от которых и получил благоприятный ответ. Они предложили ему сперва убежище, а потом помощь вооруженной силы. Тур казался самым удобным пунктом для побега: справа пролегала дорога в Мэн, откуда можно было проехать в Нормандию, Пикардию и Лотарингию, образуя ком снега из недовольных владельцев; слева сходились южные дороги, ведущие в Савойю или Каталонию, где можно было собрать других врагов двора, кальвинистов. Но настала пора действовать, и сторонники Монсье думали об этом.

Вот распределение обязанностей заговорщиков: граф Рошфор и маркиз Пюилоран, как исполнители; Колье – как советник; граф Шалэ – для сношений с Монсье, который должен был оставаться при короле до последней минуты. Они рассуждали о таких важных предметах обыкновенно в гостиницах и считали себя в безопасности, вдали от ушей, подкупленных кардиналом.

Однажды вечером на берегу Лоары, милях в шести пониже Тура, которого только высокая церковь виднелась еще в голубоватой дали, Пюилоран, Рошфор и Колье зашли в убогую гостиницу. Случай казался благоприятным в ту же ночь броситься в Перш, и они остановились лишь для того, чтобы отправить посланца к Шалэ. В этот день Кольё, готовясь в поход, явился в костюме всадника, который был встречен в удвоенной веселостью, вызванной его появлением. На нем был серый суконный кафтан, поверх которого пристегнута на перевязи самая заржавленная шпага, какую только можно найти на толкучке. Желтые кожаные сапоги спереди лопнули и завязаны были ленточками. Шляпа благородного переодетого законника была некогда черная, наверху которой торчало тощее красное перо, порядочно источенное червями. Кольё в этом одеянии очень походил на Амадиса, но Амадиса с подмостков Пон-Пёф. Посмеявшись сам вместе с друзьями, он сел с ними за хромой стол, зацепившись несколько раз шпорами – кавалерийская принадлежность, весьма мало освоенная с каблуками парламентского президента.

В жару беседы сторонники Гастона не обращали внимания на индивида, в роде извозчика, который сидел недалеко от них и потребовал вина у хозяйки. Граф Рошфор заметил это первый.

– Клянусь глазами своей красавицы, сказал он в полголоса: – мне страшно, что в последнее время мы невоздержны на язык. Видите вы этого молодца, господа?

– Он не похож на кардинальского агента, отвечал Пюилоран: – и право он гораздо больше занят своей кружкой, нежели нашим разговором.

– Я разделяю мнение маркиза, молвил Колье: – это какой-нибудь нижне-нормандец, неспособный понимать языка образованных людей.

И незнакомец, словно желая подтвердить эту мысль, потребовал у хозяйки вторую кружку на таком варварском наречии, что она едва поняла его.

– Я думаю, добрый человек, что вы из тех мест, где говорят по-галльски? сказала она, подавая требуемое.

– Именно, отвечал он, протяжно: – я еду оттуда.

– Видите, сказал Колье товарищам: – этого бедняка нечего опасаться; а потом, господа, кардинал лишился преданных ушей с тех пор, как посадил в тюрьму этого разбойника Лафейма, которого да пошлет Господь в ад…

– За ваше здоровье, мои добрые господа, сказал нормандец, который поднял стакан и, оборотившись к троим дворянам, поклонился им.

– Бог да благословит вас, отвечал весело Рошфор: – и да прибережет два аршина пеньковой веревки для того, о ком мы говорим.

– Благодарю вас, благородные господа, очень благодарю.

Разговор сторонников Гастона продолжался довольно тихо; но опытные уши могли им воспользоваться. Наконец послание, главный предмет остановки, было окончено, три дворянина встали, заплатили за несколько глотков вина и вышли.

– Да, сказал Пюилоран на пороге: – у меня готов слуга для этого; я только велю ему сесть на лошадь, и через два часа он будет в замке, где сегодня двор останавливается для ночлега.

Глава Х

Раcкрытый заговор. – Обличительное письмо. – Обещание прощения. – Записка в землянике. – Смущение кардинала. – Два брата. – Женитьба Монсье. – Шалэ в тюрьме. – Процесс. – Заключение Марилльяка. – Казнь Шалэ (19 августа 1628 г.). – Страшные подробности.

Кардинал сидел за столом, покрытым бумагами, которые он перечитывал поочередно и с вниманием. Несмотря на неоднократные доклады толстяка Боаробера, он позабыл, что суп дымился возле него в серебряной чаше. По-видимому, его эминенция был сильно озабочен; по временам глаза его останавливались на настенных часах – почтенном памятнике XV столетия. Того же характера была и вся меблировка комнат. Министр находился в то время в старом Нантском замке, называемом королевской резиденцией, но куда короли приезжали очень редко.

– Ну, аббат, сказал наконец кардинал: – ты его видел! Какие же новости?

– Мы достигнем своих намерений, монсеньер; но я хотел бы, чтобы ваша эминенция прежде скушали свой бульон… Поддерживать жизнь гораздо важнее, нежели заботиться о ее занятии.

– Говори скорее, или клянусь…

– Успокойтесь, монсеньер! Смотрите, чтобы вспыльчивость не придала вам столько жару, сколько испускает напрасно этот бедный консоме. Я видел Монсье; он очень скучен, очень обескуражен тем, что открыты его намерения.

– Понятно. Если бы я шел против него, то ему не скоро бы выйти из заключения.

– Он это знает, и решился следовать во всем вашим приказаниям, если вы не скажите его величеству о письме, попавшем к вам в руки.

– И ты можешь считать его боязнь весьма основательной, из содержания этого письма, сказал Ришельё с горькой улыбкой. Вот послушай:

«Любезный граф Шалэ, настала пора для осуществления наших замыслов. На правом берегу Лоары тянется обширное пространство твердой почвы, на котором лошадиные копыта не оставляют никакого следа. По нему мы можем отъехать на шесть миль от реки, не боясь, чтобы выследили наше направление, а оттуда на рассвете мы выберемся на дорогу и направимся к Нормандии. Полтораста дворян, преданных нашему делу, ожидают нас на упомянутой местности, хорошо вооруженные, на добрых конях, и мы можем рассчитывать еще на восемьсот других. Этого достаточно, чтобы надеяться достигнуть Лотарингской границы. Привозите же скорее принца, в силу принятого вами обязательства. Мы все должны собраться на берегу реки в урочище «Гусиная Лапа»: факел, привязанный на вершине дерева послужит сигналом всадникам, если погода будет благоприятствовать, а в противном случае пустим ракеты.

«Перед отъездом было бы отлично сделать маленькую петлю на левом боку красной сутаны; но к этому еще можно будет воротиться.

«Приезжайте скорее.

«П. – Р. – К».

– Клянусь мощами св. Женевьевы! случай, достойный виселицы даже и для королевского брата! – воскликнул аббат.

– Я даже не думаю арестовать троих, подписавших это письмо, – сказал холодно кардинал: – я откладываю до другого времени расчет с ними, и не бойся, Боаробер, чтобы я позабыл об этом. В настоящую минуту шалость принца должна только послужить мне к выдаче его, связанного по рукам и по ногам моей племяннице.

– Я вам сказал, монсеньер, что он ваш.

– Возвращайся к его высочеству, аббат, и уверь, что я не сержусь на него за то, что мне известно об его замыслах; но как бы по собственному вдохновению постращай его строгостями короля, и в заключение прибавь по секрету, что свадьба может все уладить по желанию его величества… Ступайте, господин будущий епископ, работайте как лучше для своей карьеры: пример кардинала Ла-Валетта служит вам ручательством, что для этого не нужно ни ума, ни пламенного благочестия.

– Ни укоров совести, монсеньер… Спешу исполнить ваши приказания.

Едва удалился веселый аббат, как в кабинет вошел Шалэ в сопровождении капитана гвардии Галлье.

– Узнаю ли я наконец, милостивый государь, – сказал Талейран с гордостью: – в силу какой необходимости, я, высокий сановник королевского двора, арестован, без объяснения даже причины за что?

– Последнее предоставил себе, граф.

– О, без сомнения вам, господин кардинал, угодно выразить мне признательность за то, что я постарался в ущерб моему счастью спасти вашу свободу, а может быть и жизнь.

– Мессир Галлье, – сказал кротко Ришельё, обращаясь к капитану гвардии: – потрудитесь подождать в соседней комнате приказаний, который я вам отдам по службе его величества.

Капитан поклонился и вышел.

– Вот, господин Шалэ, – сказал его эминенция, подавая графу перехваченное письмо: – прочтите внимательно и скажите мне со всею откровенностью, как бы вы поступили на моем месте?

Шалэ по прочтении молчал в сильном смущении.

– Что же, граф, – продолжал Ришельё: – не доказывает ли это, что вы шли прямо, к открытому заговору?

– Оспаривать нельзя, монсеньер…

– Теперь вы можете судить – позабыл ли я оказанную мне вами услугу. Этого письма достаточно, чтобы вас повесить: это неопровержимое доказательство; а между тем, если хотите, то огонь, пылающий в этой комнате[27], может уничтожить эту страшную улику, прежде чем вы выйдете из моей комнаты.

– Возможно ли!

– Я готов от чистого сердца; но я должен вам сказать, что считаю необходимым предложить вам условия. Слушайте же, что я буду говорить и не отрешайтесь от своего доброго характера. Королю известно, что против его службы затеялся заговор, ему необходимо сообщить имена: я могу их выбрать, и прошедшее должно было убедить вас, что виновными или невинными бывают те, кого я объявляю такими. Но ни вам, ни гг. Пюилорану, Колье и Рошфору нечего бояться, если вы войдете в союз со мной. Обвинены будут только Монсье и королева. Из этого уже должно быть очевидно, что ни кто не будет наказан; не потому только, что нежность питаемая его величеством к супруге и своему брату, обеспечивают его милосердие, но также и потому, что я употреблю все усилия внушить государю все, что подобное прощение заключает в себе политичного в эти смутные времена, когда партии готовы взволноваться. Этот заговор послужит средством – положить конец неправильному и неосторожному поведению Гастона. В то же время оно послужит лекарством от маленьких глухих замыслов Анны Австрийской, поддерживаемых посланником короля ее брата. Произойдет много шума, будет следствие, нарядится судная комиссия, приготовления к суду; потом все кончится выговором королеве и герцогу Анжуйскому, конечно даже без оскорбительно-строгих выражений, которые были бы мне нежелательны. Я ограничусь кратким и ясным выводом: необходимо уничтожить всякий документ, относящийся до действительного заговора, вследствие которого ваша голова и многих других подвергались бы серьезной опасности, и выставить напоказ такой заговор, который компрометируя, и то не слишком, только двух неприкосновенных особ, улетучился бы в напрасных выговорах канцлера, и следствием чего было бы прощение короля. При настоящем открытом заговоре я не могу вас спасти; если же заручусь вашей помощью для моего дела, – ваша жизнь не подвергнется ни малейшей опасности.

– Что же мне прикажете делать, монсеньер?

– Вещь самую простую, и последствия которой, как я уже вам сказывал, будут настоящей детской игрушкой… Обещайте мне подтвердить, что на совете в комнатах королевы было решено в присутствии Анны Австрийской, Гастона и вашем – объявить Людовика ХIII в состояли импотенции, разрушить его брак, заключить его самого в монастырь, а Монсье женить на королеве.

– Неужели я должен утверждать такую ложь?

– Ложь! это, слишком сильно сказано, господин Шалэ. У меня есть по атому поводу сведения…

– В таком случае, монсеньер, употребите их в дело, а меня оставьте.

– Взойти на эшафот… Делать нечего – придется предоставить вам это потому, что вы так хотите. По крайней мере, меня никто не обвинит, что я оставался равнодушен к вашему спасению. Оно было бы совершенно обеспечено, если бы вы захотели понять мои доводы. При мысли об участи, вас ожидающей, у меня навертываются слезы на глаза.

– Накликать бурю на королеву, мою государыню! на герцога Анжуйского, моего благодетеля!

– Как! неужели вы такой невеж да в делах мира сего и не видите; что, тронув один волос с головы сестры Филиппа IV, мы восстановим всю Европу против Франции, и что простой арест Монсье кинет нас в междоусобную войну.

– Это двойное последствие неизбежно.

– Поэтому вы не должны думать, возразил кардинал с улыбкой: – что я, Ришельё, не предвидел его. И так если вы согласны действовать совместно со мной, вы будете единственно способствовать юридической шутке, о которой я сейчас говорил. Соглашаетесь?

– Если вы дадите мне слово, спасти жизнь и свободу как мой, так и подписавших это письмо…

– Боже мой! любезный граф, – продолжал коварный министр, пустив в ход способность плакать когда угодно: – как мне тяжело видеть в вас подобное сомнение. Даю честное слово священника! Вы получите полное прощение и за вашу жизнь я ручаюсь своей собственной[28].

– Я считаю ненарушимым это обещание, подкупленное духовной клятвой. Велите составить объявление, я готов подписать.

– Я должен прибавить одно слово. Вы сознаетесь, что вас, графа Шалэ, заговорщики избрали для ареста особы короля во время настоящего путешествия.

– Как, монсеньер! Обвинить себя до такой степени!

– Чего же вы боитесь? Разве я не дал слова священника!

– И вечное проклятие накажет вас за нарушение.

Ришельё отвечал только горькой улыбкой.

– Секретаря! – сказал его эминенция слуге, который явился позвонку.

Секретарь вошел и, под диктовку Шалэ, написал объявление о мнимом заговоре против Людовика XIII со всеми условиями, обсужденными предварительно. Акт был потом прочтен громко доносчику, который, не задумавшись, подписал его. После этого кардинал знаком велел секретарю удалиться.

– Граф, – сказал Ришельё, положив бумагу на стол: – мне очень приятно исполнить относительно вас наше новое условие. Вот роковое письмо: удостоверьтесь в его подлинности, прибавил кардинал наклоняясь, чтобы показать ему.

И министр бросил обличительное письмо на огонь, который мигом уничтожил его. Пламя камина увлекло потом и легкие остатки сгоревшей бумажки.

– Вы возвратитесь в вашу темницу, – продолжал кардинал. – Я отправляю вас туда с величайшим прискорбием, но это необходимо, чтобы не возбудить никакого подозрения о соглашении между нами. Теперь дело на хорошей ноге и не далее как через неделю оно будет забыто.

Талейран не отвечал ни слова министру, и ему казалось, что на лице его он заметил странное выражение, когда он оканчивал последнюю фразу. В нем шевельнулось зловещее предчувствие.

Сжигая перехваченное письмо, кардинал лишь уничтожил документ, сделавшийся бесполезным. Лафейма, которого читатель, вероятно, узнал в грубом деревенском извозчике, отнял письмо у слуги, которому поручено было отвезти его к Шалэ, и передал Ришельё. Но кардинал не говорил о нем королю. Он только постращал Монсьё посредством послушного Боаробера, что будет принужден представить королю неопровержимое доказательство. Этого достаточно было для обуздания Гастона, и Ришельё даже думал, что это средство толкает его высочество в супружеские объятия госпожи Комбалле. Он смотрел уже на этот результат, как на неизбежный, когда его покорный агент войдя запыхавшись сказал, что герцог Анжуйский согласен на брак через неделю, если согласятся королева-мать и Людовик XIII. Кардинал взял на себя исходатайствовать это двойное согласие.

– Все идет отлично, аббат! – воскликнул министр, подпрыгнув несколько раз на кресле, что выражало высшую степень удовольствия у его эминенции.

– В таком случае я закажу себе посох и митру.

– И в знак умерщвления плоти запрешься на две недели в уединение, где рекой будет литься шампанское.

– Но куда также свободно допускается бургонское и бордо.

– И где будет соблюдаться самый строгий пост, продолжал Ришельё в припадке веселости.

– Лишь бы только находились в изобилии угри, камбала, тюрбо и другие рыбы подобного качества.

– К которым не допускались бы христиане ниже шестидесяти лет.

– Ваша эминенция дорого продает епархии.

– Не могу дешевле.

– Красная шапка никогда не осеняла бы вашей головы, если бы папа держал пирожное так высоко.

– Твое поручение у Гастона ни в каком случае еще не окончено, сказал кардинал, приняв серьезный тон, даже с легким оттенком неудовольствия: – мы подумаем о посвящении твоей тучной особы, когда увидим хоть малейшую причину к такой широкой награде. А в ожидании пусть твои сальные шутки, неблагопристойные остроты, любовь к бутылке – единственные твои, до сих пор обнаруженные качества, твердо поддерживают Монсье в его добром расположении. А я довершу дело, которое непременно поставить фортуну под наше знамя.

Очевидно, Ришельё считал себя близким к достижению двойной цели своего пламенного честолюбия: замужества племянницы с Монсье, и развода Анны Австрийской. Он теперь занялся своим делом.

Коварный прелат не все сказал графу Шалэ: кроме зловещей запасной мысли относительно этого вельможи, он намеревался также отомстить и госпоже Шеврёз. Нант казался удобным местом для выполнения его черных замыслов.

Но герцогиня не дремала в виду вулкана, разверзавшегося под ногами многих особ; не зная в точности проделок Ришельё, она объясняла отчасти его виды. Проницательная эта женщина крайне удивлялась, что его эминенция до сих пор еще не принимался за людей, скомпрометированных по поводу побега принца; она уже остановила свои подозрения на близкой свадьбе Гастона с нужной Комбалле, – поставленной условием прекращения дела. Поэтому она не удивилась, когда однажды вечером у королевы Гастон жаловался на предстоявшее супружество, которое предоставляло ему нового – только название мужа…

– Кто же принуждает вас к этому постыдному союзу? воскликнула фаворитка.

– Осторожность, Боже мой, одна только осторожность. При этой дерзости кардинала, разве я уверен, что голова моя не висит на волоске? Мне пришла превосходная мысль свергнуть иго этого вероломного попа: двадцать добрых эскадронов мне доставили бы его, и я поместил бы его красную шапку на такой высокой виселице, на какой не болтался еще ни один негодяй. Но мои ветреные заговорщики испортили все дело, и я снова покорнейший слуга этого мерзавца.

– Не думайте этого, ваше высочество: не все сбудется так как вы ожидаете. Проект его соединит вас поскорее с племянницей под предлогом положить конец, как он называет вашим интригам; рассчитан не дурно. Но во всяком случае можно вам найти спасение, и у вас есть превосходный случай объявить войну кардиналу. Он считает свое дело выигранным, потому что у него под рукой госпожа Комбалле, в то время как ваши различные претендентки, Маргарита Медичи, Мария Мантуанская и девица Монпансье, находясь вдали от вас, не могут, по его мнению, помешать его хитростям. Но послушайте, ваше высочество, и будем говорить тише. Последняя, которая, как мне кажется, имеет больше права на ваше сердце, находится не далее как в двадцати милях отсюда в имении своей матери. Скажите мне одно только ободрительное слово, я напишу к своей родственнице госпоже Гиз, и завтра утром эти дамы будут в Нанте.

– Вы ничего не могли выдумать лучше, герцогиня: девица Монпансье недурна собой, знатного рода и, сколько мне известно, скромница, что мне очень приятно, так как я сам не имею претензии на скромность.

– Женитесь, братец, – сказала серьезно Анна Австрийская. – Я ничего больше не желаю, как видеть вас счастливым.

– Чтобы избегнуть недостойного союза Монсье с кардинализированной племянницей, – вмешалась госпожа Шеврёз: – я считаю благоразумным не терять времени; ибо чрезмерно боясь мнимой измены брата, король женит принца на первой трактирной служанке, покровительствуемой кардиналом. Мы знаем, как Ришельё умеет пользоваться обстоятельствами… Предупредим же его в быстроте.

– Пишите скорее к госпоже Гиз, – сказал Гастон с живостью. – Я усиленно буду просить согласия матушки; а у короля, пока он мае всего не выскажет, я буду сторожить кабинет таким образом, чтобы старая лисица не имела ни минуты разговора, который не был бы мне известен… Я послушаю, что он будет говорить обо мне…

– Он будет говорить именно, – отвечала герцогиня: – пользуясь вашим присутствием и чтобы видеть эффект перехваченного письма. Произнесите внезапно имя девицы Монпансье во время разговора, когда кардинал произнесет слово женитьба, но только будьте тверды, без боязни, без уверток, и победа останется за вами.

– Не премину последовать вашим советам, герцогиня. Идите же отправлять нарочного.

– Бегу.

Придя к себе, госпожа Шеврёз узнала, что кардинал секретно допрашивал Шалэ; весть эта сильно обеспокоила ее. Она льстила себя надеждой, что граф мог положиться на судную комиссию, которую собирали и состав которой, ручался немного за безопасность. Канцлер Марилльяк, строгий, но честный законник, был назначен президентом; советники и следователи были из британского парламента, и с которыми уже ловкая, фаворитка кокетничала. Все уверяли ее, что жизнь подсудимого не могла находиться в опасности, будучи убеждены, что дело шло о побеге принца. Но, во всяком случае, герцогиню сильно беспокоило свидание Шалэ с кардиналом, хитрое влияние которого на человека слабого и переменчивого могло повести к грустным последствиям. Но по крайней мере надеясь, что граф не был так неосторожен, чтобы скомпрометировать себя с первого же раза, она решилась написать к нему, чтобы воспрепятствовать его дальнейшей нескромности. Трудно было доставить записку арестанту, которого содержали строго и в секрете. Долго ломала госпожа Шеврёз свою находчивую голову в приискании средства, наконец, вспомнив, что графу посылались изысканные обеды, она призвала лакея, который прислуживал ему, подкупила его без труда и вложила в искусно вырезанную большую ананасную землянику следующего содержания записочку: «Берегитесь делать какое бы то ни было признание кардиналу. Одно рискованное слово ухудшит вашу участь. Надейтесь. У вас есть друзья и нежная подруга, – они бодрствуют».

К несчастью слуга, щедро сплоченный герцогиней, надеялся получить еще более щедрую плату от кардинала, и две эти награды превозмогли укор совести. Подозрение Ришельё простиралось до таких мелочей, что он даже свидетельствовал пищу, предназначенную для Шалэ; но вероятно крошечная бумажка, вложенная в землянику прошла бы незамеченной, если бы жадный слуга не поторопился надоумить его. Его эминенция ловко вынул записочку, прочел и вложив снова под румяную оболочку, сказал с улыбкой:

– Отдай ему это послание, любезный; эта милая находчивость доставит ему удовольствие, без вреда для меня[29].

Известно, что осторожный совет Мари – увы, опоздал. Но граф, льстя себя надеждой, что спас свою голову, согласившись на требование кардинала, ни мало не беспокоился. Бедняга полагал, что поступил в высшей степени политично; он пытался доказать это своей подруге, отвечая посредством того же курьера: «Я говорил, скажу больше – я писал; но успокойтесь, милая Мари, голова моя спасена; я видел собственными глазами, как сгорело письмо».

Хотя этот ответ и не совсем успокоил герцогиню, однако, во всяком случае, уничтожение такого опасного документа как письмо, перехваченное Лафейма, каковы бы ни были поставлены условия за его уничтожение, могло иметь только благоприятное влияние на исход начатого следствия. Притом же оно должно было обеспечивать положение Гастона перед Людовиком XIII. Фаворитка не хотела ложиться спать, не уведомив его высочество о таком счастливом обстоятельстве, верному пажу поручено было отнести к принцу следующую записочку: «Госпожа Гиз вытребована, не оставляйте короля и укрепляйте свой твердость воспоминанием о великом Беарнце. Известное письмо беглецов Пюилорана, Колье и Рошфора сожжено: если вам будут угрожать его представлением – это пустые слова, письма не возрождаются подобно Фениксу из пепла».

Госпожа и девица Гиз с радостью получили известие от своей родственницы. Первая давно уже, хотя и не с большой надеждой, ожидала заключения брака, который мог еще увеличить блеск ее знаменитого семейства; вторая нежно любила Гастона, и разгульная жизнь этого принца, удалявшая его от нее, стоила ей многих слез. И той и другой было не безызвестно, как трудно переделать ветреный характер Монсье; но девица Монпансье обладала высшим стоицизмом, и блестящая перспектива произвести на свет наследника престола, устраняла пред ней всякую грустную мысль. Мать и дочь проехали в десять часов двадцать миль, отделявших замок Гиз от Нанта – обстоятельство замечательное, если принять во внимание тогдашнее состояние дорог и тяжесть экипажей.

Свадьба была решена, как могла быть решена, без согласия короля, в покоях королевы-матери, которая, жертвуя необходимости своими видами на принцессу своего семейства, была счастлива женитьбой принца Анжуйского. Ей казалось, что под узами Гименея, принц откажется от порочных привычек. Покончив дело таким образом; и ожидая только утверждения государя, Гастон с большей уверенностью, какой можно было ожидать от его характера, в особенности при тогдашних обстоятельствах, явился утром к королю, решаясь не отступать от своего намерения. Несмотря на поводы к неудовольствию брата, которые казались королю основательными, последний принял его с кротостью, которая ему была обычна, даже с людьми, имевшими быть арестованными по выходе из комнаты, по его же приказанию. Рабский подражатель коварства первого министра, этот государь был опаснее всего, когда рассыпался в любезностях: он, подобно Ришельё, под ласками кошки, скрывал свирепость тигра.

Кардинал нахмурился при виде Монсье в комнате короля, но умея быстро овладевать собой, он с улыбкой подошел к принцу, поклонившись Людовику. Два дня уже Ришельё занимался почти исключительно замужеством племянницы с Гастоном; он придумывал различные средства представить этот вопрос Людовику XIII, и в тоже утро решился ловко предрасположить короля к этому союзу, чтобы иметь время уничтожить его сопротивления, если бы они, возникли, в течение восьми дней, просимых принцем. Но встреча с Монсье у короля и видимая решимость его оставаться, не смотря на прибытие кардинала., тот час же подали последнему мысль изменить план и действовать устрашением. Удар был дерзок, но ловкий прелат рассчитывал, что в его руках он будет неизбежными

– Вижу с радостью, сказал кардинал, смело приступая к щекотливому вопросу: – что доброе согласие восстановилось между августейшими братьями, и…

– Ради всех святых! – перебил Людовик ХIII, устремив свой сверкающи взор на кардинала: – мы уже высказали вам все неудовольствие – касаться прямо этого дела…

– Я этого не забыл, ваше величество, но возвратимся к нему в полном убеждении, что оно уже обсуждалось до моего прихода.

– Любезнейший брат мой, продолжал король мрачно и с досадой: – недостаточно защищал свой слух от дурных советов; но если по неосторожности, главнейшей причиной которой его молодость; он на несколько минут и позабыл свои обязанности к нам, то он не может сомневаться в настоящем королевском милосердии… Что же касается его веромных слуг, клянусь Богом они будут наказаны… А Шалэ, прибавил Людовик ХIII, снова сверкая глазами: – змея, которую мы отогрели у себя на груди…

– Государь! у графа также были советники! перебил Ришельё в момент, когда король по обычаю начал заикаться. – Такой нежный голос, продолжал с улыбкой предать: – такой убедительный голос звучал его слуху, что нужна была добродетель святого противиться ему – Я вас понял, кузен! воскликнул Людовик. – Клянусь честью, оскорбления с этой стороны возобновляются слишком часто, и я твердо решился положить им конец.

– Я пришел, государь, сказал Гастон скромным тоном, но с уверенностью: – исповедать перед вами мои заблуждения. Я хочу представить вашему величеству ручательство, что они более не возобновятся, и обещаю через восемь дней исполнить одно намерение…

– Он мой! подумал кардинал.

– Мы вам верим от чистого сердца, любезнейший брат, отвечал с кротостью король. – Но ваши приятели, прибавил он, разгорячаясь…

– Их прощение, ваше величество, условие, в котором государь, не откажет моей мольбе. Маршал Орнано…

При этом имени кардинал сделал невольное движение.

– Маршал Орнано, продолжал принц: – рвение которого к моей службе могло не понравиться в некоторой, степени, никогда не выходил из повиновения к вам, и его долговременный арест весьма суровое наказание… Удостойте приказанием освободить его.

– Какой же залог представите мне, любезный брат, требуя от меня столько?

– Не объясню прежде, пока не доложу вашему величеству, что Вандомы, теперь арестованы…

– Ну, перебил Людовик XIII с нетерпением.

– Государь, продолжал Гастон голосом, вырывавшимся из сердца: – ваше величество могли позабыть, что они наши братья… сыновья Генриха Великого.

– Незаконные, пробормотал Людовик ХIII.

– Разве у крови два источника?

Слова эти произвели взрыв.

– Наконец, кто же мне будет порукой? сказал король, помолчав и с горькой иронией.

– Еще одно слово, ваше величество, и я к вашим услугам. Господа Пюилоран, Рошфор и Колье в отсутствии; позволите ли вы мне быть не только их другом, но и защитником, чтобы умолять о милосердии ваше величество о прекращении преследования их. Что касается графа Шалэ…

Кардинал снова вздрогнул.

– Этот, перебил король: – пользовался слишком большой моей доверенностью, которой изменил недостойным образом. Его вероломство нанесло глубокую рану моему сердцу… необходима кровь, чтобы залечить ее, прибавил Людовик ХIII, лицо которого судорожно передернулось.

– Надеюсь, что Бог переменит ваш гнев на милость, сказал Гастон. – Вы простите даже истинно виновных, когда я попрошу вашего прощения, у подножия алтаря, куда с дозволения моего государя поведу супругу – избранницу моего сердца.

– Действительно, намерение благоразумно, сказал король смягчаясь.

– Очень благоразумно, а в особенности политично! воскликнул Ришельё с жаром. И если я осмелюсь высказать свое мнение, без приказания моего государя, я скажу, что во внимание подобного события, полное прощение может быть оказано лицам, впавшим в справедливую немилость вашего величества, на которого требуют интересы его высочества.

– На ком же вы намерены женить любезный брат?

– На девице Гиз, отвечал Гастон с живостью.

– На девице Гиз! повторил невольно кардинал, пораженный вестью тем более страшной, чем менее она была ожидаема.

– Против этого выбора нечего сказать, молвил король. – Мы желаем благоприятствовать, сколько это зависит от нас дому Гиза. Мы даем вам, брат, наше королевское согласие; а что касается до лиц, в пользу которых вы взываете к нашему милосердию…

– Государь! перебил Ришельё, не обнаружив ни малейшего следа досады, его пожиравшей: – следствие производится… я это позабыл в порыве живейшего удовольствия… Но Людовик справедливый не остановит священного действия законов.

– Гастон! продолжал Людовик XIII с улыбкой: – не позабудьте же мне представить госпожу и девицу и Гиз, как только они приедут.

– Они уже приехали, государь.

– О, у этих дам, сказал кардинал с действительно дьявольской усмешкой: – у этих дам есть при дворе родственница, рвение которой не дремлет.

– Также как и рвение вашей эминенции не дремлет относительно интересов вашей племянницы, возразил Монсье.

При этом ответе пурпуровая краска, одного цвета с его одеждой, мгновенно покрыла лицо кардинала. Держаться далее было невозможно. Он решился выйти.

– Ваше величество не имеете больше приказаний? спросил он с чрезвычайно принужденной улыбкой.

– Нет, кузен.

Его эминенция вышел из комнаты, поклонившись королю и его брату.

– Адская свадьба! воскликнул первый министр, входя в свой кабинет. Она сбудется… я не могу воспрепятствовать; но, прибавил разгневанный прелат с ужасным криком: – на свадьбе у Гастона ливреи будут очень красны. Гнусная фаворитка! Я открою в твоих глазах обильные источники слез. Если я не могу выкупать твою хорошенькую головку в крови Шалэ, я по крайней мере, силой мучений сотру розы на твоем лице и наведу горесть на твои черты, которыми ты так гордишься; я потушу этот очаг стольких нечестий… Но все это принесет ли какую-нибудь усладу в горечи, которую женщина и ребенок с таким злобным удовольствием влили в мое сердце? Буду ли я менее глупцом, над которым позабавились эти негодяи? Нет, нет… Это пятно, неизгладимое пятно, новая жизнь! Как бы я ни поливал его кровью, я его не смою…

И Ришельё впал в глубокую скорбь.

Он надеялся однако же вечером дать ход обвинению королевы и Монсье, такой быстрый, чтобы помешать женитьбе принца. Желая по этому поводу обойти действия правосудия, которого сам требовал еще утром, он попросил у канцлера Марилльяка обратно показание Шалэ, чтобы представить его королю; но этот сановник железной рукой удержал требуемую бумагу, предвидя беззаконное ее употребление. Таким образом этот отважный человек с той минуты приготовил собственную гибель; он, может быть, чувствовал это, но остался верен своей обязанности.

Не будучи в состоянии представить королю ничего, кроме неопределенных намеков, так как дело подкреплялось единственной уликой, удерживаемой Марилльяком, он принужден был согласиться на бракосочетание, предоставил себе постараться немедленно же устроить так, чтобы Мадам опротивела Гастону и таким образом отомстить этой принцессе за унижение Комбалле.

Ливреи на свадьбе Гастона не были красны, как предполагал разгневанный кардинал, пародируя фразу несчастного Колиньи[30]; но никогда еще при дворе не праздновалось такой печальной свадьбы. Монсье не надел даже нового костюма; на принцессе было белое гладкое атласное платье, и непышное жемчужное украшение, да и то позаимствованное у обеих королев. Убранство брачной комнаты тоже было занятое, и ему вряд ли позавидовал бы городской лавочник. На празднике не было ни пения, ни музыки. Король показался на несколько минут. Так как известно уже было кое-что о процессе, то Людовик с мрачным видом проводил брата в спальню к молодой супруге.

Около десяти часов не было уже света в окнах дома, занимаемого новобрачными. По обязанности правдивого историка я обязан прибавить, что счастье молодых супругов не прошло без смятения, ибо собака, оставшаяся в их комнате, до такой степени начала выть и визжать, что госпожа Гиз, ночевавшая возле, должна была встать и выгнать ее.

Несчастный Шалэ, в глубине тюрьме, в которую угодил по милости кардинала, узнал о свадьбе Монсье по выстрелам из орудий. Этот знак веселья казался ему добрым предвестьем; он полагал, что Гастон наконец устроился и, обещая наследника престола, будет с этих пор предметом хоть притворного уважения могущественного кардинала. Граф тем охотнее лелеял эту мысль, что не считал Ришельё способным упустить случай выдать племянницу за принца. Независимо от торжественных обещаний министра, Шалэ был убежден, что такой тонкий человек не захочет навлечь неудовольствия принца, преследуя людей, которые виновны лишь в том, что усердно служили его высочеству. Впрочем бедный узник льстил себя еще одной надеждой, что Монсье потребует при этом благоприятном обстоятельстве освобождения маршала Орнано, Вандомов и его, Шалэ.

– Нет, восклицал он не раз во мраке своей темницы: – как бы ни был зол Ришельё, он не заставит пролить нашей крови. Он сам предаст это дело забвению. Королева, которой он хотел отомстить, теперь сильно унижена: женщина не от королевского рода обещает монархии наследника, которого не могла дать ему она, Анна Австрийская.

И бедный узник внимательно прислушивался к малейшему шуму: каждую минуту ему казалось, что раздаются шаги освободителей… И эта надежда сбылась наконец – дверь его тюрьмы отворилась. Его отвели в суд, собравшейся в старинном Нантском замке. Там только он узнал, что Гастон женился не на госпоже Комбалле, а на девице Гиз, что в продолжение сватовства дело приостановилось, и что только после свадьбы Людовик ХIII, узнав о заговоре, предавался всей своей мрачной ярости на королеву, Монсье и всех мнимых сообщников покушения, выдуманного кардиналом. Правда, у Шалэ было ручательство-слово первого министра; но, будучи унижен неожиданным поворотом Гастона к девице Гиз, этот государственный человек, непривыкший к неудачам, не схватится ли за мщение к существу, которое может сделаться его жертвой. Вид судей был способен подтвердить и это гибельное предчувствие: лица их вообще были серьезны, свирепы, суровы. Один президент Марилльяк, очевидно задобренный, обнаруживал своими печальными чертами и тоном отвращение к этому роковому процессу, в котором его единственный голос, увы, не мог оправдать обвиненного.

Шалэ подвергся продолжительному допросу. Процесс опирался на одной почти единственной улике, на показании обвиненного. И только было еще мнимое обвинение, что прежде чем овладеть королем, Шалэ должен был умертвить кардинала. Несчастный граф не смел опровергнуть этого подложного документа, из боязни разгневать могущественная деспота и таким образом подрезать единственную нить, на которой висела его жизнь. Сторож увел обвиненного по окончании допроса, но заседание еще продолжалось. Требованы ли были свидетели, давались ли им очные ставки, появлялись ли другие лица на скамье подсудимых? Вот вопросы, оставшиеся нерешенными не только для невинного Шалэ, но и для всей Франции. Никто никогда не узнает этого странного процесса, бумаги которого были изъяты и как говорят, сожжены в комнате кардинала.

На рассвете суд произнес смертный приговор Генриху Талейрану графу Шалэ, за оскорбление величества. Судьи решили единогласно за исключением троих, в числе которых потомки Марилльяка с гордостью встретят имя своего предка.

– Господа, сказал этот сановник, сходя с своего места и указывая рукой на бурное море, видневшееся вдали: – этот океан, лишенный солнечных лучей скоро избавится от мрачного цвета, его покрывающего; но, господа, не то будет с совестью судей, которые осудили: она останется черной и мятежной, подобно этим волнам… буря укоров вечна. Слава Богу, жизнь моя сохранится, однако от подобного бесчестья; скажу более, я не премину подвергнуть ее опасности, если нужно, чтобы сорвать мрачную повязку, накинутую на глаза государю. Дай только Бог мне отнять жертву у Ришельё и стереть пятно с царствования Людовика XIII.

Приговор узнику был прочтен с восходом солнца; граф выслушал его с совершенным спокойствием. Несчастный все еще видел священное слово кардинала между собой и эшафотом; он считал его талисманом. Казнь Шалэ должна была совершиться немедленно, но друзья его скрыли палача. В то время как разыскивали последнего, часть двора наполняла апартаменты короля с воплями: «Простите! простите! он невинен»! В этот самый момент Марилльяк с расстроенным лицом, с растрепанными волосами и еще в своем судейском платье, растолкал умолявшую толпу, чтобы приблизиться к королю, который ходил по комнате, совершенно закрыв глаза своими густыми бровями. Увы, этот государь был прикрыт жесткой броней ревности, а в подобный минуты сердце его было недоступно никакому человеческому чувству.

– Что вам угодно от меня? спросил Людовик, приподымая судорожно свои страшные веки.

– Государь! Простите человека, важного придворного сановника.

– Скажите лучше чудовище измены, которое хотело растерзать мне грудь в то время, когда я заключал его в объятия.

– Ваше величество сильно встревожились бы, если бы увидели слабое основание, на котором утверждается обвинение.

– Разве не вы его осудили? спросил Людовик с яростным взором.

– Я, государь! Да сохранит меня Бог от подозрения в таком ужасном убийстве. Если бы я мог разделять этот нечестивый приговор, я в эту минуту явился бы перед вашим величеством только для того, чтобы заколоть себя в вашем присутствии.

– Господин Марилльяк! Бесчестный Шалэ должен погибнуть! воскликнул король громовым голосом; но взяв за руку канцлера прибавил: – Послушайте! я милосерд, очень милосерд, и если бы не был таким, головы моего брата и королевы столкнулись бы при падении с головой их сообщника… Но Бог, которого нет более в их вероломных сердцах, но которого я храню еще в глубине моего сердца… приказывает мне пощадить королевскую кровь… А между тем эшафот жаждет крови.

Придворные вздрогнули, Марилльяк отступил на два шага.

– Ступайте, продолжал король равнодушно: – ступайте и прикажите казнить изменника.

– Палач, более справедливый, нежели судьи, мои недостойные товарищи, ваше величество, – бежал и скрылся пред таким ужасным делом.

– Знаю. Этого человека спрятали друзья осужденного; но правосудие не может иметь недостатка и в орудиях смерти.

– Нет, государь, – отвечал горячо Марилльяк: – когда оно служит ярости мщения.

– Господин Марилльяк.

– Простите, государь, совесть имеет свои увлечения.

– Выслушайте, господин хранитель печати, наше последнее приказание. Вы пришли просить помилования, и вы его унесете.

Все глаза с участием устремились на короля, все сердца забились надеждой.

– Велите выбрать ловкого из осужденных преступников в нантских тюрьмах, – сказал Людовик XIII: – и чтобы он казнил графа Шалэ. Я дарую жизнь этому человеку взамен жизни виновного. Ступайте!.. Одно возражение, и вы погибли.

– Государь, – отвечал Морильяк с благородным и гордым спокойствием: – я уже сказал довольно, чтобы погубить себя, и эхо вашей комнаты не преминет повторить мои слова… Может быть, и моя очередь недалека; но как бы ни была сурова моя судьба, я умру в кругу моих обязанностей, верным слугой вашего величества.

С этими словами хранитель печати поклонился и пошел сквозь толпу, которая сполна последовала за добродетельным судьею.

Друзья Шалэ и его убитая горем любовница успели только продлить его мучения. Кардинал, которого громко требовал несчастный, и который один только мог испросить или скорее дать ему помилование, не показывался целый день: без сомнения он скрывался, чтобы уклониться от свидания, которого вынести не доставало у него отваги. Граф взошел на эшафот перед вечером: он все еще надеялся, и блуждающий взор его искал спасителей в этой толпе, более любопытной чем жестокой, увлеченной гнусным зрелищем казни. Когда последний луч надежды исчез в глазах жертвы, когда над его головой блеснул меч в несчастной руке им потрясавшей, Шалэ воскликнул громким голосом: «О, изменник кардинал, вот действие твоего священного слова! Я не упрекну тебя на том свете за эту бесчестную измену, ибо адское пламя поглотит тебя, а я пойду в рай»! Дурно направленный удар меча, опустившегося на шею графа, прекратил его речь, но не жизнь. Боль исторгла у него раздирающие крики, в которых слышались имена Богородицы, матери и герцогини. Последовало еще несколько неудачных ударов, и мучения осужденного, его прыжки, его крики оледенили всех присутствовавших. Ропот негодования раздался в толпе подобно приближающейся буре. В эту минуту один бочар, бросил на эшафот свой недавно отточенный струг и сказал страшным голосом палачу.

– Возьми мерзавец, докончи этого несчастного человека, и да простит тебя Бог!

Несмотря на тяжесть инструмента, Шалэ кричал еще до двадцатого удара… Ему нанесено было их тридцать четыре. Когда неподвижность трупа засвидетельствовала окончание этого убийства, у палача все лицо было покрыто брызгами теплой крови… Куски трепетавшего мяса, оторванные стругом, покрывали эшафот…

Но виновник ложного сознания умер, и кардиналу нечего было бояться его опровержения. Через несколько дней после казни, спровадили на тот свет какого-то неизвестного монаха, исповедовавшего последний раз Шалэ… И адское дело Ришельё осталось покрыто непроницаемым мраком.

Глава XI

Месть Ришельё. – Возвращение Двора в Париж. – Эдикт о преобразовании нравов духовенства. – Смерть маршала Орнано (14 сентября 1826 г.). – Интересное положение Мадам. – Письмо Ришельё купеческому голове. – Бал в ратуше. – Недоверие к властям. – Балет волшебников. – Ночное собрание у кардинала. – Герцог Орлеанский. – Осада Ла-Рошели. – Военная хитрость. – Письмо Анны Австрийской к герцогу Бэкингему. – Любовь Людовика ХIII к девице Готсфор. – Глоток вина на груди. – Прибытие короля в лагерь д’Этре (10 октября 1627 г.). – Намерение Орретенка. – Бесстрашный пловец.

Торжество кардинала не было неограниченно: самая полная победа не достается без жертв. Но если честолюбец потерпел неудачу относительно замужества его племянницы, то остался победителем на всех других пунктах. Людовик ХIII не сомневался, что королева посягала на его царствование, может быть и его жизнь, чтобы кинуться в объятия Монсье. Анна Австрийская, спрошенная в полном совете об этом мнимом покушении, отвечала, что она мало бы выиграла от этой перемены для того, чтобы запятнать себя преступлением. Ответ этот, и способный возбудить подозрение на счет строгого опыта, нисколько не утолил Людовика. Он возненавидел. Анну, и известно, что отдаление этого государя не имело надежды на возврат. Голос крови также умолк в сердце короля, задушенный мрачной ревностью, которая изгнала все другие чувства: Гастон сделался чуждым брату, скрывавшему под коварной маской, если не ненависть, то, по крайней мере, холодность, смешанную с недоверием. Орнано и Вандомы, обвиняемые в участии в нескольких заговорах, продолжали искупать в оковах злое мщение кардинала. Вечное заточение их казалось невозможными, не знали также, что для сокращения его существовали и другие средства кроме свободы. Наконец – и это собыутие составляло существенную часть торжества Ришельё – госпожа Шеврёз удалилась с поприща, на котором сражалась с таким превосходством: король сослал ее по настоятельным просьбам ее опасного врага. Кардинал постарался выставить эту даму, как главнейшую виновницу всех заблуждений королевы – портрет, который действительно не лишен был сходства.

Когда двор возвращался в Париж, бедный аббат-дон-Робер, довольно смущенный, хотя и не очень грустный – ибо грусть не могла одолеть его, – почти незамеченный, следовал в свите кардинала. По целым дням он читал Рабле, а вечером пробирался в трактир где втихомолку требовал себе вкусный ужин, обливая его старым медоком. По временам, для разнообразия, он ухаживал за хорошенькими и сговорчивыми служанками.

Первый министр очень хорошо знал, что пока у толстяка останутся подобные средства утешения, то трудно его наказать, если бы даже и заключить в темницу: «нет такой запертой двери, – говаривал обыкновенно Боаробер, – в которую не прошли бы удовольствия и доброе расположение, пока в доме имеются полные бутылки». Между тем его эминенции хотелось наказать своего шута, хотя последний иногда и забавлял его и писал мадригалы в пользу кардинальских любовных похождений. Ришельё не считал аббата главным виновником неудачи, понесенной его племянницей, но полагал себя в праве упрекать его за слишком легкомысленное доверие к обещаниям Монсье, чем он усыпил хитрость своего патрона. Министр же редко оставлял безнаказанными проступки своих подчиненных. После долгих поисков, душевленных злобой, государственный человек остановился на проекте преобразования обычаев духовенства, с целью привести последнее в границы воздержности, особенно целомудрия. План этот был секретно сообщен нунцию Барберини, который одобрил его во всех пунктах именем папы, и в то время как, никто не ожидал ничего подобного; в одно прекрасное утро появился эдикт, предписывающий всему духовенству строгие правила. Придворные аббаты, из которых многие носили султан и шпагу, в то время как наемные попы служили для них обедни, подняли громкий крик при виде такого рокового удара, но ни для кого он не был столь чувствителен, как для Боаробера. Эдикт связывал его жестоко, ибо толстяк имел несчастье подчиняться четырем главным слабостям человечества: вину, обжорству, женщинам и игре.

Несмотря на всю свою мстительность, кардинал, надо отдать ему справедливость, издал строгий закон не собственно для удовлетворения личной мести; между множеством преступных стремлений Ришельё питал благородное желание оставить по себе хорошие учреждения. Эдикт для преобразования нравов духовенства, ускоренный, может быть злобой автора, давно уже был вызываем скандальной разнузданностью всех, кто принадлежал к церкви во Франции. Духовенство жило еще, за исключением некоторых лицемеров, под благосклонным покровительством эдикта Людовика Толстого, который позволял попам иметь наложниц для обеспечения, как говорил он, их воздержности, с условием, чтобы они не держали женщины в одно время с бенефицией. Эта духовная привилегия категорически впрочем объясненная на Санском соборе в 1269 году, не находилась в пренебрежении: блуд шел мирно своим путем, не возбуждая преследований Рима. Попы не только содержали любовниц, но старались содержать их роскошно, и без зазрения совести шли в церковь прямо из их объятий. Среди подобной разнузданности монахи не могли оставаться непорочны под управлением своих духовников: они обыкновенно делались их фаворитками. Все мемуары, изданные в царствование Генриха IV, упоминают о связи этого государя с монтмартской абатиссой – примером которой быстро воспользовались все молодые монахини. Разгул этот дошел до такой степени к концу осады Парижа, что податливое аббатство считалось в числе магазинов армии.

При Людовике XIII разнузданность духовенства ни мало не ускромнилась; скорее можно было бояться быстрого увеличения, прогрессивного ее хода. Ришельё попытался остановить се. Новый эдикт в особенности определял строгие наказания попам, потворствовавшим любовным интригам в церквах, что происходило ежедневно. Часовни были лучше освещены, исповедальницы не столь уединенны, проповеднические кафедры запирались на ключ. В тоже время с оконных стекол стерли некоторые безнравственные изображения, хотя их содержание и взято было из истории.

Отмстив своим наиболее могущественным и наиболее ловким врагам, Ришельё задумал поставить себя вне будущих попыток против своей безопасности, даже против своей жизни, как говорил он, основываясь на ложных документах, введенных им в Нантский процесс. Он исхлопотал у короля дозволение содержать для своей личной службы роту гвардейцев, – отличие, не предоставлявшееся еще никакому министру.

В том же году маршал Орнано, заключенный в Венсене и у которого к несчастью вместо преданной гвардии были недоброжелательные сторожа, умер вследствие задержания мочи. По крайней мере, так записано в летописи замка; но смерть этого честного офицера была слишком быстра, слишком непредвиденна, чтобы казаться естественной. К имени кардинала присоединилось новое преступление, и все почти питали уверенность, что он должен был отдать в нем отчет перед Богом.

Орнано был нежно привязан к Гастону. Он терял в нем добродетельного советника, отоварившего его от интриг, в которые Гастон давал себя вовлекать в продолжение полжизни. Ветреный, беззаботный, без злых наклонностей, но также и без одобрительных качеств, Моньсе пролил несколько слез в память нежного руководителя своего детства; может быть он припомнил, хотя уже поздно, что если бы накануне своей женитьбы он показал себя настоящим принцем в продолжение часа перед королем, который был довольно слаб, чтобы терпеть иго своего министра, он конечно напугал бы кардинала тем легче, что последний вступил на более преступный путь. Тогда – и без сомнения эта мысль пришла в голову Гастону – свобода Орнани и принцев Вандомов могла быть исходатайствована; тогда эшафот несчастного Шалэ рушился бы при малейшем усилии его царственного покровителя. Но, по какому-то печальному предопределению брат Людовика ХIII не будучи никогда преступным, должен был способствовать несчастью и казни своих преданнейших слуг; так слабость и нерешимость бывают гибельны не менее преступления.

Радостное для Гастона событие скоро утешило его от скорби, причиненной потерей друга: Мадам объявлена была в интересном положении, и Франция возымела надежду на рождение принца, который мог заступить место Дофина. С тех пор принцесса возымела большое доверие у своего мужа и королевской матери. Но Людовик XIII с этих пор смотрел на невестку с досадой, которой даже не старался скрывать. Анна Австрийская, задетая не менее, но более терпеливая, томилась и обливала слезами письмо, которое писала к своей милой Мари. Все ответы изгнанницы могут быть переданы следующим образом: «То, что называется добродетелью женщины, должно подчиняться на троне требованиям высшего рода. К чему поведет ваша совестливость в виду события, которое на случай смерти короля, низведет вас в ряды подданных? Полагаете ли вы, что существовала бы самая бешеная ревность Людовика XIII, если бы ему во время внушили страх – видеть отрасль – продукт младшей ветви. Верьте мне, французская королева, не забывайте при случае этих важных обстоятельств, и если вы не возвратите ничтожной нежности короля, по крайней мере, и что гораздо лучше – приобретете вновь свое достоинство и свое положение». Герцогиня никогда не теряла из виду этих доводов более политических, нежели нравственных: она возвращалась к ним подобно цензору Катону с советом об уничтожении Карфагена.

Однако Мадам хотя простая и скромная выставляла на показ свое интересное положение в залах Лувра. Все высказывали ей свои пожелания, поздравления, похвалы. У Гастона сделалось более льстецов, чем у короля; эти поворотливые подсолнечники наклонялись к восходившему солнцу. Большие надежды основывались на Орлеанском доме, который на этот раз также, как и впоследствии, должен был снова заботиться об исполнении того, что обещав без меры. Но Монсье приобретал сторонников не в силу своих добродетелей: также разгульный как и до женитьбы, оп продолжал свои оргии с повесами, играл напропалую и предавался самому разнузданному разврату. Жена его будучи наделена необыкновенным долготерпением, не ограничивалась тем что смотрела сквозь пальцы на проделки мужа: когда он проигрывал все деньги, она давала ему своих и – странная вещь в супружестве – если она замечала, что ему нравилась какая-нибудь женщина, она употребляла все старания сблизить его с ней.

Интересное положение Мадам было отпраздновано многочисленными пирами. Парижские старшины собирались дать бал, но это намерение вызвало завистливый гнев Людовика ХIII. Оскорбленный предстоявшей второстепенной ролью на этом празднике, он хотел запретить его. Более ловкий Ришельё посоветовал ему употребить этот праздник в свою пользу. Вследствие этого он тотчас же надиктовал следующее письмо: «Господин купеческий голова нашего доброго города Парижа. Мы решились танцевать балет в ратуше 25 февраля настоящего 1627 года. Поэтому сделайте необходимые приготовления и пригласите всех самых красивых знатных дам, которых мы желаем почтить этим приглашением».

Откладывая так надолго этот бал, ко времени, когда беременность Мадам может быть не дозволить ей на нем присутствовать, ловкий министр положительно изменял цель этого праздника. Героем его становился Людовик ХIII, а не герцог Орлеанский. Ришельё даже улыбнулся своей лукавой хитрости.

Около 10 февраля Валлето, гражданский наместник, и Ласси, купеческий голова, начали заботиться о приготовлениях к празднеству 25; несколько подробностей оттенят современным колоритом начертанную нами картину. Старшины заказали огромное количество толстых белых восковых свечей для больших канделябр, какие видим теперь только в церквях у алтарей, а также и меньшого калибра для золоченых люстр, освещавших залы, прочие комнаты и галереи. Для угощения заказано было триста фунтов конфет. В тоже время столяру велено было приготовить подсвечники и стенные бра, – работа, которая в наш пышный век поручается серебрянику или по крайней мере хорошему бронзовщику.

Накануне заговенья, в день, назначенный для бала, чиновники пригласили кухмистершу, вдову Кроазье, которая взялась приготовить ужин. Вероятно, вдова Кроазье весьма славилась в Париже в 1627 году; но поразительно расстояние, существующее между этой кухмистерской знаменитостью и нашими гордыми поварами Сен-Жермэнского предместья. Лакост, прапорщик гвардейского корпуса, явился 25 к голове и потребовал ключи от всех дверей ратуши, которые немедленно заняли гвардейцы, – предосторожность, которая не доказывала большого доверия его величества к властям его доброго города Парижа.

Приглашенные начали собираться около пяти часов вечера; тысяча двести дам заняли последовательно места в амфитеатре; от яркого освещения резче выказывались красота, наряды и драгоценные каменья.

Всю ночь не начинались танцы, хотя и играли двадцать городских скрипачей. Дамы, желавшие видеть короля, отказывались сходить со своих скамеек, и в зале толпились только кавалеры и посматривали на красавиц, сидевших одни выше других вокруг комнаты. Эта пестрая толпа, над которой волновались султаны, представляла странную смесь знатности, щегольства, смелости и неловкости; это смешение окончательно характеризовала пестрота цветов, бивших в глаза, и соединение запахов, поражавших обоняние. Цветные ленты, кружевные воротники, золотые и серебряные галуны, белье, сапоги, отороченные кружевами, все это играло важную роль в щегольской толпе; не были забыты и длинные шали, украшенные вышитыми бантами.

Тон на, бале в ратуше заключался, как и везде; в том, чтобы подымать усы пальцами или с помощью тоненькой палочки, которую носили всегда при себе, или поглаживать слегка эспаньолку: и все это произнося ругательства, клянясь своим рождением, патроном, своей красавицей, своими подвигами, и безжалостно насмехаясь над женщинами, которые усиливались нравиться, но не были в своем цвете, т. е. взявшись за это неискусно.

В такое-то общество двор приехал в масках около четырех часов утра, и вскоре заявлено было о прибытии короля. Тогда купеческий голова и старшины, в своих мантиях, не смотря на маскарад, пошли на встречу к государю, предшествуемые городскими сержантами, тоже в мантиях и с белыми восковыми свечами. Людовика XIII немедленно провели в кабинет головы, где он переоделся, а Гастон переодевался в помещении актуариуса. Все принцы, которые должны были танцевать вместе с королем, переменили свои костюмы в разных предназначенных для них комнатах, а городские музыканты тотчас же уступили свои места королевским, которые и начали играть балет. В пять часов утра Людовик ХIII, переодетый волшебником, также как одиннадцать вельмож, составлявших его свиту, явился в залу и протанцевал в кругу их пляску волшебников, поставленную одним итальянцем, имя которого может и остаться неизвестным потомству. После балета, которым толпа любовалась молча, король и его вельможи танцевали с дамами, сидевшими в амфитеатре, ибо, как и предвидел кардинал, Мадам, находясь как говорится на сносях, не могла явиться на праздник, а королева, не прибывшая под каким-то предлогом, лежа в теплой постели, мечтала об амьенском бале…

В семь часов короля пригласили в столовую, где он ел стоя и довольно долго, по словам современных летописей, говядину и рыбу. Когда он достаточно занялся этими солидными блюдами, его привели к другому столу, уставленному конфетами, прикрытому двумя скатертями, которые и были очень ловко сняты при его приближении. Пораженный красивой установкой лакомств, Людовик ХIII отошел не много и воскликнул:

– Вот это хорошо!

И он выбрал себе три коробочки конфет. После этого принцы, вельможи, дворяне и пажи бросились на остальное. В минуту все было разобрано, опрокинуто на землю, потоптано ногами, что возбудило странное удовольствие л короле, которое однако же не совсем разделяли старшины.

По окончании пира этой грациозной шуткой, король собрался уехать из ратуши, не снимая своего маскарадного костюма. Голова, старшины и актуариус в своих мантиях среди блестящих масок проводили его величество до крыльца. В тот же момент раздались выстрелы городских пушек, что доставило королю большое удовольствие. Он долго оставался на ступеньках, доказывая свой, волшебный костюм громадной толпе, наполнявшей Гревскую площадь, среди, которой раздавались радостные восклицания: «Да здравствует король»! Шляпы летели в воздух, платки развевались в окнах, а между тем каждый хорошо знал, что волшебник, приветствуемый таким образом, не был великим волшебником.

По всему пути, по которому король возвращался в Лувр, в окнах горели еще разноцветные фонарики, – иллюминация предписанная обывателям под страхом денежного штрафа. Народ радовался по приказанию.

В то время как Людовик ХIII танцевал в ратуше и любовался грабежом конфет, кардинал тоже бодрствовал, но немного с большей пользой. Его эминенция, задумавшись, согнувшись над своим столом, в полночь между двумя восковыми свечами, протягивал по временам озябшие руки к камину, в котором горел яркий огонь. Великий политик составлял в это время план новой кампания, сделавшейся неизбежной. Могучая эскадра вооружалась в английских портах, чтобы идти на помощь мятежным ларошельцам; известно уже было, что она готовилась сняться с якоря весной, и кардинал получил известие от своих тайных агентов, что ею должен был начальствовать Бэкингем. Ришельё предвидел это обстоятельство: оно не могло не последовать за отказом в приезде влюбленному англичанину к луврскому двору. Несмотря на всю неполитичность этого отказа, кардинал именно не порицал его. Очевидно, что Франции вскоре предстояло выдержать страшную войну, что долженствовала политься кровь обоих храбрых народов, что сокровища, собранные их трудом, поспели может быть истощиться, и только вследствие того, что влюбленный министр не успел охладить своей любви у ног красавицы королевы.

Изгнанная фаворитка видела с удовольствием приближение бури, и все соединилось, чтобы возбудить в ней желание – видеть поражение собственного отечества. Кроме того, что она была связана узами крови с герцогом Роганом, вождем восставших кальвинистов, она надеялась, что несчастная война опрокинет наконец колосс, тяготевший над Францией, отомстит оскорбленную королеву, и что сама она, снова войдя в милость, будет иметь возможность выказать сколько угодно презрения своему побежденному неприятелю. Но одних желаний было недостаточно для тревожного духа герцогини; ей нужна была действительность, ей хотелось вести интригу, завлекать поклонников в свои сети. Соскучившись от томительно бездейственной жизни в своем замке, хотя она и устроила себе некоторый сердечные утешения, эта женщина, богатая на выдумки, оставила королевство и выехала в Лотарингию. Мысль об этом путешествии вдохнула ей политика: госпожа де-Шеврёз знала, что царствующий герцог, оскорбленный путами, которыми связал его Ришельё, с нетерпением ожидал, чтобы страшный неприятель объявил войну Людовику ХIII, располагая присоединить свою армию к английской. Прибыв ко двору Нанси, герцогиня легко снискала расположение принца и конечно не отказала ему в своем. Его высочество, упоенный подобно всем вздыхателям этой второй Армиды, обещал ей все, чего только она желала. Филипп IV, будучи оскорблен суровым с его сестрой обращением Людовика XIII, колебался относительно своего союза с Лувром, и именно на этого недовольная государя и обратила свои виды эта пронырливая герцогиня. Анна Австрийская, по наущению своей фаворитки, открыла маркизу Мирбелю, испанскому посланнику в Париже, воинственные намерения герцога Лотарингского, а этот дипломат обещал сообщить их своему двору. А в это время королева пламенно желала успеха англичанам, менее может быть потому, что Бэкингем должен был командовать армией в этом походе, чем в надежде видеть наконец падение этого деспота. Таково было направление, которое госпожа де-Шеврёз дала мыслям оскорбленной государыни: и вот слабости любви затмил справедливый гнев, и ее величество имела извинение до некоторой степени.

Однако значительное количество войск стягивалось к Ла-Рошели. Ришельё, которого Бэкингем предупредил в приготовлениях к войне, быстро превзошел его в результатах: большие силы заняли страну. Они прежде, нежели английский флот появились у западных берегов Франции. Во всяком случае, эти воинственные приготовления не были еще настолько окончены, чтобы туда мог отправиться немедленно Людовик ХIII, который хотел лично командовать армией. Кардинал предложил королю – вверить временно этот пост Гастону.

– Вы думаете, кузен? спросил король: – значит я могу рассчитывать на брата?

– Нет, государь, но именно потому, что вы не доверяете вашему брату, вы и должны поручить ему свою армию.

– Господин кардинал! вы обязаны знать, что я не охотник до шуток!

– Боже мой, ваше величество, кто же осмелился бы шутить в таком важном деле? Вот моя мысль Монсье, в то время, когда супруга его произведет на свет ребенка, который может быть будет наследником престола, небезопасно оставлять в Париже, когда война вас будет удерживать на окраине королевства. Его необходимо удалить из столицы, но удалить искусно, не показывая ни малейшего вида, что его опасаются. Поэтому весьма политично было бы избрать его высочество номинальным главнокомандующим под внимательным надзором маршалов Бассомпьера и Шомберга. Таким образом, находясь хотя и в голове армии, но под строгим наблюдением, продолжал кардинал со своей злой улыбкой, – его высочество будет, ручаюсь вам, под более надежной стражей, нежели в Венсенском замке.

– Да, клянусь св: Людовиком, я понимаю теперь ваш план, кузен; необходимо отправить немедленно Гастона.

– А пред отъездом, сказал, подумав кардинал: и в особенности с приближением родов Мадам, надобно обязать его высочество, чтобы он принес вам присягу в качестве герцога Орлеанского. В настоящее время присяга не слишком то связывает людей крепких умом и решимостью; но я знаю Монсье, – с ним удобно это средство.

– Употребим же его с завтрашнего дня, и пусть Марилльяк составит акт.

– Мессир де Марилльяк, отвечал сухо кардинал: – будет присутствовать при этой присяге, к чему обязывает его должность; что же касается акта, то это следует возложить на более преданного человека, который сумел бы рассчитать его выражения… Я сам займусь этим.

На другой день после обедни, Людовик ХIII, отправившись к матери, принял у нее в кабинете в присутствии этой государыни брата, который прибыл в Люксембург по извещению кардинала. Мы приводим буквально текст протокола, составленного по этому случаю.

«Восьмого дня мая, король, будучи в Париже, в своем замке Лувре, в кабинете королевы-матери, в присутствии кардинала Ришельё, хранителя печати Марилльяка, маршала Франции Шомберга и секретарей Валль-о-Клерк и Боклэра; его величество сидя в кресле, в мантии и шляпе и имея под ногами бархатную подушку, принял Монсье. Его высочество, без шпаги и шпор, отдав шляпу маршалу Шомбергу, счел обязанностью стать на колени на упомянутой подушке, в чем воспрепятствовал король его высочеству, хотя принц и настаивал на этом. Тогда король снял шляпу, принц сложил руки, которые его величество взял в свои, а хранитель печати сказал: «Ваше высочество приносите королю, нашему государю, присягу по поводу герцогств – пэрств Орлеанского, Шартрского и графства Блоа, полученных в удел от его величества. Вы обещаете и клянетесь его величеству в верности, повиновении и службе, какими верный и добрый вассал обязан своему государю, против всех, без малейшего исключения, а также и в том, что в упомянутых герцогствах и графствах никому из своих подданных не дозволите ничего противного службе его величества и будете сохранять его права во всем и везде. Во всем этом вы клянетесь». Его высочество отвечал: «Да, и от чистого сердца». Тогда король обнял и поцеловал его.

В тот же самый вечер супруга Гастона почувствовала позывы к родам: при этом известии Людовик ХIII удалился в свой оружейный кабинет – обыкновенное его убежище, когда он выпадал в мрачное настроение, духа. Король около двух часов предавался своим черным мыслям, когда кардинал отворив дверь, бросил в кабинет слово, заставившее короля подскочить на кресле:

– Государь! родилась принцесса, воскликнул Ришельё с одушевлением.

– Слава Богу! отвечал радостно король, подбегая к министру и обнимая его.

– Да, государь, ибо с этого дня Гастон перестает быть опасным – отец Луизы Орлеанской вступает в ряды подданных.

– Необходимо суметь поддерживать его там железной рукой. Когда вы вошли, я думал о гибельных последствиях подобного события. Мысль моя, стараясь проникнуть мрак будущего, начертала мня все роковые последствия бесплодия моего ложа… Я видел, продолжал король с неподвижным суровым взглядом: – я видел многочисленный ряд принцев Орлеанского дома… Они царствовали, кузен, царствовали.

– Но большая ли от этого была радость для народа?..

– Их приветствовали с восторгом… пажи, казалось, заботились только о царствовании… А вы знаете, кузен, прибавил Людовик с грустной улыбкой: – вы знаете, что значит царствовать.

Отлично знаю, государь, и не могу не вывести заключения, что Франция не сделает ни шагу к этой младшей линии, которой вы так опасаетесь. Верьте мне, всем нациям на земле известно из опыта, что значат поколения, вновь вступающие на царство: история полна обещаниями и клятвами, которые они дают – заботиться только о счастья народа; но не надобно оборачивать страницы.

– Пойдем навестить Мадам, сказал король вставая.

Кардинал последовал за ним.

Через несколько дней после родов супруги, герцог Орлеанский, отец не весьма довольный, отправился в Ла-Рошель; а смерть Мадам от родов не замедлила уничтожить надежды наследственности, которые возникли было в душе его. Гастон, мало сожалел об этой принцессе, достойной лучшей участии лучшего супруга.

Принц основал свою главную квартиру на равнине Эстре, откуда по личному повелению государя, он должен был ограничиваться наблюдением Ла-Рошели, когда жители этого города с высоты укреплений, увидели английский флот, шедший к ним на помощь. Океан был покрыт разной величины судами; в воздухе развевалось множество флагов, развертывая по ветру блестящий герб Англии, в то время как на вершинах мачт более мелкие вымпелы грациозно волновались на чистом фоне неба. Эскадра эта, под начальством великолепного Бэкингема, представляла роскошное зрелище, мало совместимое с необходимостями войны: щегольские уборы офицеров, изящный стол, музыка на кораблях, все это, по-видимому, скорее приготовлялось к веселым празднествам, нежели к ряду убийственных сражений и которых должно было ожидать. Генералиссимус был в богатом костюме, драгоценная его шпага висела на портупее, на которой был вышит алмазными буквами вензель Анны Австрийской. На роскошных своих обедах в виду французских берегов, он всегда говорил как влюбленный, и редко как воин; а если иногда и заводил речь о сражениях, то лишь со страстным увлечением хвастуна, который в благосклонности королевы видел награду несомненной победы. Узнав о таком порядке вещей, наши молодые офицеры назвали британскую армию флотом Клеопатры; но фаворит слишком доверчивого Карла I вскоре показал, что не был ни Антонием, ни Цезарем.

Французские войска, собранные на острове Ре, еще неготовые к его полной защите, должны были допустить Бэкингема высадиться на этом пункте, и заперлись в Сен-Мартене. Если бы в этот первый момент осада была поведена энергично, то плохо вооруженная крепость со слабым гарнизоном могла бы быть взята без затруднения. Королевская армия под стенами, Ла-Рошели, встревоженная близостью неприятеля, продолжала бы блокаду с большим затруднением; вероятно даже, что она сняла бы ее. Одна только хитрость Ришельё была способна устранить эту крайность; может быть это самая замечательная черта в характере коварного кардинала.

Прежде еще высадки английских войск кардинал знал, что главные их усилия обратятся на остров Ре; на это указывали самые простые правила тактики. Поэтому его эминенция чувствовал, что все его замыслы относительно Ла-Рошели должны рухнуть, если порт Сен-Мартен попадет в руки неприятеля. К несчастью не было возможности подать ему помощь: кардиналу необходимо было десять дней чтобы прибыть с королем в лагерь Эстре, снабженный всеми запасами, не достававшими еще в армии. Первый министр, не слишком-то советовавшийся с Людовиком XIII о государственных делах, имел, однако же, с ним совещание по этому щекотливому предмету; беседа была продолжительная и оживленная.

Королева, уединившись по обычаю в свою ванную комнату, мечтала о быстро блеснувшем и исчезнувшем счастье, как вдруг легкий стук раздался у ее двери. Она позволила войти и с неописанным удивлением увидела кардинала, своего злейшего врага, который не приближался к ней уже полгода.

Умоляю, ваше величество, сказал он: – и не гневаться на меня, за то, что я осмелился войти без доклада; мне крайне необходимо говорить с вами наедине, а как трудно удалить вполне слуг при встрече, которая может возбудить их любопытство…

– Не думаю, чтобы у нас с вами была какая-нибудь тайна; проговорила королева гордо, но с живейшим волнением.

Умоляю, ваше величество, выслушать и, может быть, ваши мысли переменятся.

– Слушаю вас, герцог, отвечала королева, указывая на стул.

– Не стану терять драгоценных минут для убеждения вашего величества, что я никогда не был относительно вас виновен в дурных намерениях, которые мне приписывают, но ограничусь только, сказав от искреннего сердца, что я никогда не отказывал себе в удовольствии и желании трудиться для вашего счастья. Если относительно этого в моем поведении и можно было заметить кое что не совсем достойное одобрения, то чувства мои, увы, были далеки от ненависти. Но вы тогда находились под влиянием советов женщины, которая много вредила вашему спокойствию, и советы ее навлекли глубокую печаль на ваше величество. Осталось вам сказать, положив руку на этот крест – символ нашего Искупителя, что я доказал свою преданность моей государыне, когда перестал защищать госпожу Шеврёз от весьма справедливых подозрений короля. Я и теперь нахожусь в этом кабинете по поводу обстоятельства, в котором не менее выкажется моя преданность, ибо я пришел предложить вам случай, и случай весьма верный снова приобрести доброе расположение и любовь вашего супруга.

– О, говорите, господин кардинал, говорите!

– Страшная армия под начальством герцога Бэкингема высадилась на остров Ре; она идет на город и крепость Сен-Мартен, которые не в состоянии еще защищаться, и если эта крепость попадет во власть англичан, великие несчастья не преминут последовать за этим взятием. Ла-Рошельские кальвинисты поднимут головы, войдут в сношения с монтобанскими, лангедокскими, свенскими и, будучи поддержаны иноземцами, могут нанести большой вред государству.

– Что я слышу?

– Страх этот весьма основателен, но во власти вашего величества помочь горю.

– В моей власти, господин кардинал?

– Совершенно верно. Удостойте ваше величество прочесть эту записку короля, моего государя.

И Ришельё подал листочек бумаги королеве, которая поспешно развернула его и прочла следующее: «Дайте нашему кузену, кардиналу Ришельё собственноручное письмо к герцогу Бэкингему, такова наша воля; и если, вы исполните это наше желание, мы можем позабыть весьма справедливые поводы к гневу.

«Louis».

– Право, господин кардинал, я не знаю, что думать о содержании этого письма. Герцог мог питать в душе смелые надежды во время своего пребывания во Франции; но огласка, которую они наделали – это крест, какой, подобно многим другим, я ношу незаслуженно. Итак, не подав никогда этому иностранцу ни малейшего повода тешиться моей благосклонностью, я не могу и не хочу ничего ожидать от него.

– А Боже сохрани, чтобы я считал ваше величество виновными в том, в чем обвиняла вас ненавистная злоба; сам король не верит более в подобную клевету.

– Зачем же его величество наносит мне новое оскорбление, прислав эту записку, ибо в ней очевидно мнение, что я нахожусь в тесных отношениях с герцогом Бэкингемом.

– Ваше величество изволите ошибаться в этом случае, и мнение короля противоположно чувству, столь расходящемуся с истиной.

– Как! Ожидать от женщины рекомендательного письма к человеку, которого гнусная злоба ославила ее любовником?

– Это значит – заявлять чувствительное доказательство, что не верят молве, или по крайней мере тому, что он был счастливым любовником.

– Свидетельство это может быть обманчиво.

– А между тем основано на опыте. Простите мне великодушно смелое слово в пользу лестной мысли о вашей добродетели. Король и его смиренный министр убедились, что именно вследствие того, что Бэкингем не пользовался вашими милостями, вам позволено надеяться всего от герцога.

– Разве полагают, что я теперь ободряю его надежды?

– О, его величество не думает этого.

– Ведь это предлагается мне гнусное коварство!

– Это называется военной хитростью, сказал Ришельё с улыбкой: – и для опытного человека прямота относительно неприятеля – это не необходимость.

– Подобная мысль, господин кардинал, может быть уместна в политике, но Боже сохрани, чтобы я разделяла ее.

– Берегитесь, чтобы король, узнав о вашем отказе действовать против Бэкингема в качестве неприятеля, не заподозрил, что вы надеетесь условиться с ним как с другом.

– Роковая необходимость!

– Он тем легче может быть убежден в этой мысли, что вы отталкиваете дружескую руку, которую он вам протягивает… Подумайте.

– Странно, что сам король побуждает меня вредить его доброму имени ибо письмо, которое вы у меня требуете, господин кардинал, останется доказательством моей неосторожности и ветрености.

– Нет, самое его содержание устранит вас от злоречия: нельзя не видеть в этом намерения спасти государство? Одна любовь, в своем ослеплении, могла бы допустить более смелую мысль… Притом же, если ваше величество дозволите мне, то я сумею надиктовать письмо таким образом, что оно исполнит наши цели, и не будет заключать в себе ни одного слова, оскорбительного для вашей чести.

– Господин кардинал, я не должна повиноваться приказаниям короля…

– Баше величество, сказал Ришельё, вставая с живостью и указывая на Сену: – вот Новый Мост.

– Какое ж он имеет отношение к нашему разговору?

– Весьма непосредственное, отвечал кардинал, глубоко вздохнув: – король, мой государь, отдал мне прискорбное повеление сказать вам, если не согласитесь…

– Продолжайте!

– Король приказал мне напомнить вашему величеству, что от Нового Моста начинается дорога в Мадрид…

При этих словах королева опустилась в кресло и долго оставалась в глубокой задумчивости. Наконец она встала, подошла к письменному столу, и обратив к кардиналу печальные, но сухие от слез глаза, сказала:

– Диктуйте, я буду писать.

И его эминенция надиктовал униженной королеве следующее:

«Господин Герцог,

«Если правда, что вы имели ко мне когда-нибудь уважение, вы можете это доказать теперь же, отложив на несколько дней нападение на форт Сен-Мартен. Это не помешает взятию крепости, ибо французы не в состоянии защитить ее. Но эта краткая отсрочка даст время королю, моему мужу, прибыть к армии и видеть собственными глазами дурные распоряжения первого министра относительно обороны. Сдача столь важной крепости наносит сильный вред доброму имени кардинала; это, при помощи людей, которые не могут выносить его деспотизма, облегчит мне средство подорвать его кредит, и мы отомстим нашему врагу. Поручаю вас, господин герцог покровительству Всевышнего.

«Анна, инфантина испанская, королева Франции».

– Вы сами надиктовали мне вещи неприятные для вас, сказала королева с легкой улыбкой, положив перо.

– И ваше величество не кричали «го-ля»! отвечал кардинал, также засмеявшись.

– Мне нечего было и хлопотать об этом, сказала Анна с некоторым родом лукавства: – ваша эминенция не были бы так неосторожны, чтобы допускать себе подобные раны, не имея, бальзама для их излечения.

Кардинал встал; он повторил Анне, что она оказала государству важную услугу, почтительно поклонился и вышел.

Хитрый министр не высказал при этом свидании всех поводов которые побуждали его просить у Анны Австрийской письмо к Бэкингему; ибо Ришельё редко употреблял какое бы то ни было средство, не обеспечив себя несколькими источниками. Для него не были тайной переговоры, начатые госпожою Шеврёз и герцогом Лотаринским с испанским королем; он знал, хотя и не положительно, об участии королевы в этих переговорах, от которых в результате можно было ожидать союза между Англией и Испаний, находившихся пока во враждебных отношениях. Основываясь на своих предположениях относительно этого будущего союза, его эминенция думал, что письмо, адресованное к английскому генералу, и первым последствием которого будет возможность французским войскам помочь Сен-Мартену, скоро примет в глазах Бэкингема характер коварства. По мнению великого политика, это обстоятельство было способно отдалить согласие между Карлом I и Филиппом IV; ибо благоразумие требовало заподозрить намерения Анны Австрийской, которую, перед тем должны были считать душой этого тайного договора. Один только, может быть, кардинал быть способен проследить даже до предположенных последствий, действие простого письма: таковы были вообще извилистые пути, на которых основывалось его огромное преимущество.

Письмо Анны Австрийской к генералиссимусу было вручено последнему таинственным образом; Бэкингем не мог иметь ни малейшего подозрения, что Ришельё принимал участие в этом деле. Будучи польщен до восторга доказательством доверия любимой особы, он решился, в доказательство своей безусловной преданности, исполнить ее просьбу: непонятная уступчивость в то время, когда менее опытный тактик увидел бы опасность отсрочки. Когда герцог, усыпленный любовью, дремал в сетях, расставленных ему его врагом, последний пользовался этим временем: огромные суда, из которых каждое поднимало по двести человек, переплывали под покровом ночи, узкий пролив, отделявший остров Ре от материка. Сен-Мартен снабжался съестными и боевыми припасами; укрепления вооружались пушками. По ночам исправляли поврежденные стены при свете фонарей, свет которых упадал только на работы, не будучи виден англичанами.

Однако Людовик XIII и его первый министр ехали к Ла-Рошели со всей поспешностью, какая только была возможна при тогдашнем состоянии дорог. В момент разлуки с мужем, королева легко поняла чувство, которое этот государь вносил в примирение, обещанное кардиналом: церемонная вежливость, холодный поцелуй, язвительные наставления – вот что сопровождало эту разлуку. Если бы должно было быть иначе, кардинал, конечно, не употребил бы с Анной Австрийской известного нам средства; для него составляло большую важность поддерживать неприятность между обоими супругами. Но он искусно исследовал рану, нанесенную его ядовитой рукой: он знал, что эта рана неизлечима. Притом же, если бы Людовик XIII мог победить свой гнев – чего не случалось с ним ни разу в жизни, – этот феномен не мог совершиться с ним посредством женщины: мы уже сказали, что этот желчный сын столь влюбчивого отца, ненавидел вообще прекрасную половину рода человеческого. Склонность, которую он чувствовал к девице Готфор, не опровергает этого убеждения, а напротив подтверждает чувствительным доказательством. Людовик привязался к этой молодой особе потому, что, будучи, по-видимому, организована одинаково с его величеством, она не обнаруживала ни малейшей слабости, свойственной дамам. Сердитое расположение, которое выказывала она, когда подходит к ней какой-нибудь кавалер, невежливые грубости, какими она платила за его любезности, заботливость, с какой она прикрывала прелести, которые так охотно выставлялись напоказ другими, – все в этой дикой красоте казалось симпатичным склонности, или скорее отсутствие склонности короля. Девица, Готфор настолько же казалась не женщиной, насколько он был не мужчиной, а льдины, плавающая по реке, могут также иметь сродство между собой. Один остроумный писатель сказал, что Людовик XIII был влюблен от пояса вверх, и что любовь его была платоническая.

Во время дороги, этот платонизм однако же дозволил себе одну невежливость, которую мы должны занести в свой летопись; она характеристична. В проезд короля, через Потьер, был дан большой обед, на котором кроме гостей были еще толпы любопытных. Одна молодая зрительница стояла с открытой грудью; увидев это, Людовик ХIII нахлобучил на глаза шляпу и не поднимал их во весь остаток обеда. До сих пор это – целомудрие, но досмотрим дальше. Выпивая последнюю рюмку, целомудренный король удержал глоток вина до рту, потом, прицелившись как искусный охотник, он пустил этим остатком в нескромно выставленные прелести. Бедная девушка совершенно смешалась, вышла и в следующей комнате упала в обморок…

Людовик ХIII прибыл в лагерь Эстре 10 октября. Гастон в тот же день сдал ему начальство и удалился в замок, стоявший в двух милях от берега. Наутро королю доложили о дворянине Фонтенаке, который восемь дней с живейшим нетерпением ожидал прибытия его величества, чтобы предложить, по его словам, несомненное средство взятия Ла-Рошели. К государю допустили этого изобретательного советника.

– Говорите, сударь, сказал кардинал, бывший у короля: его величеству будет приятно последовать вашему совету, если он удобоисполним.

– Ничто не может помешать его исполнению, и ваша эминенция более нежели кто другой может судить, что успех обеспечен, ибо зависит от благочестия короля.

– Если так, отвечал Людовик: – объясните нам ваш план.

– Вот он, государь: повелите, ваше величество вступить бойцам вашей армии в братство Четок, приказав каждому офицеру и солдату носить четки, освященные якобинским монахом, и сколько на них зерен, столько раз должна быть прочитана, молитва Ave.

– Без сомнения, сказал кардинал, едва удерживаясь от смеха: средство это, не применет доказать чудеса; но я имею верные сведения, что каждый кальвинистский воин носит под платьем листок из библии. Итак, вам должно быть понятно, что в виду равенства духовного оружия, Господь, по своему неизреченному правосудию, не может не остаться нейтральным между двумя лагерями.

– Ваша эминенция, конечно, не питаете мысли, чтобі Господь оказывал свое, божественное правосудие гугенотам.

– Это, мессир Фронтенак, послужило бы предметом прения на соборе, но не может быть допущено на военном совете. Богословские же споры чрезвычайно продолжительны, и, если не изменяет мне память, однажды полгода обсуждался вопрос, можно ли в крайнем случае употреблять при крещении скоромное масло. Подобная медленность мало принесла бы пользы при осаде. Если государю угодно будет последовать моему смиренному совету, то его величество в настоящее время предпочтет артиллерию и мушкеты четкам, освященным даже якобинским монахом. Видите ли, прибавил Ришельё, сколько для суеверного Людовика, столько и для набожного Фонтенака: – короли верят в чудеса, но не пользуются ими; ибо пути Господа неисповедимы, а пути государей должны быть открыты.

– Тем не менее мы вам благодарны, сказал Людовик дворянину: – за ваши добрые и благочестивые намерения. При этом мы должны вам сказать, что мы строго приказываем, чтобі наши войска, во всяком случае вели себя благочестиво, и что мои генералы будут наблюдать за этим перед Ла-Рошелью.

В тот же вечер представляли королю солдата, вышедшего из Сен-Мартена. Он переплыл через пролив для того, чтобі доставить важную депешу. Этот отважный воин, проплывший около двух миль, рассказывал, что для него труднее всего было отгонять рыбу, пристававшую ко всем частям его тела. Депеша, врученная, им королю, хранилась в свинцовой пуле, с пустотой внутри и привязанной ему на шее. В ней извещалось, что сен-мартенский губернатор намеревался сделать через день вылазку против осаждающих, которые не окружили себя никакими предосторожностями, употребительными в подобных случаях. Храбрый пловец был принят в гвардию с высокой платой – двадцати экю в месяц.

В это время в лагере делались самые быстрые приготовления для отважной атаки Ла-Рошели. Выехав из замка, в котором сперва поселился, Людовик XIII велел разбить палатку посреди, своей армии. С этого дня у него ежедневно происходили военные советы.

Глава XII

Посещение Оливером Кромвелем отца Жозефа. – Кинжал Мори Гюитона. – Воинственные прелаты. – Кардинал Ла-Валетт. – Острота Бассомпьера. – Флот Клеопатры. – Странного рода советник. – Образчик тонкости ума Людовика XIII. – Произвол королевы. – Фижмы. – Кавалеры. – Мальчики. – Забавник. – Сокровище. – Оскорбление красоты. – Статс-дама маркиза Сеннесай. – Садовница Бригитта. – Мнимый паж. – Анна и Бэкингем; – Мост вздохов. – Убийство Бэкингема (23 августа 1628). – Балет. – Мщение ревнивца.

Ночь была мрачная и бурная, и чуть-чуть белелись палатки, разбитые вдоль по берегу. На западной части королевского стана большая сероватая масса сливалась с ночным горизонтом, на котором, однако же, волновалось по ветру большое белое знамя с лилиями. Это был шатер французского короля. На восток и недалеко от глубокого рва, замыкавшего лагерь, готические башни, острые шпицы, и высокие здания вырезались на ночном небе, а по равнине тянулись двойные ряды сильных укреплений. С ровными промежутками волны прилива, ударяясь о скалы, заглушали протяжные оклики часовых; по временам на черной их поверхности сверкали фосфорические проблески – предвестники ночной бури. Проницательный взор мог открыть в море несколько отдаленных огней в уровень с водой; это были огни англичан, стоявших под Сен-Мартеном. Еще дальше на вершинах двух башен виднелся вертящийся свет, обозначавший оконечности островов Ре и Олерона; между ними находится узкий пролив, называемый Бретонской тесниной. Англичане овладели этим важным уголком и зажгли маяки для того, чтобы указывать путь кораблям, шедшим к ларошельскому рейду.

Недалеко от королевского шатра, две палатки, соединенные между собой, составляли квартиру кардинала. По движению вокруг них, по усиленной страже, по многочисленности прислуги, можно было подумать, что скорее тут находился Людовик ХIII, нежели в плохо охраняемом шатре, над которым развевалось знамя с линиями. Шагах в пятидесяти стояла скромная палатка в уединении, оберегаемая одним лишь часовым. В ней светился огонь.

Не смотря на непогоду, в которую самый смелый моряк не решился бы пуститься в море, небольшая лодка вошла в маленькую бухточку, между скалами. В ней было три человека. Один из них, пробравшись в темноте вдоль берега, вступил в квартал первого министра. Он смело пошел к уединенной палатке, в которой бодрствовал неизвестный еще нам человек, отвечая на многочисленные вопросы часовых пароль «Франция».

– От кардинала, сказал он резко последнему часовому и приподнял полушатра.

– Здравствуйте, отец Жозеф Трамблай, сказал незнакомец, снимая шляпу.

– Возможно ли! воскликнул капуцин, подпрыгнув на стуле: – вы, Оливер Кромвель!

– Будем-те говорить тихо, достойнейший. Я верю вашему благородству.

– Это справедливо. Но, Боже мой, в какое вы попали место!

– Будьте покойны, возразил английский реформист вполголоса: – разве вы не видите, что я во французском наряде? Скажу более – я сумел добыть ваш пароль, и за исключением измены, моя выходка не очень рискованная. Притом же наш разговор будет краток.

С этими словами Кромвель положил шляпу на стол и сел возле капуцина.

– Отец мой, продолжал англичанин дружеским тоном: – я пришел предложить вам Францию.

– Что вы хотите сказать? спросил Жозеф, улыбаясь, хотя поза его в этот момент выражала беспокойство.

– Мне кажется, возразил Оливер с досадой: – я вам доказал в Лондоне, что в моих замыслах нет ничего смешного.

– Но тот, о котором вы заявили сию минуту…

Очень легок и к выполнению, если вы захотите решительно.

– Я не страдаю нерешимостью, сказал монах, у которого фаталистическая восторженность начала овладевать рассудком.

– Если бы я не был в этом убежден, то пришел ли бы я в такую бурю и рискнул ли бы я появиться в стране, где с восходом солнца могли бы меня повесить?

– Говорите скорее, мессир Оливер; будет большое счастье, если вас не захватит какой-нибудь кардинальский посланец.

– Невозможно. Слышите, как стучит ливень над палаткой?.. Слышите, как западный ветер шумит соседними деревьями? Это может усыпить довольного честолюбца. Кардинал спит.

– Он бодрствует: разве еще нет перед ним цели Карла Мартела?

– Я полагаю, что человек может достигнуть выше, не принимая на себя рискованной заботы сделаться королем, возразил Кромвель с жаром. – Что касается вашего кардинала, то он ослабел стремиться на высоту могущества. Безумно, отец Жозеф, устремлять туда орлиный взгляд, когда не достает крыльев подняться на эту высоту, и сильных когтей, чтобы удержаться на ней. Действуйте заодно со мной, и мы повалим этого гордого титана. Я усилился в Англии со времени нашей разлуки у подножия Лондонской башни. Брошенный в один день народной бурей в нижнюю палату, я с особенной заботливостью собираю над двором все элементы бури, кипящие в сердцах реформистов: но этот ход вещей поведет слишком медленно к окончанию моих замыслов. Мне необходимо ваше содействие, и я пришел за ним.

– Разве минута вам кажется благоприятна для образования партии, последствия которой были бы скоры?

– Без сомнения, надобно действовать. Послушайте: герцог Роган, начальствующий в Ла-Рошели, очень отважен, человек с высшими взглядами, с беспримерными военными способностями. Одним словом этот вельможа доказал не при одном случае столько истинного величия, сколько ваш кардинал скрывает жалкого лукавства, но только под покровом захваченной славы. Я видел вчера этого превосходного человека: он высоко ценит ваши способности, отец Жозеф, он считает вас светильником министра, которого вы кажетесь простым агентом. Итак, проговорите только слово согласия, и Роган бросит вам великолепное наследство Ришельё; Людовик XIII сделается вашим невольником, каким служит этому интригану.

– Генрих Роган – кальвинист; вступив с ним в союз, я подвертку опасности спасение моей души.

– Мессир Трамблай, я сильно ошибаюсь в вашем характере, если вы это говорите серьезно. Но я лучше сумел прочесть под этой сутаной, которая лишь для одной толпы прикрывает ваше возвышенное сердце. Роган слишком велик, чтобы думал подчинить свой страну кальвинистским сектаторам. Он сражается лишь для того, чтобы завоевать веру свободную, мысль несвязанную, проявление которой католицизм отвергает. Вы дозволите, отец Жозеф, эту свободу, эту гарантию верований, которая должна быть в глазах благоразумных людей священным правом для каждого. Вы совершили бы столь желанную перемену, ибо, если судьба нам не благоприятствовала бы, Франция, которую ваше министерство сделало бы цветущей, сильной, спокойной, и Англия, которой религиозную свободу вы приняли бы под свое покровительство, в награду за такие важные услуги, дали бы вам тройную корону Римского Первосвященника.

– Тройную корону! воскликнул Трамблай, судорожно вскакивая со своего места.

– Время уходит, дождь перестает, буря удаляется; может быть я самонадеян относительно окружающих меня опасностей: берегитесь же перебивать меня. Если обсудить благоразумно источники нападения, находящиеся в руках Людовика XIII, и средства защиты, которыми Роган сумеет воспользоваться, то трудно допустить, чтобы Ла-Рошель сдалась в этом году, к этому ее может принудить лишь один голод; и когда шут наш Бэкингем потерпит неудачу против острова Ре, на что ваши генералы могут рассчитывать вследствие потерянного времени, я думаю, что ваш флот не будет в состоянии помешать нашему подвезти съестные припасы ларошельцам. Роган, ничем не рискуя, сделает вылазку из этой крепости с частью гарнизона под своим начальством. Кальвинисты могут довериться помощникам этого достойного человека, в особенности если он оставить в их стенах свою жену Маргариту Бетюн, благородную, великую дочь Сюлли, которая защищала в 1625 году Кастр, с большей действительностью, нежели ваша полубаснословная Девственница обороняла, некогда, Орлеан. В одну прекрасную ночь, продолжал Кромвель, приближаясь к капуцину: – шесть тысяч осажденных оставляют крепость, садятся на легкие суда нашего флота и отправляются в Англию. Кальвинистский вождь, увеличив свои силы англичанами, искусно выбранными из среды парламентаристов, снова снимается с якоря, высаживается на севере Франции и идет без остановки на Париж, в то время как королевская армия бомбордирует Ла Рошель в сто двадцати милях оттуда.

«Тайные воззвания, письменные и словесные делаются сторонниками королевы, матери Анны Австрийской, герцога Орлеанского, всем врагам кардинала. Сто тысяч хорошо вооруженных человек вступают в столицу и радостно принимают начальство славного вождя, который освобождает королевство от постыдного рабства. Королева Анна провозглашается регентшей. Явившись в благоприятную минуту в Лувр, вы захватываете бразды правления и даруете Людовику ХIII даже королевское рабство с условием прочной гарантии всем главным партиям. Гастон получает звание наместника, Роган надевает наваррскую корону и шпагу каннетабля, Ришельё подвергается гневу всех, кому он изменил или кого обидел. Кто может воспротивиться этим различным последствиям? Людовику угрожает высадка англичан, его страшит вылазка ларошельцев; Испания, Лотарингия, Савойя вооружаются против Франции: спасение в одной лишь покорности.

«Устроившись подобным образом подумывают о королевской отрасли. В этом щекотливом предмете вам окажет большую помощь герцогиня Шеврёз; но я должен прибавить, что первый танцор Англии примет хоть небольшое участье в этой комбинации. Теперь моя очередь. Тридцать тысяч человек под начальством герцога Рогана высаживаются в Англии, горячо поддерживаемые парламентаристами. Факелы раздора горят, как вам известно, на британских равнинах; трон колеблется под этим Карлом, которым управляет неспособный тщеславный Бэкингем. Решительный человек может теперь же обрушить эту подломленную монархию. Я буду этим человеком… Тогда моя судьба разоблачится: или я низвергнусь в пропасть, изрытую моею смелостью, или на челе Оливера Кромвеля блеснет венец славы, предсказанной уиндзорской сивиллой. Я знаю силу партии, страсти которой мне повинуются: участь моя в Англии не будет ниже той, какую я помогу устроить вам во Франции… По исполнении этого, пред вами может заблистать тиара. Кто будет столько смел в Европе, чтобы оспаривать ее у наших соединенных усилий?… Готовы ли вы последовать совету, взвесить в своей мудрости к осторожности, что я изложил вам? Я совсем не вижу препятствий на пути, который открываю мысленно для вашей и своей собственной фортуны. Мы с Роганом рассчитывали на ваш гений. Согласны ли вы?

Отец Жозеф был искусен, предприимчив, в особенности энтузиаст; но такой гигантский замысел затмевал ему рассудок, и он откровенно сознался в этом Кромвелю.

– Оливер, сказал он: – не будучи вещуном, вам можно обещать великое и близкое возвышение; блеск его написан у вас в душе, и ваши замыслы служат тому очевидным доказательством. Экспедиция, на которую вы надеетесь, может даже скоро осуществиться, и я считаю ее исполнимой, исключая одного сомнительного обстоятельства.

– Какого? спросил с живостью Оливер.

– Отъезда. От вашей опытности не ускользнуло, что Бэкингем пропустил случай атаковать с успехом Сен-Мартен. В эту минуту, крепость в состоянии защищаться, и вашему генералу предстоит, как я полагаю, сразиться в чистом поле с искусным маршалом Шомбергом. Если английская армия будет принуждена оставить остров? Сев на свои суда, он тотчас встретит нашу эскадру, которую, что бы ни говорили, я считаю очень значительной под командой, храброго Монморанси. Итак, успех вашей попытки зависит от исхода морского сражения. Если вы будете разбиты, план, составленный вами с Роганом, погибнет, так как вы ничего не можете сделать без кораблей. Весь вопрос в этом, мессир Оливер.

– Но если мы начнем действовать с завтрашнего дня?

– Вы могли бы сделать это, если бы были генералиссимусом; но ваш кредит в английской армии, менее обеспеченный нежели в парламенте – пропорционален только чину простого полковника; а Бэкингем, как он ни пуст, не отделит, по вашему совету, части от эскадры, даже в надежде полезных последствий, пока собственная особа его будет подвергаться какой бы то ни было опасности.

– Пожалуй, сказал Оливер задумчиво. Чтобы он решился на подобную неосторожность, ему необходимо увидеть юбку вашей королевы

– Талисман этот остался в Париже.

– Наконец, если Бог поблагоприятствует нам, могу ли я рассчитывать на вас, отец Жозеф?

– Не сомневайтесь в этом.

– Вот все, чего я имею право ожидать от вас, продолжал англичанин, пожимая руку монаха. Потом, приподняв полу, палатки и указывая рукой на вершину ларошельской башни, он прибавил: – На вершине этого старинного памятника появится необычный огонь в ночь отъезда. Через месяц потом грохот наших барабанов раздастся ворот Лувра.

– Вы меня там найдете.

Рассчитываю. Здесь два честолюбца снова пожали руки друг другу. Кромвель удалился. Буря уже утихла, когда он пришел к лодке, скрытой под скалами. Еще оставалось два часа ночи, и половины этого времени било достаточно, чтобы переправиться через пролив, отделяющий равнины Сен-Мартена от области Они. Когда реформист прибыл в свой лагерь, все еще спало вокруг его палатки, и сон солдат был вообще отягощен обильными возлияниями посредственного вина, туземного производства из винограда, растущего между солеными болотами, покрывающими остров.

В то время, когда Людовик XIII устроил свой лагерь под стенами Ла-Рошели, жители ее приступили к выбору мэра. Им нужен был человек с твердым характером и чтобы отвечал данной им клятве – скорее вынести все бедствия продолжительной осады, нежели потерять привилегии и свободу. Ла-Рошельцы обратили взоры на Гюитона, гражданина отлитого природой в ту форму, с тех пор уже разбитую, из которой вышли оба Брута. Он сперва отказывался от этой чести, но принужден был уступить настоятельным просьбам своих сограждан.

Исполняя ваше желание, сказал он, вынимая кинжал: – я мэр, но с условием, что буду иметь право вонзить этот клинок в грудь первого из вас, кто заговорит о сдаче. Все вы, избравшие меня, не преминете поступить точно так же и со мной, если я дойду до позора и предложу сдачу. Кладу это отостренное оружие на стол совета, чтобы оно всегда было готово наказать ларошельца, который захочет изъявить покорность тиранам.

Вечером в день избрания Гюитона один из его друзей заметил ему, что голод более страшен, нежели неприятельский меч, и может довести осажденных до крайнего отчаяния.

– Без сомнения, отвечал мэр спокойно: – я предвидел возможность умереть с голоду. Конечно, нам с вами грозить эта участь, если не придет помощь… Но Бог допустит остаться хоть одному гражданину, чтобы запереть ворота.

Крепость, управляемая подобным человеком и оборона которой была вверена герцогу Рогану, представляла, по-видимому, большие затруднения к взятию или по крайней мере осада ее казалась продолжительной. Этого ожидали в лагере Людовика XIII, и королевская армия приготовилась к энергическим атакам. Кардинал Ришельё, желая предоставить королю отличиться храбростью солдата, захватил однако же себе всю власть генералиссимуса. Маршалы собирались на военный совет к нему; у него же каждый вечер сосредоточивались все донесения, так как его эминенция, по его словам, брал на себя уведомлять короля обо всем, что было необходимо знать последнему. Для придания себе большего эффекта в этом случае, воинственный кардинал появлялся на смотрах в латах, в каске и при шпаге. Но как этот военный убор не мог изгнать из памяти генералов сутаны, наперсного креста и скуфьи, то они и подсмеивались иногда над этим клерикальным Ахиллесом, что втайне оскорбляло кардинала.

Этот в своем роде маскарад нередко подавал повод к комическим сценам. Епископ тулузский, кардинал Ла-Валетт, был также призван к командованию войсками; но смелый игрок, отъявленный мот и страшный любитель женщин, он в одно и тоже время появлялся в алтаре и на приступах, с целью получать духовные доходы и военное жалованье. Однажды во время осады Ла-Рошели, отслужив обедню, Ла-Валетт поторопился вооружиться, чтобы не опоздать на совет. В этой поспешности он накинул на себя только что снятый и орарь, вместо портупеи, продел свою шпагу в петлю предназначенную соединять оба конца этого левитского украшения. Маршал Бассомпьер, остряк, любивший посмеяться при каждом случае, первый заметил ошибку кардинала. Подойдя к нему и прикоснувшись в странной портупее, он спросил, не и решился ли наконец король последовать плану набожного Фонтенака.

– Я начинаю одобрять эту мысль, прибавил он: – и хочу заказать орарь, ибо он должен составлять часть генеральского убора.

Кардинал-генералиссимус не мог иметь адъютантом капуцина в настоящем виде. Поэтому отец Жозеф, будучи призван к исполнению этой обязанности, должен был изменить не мало свой обыкновенный костюм: и он подпоясался шарфом с серебряной бахромой, к которому прицепил свою шпагу, почти так как в наше время арлекин прицепляет свою деревянную шпагу, к кожаному поясу. Не смея довести маскарад до надевания каски, капуцин завернул свою, совершенно выстриженную голову в кусок красной материи так, что францисканский монах не мало измененный в костюме, головой почти походил на мусульманина.

Флот Клеопатры не удалялся от берегов, и великолепный Бэкингем должен был обрадоваться этому обстоятельству. Будучи разбит сперва под стенами Сен-Мартена, английский главнокомандующий принужден быль отступить в беспорядке к голове острова, где ожидал его Шомберг. Бэкингем обладал той храбростью, которая составляет главную храбрость солдата, но служит последним качеством для военачальника. Видя грозные распоряжения французского маршала, этот воин парадов убедился немного поздно в своей неопытности, не сознавшись однако же в этом своим помощникам. Привыкнув господствовать над всеми окружавшими, он не мог терпеть ни малейшего совета, Бэкингем принял весьма опасное положение, даже не заметив, что Шомберг, искусным движением, назначил позицию своему неприятелю. С тех пор герцог отдался рыцарской уверенности, удивительной в балладах, но недостаточной на войне и заключавшейся в мысли, что храбрость единственная сила в сражениях. Веруя в непобедимость своих войск, он принял бой с поспешностью и поддерживал его с отвагой. Но военное искусство, это знание, которое заставило Тюренна предпочесть малые армии большим; этот такт, выработавшийся из опыта и обдуманности, вскоре восторжествовал над отчаянными усилиями британской армии: она была разбита и, понеся огромные потери, принуждена сесть на свою эскадру. Счастье снова изменило Бэкингему и на этом плавучем театре. Генрих II, герцог Монморанси, назначенный французским генерал-адмиралом в восемнадцатилетнем возрасте, герой и великий вождь по наследству, дал несколько сражений флоту Клеопатры, который, будучи разбит и при каждой схватке, нашелся вынужденным удалиться от Ла-Рошели. Но если английский флот не выказал в этом случае своего превосходства, сделавшегося потом постоянным и безупречным, то, тем не менее, продолжал поддерживать с осажденной крепостью правильные сношения, которые давали ей возможность отразить повторенные нападения королевских войск. Зима застигла Людовика, а он не приобрел никакого заметного преимущества над кальвинистами.

Ярые ветры дули с бушевавшего моря и каждую ночь колебали французские палатки, обдавая их потоками соленой воды. Иногда целые ряды этих палаток срывало бурей, и бедные солдаты оставались под открытым небом. Король решился сняться с лагеря, не оставляя однако же осады. Войско разместилось полукругом около двух миль. Край был бедный с редким замком и даже буржуазным жилищем: армия ни мало не находила в нем наслаждений Капуи. Высшие офицеры, даже маршалы Франции квартировали в простых хижинах, и беспрерывные столкновения с жалкими обывателями подвергали их различным неприятностям. Однажды маршал Бассомпьер явился в совет с вошью на платье. Людовик XIII заметил первый этого необычайного члена королевских конференций.

– Клянусь св. Людовиком! воскликнул король, указывая пальцем на плечо старого воина: – мне кажется, кузен, вы привели с собой советника странного сорта.

– Какого, государь?

– Покажите его маршалу, сказал король, показывая знаком молодому пажу взять насекомое.

– Вошь, молвил спокойно Бассомпьер, рассматривая ее на листе бумаги: – по-моему она отличной породы. Государь, это обычная пожива войны, и я помню, что ваш знаменитый отец не раз получал ее на свою долю. Этот знаменитый король ловко умел отделываться в подобных случаях.

– Клянусь душою, любезный кузен, продолжал Людовик, рассматривая внимательно гнусное насекомое: – вы порядочно ее упитали.

– Из боязни, государь, возбудить мысль, что одни вши достаются в награду на службе вашего величества.

– Но ваша полнота во всяком случае служила бы доказательством противного, отвечал Людовик XIII с легкой досадой, но с улыбкой. – Я утверждаю даже, что вы были всегда в хорошем теле, и если память меня не обманывает, вы уже были жирны в 1620 году, когда вы служили посланником в Мадриде, рисуясь на муле… Должна была казаться смешной фигура толстого осла на муле[31].

– Ах, государь, слово очень уж забавно: не забывайте, что я имел честь представлять ваше величество.

При этом остроумном ответе все закусили губы, чтобы удержаться от улыбки, и король, переставь смеяться, сердито нахмурил брови.

Поражение английской армии парализовало смелые замыслы Оливера Кромвеля; напрасно, с наступлением каждой ночи, отец Жозеф обращал взоры на самую высокую ла-рошельскую башню; желанный сигнал не появлялся. Капуцин втайне сожалел о поражении англичан – единственной причине его неудачи. Трамблой впрочем надеялся, что следующая кампания будет благоприятнее для его видов. Бэкингем удалился от берегов Франции, но грозил возвратиться во главе таких страшных, непобедимых сил, что никакая армия не могла оспорить у него победы, и которые без труда могли освободить ла-рошельцев.

Король, Гастон, Ришельё и многие придворные возвратились в конце декабря в Париж. Придворные красавицы очень этому обрадовались, а как зима была теплая, то наши воины, гордясь кампанией, весьма впрочем незначительной, являлись во множестве в публичных местах перед дамами, которые долго были лишены этого привлекательного зрелища.

Тогда считалось признаком хорошего тона являться на так называемую Королевину прогулку на берегу Сены, введенную Марией Медичи во время ее регентства. Женщины высшего класса приезжали туда в каретах или верхом на богато-убранных лошадях. С некоторых пор кокетство восторжествовало над суровостью духовников и женщины появлялись без масок, чего прежде не смели они делать. Гулянье состояло из трех параллельных аллей, в полторы тысячи футов длины каждая; оно было окружено рвом и входило на двух оконечностях в ворота, запиравшиеся железными решетками. Место это, куда не слишком смела появляться буржуазия, служило при малейшей хорошей погоде, сборищем большого света. Одно только счастливое волокитство оставалось верным Сен-Бернардским воротам, Веслену, Лугу Клерков, названному меланхолической прогулкой.

На модном гулянье раскланивались даже с незнакомыми. Кавалеры почти что ходили без шляп. Если дамы выходили из карет пройтись пешком, иностранца поразили бы необыкновенный объем фижм, которые едва позволяли прогуливаться двум женщинам рядом в аллеях шириной в десять футов. Эта принадлежность костюма, придуманная без сомнения для прикрытия частых последствий податливой любви, получила название покрышки незаконнорожденных[32]. В описываемую эпоху вещи назывались настоящими именами.

При переходе из Флоренции в Париж придворные правы не изменились: как и на душистых берегах Арно, женщины, появляясь на прогулку, подавали своим любовникам сигналы бантами или другим нарядом, цвет, положение или форма которых, будучи условленны заранее, составляли тайную речь, неизвестную мужьям. На этом нежном языке бант, приколотый к сердцу, назывался любимцем, другой, пониже, у конца корсета – фаворитом. Пучок розового шелка на голове – любезник. Но счастлив смертный, который видел на груди своей красавицы дюжину жемчужин – это убийца, и Гименей положительно беззащитен против наносимых им ударов. В царстве тогдашних мод существовали еще и другого рода убийцы – это, между мушками, которыми женщины покрывали себе грудь, небольшие продолговатые полоски, словно положенные для защиты сердца.

Вообще все дышало кокетством и стремилось к одной цели: волосы, завитые на висках, это кавалеры; висевшие вдоль щек назывались проще мальчиками. Бантик, висящий внизу веера – забавник. В церковь не ходили, не запасшись сокровищем, – маленькой книжечкой, в которой чаще всего заключались не молитвы, а картинки, более способные заставить сердце биться, нежели внушить ему благочестие.

В то время как блестящее дворянство, возвратившееся из Ла-Ро-шели, встречало после долгой разлуки ободрение любимцев и убийц, Людовик XIII иногда посещал по утрам королеву, но посещения эти бывали кратки, едва вежливы и наполнялись зевотой, которая у этого монарха была частым физиологическим явлением. За исключением этого несносного общества, Анна Австрийская всегда была одна, предавалась воспоминаниям или занималась перепиской со своею милой Мари. Один раз впрочем во всю зиму король, неизвестно уже каким руководимый побуждением, увозил королеву в Версаль и провел с ней двадцать четыре часа в небольшом замке, построенном по его повелению.

Госпожа Ленной, удерживаемая в постели болезнью, в редкие промежутки исполняла свою должность статс-дамы, служившую притом для нее обильным источником неприятностей. Анна не могла забыть, что эту женщину поместили к ней в качестве шпиона, и обращалась с нею с молчаливым презрением. Маркиза Сеннесай исполняла уже ее обязанности. Ее молодость, приветливость и грация доставляли столько удовольствия королеве, сколько причиняла последней служба предшественницы. Эта дама выказывала много преданности Анне Австрийской; она старалась развлекать ее, выслушивала ее жалобы, пыталась утешить и, не успев в этом, плакала иногда вместе с ней. Госпожа Сеннесай не замедлила внушить некоторого сочувствия одинокой государыне, но королева не открывала ей всего, и истинные тайны ее сердца изливались только в письмах к ее возлюбленной Мари Шеврёз.

Как-то раз вечером, окончив одно из этих утешительных посланий, Анна Австрийская призвала Бригитту, свою верную горничную, которая обыкновенно отправляла эту тайную переписку. Бригитта для читателя уже не новая особа. По обещанию герцогиня взяла к себе в услужение эту девушку, сметливость и ловкость которой, выказывавшиеся так резко под соломенным кровом отца, еще более развились в новой должности. Девушка эта вскоре приобрела ловкость и опытность, достойные службы в самом Лувре. Герцогиня вручила ее, как драгоценный подарок супруге Людовика ХIII. Королева чрезвычайно полюбила ее: действительно, со времени ссылки. Мари, Бригитта, была истинной поверенной Анны, и только она одна ночевала у нее в комнате. Одним словом, если бы эта государыня пользовалась преимуществами своего звания, дочь садовника играла бы роль покровительницы у интендантов, генералов и даже маршалов Франции. Но судьба распорядилась иначе: Ришар продолжал возделывать валь-де-грасские огороды, впрочем живя в большой независимости; и кто осмелился бы приказывать отцу девицы Бригитты? В монастыре он имел все манеры советника и, может быть, в некоторых случаях делался им на самом деле: в этом таинственном царстве он был маленьким Ришельё, за исключением коварства. Наконец, когда дочь приходила к нему, ее постоянно посещали монахини с настоятельницей: добрые сестры умели вести себя, и зато их церковь была лучше украшена.

Когда Анна кликнула Бригитту, последняя вошла не одна.

– Я не исполнила бы своей обязанности, сказала дочь Ришара, если бы не представила вашему величеству одного моего родственника, пажа при Лотарингском дворе, и которого призывают в Париж сердечные обстоятельства.

– Боже! воскликнула королева: – черты этого молодого человека…

– Очень сходны с чертами вашей преданнейшей слуги, перебил паж, кафтан которого, сильно отдувшийся на груди, изобличал его.

– Возможно ли? ты, милая Мари!

– Я сама, отвечала герцогиня, обнимая Анну.

– Ах, Мари, теперь я более чем когда-нибудь нуждаюсь в утешении, сказала королева, после долгих поцелуев: – и само небо посылает мне тебя.

– А может быть, добрейшая государыня, оно в неизреченной благости готовит вам более трогательные утешения.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Послушайте, время дорого, ибо ночь может быть быстрее обыкновенного, а потому речи мои должны быть кратки. Письмо ваше к герцогу Бэкингему, вынужденное коварством гнусного кардинала, представило в дурном свете намерения вашего величества в глазах английского вельможи после неудачи, которую он потерпел через него. Мой добрую государыню, чуждую самомалейшего коварства, считали однако же способной на обман относительно человека, который больше всех в мире ценит ее прелести и душевные качества. И вот в конце осени я оставила Нансийский двор, где моему сердцу начали уже понемногу надоедать вздохи герцога, и отправилась в Англию. Бэкингем формировал уже в Портсмуте вторую очень грозную экспедицию на помощь Ла-Рошели.

– И я надеюсь, перебила с живостью Анна Австрийская, – ты употребила все старания уверить герцога, что это несчастное письмо было писано без малейшего дурного умысла с моей стороны, и что виной всему коварство кардинала.

– Я для этого ездила в Англию отвечала герцогиня, которая солгала немного, скрыв приятное сообщество графа Голландского в этом путешествии.

– Скажи мне, милая Мари, уверен ли теперь Бэкингем в моей невинности?

– По крайней мере, отлично расположен убедиться в этом. Но ваше величество поверите с трудом, как легковерны мужчины, если дело идет о чувствах женщины: им постоянно нужны доказательства… Герцог придет потребовать их у вас, прибавила тихонько госпожа Шеврёз.

– Он придет! воскликнула с жаром королева, лицо которой покрылось живейшим румянцем… Неужели для того, чтобы показаться ему невинной…

– Необходимо быть виновной во мнении казуистов. Так создана любовь – ей ничего не докажешь без пожертвований.

В эту самую минуту Анна Австрийская припомнила унизительную сцену, происходившую в то же утро в Версале; лицо ее из легкого розового цвета перешло в пурпурный.

– Где теперь Бэкингем? – воскликнула королева, взор которой горел и стыдом и любовью.

– Вы его увидите, – отвечала герцогиня с некоторой торжественностью.

И подбежав к окну, выходившему на «Мост вздохов», и отворив его, Мари ввела кавалера, который, скинув широкий темный плащ, явился по всем блеске богатого и роскошного костюма… Это был фаворит Карла I.

– Ах, Жорж! Жорж! – говорила королева задыхающимся голосом и почти без сознания упала на руки Бэкингема.

– Анна! милая Анна! – сказал англичанин, покрывая поцелуями дочь Филиппа II: – твой до последнего вздоха!

Едва герцог, проговорил эти слова, которые обнаружили для нас амьенские тайны, как уже мнимый паж, Бригитта, и свет исчезли из комнаты. Мягкий луч месяца, подернутого прозрачным облаком, слабо освещал эту страстную сцену.

– О, да, мщение! мщение за ужасный позор, – говорил страстный голос особы, которой не было видно: – потом умереть, если нужно, но умереть отомщенной!..

И голос смолк… и только бледный луч месяца, косвенно упадая на занавески, озарял этот очарованный полог.

Наслаждение бодрствует настойчиво, но это не благоразумно. Кроткий, но докучливый голос должен был несколько раз подавать совет осторожности за занавес, где слышны были вздохи о быстро пролетевшей ночи. Несколько ярких полосок показались уже на востоке. Ночной покров едва только был в состоянии покровительствовать уходу Бэкингема между обнаженными деревьями, окружавшими «Мост вздохов». Чтобы достигнуть до комнаты Анны Австрийской, герцог усеял пройденный путь гинеями; но с восходом солнца ничто не могло бы его спасти от неминуемой опасности. Он ушел… Прощание было продолжительно, не смотря на благоразумные просьбы Мари, которая тоже уходила. Последний поцелуй длился, усложняясь и последним восторгом и невыразимой тоской. Слово «навсегда» замерло на губах Бэкингема, – оно болезненно встретилось с таким же словом возлюбленной… Наконец они расстались.

Долго королева, стоя одной ногой на «Мосту вздохов» и другой на окне, пристально смотрела на точку, где английский министр сливался с темнотой. Вдруг группа облаков прикрыла отчасти солнечные полосы, выраставшие на востоке; потом, вспыхивая огнем, эта прозрачная масса вскоре образовала ореол, подобный тем, какие рисуют над головами угодников. Дойдя до экстаза от собственного волнения и будучи поражена поэтической формой облаков, Анна вообразила, что за этим фантастическим ореолом она увидела великолепного Бэкингема, блестящего от драгоценных камней, одним словом такого, каким он появился первый раз в Лувре. Он величественно поднимался в пространство; но лицо его было бледно, и кровавая струя бежала из левого бока… Необъяснимая иллюзия, непостижимое предвестье! Через шесть недель после этой упоительной ночи королева узнала, что Бэкингем пал под ударами убийцы (23 августа 1628).

Говорили, что герцог, жертва фанатизма, поплатился жизнью за свое отдаление от доктрин пуританизма. Но это кажется мало вероятным: надобно искать другой причины его смерти.

Мы уже сказали, что Ришельё имел обычай везде наблюдать за своими друзьями и недругами; тайные агенты, которых он содержал при всех дворах, сообщали ему самые подробные сведения, и, зная таким образом, что за границей затевалось более в пользу Франции, или против нее, он и действовал, соображаясь более с этими таинственными данными, нежели с подлинными документами посланников. Поэтому кардинал знал, что по возвращении из своего несчастного похода Бэкингем отправился в Портсмут ускорить вооружение нового флота, который еще раз хотел привести к нашим берегам. Когда он перед тем появлялся в Лондоне, придворные осыпали его горькими насмешками… Господствуя безусловно над умом короля, а следовательно и над источниками Англии, он хотел опровергнуть во что бы то ни стало эти критики и решился употребить все для достижения победы. Этот верховный министр поклялся утопить на ларошельском рейде последний корабль, последнего человека, последнюю гинею скорее, нежели потерпеть вторичное поражение.

Решимость эта не замедлила встревожить кардинала. Его эминенция чувствовал все, чего надобно было страшиться от человека, не щадившего ни золота, ни крови, и отчаянные усилия которого могли надолго отсрочить сдачу Ла-Рошели. В неверной игре судеб достаточно одного удара кости, чтобы разрушить кредит человека; столько же нужно, чтобы и утвердить его навсегда. Ришельё в своем фаталистическом предвидении уверил себя, что или ла-рошельская пушка убьет его фортуну или на дымящихся развалинах этого города воздвигнется несокрушимый памятник его славы: последнее предчувствие должно было осуществиться. Среди этих опасных страхов министр Людовика ХIII не раз испытывал желание принести в жертву Бэкингема, однако удерживался, пока действовало лишь политическое вдохновение. Но когда агент его эминенции, скрытый в Портсмуте, донес, что герцог выехал из этого города с госпожою Шеврёз; когда этот шпион видел корабль, увозивший их через Океан, когда кардиналу стало известно, что эти путешественники подошли к французскому берегу, боязнь прелата превратилась в бешенство. Он тотчас же объяснил замысел изгнанницы: одна ночь, один час, наконец, одна благоприятная минута могла дать наследника престола, примирить королеву с мужем, довольно доверчивым, чтобы считать себя отцом, и в одно и то же время обмануть ненависть, надежды и ревность первого министра. К несчастью для него, открытие этого замысла не могло быть так быстро, как исполнение: шаги Бэкингема и Мари были известны до ворот Лувра, до восхода на «Мост вздохов»; но в момент, когда факт был засвидетельствован, – все совершилось уже… и Ришельё, с пеной у рта, повторял это роковое слово с мыслью о последствиях, которые с ним связывал.

Не имея возможности предупредить гибельных последствий интриги, которую государственный человек называл дьявольской, он хотел ответить, по крайней мере. Уверяют, что за несколько дней до убийства Бэкингема видели его убийц у Фельтона в окрестностях Рюэля; иные писатели даже прибавляют, что Людовику XIII не было безызвестно поручение, данное этому злодею. Как бы то ни было, но Фельтон, будучи введен в комнату любимца Карла I под предлогом вручить ему записку, ударил его кинжалом в то самое время, когда герцог читал это послание. Всегда верный своей роли, Ришельё, узнав о смерти соперника, выказал сожаление, может быть даже заплакал. У короля при этом известии заметили горькую улыбку, которая скользнула у него по лицу каким-то адским блеском.

Но как ужасно было положение Анны Австрийской! Она обожала Бэкингема, единственного в мире человека, который дал наслаждение ее сердцу. Ибо, если допустить, что герцог Монморанси любил ее перед этим, то любовь его, прекращенная немедленно, не могла сделаться предприимчивой. Что же касается до Гастона, то хотя еще мальчиком в 1624 он и ухаживал за невесткой, однако действие, какое он производил на нее, может быть сравнено с действием легких горючих материалов, которые, будучи брошены в огонь, вспыхивают бесполезным пламенем.

Людовик XIII узнал о душераздирающей скорби Анны Австрийской, о ее вздохах, бессонных ночах, одним словом, о ее глубоком трауре, не смевшем выразиться в одежде, но сосредоточенном в ее сердце. Убеждение это довело его ревность до степени бешенства; тысяча мстительных замыслов пробегали у него в голове, но как исполнить их открыто? Недоставало улик, даже самых простых вероятий преступления; существовали только предположения, основанные на путешествии, цель которого не была так ясна для общественного мнения, как для ревности Людовика. Наказание, придуманное королем, очень хорошо выражает его характер, этот мрачный характер, сформировавшийся из страстей десятого столетия. Однажды ранним утром Людовик вошел к королеве; он сочинил себе выражение лица, смягчив его суровость; его манеры обнаруживали необычайную ласковость.

– Я самый счастливейший человек в мире, – сказал он, входя и словно не замечая, что лицо королевы было мертвенно: – ко мне дошли счастливые вести – ла-рошельцы разбиты во многих вылазках, и я хочу отпраздновать в моем Луврском дворце это великое событие. Я пришел сказать, что желаю танцевать с вами балет двадцатого числа этого февраля месяца.

– Я разделяю радость вашего величества о победе над вашими врагами, – отвечала Анна Австрийская, силясь улыбнуться: – но я уже отвыкла от танцев – моя молодость прошла…

– Прошла! Клянусь св. Людовиком, я не могу поверить этому, – возразил король со своим громким смехом, обозначавшим адскую злобу. – Вы молоды, всегда молоды.

– По крайней мере, государь, я позабыла балетные обычаи…

– Чистейшая скромность! Двор еще полон воспоминаний о вашей прелестной грации, с какой вы танцевали в Амьене… Такой дивный талант не может исчезнуть в течение нескольких лет. Я очень надеюсь на ваше искусство в предложенном мной балете… Мы желаем, чтобы вы танцевали.

– Я буду танцевать, государь.

Королева произнесла это слово таким тоном, как бы она говорила:

– Я умру.

* * *

Все придворные, у кого только не заглохла душа, были проникнуты состраданием в день балета. Анна Австрийская, слабая, убитая, едва держась на ногах, с поразительной бледностью на лице, но в роскошном костюме, вошла в огромную луврскую залу, где были собраны тысячи свежих, блестящих красавиц. Казалось, прелестная женщина, только что сошедшая в могилу, явилась протанцевать ночную пляску на лужайке кладбища.

– Я с нетерпением ожидал вашего прибытия, – сказал Людовик ХIII, взяв королеву за руку, которую пальцы его сжали словно клещами.

– Я пламенно желала доказать вашему величеству всю мою покорность, – отвечала Анна тихим голосом: – но я чувствую себя слабой… я больна.

– Танцы восстановят ваши силы, – возразил король со своим сатанинским смехом. – Пора, музыка начинает играть балет.

После получасовых движений усиленных, королева, которая напрасно предупреждала своего ужасного кавалера, что не в состоянии держаться на ногах, в изнеможении упала на пышный паркет.

– Подымите ее! – воскликнул Людовик ХIII странным голосом и показывая свои стиснутые зубы. – Но, клянусь душой, лекарство хорошо, и мы возвратимся к нему… Я лучше, нежели кто бы то ни было в мире, умею лечить подобные болезни.

Когда королеву унесли без чувств, без движения, Людовик, отведя Ришельё на сторону, сказал ему:

– Полагаете ли вы, кузен, что монастырь, даже тюрьма могла бы наказать подобным образом?… Да, для того, чтобы отомстить оскорбление, необходимо обратиться к оскорбленным людям.

Глава XIII. 1628–1629

Ла-Рошельская плотина – Протокол 16 сентября 1628. – Удар кинжала мэра Гюитона. – Требование. – Взятие города (1 января 1628). – Лангедокская кампания. – Мантуанское герцогство. – Кардинал-генералиссимус. – Взятие Сюза. – Монморанси и порт при вставанье короля (4 мая 1629). – Видение маркиза Де-порта Монтморанси. – Грабеж Приво.

Смерть Бэкингема не остановила громадных приготовлений Англии для вторичного похода: гробовые черви должны были источить его тело прежде окончания войны, возникшей из-за его страстей. Таким образом бедствия народов иногда долго переживают горочных людей, породивших эти бедствия. Ла-рошельцы, стонавшие под игом обещаний Англии, столь дурно осуществленных, не могли решиться надеть цепи, вновь скованные деспотизмом мстительного Ришельё. Со своей стороны зять Бэкингема, граф Эмбай, располагал принять начальство над новым флотом, вооружение которого он торопил с той национальной гордостью, какая у англичан деятельнее всякого другого чувства.

Но Людовик XIII предупредил на ла-рошельских берегах эскадру, предназначенную помогать мятежникам; он поехал в свой лагерь Эстре прежде окончания зимы. Еще вначале предыдущей кампании у входа в канал, по которому суда следуют в Ла-Рошель, начата была плотина, сильно восхваляемая историками, не представлявшими, впрочем, и ее описания, и которые теперь заставила бы презрительно улыбнуться самого младшего воспитанника политехнической школы. Кардинал приписывал себе всю честь этого изобретения.

Плотина, от которой еще виднеются следы во время самых низких отливов, была, по достоверным сведениям, придумана одним неизвестным инженером: Ришельё содействовал этому проекту лишь тем, что ускорил его исполнение, ибо знал, что Ла-Рошель падет неизбежно, если прекратить ее сообщение с английскими судами, подвозившими ей припасы.

Плотина состояла из плотной перемычки, входившей в канал около двухсот пятидесяти футов с каждого берега и толщиной более двадцати футов. Это были огромные сваи, вбитые в дно, скрепленные сверху бревнами, а снизу толстыми цепями. Поперек положены были новые сваи скованными остриями к морю. В промежуток навалили камней, для укрепления палисада; которые удерживали песок, приносимый приливом. Пространство в сто футов было оставлено между оконечностями плотины для протока воды; но он защищался тридцатью судами на якоре, связанных канатами. На каждой корме, обращенной к неприятелю, стояло по десять тяжелых орудий, и имелось большое количество солдат. Между этими кораблями, как их называли плавучей плотиной, были затоплены суда, наполненные камнями или песком. Наконец многие легкие суда день и ночь плавали за этим оборонительным укреплением в предупреждение всякой нечаянности или измены.

Пока работа, часто прерываемая бурями, не подходила к концу, она служила предметом насмешек для осажденных, которые были убеждены, что волны в одну прекрасную ночь унесут всю эту массу дерева камней и железа, нагроможденную для разорения города. Но настойчивости и золоту осаждающих удалось обмануть надежды ла-рошельцев; канал был заперт и они предоставлялись единственно своим средствам. Через несколько месяцев город дошел до крайности, несмотря на две экспедиции, употребившие неслыханные усилия, чтобы помочь ему. Напрасно с этой целью Роган принял начальство над лангедокскими кальвинистами, оставив свою геройскую супругу руководить обороной Ла-Рошели, и молоденькую дочь; служившую ей за адъютанта: удерживаемый принцем Конде и знаменитым Монморанси, он не мог, как предполатал, сделать диверсии, напав на тыл королевской армии.

Однако ла-рошельцы, укрепленные спартанцем Гюитоном и возбужденные герцогиней Роган, которая поочередно командовала на укреплениях и в церкви проповедовала евангельское слово, ла-рошельцы с твердостью умирали с голоду. «Наши привилегии! Наша свобода»! вот были крики, раздававшиеся из каждого дома. Но вскоре воцарилась там тишина мертвая, зловещая, жители были свободны. Их освободила смерть. Мы с содроганием приводим свидетельство современника, сохранившееся в ла-рошельской ратуше; оно помечено 16 сентября 1628. «Умерло с голоду, говорит рассказчик: более 15,000 душ в течение 2 месяцев, а оставшиеся в живых, так тощи, слабы и изнурены, что смерть написана у них на лицах. Ужасные вещи совершались от голода: одна мать съела свою мертвую дочь; одна сестра изгрызла пальцы молоденького брата; другие пожирали разложившиеся уже трупы. Тела более не погребаются; их разрезают в домах, на площадях, на улицах. Слабость обывателей так велика, что отнимает силу и желание хоронить умерших. Многие, находясь при последнем, издыхании велят выкопать для себя могилу, ложатся в нее ожидать смерти, прося родственников засыпать их землей. Короче – это печальный образ кончины, да и невозможно, чтобы в крайностях голода не совершались вещи, превосходящие воображение[33].

Не смотря на эту отвратительную крайность, ни один голос до 15 октября не возвысился с требованием сдачи. Непреклонная твердость мэра, пример герцогини Роган и ее дочери, которые в продолжение месяца разделяли все лишения с осажденными, поддерживали бодрость в наиболее оробевших обывателях. Но после этого, времени некоторые ла-рошельцы начали поговаривать о сдаче; один старшина осмелился даже предложить этот вопрос в собрании. Придя в негодование, Гюитон схватывает кинжал, который со времени своего избрания положил на столе совета, поднимает его на трусливого чиновника, потом вдруг опустив клинок, вонзает его с необыкновенной силой в мраморный стол, вокруг которого происходило заседание. Ла-рошельцы и до сих пор еще с гордостью указывают на удар кинжала мэра Гюитона: след в три линии глубиной… Сомнительно, чтобы патриотизм придал столько силы в XIX столетии…

Происшествие; это породило некоторые недоразумения между членами городского совета; многие старшины приняли сторону своего собрата, с которым Гюитон обошелся грубо и даже нанес ему удар по лицу. Узнав об этих несогласиях, кардинал решился ими воспользоваться, чтобы послать ла-рошельцам требование торжественным образом. Бремон, король оружия Франции с титулом Мон-Жуа-Сен-Дени, надел свои латы, шлем, взял в руки скипетр и сопровождаемый двумя трубачами, отправился с этим требованием к ла-рошельскому мэру.

– Требую от тебя, Гюитон, во имя короля, моего государя моего и твоего единственного повелителя собрать немедленно городской совет, на котором каждый мог бы услышать из моих уст то, что я передам по повелению его величества.

Брут с берегов Океана отказался созвать требуемый совет. Бремон удалился, но бросил на пол следующее требование:

«Тебе, Гюитон, мэр ла-рошельский, всем старшинам, пэрам и вообще участвующим в городском управлении: приказываю именем короля, моего государя; моего и вашего единственного верховного повелителя, прекратить мятеж, отворить ворота и изъявить его величеству покорность, которой вы обязаны ему как вашему единственному повелителю и естественному монарху. Заявляю, что в таком случае он окажет вам милосердие и простит ваши преступления, вероломства и мятеж. Напротив, если вы будете упорствовать в своем ослеплении, отказываясь от милосердия такого великого. государя, объявляю его именем, что вам нечего надеяться на его милость, а вы должны ожидать за свои преступления – заслуженного наказания, одним словом всех строгостей, которым такой великий король может и должен подвергнуть столь преступных подданных. Гюитон боролся несколько дней против требований сдачи, поминутно возобновлявших слабой частью населения, требований, которые отвергало, стоя одной ногой в могиле, большинство обывателей. Отважный мэр все еще надеялся, что зимнее ненастное время, разрушив немного плотину, дозволит англичанам подать наконец помощь Ла-Рошели. Надежда была до такой степени вероятна, что она и осуществилась, но в то время, когда миновала надобность ей воспользоваться. 7 ноября страшная буря, поднявшаяся ночью, разрушила сорок туазов знаменитого сооружения, но крепость уже сдалась. Людовик ХIII торжественно вступил в эту великую гробницу в день Всех Святых.

После сдачи Ла-Рошели, Гюитон, принужденный переменить свои гордые привычки на пустой этикет, должен, был унизить свое благородное дело перед кардиналом и дошел с визитом к его эминенции, который рад был принять человека с таким возвышенным характером.

– Господин Гюитон, сказал министр: – я знаю победу, более лестную для его величества, нежели занятие города, который вы так мужественно защищали – это вы сами.

– Государь завоевал у меня все, что мог завоевать: моя рука безоружна, господин кардинал.

– Этого не довольно: его величеству будет приятно иметь у себя на службе вашу опытность и отвагу.

– Армии, монсеньер, способны только к покорению.

– По крайней мере, вы больше склонны к французскому королю, нежели к английскому.

– Конечно, гораздо же лучше сдаться королю, который умел взять Ла-Рошель, нежели тому, кто не сумел оказать ей помощи.

– И вы это изведали на опыте, отвечал Ришельё, напрашиваясь на комплимент: – фортуна государства немало зависит от достоинства его слуг: упорное сопротивление Ла-Рошели служит тому убедительным доказательством.

– А завоевание доказывает то же самое.

Но словно раскаявшись в этой похвале, откровенный рошелец прибавил:

– Господин кардинал, я часто сожалел, что такой гений, как ваш, не служит стране, но лицу.

– Мессир Гюитон, отвечал Ришельё, не колеблясь: – я не видел и истории, чтобы народы были менее неблагодарны государей. Фемистокл, Аристид, Камилл, Аннибал…

– Да, помню, они кричали о неблагодарности, ибо ценили как честолюбцы о делах мира; но если бы они отдали отечеству свои услуги вместо того, чтобы их продавать; разве они думали бы о наградах, которых им не доставало?

Ришельё не отвечал на этот порыв высокой философии, но с живостью поклонился, чтобы шепнуть что-то на ухо отцу Жозефу, который и вышел немедленно.

Выходя из дому кардинала, Гюитон, не нашел в передней алебардщиков, одетых в его ливреи, которые его провожали сообразно с привилегией мэров Ла-Рошели. Когда он искал глазами этих вооруженных людей, Ришельё сказал ему.

– Я вижу, чего вы ищите, мессир Гюитон, но государь отменил преимущество, которым вы пользовались – иметь вооруженную стражу.

– Если бы я предчувствовал подобное унижение отвечал мэр: – я вел бы осаду до тех пор, пока Людовик не нашел бы ни одного живого гражданина при своем вступлении в Ла-Рошель. Тогда была бы полнейшая покорность.

– По вашему расположению духа, сейчас выраженному, я вижу, что и вы, как и всякий другой, заражены страстью к почестям, даже самым суетным. Что ни делай, а человек скажется…

– Заключение ваше ошибочно: если я унижен, то не отношу этого лично к себе, но к большому городу, оскорбленному в моем лице.

И Гюитон вышел поспешно.

Таким образом окончилась Осада Ла-Рошели, предмет всех усилий, или лучше сказать, всех страхов Людовика ХIII. Действительно, надобно сознаться, что город этот, важный по числу жителей, а еще более по своему и положению, мог не только встревожить государство, но подвергнуть его значительным опасностям, открыв свой порт англичанам, уверенным найти во Франции грозную поддержку в протестантской партии. Кромвель сознавал это хорошо, и честолюбивый реформист льстил себя надеждой обратить эту иноземную помощь в пользу своих обширных замыслов. Поэтому для Ришельё было очень важно затушить, разрушить очаг какого страшного мятежа. Если ему оставалось еще захватить какое-нибудь могущество в королевстве, то он понимал, что победа, столь пламенно желанная королем, должна была доставить ему это желанное могущество. И он прилагал все свое знание, все свои богатые способности к распоряжениям относительно осады, пока она продолжалась, его эминенция положим, будучи смешон в своих притязаниях на воинские почести, тем не менее удивительные – мудрость, осторожность и деятельность. Благодаря этому необыкновенному человеку, еще в то время совершенно неизвестного во французских войсках, дисциплина появилась под стенами Ла-Рошели и поддерживала в лагере порядок, без которого продолжительная блокада была бы немыслима. Говорить о предупрежденных беспорядках в эту эпоху, когда армия по преимуществу состояла из нерегулярных банд, значит говорить, что жалованье выплачивалось аккуратно, и что в припасах никогда не было недостатка. Для удовлетворения нужд солдата, Ришельё взимал в соседних областях громадную контрибуцию деньгами и натурой; изобилие и веселость царствовали в лагере, а бедность возрастала и текли слезы в окрестных городах и селах. Но Людовик ХIII видел только благоприятные следствия, совершавшиеся у него на глазах, как бывает со многими государями, его взорам представлялась только красивая сторона призмы.

Кардинал получал блестящую награду за свою настойчивую заботливость: Людовик признал в нем единственного победителя Ла-Рошели. Маршалы Шомберг и Бассомпьер распоряжались военными операциями; герцог Ангулемский блистательно действовал во время осады; Марилльяк усиленной бдительностью удвоил полезность плотины; но их скупо вознаградили за такую энергическую деятельность. Героем кампании был Ришельё. Через несколько времени этот прелат получил звание генералиссимуса армии и суперинтенданта флота; господствуя таким образом над должностью коннетабля, если бы королю угодно было назначить кого-нибудь на это место, он подчинял себе в настоящем звании генерал-адмирала, которым облечен был принц крови.

Так поднимаются люди, которые умеют возвышаться над своим веком на крыльях гения и удивлять смелостью. Перед ними открывается бесконечное поприще; они одни назначают ему пределы там, где хочет остановиться их воля. Но честолюбие Ришельё представляло ту особенность, что он умел делать его более и более захватывающим, не боясь соперников и не страшась преграды даже со стороны верховной власти: ибо интересы трона – для него пустой предлог – были в глазах света существенным очевидным поводом…

Действительно Людовик ХIII по достижении совершеннолетия был управляем в совете Марией Медичи; он освободился от этого возраставшего регентства лишь посредством неблагодарности кардинала, позабывшего милости и интимную дружбу своей благодетельницы. Аристократия гордо поднимала голову: она становилась грозной, снова вооружала свои замки и собиралась свергнуть королевское иго. Этой высокомерной грубости министр противопоставил хитрость, коварство, измену: он обезоружил, обобрал, унизил вельмож. Убедившись наконец в их слабости, он свалил их и наступил им ногой на горло. Могущественная партия которую беспрерывно возбуждала несправедливая, пристрастная монархия, подняла против нее знамя Кальвина, которое каждый век обагрял новыми потоками крови. Ришельё, вооружившись отвагой дворянства, которое сделалось в его руках лишь пассивным орудием, срубил главную голову у мятежной гидры, и оставил ее угасать в бесполезных усилиях. Как результаты этих великих действий не могут подлежать ни малейшему сомнению ни восстановленная власть Людовика ХIII, ни обеспеченность его царствования. Какой моралист, какой законодатель осмелится отрицать эту поразительную двойную истину. Но есть другая правда, которой правители никогда не, должны упускать из виду, если хотите оставаться действительно владыками: господство над людьми и над вещами принадлежит только деятельному человеку: Ришельё безнаказанно сохранял и славу и силу; король уже не властен был отобрать их у него ибо министр мог сказать государю: «Я действую от вашего имени», когда было очевидно, что ему доставались все выгоды. Но всегда заставит идеи величия подавить память о преступлениях, совершенных этим, человеком, но удержит его постоянно в ряду наших. знаменитостей то, что, подчиняя своему деспотизму все классы во Франции, он никогда не угнетал Франции за ее пределами и всегда, выигрывал в политических играх Европы. Но в одно время с Ла-Рошелью не была еще покорена вся партия реформатов; герцог Роган собрал свои остатки в Лангедоке. Монтобан, Кастр, ним заперлись от королевских войск и знамя Кальвина развевалось на укреплениях этих городов. Принц Конде, Эпернон, Монморанси тревожили инсургентов с половины 1628-безславная и опустошительная кампания, заключавшаяся в том, что жгли хлеба, рубили, деревья и истребляли виноградники, для того, как говорилось, чтобы кальвинисты были не в состоянии снаряжать воинов. Нельзя не трепетать, упоминая образование отряда из тысячи гастадуров, которых генералы велели убивать как саранчу на жатве, чтобы истребить прежде достижения зрелости. Потомок первого христианского барона, достойный впрочем, удивления и жалости, приобрел себе страшную знаменитость в истреблении благ Господа, которому, безумный считал благочестиво угодить этим опустошением. Плодородные поля между Пимом и Узе были покрыты большими местечками, остальное население которых хотело защищать свои земли. Тогда Монморанси не будучи в состоянии опустошить без опасности равнину, решился сжечь всю страну. Забрав все свои войска, он жег местечки, села, деревни и буквально жарил всех, кому старость, детство или болезнь не позволяли убежать. Такова была система прозелитизма, пущенная в ход во имя Людовика Справедливого против французов, названных неприятелями только потому, что они хотели молиться Богу иначе, нежели кровожадные проповедники католицизма. Небо – мститель подобных святотатственных поступков, отложило на четыре года кару за такое страшное преступление. Вся кровь бедного Монморанси должна была вылиться в углу Лангедока искупительной жертвой и полить ограбленную землю несчастной провинции.

Эта громадная фортуна, эта знаменитая жизнь плавали между двумя бедствиями: одно клеймило его своим невидимым клеймом, как поджигателя, другое могло пролить на него смертельный яд вздохов Анны Австрийской, ибо Монморанси уже был и снова должен был очутиться под влиянием очарования, которое, убило Бэкингема.

В начале 1629 г. герцог Монморанси явился при дворе совсем обаянием знатного рода, блестящей храбрости и величественной, внушительной наружности. Чувства, порождаемые любовью, мимолетны в сущности; немного времени ценятся их самые нежные последствия; было бы грустно если бы сожаление о них продолжалось долее. Королева не забыла Бэкингема; но живая действительность, которая нам является прекрасной и нежной, по крайней мере, временно заменяет наш призрак, который мы видим только глазами души. Анна, Австрийская вероятно приняла одобрительно заявление почтения Генриха; может быть даже – так странно сердце человеческое – она подумала, что победитель Бэкингема, благодаря своей победе, приобрел права наследства над теми, кого прежде победил английский вельможа. Достоверно то, что дочь Фердинанда III увидела Монморанси с волнением, и это волнение не ускользнуло от Ришельё.

Пройдет ли другой счастливый смертный через Мост Вздохов темной ночью? Облечется ли верная Бригитта новым доверием? Наконец участится ли таинственная переписка между королевой и герцогиней Шеврёз? Утвердительные слухи носились тихонько при дворе, а подозрения ревнивого Людовика XIII заявлялись громко.

Кардинал немедленно послал герцогу Монморанси приказание принять начальство над корпусом войск в Виварэ, где еще были в силе кальвинисты. Генрих II отправился тотчас же. При дворе позабыли его ухаживанье, но он не изгладился из памяти короля, где живо начертался огненным резцом. Мы со временем увидим, как было горячо, глубоко и кроваво это впечатление 1629.

В предыдущем году в Испании вспыхнула война по поводу наследства герцогств Мантуанского и Монферратского, оставленных герцогу Наварскому – племяннику покойного государя. Герцог Гвастальский, дальний, родственник покойника, питал претензии на это богатое наследство, основываясь на странном поводе, что он родился в Италии, тогда как соперник его появился на свет во Франции. Таково было, однако же, мнимое право, которое решились поддерживать император король Испании и герцог Савойский. Но эта мнимая национальность, на которую опирался герцог Гвастальский, прикрывала другую причину неприязненных действий: на ту сторону Альп знали уже, что в минуту, когда новый владетель расставался с Людовиком XIII под Ла-Рошелью, его величество обещал ему помочь в случае надобности оружием. Поэтому испанский король и герцог Савойский нашли случай к разрыву с Луврским двором – постоянная цель новейших стараний Анны Австрийской, вспомоществуемой интригой фаворитки. Несколько раз уже госпожа Шеврёз, любившая более всего жизнь кочевую, исполненную, приключений, ездила в Англию, Италию, Савойю, ускорить сильный союз против Франции – идеал ее пламенных желаний, вероятная идея мнения, причина падения всемогущего кардинала. Везде она расточала неистощимый свой источник богатства – свою благосклонность. В Нан-си Мари очаровала великого герцога, в Лондоне не одного, государственного человека; в Турине Пьемонтского государя; в Мадриде самого Филиппа IV. Итальянские события начинали вознаграждать герцогиню за такую настойчивую деятельность, и надежды ее окрепли, при этом первом успехе.

Четырнадцать тысяч пехотинцев и три тысячи пятьсот кавалеристов собрались в Дофине в конце 1628 г., чтобы идти на помощь новому герцогу Мантуанскому. Они прошли по Франции, опустошая ее словно завоеванную страну, и маркиз Укзель, принявший начальство над этой армией, должен был ознаменовать свое прибытие расстрелом семнадцати грабителей.

Король в марте 1627 г. въехал в Савойю для личного командования французскими войсками; конечно не вопреки желаниям кардинала-генералиссимуса, который, одевшись в доспехи, как и при осаде Ла-Рошели, сопровождал Людовика XIII. Этот воинственный прелат решившись открыть проход через высокие Альпы подобно знаменитому карфагенцу[34], переменил впрочем намерение вследствие представлений военных инженеров: он имел в этом случае такт сознаться, что получил менее топографических познаний, нежели эти офицеры в фортификационных школах. Решено было идти обыкновенной дорогой на город Сузу, который и взяли приступом. Событие это испугало герцога Савойского; он поспешил в Сузу и обязался вопреки своим прежним обещаниям, пропустить через свои владения транспорты с припасами, необходимыми для короля, осажденного испанцами: более сорока тысяч Тойрас вел на помощь принцу Мантуанскому. Отпадение неверного Савойца замедлило действия союзников. Испанец Кордова принужден был снять осаду Казаля, а миланские войска, вступившие в Монферрарт, должны были там сосредоточиться.

Госпожу Шеврёз крайне огорчили эти известия, за которыми последовало новое, более грустное, по ее мнению: мир, подписанный в Сузе 24 апреля между Франциею и Англией.

Между тем кальвинисты владевшие еще частью Виврэ, ввели сильный гарнизон в Прива, под начальством младшего Монбрена. Людовик XIII сам хотел идти на этот мятежный город, который бомбардировал уже Монморанси и дядя его маркиз Порт перед прибытием его величества. При виде человека, возбудившего его ревность, Людовик XIII побледнел и его лицо приняло мрачное выражение; впрочем он усиливался улыбнуться, но только маркизу Порту, которого и поздравил маршалом Франции. Повышение это, надо сказать правду, было менее наградой дяди, нежели наказанием племяннику, ибо последний в двадцать раз более заслужил этого высокого звания. Но мстительный государь ошибся в расчете: Генрих, высказав большую радость при вознаграждении его дядя и сам горячо благодарил его величество.

В тот самый, день около полуночи Монморанси, уснувший в своей палатке, был пробужден голосом маркиза Порта, который нежно с ним прощался. Герцог раскрыл глаза; лучи освещали внутренность шатра, но он не видел дяди и уснул снова, будучи уверен, что ему грезилось. Но едва он сомкнул глаза, как те же звуки, только ближе, коснулись его слуха и пробудили его снова. Тогда Генрих явственно увидел маркиза, который и стоял у его изголовья: голова его была окружена кровавой полосой, и он нежно смотрел на племянника и несколько слез скатилось из глаз его. Приподнявшись на постели, герцог протянул руки к фигуре но она была неосязаема. Храбрый воин опустился на кровать в изумлении, но не в испуге.

– Да хранит вас Господь, милый дядя, – сказал Монмаранси, устремив взор на страшное видение.

– Я в ожидании его милосердия, – отвечал призрак медленно и кротко. – Но ты, друг мой, ты…

И тень, казалось, затрепетала, испустив вздох, как легкое пламя, колеблемое ветерком.

– Скажите, во имя Бога, зачем я вижу ваш образ в этот час? – спросил Генрих в волнении.

– Вспомни, как некогда пораженные до глубины сердца разговором философа Питара о разлуке души с телом, мы поклялись, что первый из нас, кого отзовет Господь, придет попрощаться с другим, если это будет дозволено. Я исполнил мое обещание… Прощай, милый Генрих, прощай, но не навеки: через тысячу двести семьдесят два дня, там…

Здесь голос умолк и видение исчезло. Вскочив с постели, разбудив слугу, спавшего возле, и несмотря на позднее время, он послал его осведомиться о маркизе Порте, палатка которого стояла на другом конце лагеря. Слуга возвратился через полчаса. Маркиз был ранен пулей в голову около восьми часов вечера и, не приходя в сознание, умер за четверть часа до полуночи[35].

Таким образом повторилось для одного из храбрейших французских рыцарей видение, явившееся Бруту накануне дня, в который погибла римская свобода. История подтвердила оба факта; мы останемся нейтральными между скептицизмом и легковерием.

11 мая Прива был взят приступом после геройской обороны. Гарнизон вырезали, жителей ограбили. Разнузданная солдатня прибавила к ужасам насилия факты, возбудившие негодование целой Европы: многие женщины подверглись последнему оскорблению, имея вместо подушки живых мужей, прослывших ревнивыми; чудовища искали наслаждения на груди, на которой десятая весна только что начинала еще зарождать неопределенную почку девичества; другие шпагой открывали путь для чудовищного сладострастия; иные бессильные развратники принуждали молодых еще матерей, принуждали в своем присутствии предаваться преступным ласкам сыновей… И люди, которые вели себя подобным образом, были провозвестниками лучшей религии, благочестивыми мстителями, которые истребляли мерзости проповеди, т. е. чисто евангельскую нравственность, заключавшуюся в соглашении законов божественных с социальными.

Глава XIV

Болезнь короля. – Замыслы против Ришельё. – Гостиница Тур-дю-Пен. – Джулио Мазарини. – Любезная племянница. – Мишель Данс. – Выкидыш. – Маркина Фаржи. – Любовь короля. – Разговор Ришельё. – Письмо. – Щипчики; – Мария Медичи и астролог Фаброни. – Предсказания. – День обманутых. – Ришельё готовится к отъезду (10 ноября 1630). – Арест Марилльяка. – Шатонеф у королевы. – Бассомпьер у короля. – Маршал в Бастилии. – Бешенство Гастона Орлеанского. – Арест королевы-матери. – Ее бегство.

После покорения Прива, король отправился в Севенны; вскоре едались города Андуз и Алез; Ним, Кастр, Мильго, Узе в нижнем Лангедоке покорились после, и герцог Роган положил оружие. Сопротивлялся еще Монтобани но король, торопясь возвратиться в Фонтэнебло, поручил осаду этой крепости своему воинственному министру. Кардинал-генералиссимус остался под стенами осажденного города, чтобы пожать лавры новой победы, а маршал Бассомпьер для того, чтобы делать дело и подвергаться опасности.

Уступая своей судьбе, Сардинский государь, угрожаемый испанцами, нарушил в 1630 г. трактат, подписанный в Сузе в предшествующем году. Продовольствие не являлось более в Казаль, находившейся в осаде, и война вспыхнула между Людовиком XIII и герцогом Савойским. Ришельё, сделавшись фактически коннетаблем, заправлял всеми действиями, при помощи маршала Форса.

Король выехал в армию, но будучи застигнут в Морвенне сильной лихорадкой, принужден был возвратиться в Лион, где мог найти лучшую медицинскую помощь.

Болезнь Людовика ХIII быстро усилилась до такой степени, что через несколько дней он был на краю гроба и мало подавал надежды медикам. Приехали обе королевы. Смиренный и кающийся, как все люди, которые считают себя при смерти, царственный умирающий сознавался слабым голосом в своих проступках против матери и даже против супруги, ибо умирающие видят лишь собственные вины, и слабый взор их не замечает уже пятен чужой совести. Людовик поклялся: – если. Бог продлит его жизнь – быть более почтительным, более покорным к своей матери и более справедливым и нежным к Анне Австрийской. Он, даже предупреждая желания этих обеих королев, оскорбленных кардиналом, обещал отставить его немедленно, как только Франция примирится с Испанией.

Анна слишком много имела причин жаловаться на Людовика ХIII, чтобы ее тронуло это запоздалое раскаяние, впущенное предсмертным страхом.

В то время, когда король с некоторыми слабыми надеждами на спасение, боролся с горячкой, госпожа Фаржи, камерфрау королевы, внушала Гастону, что в случае смерти короля, Анна, следуя склонности сердца, отдаст руку второму законному сыну Генриха IV.

– Этот замысел исходит из вашего воображения, маркиза? спросил Монсье у этой торопливой вестницы.

Как бы там ни было, а королева питает к вашему высочеству особенную дружбу, придавая этому слову значение, гораздо ниже действительного, чтобы я не могла уверить вас, что для нее союз этот будет очень лестен.

– Вам приказано сообщить мне об, этом?

– Если бы это было так, то я не могла бы сказать иначе, как узнав прежде ваши собственные чувства.

– Я любил невестку, она знала об этом, и моя любовь продолжалась месяца три, доходя до бешенства… Но потом…

– Потом сердце ваше восприняло другие впечатления; но во всяком случае такой нежной ручкой, как у королевы, можно раскрыть прежнюю рану, которую она нанесла.

– Маркиза, поручение это мне кажется немного преждевременным; мы можем возвратиться к нему[36].

В то время, когда завязывалась тайная эта интрига, Мария Медичи устраивала партию против кардинала и уговаривала многих знатных лиц арестовать этого министра немедленно по смерти короля. По этому поводу было у нее совещание между Гизом, Монморанси и Бассомпьером.

– Не надобно отнимать жизни у этого человека, как бы он ни был преступен, сказал Гиз: – он, кажется; гордится званием князя церкви, ну что же, вышлем его в Рим, – ему там будет досуг молиться, а мы избавимся от его обманов и вероломства.

– Предложение это не удобно, отвечал Бассомпьер: – послать Армана-дю-Плесни в Италию значит совершить важную ошибку; он не преминул бы накликать там бурю, которая скоро разразилась бы над Францией. Ecclessia abhorret a sanguine[37], говорит священное писание, но это не мешает ханжам убивать спокойно тех, кто им не нравится. Мы не будем им подражать, но постараемся запереть кардинала в Бастилию. Клянусь султаном Беарнца, это отличное средство извлечь из ученой эминенции какую-нибудь хорошую, книгу об управлении государством.

– Подобное поведение, господа, было бы безумием! воскликнул Монморанси: – каждый убийца должен поплатиться жизнью. Кровь несчастного Шалэ еще дымится на нантской площади. А маршал Орнано, наш благородный друг, этот товарищ прежних героев, этот образец храбрости… Он умер в тюрьме, с почерневшим языком, с глазами вышедшими из орбит, с воспаленными внутренностями… А Вандом, великий приор Франции, сын бессмертного Генриха IV и д’Эстре, красавицы из красавиц… тоже умер за решеткой несколько недель тому назад. Господа, яд, соперник червей, точит еще его внутренности… Я полагаю этого довольно. Бесполезно будет стараться узнавать, сколько самых черных преступлений таится под покровом тайны! Я враг насилия, но говорю громко и ясно – меч-освободитель не замедлит пасть на голову Ришельё.

Совещание еще продолжалось, когда губернатор лионский, д’Аленкур, который обязался сторожить последний вздох Людовика ХIII, чтобы немедленно арестовать Ришельё, где бы тот ни находился, пришел заявить, что король перенес кризис и есть надежда на спасение.

До сих пор Жозеф, которого кардинал отправил в Лион присматриваться и прислушиваться ко всему, что там происходило, довольствовался наблюдением событий и изучением умов. Если бы Людовик умер, может быть, этот монах с обширными способностями, и захватил бы власть, имевшую выскользнуть из трепетных рук Ришельё. Гигантский замысел мог кипеть, как в плавильне, под широким черепом этого честолюбца, решившегося протянуть через океан руку другому честолюбцу, предназначенному для великих деяний. Выздоровление Людовика ХIII уничтожило эти мечты, возможные для осуществления, если они существовали. Трамблай спустился до своей смиренной роли агента и уехал к министру. Он встретил его в одной гостинице Тур-дю-Пен, в Дофине.

– Вы сильно опоздали, отец Жозеф, сказал кардинал-генералиссимус: – старость одолевает вас, ваши поступки и соображения медленны.

– Не думаю, отвечал монах с горечью; – чтобы я в чем бы то ни было вышел из круга моих обязанностей или навлек подозрение в медленности и небрежности. Только в моем рвении исполнить приказания ваши, я взялся при этой встрече за дело, малоподходящее к моему характеру. В этом случае я ошибся; но будет случай, когда моя решимость и отвага выкажутся в настоящем свете, продолжал Трамблай, резко подчеркивая эти слова: – и ваша эминенция увидите, так ли я стар душой и телом.

– К счастью, возразил Ришельё, уклоняясь от разговора по этому поводу: – эхо из Лиона оказало мне важную услугу.

– Да, монсеньер, но эхо, которому ваша эминенция придает такую важность: – повторяет как попугай, не рассуждая. Притом же оно передает то, что кричат, а что говорится на ухо, то от него ускользает. Дошла ли до вас какая-нибудь весть о таинственном совещании в городе Лионе господ Гиза, Бассомпьера и Монморанси.

– Нет, мой отец.

– Вы немедленно убедитесь, что, как я ни стар, по-вашему, но господь по своей неизреченной милости наградил меня таким тонким слухом, какого нет у вашего эха. Вот, прочтите, отчет о заседании этого тайного совета.

– Отлично, сказал кардинал, прочитав и засмеявшись своим адским смехом: – я вижу, что эти господа не хотят ни одеть меня в бархат, ни увенчать розами.

– Каждый вас убирал по-своему,

– Ну, отец Жозеф, сказал министра – я покажусь великодушнее: с каждым из заговорщиков я поступлю сообразно с его вкусом, выказанным на совете.

– Итак, господин Гиз?

– Будет изгнан, и заметьте хорошенько – в Италию.

– Но маршал Бассомпьер отличился последний раз таким блестящим образом, взяв город Монтобан; было бы не любезно уничтожить это воспоминание, когда ваша эминенция приняла на себя часть этой победы.

– Подвиг этот должен быть забыт, потому что в Лионе маршал думал мне оказать другую услугу, и последняя-то должна быть вознаграждена. Обязательный генерал отправится в Бастилию, и будет не моя вина, если он под замком не сумеет сочинить какой-нибудь хорошей книги о военном искусстве,

– Но что же вы осмелитесь сделать Монморанси?

– Осмелюсь! повторил кардинал громким голосом: – слово это неприятно звучит моему слуху: Я решаю, исполняю, распоряжаюсь, не подвергаясь никакой критике… и те только будут осмеливаться, кто вздумает противиться моей воле.

– Итак, победитель испанцев, англичан, кальвинистов…

– Будет обезглавлен. Так он хотел сделать со мной; и я был бы неблагодарен, если бы вздумал поступать иначе… Булат – освободитель! Слова эти принесли бы честь поэту. Меч, которым отрубят голову господину герцогу, будет очень отточен. Он освободит гораздо лучше.

– Но, ваша эминенция, для того, чтобы таких людей подвергать подобным наказаниями необходимы преступления…

– Отец Жозеф! Вот что делает вас в моих глазах большим новичком в высшей политике! сказал министр, потрепав по плечу монаха. – Будьте уверены, прибавил его эминенция с отрывистым смехом, выражавшим гнев: – мщение это исполнится ранее четырех лет, или меня не будет на свете.

Предварительные условия мира были подписаны под стенами Казаля благодаря настойчивости молодого итальянского дипломата Джулио Мазарини. Между тем король, совершенно оправившийся и позабывший обещания, данные в болезни, не отставлял кардинала, но только потребовал примирения его с Марией Медичи. Ришельё, пустив в дело все свои патетические средства, т. е. сокрушенный тон, сложенные руки, возведенные к верху глаза, отвечал: «что никогда он не переставал быть усерднейшим слугой королевы-матери; что для него счастливейшим в жизни днем будет тот, когда он успеет вновь приобрести милости этой государыни, которую он не переставал любить и уважать, и что он ничего не пожалеет для достижения такого счастливого результата». Таким образом, этот великий лицемер умел своим притворным смирением опрокинуть на голову Марии Медичи всю вину неудовольствий, навлеченных его неблагодарностью. Обманутый по обыкновению подслащенными словами своего министра, Людовик втайне обвинил мать, и кардинал с удовольствием видел зарождение бури, которую было ему тем легче опрокинуть на голову флорентийской принцессы, что обманщик, по-видимому, употреблял усилие предупредить ее грозу.

Узнав, что по возвращении из Лиона Мария Медичи должна была отплыть вверх по Саоне до Шалона, Ришельё допросил у нее позволения путешествовать вместе с ней. Королева боялась огорчить сына отказом, но дала себе слово обмануть надежды кардинала. Вдова Генриха IV совсем не желала примирения: отравленное лезвие слишком глубоко проникло в сердце итальянки, и необходимо было принести этого человека в жертву для заживления раны, не закрывшейся в течение шести лет. Напрасно могущественный министр, этот искусный хамелеон, во время этого путешествия сделался тем, чем он был некогда – незначительным Дюсонским епископом: предупредительность, любезности, нежность, даже ласки – все это было употреблено без малейшего успеха. Мария пережила уже возраст, когда подобные соблазны могут обольщать сердце: ангулемские воспоминания давно уже погасли в ней, затушенные парижскими оскорблениями. Ришельё видел всю бесполезность поколебать это равнодушие; королева гордо рассталась с ним в Шалоне, и чтобы он не мог сомневаться в ее неприязни, уволила госпожу Комбалле от службы тот час, по приезде в Люксембург. Кроме того отставленная племянница привезла дяде письмо, в котором Мария Медичи со всей повелительностью прежней регентши отказывала Ришельё в звании главного правителя ее дома.

– Ну, моя малютка, ты очень огорчена, сказал прелат, сажая к себе на колени госпожу Комбалле.

– Признаюсь, дядя, отвечала она, отдаваясь обычным ласкам эминенции.

Посмотрим, что говорит твое сердечко, продолжал он, по-видимому, мало заботясь о гневе Марии Медичи.

И он начал рукой осведомляться о сердце.

– Чем же кончится это дело? спросила отставная камер-фрау, хорошенькие пальцы которой обязательно помогали распустить корсаж мешавший допросам кардинала.

– Чем кончится? отвечал с некоторыми перерывами государственный человек, стараясь успокоить поцелуями взволнованную грудь; – Оно кончится как захочет твой дядя, и вот почему оно так мало тревожит меня.

– Хорошо ли вы уверены в этом Арман?.. По ведь могут войти!

– Ты знаешь, что я не погрешим в своих предчувствиях… Нет, нет, никто не войдет… Ты спрашивала сейчас, продолжал кардинал через минуту: – чем окончится гнев старухи Марии? События не замедлят объяснить тебе это… Ты, во-первых, узнаешь, что тут флорентинка действовала не одна; все мои враги интригуют заодно. Это должно радовать, потому что я сражу их одним ударом. Заговор этот истинное счастье; он изобилует темными красками, а тебе известно, что я мастер сочинять мрачные картины. Часто необходимо напугать того, кто облечен высшею властью. У королевы матери нет пламеннейшего желания как моя отставка, ибо в одно и тоже время я пренебрег ее устарелыми прелестями и разрушил ее влияние в совете. Хорошо, я обвиняю ее в желании захватить королевскую, власть. Анна Австрийская питает ко мне глубокую ненависть за то, что я препятствовал ее любви; она старается восстановить короля своего брата против Людовика ХIII, и это единственно в надежде, что его величество отнимет у меня бразды правления. Я сумею внушить, что она намеревается изменить Франции в пользу Испании. Наконец Гастон, слабый противник, который подобно мухе бьется в сетях паутины, расставленной хитрым пауком, будет мной выставлен как вероломный и бесчувственный принц, который намеревается кинуться с оружием в руках на владения своего брата, а в случае надобности прибавлю, что замышляет свергнуть его с престола. Вот, мое дитя, что я думаю делать; постоянно одна тактика: показывать легковерным людям опасность государства в то время как нападают только на меня; объявлять моих личных врагов врагами монарха и указывать, что кинжал, занесенный надо мной, направлен в грудь его величества. За этим искусным укреплением я презираю все заговоры в мире, и настоящий, руководимый королевой-матерью разлетится в прах, как и все другие.

Объяснение это, данное министром, погруженным в подушки широкого дивана, слушала племянница, нежные пальчики которой подвивали несколько распустившихся локонов, перед большим, весьма наклоненным венецианским зеркалом, украшенным тяжелой позолотой.

– Арман, что вы сделаете со мной, когда выйдете совершенным победителем? спросила она, жеманясь: – потому что мне страшно надоел этот ветреный Гастон.

– Надеюсь предложить тебе нечто лучшее.

– Что такое дядя? Ах, в моем корсаже такие узкие петли, что я одна никак не могу зашнуроваться…

– Я тебе помогу… Угадай, малютка, кого я выбрал тебе в мужья? продолжал величайший политик в мире, вдевая наконечник шелкового шнурка в узкие петельки корсажа.

– Право не угадаю!.. Ваша эминенция, похожи, однако же, на весьма неуклюжую горничную. Несколько минут назад вы были гораздо ловчее.

– Так всегда бывает во всех делах мира сего, дитя мое: разрушать так легко, но ничего нет труднее, как восстанавливать… Тот, кого я избрал тебе в мужья, называется Людовиком XIII.

– Дядя, этим выбором удовлетворится лишь одно мое тщеславие.

– Плутовка! ты сумеешь позаботиться об остальном.

– Если бы я уже была королевой, я оторвала бы вам эти усы, которые постоянно поднимаются лукавой улыбкой.

– Да, но клянусь, что это титло слишком значительно для племянницы простого кардинала. Ну, теперь, ты зашнурована. Ступай же, моя малютка, я ожидаю английского посланника милорда Томаса Эдмонта.

– Этот не причинит королю – моему будущему супругу, такой, низкой тревоги, какую причинил и в свое время любезный Бэкингем… С этим шестидесятилетним англичанином мост вздохов не будет иметь смысла.

Ришельё нахмурился; он два раза провел рукой у себя по лбу: рука эта дрожала. Кардинал глубоко вздохнул.

Малютка, – сказал он глухим голосом: – берегись в другой раз напоминать мне это несчастное происшествие. Ну, уходи же, дитя мое.

Через несколько дней после этого разговора при дворе случился скандал по поводу аптекаря. Человек этот, по имени Мишель Данс очень часто в качестве медика посещал Королеву Анну и вдруг ему был запрещен вход в Лувр по именному повелению Людовика XIII. В то же время Ришельё велел распустить слух, что под предлогом лечения королевы, Данс служил тайным агентом ее интриг с маркизом Мирбелем, испанским посланником. Аптекарь со своей стороны, говорил довольно свободно, что его отставили от королевы для более удобного отравления ее с целью женить короля на госпоже Комбалле. Хотя этот замысел и мог быть изобретен мщением, однако, во всяком случае, имел некоторое отношение к намерению, которое кардинал открыл своей племяннице. Как бы то ни было, а дело показалось столь серьезным, что испанский министр счел обязанностью вмешаться: открыть дипломатические переговоры по поводу аптекаря. Мирбель потребовал нотой, чтобы Данс оставался при королеве; Ришельё отвечал, что испросит приказания у короля. Возникли продолжительные прения: кареты беспрерывно катились из Малого Люксембурга в испанское посольство и обратно. Наконец решили, чтобы Мишель Данс исполнял свои медицинские обязанности при королеве, но не входя в Лувр, а имел бы прямые сношения только с госпожой Сеннессай. Предосторожность эта заставила много смеяться молодых придворных: посредство камер-фрау в подобных вещах казалась им очень забавным, и их последним словом было, что иные обязанности аптекаря могли быть такого свойства, которые положительно неисполнимы при чьем-нибудь посредстве.

Переговоры по этому поводу вывели на свет неизвестную дотоле тайну: госпожа Беллье сообщила кардиналу, что в одно время, точное определение которого невозможно, королева забеременела вторично, и что Данс посредством пластыря произвел выкидыш.

Конечно Людовик ХIII точно также тут был посторонним, как и в замятом деле падения в 1626 г. Во всяком случае и несмотря на неудачную попытку, столь унизительную для Анны Австрийской, в маленьком Версальском замке, король по временам испускал вздохи любви… Девица Готфорт внушала ему нечто похожее на страсть. Он взял эту девицу от двора своей матери и поместил ее в штат жены. В первое время Анна Австрийская выказала в этом случае некоторые проблески ревности или лучше сказать оскорбленного самолюбия: ей казалось обидным, что другая могла воспламенить натуру, которая близ нее оставалась ледяной. Гнев ее дошел даже до такой степени, что она, говорят, грозила, королевской любимице отрезать ей нос. Последнее кажется, однако же, весьма невероятным; в ее характере не было ничего свирепого: все ее погрешности проистекали из невинной склонности к тому, что ей нравилось, из нежного устройства ее членов, увлекавших ее к сладострастию без намерения, без распущенности, почти со скромностью. Все ее привычки подчинялись этому влечению: часто ее усыплял аромат цветов, наставленных во множестве в ее комнате; во время концертов грудь ее волновалась при мягких звуках флейты; труба раздражала ей нервы. Кожа у королевы была столь нежна, что едва находили для нее белье достаточной тонкости; буквально листок розы обеспокоил бы ее в постели. Подобная организация была несовместима с жестокостью, и потому, сделавшись регентшей, она грешила лишь противоположным недостатком.

Маркиза Фаржи, возымевшая некоторое влияние на королеву, скоро успокоила ее относительно мнимой любви короля, выставляя все, что было безвредного в этом чувстве. Она даже подкрепила свои доводы очевидным доказательством, дав возможность Анне Австрийской присутствовать невидимкой однажды в беседке в Сень-Жермэне при разговоре короля с той, которую называли его любовницей.

– Я чувствовал бы большое блаженство, милая Маргарита, если бы вы принадлежали мне душой и телом, сказал Людовик ХIII: – и вот почему мне очень грустно, что вы не хотите поселиться в маленьком версальском замке.

– Место очень хорошо выбрано, шепнула королева маркизе, глубоко вздыхая.

– К чему этот замок, к чему даже эта беседка, в которой мы находимся? Не лучше ли зала, наполняя обществом? отвечала фрейлина. – Разве, не прилично любить? Неужели может считаться преступлением нежная склонность души?

– Нет; но они говорят, что в дружбе различных полов есть нечто любящее таинственность.

– Не знаю, государь; ибо до той минуты, когда Бог привел меня познакомиться с вашим величеством, я закрывала свое сердце от каждого мужчины, сказать правду – я всех их презирала. Но мне скоро двадцать семь лет, и я уже провела десять с фрейлинами, вся жизнь которых проходит в мечтании о каких-то, не знаю, восторгах. Не раз они принимались рисовать мне пламенными красками это блаженство… Но я видела в этой страсти только чувствительное доказательство безумия. Кто в здравом уме может день и ночь мечтать о блаженстве, осуществление которого относится к надежде также как минута к вечности.

– Вижу, почему любовь не властна тронуть этой красавицы, сказала маркиза на ухо королеве. – молодая девица считает, что выигрыш не вознаграждает трудов игры.

– Мне часто приходило на мысль то, что вы говорите, Маргарита, сказал томно король.

– Я думаю, прошептала Анна Австрийская.

– Я понимаю дружбу, продолжала девица Готфор: – я вижу нежное излияние одной души в другую, чистое как все, что исходит из этого источника; ибо страсти портятся переходя лишь чрез нечистоту наших чувств… Вся грязь там.

– Право, я всегда полагала, что в любви наших щеголей нет ничего королевского.

– Во, всяком случае, государь, даже судя по их собственным словам, то что они называют счастьем, так мало, так мало, что даже не жаль и не знать его… И когда подумаешь, сколько эта безделица стоят мужчинам постоянных забот, тяжелых усилий, споров, бессонных ночей, опасностей; каким подвергает женщин сперва кокетству, а потом покорности, потом рабству, наконец раскаянию и ревности; если прибавить к этому ужасные страдания, которыми мой пол должен сверх того поплатиться за каплю меда, право можно поздравить себя, что не испытываешь счастья любовников.

– Маркиза, шепнула Анна Австрийская: – я полагаю, что эта живая льдина не совсем не права.

– Увы, ваше величество, в таком щекотливом предмете вы основываете свое мнение на весьма, старинном воспоминании.

– Грешница, отвечала королева, засмеявшись.

– Не, перестанем же любить друг друга невинно, сказала девица Готфор: – ибо нам с вами, какими Бог нас создал, – все наше доброе желание согрешить не доставить даже, как я полагаю и капли меда.

– Видите, прошептала маркиза, что ваша сильная тревога —:одна фантазия. Эта девица, благодаря достаточной доле льда; плавающего в ее жилах, ни в каком случае не опасна для целомудрия Людовика ХIII.

– Я сделаю из нее друга, отвечала королева.

– Самое благоразумное дело: она может оказать вам некоторые услуги у короля; и если ко счастливому случаю любовь озарит этого государя, вы по крайней мере будете уверены не встретиться с этой девицей на обломках ваших наслаждений.

С этой поры Анна Австрийская начала выказывать большое расположение девице Готфор, которая искренно привязалась к королеве. Несмотря на это, Людовик ХIII не переставал пристально ухаживать за своей любимицей; он постоянно искал ее общества, просиживал целые часы с ней у королевы, часто уводил ее в оружейный кабинет – любимое убежище этого желчного государя. Одним словом, король любил эту девицу со всей силой, на какую только способна душа без помощи чувств. Положение Анны Австрийской улучшилось от этого: девица Готфор часто упрекала короля за равнодушие, которое он выказывал своей супруге, равнодушие, как она говорила, слабо основанное на пристрастных советах коварного министра, честолюбие которого хотело сосредоточить только на себе все доверие государя. Людовик ХIII тем более чувствовал справедливость этих слов, что Ришельё й уже старался вредить девице Готфор резкими намеками, искусно брошенными в разговорах с его величеством, кардинал пытался доказать, что эта фрейлина отвечала привязанности государя лишь для того, чтобы при благоприятном случае лучше служить королеве и интригам, поддерживаемым Испанским двором в Париже.

Будучи поставлен между двух советников, Людовик скорее слушался голоса, нежно говорившего его сердцу, нежели другого, который насиловал его волю. Со времени покорения кальвинистов Ришельё сделался таким повелительным, таким деспотом, в почтительных формах, в которые он облекал свои отношения к государю, что последний нередко сознавал свое царственное унижение. Не раз он замечал насмешливую улыбку, с которой многие служащие выслушивали его приказания, и негодование его равнялось стыду, когда, следя секретно за исполнением этих приказаний, он всегда почти видел, что они пренебрегались, исключая, если кардинал соглашался с ними. Ненависть Людовика ХIII к Ришельё, давно сдерживаемая сознанием превосходства способностей первого министра, начинали превозмогать это уважение, и настойчивое влияние готово было опрокинуть колосс: девица Готфор не имела времени на это, но она его пошатнула.

В то время, когда могущественные враги кардинала, т. е. королева-мать, Анна Австрийская, Гастон и их сторонники, деятельно вели заговор против его эминенции, они не преминули вовлечь и новую фаворитку в свое дело. Она всегда была очень привязана к Марии Медичи, более и более чувствовала расположение к молодой королеве и смертельно ненавидела Ришельё. Поэтому на нее можно было рассчитывать. Действительно, девица Готфор, подставляя постоянно королю зеркало истины, успела показать ему его министра во всей гадости; он дрожал, и в порыве сильного, негодования подписал обещание оставить его. Фрейлина взяла бумагу, как обязательство, исполнения которого хотела потребовать при первой возможности; но кардинал узнал об этом также как и многом другом от неизвестных и часто невидимых шпионов, которых он содержал при дворе. Употребив тогда политическую пытку, которой устращал в важных случаях неспособного Людовика ХIII, он пришел однажды утром объявить ему, что весьма расстроенное здоровье давно уже требовало удаления его от дел; что рвение и преданность заставляли его переносить неслыханные страдания; но узнав, что король нашел в девице Готфор блестящий светильник, он не считал более полезными своих советов его величеству и пришел просить позволения удалиться в Гавр. Его эминенция коварно прибавил, что можно бояться продолжения войны в Италии, пока условия, подписанные в Казале, не обратятся в окончательный договор, что в этом случае у Франции останется на руках вся австрийская династия, – поколение тем более страшное, что кроме своих отраслей, немецкой и испанской, оно имело союзников даже под кровлею Лувра; но что эти опасности не должны были трогать короля в том внимании, что девица Готфор, заставив его величество подписать отставку министра, которого легко заменить, вероятно имела под рукой более искусную личность.

Растерянный, напуганный. грозной будущностью, представленной кардиналом, Людовик ХIII просил его, умолял остаться и указать, жертвы. Когда министр увидел короля, согнувшегося перед ним, он поднял голову, выпрямился и сказал громовым голосом:

– Государь! У меня нет жертв; все мои враги, враги вашего Величества, предоставьте им свободу действия, они не замедлят обнаружиться и кара их будет подлежать правосудию. Но не забывайте, что если я бываю обыкновенной целью мятежников, то потому, что они знают, что, поражая мое слабое существо, стрелы их попадут сзади меня в вас и государство. Во всяком случае, допустите начаться преступлению, чтобы потом наказать его. Вокруг трона великая измена, но Бог повелевает нам ожидать первых ее признаков, ибо надобно поражать только истинно виновных. Но если ваше величество сколько-нибудь ценит мои заслуги, то благоволите взять обратно бумагу, вверенную девице Готфор; было бы жалко, чтобы возмутители против вашей власти могли воспользоваться оружием, данным вашей рукой.

Людовик после этого разговора, который навел на него положительный ужас, поспешил потребовать у Маргариты данное ей обязательство. Девица Готфор, узнав, что Мария Медичи готовилась сделать первый шаг, – притворялась в течение нескольких дней, что позабыла приказание. По настоянию кардинала он возобновил его, но фрейлина под разными предлогами еще выиграла время. Наконец король погнался за нею даже в комнату Анны Австрийской и решительно потребовал бумагу.

– Государь, – отвечала она с твердостью: – с прискорбием вижу, что вы изменили свой добрый характер, который так мне нравился. Я сопротивляюсь потому, что в этот момент вы следуете не собственным мыслям и не собственной воле.

– Разве не я вам приказываю?

– Таким же образом, как ваше величество имеете несчастье и царствовать по внушениям кардинала.

– Девица Готфор, – сказал Людовик гневно: – придержите ваш язык, потому что вы, забываетесь перед нашей королевской особой.

– Я ее освещаю.

– Последний раз говорю: возвратите нам бумагу.

– Возьмите, государь! – воскликнула фрейлина, полураскрывая великолепную грудь: – Бумага у меня на груди, возьмите же ее, если угодно, отсюда.

Целомудренный король отступил на два шага при виде сокровища, на которое с жадностью посмотрело бы столько взоров; потом, взяв раскалившиеся щипцы, он бросился к любимице и закричал из всей силы:

– Клянусь св. Людовиком, я с помощью этого орудия вырву у вас то, чего требовал напрасно.

– Нет, – отвечала упрямая девица, спрятавшись за королеву. – Прикосновения вашего величества обещают быть слишком пламенны.

Король вышел взбешенный, и в тот же вечер девица Готфор была сослана.

* * *

9 ноября 1630 года, на красивом куполе Люксембурга колокол подавал сигнал тушения огня. Холодный ветер свистал по садовым аллеям, которые легкий мороз прикрыл белой скатертью, сверкавшей от лучей месяца. Вершины деревьев наклонялись с шумом, который, будучи слышен издали, наводит раздумье на влюбленных и мирный сон на стариков. Мария Медичи в глубине своей комнаты сидела перед камином, в котором с треском горели три или четыре дубовых полена. Только это пламя освещало комнату. Некоторые отблески его отражались на обнаженных нимфах, нарисованных на потолке искусной кистью, а другие, освещали в глубине алькова, между раскрытыми занавесями, широкую постель, вызолоченное распятие, повешенное на малиновом бархате, и кропильницу, изящно выделанную из горного хрусталя.

Одна, закутанная в черный барный капот, устремив глаза на огонь, где в ее воображении вставали тысячи фантастических предметов, королева казалась, погружена была в глубокую задумчивость, прерываемую, однако же, знаками нетерпения. Она, очевидно, ждала кого-то и должно быть прошло назначенное время. Наконец дверь отворилась, и мужчина был введен статс-дамой, которая ушла немедленно. Вновь пришедший казался лет сорока пяти. На нем была длинная темная одежда, открытая спереди и опушенная по краям густым черным мехом. В руке он держал черную шапку, польского покроя, с красным пером, прикрепленным так, чтобы прикрывать часть лица. Черты его были не лишены благородства, но их обезображивало зловещее выражение, и еще более впалые глаза, в которых светились две подвижные искры. Черные волосы заканчивали эту мрачную фигуру, и нельзя было не изумляться, что из нее выходит кроткий, мягкий голос, которому итальянский выговор придавал особую мелодичность.

– Я боялась, синьор Фаброни, сказала королева вставая: – что приятельница ваша, госпожа Верден, позабыла передать вам наше желание.

– Нет, ваше величество; но собрание астрологов в замке Повер; которое кончилось сию минуту, задержало меня.

– В замке Повер!.. О нем ходят самые ужасные слухи[38].

– Вещи, внушаемые страхом, требуют ближайшего исследования. Ничто в этом мире не создано для устрашения, и все может служить для поучения человека. Повер старинный, пустынный замок; тишина всегда была другом науки, вот почему астрологи и выбрали это место, как самое удобное для их совещания. Предмет, занимавший их сегодняшний вечер, не принадлежал к числу тех, которые я должен скрывать от вашего величества; иные рассуждали о порталах наших церквей: здесь записаны великие тайны прошедших веков, и глубокие истины открываются для тех, кто умеет их прочесть, например, под символическим входом Сент-Шапель. Узнайте также, что фигуры, стоящие вокруг портала собора Богоматери, указывают герметикам[39] направление, где встречаются сокровища, и на каком месте нужно основаться для великого дела. Но поговорим о том, что занимает ваши мысли.

– Я желаю, синьор Фаброни, с помощью вашей науки и заклинания, узнать четыре важных обстоятельства… Но не забывайте ни на секунду, что я хочу слышать веления судьбы в таком виде, в каком они будут открыты вам самим.

– Увы, – отвечал астролог печально. – Скрывая, будущее от своего создания, Бог устраняет от него более горя, нежели радостей: узнать будущность – это иногда значит приготовиться проливать слезы, и я вполне убежден, что неведение удобнее для того, чтобы наслаждаться.

– Что касается меня – неизвестность сильнейшее из всех зол.

– Голая истина может показаться отвратительной.

– Вы сию минуту сказали, что все может служить для поучения человека. Говорите мне без малейшей утайки.

– В этом случае я исполню приказание вашего величества.

И Фаброни с усилием подавил вздох.

– Так как волнение от ваших приказаний может меня заставить забыть о награде, то я хочу предложить вам ее прежде.

С этими словами Мария взяла за руку Фаброни, и когда опустила, ее, то на пальце астролога свет камина отразился в крупном алмазе.

– Теперь, – сказал итальянец торжественным тоном: – начинаем, когда пламя в камине почти потухло. Приготовьте картину…

– Она готова, – перебила королева, отдернув занавеску, которая открыла на стене большой натянутый круг из черного бархата.

Фаброни вынул из кармана хрустальный пузырек, вылил половину с его содержания в маленькую золотую чашу и, омочив в ней род кропильца, брызнул им на бархатный круг, который мгновенно покрылся светящимися пятнами.

– О чем, ваше величество, я должен прежде всего вопросить эту картину?

– О короле, моем сыне.

– Вот его представитель, отвечал итальянец, указывая на слабое светящееся пятно концом своей волшебной палочки.

– Это пламя? Боже! оно потухает.

– Так погаснет в скором времени, сказал астролог мрачным голосом: – жизнь этого государях. Вы приказывали, чтобы я говорил без утайки.

– Несчастная мать! А где же мой второй сын, Гастон?

– Я с трудом могу следить за непостоянными скачками, которые делает пламя, его представляющее.

– По крайней-мере оно довольно ярко.

– Монсье проживет…

– Значит, он будет царствовать?

– Никогда.

– Неужели Людовик ХIII будет в состоянии…

– Невозможно произвести огня, не имея искры, перебил астролог и покачал головой.

– Кровь великого Беарица не перестанет царствовать.

– В таком случае, кто же наденет корону?

– Кровь великого Беарица не перестанет царствовать.

– Неужели Гастон…

– Дело создания, порученное ему Господом, исполнено: никакое потомство не произойдет более от этого принца.

– Но кровь Генриха IV, которая по вашему откровению продлится на троне…

– Наука имеет свои пределы, ваше величество… Я сказал бы, если бы осмелился говорить дальше.

– Скажите мне о кардинале. Пламя, на котором останавливается ваша палочка, – блистательно.

– Это судьба Ришельё.

– Будет ли оно продолжительно?

– Пока продлится его жизнь.

– Она может быть долга, говорила королева мрачным голосом. – Не думайте, продолжала она, что у этого человека есть какая-нибудь предохранительная сила от кинжалов и мушкетов.

– Ничто подобное не представляется моим взорам; но этот огонь, опоясывающий его двойной полосой, указывает мне его судьбу – страшный оплот, о который разобьются его враги кроме одной женщины.

– Не предсказывает ли это, воскликнула королева с живостью: – что и моя судьба блеснет новым светом?

– Ваше величество, приказали мне быть откровенным… Эта женщина – не вы.

– Довольно. Я думаю, однако же, что для славы и необходимости государства мне будет дозволено опровергнуть ваши предсказания.

– Пламенно желал бы, ваше величество.

– Посмотрим, впрочем, увидите ли вы какой-нибудь благоприятный свет над моей будущностью.

– Необходимо для этого возобновить кабалистическую картину, и вашему величеству вступить в этот таинственный круг.

Здесь астролог трижды обвел на ковре круг цепью, состоявшей из серебряных мастовых треугольных колец. Подойдя потом к освещенной картине, он слегка прикоснулся к ней чем-то; и мгновенно все огоньки потухли. Фаброни снова взял пузырек, чашу и кропило, и брызнул на бархатный щит воспламененной жидкостью, которая, повинуясь случайным комбинациям, образовала новое изображение! Вдруг астролог отступил на два шага, протянув руки к сверкавшим огонькам, словно отталкивая это зрелище.

– Ну что видите вы, синьор Фаброни? спросила королева с волнением.

– Нет, нет, дочь знаменитых Медичи, супруга, мать королей, вы не узнаете… Я не могу вам сказать… Никогда, никогда!

И итальянец, бросившись, к двери, отворил ее, повторяя:

– Никогда, никогда!

Королева-мать, пораженная изумлением и страхом, осталась неподвижна в своем серебряном кругу; глаза ее устремились на фантастическую страницу, на которой астролог, без сомнения прочел мрачную будущность… Ее можно было, принять за одно из очарованных существ, создаваемых восточной поэзиею…

Фрейлины, удерживаемые уважением, не смели войти к королеве без ее призыва, и только и при первых лучах рассвета старая итальянская дама вошла по обычаю за приказаниями к королеве, которая всегда просыпалась в это время. Мария Медичи оставалась неподвижной, и прислужница остановилась перед этой статуей в черной одежде, стоявшей среди странного круга.

– Смотри! – сказала королева, указывая пальцем на картину.

Но пламенные иероглифы уже потухли, и от них на щите не оставалось никакого следа, бархат не утратил даже своего блеска. Какая же, однако, жидкость могла воспламеняться без жара? Конечно, она не могла иметь пламени, свойства фосфора… Но к чему доискиваться. Разве у минувших веков не было неугасимых ламп[40], греческого огня, стекол с неизгладимыми цветами – все это погибшие тайны, находимые нами постепенно и честь открытия которых приписывают себе наши суетные поколения.

Королева вышла наконец, трепеща всем телом, из магического круга: резкий ночной холод леденил ее тело, жизнь которого заснула в продолжительном напряжении ума. Женщины уложили ее в постель, но она не могла уснуть. Настал день, когда эта государыня рискнула пустить в бурное море разбитый уже корабль, носивший ее судьбу.

Вдова Генриха IV ожидала короля в своем Люксембургском дворце. Она располагала напомнить монарху лионское обещание, скрепленное клятвой; она хотела говорить его сердцу; она хотела высказать перед ним с грустью, но в сильных выражениях – как унижено все королевское семейство его недостойным министром; указать негодующей Европе на попранные природу и религию; наконец разбудить уснувшую совесть в этом государе, связанном рабе своего подданного. Таково было задуманное давно намерение, результат которого Мария хотела узнать заранее, вопросив итальянца Фаброни: дерзкое желание, следствием которого был глубокий ужас.

Людовик XIII приехал около полудня; запираясь с ним в комнату, королева-мать приказала не пускать никого без исключения во время этого тайного разговора; Итальянский гнев Марии, подогретый еще сильным и крепким сложением, несмотря на пятьдесят семь лет, гнев, возбужденный самым горьким чувством чужой неблагодарностью, высказался в таких живых, могучих речах, с такой убедительной энергией, что король не мог устоять.

– Хорошо, матушка, сказал он с некоторым увлечением: – я исполню лионское обещание.

– Государь! спасение вашей души зависит от этого: ангелы, по приказанию Всемогущего, записали вашу клятву… Кто знает, может быть, ваше чудесное возвращение к жизни зависело от этой клятвы! Кто знает, может быть, смерть снова занесет руку над клятвопреступником.

Людовик ХIII задрожал.

– Два месяца сроку, я прошу только у вас два месяца, сказал он глухим голосом.

– Это целая вечность! Разве же я не повержена в прах?

– Один только месяц, и кончится кредит Ришельё – так мне хочется показать вам скорее мое послушание.

– Подумайте только, что принц, ваш брат, просит куска хлеба за границей, избегая эшафота Шалэ, или тюрьмы, в которой отравили Вандома.

– Бога ради, не откажите мне в пятнадцати, днях.

– Какая у вас несчастная страсть к отсрочкам, когда в груди Анны Австрийской иссекают источники наследственности… Увы, это весьма чувствительная истина; ненависть, которую поддерживает Ришельё в вашем сердце, единственная причина, делающая вас ледяным относительно вашей супруги, и вы будете прозваны в будущем Людовиком Бессильным.

– Я всегда имел намерение оставить кардинала и возобновляю клятву;

– Исполните же ее немедленно, любезный государь! Парламенты ропщут, дворянство бунтуется, партии пробуждаются… Со всех сторон гремит гроза.

– Я дал королевское слово, этого довольно.

– Нет, Людовик, я знаю Плесси: если ему дать двадцать четыре часа, к вам в голову придут другие мысли – вас окружит кольцо змея-искусителя… Подпишите, сию минуту приказ об аресте кардинала, прибавила. Мария, подавая перо королю. – Не бойтесь нисколько тяжести дел. Марилльяк неподкупный. Марилльяк облегчит вас.

– Ну, подпишем, сказал с живостью король, подходя к столу, на котором уже приказ об аресте был приготовлен.

В этот момент дверь, выходившая в часовню и которой Мария не озаботилась велеть охранять, быстро отворилась… Явился Ришельё.

– Ах, вот он! – воскликнул Людовик XIII, растерявшись, и перо выпало из рук его.

– Подпишите, государь, – сказал холодно кардинал, поднимая орудие своего разорения и подавая его королю. – Подпишите, ведь это чудный почет сделаться несовершеннолетним в тридцать лет под опекой женщины и вероломного канцлера, преданного мятежному честолюбию Монсье. Подпишите, и возобновится междоусобная война, едва усмиренная мной. Подпишите, и ринутся на вас чужеземцы, которых я сдерживал. Подпишите, и вельможи отнимут у вас разорванную на куски Францию… У вас, однако же, будет поддержкой в таких тяжелых бедствиях человек, столь опытный в делах, которому я не решился бы вверить обязанности моего последнего писца, и который, к довершению, не замедлит исполнить всех требований парламента. Но вы удовлетворите страсть королевы-матери в ее отмщении министру, которого главнейшая вина заключается в том, что он возвратил скипетр вам в руки, Государь! ваши сыновние обязанности будут исполнены, августейшая Мария, восторжествует, она будет царствовать на вашем месте, а вы наденете детские помочи.

– Ад и проклятие! – воскликнул Людовик XIII и бросился из комнаты.

– Ваше величество победили, – сказал Ришельё, оборачиваясь к Марии Медичи, задыхавшейся на кресле: – я оставляю двор, и даже сегодня отправляюсь в Гавр. Необходимо, чтобы испытание совершилось и чтобы Людовик XIII убедился наконец в том, что значит государство без меня.

Министр медленно удалился тем же путем, каким и вошел, так что королева-мать не собралась с духом отвечать ему. Если бы она сама менее привыкла подчиняться игу, в котором упрекала короля, и поехала бы в Версаль, куда удалился Людовик; если бы она повезла к потрясенному уже государю Марилльяка, человека чистого, который давно уже доказывал преступления кардинала и приготовил несметную цифру его лихоимств, тогда докончилась бы власть Ришельё, да и он сам, быть может, не уцелел бы: стоило бы ему упасть, и враги раздавили бы его. Но Мария Медичи, будучи слишком поражена внезапным появлением противника, позабыла все это под влиянием преждевременного отчаяния и упустила из рук победу за недостатком настойчивости. Удивительнее всего в этом деле то, что сам Ришельё пришел в такое же уныние, как и его враг. Усталь ли он от беспрерывно возобновляемых нападений, хотел ли он действительно показать, удаляясь, насколько он необходим королю, но он положительно решился оставить Париж, по выходу из кабинета королевы-матери. Самая дорогая мебель его уже два дня как была отправлена в Нормандию, и в тот же день, 10 ноября, он отослал в Гавр двадцать пять вьюков золота[41].

Кардинал сам уже собирался в путь, когда Ла-Валетт, товарищ его по римскому двору и генерал-лейтенант в армии, вошел и удержал его.

– Берегитесь покидать поле битвы! – воскликнул он при виде приготовлений: – чего вы пугаетесь этой старухи, вдовствующей королевы?

– Ее титла матери.

– Помилуйте! С вашим искусством вы можете обратить это титло против нее.

– Да, друг мой, когда Людовик XIII увидит, что эта женщина хочет сама царствовать; но надобно, чтобы он увидел это.

– Господин кардинал, послушайтесь моего совета от чистого сердца, которое все принадлежит вам; если ваша эминенция бросите хоть на минуту партию, вы ее проиграете безвозвратно. Спешите немедленно в Версаль, употребляйте все влияние, которое приобрели великими заслугами, обязанными государству, уверяйте, внушайте, обманывайте при случае, наконец оглушите всеми вдохновениями, свойственными вашему гению, – и ваш кредит спасен. Вот господин Шатонеф, он слышал, что я вам сказал, и я убежден – разделяет мое мнение.

– Без всякого сомнения, монсеньер, – отвечал вновь прибывший. – не упускайте кормила правления при таком низком ветре, когда во время страшных бурь держали вы его сильной рукой.

– Но разве же я могу ехать в Версаль, куда король меня не требовал?

– Какая щекотливость! Разве же вам неприлично оправдаться, если б вы даже и действительно думали удалиться от дел? – отвечал Шатонеф. – Клянусь душой, я очень далек от мысли, чтобы ваша эминенция принуждены были стать на колени перед его величеством в то время, когда никакое порицанье не может коснуться ваших дел; но не бойтесь подобного унижения: вы не попросите милосердия, а дадите его.

– Итак, я еду, – сказал Ришельё, словно осененный внезапной мыслью, которой, однако же, не высказал. – Господин Шатонеф, прибавил он: что подумает парламент о правах матери над тридцатилетним королем?

– Права эти, монсеньер, покажутся членам недействительными: совершеннолетние короли повинуются только Богу. Мать государя, севшего на престол, становится первой его подданной; он не имеет более к ней обязанностей и уважения, если она оступилась… Она должна иметь почтение к сыну: таков закон о престоле.

– Берете ли вы на себя заставить членов подписать подобное постановление?

– Ручаюсь.

– Делайте же, и государственная печать будет у вас в руках, если я останусь министром.

– Отправляемся же немедленно в Версаль! Воскликнул Лавалетт. – Мессир Шатонеф говорит разумно: мать должна уважать венчанного сына. Нунций Барберини подпишет нам духовную декларацию, а если нужно, то достанет и папскую буллу. Пожалуй, он достал бы утверждение и еще выше, но посланные, отправляемые туда, не возвращаются.

В то время, как оба кардинала спешили по версальской дороге, Шатонеф, которого живо задело обещание государственной печати, пошел засвидетельствовать через членов парламента, что король может освобождаться от законов общественных; отвергать законы природы и при надобности сделаться палачом родной матери. Это-то постановление и важно было для Ришельё.

Между тем все считали падение министра неизбежным, каждый оттачивал свое оружие, чтобы поразить его; но один честолюбец протягивал уже руку за его наследством. Заблуждение было непродолжительно; в тот же вечер пришло известие, что Ришельё остался на своем посту. На другой день, 11-го, Марилльяк, государственный канцлер, был арестован и под сильным конвоем отвезен в замок Шатоден. Принцесса Конти и маркиза Фаржи были сосланы; той же участи подверглась и Герцогиня Эльбеф. Наконец придверник кабинета, Эпин, поскакал в итальянскую армию с собственноручным королевским письмом к маршалу Шомбергу, которому приказывалось арестовать своего товарища Марилльяка.

Берингейм, королевский камердинер, тот самый, которого Людовик сделал поверенным своего бессилия, был выслан немедленно почти заграницу с коварством, по истине оригинальным. Призвав его к себе в кабинет, Ришельё объявил ему, что он назначается в итальянскую армию генерал-майором: чиновник немедленно принес патент и приказ. Вместе ему вручили и запечатанное письмо к Шомбергу, в котором заключалась – как ему сказали – отличная рекомендация относительно его будущности. Действительно, маршал, распечатав это письмо, объявил бедному Берингейму, что он лично привез приказание о своем изгнании, и честный Шомберг прибавил со слезами на глазах, что в исполнение королевской воли, он принужден немедленно выслать его из французского лагеря. Положим этот обман сохраняет еще некоторым образом тогдашние придворные формы; но что сказать о собственноручном приказании Шомбергу арестовать товарища? Послание это начинается следующим образом: «Кузен! Маршал Марилльяк писал здесь вещи, весьма оскорбительные для вас». Не слышится ли здесь рыночный торговец, подстрекающий в видах своей пользы, одного соседа против другого? Если слог, как говорят, обличает человека, то какое же можно иметь понятие о Людовик XIII?

Так окончилось это дерзкое политическое предприятие, результат которого обманул стольких людей, и которое по этому случаю названо было Днем обманутых – день замечательный в летописях, ибо дал ему мерку, на что он мог посягнуть.

Парламент, обманутый Шатонефом, не замедлил составить акт, в котором доказывалось, как доказывают ябедники, что гражданский закон не обязывает как главы, так и старших членов царственных семейств находиться в зависимости у матери и они без зазрения совести могли удалять ее из дому и даже держать в изгнании и заключении для пользы их дел. Казуисты по просьбе Лавалетта, решили тоже самое с богословской точки, в пользу Ришельё, который, чтобы легче примирить это постановление с небом, дал много денег в Сорбонну, а еще больше воинственному прелату. Запасшись двойным решением таких почтенных властей, Ришельё смело предложил Людовику XIII сослать Марию Медичи в Компьень и велеть стеречь ее в этом замке, прибавив, что если его величество хочет царствовать, то пора остановить интриги королевы-матери. Король не только, изъявил согласие на предложение министра, но и присоединился к его хитростям, которые последний употребил для вторичного заключения вдовы великого Беарица.

* * *

Когда двор переехал в Компьен для исполнения этого гнусного замысла, Мария Медичи отправилась туда без малейшего подозрения, ободренная почтительностью и ласковыми улыбками короля – коварные приманки, под которыми этот государь всегда скрывал черные замыслы. Подобный порядок всегда продолжался около двух суток, как вдруг перед рассветом Анна Австрийская услышала стук у двери своей комнаты. Непуганая и растерянная, и боясь какого-нибудь нового оскорбления со стороны свирепого супруга, она, однако же, приказала Бригитте отворить двери. Вошел Шатонеф, недавно облеченный в звание государственного канцлера. Черная одежда, строгое, хотя и красивое лицо, время, в какое он явился, недавние ссылки – все это удваивало ужас королевы: канцлеру стало жаль бедной государыни, трепет которой обнаруживался движениями одеяла.

– Успокойтесь, ваше величество, сказал он: я не приношу никакой вести, которая встревожила бы вас до такой степени.

– Но это наглое появление в моей комнате…

– Было необходимо для исполнения воли короля, моего государя. Государственные причины заставляют его оставить свою родительницу под надзором маршала д’Эстре, а ваш державный супруг ожидает вас теперь в капуцинском монастыре, где уже его величество набожно слушает обедню.

– Очень важное обстоятельство в подобную минуту, господин Шатонеф.

– Я обязан передать вам желание его величества, чтобы вы изволили оставить этот замок, не видевшись с вдовствующей королевой.

– В этом случае, господин канцлер, вы имеете право доложить королю о моем ослушании; королева Мария погружена в тяжелое торе, и мне было бы грустно думать, что она считает меня равнодушной к ее бедствиям.

– Ваше величество, отвечал Шатонеф с поклоном: – подобное чувство заставляет меня молчать об этом. Ожидаю вас на галерее; вам известно как державный супруг ваш не любит ни малейшего промедления в исполнении его воли. Вот все, что я осмелюсь сказать здесь.

– И этого довольно, мессир Шатонеф. Через несколько минут я к вашим услугам.

По уходу канцлера, Анна Австрийская накинула распашной капот; «в одной рубашке», как говорят современные хроники, побежала в комнату Марии Медичи, которая сидела на постели, уже зная о своей участи.

– Ах, дочь моя! воскликнула Мария, увидев королеву: – я снова под арестом! Разве король не бесчувственное чудовище?… Увы, что он хочет сделать со мной?

– Один Бог да кардинал знает эту тайну, отвечала Анна, обнимая свекровь.

– Неужели, дочь моя, небо не избавит нас от этого злодея!.. Я надеюсь только на вас, дочь моя… Теперь брат ваш король в мире с Англией.

– Тс! эти стены могут изменить нам… В вашем доме также как и в моем все служит Ришельё, все ему повинуется. Знайте, что все ваши слуги присягнули этому человеку.

– Да сохранит же нас Господь! воскликнула Мария рыдая. – Однако послушайте, дочь моя: маршал Бассомпьер обещал искренне служить нашему делу, доверьтесь этому преданному другу покойного короля, моего славного мужа.

– По-прежнему сойтись с ним относительно наших интересов… Прощайте, матушка, надейтесь на будущее. Вы знаете, что мы сходимся в общем чувстве ненависти к бесчестному кардиналу.

– Мне уже известна тайна, что этот злодей решился перевезти меня в Мулен, без сомнения для более строгого заключения… Но я напишу к тигру – моему сыну, что скорее подвергнусь последнему униженно, нежели решусь на это насилие… Мы увидим, достанет ли у Людовика духу велеть стащить меня обнаженную с постели, не возбудив ко мне участия в самом бесчувственном человеке.

– Необходимо расстаться, матушка, сказала Анна, обнимая свекровь. – И надо мной собирается страшная гроза. Интересы нашего общего дела требуют, чтоы я избегала усиливать ее.

Обе королевы долго держали друг друга в объятиях с искренним чувством, порождаемым той общностью несчастья, которая благоприятствует симпатиям. Наконец они расстались… им не суждено было более увидеться.

Анна Австрийская нашла Людовика в зале совета в монастыре капуцинов. Еще не рассветало; король, окруженный монахами, очевидно волнуемый, но хранивший мрачное молчание; мог внушить ужас. Многочисленные зажженные свечи бросали зловещий отблеск на его бледные черты; само богатство его костюма, резко отделяясь от массы черных одежд, как-то странно выставляло королевскую фигуру. Анне на минуту он представился князем адской тьмы, плененным молитвами благочестивых отшельников.

– Ну, сказал. Людовик ХIII глухим голосом, увидев королеву: – мы едем в Санли.

Как и предвидела Анна Австрийская, стены Компьена изменили тайне королевы. Едва прошли три дня со времени переселения двора в старый замок Санли, как туда приехал и маршал Бассомпьер. Этот доблестный воин шел навстречу своей судьбы; он еще надеялся, что его блистательные заслуги, оказанные с опасностью жизни, послужат ему щитом против ударов кардинала: он не мог предполагать в Людовике ХIII столько унижения, столько рабской зависимости от подданного, чтобы пожертвовать ему самой полезной знаменитостью королевства.

– Вот приятное общество! сказал король при виде маршала, входившего к нему в комнату.

– По крайней мере, государь, это верный слуга, отвечал Бассомпьер, подчеркивая свои слова…

– Мне чрезвычайно приятно видеть вас, кузен; ибо вы принадлежите к небольшому числу вельмож, советам которых я вполне доверял.

– И я никогда не подам вашему величеству совета, который не клонился бы в пользу вашей службы или бросал тень на вашу славу.

– Поэтому я надеюсь, что вы одобрите мое поведение, которого с величайшим прискорбием я должен держаться относительно королевы, моей матери.

– Государь! На троне встречаются необходимости; но…

– Если я безошибочно читаю ваши мысли маршал, то вы считаете строгость излишнюю.

– Я так слаб в понимании высшей политики, что не вижу, почему необходима подобная строгость.

– Между тем, кузен, поступки королевы моей матери и принца, моего брата – очевидны, сказал Людовик ХIII с горечью: – но я полагаю вы немного ослеплены предубеждением, чтобы не видеть этих вероломств и беззаконий.

– И без сомнения, возразил холодно Бассомпьер: – в этих видах ваше величество решились приказать арестовать меня.

– Арестовать! вас мой кузен!

– Такие носились слухи в столице сегодня утром, и что касается меня, то я имею их из верного источника.

– Клянусь душой, господин Бассомпьер, меня крайне удивляет, что подобные мысли могли прийти вам в голову. Вы знаете, какую питал я к вам искреннюю привязанность… Ах, кузен, я не могу вам простить подобного заблуждения.

– На всякий случай я приехал к вашему величеству во избежание необходимости искать меня.

– Поудержитесь с этими неприличными словами, сказал король с некоторой досадой.

– И если бы я знал, в какое место вашему величеству будет угодно послать меня, продолжал маршал, не смотря на замечание короля: – тотчас отправился бы сам добровольно.

– Господин Бассомпьер, разговор этот нам неприятен.

– Я сейчас уйду, государь.

– Мне приятно думать, кузен, что сегодняшнюю ночь вы проведете не в гостинице и поужинаете со мной.

– Исполню приказание вашего величества, отвечал маршал поклонившись.

До самого ужина король не говорил более с Бассомпьером, который весь остаток вечера беседовал с Анной Австрийской, пришедшей в кабинет. В продолжение этого разговора король сидел в большом кресле, сложив ногу на ногу и пел старинную балладу, аккомпанируя себе на гитаре.

На другой день, когда маршал сладко дремля в своей карете, проезжал через город Сен-Дени, его остановил капитане Галлье, всегда вежливый исполнитель приказаний, но преданное орудие мщения кардинала.

– Клянусь св. Франциском, мессир Галлье, я вас ожидал! – воскликнул Бассомпьер пробуждаясь: – и если бы вы не прервали моего приятного сна, я решился бы поблагодарить вас, что вы обеспокоились пройти три мили ко мне на встречу.

– Мне очень прискорбно, господин маршал, исполнять неприятное поручение относительно такого уважаемого вельможи, цвета нашего дворянства.

– Знаю, капитан Галлье, что у вас слова золоченые, и это хорошо; ибо вы действуете более языком, нежели шпагой на службе его величества.

– Я принужден просить вас, господин маршал, побеспокоиться – последовать за мной в Бастилию.

– А! так кардинал упрятал меня в Бастилию! Э, мессир! Я давно уже был бы там, если бы король сказал мне, что поместил меня туда. Я ездил в Сенли нарочно узнать об этом; но клянусь шпагой! его эминенция сделал из короля искусного лицемера.

– Мне приказано доложить вам, что король получил достоверные сведения о союзе вашем с вдовствующей королевой и герцогом Орлеанским.

– Мессир Галлье, ваш патрон кардинал не жалеет красок для расписывания своих интриг; но лаской трудно обмануть лисицу: я знаю, что господин Плесси отплачивает мне за Лион. Не забудьте донести ему, что в Бастилии я займусь делом, какое хотел ему самому там предоставить: т. е. я начну сочинять книгу и клянусь честью, она принесет особенную пользу публике, ибо я выставлю в ней первого министра в настоящем свете… Будьте уверены, что Мемуары Бассомпьера хорошо оплатят темницу их автора. Боже мой! Я хочу, чтобы их читали еще через пятьсот лет! Слова эти, мессир Галлье, может быть послужат вам предметом шутливого донесения кардиналу; но если останется местечко хоть в конце, потрудитесь прибавить, что, сгорая желанием окончить литературное дело, я освобождаю его эминенцию от заботы присылать мне в Бастилию повара по его выбору[42].

До этой минуты Монсье, по обычаю, ветреный, беззаботный, нерешительный и сверх всего испуганный могуществом кардинала, переносил с терпением, которое многие называли трусостью, – оскорбления этого министра. Даже после дня обманутых, принц этот, не смотря на неудачу королевы-матери, унизился до такой степени, что сказал кардиналу:

– Я ненавидел вас четыре года настолько, насколько можно ненавидеть человека, и делал все, что мог против вас, исключая покушения на вашу жизнь; но с этих пор буду любить вас так, как прежде ненавидел, и снова заявлял об этом.

Кто же мог бы поверить, чтобы менее, нежели через неделю, после того как Гастон выразился подобным образом, он вошел к Ришельё со сверкающими глазами, подпершись в бока и с видом уличного забияки. Но это было так на самом деле.

– Как! – воскликнул он, входя и не снимая шляпы: – неужели подобный вам человек мог забыться до такой степени, чтобы повергнуть все королевское семейство в отчаяние?

– Монсеньер, – перебил Ришельё…

– Молчать! – сказал Гастон повелительно: – это гнусно и вероломно, что, будучи всем обязаны моей матери, вы сделались самым ярым ее преследователем, очернили ее вашими бесчестными доносами в глазах, короля моего брата, и вышли до такой степени из границ уважения, что дерзнули арестовать ее.

– Но, принц, вы, забываете…

– Молчите, я не был бы столь териелив в обуздании ваших нахальств, если бы меня не удерживал от этого ваш духовный сан; но клянусь душой, он не защитит вас более от справедливого и строгого наказания.

Слова эти были произнесены с таким жаром, принц сопровождал их такими энергическими жестами и яростными взглядами, что кардинал не смотря на свое звание генералиссимуса армий и флотов чувствовал, как дрожали у него колени под красной симаррой и не осмелился возразить ни слова. В этот момент произошло совершенное затмение повелителя Франции, и положение его по истине сделалось достойным сострадания. Будучи принужден неизменными законами этикета, провожать принца который, удаляясь, продолжал свои упреки, его эминенция на угрозы отвечал улыбкой, на оскорбительное название поклоном, стараясь сохранить лицо, сохранить выдержку, и употребляя для этого все, что сценическое искусство представляет самого трудного в пантомиме.

Кардинал-герцог свободно вздохнул, когда Монсье сел в карету, но в особенности когда свита его села на лошадей: ибо во время монолога принца, окружавшие его люди со свирепыми взорами, дюжие усачи, казалось, ожидали только знака, чтобы широко исполнить обещания господина, а это не мало прибавляло кардиналу смущения. Но Ришельё не замедлил успокоиться: настолько он казался умаленным, провожая Гастона, насколько казался выше своего роста, когда проходил обратно. А когда Людовик XIII, прискакав во весь дух к своему министру, объявил, с пеной у рта, что будет его помощником и явно защитит его от всех без исключения, даже от родного брата – кардинал сделался исполином.

Смелый поступок Монсье, внушенный отважными людьми, мог бы оказать спасительное действие, но не останавливаясь на нескольких пустых угрозах. Раз, что запущены ножницы в материю, надобно было ее отрезать до конца, т. е. заколоть кардинала, или, по крайней мере, арестовать его и отправить под сильным караулом в замок Амбуаз. Это смелое действие поставило бы короля в обязанность вести междоусобную войну за слугу, и сам пострадавший поколебался бы посоветовать ее в то время, когда его тирания породила множество сторонников у королевы-матери и наследника престола. Ришельё, рискуя пасть в открытой борьбе, не имел бы другого выхода, как отказаться от всякого захвата власти.

Но гнев Гастона потух как огонь соломинки, и за ним настал панический страх. Ему почудилось, что за ним гналась вся французская кавалерия, и он убежал в Лотарингское герцогство, где уже этот принц скрывался в предыдущем году.

Заключение королевы-матери было очень мягко, если можно так выразиться. Стража отличалась слабым наблюдением, а начальник их, маршал д’Эстре, менее заботился о своей обязанности, нежели о черных глазах одной фрейлины, в которую был влюблен до безумия. Он делал почти все, чего желала Мария: прогуливалась ли она в парке, направляла ли шаги к берегам океана, никогда не встречала солдат, которые постоянно держались на большом расстоянии, и она возвращалась в замок, когда ей было угодно. Но Мария Медичи слышала слово: тюрьма! Оно приводило ее в негодование, а воображение ее дополняло все, чего не доставало в действительности. Поэтому она считала себя узницей в полном смысле. В этом положении, припоминая часто свое бегство из Блуа, она думала повторить этот романический эпизод своей жизни. Вскоре один вельможа по имени Безансон, заставил ее скоро решиться на эту меру, напугав мнимым переводом ее в Мулен.

С той же минуты этот преданный слуга принялся за самые секретные распоряжения, чтобы обеспечить исполнение такого смелого замысла; многие дамы и девицы, состоявшие в свите царственной узницы, уехали таинственно; заказана была карета, в которой можно было бы скрыть драгоценные вещи и большую сумму золотом; по дороге, по которой предстояло ехать Марии Медичи, учреждены были подставы, по направлению к Брюсселю, куда она рассчитывала удалиться. Выбрав по календарю безлунную ночь, назначили час отъезда, и королева, стоя на коленях перед аналоем, просила у неба покровительства своему предприятию. В назначенную минуту Мария вышла, но с большими удобствами, нежели в Блуа, через окно из комнаты; по счастливому случаю, все часовые стояли в это время, оборотившись спиной к замку. Тихо пробралась она в отдаленный угол парка, где ожидала карета. Здесь королева нашла своего конюшего, маркиза Сурдака, который должен был с ней разом оставить королевство. Здесь Мария попрощалась с Безансоном, которого обняла, как освободителя. Хотя колеса экипажей и были обернуты паклей, однако с полчаса ехали с величайшими предосторожностями. Сзади расставлены были всадники, чтобы предупредить всякую нечаянность на случай если бы открылся побег высокой узницы. Одним словом, не была пренебреженна никакая благоразумная мера, и Мария Медичи достигла границы без малейшего беспокойства.

На другой день Безансон вошел в кабинет кардинала.

– Ну, спросил с живостью его эминенция: – вдовствующая королева?

– Уехала в эту ночь, монсеньер.

– Слава Богу!

– Ваша эминенция не можете себе представить, сколько нам предстояло труда обмануть бдительность стражи, которая зажмурила глаза, и как мы старались обеспечить себя от преследования, о котором никто не думал.

– Это была игра… Вот вам, господин Безансон, назначение валансьенского губернаторства. Да успокоит Господь Марию Медичи! Ей пятьдесят семь лет, а мне не хватает двух месяцев до сорока шести… Мне приятно думать, что вероломная принцесса навсегда выехала из Франции.

Глава XV. 1631–1632

Поручение Боаробера. – Первая газета. – Принц Пфальцбургский. – Медовый месяц Гастона. – Небольшой ужин госпожи Шеврёз. – Повешение кавалеров св. Духа. – Ришельё – паж королевский – Кровавый год. – Смерть Марилльяка (10 мая 1632). – Заговор Монсье. – Герцог Монморанси. – Предчувствие. – Тайная поездка Гастона в Париж. – Совещание в Валь-де-Грасе. – Маркиз Мирбель – Поход войск Монсье. – Собрание королевской армии. – Сражение при Кастельнодари (7 сентября 1632). – Смерть графа Море. – Семнадцать ран. – Все погибло! – Плач королевы. – Просьба о помиловании Гастона. – Узник Лектур и лекарь Люкант. – Явка в суд. – Президент Шатонеф, – Показание Сен-Прёля. – Смертный приговор. – Письмо Генриха Монморанси к жене. – Попытки дворянства у Людовика III. – Сен-Прёль и Ришельё. – Министр и капуцин. – Список мщения. – Красные чернила. – Новая статья. – Госпожа Конде. – Бесполезные просьбы. – Портрет Анны Австрийской. – Казнь (30 октября 1632).

У Ришельё не было более соперников: вдовствующая королева прозябала в Нидерландах; Гастон, готовясь вступить в брак с Маргаритой Лотарингской, интриговал, но безопасно, то в Брюсселе, то в Нанси; Анна Австрийская, более нежели когда-нибудь покинутая своим мрачным супругом, проводила долгие дни в Валь-де-Грассе, посвящая половину своих досугов молитве, а другую отдавая воспоминаниям, оставшимся от Бэкингема, Конде, Конти, Соассон и другие вельможи и удерживались железной рукой у колесницы кардинала; он господствовал наконец без малейшей тревоги.

Проведя спокойно год, первый министр нашел в складках своего сердца впечатление, которое никогда не изглаживалось – любовь к Анне Австрийской. Рассчитывая обмануть даже племянницу, которой этот хитрец обещал руку Людовика ХIII, как следствие блистательного разрыва, он возвратился к замыслу – создать самому наследника престола: это был единственный кородевский акт, которого он еще не захватил, и гордость его не могла, привыкнуть к этому пробелу в здании его фортуны.

Королева допивала чашу горечи: она должна была убедиться теперь, что Ришельё, который мог уничтожить все прерогативы и радости своей государыни, один только был в состоянии возвратить их. Путь же, который он предполагал открыть ей для выхода из этого бедственного положения, кажется таким приятным даже для тех, кто следует по нему добровольно, что его и эминенции и в голову не приходило, чтобы столь несчастная государыня отказалась дозволить увлечь себя. Но кардинал отлично сознавал, что Анна Австрийская ничего не предпринимала без одобрения сосланной фаворитки, ибо душа ее величества отражала только мысли своей Мари. Поэтому необходимо было Ришельё или отказаться от всякой надежды на успех, или решиться призвать госпожу Шеврёз. Он решился на последнее.

Писать к врагу, хотя бы даже и с предложением мира, было неблагоразумной тактикой; его эминенция предпочел отправить посланца. Минстер воспользовался этим случаем, чтобы возвратить благосклонность Боароберу, которого любил в сущности, как знатные любят тех, кто лм льстит и их забавляет. Бедный аббат томился в течение пяти лет, удрученный немилостью, которая, тем не менее, прибавила ему шестьдесят фунтов весу; еще два года и он пал бы под тяжестью утешений, которые усиливался противопоставить своему несчастью.

– Посмотрим, сказал ему Ришельё: – придаст ли какую-нибудь гибкость твоему уму жир, который ты нагулял в своей скорби? Я тебе вверяю приятное, милое, почти поэтическое поручение: целый ряд мадригалов в форме разговора. Ты покатишь свою дородную массу в замок герцогини Шеврёз, как раз против Лотарингии.

– Ай, ай, монсеньер!

– К чему это восклицание? Ведь я еще не сказал тебе, в чем дело.

– Ваша эминенция назвали госпожу Шеврёз, и я могу из этого заключить, что мне предстоит трудный моток для распутывания.

– Ты успеешь, если не сделался глупейшим из аббатов, как сделался толстейшим.

– В таком случае нельзя было верить спиртуозной силе лучших европейских вин.

– Так вот как ты принял новый эдикт относительно воздержности духовенства.

– Неужели ваша эминенция хотите наказывать вечно.

– Слушай, если хочешь получить митру прежде, чем несварение желудка сведет тебя в могилу. Поручение, которое я тебе даю, по-моему, выполнить не трудно: дело в том, чтобы привезти госпожу Шеврёз ко двору.

– В политической игре ваша эминенция заботливо стараетесь не давать королей противникам, разве уже когда сами запасаетесь тузами.

– Потом в дороге, сказал небрежно Ришельё: – ты постараешься внушить герцогине, что она может достигнуть великих милостей, если сблизит меня с королевой, уговорив ее… понимаешь?

– А! ваша эминенция! куда это вы хотите повесить мою митру?

– Неисправимый шут! Необходимо ехать сегодня вечером без замедления,

– Я и поеду, ваша эминенция, и желаю возвратиться с надеждой на головной убор, и Людовик ХIII…

– Молчать!

В то время, как Боарбер ехал в имение госпожи Шеврёз. Теофраст Ренод выпустил первый № французской газеты (Gazette de France), первой еще газеты в королевстве[43]. В этом издании появилось, по приказанию кардинала, известие о переговорах в Нанте, касательно супружества Монсье с Маргаритой Лотарингской. Его эминенция разсудил, что пора указать королю на этот брак, а в случае нужды и заставить Парламент объявить его недействительным. Легко понять, что возрождавшиеся надежды министра не могли согласоваться с новым союзом, который собирался заключить Монсье. Газета представляла кардиналу косвенный путь остановить внимание короля на Лотарингском дворе, который не только давал супругу принцу, но и вооружал еще войска, предназначенные идти в интересах Гастона и обеих королев. Запасшись газетой, хитрый политик, не выказывая ни малейшей неприязни, направил гнев раздражительного монарха на владетельного герцога. Немедленно же был послан в Нанси курьер с требованием объявления относительно брака и вооружений. Первое герцог отверг, а на второе отвечал, что войска назначались в помощь императору против шведов. Вторичной депешей Людовик приказывал переправить его армию через Рейн, заявляя, что в случае отказа, поверит женитьбе Гастона и явится в Нанси на свадьбу со всеми своими войсками. Монсье был еще очень далек от попытки походов во Францию; поэтому необходимо было исполнить строгое требование Людовика ХIII, и лотарингские войска вступили в Германию.

Подробности эти, напечатанные в газете, которую читали после завтрака, для переваривания желудка, понравились нации, которая, несмотря на тогдашний абсолютизм, всегда имела вмешательство в дела. Придворные, любители скандалов, забавлялись в особенности одним эпизодом из нансийских переговоров, который был передан остроумно в газете.

Пфальцбургский принц – зять герцога Лотарингского – должен был принять начальство над войсками, собиравшимися переправиться через Рейн; он с горечью отзывался об этом походе в тайном разговоре с женой.

– К чему этот грустный тон, сказала она: – когда мой брат дает тебе такое явное доказательство доверия?

– Ты права, ибо мне приятно будет воспользоваться этим, чтобы встретить смерть, которой я должен искать.

– Можно и не умирая достигнуть почестей.

– Да, отвечал принц мрачно: – но я избегну бесчестья только с помощью смерти.

– И кто же мог бы поставить тебя в подобное положение?

– Вы, принцесса? Неужели вы думаете, что я не видел ваших интриг, вашей связи с Пюилораном другом Гастона Французского?

– Как! Так это причина вашего горя! Право, я считала вас умнее. Разве вы не знаете, что этот дворянин – советник и искренний приятель принца; что он один может довести до конца супружество, которое всем нам принесет славу и выгоду? Безумный ревнивец! разве ваше сердце нечувствительно к почести иметь невесткой государыню великой державы? Радуйтесь же вместе со мной, что Пюилоран засматривается на мои прелести и таким образом дает мне право требовать от него ускорения свадьбы.

– По крайней мере, вы должны бы из уважения к вашим обязанностям, держать перед этим, господином пирожное гораздо выше, чем вы это делаете.

– Неужели вы считаете меня способной, изменить моим обязанностям?

– О! я не знаю, но однажды вечером я видел, как на повороте коридора Пюилоран крепко обнимал вас, и эти ласки, мне кажется, весьма неуместны по поводу простых переговоров.

– Не стыдно ли в вашем положении обращать внимание на подобные безделицы! Ведь, надобно же кончить…

– В этом случае нельзя не бояться, что прежде окончания переговоров, у вас уже не останется средств для привлечения…

– Это оскорбляет меня, возразила принцесса с досадой. – Мне в моем звании, забыться до такой степени, чтобы позволить дворянину, подобному Пюилорану..

– Звание – плохая гарантия: в области любви встречается и большее неравенство. Но если вы действительно щекотливы в этом случае, то удержитесь по крайней мере, принимать Пюилорана. в подозрительные часы… Вчера мой паж видел, как он выходил от вас в час утра.

– Разве можно определить продолжительность совещания? При том же с такой женщиной, как я, время ничего не значит. Но я, кажется, теряю попусту слова, ибо вижу, что вы весьма равнодушно смотрите на брак Маргариты, и вас не убедишь.

– А я вижу, что вы слишком близко к сердцу принимаете эту свадьбу, чтобы заниматься чем-нибудь другим.

Принц замолчал, повернулся спиной к жене и вышел. Через несколько дней он уехал, не попрощавшись с нею, и вскоре был убит в первой же стычке со шведами.

Свадебная ночь Гастона в Нанте была встревожена несносным воем собаки, запертой в его брачной комнате; эта же ночь в Нанси прошла еще менее благополучно. Так как в то время, когда наконец хотели обвенчать чету, Людовик XIII находился в Меце, то герцог Лотарингский решился отправиться на свидание с этим монархом, чтобы отнять у него всякое подозрение о свадьбе. Король холодно принял его и в ответ на все его запирательства, объявил, что не желает дальнейшего пребывания Монсье в Нанси. Когда герцог пообещал, что Гастон выедет немедленно, Людовик, по-видимому, остался доволен этим обещанием, подал руку соседу и пригласил его обедать. Ночью же герцог возвратился в свою столицу и через неделю брачная церемония совершилась со всевозможной таинственностью. Все надеялись, что с помощью этой же таинственности Гастон успеет увернуться от приказаний брата, по крайней мере, в продолжение медового месяца. Но случилось иначе: новобрачные улеглись уже с полчаса, как офицер доложил герцогу, что королевские комиссары требуют впуска в город, желая убедиться, выехал ли его высочество. Герцог не исполнил обещания, королевская армия могла с минуты на минуту очутиться у ворот его… Он сам побежал в комнату новобрачных и велел им расстаться немедленно. Брачная спальня была в ту же минуту освещена, прислужницы Маргариты торопились одеть принцессу, ибо брат ее требовал, чтобы она явилась к посланным Людовика, для доказательства, что она не уехала с Гастоном. Новобрачная, покрасневшая, дрожащая, с волнующейся грудью, старалась скрыть беспорядок, недавно еще столь пленительный, который она стыдилась выказать даже особам своего пола; но как бы то ни было, в глазах ее виднелись следы прерванного наслаждения.

После продолжительных поцелуев и нежных вздохов, Гастон удалился из дворца; он вышел из Нанси не в те ворота, у которых дожидались французские комиссары. Легко догадаться, что Монсье не было в городе, но они не знали, что птичка недавно улетела. Через неделю после этого неприятного бегства герцог Орлеанский удалившийся в Брюссель, незаконным образом оканчивал с одной фрейлиной инфанты эпизод, жестоко прерванный при дворе Лотарингском…Бедная принцесса Маргарита!

Боаробер рассказал это приключение герцогине Шеврёз, и они забавлялись им за веселым ужином, за которым огни, отражавшееся в хрустальных графинах, затмевались огнём глаз очаровательницы. Но история между веселыми собеседниками оканчивалась их шумной веселостью: напрасно толстый аббат старался изощрить свое остроумие до любезностей, Мари оставалась глуха, и когда он пускал нечто в роде объяснения, она хохотала ему в глаза.

– Любезнейший аббат, сказала она весело желая, разом покончить с нежностями: – для меня слишком большое удовольствие дать вам почувствовать прелесть моих изысканных вин, чтобы я хотела. сделаться их соперницей в вашем сердце.

И собеседники толковее начали обсуждать довод приезда Боаробера в замок герцогини.

– Господин кардинал желает мира, и я принимаю его с признательностью, сказала она.

– И вы умно делаете, госпожа герцогиня: министр один из тех людей, которых лучше иметь друзьями, нежели врагами.

– Господин кардинал очень хорошо знает, что и между женщинами есть такие, о которых можно сказать то же самое, и потому что его эминенция успел убедиться в этом, я и наливаю вам в настоящую минуту этой мальвазии.

– Конечно! Ваша дружба – сокровище, которое оценить может его эминенция более чем кто бы то ни было в мире.

– Прибавьте, аббат, что кардиналу также очень хорошо известна и опасность моей вражды.

– Я убежден, что, по своей природе он склонен более любить ваш пол, нежели бояться его. Итак, я пью, прибавил. аббат, поднимая стакан: – я пью за примирение самого искусного человека и самой остроумной женщины, какие когда-либо были во Франции.

– Не доканчивайте, аббат!… Я приняла вас в качестве уполномоченного, но хочу предоставить себе свободу обсудить предложенный мне договор. Знайте, что я подпишу его только в Париже. Мы едем завтра.

Дорогой посланец Ришельё часто намекал о любви кардинала; но ловкая герцогиня ускользала в этом случае как угорь между пальцев у рыбака. Напрасно Боаробер, сам человек весьма ловкий, употреблял все извороты казуистики – он не мог, пробить панциря, закаленного всеми тонкими придворными хитростями. Он принужден был отказаться от этой части поручения, и бедный аббат снова увидел епархию на неопределенном расстоянии.

Ришельё не предупредил королеву о возращении ее фаворитки, чтобы доставить ей большее удовольствие, а следовательно и самому получить более живую признательность. Анна Австрийская встретила герцогиню с неописанной радостью. Она поехала поблагодарить кардинала в Рюель, и Ришельё казалось, что первый шаг к наслаждению был сделан. Министру было легко оправдать этот призыв в глазах короля, и что страннее, он на этот раз заявив правду, что по всем политическим соображениям за герцогиней было удобнее наблюдать вблизи, нежели издали.

Герцогиня Шеврёз показалась при дворе на большом балу, данном по поводу повышения кавалеров св. Духа. Никогда Венера по возвращении после долгого отсутствия в Цитеру не была окружена столькими купидонами, не крылатыми и с колчаном в руках, но с надушенными усами и мечем при и боку, а Мари предпочитала амуров в шпорах – мифологических.

Между кавалерами, шибко ухаживавшими за фавориткой, был один поседелый герцог, который некогда пользовался благосклонностью; он принадлежал к хорошей фамилии, но, не будучи политиком, не оказал никаких военных заслуг и, слывя скучным царедворцем, пользовался только славой предков. Между тем, он жаловался, что не получил голубой орденской цепи при последних наградах.

– Вы знаете, любезный герцог, что я никогда не любила притворства, сказала госпожа Шеврёз: – и признаюсь, что не могу пожалеть о вас громко.

– Как, герцогиня! Меня, одного из, старейших пэров королевства!

– Может быть, по этому король и рассудил, что нет надобности в недоуздке, чтобы привязать вас к монархии.

– Слово остроумно, герцогиня, но несправедливость тем, не менее, неприятна.

– Досмотрите на мои кольца, герцог: более блестящие не самые старые; они сильно потускли от времени, так что я иногда отдаю их дочистить. Так должно, быть и с дворянством.

– Но, герцогиня…

– Но, герцог, где же ваши личные заслуги, чтобы требовать креста св. Духа? Были ли вы на войне во время великого короля Генриха?

– Нет.

– Отличались ли храбростью под знаменами Людовика XIII?

– Нет.

– Так как вы не служили ни отцу, ни сыну, то и не можете претендовать на получение св. Духа.

Герцог принялся смеяться, но далеко неискренне и потом оставил госпожу Шеврёз. Через несколько минут этот раздосадованный вельможа, разговаривая с другим дворянином, сказал ему довольно громко так, чтобы слышала откровенная слишком герцогиня:

– Царица красоты начинает увядать; клянусь душой, это не более как ночная красавица.

Мари только улыбнулась этой грубой остроте: ее зеркало и многочисленный круг обожателей положительно опровергали мстительное нахальство старого критика.

Вечер этот закончился замечательной находчивостью кардинала, в которой отразилась вся его тонкость и все присутствие духа. Король собирался выйти из залы, чтобы возвратиться в Сен-Жермен. В тот же самый момент Ришельё, в свою очередь подходил к лестнице. Кардинал был так могуществен, так все его боялись, что каждый поторопился дать ему дорогу, и никто не подумал оказать государю подобавшее уважение. Заметив по движениям нескольких пажей, что король хотел выйти, министр остановился с поклоном.

– Ну, что же, сказал Людовик XIII, раздосадованный поведением придворных: – отчего вы не проходите, господин кардинал? Разве вы не хозяин?

Государственный человек вздрогнул: слова эти заключали в себе нечто страшное – это было почти молния, предвестница ужасного громового удара. Но Ришельё – знал слабость Людовика ХIII: вместо ответа, он взял свечу из рук у одного пажа, пошел впереди короля и посветил ему до кареты. Какое красноречивое слово могло сравниться с этим немым доказательством!

* * *

1632 год, самый кровавый в этом царствовании, начался процессом несчастного Марилльяка: 10 мая он поплатился жизнью за мнимое бездоказательное расхищение казны, для наказания которого свирепое беззаконие за неимением суровой кары в тогдашних уголовных законах перерыло арсенал старинных постановлений. Нашли, наконец, закон, по которому казнокрад «подвергался конфискации имения и особы». Истолковывая неслыханным образом слово конфискация, развращенные судьи нашли, что она равнялась казни… и голова маршала Франции покатилась к ногам Ришельё. Через три месяца старший брат этого несчастливца, бывший государственный канцлер, умер в ссылке в Шатодене, удрученный болезнями и бедностью, хотя довольно долго управлял финансами. Со времени изгнания он жил щедротами своей невестки. Без сомнения, эта великодушная преданность возбудила мало удовлетворенное мщение кардинала, и он принудил эту даму после смерти ее несчастного родственника заплатить стражам, которые надзирали за ним.

Таковы были ужасы, ускорившее мятежное движение, затеянное полтора года назад Гастоном, и вступление его во главе армии во Францию. Поход этот, более верный в своих поводах, нежели благоразумный в исполнении, конечно, находит свое место здесь: катастрофа, навлеченная им, безраздельна с жизнью Анны Австрийской.

Экспедиционный корпус главным образом заключал в себе от четырех до пяти тысяч немецких, лиежских или неаполитанских всадников и тысячу двести жандармов или французских легких кавалеристов. Пехота состояла из кучи нищих, каторжников, разбойников, из подонков испанской армии. Все соединенные силы не превышали восьми тысяч человек. Но если это количество воинов было слабо в уважение усилий, употребленных для его сформирования герцогом Лотарингским, самодержавной инфантой Брабантской, королевой-матерью и Монсье, то все надеялись, что Испанский король, постоянно упрашиваемый госпожою Шеврёз, которой он вспоминал нежные ласки, исполнит свое обещание и пошлет вспомогательный корпус в Лангедок, когда инсургенты вступят в провинцию.

Лангедокский же губернатор Монморанси вступил в заговор Монсьё, как говорят одни, будучи возбужден деспотизмом кардинала, а по словам других – побуждаемый женой, родственницей королевы-матери. В подкрепление второго повода рассказывают, что одна девушка спавшая близ постели герцогини, подслушала разговор супругов, окончившийся следующим образом:

– Ты хочешь, сказал маршал с волнением: – и я это сделаю для удовлетворения твоего желания; но помни, что это будет стоить мне жизни.

Госпожи Монморанси хотела возражать, но герцог перебил ее и прибавил.

– Перестанем говорить об этом, дело решенное и не я последний буду раскаиваться… Тысячу сто семьдесят два дня, прошептал он потом в полголоса… Срок не далеко… Я начинаю понимать твое предостережение, маркиз Порт… Да, вечность…

Потом он вздохнул и замолчал.

Но люди сведущие приписывают решению Монморанси причину более нежную, более сообразную со страстью, глубокий след которой оставался в его сердце – любовь, внушенную ему Анной Австрийской, и которую, по всем вероятиям, разделяла ее величество. К этой привязанности, как естественное последствие, присоединялась глубокая ненависть к кардиналу, ревнивые старания которого поставили преграду в минуту вероятного блаженства. Победить для такого дела было славно вдвойне: торжество принесло бы победителю лавры и мирты. Вот в чем заключался решительный повод, который мог руководить таким женским угодником, как Монморанси – тип старинного рыцарства, всегда, готового соединять в мыслях славу с красотой.

Пред вступлением во Францию, Монсье подучил богатые подарки от инфанты, прощаясь с нею в Брюсселе. Государыня эта в продолжение четырех месяцев угощавшая Гастона и его близких, захотела выказать ему еще более великодушия при этом случае. В момент отъезда не было дворянина, состоявшего на службе у последнего сына Генриха IV, который не испытал бы ее щедрости. Так были подарены драгоценные камни, золотые цепи и портреты Испанского короля. Несколько сундуков было наполнено платьем, бельем и щегольским оружием для употребления французского принца. Казначей инфанты отсчитал ему сто тысяч золотых на дорожные издержки.

Расставаясь с такой великодушной союзницей, Гастон горячо благодарил ее и клялся не забыть никогда ее благодеяний. Прощанье его с королевой-матерью было нежно и трогательно; но тайное с донной Бьянки, фрейлиной инфанты, оставило грустную задумчивость в сердце чувствительной испанки. Будучи женат не более нескольких месяцев, принц обещал этой прекрасной и слабой особе, что «страсть его не умрет в его сердце, хоть они и принуждены расстаться». Правда, что Гастон давал то же самое обещание и Маргарите Лотарингской, с которой провел один день проездом чрез Нанси.

Наследник французского престола вел войну совсем не с братом, но с кардиналом. Это видно из секретного договора, заключенного между Гастоном и Филиппом IV, в котором заключались не только почтительные оговорки касательно Людовика ХIII, но и много охранительных условий в интересах Франции. Значит вопреки всякой добросовестности, хвалители власти описали, как самый черный мятеж, восстание под начальством Гастона. Если бы оно и было таково, то король, конечно, весьма навлек его на себя, жертвуя дерзкому слуге всем своим семейством. Но еще повторяем, что нападали не на короля; мщение инсургентов имело целью одного кардинала, да и сам король был бы освобожден при успехе этой партии.

В одной современной рукописи[44] упоминается об известной поездке Монсье в Париж, совершенной в величайшей тайне, в то время, как войска его переходили чрез Бассиньи и Бургундию под командой герцога-Эльбефа, его помощника. Упомянутая рукопись придает чрезвычайно странный повод этой рискованной поездке Гастона: он узнал о возвращении госпожи Шеврёз; небезызвестно ему было, что эта дама только и заботилась о беременности королевы, и Монсье возымел мысль, что герцогиня в стачке с кардиналом легко могла повлиять на отвращение Анны Австрийской – единственный пункт, мешавший Ришельё быть действительным королем. Положительно сделалось известно, что фаворитка, по возвращении имела частые совещания с кардиналом, которых могли подозревать причину; но подозрение это было неверно.

Сообразно с рукописью, которая служит нам руководительницей, он имел совещание с королевой в полночь в беседке сада Валь-де-Граса, куда привела его Бригитта тайком от монахинь. Герцогиня Шеврёз и испанский посланник маркиз Мирбель присутствовали при этом разговоре. Гастон выражался с грубой откровенностью солдата, объявляя и поводы своей экспедиции и рассказывая о своей женитьбе на Маргарите Лотаринской.

– Ваше величество, продолжал они – не можете сомневаться, что судьба ваша не должна измениться, если Бог увенчает успехом мои усилия. Мне будет приятно возвести вас на подобающую высоту и возвратить все отнятое у вас кардиналом. Но когда Провидение не дозволило, чтобы наследник престола родился от моего брата, я хотел бы – извините за резкую откровенность – чтобы этот королевский отпрыск не был чуждым прививком, прищепленным неверными руками к моему праву.

– Монсье, отвечала королева, покраснев: – слова эти слишком выходят из пределов уважения к моему полу, даже и в то время, когда несчастья затмили во мне титло вашей государыни.

– Я кончил этот, неприятный для меня самого, разговор; наконец, мы собрались на это совещание не для обмена нежностей и любезностей. Примите во внимание, что в игре, которую я начинаю, голова моя может подвергнуться страшному риску, и было бы очень неприятно, если бы в то время, когда я буду действовать в ваших интересах, мои собственные потерпели бы вред.

– Право, братец, возразила королева: – ваши слова заставили меня дорого заплатить за услуги, которые вы цените так высоко.

– И, продолжала Мари: – да позволено мне будет добавить то, о чем стыдливость и скромность запрещает говорить ее величеству. Неужели ваше высочество хотите опечатать ложе короля, вашего брата, или узнали достоверно, что небо отняло у Людовика ХIII безвозвратно способность производительности?

– Семнадцать лет прошедшего, герцогиня, верное ручательство за будущее, отвечал Гастон с живостью.

– Вот, монсеньор, уверенность, которая мне кажется слишком смелой, и вы таким непогрешимым взором провидите тайны природы?.. Но, позвольте… все это, вопреки вам, входит в круг тех шутливых мыслей, которые присущи вашему веселому характеру. Позвольте ее величеству верить, что вы хотели позабавить ее немного.

– Но…

– О, не требуйте от нас серьезного внимания! воскликнула Мари с живейшей веселостью.

– Между тем, дело очень серьезно…

– Однако, дело очень серьезно… – Чтобы быть веселым, перебила герцогиня: – таких есть много.

– Осмелюсь, сказал почтительно Мирбель: – вставить и свое слово, ибо королева удостоила меня приглашением. Король, мой государь, вступая в союз с вашим высочеством, не мог согласиться ни на что, могущее оскорбить его августейшую сестру. Однако, слова вашего высочества, сказанные прежде, чем герцогиня объяснила, что это шутка с вашей стороны, могли бы, если бы я передал их графу – герцогу Оливарецу – повести к разрыву между его католическим величеством и вами Но я уже забыл их; договор будет существовать.

– Да, да, я должен сознаться, что хотел пошутить, поспешил сказать Гастон, который узнал всю опасность, угрожавшую его союзу… – Привычка посещать повес заставляет меня иногда забываться и в другом обществе. Но идут лета, и мысль моя созреет…

– Аминь! отвечала фаворитка. Но, послушайте, монсеньер! теперь королева, смеется после того, как дело объяснилось, и будьте уверены, что мы будем молиться только об успехе вашего оружия…

Разговор принял другое направление: Мирбель передал принцу некоторые новые распоряжения своего короля в интересах восстания; Монсье со своей стороны просил посланника сообщить кое о чем своему двору; наконец королева просила Гастона объявить в прокламациях народу и войску, что целью войны было только разрушение кардинальской власти, без всякого ущерба короне. Перед разлукой принц, отведя герцогиню во впадину окна, сказал, пожимая ей руки:

– Прелестная плутовка, вы потешились надо мной, как над мальчишкой; но, ради Бога, не измените мне… Пожалуйста, без Моста Вздохов, в особенности без новых шутовских танцев кардинала… Что же касается до королевской удали, то я охотно примиряюсь с ней… Прощайте, бесенок.

Воспользовавшись остатком ночи, Гастон вышел из Валь-де-Граса, в сопровождении Бригитты, которая не скоро возвратилась к королеве. Эта хорошенькая девушка несколько раз попадалась на дороге принцу и, отправляясь на войну, он не хотел оставить несовершенным ни одного прощанья. Монсье нашел свою свиту за картезианским монастырем. Все всадники сидели на добрых лошадях, которые к рассвету и унесли их далеко от Парижа.

Мало вероятия, чтобы Ришельё знал об этом ночном совещании в беседке; но с некоторых пор Мирбель начал часто бывать у королевы. Это возбудило в кардинале весьма основательные подозрения, ибо ему не было безызвестно согласие, царствовавшее между испанским двором и Гастоном. Мирбеля потребовали в Лувр.

– Господин посланник, сказал ему Людовик XIII грубо и сухо: – я не знал, чтобы на вашей обязанности лежали такие частые свидания с королевой.

– Государь, отвечал дипломат: – я ни в каком случае не должен забывать, что ее величество инфанта, а потому мое уважение…

– Хорошо, маркиз. Ваше уважение, ваше уважение – все это прекрасно, но я желаю, на будущее время, чтобы вы испрашивали аудиенции с нашего ведома каждый раз, когда вздумаете исполнять эти мнимые обязанности к королеве.

– Мнимые, государь!

– Да, я полагаю, что это слово у места. В Испании посланники не входят во дворец, как на мельницу, да и во Франции это не принято; вы насильно ввели этот обычай и я запрещаю его как вам, так и маркизе, вашей супруге.

– Я возвращусь, государь, в свой кабинет и попрошу у вашего величества удовлетворения.

– Вам его не дадут.

– Тогда я выеду из Франции.

– Как вам угодно. Ваш государь не потерпел бы ни на один день того, что я переношу в продолжение нескольких лет. Теперь вы знаете мою волю – она неизменна.

Мирбель вышел, не сказав ни слова, но он не выехал из Парижа. Через несколько дней кардинал узнал от своих мадридских шпионов, что это решение Людовика XIII причиняло живейшую досаду Филиппу IV, а этим доказывалась необходимость принятой меры.

Между тем войска Гастона прошли Бургундию и часть Бурбоннэ, не встретив ни одного королевского эскадрона; они повсюду производили грабежи и даже грабили друг друга, если иначе не могли достать добычи. По прибытии в Дижон, Гастон получил сведения от Монморанси. Он почтительно выговорил принцу за поспешность похода в то время как он, Монморанси не мог еще ни получить субсидии с провинции, ни собрать ожидаемых войск. Герцог, впрочем, прибавлял, что готов исполнить приказания его высочества и употребить для этого все, что будет в его власти. Основываясь на последнем уверении, Монсье продолжал путь, переправился через Аллье в Виши и очутился в Оверне. До сих пор ни один город, ни одно местечко не приставали к восстанию; к Гастону не явился даже с услугами ни один дворянин, хотя принц прошел уже две трети королевства. Конечно, кардинальское иго слишком тяготело над Францией; но мало верили такому ветреному, такому непостоянному человеку, как брат короля. Шавиньяк и несколько благородных друзей его – были первые, присоединившиеся к принцу на границах Руэрга.

Армия, требуя беспрестанно денег у герцога Эльбефа, который отделывался одними обещаниями, пришла наконец, в Лодев, первый город губернаторства Монморанси; сам он собрал своих инсургентов в Пезена.

Королевские войска стягивались медленно; но они составляли грозную армию относительно своих противников. Маршал Ла-Форс шел на верхний Лангедок с десятью тысячами пехоты и тысячью пятьсот конницы навстречу остальной.

Маршал Шомберг следовал с меньшими силами пехоты, но с более многочисленной кавалерией против Гастона. В это время король, поспешивший на театр войны в сопровождении кардинала и королевы, велел объявить Монморанси и всех сторонников герцога Орлеанского виновными в оскорблении величества. Сам Гастон объявлен мятежником. Эти строгости не остановили однако же инсургентов: пятьсот человек дворян осадили Бокер, из которого необходимо было сделать крепость. Но так как защита была энергическая и казалась быть продолжительной, Монморанси посоветовал Пюилорану, собиравшемуся на штурм, отказаться от этого предприятия.

– Если мы разобьем Шомберга, прибавил он: – мы не будем иметь недостатка в городах, и потому двинемся на него. Но в случае неудачи, придется снова искать убежища в Брюсселе.

Монсье сделал ошибку, разделив свою армию, состоявшую тогда из двенадцати тысяч: часть пехоты, вверенная Эльбефу, пошла против маршала Ла-Форса, которого нечего было слишком опасаться в ту минуту; а отряд, предназначенный сражаться с Шомбергом, сделался, очень слабым, чтобы выдержать натиск этого генерала.

На рассвете 7 сентября обе армии очутились в виду друг у друга, в небольшом расстоянии от Кастельнодари. Войска Монсье занимали высоту, имея город по левую сторону. Желая отрезать неприятелю сообщение с этой точкой опоры, Шомберг вдруг выступил из прикрывавшего его леса и овладел лугом, лежавшим между Кастельнодари и инсургентами. В эту минуту Гастону предстояло еще перейти небольшой мост, чтобы построиться в боевой порядок; большая часть его пехоты и артиллерия находилась еще в миле расстояния и приближались медленно. Воспользовавшись этой медленностью с целью овладеть выгодной позицией, королевская армия стала таким образом, что многие рвы или глубокие дороги делали доступ к нему весьма затруднительным.

В Этот-то момент Монморанси, командовавший правым флангом, решился двинуться вперед для рекогносцировки неприятеля. Попытавшись напрасно отговорить его от этого; Монсье просил его не наступать, по крайней мере, преждевременно. Герцог обещал повиноваться, зная очень хорошо, по его словам, что еще не все войска прибыли.

– Заклинаю вас всем святым в мире! продолжал принц: – вам легко видеть, что у вас в руках счастье королевы-матери, мое и ваше собственное.

Граф Море, незаконный сын Генриха IV, чувствовавший в своих жилах кровь героя, с нетерпением ожидал приближения левого крыла, которым командовал. Не будучи в состоянии удержаться перед неприятелем, также как и у ног красавицы, он вспыхнул, увидев, как эскадрон королевской кавалерии приблизился на выстрел и, выхватив пистолет, поскакал на капитана. Последний, хладнокровно ожидавший противника, прицелился и выстрелил ему в живот. Море упал, его окружили и нашли его рану смертельной. Обменялись несколькими выстрелами.

Монморанси слышал это на правом фланге и, считая, что началось дело, не сдержал своего слова… С этой минуты исчез в нем осторожный воин, опытный начальник: Монморанси был не более, как безумец, повиновавшийся роковой силе, увлекавшей его к гибели. Перескочив несколько рвов, не смотря на живейшие просьбы графа Рье, которого Гастон имел осторожность приставить к нему, Монморанси бросился в массу королевцев. Оруженосцу, следовавшему за ним раздробило руку, и лошадь была под ним убита. Верный Рье, скакавший за своим генералом, хотя и порицавший его увлечение; жертва неблагоразумия, которого он не мог предупредить, пал сраженный пулей. Не прошло и десяти минут, и Монморанси получил семнадцать ран, из которых ни одна не была смертельна. Наконец, ядро убило под ним лошадь. Несмотря на кровь, струившуюся из всех частей тела, Монморанси дотащился до откоса рва, где и дожидался, что придут к нему на помощь. Сен-Прель, которого роковая судьба приберегала до такого же конца, как и героя, слышал несколько раз крики: «Ко мне! К Монморанси»! Но этот офицер вздрогнул при мысли взять в плен такого человека и при подобных обстоятельствах. Гвардейский сержант подошел наконец к Генриху.

– Сент-Мари, сказал он этому человеку, которого узнал: – не покидай меня.

– Сент-Мари передал Сен-Пре шпагу герцога: так определила судьба войны.

Раненый был перенесен в Кастельнодари на доске, покрытой многими плащами.

– Если бы все окружающие меня, сказал он в дороге сержанту: – сделали столько, сколько я, у вас в рядах была бы хорошая прореха.

– Да, отвечал сержант: – если бы у вас были те люди, которыми вы командовали в Велланне.

Войско Гастона, особенно дворяне, напрасно пытались освободить знаменитого пленника; граф Фельяд, барон Канжи, Лердоа, Вилльнев, Ла-Форе и многие другие легли на месте в этой отчаянной попытке. Пехота, почти главным образом состоявшая из низких авантюристов, разбежалась в начале дела. Кавалерия дралась храбро, но могла быть окружена, а потому и отступила. Если бы в эту минуту Шомберг послал эскадрон в главную квартиру Гастона, то захватил бы его со всеми офицерами. Когда принцу доложили о взятии Монморанси, он отвечал с обычным свистом:

– Все погибло!

Король узнал в Пон-де-Сент-Эспри о событии, которое его льстецы или, скорее, кардинальские, назвали торжеством, как будто победа могла произойти там, где тактики не видели даже сражения. Анна Австрийская, далеко не разделяя радости своего супруга, не могла скрыть живейшего горя, когда ей объявили, что Монморанси в плену и тяжело ранен. К счастью, в то время с ней была одна только Бригитта, и королева могла выплакаться безопасно. Несколько раз верная горничная слышала, как она повторяла:

– Боже мой! если он был так неосторожен, что носил его на себе.

Невозможно было тогда угадать смысла этих слов, но через несколько времени он сделался яснее.

Между тем, кардинал, привыкший с быстротой валить головы, поднимавшиеся над толпой, принес уже многих в жертву: Кабастан был обезглавлен в Лионе, Эстнж в Поль-де-Сент Эспри, Корменен в Безьере. Отец последнего – старый воин, покрытый почетными ранами и губернатор в Монтаржи – напрасно бросался к ногам государя: ни его седые волосы, ни заслуги, ни красноречие отчаянного отца не могли спасти Корменена: он погиб вследствие какого-то неясного обвинения в том, что действовал в Германии в пользу Гастона и королевы-матери.

После печальных событий 7 сентября, Монсье отступил с несколькими сотнями человек через Безьер. Он узнал, что испанские войска спускались с Пиренеев и не останавливались. Гастон хотел занять позицию в ожидании этой помощи: в этой решимости было нечто благородное, хотя за нею и долженствовало последовать изъявление покорности. Сын, поднявший оружие для восстановления прав матери, попранных подданным, обязан был, по крайней-мере, устроить себе возможность заключить договор, и Людовик XIII предлагал ему только постыдное прощение. Но Монморанси послал герцогу Орлеанскому совет прекратить всякие договоры с оружием в руках. Гастон не послушался этого совета, уверив жену несчастного пленника, что во всяком случае отвергнет амнистию, если не будет спасена жизнь маршала. Между тем этот непостоянный принц на другой же день подписал и формальное опровержение этого обязательства и забвение интересов, за которые вооружился. Принц обещал: 1) отказаться от всяких сношений с Испанией, Лотарингией и королевой-матерью; 2) поселиться там, где будет угодно королю; 3) не ходатайствовать за тех лиц, которых накажет государь за участье в восстании, исключая служителей, находившихся при его особе; 4) что иностранцы удалятся в течение восьми дней в Руссильон; 5) что в штате принца будут состоять только люди угодные его величеству; 6) что Монсье удалит тех, которые будут неприятны его августейшему брату; 7) что Пюилоран доложит его величеству обо всем, о чем договаривались с иностранцами против службы его величеству, и 8) что Монсье пошлет к его величеству всех своих с донесениями, что происходило противного этой службе, подтвердив присягой.

Гастон хладнокровно подписался внизу этого договора, последний параграф которого обязывал его сторонников сделаться низкими доносчиками на своих друзей.

– Ваше высочество! сказал Пюилоран, заключавший договор: – я не мог добиться меньшего унижения для вас и ваших сторонников; но вам остается еще средство, достойное вас – заколоть кинжалом министра, который осмелился подобным образом поступить с вами. – Я подумаю об этом, отвечал Гастон, сверкая глазами…

Действительно, он подумал и через сорок-восемь часов, при посещении принцем кардинала, его эминенция был поражен… но только рабской покорностью, выказанной ему Гастоном. С тех пор этот принц внушал лишь жалость, если не презрение, всем, кто знал его поведение, и никогда никто уже не верил ни его слову, ни его действиям.

Герцог Орлеанский отпустил иностранцев, заложив прежде свое серебро, чтобы расплатиться с ними. В это время за ним и за его офицерами наблюдали, как за военнопленными. Принц находился под надзором кавалерийского полковника Алэ, который во всю дорогу до Тура конвоировал его с сильным отрядом. Монсье заявил желание жить в Амбуазе, и тотчас же были сделаны распоряжения присматривать за ним со всей строгостью.

В то время, как это беспримерное унижение относительно наследника престола совершалось по желанию кардинала, Монморанси, заключенный в Лектуре, казался совершенно спокойным. Доктор, сопровождавший его во всех кампаниях и редкий друг в несчастье – заключился вместе с ним; он перевязывал его раны с таким старанием, словно из рук герцога должны были посыпаться на него золотые горы, и, действительно, он искал благородной награды – дружбы героя.

– Друг мой! сказал ему однажды маршал с улыбкой: – запишите первую статью моего завещания. Когда Бог призовет меня к себе, мои волосы должны быть разделены на три части: первая будет для вас, вторая для моей жены, третья… Ах, позвольте, Люкант, не станем еще заниматься ее назначением… Это усеет заботами небольшой конец пути, отделяющий меня от могилы, а я, право, хочу пройти его весело.

– Э, что вы толкуете о смерти? У вас нет ни одной опасной раны.

– Любезнейший эскулап, вы позабыли свою науку, ибо нет ни одной раны, даже самой маленькой, которая не была бы смертельна.

– Как понимать вас, господин маршал? Если вы говорите о своем процессе, то я убежден, что нет суда в королевстве, который не поспешил бы оправдать вас.

– Доктор, я считаю вас очень искусным человеком в медицине; но клянусь прахом моего знаменитого отца, вы мало смыслите в государственных делах… Знайте, что в настоящие времена правосудие – воля кардинала; и я слишком ошибся бы, если бы питал надежду на какое бы то ни было снисхождение во всем, что касается меня.

– Однако…

– Не говорите мне больше об этом! Участь моя решена! Посмотрите, Люкант, как веселится эта молодежь, продолжал герцог, указывая доктору на группу виноградарей, которых увидел из окна своей темницы. – Должно быть, бедность очень легка: видите, как легко танцуют деревенские жители. Весь мишурный убор, которым обременяют себя при дворе, уничтожает свободу движений у знатных и заглушает в них природу… Напротив, она сказывается во всей силе под простым кафтаном этих дюжих парней и под коротенькой юбочкой этих подвижных крестьянок… В то время, как мы томимся во всей нищете нашей роскоши, они обладают настоящим богатством; их душа изъята от честолюбия, они полны своими простыми, ежедневными заботами. Клянусь, если бы я начинал снова жить, и мне был бы предоставлен выбор колыбели, я родился бы на соломе под этой мирной кровлей, осененной старинными вязами, а не под вышитыми золотом занавесками жены коннетабля Анны Монморанси… Люкант, гораздо больше счастья в доле молодого лангедокца, который за этим кустом целует свою танцорку, неужели во всей жизни герцога или пэра!

– Э! воскликнул доктор с удивлением и любовью: – я изумляюсь, что, будучи, по вашим же словам, так близко от огромного несчастья, вы как будто совсем не думаете о нем.

– Я называюсь Монморанси, любезнейший, и было бы странно видеть, если бы недостойный страх нарушил мое душевное спокойствие… А! малютка возвратила поцелуй: вот наши молодые люди и поквитались!

– Как вы думаете, герцог – не уморят ли вас здесь?

– Тем лучше: мне не было бы надобности уезжать в Тулузу… Однако за кустом дело продолжается; теперь уже хорошенькой крестьянке надобно много отдать, если она хочет держаться на равной ноге.

– Между тем, герцог, настала пора вашей перевязки.

– Право, Люкант, я не знаю – нужно ли вам принимать на себя эту заботу… Скоро другой излечит меня от всех ран разом[45].

В тот же вечер Монморанси предупредили, что он на другой день должен отправиться в Тулузу, где начался его процесс. Это известие ни сколько не помешало сну героя: он проснулся спокойный, улыбающейся, почти веселый. По прибытии в лангедокскую столицу, герцог отвезен был в ратушу маршалом Брезе в карете, окруженный сильным конвоем из мушкетеров и кавалеристов. По улицам и площадям, через которые он следовал, стояли войска: в этот день Людовик XIII велел тулузским властям отдать городские ключи капитану гвардии – предосторожность, доказывавшая, что народ судил Монморанси не так строго, как король и его министр.

Появившись перед своими судьями, маршал держал себя твердо, благородно, с видом, исполненным величия; он поклонился им с любезной улыбкой и занял место на таком же почти высоком стуле, как и члены суда. Монморанси совершенно спокойно выслушал обвинение; потом встал и, сняв шляпу, сказал:

– Господа, хотя, по своему званию, я и должен быть судим только в парижском парламенте, единственном собрании пэров, однако дело мое такого рода, что если королю не угодно будет оказать мне свое милосердие, то нет судьи, который не мог бы осудить меня. Во всяком случае, я доволен, что, моими судьями будут господа тулузцы, которых я всегда уважал и считал честными людьми.

Говоря это, Монморанси не смотрел на канцлера Шатонефа, назначенного президентом трибунала, и который в том году был во второй раз призван осудить маршала Франции… Ришельё достаточно напитал знаменитой кровью симарру, которую накинул на плечи этого сановника.

– Обвиняемый, сказал Шатонеф, оскорбленный презрением, выказанным ему маршалом: – как ваше имя?

– Как старинный паж коннетабля, моего отца, отвечал гордо герцог: – вы должны знать мое имя; вы довольно долго ели хлеб тех, которые мне его передали.

– Я исполняю мою обязанность.

– Да, я понимаю, что вам необходимо спросить мое имя: ваше присутствие здесь служит чувствительным доказательством, что вы позабыли его.

– Отказываетесь ли вы отвечать?

– Нет. Я по фамилии Монморанси от предков; а имя мое Генрих, данное мне великим королем, которому нет равного в мире. Он знал врагов только на конце своей шпаги, и благородный характер его не терпел никакого личного мщения.

– Ваше звание?

– Маршал Франции, победитель англичан на море, испанцев при Вейланне, кальвинистов в этой самой стране, где вы хотите бросить им мою голову, чтобы загладить этот подвиг.

– Сражались ли вы при Кастельнодари в рядах мятежников?

– Я сражался вместе с наследником престола, который мог слишком заблуждаться в этом деле; но король более заблуждался, отняв свободу у королевы-матери, ибо сын, даже венчанный, обязан служить той, которая произвела его на свет.

– Обвиняемый, вы оскорбляете его величество!

– Я пытаюсь защищать не жизнь мою, а честь.

– Подписали ли вы постановление лангедокского собрания 22 июля, в тот день, когда решено было призвать Монсье и уплатить его войскам деньги, собранные с народа?

– Никогда.

– Подумайте, что это постановление у нас в руках, и что на нем имеется ваша подпись.

– Она фальшива! – воскликнул гневно Монморанси: – но я понимаю, в чем дело: я доказал только преданность Монсье, а гораздо вернее обвинить меня в государственной измене.

После многих других вопросов, на которые герцог отвечал с одинаковой силой и одинаковой ясностью, выслушаны были в его присутствен свидетели. Сен-Преля спросили первого.

– Господин Сен-Прель! – спросил Шатонеф: – видели вы, как предстоящий здесь герцог Монморанси нападал на королевскую армию?

– Пороховой дым и пыль мешали мне рассмотреть хорошенько, – отвечал храбрый офицер. – Но когда я увидел, как один человек кинулся в целую армию, пробился сквозь пять рядов жандармов и сеял повсюду смерть за собой, я немедленно узнал, по сверхъестественной храбрости, что это не мог быть никто другой, кроме Монморанси.

– Благодарю, мой, храбрец! – воскликнул герцог, протягивая руку Сен-Прелю: который горячо поцеловал ее.

– Ах, маршал! – сказал свидетель с глубоким чувством: – если бы я мог предположить, что на той недостойной скамье увижу человека, у которого столько знаменитых предков, сколько он считает лет от роду, то я исполнил бы мысль, которая мне пришла в голову – раздробить вам череп из пистолета, в минуту, когда мы взяли вас в плен.

– Намерение было благородно, любезнейший Сен-Прель; и я жалею, что вы отказались от него.

На третьем заседании был произнесен приговор. Генрих Монморанси осуждался на смертную казнь за вооруженное возмущение. Герцог выслушал этот приговор в домовой церкви в ратуше, стоя с открытой головой и не обнаружив ни малейшего смущения. Но верный доктор его Люкант горько заплакал.

– Отрите ваши слезы, мой бедный друг, – сказал маршал с улыбкой: – кому суждено умереть, тому мало нужды – ядро или топор откроет путь его душе, когда она должна покинуть земную оболочку. И мне все равно: в постели или на эшафоте душа расстанется с телом, лишь бы только она улетела на небо. Пойдите лучше, я вас обниму, пока еще у меня руки свободны.

– Кто же осмелится их связать? – сказал Люкант с негодованием.

– Господа, сказал герцог, – обращаясь к судьям: – вам остается только помолиться Богу, чтобы он мне помог перенести по-христиански то, что вы мне сейчас прочли.

– Монсеньер, – проговорил один из судей, поднося платок к глазам: – мы исполним ваше желание и помолимся Богу, чтобы он вас утешил.

– Я не премину попросить у Него утешения и для вас; ваша скорбь, господа, должна превосходить мою: честный человек всегда готов расстаться с жизнью, но страшно проливать без гнева кровь ближнего.

В эту минуту вошел граф Шарлю потребовать именем короля у Монморанси орден св. Духа и маршальский жезл.

– Возвращаю и то и другое королю, – отвечал герцог, отвязывая цепь: – потому что его величество считает меня недостойным. Впрочем, для славы Франции и ее государя я желаю, чтобы все дворянство трудилось так же искренно; как я трудился в течении восемнадцати лет; чтобы заслужить эти отличия, которые четверть часа заблуждения заставили меня потерять вместе с жизнью.

– Вот и я, сын мой! – сказал торжественно отец Арну, духовник Монморанси, вошедший в эту минуту.

– Добро пожаловать, отец мой! Через час у меня только вы и останетесь на земле. Но мне предстоит еще исполнить некоторые обязанности, почему я и удаляюсь в менее священное место.

И герцог, уйдя в свою комнату, написал к жене следующее:

«Милая моя! я прощаюсь последний раз с тобой, с той же неясностью, какая всегда была между нами. Умоляю тебя ради спокойствия моей души, ради Того, Кого надеюсь увидеть вскоре на небе, заклинаю тебя – умерь свою скорбь! Кроткий Спаситель излил на меня столько милостей, что ты можешь надеяться получить от него большое утешение. Еще раз прощай!

«Генрих, герцог Монморанси».

Между тем, все, что было дворянства при короле, настойчиво, горячо просило о помиловании Монморанси. Герцог Орлеанский умолял чрез Воио; Конде просил лично. С той же целью поспешил приехать герцог Эпернон. Маршал Шатильон, не смотря на сильную подагру, встал с постели, чтобы присоединить свои просьбы к просьбам всего двора, бывшего в Тулузе – эхом всей Франции. Герцог Гиз, позабыв старинную вражду между своим домом и домом Монморанси, позабыв даже личные неудовольствия с Генрихом, герцог Гиз настойчивее всех умолял о его прощении. Шатле и Сен-Прель находились также в числе самых усердных защитников.

– Должно быть, граф-Шатле, вы очень привязаны к Монморанси, – сказал Людовик с досадой: – и, по вашим, словам можно верить, что за спасение его жизни, вы готовы потерять руку.

– Государь, я готов потерять обе, бесполезные для службы вашего величества, чтобы спасти ту, которая выиграла столько сражений, и которая выиграла бы еще…

– Везде, где он будет командовать, – прибавил Сен-Прель с увлечением.

– Господин Сен-Прель, – сказал с принужденной улыбкой кардинал, находившейся в то время у короля: – мне кажется, что вы берете на себя слишком много для простого офицера.

– Я очень хорошо знаю свое малое значение, монсеньер; но умоляю его величество простить мою смелость, удостоив припомнить, что если я говорю громко в его кабинете, то дерусь храбро в сражениях.

– Милостивый государь! – возразил Ришельё, оскорбленный, что такое ничтожество осмелилось отвечать ему подобным образом: – если бы король оказал правосудие, то ваша голова очутилась бы на месте ваших ног. – Это средство, конечно, прервало бы мне голос, отвечал храбрый воин с горькой улыбкой: – но его величество предпочтет оставить мне бедную голову у меня на плечах; ибо, монсеньер, чтобы там вы ни говорили, а головы руководящие перьями, были бы в большом затруднении без рук, владеющих шпагой.

– Кузен, сказал Людовик ХIII, прежде нежели кардинал успел настолько подавить свой гнев, чтобы отвечать: – мы охотно прощаем живость Сен-Преля: ведь, он взял в плен Монморанси на поле битвы, и этот подвиг дает ему право возвышать голос в нашем присутствии.

Ришельё удалился, не ответив ни слова, но он потерпел оскорбление, а известно, что у него в душе подобные впечатления были неизгладимы.

– Отец Жозеф! – воскликнул он входя в свой кабинет и обращаясь к этому поверенному: – нам необходимо открыть новый кредит в этой книге.

И его эминенция бросил капуцину небольшую книжку в красном кожаном переплете, которую вынул из-под своей сутаны.

– А! список мщения! сказал Жозеф с видимым трепетом.

– Впишите Сен-Преля…

– Листки скоро будут наполнены.

– Мы закажем второй том; но будет место еще и в этом.

– Действительно, есть белая страница.

– Запишите Сен-Преля красными чернилами.

– Как, монсеньер! смерть?!

– Он был слишком дерзок, чтобы одержать надо иной верх с ведома его величества.

– Это справедливо, сказал Жозеф, записывая: – преступление уголовное…

– Но я решился дать ему некоторую отсрочку; человек этот слишком мал, чтобы я поразил его: мне надобно было бы слишком наклоняться для этого, и я дал ему время подрасти.

– Злодей! подумал капуцин. – Но, что я вижу! воскликнул он тоном удивления: – я нахожу здесь еще имя госпожи Шеврёз. Я полагал, что эта дама заслужила прощение.

– Не вымарывайте ничего, Жозеф. Я должен более чем когда-нибудь гневаться на эту даму, которая вышла из пределов своих обязанностей и из повиновения мне. Мы рассмотрим это дело по возвращении в Париж.

– А вот и новая статья – Пюилоран!

– Разве вы позабыли удар кинжалом, который он советовал недавно Монсье? Счет с этим господином тянется издавна; но мне еще полезны его услуги, он может уговорить Гастона разрушить брак принца. Если он успеет, я щедро вознагражу его, и потом…

– А потом, ваша эминенция?

– Мы покончим счеты. В эту минуту кардиналу доложили, что его желала видеть госпожа Конде. Жозеф вышел, и едва затворил за собой дверь, как в кабинет вся в слезах вбежала сестра Монморанси.

– Спасите моего брата! воскликнула она, бросаясь на колени перед кардиналом: – обещайте мне спасти его, или я умру у ваших ног.

– Боже мой, принцесса, встаньте, ради Бога встаньте! я изнемогаю от стыда! отвечал искусный актер.

– Нет, господин кардинал, я останусь в этом положении до тех пор, пока вы не обещаете мне своего могущественного покровительства.

– Могущественного? увы! Вы ошибаетесь, сказал Ришельё, падая на колени возле принцессы, и заплакал. Вы не поверите, сколько раз уже я умолял короля о вашем брате, которого люблю не менее чем вы, но с прискорбием должен вам сказать, что король неумолим в этом случае.

– Между тем мне сказали, что король колеблется; но меня не допускают к нему так же, как и мой несчастную невестку. В этих злополучных обстоятельствах мы можем положиться только на вас, господин кардинал: будьте нашим спасителем.

– Король; вы говорите, поколебался? Я увижусь с ним, будьте уверены, принцесса, увижусь.

И Ришельё подняв принцессу, сам встал в тоже время.

– Но позвольте мне дать вам полезный совет, продолжал министр с коварным намерением, которое не ускользнуло бы от особы меня взволнованной, чем сестра Монморанси. Для того, чтобы нас не заподозрили в стачке, потрудитесь уехать из города и дожидайтесь в некотором расстоянии. Рассчитывайте на мою преданность или желание услужить вам; как только будет что-нибудь благоприятное, немедленно пришлю к вам нарочного.

– Я уеду в замок Сен-Жори, в трех милях от Тулузы.

– Отлично. Вечером вы узнаете о результате моей попытки.

Разговор этот происходил 30 сентября, в день, назначенный для казни, и кардинал спешил удалить принцессу из боязни, чтобы она как-нибудь не проникла к королю. В то время как Ришельё входил в кабинет Людовика ХIII, явился туда и граф Шарлю с орденом св. Духа и маршальским жезлом, отобранным у Монморанси. Король в эту минуту играл в шахматы с Лианкуром и мог слышать, как стучали плотники, воздвигая эшафот герою, который прославил Францию в двадцати сражениях. Вдруг Шарлю и Лианкур бросились на колени перед королем и, обливая его ноги слезами, умоляли:

– Простите, государь, простите его!

На эту раздирающую сцену вошли последовательно Шатле, Эпернон, Гиз, Конде, Шатильон; группа просителей увеличивались, в кабинете раздавались рыдания. Один Ришельё оставался стоя; у одного него глаза были сухи: вот когда обнаружилось его лицемерие, и сердце показалось в настоящем цвете.

– Что мне делать, кузен? сказал Людовик ХIII, взволнованный, наконец, отводя кардинала во впадину окна. – Они раздирают мне сердце.

– Или, скорее, уши, государь… Бог, надеюсь, спасет королевство от мятежников, которым это помилование не преминет отворить дверь. Во всяком случае, смею уверить по совести, что настоящая причина сегодняшней казни Монморанси, – это милосердие последних королей.

– Какой шум достигает до моего слуха? спросил взволнованный король, который несколько уже времени рассеянно слушал своего министра.

– Государь, отвечал с жаром Шатильон, взглянув искоса на кардинала: – это голос народа, самый верный советник королей.

И маршал отворил окно.

– Прощения! прощения! милосердия! раздавалась по площади буря голосов.

– Затворите это окно, господин Шатильон, сказал Людовик XIII, проникнутый внезапным вдохновением любви к власти: – я вам говорю, затворите! Если бы я снисходил к склонностям народа, я не вел бы себя, как подобает королю.

– Простите, государь, но вы были бы уверены, что действуете в пользу народа, отвечал Шатильон, затворяя окно.

– Господин маршал читал философов и проникся опасными принципами, которые увлекли Афины и Рим на арену мятежей, сказал с горечью кардинал.

– Нет, отвечал воин: – но я с большим вниманием читал историков, которые описывали перевороты, происшедшее от злоупотребления власти.

– Что вы разумеете под этим, кузен? спросил Людовик ХIII, остановив взор на Шатильоне. – Неужели, по вашему мнению, короли должны уступать мятежным подданным?

– Нет, ваше величество! подобные государи никогда не бывают в необходимости уступать: счастливые народы никогда не бунтуют.

– Довольно, сказал король с мрачным видом: – мы подумаем о том, что нам делать.

И Людовик вышел, не позвав Ришельё с собой.

Очевидно, король смягчился; но у кардинала в колчане сохранилась отравленная стрела. В момент плена, Монморанси имел на руке портрет Анны Австрийской. Миниатюру эту отобрали у герцога и вручили интенданту армии Белльевру. Предвидя гибельные последствия, какие могли извлечь злоба из этого факта, Белльевр скрыл его от министра; но этот человек знал все. Шпионы донесли ему, что портрет в руках у интенданта, и никогда, может быть, сердце его не ощущало большей радости. Недавно еще кардинал дерзнул высказать королеве свои нежные чувства, и она забавлялась этим, как и некогда с госпожой Шеврёз: это необходимо должно было навлечь новую бурю над головой королевы и ее фаворитки. Известно уже, что его эминенция отсрочил наказание Мари которой, впрочем, запрещена была поездка в Лангедок. Что касается королевы, то враг ее грозил ей более страшным ударом, нежели все предыдущие. Портрет, взятый на Монморанси, которого смутно подозревали любовником Анны Австрийской, мог служить страшной уликой. Королева узнала об этом роковом открытии, воспоминание о котором жестоко грызло ее за сердце, и каждую ночь обливала слезами свой подушку. Имея при себе одну только Бригитту, несчастная, государыня никогда еще не находилась в более критическом положении. Ей не только угрожала страшная опасность, но по роковому стечению обстоятельств, из этой опасности возникало одно последствие, которое должно было обвинять ее в бесчувствии. Все окружающие умоляли ее присоединить свой голос ко всему дворянству в пользу несчастного Монморанси. Отказывая в этой просьбе, она теряла репутацию безграничной доброты; сам герцог, увы, должен был унести в могилу мысль, что обожаемая им особа отказалась, и отказалась только она одна умолять о помиловании человека, который, в чем она не могла сомневаться, умирал за нее. А, может быть, молчание это возбудит в короле и кардинале новое подозрение: может быть, они увидят в этом притворную осторожность любви, которая боится изменить себе неблагоразумной выходкой. Напротив, если королева попросит помилования, то в гуманном вопле ее мрачный Людовик услышит выражение преступной нежности: страшное обвинение, которым сумеет воспользоваться ненависть кардинала. Измученная, неспособная найти в своем встревоженном уме выхода из этой роковой дилеммы, Анна могла только плакать на груди Бригитты, единственного оставшегося у нее друга: госпожа Сеннесай сделалась пособницей кардинала.

– Добрая Бригитта, сказала королева, зная, что не могла у этой девушки найти нити для выхода из лабиринта: – как ужасно мое положение. Если я попрошу помилования бедному герцогу – меня обвинят; если буду молчать, меня обвинят снова! И сердце мое разрывается при мысли, что свет, по-видимому, основательно, заговорит о моем варварском равнодушии:

– Нет, ваше величество! отвечала дочь Ришара, здравый смысл, которой не был еще испорчен в придворной атмосфере. Конечно, вам предстоит лишь печальный выбор, но если бы я осмелилась посоветовать вам, то просила бы вас поудержаться.

– Ты, может быть, и права, Бригитта… Но герцог, но Франция!

Ни тот, ни другая не могут осудить ваше величество. Носилась молва, что герцог, Монморанси любил свою государыню.

– Увы, дитя мое!

– Что король выказал страшную ревность по этому поводу…. Ваше величество – подобные вещи не забываются: каждый, кто только захочет вдуматься, увидит, что, ходатайствуя за герцога, вы убьете его.

– Это ясно.

– Для всякого рассудительного человека, и, верьте мне, герцогу Монморанси первому пришло это в голову.

– Но роковой портрет…

– Он еще не очутился в руках короля, да если это и случится, то послужит лишь весьма легким поводом к обвинению. Верноподданный рыцарь всегда носит портрет государыни, не подавая этим повода ни к какому подозрению. Другое дело, если вы вмешаетесь в это дело: смею заметить, что вы обнаружите больше, чем желательно. Ваше, величество! нельзя подчинить своему желанию ни крови, которая бросается в лицо, ни глаз, которые говорят нескромно, ни груди, которая волнуется… Не всякий же может играть комедию с таким искусством, как его эминенция.

– Твой совет очень умен, моя милая. Я буду молить.

– И я благодарю Бога, ибо молчание можно обвинять только не ясно, в то время, как всегда легко осудить поступок.

– Я должна тебе признаться в одной страшной вещи: сзади портрета хранятся мои волосы.

Они покажут лишь белокурый цвет и не назовут вашего имени.

– Без сомнения; но кроме черт, изображенных на миниатюре; вензель, сплетенный из волос…

– А! понимаю! Но нужды нет: если до короля дойдет одна, улика, то не предоставляйте же ему другой, а в остальном – да поможет вам Господь!

Пока этот разговор происходил у королевы, кардинал потребовал Белльевра.

– Я удивляюсь, – сказал он, при входе интенданта: – что вы скрываете от меня переданный вам миниатюрный портрет, который был взят у Монморанси.

– Я считал, что это не имеет никакой важности в глазах вашей эминенции.

– Мне хочется думать, господин Белльевр, что вы сделали только ошибку.

– Без всякого намерения, монсеньер.

– В добрый час! но меня удивляет, что опытному человеку в настоящих обстоятельствах не прошло в голову, что этот портрет должен быть вручен королю.

– Я думал, что во внимание этих самых обстоятельств, промедление оправдывается…

– Оканчивайте, господин Белльевр.

– Человеколюбием, монсеньер, и я рассчитывал, что король, уступая желаниям всей Франции…

– Неосторожно! Я хочу забыть это. Но отвечайте мне: если бы король, простив Монморанси, узнал, что на этом господине нашли портрет королевы, что этот портрет был украшен волосами ее величества, и что вы скрыли подобную улику от уголовного следствия, – отвечайте, какому вы подвергли бы себя справедливому наказанию?

– Сознаюсь, монсеньер, я пошел по ложному пути.

– Этого признания довольно: госпожа Комбалле желает вам добра, и я не могу заподозрить вас. Однако сию минуту ступайте к королю и без замедления отдайте ему медальон. Один Бог знает, как я желаю помочь несчастному, Монморанси, но обязанность требует от меня представлять королю истину в полном свете: его милосердие от этого получит более блеска. Портрет с вами?

– Вот он, монсеньер.

– Идем!

* * *

Было два часа. Казнь имела совершиться в пять. Барабаны били во всех частях города; слышались мерные шаги пехоты, шедшей занять назначенные посты, и тяжелый топот эскадронов. Повсюду раздавались трубные звуки. Глухой ропот толпы сливался с этими звуками: огорченный бесплодными просьбами о помиловании знаменитого воина, народ теперь с ропотом сожалел о его потере.

Король ходил по комнате большими шагами, бледный, расстроенный с блуждающими взорами, и по временам останавливался, прислушиваясь с мрачным видом к различным звукам, сливавшимся в воздухе. Все движения этого государя обнаруживали крайнее волнение; по временам он водил рукой по влажному лбу, пальцы его корчились, словно хотели вцепиться во что; губы, его, сильно сжимаясь, не могли, однако же удержать судорожного трепета, и когда тяжелый вздох раскрывал их, то виднелись стиснутые зубы… Они сильно застучали, когда вошли к нему вельможи, которые целое утро осаждали его горячими просьбами.

– Государь! воскликнул герцог Гиз: – роковая минута приближается… Помилуйте Монморанси, предки которого так доблестно служили королям, вашим предшественникам. Простите его, государь! мы все вас умоляем во имя Бога, во имя Франции, во имя собственной вашей славы!

– Нет, отвечал король громовым голосом: – он должен умереть…

– О, государь, проговорил с жаром принц Конде: – как я скорблю за ваше величество!

– Я, возразил Людовик ХIII с яростью: – я презираю мнение света; и если бы я должен был заслужить вечные муки ада, Монморанси погибнет… Знакомы вам эти черты? продолжал король, поднося к лицу принца роковую миниатюру, которую держал в ладони.

– Да, государь, – прошептал Конде: – это портрет королевы.

– И этот портрет найден на руке вашего вероломного свояка. Должен ли я теперь помиловать его? – прибавил король с тем зловещим смехом, который обозначил у него высшую степень ярости.

Потом, подняв руку, Людовик сильно ударил медальон об пол так, что осколки разлетелись в разные стороны… Воцарилось мрачное молчание; никто не смел произнести ни слова. Король продолжал:

– Не должно жалеть о казни человека, который, так сильно заслужил ее. Пойдите, впрочем, скажите, что мы желаем в порыве нашего милосердия, чтобы палачи не смели его трогать, чтобы не вязали… Палач только отрубит ему голову.

* * *

Осужденный находился в зале ратуши. Отец Арну, его духовник, не покидал его с утра. В глазах маршала не отражалось ни малейшего смущения – он не изменился в лице; можно было сказать, что он считал бальной залой эшафот, на котором должен был появиться, а звуки труб и барабанов бальной музыкой. Оборотившись спиной к огню, Монморанси разговаривал о своей смерти, как об обыкновенном обстоятельстве.

– В котором часу надобно умереть? – спросил он хладнокровно у одного из старшин, который был гораздо печальнее его.

– Приказ отдан на пять часов, – отвечал тот грустно.

– Не могу ли я умереть раньше, – спросил осужденный: – около того часа, когда испустил дух Спаситель?

– Это, господин герцог, предоставляется на вашу волю, – отвечал синдик.

– Благодарю вас. Пусть же меня разденут и остригут мне волосы. Отец мой, – продолжал герцог, оборачиваясь к Арну: – я не смел бы идти на смерть в этом богатом платье, когда мне известно, что Спаситель умер нагим на кресте. Оставьте на мне одну только рубашку, я пойду весь белый в рай…

– Я не позволю палачу прикоснуться к вашим волосам, сказал Люкант, подходя к герцогу со всей твердостью, на какую мог собраться.

– Помните при том, что я сделал вас душеприказчиком по завещанию этой части наследства, отвечал Монморанси с кроткой улыбкой. Двумя частями мы уже распорядились… Что касается до третьей, прибавил он тише: – то если когда-нибудь вам удастся ее отдать, скажите ей, что последний вздох был для нее.

С этими словами он снял платье, и Люкант обрезал ему волосы:

– Все ли готово? спросил потом маршал твердым голосом.

– Да, монсеньер, пробормотал с усилием один из чиновников.

– Итак, господа…

Но тут Монморанси овладел собой и сказал весело:

– Если бы Бог послал мне смерть на поле сражения, я сумел бы встретить ее: это так известно во Франции! Но здесь я немного неловок, чтобы прилично исполнить то, чего от меня ожидают. Прошу вас, господин синдик, кликнуть палача.

– Я здесь, сказал, выходя последний.

– Любезный друг, молвил герцог: – стань на минуту на колени, и покажи мне положение, какое должен я принять в скором времени.

Палач, став на колени на полу, отвечал:

– Надобно, монсеньер, раздвинуть немного колени и протянуть таким образом шею.

– Смотри, продолжал Монморанси, подражая позе палача, к которой он внимательно приглядывался: – хорошо ли будет так?.. Ты не имеешь ничего поправить?

– Ничего, монсеньер.

– О, я всегда был внимательный, учеником. Я не премину последовать твоему уроку в точности. Идем, господа!

И отважный маршал быстрыми шагами пошел на казнь.

Прежде, чем пройти мимо статуи Генриха IV, Монморанси остановился.

– Мой доблестный крестный отец! воскликнул он, поднимая глаза на статую героя: – через несколько минут я буду с тобой… Я предстану туда, не краснея. Без сомнения, я заблуждался, но верил, что поступаю правильно, ибо я не думал, чтобы вдова великого короля должна была выходить из царственного ряда и впадать в бедность.

Пройдя статую, Монморанси увидел эшафот фута в четыре вышиной, на который он и взошел бегом.

– Господа, сказал он военным и гражданским чиновникам, присутствовавшим при казни: – доложите королю, что я умираю его верноподданным.

И осужденный стал на колени на краю эшафота, не заметив сзади столба, к которому должен был быть привязан.

– Монсеньер, сказал ему палач: – вы не можете оставаться в этом положении – иначе ваша голова упадет вниз.

– Это правда, друг мой, необходимо все делать по правилам.

Герцог поднялся и снова стал на колени у подножия столба. Когда его привязывали, он устраивался таким образом, чтобы не совсем зажившие раны не беспокоили его. Избрав положение, которое он назвал удобным, Монморанси принял последнее благословение священника, поклонился народу, поцеловал распятие, прочитал: «В руце Твои», потом, протянув шею, как его учили, закричал громким голосом:

– Руби смелее!

Палач за одним ударом снял эту знаменитую голову: эхо готического здания повторило этот удар… и он долго еще будет раздаваться в потомстве.

Глава XVI

Убежище Гастона в Брюсселе. – Людовик ХIII в Сен-Жермэне; королева в Лувре. – Изгнание фаворитки. – Беспощадная война. Венера и Адонис на берегу Сомма, – Счастливый пловец. – Охота за крупным зверем. – Экуанские празднества. Видение. – Привидение Монморанси. – Воскресший граф Моро. – Кардинальский дворец. – Театральная зала – Мирамы. – Проказники старой улицы Тампль. – Кардинальская картинная галерея. – Латинская эпиграмма. – Счет Пюилорана покончен. – Урбан Грандье. – Луденская башмачница. – Процессия монахинь. – Шесть дьяволов в теле женщины. – Казнь Урбана Грандье. – Осмотр у Анны Австрийской. – Снова герцогиня Шеврёз.

Свирепые страсти Людовика ХIII и палачи, послушные орудия Ришельё, приобрели новую поддержку власти этого прелата. Несколько голов поднялись выше раболепной толпы, и тех сравнял топор.

Вследствие лангедокских событий Монсье заявил королю, что, не имея возможности оставаться с честью во Франции после смерти Монморанси и не находя никакой безопасности в королевстве, он решился выехать и искать приюта за границей. Гастон удалился в Брюссель, где инфанта приняли его также радушно, как и перед экспедицией. Вельможи, такие недавно пламенные ходатаи в Лангедоке, но онемевшие перед ревнивым бешенством, убившим Монморанси, разъехались по своим губерниям или по замкам. Знаменитая вдова, со своей стороны, не думала поднимать мщения. Будучи заключена в Мулене, она беспрерывно молилась в комнате, обитой черной материей с серебряными блестками. Даже свет не проникал в эту печальную молельню, освещенную лишь несколькими восковыми свечами. Там утешением ей служила благотворительность, придворными – бедные, надеждами – смерть и вечность с милым Генрихом.

Удалившись в Сен-Жермэн без двора, почти без свиты, Людовик ХIII предавался ненависти, которую он питал к королеве. Иногда укоры совести удручали его… Этот несчастный государь носил терновый венец. Будучи лишен власти и истинных почестей, неспособный ощущать удовольствия, он собирал только проклятия тех, кого притесняли его именем.

Королева, заключившись в громадной пустыне Лувра проводила дни еще печальнее. Верный своему слову, Ришельё снова сослал герцогиню Шеврёз. Она не только не помогала нежным замыслам кардинала, но еще, по возвращении, начала затевать против него интриги. Короче сказать, эти две личности не могли жить в одном месте; для этой беспокойной, деятельной четы была бы тесна вселенная. Министр хотел предписывать законы, Мари никогда не желала принимать их; из этого разногласия должна была возникнуть вечная война и герцогиня согласилась на перемирие лишь для того, чтобы удобнее наблюдать за врагом и выбрать место, куда бы удобнее поразить его.

Его эминенции легко было нанести фаворитке новый удар изгнания. Муж ее, герцог, давно уже имевший общего с ней одно только имя, не оказал ни малейшего сопротивления ее ссылке. Как муж-стоик, герцог Шеврёз думал, что его жена приобрела ему столько соперников, что было бы безумно делать себе из-за нее хоть одного врага. Стараясь более об украшении себя орденами, нежели о том чтобы скрыть свой стыд, он проводил дни, заваливая приношениями алтарь фортуны. Ставя свое честолюбие выше домашнего счастья, нарушаемого супружескими изменами, он боялся только неверности фортуны; он охотно променял бы двадцать ночей с женой на одну улыбку кардинала.

И вот в один прекрасный день гвардеец привез ей указ, обязывавший ее выехать из королевства.

– Я вам должна дать расписку, сказала она: – обождите немного, я сейчас приготовлю.

И, присев к столу, она написала министру:

«Постоянно одни и те же приемы, монсеньер: избегать битвы, которой вы не в состоянии были бы выдержать. Но что бы вы не делали, у меня есть сообщники в вашей армии, и рано или поздно я побью вас. Нежная Комбатле, которой вы обещали место на королевском ложе, никогда не получит его: будьте уверены, что я помешаю этому. Событие, которого вы страшитесь более всего, исполнится: французская лилия расцветет на стебле испанского куста, и, говорю вам все ваши хитрости будут бесполезны воспрепятствовать исполнению этого пророчества. Если вы проживете долго, в чем Бог поблагоприятствует моему мщению, и ваша старость ускорится вашим несчастьем: вы тогда узнаете, но уже слишком поздно, что на подобную мне женщину не нападают безнаказанно. Есть люди, с которыми надобно разделять власть или решиться потерять ее. Вы надеялись сохранить все, и вам не останется ничего.

«Прощайте. Война на смерть.

«Мари Роган, герцогиня Шеврёз».

После продолжительных совещаний с королевой, за которыми последовало трогательное прощанье, госпожа Шеврёз выехала в тот же вечер в Англию, увезя молодого дворянина кавалера Горвилля, недавно прикованного к ее колеснице, и который испускал еще только робкие вздохи. Путешествие ее прошло не без особых приключений. Кардинал, оскорбленный пророческим письмом, послал за нею отряд конницы, с приказанием привезти ее в Париж. Его эминенция решился заключить дерзкую предвещательницу в Венсенском лесу, надеясь объяснить королю эту увеличенную строгость. Погоня преследовала герцогиню довольно близко, так что последняя, принуждена была оставить свой экипаж недалеко от Амьена и продолжать поездку верхом, и для большей безопасности поехала по проселочной дороге. Беглецы надеялись окольным путем достигнуть реки Соммы, через которую предполагали переправиться на пароме, а паром удержать несколько часов на другом берегу, На деле, однако же, вышло не совсем так: когда путешественники наши прибыли к берегу, туча пыли позади показала, что погоня, преследовала их в этом направлении. Паром был еще далеко; они не могли доехать до него, ибо минут через десять настигли бы их всадники.

– Герцогиня! воскликнул Горвилль – шпага у меня добрая, и я могу только умереть, не избавив вас от рук неприятеля.

– Но все-таки я не попадусь в плен, не отомстив за вас.

И герцогиня показала кавалеру пару пистолетов, которые велела положить к себе в ольстреди.

– Я очень мог бы поручиться за вашу безопасность; не знаю только, согласитесь ли вы на то, чего требует необходимость.

– Говорите, кавалер.

– Я один из искуснейших пловцов в королевстве и способен плыть за двоих; но…

Любезнейший Горвилль, отвечала герцогиня, покраснев немного: – нет могущественного но, когда рискуешь потерять свободу, а пожалуй и жизнь.

– Самая тонкая ткань может увлечь, обоих нас ко дну.

– Не время рассуждать, сказала Мари, соскакивая с лошади: – а потому, не предаваясь детской щекотливости, примем первобытный наряд.

Она проговорила это со вздохом, который означал: «Я ничего не потеряю».

В несколько секунд мужское и женское платье лежало на земле; и на берегу Соммы появились Адонис и Венера. Адонис, не без некоторого рассеяния, не ускользнувшего от Венеры, сделал из платья связку, куда вложил оружие, и необыкновенно сильной рукой перекинул се на другой берег.

Кардинальная погоня была не далее ста шагов, когда Горвилль, обхватив великолепный бюст, прижал к себе, запечатлел на нем по удачному выбору поцелуй, и обнявшаяся чета бросилась в волны Соммы, кинув презрительный взгляд на врагов[46].

Горвилль не хвастал: не смотря на тягость, которая могла замедлять его движения, он быстро переплыл реку; герцогиня, лежавшая на спине своего мощного товарища, была даже не совсем покрыта водой. Небольшая группа ольх, росшая на берегу, покрыла быстрое одеванье, подробности которого для нас не важны. Отряд, прискакавший на берег, нашел только двух покинутых лошадей, которые, не смотря на мундштуки, ощипывали молодые, листья на кустарнике.

Всадники, не слишком-то доверяли искусству плавания своих коней; из них же самих пловцов было немного, и они удовольствовались, захватив лошадей, оставленных беглецами. С этой добычей погоня воротилась.

Горвилль заслужил неоспоримое право на благодарность Мари, да она и не противилась этому. Сокровища, которыми он мог любоваться, прежде чем сделался освободителем, щедро вознаградили его за услугу. Впоследствии узнали, что теша и вместе медля уплатить свой долг, герцогиня едва не была схвачена на другой день утром в хижине, где она провела ночь, неблагоразумно продолжительную. К счастью океан был близко; шлюпка, приняла признательную даму и ее кавалера, и они очутились в безопасности.

Ришельё с бешенством узнал о неудачи погони, посланной за его неприятельницей; он знал, что эта женщина, привыкшая вести переговоры в королевских постелях, не замедлит бросить на руки Людовика XIII Испанию, императора, по крайней мере, как союзника, а может быть и Великобританию. И так госпожа Шеврёз смущала покой человека, который повелевал всеми сухопутными и морскими силами, командовал всеми крепостями и распоряжался королевской казной по своему произволу… Кардинал сожалел, что сжег свои корабли в войне с самой искуснейшей интриганкой в Европе. Здоровье короля постепенно ослабевало, и ни что еще не гарантировало Ришельё возможность быть страшным будущему государю. Мори смело обещала новый цветок лилии на испанском стебле: она была женщина, способная сдержать слово во чтобы то ни стало, а в делах любви Ришельё сознавал себя новичком перед своей противницей.

В то время как министр по целым дням сидел запершись с отцом Жозефом, своим лучшим советником, и обсуждал важный вопрос – начинать ли войну или ограничиться выжиданием. Людовик XIII употреблял свои грустные досуги, то занимаясь ловлей птиц в силки, то охотясь за крупным зверем. Однажды, когда он гонялся за оленем в окрестностях Парижа, ночь застигла его недалеко от замка Экуэн, и он изъявил желание переночевать. Немедленно повара отправились приготовить государю ужин в этом королевском замке, где уже двор не бывал, Бог знает с какого времени. В средние века Экуэн знал веселые дни; в нем гремели пиры, сверкали, иллюминации, прелестные женщины украшали эти празднества, и раздавались в нем любовные вздохи и речи. Но когда вступил в него Людовик XIII, в замке господствовала мрачная тишина: все, что некогда здесь веселилось, кипело жизнью, теперь лежало прахом, разбросанное по могилам, большей частью безвестным… Одни только ночные птицы, гнездившиеся в расселинах стен, казалось возвещали живущим, что эта обширная пустыня не принадлежала им более.

Король в сопровождении нескольких дворян, проходил чрез громадную готическую валу; факелы, несомые слугами, слабо освещали ее, по углам залегал мрак. Вдруг Людовик остановился, отступил несколько шагов назад, протягивая руки вперед, как бы отталкивая что-нибудь ужасное, и шляпа свалилась с головы его, поднятая волосами, вставшими дыбом.

– А! воскликнул он резким голосом: – Монморанси!

– Это ничего, государь; сказал Брезе, быстро подходя к королю: – вероятно, вы подумали в этот момента об этом великом преступнике и вам почудилось…..

– Там, там! говорил Людовик, указывая пальцем на предмет, который виделся ему одному. – Разве вы не видите? Красивый, благородный, но окровавленный.

– Успокойтесь, ваше величество, это на более как игра воображения.

– Послушайте! Он упрекает меня в своей смерти… Он прав, я был жесток. С тех пор сон мой ужасен…

– Пойдем, государь, сказал Брезе, стараясь увести короля в приготовленную ему комнату.

– Нет, ведите меня, далеко от этого гибельного замка.

– Но где же ваше величество, проведете ночь?

– Все равно! я переночую и на земле, если нужно, только далеко; далеко отсюда. Вот он меня преследует, прибавил Людовик, уцепившись за руку дворянина. Тень Монморанси, успокойся… прости меня… я был… я был ревнив.

И звучный свод с силой повторил эти слова.

Наконец увели, или, лучше сказать, унесли Людовика XIII… Никогда больше он не был в Экуэне[47]. Более месяца сам король походил на привидение, так лицо его было бледно, мертвенно, голос глухой, глаза тревожны… Он поседел даже.

Через несколько дней после этого происшествия один вельможа имел неосторожность сказать Людовику, что в Венеции видели Море, на бале, танцующим с дочерью дожа.

– Графа Море? повторил король: – моего брата, убитого в рядах мятежников при Кастельнодаре?

– Многие письма, из Италии подтверждают этот факт.

– Неужели мертвецы выходят из гробов, чтобы обвинять меня? воскликнул Людовик, дрожа, всеми членами.

– Ваше величество, кажется нездоровы, сказал кардинал, входя в эту минуту.

– Что это значит, кузен? спросил король. – меня уверяют, что граф Море жив и что его видели в Венеции?

– Государь, подобные слухи достигли и до меня месяц тому назад, отвечал Ришельё: – и я немедленно написал к нашему посланнику при республике. Он уведомил, что все это ложь; после тщательных, настойчивых расспросов оказалось, что никто лично не видел графа Море.

– Но кузен, ведь вы, если не ошибаюсь, получили в Лангедоке самые верные сведения о смерти графа?

– Настолько верные, государь, насколько это возможно при подобных обстоятельствах; наконец, рассказ об этом происшествии распадается надвое. Одни уверяют, что принц, будучи ранен из пистолета в живот капитаном Бидероном, пал мертвым на поле битвы. Тем не менее, несомненно, что раненый был взят в карету Монсье и перевезен в Пруильский монастырь. Нет сведений – прибыл ли он туда или умер в дороге. Монахини утверждают, что они не принимали умирающего, а между тем, нет нигде следов его могилы и известий о дальнейшем прибытии его к какому-нибудь европейскому двору. Я вывел из этого, государь, что Пруильская настоятельница солгала; а так как ложь смертный грех, в особенности для монахини; то эта женщина сослана в другой монастырь на покаяние и лишена своей должности.

– Как! по подозрению, кузен?

– Все государства погибли бы одно за другим поочередно, если бы монархи ожидали неопровержимых доказательств для того, чтобы карать своих врагов.

– Кузен, сказал Людовик ХIII мрачно и медленно. Я теперь слишком опытен и знаю, что поспешные наказания поражают невинных жертв… и после этого ночи наполняются привидениями, укорами совести и страшными грезами.

– Граф Море положительно умер, сказал Ришельё, не отвечая на зловещее, замечание короля.

– Да будет мир праху его… По крайней мере, этого я не подверг позорной казни.

Через две недели после этого разговора, кардинал доложил королю, что после самых тщательных розысков были найдены останки графа Море, по указанию одного лангедокского крестьянина. Ришельё прибавил, что граф испустил последний вздох в карете Монсье и был похоронен своим оруженосцем в оливковой роще.

* * *

В продолжение четырех лет, последовавших за казнью Монморанси, при дворе Людовика ХIII не произошло ничего замечательного. Если бы любопытный иностранец захотел увидеть короля, ему указали бы в Сен-Жермэне деревенского дворянина, влачившего бесполезную жизнь, скучного, слабого, который давал только знать о себе взрывами гнева, подобно тому, как летний удушливый день оживляется молниями. Если бы этот самый иностранец искал королевы, ему указали бы в. церкви Валь-де-Граса женщину, стоявшую на коленях, еще прекрасную, но обычная бледность которой обнаруживала душевные страдания, в то время, как роскошные формы ее обличали натуру, падавшую под тяжестью собственной силы. По вечерам все окна Лувра были темны, вся жизнь этого дворца казалась мертвой.

Двор Франции, настоящий государь, придворные, целые полки дворян, гвардия слуг, одним словом – все, составляющее верховную власть, находилось в недавно отстроенном кардинальском дворце[48] на месте отелей Рамбулье и Меркер. Остановимся на минуту перед этим обширным зданием.

В общем расположении плана вкус архитектора Мерсье поглощался наклонностью к пышности, которую во всем обнаруживал кардинал Ришельё. Поэтому дворец скорее внушал удивление, нежели возбуждал чувство изящного. Главный фасад, выходивший на улицу Сент-Оноре, представлял длинные ряды аркад, довольно разнообразного вида, украшенных не совсем удачно корабельными кормами и якорями, напоминавшими звание главно-начальствующего флотом, в которое был облечен Ришельё. К этому главному корпусу, заключавшему в себе парадные покои, были присоединены два флигеля такой же архитектуры; один специально предназначался для театральной залы, другой состоял из галереи.

Чрезвычайно хвалили внутреннее расположение кардинальского дворца. Сто раз были описаны его бальные залы, щегольские будуары, – эти убежища сладострастия, – которые прелат вопреки восстановлению правил духовенства, велел устроить не щадя издержек; нечего и говорить о роскошной меблировке, на которую королевская казна, доставила, средства могущественному министру. Столы черного дерева, мраморные, порфировые, с изящными инкрустациями из яшмы, халкедона, порфира, аметиста, агата, и лапис-лозули; черепаховые шкафы, украшенные кораллами и корналинами; турецкие, персидские, китайские ковры с яркими цветами, подобными, живым; бархатные, атласные, парчовые обои или расписанные искусными копиями Рафаэля, Жюль-Романа, Альбрехта Дюрера, Темнесте, Рубенса, Кортона; постель с занавесками из китайского газа, из шелковых материй с серебряными и золотыми цветами, с блестящими полосами того и другого металла; наконец вазы, люстры, украшения, из листового золота с драгоценными камнями в роскошнейшей в мире церкви – все это уже было изображено в тысяче описаний, соперничавших с восточными сказками.

Но большая театральная зала, описанная, до сих пор довольно плохо, заслуживает некоторых подробностей. По-видимому, давая план этой постройки, Ришельё измерял свой век таким, каким он его сделал – блестящими периодами Греции и Рима. Зала состояла из обширного параллелограмма, в конце которого возвышалась, сцена; она занята была двадцатью семью ступенями, расположенными по образцу древних театров и оканчивавшимися восемью большими аркадами. Во время представлений ступени эти покрывались деревянной одеждой, на которой садились зрители, исключая трех мест, расставленных для прохода; по стенам имелись два золоченых балкона, предназначенных для высших особ двора, которые всегда присылали стулья перед спектаклем. На потолке, искусная кисть изобразила длинный ряд коринфских колонн, которые по чудесной комбинации перспективы возвышали, по-видимому, свод, в действительности весьма низкий. Цирк этот – подражание древним – мог вместить три тысячи человек.

Это обширное здание Ришельё предназначал для представления трагедий, трагикомедий и героических комедий, которые до тех пор сочинялись Ротру, Этоалем, Боаррбером, Коллете, Демаре – драматурги, в безобразных произведениях, которых сверкали, однако же, поэтические искры. Но вдруг над ними воспарили широкие крылья, могущественного гения, который парит до сих пор и, может быть, будет парить всегда на недосягаемой вышине для французских трагиков… Появился Корнель.

Господствующая мысль кардинал, при поспешности докончить прекрасную театральную залу прежде самого дворца, не заключалась, однако же, в том, чтобы предоставить французской Мельпомене храм, достойный ее; самое решительное желание его возбуждалось мщением. Известна уже была одна рапсодия Мирам, произведение отвергнутого обожателя Анны Австрийской, и которую он наполнил горькими намеками на любовные похождения королевы, а также и на ее интриги с Испанией. Первый министр сгорал нетерпением предоставить на потеху многочисленной публике эту ядовитую пьесу; он заранее восхищался краской стыда королевы, которая должна была с унижением слушать эту ясную аллегорию своей любви к Бэкингему:

«Я чувствую себя преступной, любя иностранца, который из любви ко мне грозит опасностью этому государству».

Театральная зала кардинальского дворца предоставлялась актерам, прибывшим из Италии. В ожидании, они давали свои фарсы дурного вкуса, но в которых иногда проявлялось остроумие в одном герое, помещавшемся в Вьелль-Рю-дю Тампль: туда то любители скандалов ходили смотреть Арлекина, Шута, Мезетен, Красавца Леандра, Тривелена, Доктора, Изабеллу, Коломбину и проч.

В картинной галерее кардинала собраны были все лучшие произведения живописи школ итальянской, фламандской, французской и испанской. Среди этих богатых коллекций был повешен портрет его эминенции, под которым суетный прелат позволил написать: Hic stante, cuncta moventur[49]. Однажды под этой хвалебной надписью кто-то начертал карандашом следующие слова: Ergo cadente, omnia quiescent[50]. Прочтя эту остроту, Ришельё сказал с движением досады:

– Я дал бы девять тысяч пистолей, чтобы узнать автора.

– А я убежден, монсеньер, – отвечал веселый Боаробер: – что он дал бы двадцать тысяч по противоположному поводу.

Между тем, вражда неосторожно изгнанной женщины принесла свои плоды. Людовик ХIII воевал с Филиппом IV, который по внушениям своей любовницы, прелестной герцогини Шеврёз, велел вырезать французский гарнизон в Треве и захватил электора, нашего союзника. Мари также убедила императора принять сторону принца Лотарингского, своего другого любовника, лишившегося владений за то, что выдал свою сестру за Гастона против воли короля: Одним словом, Франция была в открытой вражде со всем австрийским домом и его немецкими, брабантскими и итальянскими союзниками.

Главной причиной этой войны был Монсье, и прежде даже чем качалась она, оставил всех своих союзников. Он поручил своему любимцу Пюилорану заключить тайное условие с кардиналом, и потом этот ветреный принц уехал из Брюсселя, оставив мать, жену, свою благодетельницу инфанту и донну Бьянку свою любовницу, не простившись ни с одной из этих дам, которые в различных отношениях заслуживали большего внимания.

Кардинал объявил уже недействительным брак Монсье; но Рим поддерживал духовные узы. При том же Маргарита Лотарингская, руководимая добрыми советами, поехала искать мужа, который, несмотря на всю свою ветреность, защищал свои супружеские права, благодаря помощи, оказанной ему главной заинтересованной особой. Обстоятельство это сделалось роковым для самого верного слуги Гастона: какая-то гибельная сила, казалось, преследовала всех его сторонников. Пюилоран, как мы уже сказали, взялся, очертя голову, довести брак до разрыва. За это обещание, Ришельё, который ничем не дорожил для достижения цели, посулил этому фавориту сто тысяч экю, герцогство-пэрство и руку одной из своих племянниц. Но необычайная отвага принца грубо разрушила эту блестящую фортуну: старый осадок злобы, существовавший еще в сердце Ришельё, забушевал с новой силой. – Пюилоран был заключен в Венсенском замке и погиб в скорости… Счет его был сведен.

В тоже и время луденский патер в Пуату, Урбан Грандье покончил также и свой счет, ибо его имя было замечено красными чернилами в ужасной записной книжке. Настоящее преступление этого человека заключалось в том, что по рассказам одной девушки, слывшей его любовницей, он сочинил пасквиль под заглавием: «Луденская башмачница». Эта личность вовремя интимных отношений Ришельё с королевой-матерью в Ангулеме, как-то подкралась однажды очень близко к влюбленной чете; подробности сообщенные, Урбану Грандье были точны и рассказ вышел скандальный, который взбесил его эминенцию. Тем не менее, нужен был предлог для строгости: его скоро нашли в ухаживании, может быть, даже и слишком пристальном Урбана Грандье за уреулинскими монахинями, находившимися у него в послушании. Этот патер был любезен, красив собой, строен; кажется было доказано, что он возбудил не одну страсть между бедными затворницами. «Желание женщины – огонь, который пожирает».

Желание монахини во сто раз хуже. Урсулинки умирали от любви, а между тем было объявлено, что в них вселился демон Искуситель, увы, естественное существо, провозглашенный нечестивцем, волшебником, слугой сатаны, попал в темницу: пытки растерзали ему тело, переломали кости так, что из них выходил мозг. Беднягу и сожгли живьем. Мы, однако же, увидим, что такое были луденские монахини, одержимые дьяволом.

Обстоятельство это было изобретено для удовлетворения мести; после смерти Грандье, оно сделалось предметом торговли: это была приманка для милостыни и благотворительности. Любопытство, смешанное с некоторым суеверием, привело однажды графа Люда в монастырь одержимых бесом. Он обратился к отцу Миньону, их начальнику.

– Я сомневаюсь в этом бесновании, сказал он.

– Оно так явственно!

– Я вам предоставлю случай убедиться. Со мной есть святыня, заключенная в этой коробочке: она была дана моим предками и вот три века благочестиво сохраняется в нашем семействе. Святостям верит всякий христианин, и исключая гугенотов; но теперь встречается много фальшивых. Прежде чем обделать ее в богатую хранительницу, я хотел бы удостовериться: истинная ли она, и мне кажется, нет более верного средства убедиться в этом, как приложив ее к одной из ваших одержимых бесом.

– Ваша мысль, граф, хорошая и святая.

Отец Миньон потребовал настоятельницу Жанну Бельфил, которую дьяволы мучили больше всех монахинь. Она была одержима, как говорили, шестью: Левиафаном, Вельзевулом, Астаротом, Собелоном, Асмодеем и Элинси. Злейший из всех, Левиафан, овладел ее головой. Когда монахиня вошла, отец Миньон подал ей знак, который граф заметил очень хорошо, потом заклинатель духов приблизился к ней и приложил ей к груди коробочку. В одно мгновение одержимая начала метаться, руки ее корчились, и она страшно завыла. Монах отнял коробочку, и к Жанне Бельфиль возвратилось спокойствие.

– Я не думаю, сказал отец Миньон серьезным тоном: – чтобы вы теперь сомневались в силе своей святыни.

– Также как и в одержимых!

– Бога, ради, граф, позвольте мне посмотреть на это драгоценное сокровище.

– Сделайте одолжение, отец мой.

Коробочку, раскрыли при многих лицах, приглашенных по этому случаю, и в ней увидели перо и клочок шерсти.

– Ах, граф! воскликнул смущенный монах! – Зачем вы посмеялись надо мной?

– А вы, несчастный, зачем насмехаетесь над Богом и над людьми?

– Граф! ваше нечестие могло бы вам стоить дорого… если бы…

– О, я вас не боюсь; истина погасит ваши костры. Но вы, несчастный, бойтесь наказания неба, которое оскорбляют ваша ложь и ваши беззакония. Недалек может быть день, когда кровь Грандье падет на ваши головы.

Казнь луденского патера была последним аутодафе, которое позволили себе проповедники истинной религии[51]: на этом остановились человеческие жертвоприношения милосердому Богу, которому до тех пор служили, как скифы своим свирепым божествам. Достойно замечания, что род мучительной смерти, против которого давно уже восставали невежественные фанатики, был предписан самым просвещенным человеком той эпохи; значит, мщение не цивилизуется.

Ришельё замышлял принесение в жертву второго лица в королевстве. Любимой мыслью кардинала было соединить госпожу Комбалле с королем, и ничто, по-видимому, не должно была воспрепятствовать исполнению этого замысла. Всякая воля немела, все лбы склонялись перед властелином. Упорная война, которую вела сынами Испания, помогали, впрочем, преследовать государыню родом из этой страны, и которую можно было обвинить в пристрастии к интересам своей родины. Людовик XIII более и более ненавидел Анну Австрийскую, и ненависть его еще увеличивалась от досады, причиненной ему быстрым походом испанских войск по французской территории. Нужен был самый легкий довод, чтобы погубить Анну Австрийскую, и в 1636 г. Ришельё казалось, что он нашел этот повод.

Агенты министра перехватили письмо, адресованное королеве; оно было от Мирбеля, прежнего испанского посланника в Париже. Письмо само по себе не представляло никакой важности, но нет той писанной строчки, по которой с помощью истолкований нельзя было бы обвинить ее автора в преступлении. Кардинал велел снять копию и отправить оригинал по адресу. Его эминенция полетел в Шантильи, где находился в то время Людовик ХIII. Сношения королевы с врагами, доказанные письмом, содержание которого было официозно отравлено, возбудили в высшей степени гнев монарха и без того уже переполненный желчью. Он потребовал немедленно Сегье, недавно назначенного канцлером, приказал ему отправиться в Валь-де-Грас и произвести, самый строгий обыск в комнате королевы.

– Не щадите даже и ее особы, прибавил король.

– Государь, отвечал канцлер: – уважение…

– Господин Сегье, величие королевы – не более, как отблеск величия короля, ее супруга: я вам приказываю не обращать на это ни малейшего внимания.

– Надобно быть усердным, господин канцлер, прибавил, Ришельё: – вы слишком опытны, чтобы не видеть, как посредством измены, к несчастью, слишком, очевидной, которой его величество, во всяком случае, позволит мне смягчить наказание, испанская инфанта (кардинал подчеркнул это слово) сама поставила себя вне царственной защиты. Эта государыня теперь вам подсудна, и я полагаю, что послабление судьи – есть уже, начало, кривосудия.

– Повинуюсь хотя и с прискорбием строгому повелению короля, моего государя, – сказал Сегье с низким поклоном и вышел.

– Мера эта раздирает мне сердце, – продолжал лицемерный министр: – но всякое чувство должно умолкнуть перед спасением государства. Теперь, объяснив необходимость печальной строгости, я уверен, что ваше величество, окажете милосердие вашей августейшей супруги.

– Ничего не хочу слышать, кузен! – воскликнул Людовик ХIII, сверкая гневными глазами: – Анна будет сидеть в государственной тюрьме до заключения мира с ее братом, хотя бы война должна была продолжаться двадцать лет…

– Успокойтесь, государь! Кроме того, что милосердие – добродетель, от которой короли никогда не должны уклоняться относительно своих близких. Европа осудила бы такое насилие, да разгневалось бы и само небо. Но есть средство, освященное примером многих королей, ваших предшественников, в тоже время предписываемое относительной необходимостью, и которое ваше величество может употребить с одобрения земных властей, даже согласие служителей рожества.

– Говорите скорее это средство, господин кардинал.

– Я еще колеблюсь, у меня разрывается сердце при мысли огорчить королеву.

– Но разве она щадит меня, когда ее вероломство действует заодно с моими врагами! Я с величайшим нетерпением ожидаю вашего совета, кузен. Итак, вы предлагаете?

– Простой развод.

– Это будет наказание…

– Согласен, весьма умеренное, если принять во внимание повторяемые часто проступки инфанты; но милосердие так прекрасно! – сказал изменник, поднимая глаза к небу. При том же, продолжал он: – мера эта настолько же политична, насколько справедлива. Вот уже прошло двадцать два года со времени вашего супружества и бесплодие Анны Австрийской доказано.

– Относительно этого, кузен, я должен сказать, что мои доктора – давно уже подтвердили, что я сам…

– Они были подкуплены, государь; я в свое время расследовал эту интригу вдовствующей королевы, которая с удовольствием женила бы принца, вашего брата, на флорентийской принцессе…

– Вы это скрыли от меня, кузен.

– Увы, государь, мне так прискорбно была бы размолвка вашего величества с вашей августейшей матерью.

– И вы убеждены, что может родиться дофин.

– От другой королевы… В этом нет никакого сомнения. Прибавьте, что теперь настоит крайняя необходимость в осуществлении этого. Брак Монсье…

– Он недействителен.

– Не думайте, государь. Я имею верные сведения, что его святейшество упорствует поддерживать его как действительный, а ваш брак…

– Ну?

– Ваш брак, государь, не отвечал надеждам Франции; соединенные собрания найдут в ваших старинных постановлениях; закон, по которому могут потребовать вашего развода… Гораздо же лучше предупредить такую печальную необходимость, не ожидая, чтобы принц, рожденный Маргаритой Лотарингской…

– Никогда, кузен; я твердо решился развестись с Анной Австрийской при малейшем поводе.

«Этот повод найдется», подумал Ришельё.

* * *

Между тем Канцлер Сегье, вопреки монастырским правилам, проник за решетку Валь-де-Граса. Он неожиданно вошел к королеве; но если у Ришельё были свои шпионы, то и Анна Австрийская имела своих разведчиков. Будучи предупреждена вовремя, она поспешила спрятать шкатулку, в которой заключалась ее переписка с принцами ее семейства или с их агентами, а также и с неутомимой ее поверенной госпожой Шеврёз. Все, что было подозрительного из Мадрида, Брюсселя, Лондона, Нанси и т. п. хранилось в этой шкатулке.

– Ваше величество, – сказал канцлер входя: – с крайним прискорбием я должен объявить вам, что король, мой государь, приказал мне обыскать тщательно вашу комнату.

– Исполняйте приказание, господин Сегье, – отвечала Анна с гордостью: – меня это нимало не тревожит. Я не имею никаких сношений с врагами государства. Наконец, если бы я даже и могла, не погрешая, переписываться со своими августейшими родственниками, то и от этого отказалась в последнее время.

– Однако, лицо подозрительное королю, господин Мирбель, недавно прислал к вам письмо.

– Я и не делаю из него тайны – вот оно. Господин кардинал будет слишком щекотлив, если найдет в нем повод к обвинению.

– В военное время это не так неважно, как угодно думать вашему величеству.

– Во Франции будет так, как заблагорассудится королю, моему супругу. Но им управляет Господь, и я останусь французской королевой, если будет угодно Богу.

– Да будет его святая воля. Однако, ваше величество позволите мне во всяком случае исполнить мое поручение.

– Вот мои ключи.

Сегье немедленно принялся отпирать шкафы, сундуки, туалеты, шкатулки и раскрывать ящики; он перерыл все углы в комнате; велел повынимать все платье; привел королеву в краску стыда, осмотрев белье, которое она только что сняла, обшарив еще теплую постель ее.

Нахальный этот осмотр не открыл, однако же, никакой подозрительной бумаги.

– Я счастлив от бесполезности моих поисков, – сказал канцлер, робко подходя к королеве: – но к несчастью они еще не кончены; остается самая прискорбная доля.

– Вы должны повиноваться королю.

– Я должен.

– Может быть, обыскать меня?

– О, как вы облегчаете мне душу, избавив меня, по крайней мере, от этого слова.

– Господин Сегье, – возразила королева величественно: – Людовик XIII один подвергнется унижению! История смотрит на него… Чего же вы ожидаете? обыскивайте мои карманы.

– Это не все, – прибавил Сегье с глубоким вздохом.

– Как, господин канцлер?

– Право, ваше величество, – продолжал Сегье дрожащим голосом: – я не знаю как вам сказать, на что король мне приказал наложить мою дерзновенную руку.

– Куда же?

– Под корсаж вашего величества.

– Небо! И я не буду отомщена!

– Я удаляюсь…

– Нет, необходимо, чтобы мера переполнилась; – воскликнула Анна Австрийская с сильным гневом: – оскорбляйте вашу королеву; словно какую-нибудь ночную красавицу, чтобы исполнить повеление короля. Господин канцлер, эта страница его жизни будет прелестна[52].

– Извините, ваше величество, говорил Сегье, красный от стыда, обыскав королеву под корсажем.

– Могу ли надеяться, что обыск ваш кончен? спросила холодно королева.

– Это последнее поручение давно было бы окончено, если бы самая тягостная обязанность не принуждала меня повиноваться беспрекословно.

– Вы можете радоваться, что тщательно исполнили поручение.

Не смотря на выражения соболезнования канцлера, нельзя между прочим не заметить, что он находился наедине с королевой, и что ему было бы легко смягчить данные ему приказания. Не оставались ли в нем следы пылкого некогда темперамента, о чем можно судить из нижеследующего. В молодости Сегье поступил в картезианский монастырь, располагая принять монашество. Будучи, однако же, тревожим искушениям, которых не могло победить уединение, он сознался в этом настоятелю. Последний не нашел ничего лучше, как звонить в колокол каждый раз, когда его обут нечистые помыслы, чтобы известить братию, предуведомленную заранее о необходимости молиться за грешника. Неофит буквально последовал совету своего начальника; но можно злоупотреблять и самыми лучшими вещами. Сегье так часто прибегал к звону, что оглушенные соседи начали жаловаться и ему был запрещен этот странный род извещения. Высокий сановник был еще в цвете лет, когда исполнял свое щекотливое поручение, а потому не особенно погрешив можно сказать, что демон – искуситель молодости – соблазнил его приподнять королевскую косынку.

* * *

Как бы там ни было, не смотря на строгий обыск, посещение канцлера принесло отрицательный результат, который не удовлетворил кардинала. Шпионы его, которыми монастырь окружен был с утра, видели, как таинственная шкатулка быстро перешла из комнаты Анны Австрийской в келью игуменьи. Но фрейлина, которой было поручено это перенесение, заметив, что за ней наблюдали, донесла об этом королеве, а последняя на всякий случай придумала штуку, которую игуменья обещала подержать. Хотя эта монахиня, госпожа Понтшато, была родственницей кардинала, тем не менее, выказала преданность своей государыне вопреки собственному благоденствию. Будучи спрошена о содержании шкатулки, она обязательно солгала и объявила, что в шкатулке заключались только ленты, кружева и галуны, присланные королевой для украшения храма.

Кардинал обманулся; ему нужна была жертва, и не смотря на родство, госпожа, Понштато пострадала: кардинал переместил ее в Муленский монастырь.

Но настало время для Ришельё заниматься более важными делами: в то время, когда он предавался этим интригами испанцы вступили в Пикардию и задумали совершить сообща с имперцами движение на Париж, которым руководил славный Иоганн Верт. С другой стороны, англичане, вследствие пламенных просьб, были недалеки подать руку помощи кальвинистам, готовым еще раз на восстание. Кардинал, который в виду большой опасности спускался ниже уровня обыкновенных людей, струсил в этой крайности.

– К которому неприятелю идти прежде на встречу? – спросил он у отца Жозефа, сохранявшего холодное и стоическое мужество…

– К герцогине Шеврёз, – отвечал монах.

– Какой странный ответ.

– Разве вы не видите, – возразил капуцин: – что эта женщина, которая так недавно приехала из Лондона в Мадрид, заключит на ложе Филиппа союз, начатый в спальне Карла! Итак, если последний, удовольствуясь кораблями, которые обещает ему Испанский король, пойдет на Францию, нам зададут хорошего трезвону… Необходимо стараться воспрепятствовать.

– Но как же, отец Жозеф?

– Призвать герцогиню, как можно скорее, чтобы она не имела времени действовать в Мадриде.

– Курьер может отправиться сегодня вечером; но простить этой развратнице, когда она изменяет…

– Зачем же прощать? Прикажите строжайше возвратиться во Францию, под карой конфискации имений, и держать ее вдали от Парижа под бдительным надзором.

– Совет хорош; Мари, Роган будет жить в своем имении близ Сомюра.

И Ришельё немедленно приказал исполнить маневр, обеспечивавший ему победу над непримиримым врагом.

Глава XVII

Замок Гарделль. – Красавец Горвилль. – Странный пустынник. – Портрет Анны Австрийской, – Нашествие неприятеля. – Совет отца Жозефа Трамблая. – Буильон главноуправляющий финансами. – Основание французской академии. – Корабль. – Фрейлина Луиза Мотье Лафайетт. – Отец Коссен. – Примирение. – Объяснение. – Автограф Людовика ХIII. – Посещение королем визиток улицы Сент-Антуан. – Соединившиеся супруги. – Письмо королевы к госпоже Шеврез. – Беременность Анны Австрийской. – Публичные увеселения. – Вопрос о первенстве. – Дуэль пятерых. – Сен-Жерменский балкон. – Кавалер в белых перьях. – Близнецы.

В пяти милях от Сомюра, на склоне цепи холмов, окружающих уединенную, но прелестную и долину, возвышается замок Гардель, здание двенадцатого столетия; укрепленный четырьмя большими башнями с остроконечными вершинами. Первоначальные обитатели этого замка, желая увековечить свои подвиги, велели изобразить над главным входом полумесяц, как знак крестовых походов, в которых они участвовали. В оружейной зале сохранились трофеи, отнятые у неверных: печальные архивы, напоминавшие продолжительное безумие, единственным результатом которого было исполинское кровавое пятно, разлитое по земле, где покоится Спаситель. Исторический Гарделль господствует как древний владыка над долиной. Природа как бы постаралась украсить это маленькое владение: рощи, луга, хорошенькие хижины с виноградниками разбросаны там, словно на картине Клод-Лоррэна. Серебряный поток извивается по цветущим лугам. По равнине проходит дорога, обсаженная ольхами.

Пейзаж этот сохранял еще свою весеннюю одежду, когда к концу июля 1636 г. тяжело нагруженная карета, запряженная четверкой сильных лошадей, представилась изумленным взорам полудиких племен и медленно начала взбираться на крутой скат холма к замку. В карете этой ехала г-жа Шеврез, призванная во Францию грозной депешей короля. Гарделль, старинная кастеляния Роганов, принадлежала герцогине по наследству; она также гордилась полумесяцем, изваянным над дверями, и герцог Шеврез должен был, что бы ни говорили, принять как приданое жены, эту вполне историческую и символическую принадлежность.

Мари, привыкшая к шумному движению дворов, к ухаживанию любезных кавалеров, нашла бы пять лет раньше чрезвычайно скучным подобное жилище. Но эта знаменитая красавица достигала тридцатишестилетнего возраста; хотя она была еще очень хороша и увлекательна, однако чувствовала в груди охлаждение жара, долго бывшего неисчерпаемым, который дозволил ей принимать и с одинаковой быстротой разбивать столько цепей любви. Она чувствовала, что ослабела; немало от продолжительного, ревностного служения Киприде. Подруга Анны Австрийской увидела себя без особого сожаления, заключенной в Гарделе с красавцем Горвиллем. Ибо наконец преобразование женщины, так любившей похождения, не может быть безусловным в тридцать шесть лет.

В глубине провинции Мари испытывала род блаженства, которого никогда не знала, счастье, которое ощущают, живя на лоне природы, решившись пользоваться ее щедрыми благодеяниями. Изгнанница дворцов научилась любоваться и восходом солнца и щебетаньем птичек, и расцветом розы, и видимым почти произрастанием травы; тихие вечера долины освоили ее со своей прелестью; песни полян показались ей гармоничным, и она сознала мысль истинного величия при виде грозной бури, или неба, усеянного звездами. Надобно ли прибавлять, что герцогиня почувствовала в себе новый источник наслаждений; Горвилль, сделался в Гарделе более обольстительным обожателем, чем его предшественники; его любили более всех. Изгнанница осознала философскую истину: ей показалось очевидным, что общества с и их шумом, изысканностью, претензиями, суетливостью, удовольствиями составляют лишь, искусственную жизнь, исполненную ошибок, обольщений с пошлой, дорогой, часто с опасной приправой, которая, желая украсить природу, искажает и унижает ее.

Но есть в нас страсть, которой ничто погасить не в состоянии; она кладет на сердце горячее, неизгладимое клеймо… и эта страсть – мщение. Фортуна Ришельё смущала сон Мари, тревожила ее деревенскую любовь, не давала заниматься чтением, примешивала желчь к краскам, которые набрасывала она на полотно и сопровождала ее постоянно во время прогулок. Вредить кардиналу было настоятельной потребностью ее жизни. Проходя однажды через холм, противоположный тому, на котором стоял ее замок, она нашла пищу этой неутолимой страсти.

Мари сидела на траве под тенью развесистых дубов. Она с наслаждением отдыхала после продолжительной прогулки, как из кустарников показался человек, и шел прямо к ней, не видя ее, – так он занят был чтением в полголоса. При виде, одежды пустынника, Мари ощутила сильнейшее любопытство. Она впрочем, не решилась обратиться к человеку, который сам, не заговорил с ней. Но вот он поднял голову и вполне показал свое лицо. Внезапно резкий крик раздался в горах и герцогиня без чувств упала на землю.

Когда герцогиня очнулась, то страшный пустынник крепко прижимал ее к сердцу; он давал ей нюхать небольшой флакон и раскрытые глаза Мари помешали ему напечатлеть совершенно по-светски на бледных еще губах Мари поцелуй, который, по-видимому, не был первым.

– Господи! Спаси! – воскликнула госпожа Шеврез, готовая снова лишиться чувств. – А ты, привидение или демон, беги, оставь меня в покое!

Успокойтесь, герцогиня, пожалуйста, успокойтесь; я не обитатель могилы и не слуга сатаны, а обыкновенный смертный, которого вы знали.

– Как! вы сами! Блистательный, остроумный, в особенности нежный, смелый…

– Герцогиня, не называйте ни имени, ни титулов, а я готов дать вам осязательное доказательство подлинности.

– Если бы я в этом сомневалась, то ваши слова разуверили бы меня.

– Какая приятная встреча! Но разговор наш не может продолжаться здесь. Везде, где только находитесь вы, милая герцогиня, у кардинала есть глаза; и я слишком рискую возбудить внимание. Вы знаете, что меня ожидает, если я попадусь в когти красному коршуну. Моя пустыня в нескольких шагах по другую сторону холма; пойдемте, нам многое надобно сказать друг другу.

– Как, отец мой! Женщина в вашем приюте?

– О, репутация моего благочестия неуязвима: в глазах добрых поселян я делаю почти чудеса и вы не будете принуждены им верить.

– Всегда одинаков!

– Не знаю в точности, надобно проверить.

Через четверть часа ходьбы герцогиня и пустынник подошли к хорошенькой хижине, построенной на противоположном склоне холма. Положение это совсем не было дико: с порога пустыни взор обнимал громадное пространство, вид которого, казалось, скорее, возбуждал развлечение нежели сосредоточенность. В голубой дали виднелся Сомюр. Внутри хижины, устланной соломенными циновками, вся мебель состояла из трех темных ивовых стульев, небольшого грубой работы стола; полки, установленной деревянными чашками и тарелками, и двух тюфяков, набитых мохом на полу. Единственным украшением этого скромного жилища было большое деревянное распятие, возле которого висела кропильница. Но, отворив дверь, которая для толпы сообщалась с моленной, пустынник ввел госпожу Шеврез в другую, комнату, сперва темную, но когда она осветилась при помощи отворенного ставня, то герцогине представился будуар, которому позавидовали бы в Лувре.

– В первой комнате я для добрых поселял брат Жан-Баптист, читающий молитвы и перебирающий четки; здесь – светский человек, предается своим привычкам, но не наслаждениям. Чтобы доставить себе какое-нибудь удовольствие, я должен оживлять множество сладких воспоминаний. Не избавите ли вы меня, герцогиня, хоть немного от этой заботы.

– Право, не знаю, – отвечала Мари, садясь на щегольскую кровать.

– Клянусь честью, – сказал Жан Баптист, усевшись рядом с фавориткой: – госпожа Фортуна покинула меня до такой степени, что мое капище неполно: в нем недостает идола. Но я нашел или лучше сказать, я вновь отыскал его… И вот возвратились мои блаженные дни.

– Молчит, лицемер. На этих прелестных обоях фиолетового бархата я вижу изображения, весьма знаменательные для пустынника.

– Это принадлежность моего тайного культа; но ведь грустно обожать одни изображения.

– Я понимаю ваш намек, – говорила герцогиня, лениво отстраняя предприимчивые руки. – Прошло шесть лет, старинные права… было бы невежливо не признать их. Но объявляю вам, что это не будет иметь никаких последствий на будущее время.

– Теперь, – сказал пустынник несколько позже: – расскажите мне, мой ангел, как вы сюда попали.

– Это, «теперь» превосходно.

И Мари рассказала.

– Клянусь душой! Счастливая звезда заставила меня выбрать место для пустыни; но, я буду крепко несчастлив, если вы не станете по временам навещать соседа.

– Я слишком добрая владелица замка, чтобы оставлять своих вассалов. Притом же, кто может помешать и вам приходить в замок.

– Невозможно в моей одежде пустынника, а надеть светское платье было бы безумием.

– Значит, я из снисходительности должна иногда посещать, пустыню…

– И эти посещения были бы для меня очаровательны, если бы кавалер Горвилль, который, впрочем, и не сослан, получил продолжительное поручение ко двору.

– Под костюмом пустынника так и виден требовательный вельможа. Но скажите мне, какая это картина под занавеской, между искушением Антониа и Любовью Марса и Венеры?

– Портрет, милая герцогиня, и я умно сделал, завесив его, чтобы не быть в таком же положении как и Антоний. Живопись эта представляет женщину, которая подавала мне надежду… но один иностранец похитил ее у меня. С тех пор глаза ее причинили смерть великому человеку; но я за эту цену хотел бы испытать такое же, блаженство.

– Я подозреваю… Пожалуйста покажите мне этот портрет.

– Охотно, герцогиня.

Брат Жан Баптист подавил: пружину, занавеска, откинулась и Мари увидела черты Анны Австрийской.

– И в самом деле, вы любили ее, сказала госпожа Шеврез, снова удивленная нечаянностью, которой она ожидала. – Я удивляюсь, что она не открыла мне этого.

– Будьте уверены, что ее величество не все вам рассказывала.

– Я думала об этом не раз… Но мне вдруг пришел в голову великолепный замысел: если вы решительный человек, мы снова можем войти в милость, а общий враг погибнет.

– О, милая герцогиня, дайте мне случай отомстить, если бы это стоило мне половины крови, и я буду вам обязан более чем жизнью.

– Нет, я не буду столь жестока, чтобы требовать вашей крови. Но мне необходимо глубоко обдумать мое намерение и найти подходящие средства. Теперь я оставлю вас и не замедлю навестить.

Госпожа Шеврез не хотела объяснять более в эту минуту, и Пустынник проводил ее немного, и она ушла, обдумывая свое намерение.

* * *

В то время как в Гарделле возобновилось таинственное знакомство, политические затеи изгнанницы вызвали и серьезные последствия: неприятельские разведчики подходили за двадцать миль до Парижа; Людовик ХIII мог быть захвачен в Сен-Жермене, а испуганный Ришельё заперся в своем дворце. Поминутно густая толпа осаждала его двери: ее бурный ропот доходил даже до и богатого будуара встревоженного министра. Его обвиняли не только в яростной войне, которую вели испанцы, но и в том, что он поставил город в невозможность защищаться, засыпав рвы и разрушив стены для разведения садов. Его эминенция, обладавший, как известно, двусмысленной храбростью, не смел даже выезжать ко двору.

Отец Коссен духовник короля, втайне ненавидел кардинала, который унижал его при многих обстоятельствах. Духовник этот был иезуит, а, следовательно, нечего и говорить, это он пользовался настоящими бедствиями с целью повредить противнику. Людовика легко было убедить, потому что события громко говорили за себя, и он тем охотнее слушал доносчика, что речи его совпадали со словами фрейлины Анны Австрийской, девицы Лафайэтт, которую этот государь любил иногда по-своему. Толкаемый по скату своей фортуны, Ришельё готов был низринуться в пропасть, изрытую ему госпожою Шеврез. В эту самую минуту герцогиня, соединив Европу против своего могущественного врага, приготовляла непреодолимое средство обеспечить его погибель. Бесчисленные шпионы, и сторожившие замок Гарделльи, ничего не могли поделать против этой интриги: ведомая без шума и без движения, она, однако же, связывалась с парижскими событиями посредством таких искусных нитей, которых усмотреть было невозможно. Одним словом Ришельё падал и упал бы со стыдом, если бы отец Жозеф не поддержал его.

Рука помощи, протянутая капуцином человеку, которого он ненавидел, которого опрокинул бы с удовольствием в другое время, удивляла людей, знавших пламенное честолюбие серой эминенции. Поведение его действительно могло казаться необъяснимым, ибо отец Коссен, эксплуатируя в имя неба тайное неудовольствие, питаемое Людовиком ХIII к кардиналу, указывая государю на гибельные последствия, какие могла навлечь опасная политика этого государственного человека, Коссен уговорил короля отделиться от него и назначить ему в преемники того же самого отца Жозефа. В эту эпоху Кромвель, тайный союзник монаха, обещал ему пробраться до Парижа во главе десяти тысяч отважных воинов для поддержки его, согласно с прежним условием, заключенным против падавшего министра. Наконец принцы крови, вельможи и влиятельные дворяне, толпившиеся в келье францисканца, уговаривали его целую ночь вырвать кормило правления у красного деспота; в то время, когда они пойдут прогонять чужестранцев за границу. Жозеф упорно отвергал предложения английского реформиста и французского дворянства; но соглашался принять должность первого министра, с условием, чтобы его назначение оставалось втайне две недели. Эта предосторожность была по сердцу робкому Людовику ХIII; он обещал свое согласие. Запасшись патентами, Трамблай однажды утром явился в кардинальский дворец, пройдя сквозь шумную толпу осаждавшую Ришельё.

– Что же, монсеньер, сказал он тоном, скорее повелительным, нежели покорным: – что вы делаете? Неужели ваша эминенция засыпает при шуме бури, или вы боитесь за свою голову?

– Осторожность, отец Жозеф, подает иногда лучшие советы, нежели смелость: неужели вы хотите; чтобы для проезда через город я велел своим мушкетерам разогнать чернь, окружающую мой дворец? Нет, это значило бы подливать масло на огонь.

– Клянусь всеми святыми! я далек, чтобы советовать вам действие, столь противное вашему, спасению, власть правителей близка к падению, если они принуждены употреблять силу против народа, из которого и происходит вся сила: тогда она скоро возвращается к своему средоточию, как воды в океан.

– Что же мне делать по-вашему, отец Жозеф?

– Показать парижанам единственную вещь, внушительную мятежным массам – решимость, которая выше страха.

– Отец мой, совет, кажется странным в то время, когда несправедливая чернь, возбуждена нашими несчастьями и мои враги охотно сняли бы мою голову.

– Если бы было так, то неужели вы думаете, что эти стены служили бы вам надолго оплотом? Вы смело судите о народном гневе, и ошибаетесь, считая народ несправедливым. Он не решил вашей гибели; в противном случае вы давно перестали бы существовать. Он вас не любит, но великие заслуги вашего министерства не ушли от его внимания. Проезжайте по улицам, я отвечаю за вашу жизнь.

– Это благоразумно сказано, монсеньер, заметил Булльон, только что назначенный главноуправляющим финансами, который был в это время в кабинете: – и если ваша эминенция позволите, я сяду на лошадь и очищу вам путь через толпу.

– Поезжайте, и Бог да покровительствуем вам; отвечал Ришельё.

В то время, когда храбрый финансист исполнял свое смелое намерение, отец Жозеф доказывал кардиналу, что можно скоро поставить на ноги многочисленную армию и прогнать испанцев.

– Скоро и многочисленная; вот, отец мой, два слова, кажущиеся мне рискованными. Вам известно, что наборы чрезвычайно медленны во Франции.

– В обыкновенное время, это правда, но кроме того, что угрожаемый очаг никогда не остается без защиты, гений, при крайней необходимости, придумывает большие средства.

– Посмотрим, отец Жозеф, представьте мне ваши соображения, сказал кардинал, очутившийся вне сферы своих обыкновенных ресурсов, и который доказал в эту минуту, что способности его были бессильны в виду великих бедствий.

– Необходимо, чтобы все большие государственные учреждения поставили солдат; они не откажутся, а охранение их собственности и кредита послужит вам ручательством. Например, парламент может выставить две тысячи пятьсот всадников; канцлер, главные управления и члены совета снарядят без труда пятьсот. Париж не будет иметь основания пожаловаться, если ему назначить шесть тысяч пехотинцев, малые города и большие окрестные местечки не исполнили бы своей обязанности, если бы выставили менее четырех тысяч пятисот пехотинцев. Вот четырнадцать тысяч человек обеспеченных, а что касается необходимых денег на экипировку этой армии, то потребуйте у монастырей Иль-де-Франра: они переполнены роскошью; и маленькое кровопускание будет для них полезно.

– Но время, отец Жозеф! Сколько, по-вашему, нужно времени для всего этого?

– Можете назначить сами.

– То есть, срок, где оканчивается возможность.

– Возможность, – сказал монах с резкой улыбкой: – это мягкое тесто в руках твердой воли. Для осуществления моего плана достаточно десяти дней, а испанцы, занятые грабежом Пикардии, предоставят вам более продолжительный срок. Уменьшите, однако, налоги, доверьтесь более дворянству, показав внимание его отваге, которая, впрочем, вам необходима, и не премините назначить начальниками принцев крови, особенно Гастона…

– А если они нам изменят?

– Измена! Не бойтесь, чтобы она вспыхнула во главе армии, защищающей родину; ружейный огонь из ее рядов оказал бы правосудие, вероломцу.

– Во всяком случае, я хочу перевезти короля и его двор в Орлеан или даже в Блоа.

– Боже вас сохрани! – Отвечал Жозеф с жаром: – пример трусости иногда ослабляет самых отважных людей. Повторяю, монсеньер, вас спасет одна твердость.

– Узнаем сперва дух народа. Вот возвращается главноуправляющий финансами.

– Вы видите, что он здрав и невредим, – сказал капуцин с очевидным лукавством.

– Победа! – воскликнул входя Булльон: – я проехал по городу только в сопровождении двух лакеев. Исключая нескольких ругательств, которые выслушал я спокойно и с уверенностью, все превзошло, мои ожидания, а моя решимость до такой степени повлияла на этих людей, что они начали выказывать уважение во мне. Ваша эминенция смело можете верить моему слову.

Кардинал почувствовал, что, настаивая на своей чрезмерной осторожности, он необходимо потеряет власть над своими подчиненными, а этот перевес был главным рычагом захваченного им громадного могущества. Поэтому, скрыв заботливо страх, он сел в карету и без свиты и без мушкетеров поехал по самым многолюдным улицам и площадям. Он кланялся всем с улыбкой, говорил с простолюдинами, жал руки рабочим и убеждал каждого доказать рвение к королевской службе. Добрые жители Парижа были уже чувствительны к улыбкам, сладким словам и рукопожатиям правителей. Популярность министра в это малоцивилизованное время казалась драгоценной для скромных плебеев. Последующие революции сделали их немного требовательнее; но они и теперь еще давятся на рукопожатия знати: Ришельё возвратился в свой дворец, довольный приемом народа.

– Ну что, – сказал Жозеф с уверенностью человека твердого в своем положении – не говорил ли я вам, что вы были мокрая курица, и что немного отваги расположит к вам парижское население. Вот ваши дела и опять на хорошей дороге.

– Жозеф! – отвечал Ришельё, оскорбленный подобным обращением в присутствии третьего лица: – мне очень приятно слушать некоторые ваши хорошие советы, но этот чересчур бесцеремонный тон может заставить подумать, что вы первый министр, а я капуцин.

– Не останавливаю вас на этом замечании, которое очень несправедливо, – возразила серая эминенция ироническим тоном: – не медлите ехать к королю: вчера это было бы слишком рано, сегодня как раз вовремя.

– Отец мой, я уважаю талантливых людей, но вы напрасно забываете, что для нахальных слуг есть решетчатые казематы в Бастилии.

– Конечно, монсеньер, – отвечал монах: и никто до сих пор не оспаривал у вашей эминенции права отворять ворота этой крепости. Но, прибавил Жозеф, бросая развернутую бумагу перед кардиналом: – вот что дает мне право велеть их запереть… даже за вами, окончил он шепотом.

– Я погиб, – пробормотал Ришельё глухим голосом.

– Вы ошибаетесь, монсеньер, – сказал Трамблай благородным и откровенным тоном. – Поезжайте скорее в Сен-Жермен. От звания первого министра я получил все, что хотел иметь, прибавил он на ухо прелату.

А горькая и улыбка его как бы говорила: «я вижу тебя у моих ног». После этого разговора отец Жозеф передал кардиналу свое назначение первым министром, внизу которого подписал отказ. Ришельё пожал руку монаху и пролил несколько слез, на этот раз искренних. Булльон не знал, по крайней мере, на первое время сущности этого щекотливого дела.

* * *

Ришельё виделся с Людовиком через два часа после этой сцены: король сперва холодный и суровый, окончил по обычаю тем, что снова надел ярмо. План кампании был немедленно представлен Людовику ХIII, последний принял его с восторгом и это было новым торжеством для кардинала. Но торжество это не вполне подняло его фортуну в собственных глазах: он выказал свою слабую сторону, он чувствовал, что с тех пор был во власти Жозефа… Между ними монах оставался первым министром.

Что касается последнего, то навсегда осталась тайной, какая причина заставила его отказаться от власти; может быть он испугался страшных забот, соединенных с таким высоким назначением; может быть болезни, которой он подвергся два года спустя, укротила уже его честолюбие. Можно также думать, с некоторым вероятием, что получив назначение на первую должность в королевстве, серая эминенция рассудила, что гораздо почетнее отказаться, нежели сохранить ее.

Как бы то ни было, Трамблай продолжал исполнять при кардинале второстепенные обязанности, и деятельность его по-прежнему была очень полезна первому министру. Успех оправдал вполне его 'предусмотрительность: государственные учреждения, Париж, монастыри живо доставили людей и денег. Хорошо устроенные войска начальствуемые принцами крови, прогнили неприятеля за границу: спокойствие, беззаботность и веселость появились в Париже, а Людовик ХIII снова погрузился в свою мрачную сферу.

Конец 1636 года был замечателен одним обстоятельством, которое объясняли весьма поверхностно: оно превосходно обличает характер Ришельё, особенно если его оценить по достоинству. Несколько литераторов, несколько поэтов – Годо, Гомбо, Шаплэн, Жири, братья Губерт, Серизэ, Мельвилль, Боаробер, Деморе, Колере, Ротру собирались раз в неделю в дом Конрара, писателя одинаковой силы и что более – королевского секретаря. В этих еженедельных собраниях упомянутые господа читали отрывки собственных сочинений, надутых, жеманных, наполненных смешной схоластикой. Уступая настойчивым просьбам Боаробера, Ришельё послал этому обществу патенты, которые возводили его на степень французской академии, но так как парламент нашел какое-то препятствие узаконить эти патенты, то Ришельё и не удостоил заводить спор о таком незначительном собрании. Однако показался Сид; Ришельё немедленно вновь принялся за учреждение Французской Академии и грозно потребовал у парламента согласия. Эта внезапная решимость, как говорят, произошла из желания иметь основательную, в особенности строгую критику на великое творение Корнеля но само это желание вытекало из более важной причины, чем литературная зависть, которой обыкновенно его приписывали. Кардинал однажды открылся в разговоре с Боаробером.

– Беги в палату, аббат, – сказал он ему: – и объяви членам, что королю угодно, чтобы они поторопились. Его величество ожидает с нетерпением видеть себя покровителем литературы в своем королевстве.

– Конечно, монсеньер, надобно поскорее и покороче остричь когти маленькому Корнелю, который осмеливается писать стихи иначе, нежели наше ученое собрание.

– И писать их лучше, – отвечал кардинал.

– Как! Подумали ли вы, ваша эминенция о том, что говорите?

– Я это думаю про себя и говорю только тебе, Боаробер. Да, мой толстяк, стихи Корнеля прекрасны, возвышенны и вот почему необходимо их растерзать посредством безжалостной цензуры.

– Монсеньер, что касается стихо, мы…

– Как, старый дурак, неужели твой ум будет всегда, как вспышка пламени летать над мозгом, не проникая в него ни на одну линию? Разве ты не видишь, что нормандский поэт бросил нам на шею нового врага, сто раз опаснейшего, нежели разбойники, предки этой стихотворца, которые некогда делали набег на Париж под предводительством датчанина Роберта!

– Монсеньер, темна вода в облацех.

– Я тебе освещу ее одним словом: этот новый враг – мысль.

– Мысль!

– Да, мысль великая, сильная, могучая, какой была она некогда, выходя из уст философов та мысль, которая пробудила людей от благодушного сна, и указала им другие законы. Счастливое и блаженное невежество снова рассыпало свои маки над миром; но эти черти бенедиктинцы медленно убивают его своим знанием.

– Порицайте же еще монахов, которые только пьют, едят и спят; это стоит дороже…

– Чем научать, согласен; но зло явилось в больших размерах, и для его предупреждения необходимо громадное знание.

– Теперь я понимаю вашу эминенцию, но клянусь св. Женевьевой, я не догадался бы об этом и во сто лет, хоть я и академик.

– Ты понял наконец, что общество ваше должно объявить войну этой знаменитости в колыбели; ибо я предсказываю, Боаробер, что если мы не придержим ее, она вырастет до такой степени, что будет видна и через много веков.

– Превосходно, монсеньер, превосходно! воскликнул Боаробер, целуя полу красной сутаны. – Мы приступим к делу и вопьемся в эту проклятую трагедию Сид…

– Как насекомые в дорогую шелковую материю, сказал кардинал, засмеявшись; – вот что доставит мне большое удовольствие, и вы достигнете цели.

– А! маленький поэтик, сказал аббат насмешливо: – тебе, захотелось философствовать: ты находишь удовольствие корчить римлянина, восхвалять нам свободу, отечество; ты наконец, принялся за размышления…

Но мы, люди умные и со вкусом, какими признает нас парламент, мы и искромсаем, тебя великолепным образом.

– Смелее, Боаробер! Надеюсь, что ты с товарищами подрежете эту пробивающуюся травку, чтобы она не могла принести семени. Видишь ли, поэты созданы для того, чтобы сочинять стихи в похвалу государям и воспевать подвиги их министров. Беги в парламент, мой толстяк, и торжественно объяви членам, что я сильно разгневаюсь на них, если они будут долее противиться учреждению французской Академии. Я хочу, чтобы она была учреждена, чтобы из нее вышел блестящий гимн в честь славного Людовика ХIII, и чтобы маленький Корнель получил должное… ибо король намерен покровительствовать литературе в своем государстве.

* * *

– Я с большим прискорбием слушаю, моя милая то, что вы говорили мне о вашем намерении удалиться от света, – сказала королева в тайном разговоре со своей фрейлиной Луизой Мотье Лафайетт. – Увы, я возлагаю большие надежды на счастливое влияние, которое добродетель ваша сумела оказать на ум короля. Может быть вам одним этот государь откровенно поверяет горе, причиняемое ему могуществом министра; вы одни могли бы укрепить неудовольствие, питаемое его величеством против кардинала и убедить, его покончить с этим деспотом.

– Должна признаться, ваше величество, что именно с целью работать для этого великого дела я решилась удалиться в монастырь. Прошедшее служит нам верной порукой, что было бы безумием открыто бороться с кардиналом: король ненавидит его, но еще более боится. Я утверждаю, что на этого человека безуспешно нападать кому бы то ни было, пользуясь всевозможными милостями при дворе; он по произволу разрушает всякое обаяние: все исчезает при звуках его голоса, а язык Людовика ХIII немеет при этом могущественном деспоте. Вот почему необходимо покинуть общество, подвластное этому злобному гению, для того, чтобы объявить ему войну; люди дрожат перед ним или продают совесть его честолюбию, и здесь восторжествует лишь тот, кому нечего ни терять, ни выигрывать. Сделавшись монахиней, я буду с величайшим сожалением смотреть на пышные соблазны, которые презирала уже и в светской жизни. Мое сокровище будет в небе, а что касается злобы кардинала, я буду в состоянии не бояться ее, опираясь на алтарь.

– Но, Луиза, такое самопожертвование в ваши лета и с такой красотой, такими добродетелями, будучи столь достойной служить примером подругам.

– Если небо действительно наградило меня некоторыми добродетелями, ваше величество может видеть, что это не возбуждает зависти в придворных дамах: они скорее склонны хулить меня, нежели подражать мне.

– Тем не менее, очевидно, моя милая, что король любит вас более чем кого бы то ни было в мире, отвечала и королева, опустив глаза, чтобы скрыть живейшее смущение.

– Я не могу осуждать невинной дружбы, которую вы сами видите без неудовольствия.

– И от которой я ожидаю трогательного содействия, перебила Анна Австрийская.

– Гордые красавицы не могут дурно говорить о подобном чувстве, и они стараются обратить его в смешное.

– Надобно пожалеть, моя добрая Луиза, что они не понимают возвышенной привязанности, которую питает к вам король… Без сомнения они не в состоянии оценить, продолжала Анна с улыбкой: – каким образом муж мой желает быть любимым. Одна только Маргарита Готфор испытала это прежде вас.

– Позвольте, ваше величество, заметить, что это было иначе.

– Я поняла вас: симпатия, соединявшая эту девицу с Людовиком XIII, происходила из усыпленного сердца: ваши же возвышенные чувства суть действия вашей воздержности.

Если бы это было иначе, я не пошла бы в монастырь! девица, посвящающая себя Богу, должна приносить в дом Его жертву не ледяную, но пламенную.

– Если я хорошо вас понимаю, Луиза, вы любите короля почти мирской любовью.

– Я не скрою этого от вашего величества, когда одной ногой стою на пороге монастыря, и в этом случае могу похвалиться некоторыми добродетелями.

– Но если вы разорвете с Людовиком, я должна значит лишиться надежды, которую думала основать на вашей дружбе.

– О, нет, слова мои сквозь решетку, будут иметь особенную силу на душу короля: само небо будет говорить ему моим голосом и будет говорить в ваших интересах, моя добрая государыня.

– О, если бы вы успели поскорее, сказала королева с живостью, удивившей ее собеседницу, ибо Анна Австрийская столько уже лет мало заботилась о холодности своего желчного супруга.

– Я не пощажу ни увещаний, ни просьб, отвечала девица Лафайетт, устремив пристальный взор на королеву, которая тотчас опустила глаза.

– Я буду обязана вам счастьем, дитя мое: тяжело быть покинутой как я, и влачить такое жалкое существование.

– Для вас настанут более счастливые дни, если мои молитвы вознесутся к трону Всевышнего и дойдут до сердца короля.

* * *

Через несколько времени после этого разговора, девица Лафайетт поручила отцу Коссену исходатайствовать для нее в непродолжительный срок позволение вступить в монастырь. Людовик ХIII сильно огорчился, узнав об этом; едва оправившись от долговременной болезни, он снова впал в слабость. Опечаленный монарх сто раз повторял своим придворным, даже самому кардиналу, что он терял единственного друга и видел, как иссекал источник утешения, к которому он мог прибегать, без боязни. Ришельё, который трудился настойчиво, чтобы толкнуть, в монастырь интересную фрейлину, намеками, которые расточал на исповеди подкупленный духовник, теперь снова коварный и лицемерный, он громко порицал намерение, вредное, по его словам для существования короля. Может быть, он надумал сочинить из будущих обетов монахини оскорбление величества, заслуживающее смертной казни. Действительно было безопаснее, утопить страшное влияние фаворитки в ее собственной крови, нежели в посте и молитве… Людовик, боящийся ада, оказал лишь слабое сопротивление желанию своей любимицы.

– Правда, что она мне очень дорога, сказал он: – но если Бог призывает ее в монастырь, я не препятствую. Девица Луиза Лафайетт, 19 мая 1637 года, вступила в монастырь Визоток в улице Сент-Атуан. Молодые придворные пожалели и об этих черных глазах, которые никогда не блистали для них нежностью, и об этом прелестном, хотя и немного смуглом лице, на котором они видели только невинную улыбку.

– Клянусь шпагой, сказал один ценитель девических прелестей: – очень жалко видеть разрушение крепости, которая еще не сдавалась.

Разговорная комната в монастыре Визоток отворялась для Людовика XIII чаще, нежели дозволяли правила. Если бы он пожелал и нарушения устава, то никто не посмел бы оказать и малейшей тени сопротивления; но его величество не требовал этого: железная решетка ни в каком случае не могла стеснять его страсти, ибо не много нужно пространства, чтобы обмениваться словами.

В первые шесть месяцев своей монастырской жизни сестра Луиза мало имела времени для благочестивых забот своего послушничества: одна часть дня проходила в беседах с королем, а другая вся почти посвящалась прочтению деятельной переписки королевы, и ответам на убедительные просьбы этой государыни. Анна писала, что не могла долее выносить одиночества, оно вдруг сделалось для нее невыносимым после пятнадцати или шестнадцатилетней привычки. Королева, по ее словам медленно угасала под гнетом равнодушия супруга, которого любила, и который наказывал ее в то время, когда, она ни чем не оскорбила его. Но хотя совесть Анны и была совершенно чиста, она изъявляла готовность покориться, как потребует король, если бы даже ей пришлось сознаться в поступках, которых она не совершала, если только этим путем она могла возвратить благосклонность Людовика ХIII. Таково было почти содержание всех писем, получаемых сестрой Луизой от государыни и в которых просьбы становились живее и настойчивее.

Скромная Луиза никому не говорила о том, как сама понимала запоздалое и полное самоотвержение; но вероятно случай казался ей крайне необходимым, ибо она с жаром и постоянно просила Людовика ХIII, с целью примирения королевской четы. Но усердная посредница остерегалась выказывать пламенное желание королевы. Луиза, как простая заступница Анны, не успела бы, и поэтому она прибегла к уловке, уверяя короля, что в этом обстоятельстве она повиновалась вдохновению свыше, являвшемуся ей то во сне или во время молитвы в храме, или в уединении кельи. Людовик ХIII уступил, покоряясь в одно и то же время и убедительному голосу дружбы, и суеверию, и может быть, тайному желанию побесить кардинала: он обещал прощение с тем, чтобы королева созналась в прошлых заблуждениях, и дал слово не позабыть их.

Несмотря на это обещание, подкрепленное клятвой, сестра Луиза все-таки сомневалась в нем и для большего успеха она употребила все старания уговорить короля, чтобы он тут действовал через посредство кардинала: предосторожность, ручавшаяся до некоторой степени за согласие, или, по крайней мере, за несопротивление министра; Накопец Людовик обещал проговорить свое непреклонное «мы так хотим», если бы Ришельё осмелился открыто или с помощью своей хитрости ставить препятствия примирению.

Действительно, так и случилось. Его эминенция пытался воздвигнуть преграду, чтобы удержать королевское милосердие; но «мы так хотим» было произнесено громовым голосом, и необходимо было повиноваться. Одевшись в свое парадное платье, кардинал отправился в Лувр к королеве. Гнусный этот человек льстил себя еще надеждой толкнуть Анну Австрийскую в пропасть, на краю которой она, по-видимому, уже находилась; задавшись этой черной мыслью, он намеревался исторгнуть у королевы такие признания, прочтя которые, король должен был отменить прощение.

– Вот, ваше величество, – сказал Ришельё входя: – настал для меня счастливейший день в жизни.

– Увы, – отвечала королева: – неужели мне угрожает какое-нибудь новое несчастье?

– Ваши жестокие слова причиняют мне чрезмерную скорбь, – сказал кардинал изменившимся голосом и поднося платок к глазам: – Но, прибавил он со вздохом: – несправедливость бывает обыкновенно наградой за все, что я предпринимал в интересах вашего величества. Тем не менее, я исполню утешительную обязанность, которая привела меня сюда.

– Извините, господин кардинал, несчастье перепутало все мои мысли; я не знала, что говорила: не в моем характере оскорблять кого бы то ни было.

– Обязанность моя выслушать, с почтением и покорностью слова, которыми ваше величество удостоит меня. Не могу долее скрывать, что король, мой государь, уступив наконец моим пламенным просьбам в течение нескольких лет, согласен на примирение и готов забыть все прошедшее, если вы сознаетесь откровенно вполне во всех заблуждениях.

– В моих заблуждениях?

– В ваших заблуждениях, если вам это слово кажется не столь суровым. Но его величество требует, чтобы признание было полное и на бумаге.

– Вы сказали на бумаге?

– Считайте это простой формальностью, ибо всякая исповедь записывается на небе… Я напишу под вашу диктовку, а вы потрудитесь подписать.

– Значит, вы будете сегодня моим секретарем, господин кардинал, сказала королева торжественно…. – Однажды я была вашим, и, по страшному велению судьбы, письмо, которое я писала тогда, послужило кровавым приговором. Кардинал вздрогнул; но немедленно оправился.

– Письмо, о котором вы вспоминаете, было чуждо трагическому концу герцога Бэкингема, отвечал Ришельё?

– Вы сильно ошибаетесь, возразила Анна Австрийская глухим голосом: – оно связывается с этим событием нитью, очевидной для всей Европы… Но опустим завесу над этой зловещей картиной.

– Еще не время ваше величество; здесь-то и начинается ваша откровенность: я пишу, что иностранец, гордый своими успехами; великолепный, осмелился поднять на вас свои дерзновенные взоры; что будучи молоды, неопытны, увлечены завистью, столь сродной молодости затмить сотни красавиц, вы взволнованной душой слушали его любезности; что вздохи его нашли отклик в вашем сердце; что, наконец, увлеченный этим предприимчивым вельможей и собственным неодолимым желанием…

– Остановитесь! Клевета уже упала с вашего пера: я, может быть, слушала герцога, не выказывая большего гнева…. Но здесь кончается истина, и я не подпишу больше ничего.

– Мы обойдем молчанием портрет, найденный на руке несчастного Монморанси… упокой Господи его душу.

– Нет, мы не умолчим об этом; пишите, что несчастный имел миниатюру не от меня, что портрет государыни может разными путями очутиться в руках первого встречного и что двадцать женщин занимающихся моим туалетом, имеют возможность дать мои волосы. Где же ваши опровержения этой вероятности? Где же доказательства моей мнимой связи с маршалом! Их нет; вы умертвили его чисто из ревнивого подозрения.

– Разве он не был взят с оружием в руках?

– Скажите скорее, что Монморанси принадлежал к тайному лионскому собранию.

Кардинал замолк на минуту.

– Что же я напишу относительно, заговора открытого нам Шалэ? спросил он менее уверенным тоном.

– Кровь, вечно кровь, пролитая вследствие мрачной клеветы.

– Значит Генрих Талейран наклеветал сам на себя.

– Нет; но, надеясь искупить вину, он принял на себя преступление… Ваше опровержение в этом случае не разуверит меня: несчастный перед смертью все написал госпоже Шеврез… А ведение этого страшного процесса, прибавила королева, возвышая голос. – Когда кого осуждают, то доказательства преступления остаются открытыми для всех.

– Я должен сказать Вашему величеству, проговорил кардинал, как бы не слушая королевы: – что король никогда не усомнится в заговоре, веденном в Нанте.

– Вы хотите сказать сочиненном.

– Как угодно вашему величеству; но король ожидает признания из ваших уст.

– Скорее умру! Это была бы ложь, противная Богу. Ах! я очень ясно вижу ход вещей: король решился простить меня после исповеди моих заблуждений, но вы желаете заглушить его милосердие, поддев меня на признание в страшном преступлени.

– Я ухожу, ваше величество.

– Нет, останьтесь; но Бога ради вступите на путь справедливости и доверия, – тогда мы поймем друг друга. Людовик требует исповеди; вот она – пишите. Я прибыла во Францию исполненная надежд; когда увидела короля, полюбила его от всего сердца, его величество платил мне тем же. Вы появились при дворе, господин кардинал; мгновенно король охладел ко мне, начал от меня убегать и вскоре выказал странную суровость. Я была невинна и могла быть, если не любима, по крайней мере, уважаема своим супругом. Подобно ему я происхожу от королей: внучка Карла V имела такое же основание требовать высокого положения, как и сын Генриха IV. Меня оскорбило это охлаждение, унижение, которого я не заслуживала, и признаюсь с полной откровенностью, затаила гнев в глубине души. Не стану упоминать о презрительном суровом обращении со мной, которое король выказывал публично при каждой встрече… Признаюсь, все это привело меня в негодованье; я перестала любить короля и возненавидела бы его, если бы ненависть не была противна Богу. Вы можете писать это. Недовольный тем, что покинул меня, обременил стыдом, напоил желчью, Людовик нанес мне самое жестокое оскорбление, какое только может растерзать сердце женщины: будучи нечувствителен к прелестям моего пола, он, тем не менее, выказывал свою странную любовь к девице Готфор, чтобы заявить, мне открыто отсутствие достоинства в моей особе…. Вы понимаете мщение, господин кардинал, вы испытываете его почти наравне с испанцем – я в этом убедилась.

– Ваше величество, эти речи…

– Позвольте мне продолжить: я исповедуюсь в мыслях точно так же, как и в своих действиях. Я сама вдохновилась мщением; я хотела обрушить его не только на вас, как на врага, но на самого Людовика ХIII, которого бесчувственное отвращение повергло меня в отчаяние. Восстание мое против судьбы было законно… Ваше сердце разорвется, господин кардинал: я стала за Англию, ободряла Лотарингию, обещала помощь Нидерландам, была заодно с Италией; готова была умолять всю Европу, чтобы она помогла мне вырвать у короля то, в чем он отказывал моему званию, моим правам, простым приличиям, но в особенности, чтобы свалить вас – ибо одни ваши интриги были причиной всех моих несчастий… Вы написали?

– Да, отвечал холодно, кардинал.

– Я все рассказала, король будет доволен; и если он согласился примириться за мою полную откровенность, то я вполне заслуживаю этого примирения; я открыла самые сокровенные тайники моего сердца. Не забудьте прибавить: пусть Людовик ХIII и его первый министр, заглянут в собственную совесть, они не преминут найти там не одну причину заблуждений, если хотите проступков, в которых я признаюсь; даже убеждена, они сознаются, что я могла бы совершить еще больше. Но если со стороны короля, и с вашей, господин, кардинал, все предается забвению, если оба вы чистосердечно отреклись от гнева, я сделаюсь покорной, предупредительной, нежной супругой французского короля, и вам протягиваю руку в знак уважения, но только уважения. Слышите?

– Подпишите, ваше величество.

– Кардинал! мы помирились?

– Огонь, вражды горел только в вашем сердце, – сказал Ришельё напыщенно: – и если он погас, то нигде больше не осталось ни искорки.

С этими словами кардинал встал, поцеловал руку королевы, обещал ускорить примирение, за которое по его словам он давно уже готов был заплатить половину жизни, и вышел.

Король остался доволен признаниями, надиктованными, Анной Австрийской, и приписал внизу: «Прочтя откровенное признание королевы, нашей любезнейшей супруги во всем, что могло не нравиться нам в ее поведении и, получив ее уверение вести себя на будущее время согласно с обязанностями в отношении к нам и к нашему государству, мы заявляем, что, забываем все прошлое и не хотим к нему возвращаться, но желаем жить с ней, как добрый король и добрый муж с женой, в свидетельстве чего подписываемся». «Louis».[53]

Подписав, этот странный контракт, король отправил к королеве, которая у него просила, прощения в присутствии кардинала: Людовик ХIII простил, и супруги поцеловались. В тот же день Анна Австрийская была в Сен-Жермене.

Каждый день королевская чета являлась в этом дворце, но в обществе, и Людовик не показывал жене никакого знака нежности или доверия. Примирение это, как и предыдущие, было неискреннее, и жизнь царственной четы шла по-прежнему. Через две недели Анна возвратилась в Париж.

Между тем продолжались посещения Людовика ХIII в монастырь Визиток; сестра Луиза постоянно говорила государю о королеве: по-видимому, преданная дружба этой хорошенькой послушницы не добилась от короля, чего желала его супруга. Неизвестно, как Анна Австрийская передала отшельнице то, чего недоставало ей в начатом примирении; еще труднее догадаться посредством каких фигур и перифраз послушница могла коснуться этого щекотливого вопроса с таким человеком, как Людовик ХIII. Но верно то, что это обстоятельство обсуждалось у решетки и даже в горячем споре, ибо король сильно противился материальному утверждению заключенного договора.

Так тянулось дело до декабря 1637 г., как Людовик XIII, выехав из Версаля на ночлег в Сен-Мор, остановился в монастыре Визихок. Беседа короля с сестрой Луизой продолжалась в этот день, по крайней мере, четыре часа. Наступила ночь, когда Людовик вышел из разговорной. Во время этой продолжительной беседы пошел проливной дождь и усиливался до такой степени, что невозможно было продумать о поездке. Королю доложили, что опасно было пускаться по затопленным дорогам в карете.

Между тем кухня и прочие служители успели уже уехать в Сен-Мор; помещение короля в Лувре не было готово, а этикет, неизбежный этикет, на который как-то особенно налегал начальник гвардии Гюито, – не дозволял государю в собственной столице искать приюта у кого-нибудь из подданных: одним словом его величеству негде было провести ночь.

– Государь, сказал наконец Гюито, как бы осененный внезапной мыслью: – королева живет теперь в Лувре, и ваше, величество найдете там ужин и готовое помещение.

– Нет, нет, отвечал король с некоторой досадой; – я подожду ещё; погода переменится… Посмотрите, с этой стороны, я вижу звезду…

– Клянусь св. Женевьевой, сказал начальник гвардии через полчаса: – я не знаю, государь, что думать о звезде, показавшейся в этот вечер; но дождь усилился и поднялась буря… Лувр так близко.

– Мессир Гюито, королева ужинает и ложится слишком поздно для меня.

– Я уверен, что государыни охотно подчинится образу жизни вашего величества, и я на всякий случай послал пажа в Лувр предупредить о вашем прибытии.

– Без моего приказания! сказал король полусердито: – нехорошо.

– Простите великодушно ваше величество, я это сделал из усердия.

– Ну, так поедем в Лувр, сказал небрежно Людовик ХIII: – но если небо прояснится, мы отправимся в Сен-Мори. Что значит бессонная ночь для смелых охотников? Завтра на рассвете мы непременно захватим дичь в логовище.

– Клянусь св. Губертом – дичь в логовище, и я хотел бы найти ее сегодня на месте короля, проговорил про себя Гюито.

Поезд тронулся.

Анна Австрийская ожидала короля в ярко освещенной комнате. Она оделась роскошно, и красота ее, сохранившаяся еще во всем блеске, произвела видимое впечатление на Людовика XIII. Королева так радушно приняла своего царственного гостя и была так нежна, что Людовик счел себя обязанным два раза поцеловать свою прелестную супругу, лицо которой покрылось живейшим румянцем. Чета ужинала в спальне…

На рассвете король, словно устыдившись своей слабости, вырвался из спальни, после горячего, однако же, прощания, и уехал в Сен-Мор.

В тот же вечер королева отправила тайного гонца в Гарделль с письмом к госпоже Шеврез, написанным условленным шифром.

«Тяжесть, душившая меня, снята, милая Мари: и как теперь другая мне кажется легка и приятна. Продолжай твои посещения к пустыннику и старайся, чтобы он не удалялся от своего убежища… Я не знаю, когда у меня достанет силы отменить приказание, которое ты дала ему от моего имени… Мари, уроки твои, более всего в мире дослужили ко вреду, увы моего спасения. Я доверилась только одной Бригитте относительно сообщения, установившегося посредством тяжелой работы между погребами отеля Шеврез Луврскими: добрая девушка хранит в величайшей тайне ключи от этого прохода, который примыкает к мосту Вздохов; она возвращает мне эти ключи только вечером».

«Прощай, обнимаю тебя с чувством истинного счастья, которым тебе обязана».

Через три месяца после памятного вечера Анна Австрийская объявила окружающим дамам о своем интересном положении. В то время королева часто требовала своего духовника, Бернара, нередко виделась в монастыре Визиток с Луизой Лафайетт, которой оказывала большую дружбу. Один босой кармелит, впадавший в экстаз пророчества, возвестил в то же время об интересном положении королевы.

Подумывали объявить королю об этом счастливом событии; но королева хотела держать его еще в тайне, из боязни, чтобы третий выкидыш не обманул надежд, питаемых заблаговременно… Но невозможно было долее скрывать чрезмерного развития талии Анны Австрийской: не прошло и девяноста дней, а она уже казалось словно, беременна полгода. В этом необычном положении королеве недоставало госпожи Шеврез и всякий раз, когда ей говорили о ее положении, она краснела и заводила речь о другом. Она вскоре впрочем, потеряла эту опасную привычку по настояниям верной своей Бригитты.

Наконец, в конце марта, уведомили короля. Людовик XIII так обрадовался, что ни малейшее подозрение не нарушало его блаженства.

По всему королевству разосланы были приказания отслужить молебствия.

Король велел устроить пышную церемонию и процессию в соборе Богоматери. Государь, не выезжавший из Сен-Жермена, не мог присутствовать при этом торжестве; но тем не менее, представлено было все величие трона. Кардинал Ришельё появился в соборной церкви именно в королевской обстановке: его эминенции приготовили такое же кресло, такой же аналой, как и для государя; бархатный фиолетовый ковер, разостланный на полу, отличался от королевского только тем, что на нем не было лилий. Гордый министр, о прибытии которого возвестили звуки труб, барабанов и органов, вступил в храм в сопровождении телохранителей. Едва он занял свое место, как его окружили толпы высших сановников, офицеров, пажей. Только короны недоставало, для дополнения королевского величия его эминенции. Этот блеск был величайшей бестактностью: неосторожный триумфатор должен был чувствовать, что он слишком уже открыто овладевал прежде срока слабой долей величия, которую оставлял Людовику XIII. Когда, дети послушны, не надобно отжимать у них игрушек. Притом же Ришельё плохо выбрал минуту играть в короля и поэтому номинальный государь сделал ему на другой день строгий выговор.

В конце этой пародии случилось обстоятельство, которое могло сделаться кровавым, но которое, за отсутствием подходящего оружия, сделалось смешным.

В момент, когда процессия устанавливалась в порядок, президент счетной палаты стал по левую сторону парламентского президента. Вдруг, несмотря на святость места, поднялся жаркий спор между двумя учреждениями; парламентские утверждали, что начальник палаты должен был идти сзади парламентского президента, другие настаивали на противном. Скоро спор дошел до такой степени, что от слов перешел к ударам; сперва, полетели бархатные шапки, но окончилось рукопашной схваткой. Толпа сгустилась. Слышно было, как трещало платье, и церковный пол усеялся обрывками, и многие руки, освободившись от широких рукавов, наносили по вражеским лицам удары кулаками, подобно извозчикам. Мушкетеры его эминенции укротили эту схватку; но кардинал удалился с яростью, видя, как овация, которую он готовил для себя, превратилась в скандальную драку.

Бой, при более и странных обстоятельствах, происходил в то же время и под влиянием такой же первоначальной причины. За три часа до рассвета один дворянин, закрывая подбородок широким плащом, нахлобучив на глаза шляпу, белое перо которой нагибалось ему на лицо, выходил с большой осторожностью из отеля Шеврез, необитаемого в то время. Он шел рассеянно в темноте, как почувствовал, что его толкнул* кто-то, очевидно рассеянный подобно ему, идя навстречу.

– Чтоб черт побрал увальня! воскликнул последний: – разве, ты не можешь идти, не толкая единственного христианина, который проходит по улице в этот час ночи.

– Тише, отвечал дворянин с белым пером: – слишком дерзко сказано со стороны нахала, которому я мог бы повторить то же самое.

– Нахал! клянусь св. Жаком, у меня на боку висит клинок, который докажет противное, если и вы носите шпагу, достойную с ним померяться.

– В этом нужно удостоверение относительно вас, ибо нет во Франции дворянина, который не считал бы за честь быть вызванным мною.

– Имя ваше, мессир?

– Если Бог поможет мне при восходе солнца, я надеюсь, что вы найдете его на конце моей шпаги.

– Нечего распевать так громко антифоны! Весь Париж знает маркиза Буза за утонченного кавалера.

– Я презираю эту породу.

– Сегодня утром мы увидимся за Бастилией.

– Я буду там с четырьмя дворянами в восемь часов.

– И я явлюсь в таком же обществе.

– Прощайте.

– До свидания.

Кавалер с белым пером поспешил к одному и из своих приятелей, который, поблагодарив его за доставление случая скрестить свою шпагу, обещался найти трех бойцов.

– Вы знаете, друг мой, на каких условиях должны искать их?

– Да, в числе тех, которых вы никогда не видели.

– Истинно. Счастье будет, если и Буз приведет таких же. Относительно маркиза бояться нечего: мне кажется, я никогда не встречался с ним. Поспешите, Горвилль, а я здесь в ожидании вас погреюсь, прибавил незнакомец, разбрасывая концом шпаги золу, которая покрывала уголья.

Через час Горвилль привел только двух дворян и третьего он не застал дома. Вновь прибывшие благодарили незнакомца за честь, которую он им оказал.

– Я уверен, господа, что при случае и вы поступите так же.

– Конечно, и вероятно случай не замедлит представиться.

Здесь последовало рукопожатие.

– Идемте, господа, я уверен, что на Новом мосту мы встретим пятого бойца.

– Идем, повторили товарищи.

Незнакомец не ошибся; едва они прошли по Новому мосту, как встретили молодого мушкетера, воинственный вид которого всем понравился.

– Он наш! воскликнули все разом. Милостивый государь, сказал Горвилль офицеру: – не будете ли вы добры помочь этим кавалерам и мне покончить один счет сегодня утром за Бастилией?

– Много для меня чести, но я считаю себя достойным этого. К вашим услугам.

Молодые люди пришли на лужайку за Бастилией, где теперь строения арсенала. Две липовых аллеи осеняли это место, часто орошавшееся кровью дуэлистов. Немного вправо высокая и мрачная государственная тюрьмам немая и свидетельница ежедневных битв, казалось, отражая лучи восходящего солнца, улыбалась готовившейся трагической сцене.

Противники уже были на месте. Никто, однако же, не снимал ни плащей, ни шляп.

– Господа, сказал незнакомец: – приступим к делу без замедления и не будем ожидать стражей коннетабля. Если вы помните Ла Шапелля и Бутвиля[54], то вы должны знать что наш государь строг относительно дуэлей. Итак, начнем.

С этими словами он скинул плащ и шляпу. Но едва он открыл лицо, как четыре товарища маркиза Буза, вместо того, чтобы последовать его примеру, взглянув на незнакомца, отступили в испуге и побежали с криком:

– Это он! это он! Привидение! Демон! Боже сохрани нас меряться оружием с обществом дьяволов, прибывших из ада.

– Проклятие! кричал маркиз, призывая их: – куда вы? Это подлая трусость, это бесчестье для вас и для меня.

Но беглецы уходили, как говорится, во все лопатки.

– Я вижу, что это значит, сказал незнакомец с улыбкой – эти господа не трусы, но суеверные люди.

– Клянусь честью, мессир, сказал Буз сбрасывая: платье на траву: – будь вы сам Люцифер, я вас не боюсь.

И он обнажил шпагу.

– Нет, воскликнул один из сторонников Горвилля: – есть еще средство уладить дело: нас шесть человек и если угодно нашему товарищу, я с приятелем перейду на сторону противника. Это водится…

– Нет, господа, отвечал незнакомец: – я на это не согласен. Так как по странному случаю условленная партия расстроилась, мы будем биться только вдвоем с маркизом. Итак, маркиз, защищайтесь!

Шпаги скрестились; из них посыпались искры. Буз дрался хорошо, но увлекаемый гневом, он наносил частые и сильные удары, которые противник отбивал хладнокровно. Последний нападал рассчитано и достигал цели. Рубашка маркиза покраснела в трех местах.

– Вы ранены, – сказал незнакомец: – прекратим бой, ваша шпага коротковата.

– А вот мы это увидим, хвастун, – отвечал раненый.

И сверкая глазами и с пеной у рта, он продолжал свои бесполезные нападения.

– Довольно, – сказал незнакомец, выбив шпагу у своего противника так, что она отлетела шагов на десять.

Маркиза поддерживала ярость, но едва он был обезоружен, как побледнел, зашатался и, поворотившись два раза, упал. Он уже был мертв.

Победитель и его товарищи грустно возвращались в город, как близ Гревской площади, у окна таверны они узнали двух господ из тех, которые убежали перед поединком. Горвиль, чувствуя, как это обстоятельство должно было беспокоить его друга, предложил немедленно идти к этим дворянам и во что бы то ни стало заручиться и их молчанием. Беглецы собирались заглушить обильным завтраком ужас, в котором откровенно признались. Горвилль недолго переговаривался и через минуту пригласил в таверну своих товарищей. Таинственный незнакомец, взяв со всех честное слово, назвал себя и доказал, что он не принадлежал к мрачной области ада. После этого суеверные дворяне выказали большое почтение тому, кого так испугались и обещали быть его верными друзьями и слугами, как в военное, так и в мирное время.

– Ибо, прибавили они: – теперь когда, ваша светлость нас узнали, вам известно, что если ваши клинки бессильны против шпаги дьявола, то они сверкают храбро в битвах с людьми.

Произошла добрая попойка. Воспоминание о несчастном маркизе не слишком занимало собеседников; впрочем, к концу пирушки главный герой утра встал и сказал:

– Господа, клянусь богом, что насколько от меня зависело, я щадил маркиза; но судьба его скорее, нежели моя воля направила мою руку. Пью за упокой души этого храброго дворянина, которого я с прискорбием отправил на тот свет.

Пять собеседников, подняв стаканы, сказали серьезно:

– Царство ему небесное.

В продолжение четырех месяцев кавалер в большом плаще, с белым пером на шляпе, выходил почти; каждое утро из отеля Шеврез. Но он не появлялся и уже несколько дней, когда 5 сентября 1638 года, десятитысячная толпа теснилась перед Сен-Жерменским замком, при первых лучах солнца.

Широкое закругленное окно, украшенное гербом Франции, вдруг отворилось; военные и гражданские чины вышли на большой золоченый балкон, тянувшийся вдоль фасада, и один из них, показывая народу плотного ребенка, воскликнул громовым голосом:

– Господа! да здравствует монсеньер Дофин. Да здравствует, принц, дарованный нам Богом и который Божьею милостью будет знаменитый король Людовик четырнадцатый!

С этими словами оратор пронес по всему балкону новорожденного, поднимая высоко, и чтобы показать всему народу. На площади поднялся продолжительный нестройный крик, и полетели в воздух шляпы.

Дофина унесли с балкона, а толпа прибывала. Вокруг танцевали, пили за здоровье новорожденного; в честь его раздавались выстрелы. Таким образом приветствовалось появление на свет монарха, величие которого преимущественно должно было состоять из блеска и шума: эти громкие приветствия, которыми его встретили, служат живой аллегорией будущей судьбы его.

В углу парковой решетки, прислонившись к столбу, кавалер с белым пером молча, но не без волнения, смотрел на зрелище, представлявшееся его взорам.

– Что же, господин, сказал ему грубо старый искалеченный солдат: разве у вас губы зашиты, что вы не кричите подобно другим? Неужто вы не разделяете общей радости?

– Вы ошибаетесь, друг. Верьте, что никто больше меня не принимает живого участия в событии, исполнившем радостью, всю Францию, и я разделяю ее со всеми вами.

И подняв свою шляпу, он закричал:

– Да здравствует монсеньер Дофин!

– Боже! воскликнул старый солдат, смотря испуганным взором на своего собеседника? – Господи, сжалься над моей бедной душой. Извините, господин призрак! прибавил он, падая на колени: – я не имел никакого дурного намерения… Умоляю вас, не лишайте меня жизни.

– Молчи и встань, отвечал кавалер, который, будучи узнан, еще раз, воспользовался суеверием бедняка, чтобы заставить сохранить тайну. – Возьми этот кошелек, наполненный настоящими пистолями; но если ты скажешь хоть одно слово о встрече со мной, я немедленно потащу тебя в недра земли. Возьми же.

Инвалид взял кошелек дрожащей рукой, но тотчас же уронил его, словно прикоснулся к огню.

– Обещаешь ли молчать?

– Клянусь, господин мертвец! Клянусь всеми святыми рая, или если вам лучше нравится, всеми дьяволами ада…

– Басурман!

– Простите, но я не знал, где ваши друзья – вверху или внизу?

– Ступай и будь верен своей клятве.

Старый солдат не заставил повторить приказания, и быстро поднявшись, побежал, оставив у ног кавалера пистоли, которые последний принужден был снова положить себе в карман.

В тот день фонтаны вместо воды выбрасывали вино в течение шести часов; грубое пьянство последовало за веселым пьянством, начавшимся с утра. В Париже радость была еще шумнее, нежели в Сен-Жермене: танцевали, пели, напивались всюду. Во всех почти улицах расставлены были богатыми обывателями столы, обремененные закусками, винами, сластями к услугам всех и каждого. Можно было подумать, что это гражданские пиршества Спарты. Ночью освещение было великолепное: общины уставили стены факелами; огромные костры горели на многих площадях. Иезуиты словно хотели в этом ряду удовольствий изобразить и свой характер, играли комедии и сожгли блестящий фейерверк. Посланники разделяли или, по крайней мере, притворялись, что разделяли общую радость: английский в качестве истого британца, полагая, что удовольствие главнее состоит в наполнении желудка, раздавал закуски и вино на весь квартал; венецианский, как более деликатный и светский, велел украсить окна своего отеля гирляндами из цветов и плодов, освещенные вечером разноцветными огнями, в то время как щегольской экипаж, запряженный шестеркой, провожал с музыкой по улицам.

Каждый по своему желанию предавался всевозможным увеселениям, данным в честь запоздалого, но не чудесного появления дофина. Не безынтересно, однако же, будет сказать, что депутации чрезвычайно удивились при виде королевского принца, который родившись в тот же день, был похож на трехмесячного мальчика и появившегося на свет с двумя зубами. Скажем больше – носилась нескромная молва, что часа через три после первого, родился второй принц, и что кардинал, будучи оглушен двойным появлением дофинов, решил, что второй должен быть признан как несуществующий. Это впоследствии была Железная Маска[55].

Глава ХVIII

Миртовый венок – Речь госпожи Шеврез. – Граф Море. – Болезнь Ришельё. – Смерть отца Жозефа. – Два Кардинала – Смерть кардинала Ришельё (4 декабря 1642).

В то время как Людовик ХIII, упиваясь родительским чувством, нашел наконец радость у колыбели сына, удовольствие более основательное, царствовало в гардельской пустыне. Пустынник как добрый француз и добрый роялист захотел также отпраздновать счастливое плодородие Анны Австрийской. Госпожа Шеврез и Горвилль, возвратившиеся из Парижа, пришли к нему. Но без сомнения многие удивятся, что приехали гвардейские капитаны Гюито и Монтиньи, и что последний привез хорошенькую Бригитту, свою молодую супругу. Все эти особы, удалившись в щегольскую, таинственную комнату, описанную выше, уселись за отлично сервированным столом и не заметили, как прошло время: радость блистала у всех в глазах, сердце каждого переполнялось веселостью. Если бы кто вошел нечаянно, того поразило бы присутствие портрета монахини за столом: это было изображение Луизы Ла-Файетт, которая, будучи удерживаема в монастыре своим званием присутствовала заочно на дружеском празднестве.

После обеда госпожа Шеврез, с глазами, сверкавшими весельем и лукавством, встала со своего места, потом, взяв миртовый венок, висевший сзади на кресле, надела его на голову великолепно одетому кавалеру, сидевшему по правую руку. Оживленным голосом она произнесла следующую речь:

– Вся Франция гремит еще кликами торжества по случаю рождения дофина. Я не хочу отстать от соотечественников, но так как я эксцентрична, то мне пришла языческая фантазия. Я убеждена, что мы должны засвидетельствовать признательность некоторым божкам погребов отеля Шеврез… Итак, друзья мои, я увенчала верховного жреца этих подземных идолов, нашего хозяина, которого назовем втихомолку графом Море… Со времени моей ссылки в Гарделль, я узнала, что этот вельможа не умер в Кастельнодари; но к величайшему благополучию королева также узнала об этом. Теперь припомните, друзья мои, как Фаброни предсказывал некогда Марии Медичи, что дети Генриха IV не перестанут царствовать – и по-моему, не трудно понять, каким образом сбылось это предсказание.

Здесь мы обязаны сделать небольшое пояснение.

Море, будучи принят пруильскими монахинями в Лангедоке и проживая у них под покровом непроницаемой тайны, вылечился от ран. Он знал, что ему не избегнуть бы смертной казни, если бы он остался во Франции и потому выехал за границу и пять лет путешествовал по Европе. Значит, это была не выдумка, что его видели на бале в Венеции, и его эминенция дал ложные сведения королю о его смерти. Случай привел этого вельможу в Гарделль, в дикую страну, где он надеялся прожить в неизвестности, в одежде пустынника.

Теперь легко проникнуть интригу, затеянную герцогиней Шеврез; разоблачаются также деятельные ходатайства девицы Ла-Файет; ясен также и решительный поступок капитана Гюито бурной ночью, когда он увез Людовика XIII к королеве немного поздно, по всем истинным современным рассказам. Объясняется также инкогнито кавалера с белым пером, а также испуг дуэлистов и старого солдата, для которых Море был мертвецом. Бесполезно будет рассказывать, что брат Жан-Баптист имел в Гарделле двойника во время своего проживательства в Париже и что Горвиль приезжал в столицу помогать графу. Но нельзя не упомянуть, что хорошенькая Бригитта, теперь графиня Монтиньи, взяла обещание от своего мужа, который даль ей клятву защищать, с опасностью жизни, новорожденного принца.

Дело это ведено было очень искусно.

Ришельё терялся в догадках. Гардельский замок и пустыня тщательно наблюдались кардинальскими шпионами; но герцогиня постоянно проживала в своем имении, и всегда на скате холма видели пустынника, благодаря его двойнику. Подозрения министра ни разу не останавливались на этой стороне; тем не менее он не сомневался, что посредством интриги, нити которой от него, ускользали, госпожа Шеврез одержала над ним победу, которая положительно бесила его.

«Впрочем, – говорил он себе: – зачем так заботиться о поисках, теперь уже бесполезных? Вот зло и совершилось; Арман, которого ты страшился; гибель твоя, более или менее близкая, неизбежна. Попытаемся, впрочем, восстать против злой участи».

В этих видах Ришельё хотел напугать короля опасностями, которые по словам его, грозили наследнику престола; но если Людовик ХIII предоставлял этому государственному человеку всю власть, за отсутствием силы води отнять ее у него, то мало-помалу лишал его своего доверия. Король советовался с женой по поводу мнимых опасений кардинала.

– Государь, – отвечала ему королева, сделавшаяся смелее: – если принцу и угрожает какая-нибудь опасность, то со стороны того, кто предлагает вам средства к его безопасности.

Госпожа Лонзак, гувернантка дофина, говорила в одном тоне с Анной Австрийской, а Монтиньи прибавил с жаром, что головой отвечает за жизнь его королевского высочества, если король удостоит назначить ему исключительный присмотр за принцем. Король согласился.

– Я погиб, – сказал Ришельё, узнав об этом решении.

С этой минуты обладатель Франции впал в меланхолию, причиненную беспокойством и заботами. Он властвовал по-прежнему, но чувствовал, что не управляя более умом короля и поддерживая свою власть только силой, он падет безвозвратно, если найдется довольно, смелый человек, который напал бы на него решительно и осторожно. И в нем явилась мысль расширять беспрерывно кровавую могилу, которая зияла между ним и его противниками. Как только поднималась угрожающая голова, ее срубали немедленно. Соассон был умерщвлен среди своей армии, Сен-Прель погиб в Амьене; Сен-Марс и Де-Ту погибли в священной лиге, в которую вступил сам Людовик ХIII; если бы не убежал и Гастон, он тоже, может быть, обагрил бы эшафот кровью Генриха IV. Мария Медичи, утомив благотворительность государей, больная, жила в лачуге в Кёльне. Ее неумолимый враг не мог поразить ее на таком далеком расстоянии, но он пустил против нее страшных союзников – подверг ее лишениям. Знаменитая дочь Медичи, вдова наилучшего короля Франции, мать могущественнейшего короля в Европе, погибла удрученная бедностью. Она умерла с голоду!!! Следовало бы разорвать всю историю Людовика ХIII, хотя бы для того, чтобы уничтожить эту жестокую страницу…

В этот новый для кардинала период умер отец Жозеф, его самый первый советник, вернейший агент, мускул его могущества. После этой потери деятельность политического гиганта поддерживалась только яростью; вступив в сферу обычной жизни, он был уже похож на расстроенный инструмент. Душа его, лишенная энергии и подчиненная физической боли, вскоре потеряла искусство вести тонкие интриги: у Анны Австрийской родился второй признанный принц, и Ришельё не мог открыть, откуда явилась эта дополнительная ветвь наследственности.

Так угасал в продолжение трех лет этот человек, громадное коварство которого заслужило в некоторых отношениях напыщенные похвалы историков. Теряя с возрастающей быстротой настойчивость и упрямство – свои высшие качества, он если по временам и проявлял какую-нибудь твердость, то как палач, погружая руки в кровь. Наконец болезнь приковала Ришельё к постели. В этом положении он не терял еще надежды: он мечтал о возврате здоровья и подобно всем умирающим строил замыслы в будущем. В продолжение трех недель, предшествовавших его смерти, он любил собирать вокруг своей постели всех друзей и разделял с ними свои фантазии: госпожа Комбалле должна была выйти за коронованную особу, Боаробер мог наконец получить свою митру; Шавиньи, как говорят, побочному его сыну, он сулил звание первого министра.

В числе покровительствуемых могущественного больного находился итальянский прелат, ловкий, вкрадчивый, ласковый, обязательный до рабства: это был Жюль Мазарини, вновь назначенный кардинал и государственный советник. Прикованный к постели, Ришельё хвалил этого прелата, которого знал необыкновенную ловкость, хотя, разумеется, думал его задушить в случае своего выздоровления. Однажды, когда Мазарини был один у постели больного, старая эминенция сказала новой:

– Друг мой, зная вас очень хорошо, я предсказываю, что фортуна ваша пойдет далеко, даже может быть дальше моей, ибо вас природа создала таким гибким, что вы проскользнете в такой проход, которого я даже не замечу. Джулио, если бы нужно было обмануть дьявола, я прибегнул бы к вашим талантам: это значит, мне известны малейшие источники ваших способностей. Я должен потребовать от вас услуги – это единственная награда, назначаемая мной за пурпур, которым я сумел украсить ваше тщеславие, за вступление в совет, которым вы мне обязаны. Франция – моя раба, король – подданный, Европа моя вассалка: такой очевидной истины я не хочу скрывать от тонкого политика. Все что осмеливалось нападать на меня, уничтожено, исключая одного слабого существа… женщины, женщины… хитрее всех в мире, – аспида, который в течение восемнадцати лет ускользал от моих могущественных рук и ужалил меня в сердце, бросил не знаю откуда – дофина на королевское ложе… Вот что меня убивает, Джулио: эта единственная неудача уничтожает у меня в душе все блестящие следы моей жизни. Отомстите за меня. Притом же говорю вам, синьор Мазарини, что если вы не закуете врага, которого вам завещаю, он свяжет вас по рукам и по ногам: это герцогиня Шеврез.

Итальянец обещал держать эту женщину вдали от дел.

– Если только буду управлять ими, – прибавил он с притворной скромностью: – что ни в каком случае не кажется вероятным.

– Если бы вы сомневались в своей фортуне, я считал бы вас существом недостойным, – возразил Ришельё с насмешливой улыбкой: – но я лучшего мнения о вас. Оглянитесь вокруг, Мазарини, во Франции нет человека, способного властвовать… Людовика ХIII гложет мрачная меланхолия, он предупредит меня или вскоре последует за мной в могилу. Провозглашенная регентшей, Анна Австрийская вверит вам власть, с которой она не будет знать, что делать. Я посмеюсь хорошенько, если только смеются в той области, куда я переселюсь, при виде наследственности алой симарры вокруг герба Франции. Припомните мои слова: наша испанка-королева – женщина в высшей степени страстная; вы сделаетесь ее первым министром не в силу своих познаний, но потому, что будете красивее и стройнее всех конкурентов… Мазарини разумно продолжит мое могущество, я предсказываю, что он продолжит его… Да, Жюль, вы будете царствовать и ваша нога, раздавит герцогиню Шеврез.

– Обещаю, – отвечал молодой кардинал.

– Значит я умру спокойно, – отвечал больной.

Это был у последний разговор Ришельё; через три дня он убедился в близости кончины, и так как им овладел страх, то министр и прибегнул к религии… в которую никогда не верил. Но бальзам, поздно пролитый ею на раны этой души, изборожденной угрызениями совести, не мог облегчить его ни на минуту; все его преступления, вся кровавая фантасмагория вставала перед ним: Орнано, Шала, Вандом, Пюилоран, Соассон, Де Ту, Сен-Марс, Сен-Прель, Мария Медичи, печальные лица, грозные видения, скелеты со стиснутыми зубами, а сзади них сотни других жертв… Привидения эти ежеминутно осаждали умирающего.

– Удалите их! – кричал он поднимаясь в ужасе: – удалите же! Разве вы не видите, что черви оставляют их трупы, чтобы напасть на меня.

И Ришельё трогал руками свои высохшие члены, как бы отгоняя гробовых гостей. В эти последние минуты Людовик XIII, хотя сам больной, явился, однако же, у постели умирающего.

– Отведите это бледное лицо, – сказал Ришельё: – я узнаю его… Свирепый взгляд его проникает мне в душу пожирающим пламенем… Я оскорблял этого человека… но я не убил его… мне нужен был манекен.

Короля поспешно увели.

Кардинал не узнавал уже более никого из находившихся в комнате: его тусклый взгляд, посинелые черты, судорожные движения губ, подергивание пальцев – всё возвещало о близком разрушении. Вдруг глаза его засверкали; он узнал Мазарини среди толпы, подозвал его жестом и сказал на ухо:

– Жюль, не убивайте ее, не убивайте Мари Роган… Тень ее будет мучить вас в последние минуты… О, это ужасное мщение!

Тяжелый вздох последовал за этими словами; послышался треск мускулов, тело его вытянулось и Арман-дю-Плесси, герцог Ришельё, скончался.[56]

– Я, значит, умру королем, – сказал Людовик XIII.

– Я, по крайней мере, наслажусь вечером моей жизни, – прошептала Анна Австрийская.

– Путь к верховному могуществу мне открыт! – сказал Мазарини в тиши своего кабинета.

Через год Анна Австрийская была регентшей; фаворитка ее появилась на мгновение при дворе, но снова была сослана по приказанию самой королевы. Такова обыкновенно бывает благодарность.

Примечания

1

Редешоссе – название первого этажа во Франции. Второй, соответственно, называется «бельэтаж» или «первый этаж».

2

Он был начат в 1618 г.

3

Эминенция – церк. титул католических епископов и кардиналов; преосвященство.

4

Потом отель «Лонгвилль», на улице Сен-Тома дю Лувр. Герцог де Шеврёз жил в этом доме.

5

Симара (симарра) (итал.) – в 15 в. мужская одежда сенаторов из фиолетового сукна сходная с тогой, но с расширенными книзу рукавами. Ее носили при исполнении обязанностей. В особо торжественных случаях ее делали из парчовой ткани.

6

Древнегреческий герой, сын Зевса, испросивший себе в подарок вечный сон.

7

Ян Эверарт, на латыни Йоханнес Секунд или Янус Секунд, на французском Жан Второй (1511–1536) – неолатинский голландский поэт-гуманист и эротик. Его самая известная работа, «Книга поцелуев», была имитирована Ронсаром и его учениками, среди которых Жан Антуан де Баиф, Жак Тахюро, Оливье де Маньи, Иоахим дю Белле, Жак Гревен.

8

Музыкальный инструмент.

9

Первый актер в ролях любовников, в эту эпоху.

10

Известно, что по мнению древних оружие Ахиллеса имело свойство залечивать раны, которые оно наносит.

11

Антон Бурбон, граф Море, был незаконнорожденный сын Генриха IV и Жакелины Бель, графини Море, род. в 1607 г.

12

Biographie Universalle, относя рождение этой принцессы к 1612 г., очевидно впадает в ошибку. По современным, мемуарам ей было около 37 лет, когда Сен-Марс признался ей в любви, около 1637 или 1638.

13

Название, данное при дворе отцу Жозефу, с тех нор, как начали говорить о его посвящении в кардиналы.

14

Honny goit, qui mal’y pense – девиз ордена Подвязки.

15

Это видение Кромвеля исторический факт, засвидетельствованный многими писателями: он сам подтверждал его словесно и письменно. Привидение, говорят, ограничилось объявлением, что он будет первым человеком в королевстве.

16

Отец Жозеф действительно назывался Леклерком, но мало известен под этим именем, а когда: жил в свете, его называли барон Трамблай

17

Кромвель, будучи уже протектором и обедая однажды с друзьями, хотел из предосторожности сам откупорить бутылку старого токайского. Слуги бросились искать штопора и не находили; великий человек сердился. В это время ему доложили о приходе депутации пресвитерианцев, которые желали знать, занимался ли Его честь с отцами реформатской церкви обсуждением некоторых спорных вопросов касательно их догматов. Кромвель велел им объявить, что прилежно занимался этим. И потом он смеясь сказал своим гостям: «Они думают, что мы ищем святых истин, а мы просто отыскиваем штопор». Эта черта служит мерилом благочестивых чувств протектора.

18

Намек на арест принца по изветам маршала д’Анкр.

19

Только в конце царствования Людовика XIV министерские портфели вошли в употребление, а многочисленные писатели, придавшие их до этой эпохи министрам, впадали в грубый анахронизм.

20

Читатели наши не посетуют, если мы скажем здесь несколько слов по этому поводу. Орден Подвязки учрежден Английским королем Эдуардом III, в 1349 в память победы при Креси, где он отдал лозунг слово garter (подвязка). В силу распространившегося всюду предания, графиня Салисбюри, любимица короля, уронила на бале однажды подвязку, и Эдуард, поднял ее; некогда многие придворные засмеялись над этой поспешностью, то он воскликнул: «Honny soit qui maly y pense», прибавив, что те, кто теперь смеются над подвязкою, почтут себя счастливыми носить подобную. Вскоре он учредил новый орден. Во главе его стоит английский государь. Орден имеет только 25 членов, не считая монарха, принцев крови и иностранных государей. В настоящее время костюм и знаки ордена следующие: Голубая бархатная подвязка, на которой вышит серебром девиз «Honny soit qui maly y pense», голубая бархатная мантия, оплечье, и кафтан малинового бархата, черная бархатная шляпа, золотое ожерелье и голубая лента через левое плечо, на которой на тоненьких цепочках висит золотая медаль с изображением св. Георгия. Прим. перев.

21

Орнано, семейство которого было в родстве с семейством, из которого впоследствии вышел великий Наполеон, – был наместником в Нормандии, и его называли просто полковником, потому что он сохранил начальство над корсиканской гвардией.

22

Людовик XIV еще в молодости подарил графу Бриенну корабль, сделанный целиком Людовиком XIII.

23

Пребенда, духовный доход с церковного имущества или с духовной должности.

24

Во Франции есть небольшой город Вена, др. Vienn Allobrogum, при приянии Жеры и Роны. Прим. перев.

25

Слова буквально исторические.

26

Ришельё.

27

Дело происходило в конце весны, но не должно забывать, что сцена совершалась на западных берегах, где часто дуют холодные ветры, так что необходимо топить даже летом.

28

Слезы кардинала, и подчеркнутые слова подтверждены всеми современными мемуарами.

29

Буквально исторически.

30

«Ливреи, будут красны», сказал адмирал, говоря о свадьбе Генриха IV и намекая на резню Варфоломеевской ночи. Прим. авт.

31

Эта плоская шутка – историческая: мы сохранили ее здесь нарочно, чтобы дать понятие о демократии ума Людовика XIII в редких случаях веселого настроения, Прим. автора.

32

Длинным этим и, правду сказать, неуклюжим словом, мы передали непереводимое cache batard. В русском языке есть названиё незаконным детям, но оно неудобно дли печати. В малорусском, заметим кстати существует слово байстрюк. Прим. перев.

33

Мы не изменили ни одного слова в этом подлинном документе, который помещен под 1626 г. в Remarques d’Etat et d’Histoire, par Saint-Latarre, edition de 1639.

34

Ганнибал, перешедший через Альпы в 218 г. до Р. Х. Прим. перев.

35

Видение в лагере Прива не анекдот, выдуманный для романа, как ни кажется он романическим; оно помещено во всех почти современных мемуарах и многие утверждают, что слышали его от самого Монморанси. К тому же числу принадлежит и историк этого героя.

36

Мадмуазель Монпансье, дочь Гастона, уверяет в своих мемуарах, т. 1, стр. 395, что королева толковала о вторичном браке за другого мужа.

37

Церковь гнушается кровопролитием.

38

Замок этот, построенный за Картезианской оградой, принадлежал владельцу, преданному сатане: носилась молва, что каждую ночь его посещали обитатели ада. Менее легковерные жители утверждают, что в нем собирались фальшивые монетчики, которые под покровом суеверного страха, безнаказанно занимались своим преступным ремеслом.

39

Мечтатели минувших веков, которые проводили жизнь в отыскивании философского камням и заставляли невинных девиц вертеть волшебную палочку для указания, где скрыты сокровища.

40

В начале XVII века открыли в Риме гробницу Туллии, дочери Цицерона, и в то же время найдена была могила диктатора Камилла. В них еще горели лампы. С тех пор встречались подобные же явления при других раскопках древних гробниц. Таким образом, посредством последовательного погребения человеческих познаний – вещи, некогда весьма естественные, являются нам под видом чудесного.

41

Исторический факт.

42

Бассомпьера не постигла участь Орнано или великого приора Вандома, но он получил свободу, только по смерти Ришельё.

43

Газета существовала уже в Венеции; она получила свое название от монеты gazetta, которую платили за прочтение №. Прим. автора.

44

Переписка Куртеная. Она была в распоряжение автора несколько времени, когда он писал эту хронику; он извлек из нее множество совершенно неизвестных фактов.

45

В этом разговоре, как и во всех последующих, автор часто сохраняет подлинные слова Монморанси.

46

Исторический факт, что г-жа Шеврёз, уходя от кардинальской погони, переправилась вплавь через Сомму.

47

Видение Людовика ХIII описано во всех современных мемуарах.

48

Он был начат в 1629 г., но кардинал переселился в него только в 1636 г.

49

он дает движение вселенной.

50

Когда он погибнет – мир успокоится.

51

Казнь сожжением оставалась, впрочем, во Французском законодательстве; в конце XVII века Воазен и маркиза Бренвиллье были сожжены живьем, но единственно за многократные отравления.

52

Мемуары Монгли, т. I, стр: 478.

53

Исторический документ.

54

Казнены в 1628 г. за поединок.

55

В обществе сильно распространено было убеждение, что два принца родились: и через три часа один после другого, – но три месяца раньше.

56

Это произошло 4 декабря 1642 г.; великий кардинал умер в возрасте 57 лет.

Content

Жорж Тушар-Лафосс
Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1
Правление Людовика XIII (1610-1643)

Коротко об авторе

Глава I. 1624

Глава II. 1626

Глава III. 1628

Глава IV. 1625

Глава V

Глава VI. 1625

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII. 1628–1629

Глава XIV

Глава XV. 1631–1632

Глава XVI

Глава XVII

Глава ХVIII

Примечания