Жорж Тушар-Лафосс

Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2

Правление Людовика XIV (1659–1671)

Хроника частных апартаментов двора и гостиных Парижа при Людовике XIII, Людовике XIV, Регентстве, Людовике XV и Людовике XVI

ООО "Остеон-Груп" Москва-Ногинск – 2020

При участии изд-ва "Майор"

© Перевод с французского под редакцией Л.И.Моргуна. 2020

Глава I. 1659–1660

Двор без хлеба. – Статс-дамы, спящие на соломе. – Бархатные шапочки и кардинальская шапка. – Епископ-полковник. – Графини генерал-майоры. – Людовик XIV присутствует при царствовании Мазарини. – Кардинальские мушкетеры. – Великий Конде на коленях. – Вольная мысль госпожи Шеврез. – Пышность Мазарини и простота двора. – Неловкость этикета перед пиренейскими конференциями. – Итальянское шутовство кардинала. – Пышное шествие уполномоченных. – Позолоченное рагу. – Инфанта умирает со скуки. – Костюмы придворных в Сен-Жан-Люз. – Мария-Терезия: ее глаза, талия, корсет. – Церемония вступления молодой королевы в Париж. – Парламент верхом. – Описание тогдашней иллюминации. – Черная дама: кто была она.

Пиринейский трактат возвратил нам мир и принца[1]; Конде, пожал руку Тюренну, своему победителю при Дюнах, и примирение этих двух великих людей освобождало нас от страха за междоусобную войну[2], которую могло возжечь только их разъединение. Значит не будет более ни баррикад, ни фрондеров, ни мазариниевской партии. Вдовствующая королева со своим двором не будет блуждать вне столицы без денег, без белья, без хлеба. Статс-дамы не будут более спать на соломе в окрестностях Парижа; придворные ее величества не станут рубить дрова своими шпагами, чтобы не дать замерзнуть Анне Австрийской и ее дамам.

Кардинал вступил в Париж более могущественным, чем когда бы то ни было. Парламент принял его отлично: большие парики этого учреждения склонились перед ним. Вот и бархатные шапочки наших президентов покорились кардинальской шапке его эминенции. Стоило делать столько шума с 1648 по 1653 г., убивать столько честных людей, очернить столько репутаций для того, чтобы выказать кардиналу больше покорности, чем он требовал, прежде того, как парламент выслал против него подворотную кавалерию[3] и Коринфский полк[4], командиром которого был коадъютор Риза, несмотря на свою митру, посох и фиолетовые перчатки. Что касается меня, я проводила целые часы в моленной, прося Бога избавить от Фронды; я никогда не желала быть в числе графинь-генералов находившихся под командой герцогини Лонгвилль.

После всех этих передряг Мазарини сделался опять как бы королем; Людовик XIV только присутствует при царствовании своего первого министра. По улицам то и дело, что сталкиваешься с мушкетерами его эминенции: это все красивые молодые люди, платье которых вышито золотом; между тем, как у королевских гвардейцев часто бывают разорваны штаны так, что опускает глаза иная фрейлина королевы – а эти фрейлины, как известно, не робкого десятка.

Великий Конде не может утешиться, что согнул колено перед кардиналом, когда его светлость являлся ко двору в Амьене. Действительно было жестоко выказать подобное уважение тому, кого принц третировал прежде так бесцеремонно и называл il signor faquino даже в письмах. Но победитель при Рокруа, Фрибурге, Ленце, Нордлингене воевал с Францией во главе испанской армии; кардинал, положим, и бездельник, – не может ни в чем упрекнуть себя. Необходимо было смирить перед ним гордую отвагу, привыкшую все покорять, и которая до тех пор еще никому не покорялась. Первый министр повел принца к вдовствующей королеве, где находился король, перед которым великий Конде стал на колени и просил прощения. Когда знаменитейший из наших генералов склонил увенчанное чело к ногам короля, Людовик XIV мало помнил о том, что его родственник прежде сделал для славы; но воин отомстит ему: он снова разобьет его неприятелей.

В ожидании, Конде является в Лувр с нахмуренным челом, и никто не старается утешить его, потому, что он в немилости. Впрочем, госпожа Шеврез утверждает, что одной только госпоже Лонгвиль удается развеселить брата… Она прибавляет при этом странные вещи, но герцогиня видит везде и во всем одни любовные стремления: в ее глазах любовь – всеобщий двигатель, и я не удивляюсь, если в этом главную ноль играет ее воображение.

Наконец у нас есть молодая королева; два месяца как совершился брак Людовика XIV с инфантой Марией Терезией Австрийской, единственной дочерью Филиппа IV; но двор прибудет в Париж только завтра.

Мазарини выехал из Фонтэнебло в июле 1669 г.; его сопровождали шестьдесят знатных особ: в том числе архиепископы Лионский и Тулузский, маршалы Граммон, Клерамбо и Виллеруа. Конвой его эминенции состоял из ста мушкетеров и двухсот пехотинцев, а свита из шестнадцати пажей, тридцати оруженосцев, полутораста ливрейных слуг и восьми фургонов, запряженных шестерками. Семь карет предоставлялось для особы первого министра; кроме того вели сорок лошадей без особого назначения.

В то время, когда этот поезд шумно направлялся в Сен-Жан-Люз, принимая на пути всевозможные почести, двор, настолько, же скромный, насколько была пышна кардинальская обстановка, следовал в Бордо малыми переходами. Прибыв в этот город, двор остановился в древнем замке Тромпетт, где дул повсюду сквозной ветер и обои висели в лохмотьях.

Когда Мазарини прибыл в Сен-Жан-Люз, дон Люис Гаро остановился в Фонтараби. Оба эти уполномоченные были горды и ревностны к достоинствам своих дворов. Дело шло о первом визите; целый месяц прошел в обмене нот, в спорах о разрешении важного вопроса о первенстве. Мазарини пытался выйти из щекотливого положения посредством итальянской хитрости: он слег в постель в надежде, что по случаю его нездоровья, дон Люис примет на себя инициативу дипломатической вежливости, приедет к нему, а его эминенция, приняв испанца в постель, избавится от необходимости, провожать его. Действительно это была бы большая победа над церемониалом. Но кастильская гордость не пошла на эту приманку, и публичные переговоры начались на острове Фазанов[5], не быв предшествуемы никакими частными посещениями.

Кардинал хотел по крайней мере отличиться преимуществом пышности, в которой не мог сравниться с ним соперник: на свидание он поехал в карете, сопровождаемый тремя французскими маршалами, генерал-фельдцейхмейстером, двумя архиепископами и двадцатью другими прелатами. Ему предшествовали четыреста гвардейцев с офицерами. За рядом двенадцати карет следовало двадцать великолепных верховых лошадей, покрытых попонами, на которых были вышиты гербы его эминенции, и ведомых конюхами в пышной одежде. Потом ехали кардинальские пажи и слуги в богатейших ливреях.

Люис Гаро со своей стороны приближался с двумястами пятьюдесятью конных телохранителей в шлемах, обнаженными мечами и что всего удивительнее – в ливрее испанского первого министра. Офицеры, которых его превосходительству хотелось выделить из ряда слуг, были одеты в зеленые бархатные кафтаны с золотыми галунами, на которых резко отделялись красные шарфы. За ними следовал – Люис в носилках, предшествуемый восемью трубачами в зеленом же бархате, в руках у которых были блестящие, серебряные трубы. Шествие замыкалось пятнадцатью каретами с дворянами и прелатами.

Когда оба министра вступили на остров, строжайший этикет рассчитал число вельмож, пажей, конюших и телохранителей, их сопровождавших. Зала для конференции была устроена наполовину из ковров испанского первого министра, наполовину из кардинальских; для каждого из них поставили по креслу и маленькому столику; двери обе их галерей, по которым они вошли, вверены были охране капитанов французскому и испанскому. Только два государственных секретаря присутствовали при уполномоченных для написания статей: при Мазарини находился Лионн, при дон Люисе Колома.

Таковы были предварительные распоряжения, длившиеся четыре месяца; все хитрости, все тонкости извилистой политики обоих дворов были исчерпаны при этих продолжительных свиданиях. Мазарини употреблял тысячу и одну уловку своей итальянской хитрости, чтобы ловчее обмануть; дон Люис настойчиво держался своей осторожности, характеризующей его нацию, чтобы не поддаться обману. Наконец мир был подписан и брак условлен, но торжество отложено до 7 июля.

По закрытии конференции герцог Граммон отправился в Мадрид просить руки инфанты; эскуриальский двор принял этого посланника с особенной пышностью, ибо на пире, данном ему кастильским адмиралтейством, подали семьсот золоченых блюд, к которым никто не мог прикоснуться, так как французский посланник должен был ужинать у себя.

Испанский король немедленно отправился с дочерью в Сен-Себастиан, куда и прибыл 27 мая 1660 г. на праздник Тела Господня. Когда по окончании вечера дворянин, вручивший письмо Людовика XIV Марии-Терезии, спросил у этой принцессы, которая велела передать много любезностей вдовствующей королеве, – не имеет ли она чего сказать королю, инфанта отвечала: – Боже мой, разве же я не просила вас три раза передать королеве моей тетушке, что я умираю от нетерпения ее видеть. Скажите только это. – Трудно более тонким образом скрыть нетерпение выйти замуж; но вероятно то, что посланник, отдавая отчет о нетерпении, от которого умирала испанка, не адресовался к тетке.

На другой день оба двора съехались в Сен-Жан-Люз; они соперничали в роскоши и великолепии. Испанцы выказывали больше драгоценных камней, но французы превосходили их в щегольстве и изяществе костюма. Плащи и кафтаны придворных испанского короля отличались массивным тяжелым шитьем, а шляпы кастильских вельмож были плоские, перья жидкие. Одним словом все в костюмах этого двора обличало отсутствие грации и вкуса. Наши же дворяне, напротив, соединяли с блеском и богатством щегольство и изящество. У молодых людей из свиты короля, как Сен Тьерри, Бриен, Кавоа, Вард, Гишь, Пегиллен серые моаровые плащи обшиты были золотыми кружевами или из черной венецианской материи с серебряными кружевами в шесть рядов и подбиты золотой или серебряной тканью, смотря по наружному украшению. Под этими плащами виднелись кафтаны из серебряной или золотой парчи с черными богатейшими кружевами. Шляпы их украшались белыми перьями, схваченными алмазной петлицей.

Молодая королева, как сказывал мне Сувре, была прекрасна, но немного бледна; в больших ее глазах много выражения; как бы там ни говорили, но они совсем не лишены того испанского красноречия, которое обещает много, а обыкновенно дает больше. Талия Марии-Терезии стройна, но теряет от дурно сшитого платья и излишества украшений, которые государыня отбросит, когда ее туалетом займется французская гофмейстерина. Все наши молодые люди кричат против корсета королевы, который безобразит грудь ее. Вероятно мадридские модистки весьма неопытны, чтобы портить подобным образом то, что хорошо, между тем, как парижские так искусны, что умеют и нехорошее выказать в привлекательном свете.

Здесь оканчивается рассказ барона Сувре и я продолжаю передавать свои наблюдения.

Я возвратилась домой усталая, ослепленная, измученная. Король и королева въехали сегодня в Сент-Антуанские ворота, еще недоконченные. Шествие продолжалось двенадцать часов среди ликующего народа. Все парижане с рассвета на ногах, чтобы любоваться один, два, три, даже десять раз великолепным зрелищем. Ни формы, ни цвета домов нельзя было узнать – так их украсили обыватели, каждый по своим средствам. Мостовая покрыта была розами, жасминами, гвоздиками, миртами и множеством других цветов; кареты катились без шума по этим мягким душистым коврам. Королева, блистая нарядом и красотой, проехала через весь Париж, сидя в богатейшей древней колеснице; воздух оглашался звуками музыки, помещавшейся на других, менее роскошных колесницах, среди восторженных кликов народа. Король верхом, следуя возле молодой супруги, казалось, разделял всеобщую радость; возбуждению которой много способствовала мужественная его красота и богатый костюм с драгоценными камнями миллионов на семь.

Но так как во всем в мире есть своя забавная сторона, то в сегодняшней церемонии утешили нас члены парламента. Да и кто не смеялся бы при виде президента, королевского прокурора, советников, секретарей, в своих беретах и судейских мантиях, развевавшихся по ветру, – верхами, со шпорами; привязанными к башмакам, которые ехали впереди двора, словно кавалерийский отряд. Испанская инфанта, которая без сомнения, никогда не видела конного парламента; закрыла рот платком… Я никогда не встречала, более комизма в серьезном.

В этот вечер все дома иллюминованы; везде на дверях отелей, в больших бронзовых канделябрах горят разрисованные и позолоченные восковые свечи. Буржуа привесили у окон разноцветные бумажные фонарики; некоторые вельможи подражали им, только велели нарисовать свои гербы на этих транспарантах.

Оканчивая это описание, я не могу умолчать о словах одной дамы в черном платье, которая стояла возле меня в улице Ферроньери, во время прохода шествия. Дама эта, будучи поражена красивой, благородной наружностью короля, более чем красотой королевы, красноречиво выхваляла блестящие качества этого государя. При взгляде на него, в ее глазах отражалась вся душа; грациозная грудь ее быстро приподнимала черную одежду. Не в состоянии удержаться от необходимости высказать свое удивление, она сказала довольно громко своей соседке: «О, королева должна быть довольна мужем, которого, выбрала»! Я просила знакомых узнать имя этой пламенной наблюдательницы, и мне назвали вдову поэта Скаррона.

Глава II. 1661

Возобновление двора. – Госпожа Соассон. – Старинный вид Лувра. – Тюильрийские собрания. – Сундуки, и сундучки. – Голодный стол у королевы. – Посланник ощупью. – Ужин ограбленного короля. – Комнаты фрейлин. – Больной Мазарини. – Дипломатия и лекарство. – Секретная нота. – Появление «Школы мужей» Мольера. – Пожар в Лувре. – Духовник королевы. – Щекотливость Марии-Терезии. – Монах пожарный. – Описание дворца Мазарини. – Смертный приговор Кардиналу. – Печальное прощанье министра с богатством. – Игорный долг при кончине. – Ужас. – Кокетство умирающего. – Скупость на смертном одре. – Кольбер швейцаром. – Последние советы Мазарини Людовику XIV. – Смерть кардинала. – Его портрет. – Его эпитафия.

Двор принял новый вид, со времени переселения в Лувр молодой королевы: графиня Соассон, назначенная в правительницы дома ее величества, потихоньку обновила весь старинный церемониал, который вдовствующая королева сохраняла потому, что он напоминал ей молодость. Графиня Соассон, привыкшая к итальянской роскоши своего дяди, чрезвычайно недовольна устарелой внутренностью дворца наших королей; эти высокие окна, состоящие из множества мелких стеклышек, обделанных в свинцовый переплет, эти зеркала из многих узких составных частей, когда Венеция присылает нам их в три и четыре квадратных фута; эти столбы, беспорядочно увешанные аркебузами; наконец, все это обветшалое великолепие, которое делается смешным при сравнении его с щегольским убранством во дворце кардинала, до такой степени ненавистно графине, что она согласилась перевести собрания королевы в Тюильри, на что ее величество изъявила согласие.

Дамы нового двора и фрейлины Марии-Терезии, которые все молоденькие и хорошенькие, громко жалуются на отсутствие даже старой мебели в своих комнатах; они хотели бы заменить неуклюжие сундуки, в которые принуждены втискивать свои наряды, сундучки, куда они прятали свои золотые вещи. Но все преобразования не могут совершиться разом. Стол ее величества уже гораздо лучше прежнего, ибо метрдотели регентши были известны во всей Европе своей неловкостью и скряжничеством. Еще не забыли, как в 1645 г. когда королева хотела угостить польских посланников в Фонтэнебло, за первым блюдом недостало говядины. В довершение бедствия, иностранцы эти после пиршества, должны были проходить по длинным галереям и комнатам, которые забыли осветить. Недавно еще господин Лионн получил приказание угостить при дворе первых испанских вельмож, присланных во Францию для заключения мира, и каково же было его положение, когда он узнал, в момент подачи, ужина, что все блюда были на дороге расхищены офицерами и служителями, и эти блюда, отнятые у похитителей в амбразурах окон, в чуланах, в коридорах, появились на королевском столе опустошенными на половину.

Вдовствующая королева довела до такой степени забвение этикета, что до женитьбы Людовика ХIV, дамы, состоявшие при ее особе, не имели стола во дворце. «После ужина королевы, рассказывала мне госпожа Моттвилль: – мы питались объедками то на углу сундука, то стоя, утираясь полотенцами и довольствуясь иногда одним хлебом».

Во время обновления придворных обычаев, духовник Марии-Терезии, испанский монах, необыкновенно сурового нрава, кричит и выходит из себя против молодости, окружающей ее величество. Комнаты фрейлин в особенности служат предметом его суровых укоров…

Кардинал отменил у себя выходы и по вечерам принимает только игроков. Он возвратился из Сен-Жан-Люза больным и до сих пор не может еще поправиться. Король созывает совет в спальне первого министра; часто принимаются там и посланники, при которых его эминенция не стесняется в приеме разных лекарств, что этим иностранцам кажется не совсем дипломатическим. Государственные секретари приходят поочередно работать у постели кардинала; Бриенн, сумевший еще прежде заслужить доверие кардинала, призывается чаще товарищей: живой и блестящий ум молодого графа развлекает немного хилого итальянца. Но голова эта еще слишком молода для восприятия государственных секретов, а в особенности частных тайн, честолюбивого распорядителя судеб Франции. Вот случай, который мог бы погубить первого министра, если бы получил огласку: Бриенн не мог не рассказать его девице Меннвилль, ибо любовь ничего не умеет скрыть; но девица Меннвилль, которая не может похвалиться скромностью, также как и верностью управляющему Фуке, рассказала все, герцогу Дамвиллю, от которого я и слышала.

Бриенн писал депеши под диктовку Мазарини, прикованного к постели припадком подагры. Его эминенции встретилась надобность в каких-то бумагах, хранившихся в шкатулках, которые стояли у кровати, и он отдал ключи государственному секретарю…. Но, вследствие неточного указания, граф отпер не ту шкатулку, а, желая удостовериться – ту ли он взял бумагу, он прочел надпись на связке:

«Акт, по которому Испанский король обещал мне не противиться назначен моему на папский престол после смерти Александра VII, с условием, что уговорю французского короля довольствоваться городом Авеном вместо Камбрая, которого требовал от его имени у Испании».

Бриенн, читавший эту заметку на ходу, вдруг остановился, словно прикованный удивлением, которое замечено было на лице графа кардиналом.

– Вы ошиблись шкатулкой, воскликнул побледнев Мазарини.

– Действительно, монсеньер, и клянусь вам, что случайная ошибка…

– Знаю, молодой человек, вы не могли угадать, что там находится этот акт… Но если, как я полагаю, вы в душе согласитесь, что тиара весьма стоит нескольких лачуг, обнесенных рвом, то будете настолько умны и рассудите, что звание государственного секретаря стоит дороже нескромности. Я не скажу больше.

– Прошу вашу эминенцию верить, что моя преданность, мое уважение…

– Хорошо, mio caro, но интерес, любезный интерес – вот решительный повод. Ну, прибавил кардинал, принимая вдруг веселый тон: – что вы скажете?

– По моему мнению, ваша эминенция будете также хорошо носить тиару, как носите в настоящее время корону.

– Тс! Льстец!

– Сидеть на римском престоле – нетрудная обязанность: сжимать одну руку, чтобы давать благословения каждому приходящему и держать другую раскрыв для получения червонцев с христианства – вот и вся тайна искусства царствовать в Ватикане.

– Да, убежище довольно приятное для первого министра.

– И я желаю, чтобы оно скорее досталось вашей эминенции: я надеюсь, что вы не откажете присоединить ко всем своим милостям отпущение и для меня.

– Увидим; но вы не торопитесь увеличивать массу грехов, ибо экипаж, который должен увезти их, ненадежен.

В эту минуту кто-то вошел к кардиналу и помешал продолжению разговора; Мазарини успел только рекомендовать молчанье, приложив палец к губам, на что государственный секретарь отвечал приложением руки к сердцу. Девица Меннвилль, герцог Дамвилль и я знали цену этой скромности, обещанной с такой преданностью: будущий папа не рассчитывал бы на нее, если бы знал, что Бриенн был влюблен.

Я видела на палеройяльском театре веселую комедию в трех актах и в стихах под заглавием «Школа мужей». Пьеса эта, принятая публикой очень хорошо, принадлежит Мольеру, который обнаруживает много ума и необыкновенно верную наблюдательность. Господин Визе, редактор «Любовного Меркурия» уверяет, что у Мольера много недостатков; но Корнель говорит, что это комическая голова, устроенная по образцу Теренция, а я охотнее разделяю суждение автора Цинны, нежели мнение маленького журналиста. Монсье, которому посвящена новая комедия, весьма благосклонно принял эту дань; его высочество после представления приказал позвать к себе поэта и обещал ему покровительство.

Почувствовав себя лучше, кардинал захотел присутствовать при репетиции балета Бенсерада, который должен был идти через несколько дней в Лувре в портретной галлерее. Мне хвалили великолепные декорации. Роскошной его обстановкой заинтересовали также и молодую королеву, так что духовник не мог отговорить ее не присутствовать на балете, несмотря на все громы его против этого зрелища, названного им безнравственным. Но тут на помощь красноречию монаха явился пожар: несколько искр, попавших в декорацию, превратили ее в пепел; пламя не пощадило также и королевских портретов, писанных Жане, и Пробусом, а равно и плафона, на котором Фремине изобразил Генриха IV в виде Юпитера, поражающего лигеров в образе Титанов.

Кардинал, вынесенный на руках телохранителей, удалился в свой великолепный дворец в улице Нев-де Пети-Шан, не заботясь об участи обеих королев и короля; к счастью наиболее преданные слуги во время спасли их величества. Надобно было послушать, как духовник молодой королевы гремел по поводу этого пожара, посланного, как он говорил, самим Богом, для предупреждения кардинала, своего неверного служителя, что он не одобрял ни безнравственных театральных зрелищ, ни требуемых ими безумных расходов. Мария Терезия, наделенная слабым характером, поверила этим суеверным объяснениям; она горько оплакивала свой грех и искупала его сокрушением и усиленными молитвами. Таким образом, инфанта, удаляясь от всего, что льстило ее блестящему супругу, способствует сама к охлаждению пламенной его любви к ней и приготовляет неверности, к которым он очень склонен.

В то время, как испанский поп употреблял в свою пользу обстоятельство пожара, один августинский монах с опасностью жизни старался потушить его. Этот монах проникнутый более осязательным рвением, нежели собрат его проповедник, велел привязать себя к потолку железной цепью, и, вися среди пламени, сбрасывал сверху горевшие столбы и перекладины. Не знаю, заслужит ли этот полуобожженный человек награду, но, конечно, рвение его больше нежели, у духовника королевы.

Кардинал находит некоторое удовольствие среди роскоши и богатств, собранных в его дворце; вид этой пышности облегчает ему на мгновение болезнь, быстро разрушающую его жизнь, изнуренную удовольствиями и трудом. Его возят в кресле по длинному ряду пышных комнат, из которых каждая стоила не менее тридцати тысяч экю; бронза, барельефы, статуи, картины, все это было там в изобилии, но расположено со вкусом, присущим итальянскому декоратору. Роскошь и щегольство мебели отвечают великолепно покоев.

Прогуливаясь по своим залам, Мазарини захотел также видеть и библиотеку в тридцать тоазов длины, которую Габриель Поде по его приказанию, собрал с большими издержками во Франции, Голландии, Фландрии, Англии и Италии. Наконец даже его эминенция велел отнести себя в свои огромные конюшни, на которые иностранцы смотрят, как на восьмое чудо. Кардинал улыбнулся при виде великолепно вышитых попон, и которых отцы театины[6] так настойчиво просят у него для украшения храма.

Но подобное развлечение не надолго облегчило существенные страдания Мазарини, которые дошли до такой степени, что он потребовал консилиума: я узнаю все подробности от доктора Гено, который один из всего ученого собрания решился сказать правду больному. Истина действительно была горькая. У меня записана любопытная сцена, происходившая по этому случаю между ученым доктором и кардиналом.

– Я нашел, сказал он мне: – его эминенцию в спальне; он лежал, опрокинувшись в кресле. – «Это вы, Гено»? спросил он меня не оборачиваясь: «Да, монсеньер». – «А, тем лучше; я ожидал вас с нетерпением; заприте дверь, садитесь возле меня, и ми побеседуем». – «Увы, я хотел бы поговорить с вашей эминенцией о предмете менее печальном, нежели тот, который приводит меня к вам». – «Неужели вы полагаете, что я ожидаю от вас рассказа о новой комедии! Я предвижу, что вы хотите сказать и приготовился». – «Не следует льстить вашей эминенции». – «Нет, время лести для меня прошло… Вы пришли объявить мне смертный приговор». – «Да, но лекарства наши могут продлить вам жизнь». – «Сколько времени, Гено»? – «По крайней мере, два месяца, монсеньер». – «Это больше, нежели я надеялся». – «По крайней мере, достаточно для приготовления к этому страшному путешествию». – «Да и нет, друг мой: этого было бы достаточно, если бы речь шла об устройстве земных дел. «Но там выше… О, доктор! какой отчет»! – «Не теряйте бодрости, монсеньер; в шестьдесят дней можно исходатайствовать отпущение, особенно кардиналу и первому министру». – «Без сомнения, мне ревностно будут служить важные духовные лица, жаждущие моих аббатств и моих сокровищ. Но верховный судья!.. Наконец я употреблю на молитву время, которое вы мне обещаете… Поговорим о вас, Гено. Я очень доволен за откровенность, с которой вы принесли мне смертный приговор: пользуйтесь же не многими минутами, какие мне остались, устроить себя при моем содействии; что же касается меня, я воспользуюсь вашим советом. Прощайте, друг мой, прибавил его эминенция, протягивая мне пылавшую руку: – подумайте хорошенько о том, что я могу сделать для вас, и заходите почаще».

Гено обещал мне дальнейшее продолжение этого разговора и сдержал свое слово.

– Первый раз, как пошел к Мазарину, сказал доктор: – я проходил небольшую галерею, примыкавшую к его комнатам и остановился посмотреть фреску Жюля Ромэна, изображавшую торжество Сципиона. Послышался шелест туфлей кардинала, которые он тащил по паркету, не будучи в состояния поднять ног: больной, который не мог видеть меня, тяжело вздыхал и разговаривал сам с собой, останавливаясь перед иными картинами». – «Все это надобно оставить; говорил он и, пройдя несколько шагов направо или налево, – продолжал: – все это надобно, оставить… и это… Мне стоило такого труда приобретать… О, я не могу кинуть моих богатств без сожаления, ибо не увижу их там, куда иду… куда иду! Боже мой, когда я подумаю об этом»! При этом восклицании, которое меня растрогало, я не мог удержаться от вздоха. Кардинал услышал. – «Кто там»? спросил он. – «Я, монсеньер, отвечал я: – и пришел по приказанию вашей эмипенции». – «А, хорошо, я очень рад видеть вас, доктор… Дайте мне руку, я так слаб, что легкий меховой халат составляет для меня тягость». – «Вы напрасно ходите». – «Согласен, но видите ли эту прекрасную картину Корреджио, эту Венеру Тициана и несравненный потоп Каррача – я хотел попрощаться с ними». – «Вы всегда будете еще иметь время для этого». – «Не так много, любезнейший Гено, если впрочем, посоветовавшись со своими собратьями, вы не найдете…» – «Возможности более продолжительного срока, – нет, монсеньер, не следует питать подобной надежды». – «Вы правы, друг мой, гораздо же лучше окончить дело таким образом, что как будто развязка гораздо ближе, и если она случится гораздо позже…»

– Право, сказал Гено, продиктовав мне этот разговор: – я не имел бодрости уничтожить упрямую надежду, котирую не переставал питать бедный кардинал, несмотря на мою откровенность. Опершись на мою руку и передвигая с трудом ноги, он возвратился к картинам, когда ему доложили, что пришел государственный секретарь с чрезвычайно важной депешей, – «я не могу его принять, отвечал первый министр: – я не в состоянии заниматься делами». – «Так и прикажете отвечать, ваша эминенция»? – «Вы можете, кроме того, прибавить, что он должен обратиться к королю и делать что хочет… Мое время прошло, теперь очередь его величества.

У меня теперь в голове много дел, совершенно не похожих на интересы королевства… Смотрите, продолжал Мазарини, обращаясь к картинам: – смотрите на это последнее произведение Альбано[7]…Прощай же, нежная и грациозная кисть, прощай»!

Молодой граф Бриенн, без сомнения будет находиться в комнате кардинала до последней минуты, но он там не один. Обществу игроков дозволено заниматься игрой в двух шагах от постели его эминенции, который следил за ней, а если не мог сам видеть, то справлялся через своего камердинера Бернуина. Вот что сказал мне Сувре – один из участников этого предсмертного банка.

– Я играл за кардинала и, взяв хороший куш, поспешил уведомить его об этом. – «Это хорошо, отвечал с улыбкой Мазарин: – но в постели я гораздо больше проигрываю нежели выигрываю в байке».

Вообще первый министр в последние дни выказывает странную смесь сожаления и смирения. То он говорит о своей смерти спокойно и хладнокровно, почти весело, то обнаруживает трусость, боязнь. Бриенн, от которого я слышал нижеследующее, вошел однажды в спальню Мазарини. Кардинал дремал перед камином, прислонившись к спинке кресла; по телу его пробегала дрожь; губы его шептали что-то невнятно. Граф боялся кризиса и крикнул Бернуина, который потряс больного за руку, чтобы вывести его из этого тяжкого положения.

– Что такое, Бернуин? – спросил кардинал, просыпаясь. – Чего от меня хотят? Я ведь знаю, Гено мне сказывал.

– К черту Гено и его предсказания! – воскликнул верный служитель.

– Да, Бернуин, да, Гено мне говорил, и я уже никак не ускользну: надобно умирать.

– Господин Бриенн пришел, – продолжал камердинер, который хотел отвлечь кардинала от печальных мыслей.

– Пускай войдет. Я умираю, бедный друг мой, – продолжал он, увидев графа.

– Эти мрачные мысли, – сказал государственный секретарь: – причиняют вашей эминенции гораздо больше вреда нежели самая болезнь.

– Это правда, но Гено сказал, а он хорошо знает свое дело.

– Этот разговор меня растрогал, прибавил мне потом граф: – и слезы невольно покатились у меня из глаз. Первый министр заметил это, протянул мне руки и нежно поцеловал. Смрадное дыхание едва не задушило меня.

– Я очень огорчен, но чувствую что необходимо умереть, – прибавил он, прикладывая руку к сердцу и повторил: – Гено сказывал, Гено сказывал.

Недавно кардиналу пришла очень странная мысль для умирающего: он потребовал, чтобы его выбрили и завили ему усы, набелили исхудалое лицо и, нарумянили щеки и губы. И вот он оказался свежим, румяным, словно человек в цветущем здоровье. Это была смерть, покрытая лаком жизни, блестящим, но, увы, очень ненадежным. Замаскировавшись подобным образом, Мазарини, приказать пронести себя в кресле по саду. Он старался говорить весело и развязно с придворными, которых встречал, стараясь обмануть своих врагов этой улыбкой. Но никто не поймался на последнюю удочку изворотливого итальянца, который, даже умирая, хотел показаться политиком. Этот бесплодный опыт заставил только некоторых сказать: «обманщиком жил и обманщиком хочет умереть».

Подобное насилие над истощенной природой ускорит только кончину больного. Он лишился чувств в кресле и его принуждены были перенести в постель. Он уже не встает с нее.

Кардинал еще не думал серьезно о делах своей совести; вчера только он первый раз позаботился об этом и потребовал в Венсен, куда велел перенести себя, Жоли, священника Сен-Никола-де-Шан. Знатные не могут иметь тайн, да же относительно исповеди: не скажу, как дошли ко мне следующие подробности исповеди первого министра, но за верность ручаюсь. Духовник потребовал от умирающего полного признания во всем, в чем он мог упрекнуть себя касательно приобретения громадных богатств[8].

– Увы, отвечал его эминенция: – все это благодеяния короля.

– Знаю; но очень важно определить, что вам дано его величеством, и что вы взяли сами.

– К чему это определение, отец мой?

– А к тому, что вы можете удержать богатства, полученные от щедрот короля, что же касается остального…

– Продолжайте!

– Надобно возвратить.

– В таком случае, отец мой, все следует возвратить.

Он так выразился в эту минуту, но через час доказал, что душа его, всегда жадная к богатствам, не только была далека от возвращения незаконных приобретений, но старалась еще о приумножении богатств. Президент контрольной палаты, Тюбеф привез ему ничтожную сумму, пятьсот франков, проигранных в карты. Мазарини взял и несколько раз пересчитал, любуясь золотом, которое так любил. Спрятав деньги в шкатулку, которую велел подать себе на постель, первый министр начал показывать все свои драгоценные камни Тюбефу, который видя это старание в подобную минуту, ожидал получить какую-нибудь дорогую вещь. Он надеялся тем более, что кардинал несколько раз, взвешивая на руке драгоценности, сказал:

– Я желаю передать вашей супруге…

– Что? – спросил наконец Тюбеф, слушая недоконченную фразу.

– Мое искреннее уважение, – прибавил скупой итальянец, запирая шкатулку.

Бедный президент покраснел от стыда и ушел, унося только лишнее смущение.

А между тем ни Жоли, ни театинский монах, исповедующий кардинала в эти последние минуты, не хотят давать ему разрешения, пока он не возвратит приобретенных нечестно богатств… Вчера носился при дворе слух, что вследствие увещаний он согласился возвратить все королю. Если так, оба духовника будут довольны; но умирающий не сознался этим строгим казуистам в том, что, как говорят, делая эту общую уступку, он будто бы имел уже в руках декрет Людовика XIV, которым король оставлял за кардиналом все, приобретенное последним во время министерства.

Папский нунций, который для отпущения перед смертью грехов члену священной коллегии не имел предписания останавливаться над мелочными требованиями совести, исполнил эту обязанность сегодня утром в комнате кардинала. Его эминенция отвечал ему по-итальянски: «Прошу вас передать его святейшеству, что я умираю его слугой, и что чрезвычайно обязан ему за отпущение, в котором, сознаюсь, я весьма нуждался. – Поручите меня его святым молитвам».

С этой минуты только король, Теллье и Жоли могли доходить до кардинала. Его первый чиновник Кольбер стоит в темном проходе между гардеробом и спальней и спрашивает фамилию у всех проходящих для доклада министру. Никто не может пройти самовольно.

Трудно согласить все, что рассказывают о тайных наставлениях, которые при последнем свидании будто бы дал королю тот, кто девятнадцать лет управлял государством. Одни уверяют, что месяц тому назад Теллье написал их под диктовку кардинала; другие говорят, что его эминенция ограничился словесным советом государю – не иметь первого министра. Третий слух, что умирающий будто бы сказал в заключение следующие слова:

– Научитесь уважать самого себя, и вас будут уважать другие.

19 марта вечером Мазарини не стало[9]. Франция освободилась наконец от подчинения римскому пурпуру; мы свергли иго итальянцев, завезенных к нам Катериной Медичи: с сегодняшнего дня начинается царствование наших королей.

Что сказать о первом министре, сходящем в могилу, как произнести приговор после стольких различных суждений о столь замечательном человеке? Наружности Мазарини был красивой, роста выше среднего, хорошо сложен и грациозен; цвет лица здоровый, нос большой, немного расширенный к низу, глаза живые, зубы белые и ровные, лоб широкий и величественный, волосы каштановые, немного курчавые, борода черноватая и тщательно завитая. Руки у кардинала были красивые, которые он показывал иногда с кокетством; можно сказать он, словно гордился этим преимуществом, столь слабым для мужчины, в особенности для государственного человека.

Таланты Мазарини, конечно, уступали талантам его предшественника; подобно последнему он не приводил всей Европы в движение; он следовал только глубокой политике Ришльё и исполнял то, что этот отец дипломами начертал резкими чертами. Фаворит Анны Австрийской оказал большие успехи в войне нежели фаворит вдовы Генриха IV; но у него было меньше врагов на руках, и он мог противопоставить им Тюренна и Конде. Мазарини был не зол – и вот тому доказательство. Будучи долгое время удручен общественной ненавистью, изгнан парламентом, мучим вельможами, преследуем иногда целой нацией, он не мстил за свои личные оскорбления, когда овладел властью и не пролил крови ни одного гражданина. Терпение было единственным его прибежищем в несчастье; во время могущества он управлял с помощью хитрости, ловкости и часто с помощью коварства. Если он хотел погубить кого-нибудь, то прибегал к искусным внушениям. Боялся ли он стачки принцев, генералов, придворных – политика его необыкновенно ловко сеяла между ними семена зависти или недоверия, держась всегда наготове воспользоваться их раздорами, предоставляя себе способы примирить их по своему произволу. Хитрый, скрытный, вкрадчивый, он осыпал обещаниями тех, кем пользовался; но как только добивался того, чего ожидал от них, то нисколько не заботился об исполнении своих обещаний. И поэтому в последнее время предусмотрительные люди служили ему не иначе как, приняв относительно обещанной награды такие меры предосторожности, от каких он уже не мог уклониться.

Достойно замечания, что с такой наклонностью к недобросовестности, он редко фальшивил в общественных договорах. В частных делах его наилучшие друзья не могли ускользнуть от его изворотливости, хитрости, обмана, которыми он любил опутывать малейшее дело; в общественных интересах он был искренен, раб слова, верен до щекотливости. Портрет его можно заключить двумя словами: это был человек без чести, но великий министр.

Народ, которому Мазарини никогда не хотел помешать петь даже песни, огорчавшие его самого, лишь бы только он платил подати, народ начинает распевать не много громко по смерти этого министра, ибо надеется платить немного менее. Я очень боюсь, чтобы он не ошибся касательно повода этой удвоенной веселости.

Ему сочинили тысячу одну эпитафию; я привожу одну, основанную на всеобщем слухе, что Мазарини, постоянно лелея надежду сделаться папой, назначил тридцать аббатств и пятнадцать миллионов для подкупа священной коллегии и ее единомышленников. Вот эта эпитафия:

«Здесь лежит кардинал Жюль, который для того, чтобы сделаться Папой – приобрел большие богатства; он очень хорошо подковал своего мула, но не ездил на нем верхом».

Глава III. Продолжение 1661

Четыре государя в одном. – Действительные таланты Людовика XIV. – Его качества. – Посещение вдовствующей королевы. – Ее молельня, саржевое платье и деревянные четки. – Проповедь отца Сенно. – Выговор светским дамам. – Взгляд на прошлое Анны Австрийской. – Регентша и Мазарини. – Чистая любовь.

Людовик XIV, по-видимому, не слишком был опечален смертью своего первого министра; это понятно: мы знаем, что наши короли достигают совершеннолетия в пятнадцать лет. Молодому государю естественно хотелось поскорее царствовать без помехи. Мы должны радоваться, что наконец король сам стал у кормила правления, если, как выразился Мазарини, в этом государе есть из чего сделать четырех монархов и одного честного человека. Однако, не в укор памяти покойного кардинала, можно немного встревожиться при виде судеб Франции, вверенных юноше, который выказывал свои способности лишь в танцах, владении оружием и верховой езде. Мало утешения, если припомнить что ловкий кардинал, имевший, конечно, свои причины, держал Людовика XIV ребенка от всего, что могло способствовать его образованию; что этот первый министр поощрял его вкусы к удовольствиям и его неохоту к полезным занятиям; что никогда полезная книга не находилась у короля под рукой, что наконец, письма его – единственные письменные памятники, оставшиеся от него, изобиловали орфографическими ошибками и представляли чрезвычайно дурной женский почерк[10]. Несмотря на все это, Людовик ХIV может быть великим государем, если не изменит своему здравому суждению и живому и проницательному уму, дарованному природой.

Лионн, Теллье, Фуке, которые знают, что я люблю знать обо всем, – обещали мне сообщить подробности о первых советах, на которых его величество будет летать на собственных крыльях. Это наполнит несколько листов в моей тетради: я хочу, чтобы в ней было все. В старости я буду забавляться этой смесью политических обзоров и любовных приключений, воинственных подвигов и литературных новостей, очерков, набросанных утром при дворе, а вечером где-нибудь в маленьком домике. Ни что, мне кажется, не может лучше рисовать с тысячи сторон как эта амальгама вещей серьезных и смешных, геройских подвигов и слабостей, громких слов и ничтожных действий; ничто не будет более французским как этот резкий переход от проповеди к эпиграмме, от парламентского декрета к мадригалу, от панихиды к песне.

Я вчера представлялась вдовствующей королеве, которая со времени смерти Мазарини переселилась в Пале-Ройяль. Я всегда была высокого мнения о могуществе Ришльё при виде этого здания, которое этот министр воздвиг как бы на удивленье потомства[11].

Анна Австрийская проводит большую часть дня в своей молельни: очень мрачной комнате, единственное окно которой расписано изображением Магдалины у подножия креста. Графиня Моттвиль ввела туда госпож Люин, Навайль и меня. Королева, стоя на коленях перед распятием, навешенным на черном бархатном щите, казалось не заметила нашего прихода и продолжала молиться, пока не окончила счета зерен на своих деревянных четках. Ее величество, туалет которой мы имели время рассмотреть, была одета в тонкое саржевое платье темного цвета и без всяких украшений, сделанное под шею. Прическа чрезвычайно простая. Нигде ни малейшей драгоценности. Наконец королева поднялась; она приветствовала нас ласковой, но грустной улыбкой, которая едва скользнула у нее по губам.

– Слышали вы, медам, последнюю проповедь отца Сенно? спросила она, обращаясь преимущественно ко мне.

– Ваше величество, отвечала я в смущении: – признаюсь; что с моей стороны…

– А вы, госпожа Люин?

– Я обязана сознаться…

– Значить только госпожа Навайль…

– Я хотела ехать к обедне, когда меня удержала служба…

– Медам, – сказала строго Анна Австрийская: – вы пренебрегаете вашими обязанностями… Вы грешите, очень грешите, и мне прискорбно видеть, что двор распущен, подобным образом. Графиня, кто ваш духовник? спросила она, обращаясь ко мне.

– Я решилась выбрать отца…

– Как! перебила ее величество, вы еще только намерены каяться? Я уверена, что госпожа Люин…

– Осмелюсь отвечать за графиню и за себя, отвечала, не колеблясь, госпожа Люин: – что мы еще не достигли того возраста, когда душа нуждается в постоянном покаянии, и ваше величество соблаговолите припомнить время своей молодости.

Королева не отвечала, а герцогиня Навайль, взор которой упрекал соседку, что та не говорила и от ее имени, избавилась от вопроса, которого должна была опасаться не менее нас.

– Вы очень смело отвечали королеве, – сказала госпожа Моттвиль госпоже Люин, провожая нас.

– Потому что кроме некоторых личных счетов, я не позабыла, что вы и госпожа Шеврез рассказывали мне о молодости вдовствующей королевы.

– Тс! неосторожная! Могут услышать…

– Приезжайте, мадам, – сказала смелая герцогиня, обращаясь к герцогине и ко мне: – провести несколько часов у меня в отеле. Мы приподнимем завесу прошлого, лет тридцать назад, и вы увидите, отчего ее величество не отвечала на мою откровенность.

Помешали ли герцогине Навайль ее служебные обязанности, боялась ли она неприятных последствий, только вежливо отказалась от приглашения госпожи Люин. Я сгорала нетерпением провести параллель между молодостью и старостью Анны Австрийской и поехала к подруге. Мы заперлись в ее уборной и приготовились слушать.

– Не думайте, милая графиня, – обратилась ко мне рассказчица: – что я хочу выставить в неблагоприятном поведении прошедшую жизнь вдовствующей королевы; в этом случае я воздержусь от суждения, которого, еще не смела произнести, я желаю только показать, что память Анны Австрийской короче выказываемого ею благочестия.

(Здесь мы пропускаем краткий рассказ, который был бы повторением того, что читателю известно из более подробного описания).

Глава IV

Первый совет под председательством короля. – Речь его была ему подсказана. – Несколько слов о Кольбере. – Придворные празднества. – Женитьба Монсье. – Новобрачная предпочла бы старшого младшему. – Портреты Людовика XIV, Генриетты Английской и герцога Орлеанского. – Вечера госпожи Соассон и пале-рояльские. – Знаменитые оргии. – Разбития окна, побитые буржуа. – Ночные прогулки. – Геркулес Сокур. – Предполагаемые отношения короля к Мадам. – Реформатор Кольбер. – Шоколад и парламент. – Великий деятель утром, соблазнитель в полдень, танцор вечером. – Девица Ла Валльер на сцене. – Предохраненная голова Монсье. – Передняя Мадам. – Портрет девицы Ла Валльер. – Любовь к ней короля. – Объяснение. – Парк. – Любовная сцена: буря; умирающая добродетель. – Бескорыстная любовь. – Опытные фрейлины. – Кончено. – Маленькая болтушка.

Мазарини не ошибся: Людовик XIV обещал быть твердым и самовластным государем. Подождем – сбудутся ли другие предсказания кардинала. Его величество уже не раз председательствовал в совете, и если какой-нибудь министр мечтает продолжать своей особой звание первого министра, тот ошибся. «Господа, сказал им государь первый раз, когда явился в заседание: – я собрал вас для того, чтобы сказать вам, что до сих пор я предоставлял ведение дел кардиналу; но пора мне заниматься самому. Вы будете помогать мне вашими советами, когда я у вас их потребую; но я вас прошу и приказываю вам, господин канцлер, не распоряжаться от моего имени, а вас, государственные секретари, не подписывать даже простого паспорта без моего повеления. Поручаю вам отдавать мне ежедневно отчет во всем. Сцена театра изменяется; я усваиваю другие принципы, нежели кардинал в управлении государством, в распоряжениях финансами и внешними сношениями. Вы слышали мою волю, теперь вам, господа, предстоит исполнять ее».

Члены совета поклонились и замолчали в присутствии государя; но они возроптали по выходе. «В этой королевской речи много уверенности, говорили они: – он заявляет план весьма твердо обдуманный для двадцатидвухлетней головы. Не у ног любовницы, не на следах дикого кабана встречаются с подобными внушениями; есть за занавеской какое-то скрытое честолюбие, какой-то личный интерес, замаскированный красивым подобием общественного блага и который освещает и направляет начало царствования, за которое Людовик XIV принимается с твердым положением «я так хочу»!

Так говорил мне вчера министр Телье, и мне кажется это справедливым, исключая честолюбивых видов третьего лица.

Вы припомните этого первого чиновника, который, сидя у маленького столика в коридоре между гардеробом и спальней умирающего кардинала, записывал подобно швейцару имена особ, являвшихся к его эминенции по требованиям этикета. С этим-то человеком государь советуется обо всем: здесь его величество доказывает, что он обладает главным качеством государей, т. е. умеет выбирать доверенные лица. Истинное достоинство никогда не остается в неизвестности; общественное уважение сумело отыскать Кольбера в его скромной должности, а Мазарини, понимавший отлично людей, горячо рекомендовал этого слугу, прямота которого равнялась способностям. «Я вам всем обязан, государь, сказал кардинал в последние минуты: – но думаю, что поквитаюсь некоторым образом с вашим величеством, оставляя вам Кольбера.

Последний при своем великом начальнике изучил все нужды государства; он видел вблизи все злоупотребления, открыл все средства, помогающие горю, но которые первый министр употреблял, лишь соображаясь со своими личными выгодами. Эта опытность, созревшая в тиши кабинета и возмущенная обманами кардинала, предвещает нам счастливую судьбу, если Людовик ХIV будет продолжать следовать советам Кольбера и согласится иногда сдерживать свою суровую волю.

По если справедливы ходящие слухи, предполагаемая реформа не будет благодатна: поговаривают о приведении парламентов в строгие пределы их судебного значения. Предсказывают, что скоро не будет у нас штатов в провинциях и муниципальных учреждений в городах: первые подчинятся управляющим, последние подпадут под власть «королевских мэров».

Двор между тем продолжает нежно покоиться на розах. Празднества, развлечения, балеты, в которых его величество удивляет всех грацией, лишь на несколько дней были прерваны трауром по кардиналу, в который, впрочем, облекался сам Людовик XIV. Удовольствия эти получили новую пищу в женитьбе Монсье, единственного брата короля, с принцессой Генриеттой английской, которую Мазарини, в угоду политике Кромвеля, несколько лет назад заставлял страдать голодом и сидеть взаперти за неимением обуви и одежды. Говорят шепотом, основываясь на значении некоторых взглядов, что эта молодая и умная принцесса, помимо блеска трона, будто бы больше любила старшого сына Анны Австрийской, нежели младшего. Я в самом деле полагаю, скажем по секрету, что между прелестной англичанкой и королем было более симпатии нежели между ней и герцогом Орлеанским. Набросаем эти три портрета.

Людовик XIV большого роста, широкоплеч, строен, с высокой грудью. Цвет лица у него свежий, хотя оно слегка отмечено оспой; глаза живы, блестящи и добры; губы румяны, лоб благороден и возвышен, волосы почти черны. Несмотря на все это, его нельзя назвать красавцем в полном смысле слова; но в нем много ума, движения его пылки, одушевлены и ничто его так не трогает как удовольствия любви. Приятные эти качества легко были поняты и оценены. Мадам, которая вся грация и каждое движение которой обольстительно. Черты Генриетты не совсем правильны, но жаль было бы, если бы они были такими, перестав быть тем, чем они суть в действительности. Ее талия с недостатками, но не знаю, почему она нравилась бы гораздо меньше, если бы была правильной. Мадам причесывается, одевается и держит себя так, что ее хотели бы взять за образец, но которому никто не сумеет подражать. Невозможно иметь более грации в манерах, обворожительности в речах, остроумия в ответах, страсти во взорах. Увы, что этот добрый Монсье будет делать с этими восхитительными качествами, он, которого госпожа Фиенн приветствовала таким печальным образом: «Монсеньер, вы не обесчестите женщин, которые вас посещают, но они вас обесчестят». Вот портрет королевского брата: маленький, толстый, черноволосый; с большими черными глазами, тусклыми и без выражения; рот очень мал к счастью, ибо скрывает дурные зубы. Кроме того движения, походка, манеры женские – и странный вкус ежедневно почти переодеваться женщиной.

Со времени свадьбы Монсье, все порядочные собирались то в Пале-Рояле, где он жил вместе с вдовствующей королевой, то у графини Соассон. Апартаменты последней в Тюильри в особенности служат центром волокитств и тайных интриг. Анна Австрийская, набожность которой увеличивается с каждым днем рано оставляет вечерние собрания. Ей почти всегда следует в этом случае Мария Терезия, которая от робости не может свободно предаваться увеселениям ветреного и крайне распущенного двора. Обе королевы редко остаются на ужин, за которым по отъезде их, веселые, остроумные, и иногда слишком свободные речи сверкают не менее шампанского, вдохновляющего собеседников. Часто Людовик XIV, бросив салфетку в конце оживленного ужина, предлагает танцы; является музыка, и пляс продолжается до утра.

Расходясь с этих маленьких королевских оргий, наши молодые люди любят возвращаться домой пешком; по дороге они разбивают стекла у честных обывателей, ломают вывески, колотят при случае прохожих, – и все это с громким смехом, который волей или неволей разделяет и пострадавшая сторона.

Иногда после этих ужинов блестящее общество расходится по саду под минутным покровительством нескольких факелов, которые вскоре исчезают. Мало кто из наших дам пропускает эти ночные прогулки, в продолжение которых затеваются разные игры.

Когда волокитство составляет сущность отношений, то редко поддерживается долговременно доброе согласие; несколько уже дней замечается охлаждение между обществами тюильрийским и пале-ройяльским. Госпожа Шевррз, которая всегда так удачно наблюдает влюбленных, заметила по ее словам, что король удаляется от графини Соассон, которая, по семейному праву, наследовала в сердце его величества своей сестре Лоре Манчини, бывшей за герцогом Колонной[12]. Если верить моей рассказчице, то Мадам не чужда этой новой неверности короля. Может быть это подозрение и довольно смело; единственное основание, на которое оно опирается – это ежедневные поездки его величества в Сен-Клу, где теперь живет Монсье со своей молодой супругой. Я вскоре узнаю больше.

В то время как вечера проходят при дворе в более и более блестящих празднествах, Кольбер посвящает ночи на занятия серьезными делами, вся слава которых достанется королю. Этот суровый, не чувствительный к соблазнам жизни человек, враг удовольствий, поглощенный трудом, приготовляет в то же время все улучшения, хотя ему и не дозволено предпринимать ни одного по своему произволу. Он не управлял ни финансами, ни военным ведомством, ни дипломатией, ни администрацией, а между тем ему повинуются все эти государственные рычаги: Кольберн то что другие министры – рука монархии, – он душа ее. Множество указов, выработанных этим трудолюбивым реформатором, с первых же дней заслужили Людовику XIV славу короля-законодателя. В продолжение этих серьезных работ, парламент, совершенно уверенный на этот раз не нарушить прав короны, выдал после зрелого обсуждения указ, дозволявший Давиду только продавать и распространять по всему королевству, «известный состав, именуемый шоколадом»[13]. Если бы высшее парижское учреждение занималось только подобными делами, то у нас не было бы Фронды, ни баррикад, ни печального девства Мадемуазель, о котором эта принцесса скорбит больше нас[14].

Король работает по утрам то с министрами, то с Кольбером над великими реформами, которым должны подвергнуться поочередно все части общественного управления. Среди дня король занимается более частным благоденствием многих своих хорошеньких подданных; вечером он танцует в новом балете Бенсерада «Четыре времени года» и еще доставляет этим способом живейшее удовольствие тем из своих подданных, которые присутствуют на представлении. Трудно вести более деятельную жизнь.

Тайна частых посещений королем Сен-Клу мне открылась, наконец по моему возвращении из деревни, где я провела месяц. Его величество не для Мадам так часто ездит в замок брата, хотя весь двор и мог думать об ухаживании короля за невесткой, хотя она сама могла разделять всеобщее заблуждение, и дерзать даже уверять, будто бы она взбешена… обманувшись в надежде. В этом отношении, я вверяю свои мысли бумаге; но в самом деле, если Мадам не служит предметом королевского внимания, то это не ее вина… Людовик XIV ездил один только раз для Мадам в Сен-Клу; все прочие посещения имели целью девицу Ла-Валльер, одну из фрейлин ее высочества. Вот счастливая особа, заступающая место девицы Торнэ[15], Лоры Манчини, принцессы Маргариты Савойской[16], графини Соассон и стольких других имен, теснящихся в списке королевских похождений, во главе которых вписано почтенное имя госпожи Бовэ[17] – первой наставницы нашего государя в приятной науке любви.

Признательность, которая не часто проявляется в этом мире, приковала сердце короля к девице Ла-Валльер. Особа эта в тайне любила Людовика XIV; она часто повторяла своей доверенной подруге, девице Артиньи:

– Ах, друг мой, как мне нравится король! Зачем он так высоко поставлен?

Девица Артиньи не отличалась скромностью и рассказала другим фрейлинам тайну своей подруги. Молва об этом проникла в придворные кружки. Над этой привязанностью часто подшучивали при короле, которому захотелось узнать ту, чье сердце стремилось к нему. Людовик XIV велел указать себе девицу Ла-Валльер в передней у Мадам; она не ослепила его, но понравилась ему. Эта молодая особа – блондинка очень бела и немного тронута оспой; черные глаза ее томны, но, оживляясь иногда, блестят огнем, умом и чувством; рот большой, но румяный; зубы ровные и белые; рост средний, она немного прихрамывает; грудь плоская, руки тонкие – все это плохо говорит о физическом сложении. Поэтому новая королевская фаворитка ни в каком случае не обязана своим торжеством красоте; но это чудо любезности, ума и образования. Разговор ее, достигающий в одно и тоже время слуха и сердца – представляет постоянно смесь прелести и серьезности. Побеседовав с девицею Ла-Валльер в передней, Людовик XIV не замедлил открыть эти блестящие качества, которые он весьма в состоянии оценить. С этих пор чувство признательности, которое побудило его видеть фрейлину, преобразилось в очень явственную любовь. Посещения его в Сен-Клу участились, что заставило утверждать, будто король влюблен в Мадам, чему она и сама поверила. Однако, король мало проводил время с ее высочеством и по целым часам оставался в передней или во фрейлинских комнатах.

В три недели, в продолжении которых велись эти беседы, король чрезвычайно привязался к девице Ла-Валльер; в его присутствии развертывались все нравственные преимущества этой любезной особы, он мог изучить ее возвышенное, искреннее, благородное сердце, которое, как недавно выразился мне Бюси, желает, чтобы тело, к которому оно принадлежит, полюбило что-нибудь. Людовик XIV имел тысячи случаев восхищаться любящим сердцем девицы Ла-Валльер и отсутствием в ней всякого кокетства.

Король, более робкий с этой простой фрейлиной незнатная происхождения, нежели был до сих пор с принцессами, не смел просить у нее признания в склонности, которую обнаружили ему нескромные придворные, но это желанное признание он получил невольно во время последней поездки двора в Венсен. Печально он прогуливался в саду, как вдруг ему показалось, что он услыхал звуки голоса, нежно откликнувшегося в его сердце. Незаметно подкрался он к беседке, в которой разговаривали и, скрывшись за розовыми кустами, подслушал интересный разговор. Беседовали девицы Ла-Валльер и Артиньи. Первая, не подозревавшая столь близко предмета своей страсти, говорила о нем с жаром, выражение которого сверкало у нее в глазах. Людовик XIV, мало привыкший овладевать своими страстями, не мог остаться в засаде, и упав к ногам возлюбленной разразился потоком клятв и уверений. Обе фрейлины сперва испугались этого внезапного появления, потом покраснели и, наконец успокоились. Девица Артиньи, будучи слишком прекрасна для того, чтобы играть второстепенную роль, какая по всему выпадала ей на долю, и слишком разумна, чтобы оставаться третьим лицом при разговоре, который уместен только вдвоем, удалилась потихоньку: ни король, ни девица. Ла-Валльер не думали ее удерживать.

Через несколько дней влюбленные сошлись в Версальском парке; они уже очень хорошо определили взаимное чувство, которое, однако же, выражалось только еще словами. Время было не мрачное, бурное. Людовик ХIV, взявшись рукой за голову, жаловался на болезненное беспокойство, которое, всегда ощущал при перемене погоды.

– Как государь! будучи так молоды! сказала Ла-Валльер растроганным голосом, – Как это мне прискорбно!

– О, одно это слово облегчает меня, – обвивая рукой стан сострадательной девушки, сказал король. – Как вы добры, что принимаете во мне участье! Увы, хоть я государь и обладатель обширного королевства, но возбуждаю сострадание лишь с тех пор, как принадлежу вам.

– Государь, когда я почувствовала любовь, которой была не в состоянии удержать, я видела только вашу особу и хотела бы скрыть от себя все величие, которое вас окружает.

– Разве моя особа не у ваших ног? Но, кажется, эта яркая молния причинила вам вред.

– Очень! она усилила блеск всех ваших орденов, которые меня ослепляют.

– Я их закрою. Забудьте милый друг, забудьте Людовика XIV, и смотрите на меня как на человека, который всю жизнь любит вас.

– Всю жизнь!.. Да, необходимо забыть, что это обещание дано мне молодым государем, который давал его уже столько раз…

И девица Ла-Валльер глубоко вздохнула.

– О, сколько у меня причин быть верным этому обещанию.

– Нет, государь, причин немного… Природа так мало позаботилась обо мне…

– Что вы говорите! Я отдал бы все королевство за один ваш взгляд.

– Вам было бы плохо, государь, если бы все ваши подданные любили вас как я…

– Эта сладостная любовь – единственное блаженство, которым я хочу упиваться… Но, увы, я говорю как счастливец, а может быть, никогда им не буду.

– Не знаю… но если мой рассудок помрачится, я буду достойна сожаления.

Буря усилилась, раскаты грома становились грознее, ветер с шумом наклонял вершины деревьев; король предложил своей спутнице возвратится в замок. Уединившись с ней в глубину кабинета, где часто Людовик ХIII, вел нежные разговоры с девицей Ла-Файетт, король привлек к себе Ла-Валльер.

– Бога ради, оставьте меня верить в чистую любовь, сказала она.

И глаза ее, подернутые темной влагой, ясно говорили, как была слаба ее решимость…

Не смотря, однако же, на цель своих желаний, Людовик был тронут мольбой этого чистого создания, и Ла-Валльер ушла в этот день безупречной.

На другой день влюбленные сошлись в том же месте; но король нашел свою подругу всю в слезах. Перед этим он послал ей великолепный подарок, состоявший из пары серег в пятьдесят тысяч экю, крючок и часы такой же стоимости.

– Я очень несчастна, – сказала Ла-Валльер, рыдая. – Государь, вы меня сравниваете с женщинами, которых покупали взаимность… Эта бедная добродетель, защищавшаяся сколько можно от слабости, которая скоро похитит у меня ваше сердце, без сомнения кажется вам корыстным кокетством…

– Милая моя, вы дурно истолковываете мои намерения, – отвечал король нежным тоном с примесью гордости. – Даю мое королевское слово, что, посылая вам эти безделки, я хотел лишь высказать вам уважение, а не назначил цену за блаженство, которое считаю неоценимым.

Разговор вскоре сделался нежнее, послышались поцелуи… Но упрек девицы Ла-Валльер достиг своей цели: король и на этот раз подавил свои желания, побуждаемые деликатностью, которая никогда не простиралась так далеко.

На следующий день свидание окончилось иначе.

Заметим для памяти, что все подробности падения Ла-Валльер были мне переданы ее нескромной подругой: девица Артиньи не скрыла от меня ничего.

Глава V. Продолжение 1661

Версаль: предположенные украшения. – Главноуправляющий финансами Фуке; поклонники его сундука. – Точащие светляки. – Луидор за десерт. – Слово Фонтэна по этому случаю. – «Золотое Руно» Корнеля и «Четыре времени года» Бенсерада. – Армиданы празднества, в Фонтэнебло. – Великий Конде слугой. – Магдалина Ла-Валльер. – Министр соперник. – Железная маска. – Дитя, найденное между медведями. – Придворный Актеон. – Взрыв королевской любви. – Ярость Мадам. – Молодая королева сердится. – Вдовствующая королева проповедует. – Деваца Ла-Валльер удаляется в монастырь Шальо. – Минута мистического спокойствия. – Волк в овчарне. – По желанию короля фаворитка возвращается в свет. – Возвращение к Мадам.

Я говорила о Версальском замке и возвращаюсь к нему по поводу больших перемен, задуманных королем для украшения этого дворца. Любовь придает очарования каждому месту; возлюбленный девицы Ла-Валльер, бывавший обыкновенно раза два в год в Версале, теперь туда только и ездит на охоту. Все знали не любовь Людовика XIV к этому дому, слабому замку по выражению Бассомпьера, и не легко было догадаться о предпочтении, оказываемом ему его величеством.

Род охотничьей беседки, где король последний раз имел два свидания со своей возлюбленной, которые, по-видимому, привязали его к этому дому, был построен Людовиком XIII в лесу, окружающем местечко Версаль[18]. Ничего не может быть неудобнее этого приюта: комнаты его так тесны, что во время охот покойного короля вельможи его свиты ночевали частью в трактире извозчиков, частью на ближайшей ветряной мельнице. По этому Людовик ХIII имел ночлеги в слабом замке лишь в крайней необходимости, т. е. когда, вследствие усталости от продолжительной охоты не был в силах возвратиться в Париж или Сен-Жермен. Людовик XIV ночевал еще реже в Версальском павильоне; теперь устроена такая великолепная дорога, что король легко может ездить туда и возвращаться в тот же день в столицу.

Новое пристрастие короля к Версали можно только приписать нежным ощущениям, испытанным им в саду этой неудобной лачуги, которая скоро сделается очаровательным приютом. Архитектор Лево показывал мне вчера план, имеющий осуществиться: это великолепно и достойно великого царствования. Я предполагаю, что работы начнутся немедленно.

Замечают, что со смертью кардинала главноуправляющий финансами Фуке не угощает уже с таким великолепием многочисленных поклонников его денежного сундука и столовой. Лафонтэн, который завтракал сегодня у меня с госпожой Курсель, говорил, что наш Плутус[19] бывает по временам скромен до простоты, воздержен почти до скупости. «Я этому радуюсь, прибавил наш добрый и наивный рассказчик[20]: – я люблю Фуке, и мне жаль видеть его окруженным ежедневно этими точащими червями, вся заслуга которых состоит в том, что они разливают перед ним блеск, подобно светлякам, может быть более полезным, которые по вечерам светятся в кустарниках. Хотите судить, продолжал Лафонтэн: – до какой степени алчны придворные? Вот вам новое доказательство. Однажды герцог Фелльяд говорил при мне за обедом у главноуправляющего: – «Знаете ли, маркиз, что вы еще не сравнились в роскоши с покойным Буилльоном. Выслушайте анекдот, который я слышал от отца: это пример, достойный подражания. Приказав в 1639 или 1640 году отчеканить в первый раз луидоры, Буилльон по этому случаю давал большой обед восьми или десяти самым знатным придворным вельможам. Вместо десерта, почтенный хозяин велел подать три больших блюда, наполненных только что отчеканенными монетами. Морбле! это было изысканное кушанье! Надобно было видеть, как знаменитые гости поспешили наложить на него руку. Короче сказать – в одну минуту из блюд все луидоры перешли к ним в карманы, и из боязни, чтобы Буилльон не одумался, каждый не дожидаясь карсты, поспешил выйти из-за стола и возвратиться домой. На другой день только и говорили при дворе, что о любезности финансиста». – «А о вельможах, что говорили? спросил я у Фелльяда». – «Право, любезный Лафонтэн, я ничего не знаю». – «Я вам подскажу, господин герцог. Говорили: вот каким образом денежные люди, в отместку за презрение вельмож, стараются делать их самих презрительными, и предоставляют себе средство посмеяться над их алчностью».

За завтраком кроме госпожи Курсель и остроумного Лафонтэна, присутствовали Бенсерад и девица Скюдери – умы тоже блестящие. Говорили о «Золотом Руне», комедии Корнеля[21], игранной недавно актерами Морэ.

– Авторе падает, сказал нахально Бенсерад: – будет жаль, если у него нет ничего, кроме этого руна для прикрытия своей репутации.

Эта острота поэта заставила всех расхохотаться, исключая нашего доброго рассказчика, который не любит насмешек над Корнелем.

– Договорим о ваших «Временах года», воскликнула девица Скюдери, обращаясь к Бенсераду: – я ничего не знаю более приятного и грациозного. Что вы думаете об этом, Ла Фонтэн?

– Что я думаю о балете «Времена года»? отвечал последний: – в нем зябнешь, – это зима в четырех лицах, и господин Бенсерад был бы очень счастлив, если бы имел хоть «Руно» Корнеля согреть свои «Времена года».

Смех возобновился и можно судить в какую был направлен сторону.

Двор уже восемь дней находится в Фонтэнебло, куда и я последовала за ним. Любовь короля и девицы Ла-Валльер до сих пор почти остается тайной, хотя длится уже около трех недель. Людовик XIV в постоянном упоении, и счастье его отражается на всем окружающем.

Нас обвивает непрерывная цепь празднеств и удовольствий. Вчера была большая охота, на которой дамы присутствовали в особого рода носилках, построенных по этому случаю. Сегодня день прошел в прогулках в огромном лесу, где в разных местах играла музыка, и приготовлены были закуски, которыми угощали предупредительные слуги, переодетые в фавнов, друидов и сильванов. Завтра в парке будет карусель. Каждый вечер мелодические концерты раздаются под сводами аллей, окаймляющих канал; в то время, как дамы, щегольски и легко одетые, гуляют по траве в сопровождении сотни услужливых дворян, при блеске факелов, пламя которых отражается в воде.

В понедельник, при начале ночи, которая не могла затмить садов, замковых дворов и парка – так много было разлито в них света – красивая шлюпка тихо скользила по каналу в виду всего двора, подобно живому поясу. За столом, поставленным на корме, сидели король, обе королевы, Мадам и нежная Ла-Валльер, которая своей почтительной услужливостью к Марии Терезии, хотела невидимо воздать ей в уважении то, что похищала относительно наслаждения. За их величествами стояли гофмейстер-герцог Бофор, и – кто поверит этому? – принц Конде, этот великий человек, пытаясь возвратить с помощью раболепия благосклонность, которую потерял по поводу мятежа, брал блюда, сам ставил их на стол и в своем чрезмерном усердии променял благородную шпагу на салфетку служителя.

Но вот вам и другая штука: Бриенн, самый ветреный из вельмож после Кавоа и Негиллена, только что приезжал ко мне рассказать приключение, случившееся с ним сегодня утром.

– Я обещал королю не говорить об этом никому, сказал, он: – но вы, графиня, олицетворенная скромность, и рассказать вам тайну – не значит обнаруживать ее. Притом же вам известно, что не я причиной, если наши два сердца не составляют одного.

– Рассказывайте же скорее, отвечала я любезному государственному секретарю.

– Представьте, начал Бриенн: – мне вдруг пришло желание поухаживать немного за девицей Ла-Валльер, фрейлиной ее высочества. Проходя через переднюю, я всегда говорил этой милой особе любезности, которые принимались не слишком дурно. И вот вчера я беседую себе спокойно с девицей Ла-Валльер, как вдруг является король. Он довольно резко спросил, что мы делаем. «Государь, отвечал я: – я просил позволения у девицы Ла-Валльер заказать Лефебвру нарисовать ее Магдалиной». – «Магдалиной! Зачем»? спросил король довольно строго. – «Потому что у нее греческие черты, которые мне очень нравятся, а под этим костюмом…» – «Гораздо же лучше изобразить ее Дианой; Она слишком молода, чтобы представлять кающуюся». Я понял, что бросил камешек в королевский огород и, несмотря на девственный вид Ла-Валльер, подумал, что сходство с Магдалиной не было бы далеко… даже и относительно покаяния. Отправляясь сегодня в совет, я беспокоился о последствиях всего этого, когда король, выйдя из гардероба, подошел ко мне, втолкнул меня в кабинет и запер дверь на задвижку. «Бриенн, спросил он меня тотчас же серьезно: – вы любите ее»? – «Кого, государь»? – «Э, вы меня понимаете… Ее, девицу Ла-Валльер»? – «Еще не совсем, государь; но любовь моя была бы не далека от вспышки, если бы…» – «Если бы вы не были женаты, хотели вы сказать». – «Я попрошу ваше величество обратить внимание, что я живу при дворе… – «Говорите, любите ли ее? Не лгите»! – «Клянусь вам, государь, что я еще не влюблен». – «Довольно! Я вам верю». – «Ах, ваше величество, сказал я, тяжело вздыхая; – она вам нравится еще более, нежели мне». – «Люблю ли я ее или нет – не в том дело, а вы извольте, покончить ваше ухаживанье. Оставьте ее портрет и я буду вами, доволен». – «Государь, поспешил я отвечать, обнимая колено короля: – в жизни не скажу ни слова этой девице, простите только, ваше величество, мою невольную вину и никогда не напоминайте о ней». – «Обещаю, отвечал с живостью этот превосходный государь, протягивая мне руку, которую я поцеловал: – но и, вы сдержите свое слово и никому не рассказывайте о предмете нашего разговора». «Вашему величеству известно, что на меня можно положиться». – «Ах, любезный граф, сказал король, как бы обдумав: – не следует относиться легко к супружеским обязанностям, как вы это сейчас сделали». – «Увы, ваше величество, это совершенная истина; довольно уже и того, что человек не всегда гарантирован от исполнения этих почтенных обязанностей».

Я посмеялась от души над приключением Бриенна, и он хохотал вместе со мной, потому что опасность миновала; но надобно сознаться, что этот ветрогон отделался очень дешево.

Среди придворных удовольствий странная новость рассказывается на ухо. Одна личность, и должно быть важная, судя по принятым предосторожностям, отвезена под строжайшей тайной на Маркизские острова, на берег Средиземного моря. Это мужчина высокого роста, чрезвычайно стройный и в богатом костюме… Что касается его лица, о нем нельзя ничего сказать, потому что на нем надета бархатная маска со стальным подбородком, дозволяющая ему есть, и которую он снимает только ночью. Железная маска, как его называют, отличается гордой осанкой, возвышенной речью; все окружающие его, даже сам губернатор, говорят с ним почтительно, сняв шляпу. Король запретил говорить об этом узнике, о котором именно каждому желательно поболтать… Госпожа Монпансье, осмелившаяся спросить о нем сегодня утром в присутствии его величества, увидела, как нахмурил король брови, более страшные для нас, нежели в древности брови Юпитера. Уверяют, что губернатор островов св. Маргариты имеет приказание убить пленника, если бы ему удалось открыться… И еще нельзя говорить об этом! Право, это мучения Тантала.

Чтобы отвратить внимание придворных, слишком занятых железной маской, король однажды велел себе представить на выходе дикого ребенка, найденного между медведями, близ Ковно, в Литве, и присланного Виленским епископом вдовствующей королеве. Мальчик этот уходил вместе с медвежатами, за которыми охотились солдаты. Будучи пойман, он начал реветь подобно медведям, и это были единственные, слышанные от него звуки. В то время, когда королю объясняли средства, с помощью которых намеревались воспитать маленького дикаря и научить его по-французски, вошел граф Бюсси.

– Как! воскликнул он: – этот мальчик, такой милый, кроткий, жил до сих пор между медведями, и его хотят преобразовать по нашему образцу? Как жаль, что испортят такую цельную натуру!

Королю не понравилась эта шутка; все боятся, чтобы она не повлияла вредно на Бюсси, на которого уже и без того смотрят при дворе неблагоприятно за его эпиграммы и злые песенки.

Мило моей двери проходил Бриенн.

– Зайдите, пожалуйста, граф, сказала я ему: необходимо, чтобы вы дополнили мне давешний рассказ.

– Но я, кажется, все уже рассказал вам, графиня.

– Нет, вы еще не передавали мне, что Ла-Валльер была нарисована Лефебвром.

– Без сомнения в виде Дианы, как предполагал король.

– Да, и живописец представил ее среди красивого пейзажа; возле нее Эндимион, весьма похожий на его величество.

– Вот он сам себя обличает.

– А вдали… Но это занимательнее всего…

– Что же такое вдали?

– Лефебвр, нарисовал Актеона, с неизмеримо длинными рогами.

– Забавная мысль!

– Но угадайте – кто этот Актеон?

– Право, не знаю.

– Вы сами, бедный мой граф, и никогда сходство не было поразительнее.

– Увы, я это хорошо знаю.

– Готова биться об заклад, что вы имели повод не зайти ко мне сегодня утром.

– Без сомнения; подобные вещи неприятно разоблачать… Согласитесь, графиня, что шутка оскорбительна… А я так благородно вел себя с ним.

– Чего же вы хотите, это придворная забава… У нас смеются лишь над тем, что щиплет или царапает.

– Послушайте, графиня, Бюсси прав со своими сатирическими куплетами; по крайней мере, он мстит тем, кто его затрагивает, и если его щиплют, то он в отместку царапается. Право, это хорошая война.

И граф ушел ворча.

Тайна королевской войны открыта; несогласие опрокинуло свой факел на двор. Огонь загорелся в Сен-Клу, в Лувре, в Пале-Ройяле. Мадам все еще полагала, что любима королем; обмен стишков между ней и его величеством продолжался в продолжение нескольких месяцев и забавное обстоятельство! Эти рифмованные любезности с той и другой стороны фабриковались маркизом Данжо, писавшим таким образом вопросы и ответы. Не знаю, наверное, до какой степени этот рифмоплет сделался бы посредником в интриге между двумя высокими особами, если бы не последовал неожиданный взрыв, Мадам, конечно, слышала тайком кое-что о любви короля и девицы Ла-Валльер; но она не верила, не будучи в состоянии допустить, чтобы его величество предпочел незнатную девушку, в которой она не находила ни грации, ни красоты, ей, принцессе, рожденной на троне, наделенной всеми физическими и моральными качествами. Однако пришлось уступить очевидности; рассказывают, что, войдя на прошлой неделе в комнату фрейлин, когда был там король, она убедилась собственными глазами.

Не беспокоясь о последствиях, могущих произойти от ее вспыльчивости, Мадам немедленно выехала из Фонтэнебло, не попрощавшись ни с королем, ни с королевами, ни с Монсье; она уехала в Сен-Клу и огласила дворец своими жалобами, а некоторые утверждают, и ругательствами. Мадам горда, кичлива…

– Как! восклицала она: – предпочитать турскую мещанку, дурнушку, сухую, хромую, дочери королей, так сложенной как я; у него значит нет ни деликатности, ни вкуса…

Осторожные люди говорить, что она собственно жалеет лишь о стишках короля, которые любила читать и на которые охотно отвечала; с моей стороны я склонна думать, что она теряет только это. Но госпожа Соассон, которая, по ее собственным словам, лишалась более существенного от новой склонности короля, поджигает ежеминутно Мадам, и заставляет ее высказывать свою ревность с настоящим бешенством. Поверят ли, что взбешенная Генриетта решилась даже пожаловаться королевам на интригу Людовика с Ла-Валльер, не подумав, что этой интриги ничем нельзя объяснить, как только ревностью. Тотчас же на бедную фрейлину посыпались жестокие обидные упреки со стороны молодой королевы. Анна

Австрийская со всей резкостью разгневанной ханжи, присоединила несколько проповедей, приправленных угрозами. Бедная девушка, униженная, растерянная, вся в слезах, бросилась в первую карету и уехала в монастырь Шалльо. Дальновидная настоятельница поспешила раскрыть объятия этой печальной грешнице; монастырская решетка закрылась за последней. Но я знаю короля; решимость интересной отшельницы недолго продолжится.

Людовик ХIV не замедлил узнать убежище девицы Ла-Валльер, а также и оскорбления, принудившие ее к бегству. После довольно сердитой выходки с женой, король отправился в Шалльо; некоторые старые монахини, мало заботившиеся об угождении земному могуществу, хотели остановить его величество у разговорной; но более рассудительная настоятельница сочла, что монастырская решетка должна уступить малейшему прикосновению скипетра, и Людовик ХIV проник во внутренность монастыря.

Девица Ла-Валльер, удалившись в глубину назначенной ей кельи, была далека от мысли, чтобы ее знаменитый возлюбленный подумал вступить в это убежище раскаяния. Сидя у небольшого окна, выходившего в сад, она глубоко задумалась и по временам вздыхала, а ветер с легким шумом качал виноградные кисти, окружавшие оконные решетки. Горькая скорбь молодой отшельницы утешилась немного; скромная душа Ла-Валльер, созданная для нежных впечатлений, предавалась этому тихому блаженству; набожно верила она в силу молитвы и думала позабыть блестящие соблазны света, которые казались ей уже в отдалении. Вдруг послышались голоса и шум шагов в длинном коридоре и эти мужские шаги и голоса впервые раздавались в этом убежище целомудрия или раскаяния. Ла-Валдьер услышала короля, воспоминания о котором уснули было в ней… И вот сердце ее забилось, покаяние исчезло и зажглась земная любовь.

– Боже мой, сжалься надо мной! – воскликнула молодая девушка в момент, когда с шумом отворилась дверь ее кельи.

– Идите, – сказал Людовик XIV, появившись перед ней: – идите! Небо не призывает вас в этот монастырь, и я не потерплю, чтобы страх удерживал вас в этих стенах.

– Государь! Правда, что боязнь заслужить немилость автустейших особ заставила меня искать убежища в этом доме; но теперь я останусь здесь для того, чтобы, увы, испросить прощение в моих грехах.

– Нет, нет, не надейтесь, чтобы я согласился на это; никакой обет не привязывает вас к монастырю… Я не нарушаю ни в чем церковных постановлений, уведя вас отсюда; вы моя, и вы последуете за мной.

– Бога ради, государь, не подвергайте меня справедливому гневу, королевы…

– Королевы! повторил Людовик громко: – ей известно, что она также моя подданная. Гнев ее скоро утихнет.

– Умоляю вас, ваше величество, оставьте меня здесь оплакивать мою невинность, и приобрести, по крайней мере, душевное спокойствие.

– Я вас просил, девица Ла-Валльер, следовать за мною, а теперь я вам это приказываю.

Молодая отшельница перестала возражать. Игуменья подняла ее и проводила до королевской кареты.

Ла-Валльер вздрогнула, когда увидела, что ее везли в Палэ-Ройяль; король заметил это движение ужаса.

– Будьте спокойны, милый друг, сказал он: – вас примут, как следует.

По приезде во дворец, Людовик XIV пошел прямо к невестке, ведя под руку Ла-Валльер.

– Мадам, сказал король вежливо, но повелительно: – я вам очень рекомендую девицу Ла-Валльер.

– Да, государь, отвечала принцесса: – я не иначе буду смотреть на нее как на вашу дочь.

Все эти подробности переданы мне госпожой Шоази, моей родственницей.

Глава VI

Великолепный праздник, данный главноуправляющим финансами в своем замке Во. – Кольбер, строгий судья Фуке. – Придворный доносчик. – Белка. – Гнев Людовика XIV. – Он хочет приказать арестовать Фуке среди бала. – Первое представление «Досадных» Мольера. – Злая острота Мольера. – Кошелек каждому гостю. – Кровопускание, сломанный ланцет и пинок сапогом. – Обращение протестантов; конфеты и кнут. – Путешествие в Нант. – Говядина по королевской моде. – Кучер – знатный вельможа. – Вышитый Аполлон. – Нантский замок: как в нем поместился король. – Фуке и его трехдневная лихорадка. – Молодые островитянки, их танцы, костюм, прелести. – Испытание посредством придворных. – Арест Фуке и его чиновников; ссылка его родственников. – Награжденная преданность маркиза Фелльяда. – Герцог Жевр в отчаянии, что ему не удалось арестовать своего друга. – Архивы Фуке. – Пенсионы, которые он давал придворным друзьям. – Журнал его любовных похождений. – Красавицы, которых он покупал, их письма, их портреты. – Фуке в Бастилии. – Судебная палата для его суда. – Оскорбление, нанесенное в Лондоне испанским посланником французскому. – Кольбер генеральный контролер. – Неугомонная госпожа Шеврез. – Рождение дофина. – Фабер и голубая лента.

Главноуправляющий финансами, Фуке, не предвидел реформ, к которым он стремился, по мнению Ла Фонтэна: хотелось ли ему достигнуть великолепия Буилльона, которого Фелльяд предлагал ему в пример, считал ли он себя обязанным продолжать удовольствия не прерывавшиеся при дворе со времени свадьбы Монсье, но он дал на этой неделе роскошный бал в своем замке Во. Я присутствовала на этом бале. Невиданно еще ничего блестящее, богаче, великолепнее; сам король был ослеплен; прибавляют даже, что его величество выразил неудовольствие. Людовик XIV вообще не любит всего, что стремится соперничать с ним в блеске и роскоши: слабость извинительная в молодом государе, которого Мазарини научал видеть величие только в пышности трона и в покорности подданных.

Здесь будет уместным сказать, что Кольбер втайне подрывает влияние Фуке, не для того, как многие предполагают, чтобы он хотел занять его место, но потому, что все, нарушающее порядок, экономию и правильность, не нравится этому систематическому и расчетливому человеку. Кольбер не питает лично к Фуке ни малейшей ненависти, но ненавидит его беспорядки, бесплодную щедрость, безграничное мотовство, гибельные последствия которых он видит в истощении государства и в новых налогах, которыми необходимо каждый день обременять нацию. Кто хочет достигнуть цели, тот не может всегда выбирать средств для ее достижения. Строгие принципы, которые развивает Кольбер перед королем, контролируя по его приказанию счеты и операции главноуправляющего финансами, опираются на все доказательства, которые могут оправдать их. Этот контролер работает так тщательно, что словно можно подозревать здесь неприязнь.

Но если Кольбер только строгий судья Фуке, то последний окружен более злобными наблюдателями. Чтобы не оскорбить дворянства, я не назову вельможи, который во время бала в Во указал королю, что хозяин в числе архитектурных украшений своего замка велел изваять белку со следующим девизом: Quo non ascendam? (До чего я не возвышусь?) Вельможа простер любезность до перевода латинской фразы. Король, который до тех пор был только недоволен, оказался рассерженным и обращался к Фуке лишь с высокомерием. Через несколько минут после ядовитого замечания вельможи его величество встретил королеву-мать в саду.

– Видали ли вы, сказал он ей: – наглую роскошь этого человека? Неужели же мы будем далее терпеть злоупотребления всех этих господ и не велим их повесить?

– Что за мысль, сын мой, и еще среди празднества, данного для вашего удовольствия.

– Что мне в его ласкательствах! Его роскошь стесняет, оскорбляет меня. Ну, видана ли подобная гордость – взять девизом: «до чего я не возвышусь»? Клянусь, негодяй перестанет возвышаться, ибо я ему отрежу ноги. В эту же ночь я велю арестовать его.

– Ах, сын мой, что вы говорите! Как, будучи у него в доме…

– Я положительно у себя, потому что все, чем Фуке владеет, все он украл у меня.

– Успокойтесь, государь, и отложите на время свое намерение, которое не сделает вам чести, а повредит вашей славе,

– Моей славе! Ну, хорошо, по вашей просьбе, я откладываю наказание этого финансиста; но говорю вам, что он скоро поплатится за свою нахальную роскошь.

Между тем Фуке, далеко не предвидевший своей участи, старался разнообразить удовольствия вокруг королевской фамилии. Мольер нарочно для этого празднества сочинил комедию «Досадные», не подозревая, что в первый день представления этой пьесы, у Фуке будет гораздо более раздосадованных в замке, нежели, сколько он представит их на сцене. Новое произведение модного поэта заставило двор хохотать от души: превосходный комизм, остроумная интрига, естественные характеры и изящная критика не допускают мысли, что все это было писано наскоро, а между тем комедия написана, разучена и представлена в две недели. После спектакля произошла импровизированная сцена, возбуждавшая снова смех, но только на счет бедного Шапелля, очень умного человека, непривыкшего к такого рода неудачам. Этот поэт тщеславился во время представления, что работал в пьесе, которую публика приняла так благосклонно. – «Как вы находите нашу комедию»? спрашивал он у одного. – «Согласитесь, что наши «Доходные» очень забавны», говорил он другому. Дело в том, что Шапелль сочинил одну сцену», из которой Мольер не мог сохранить ни одного слова. И вот единственный автор, входя, узнает, что половину слов похитил у него мнимый сотрудник. – «Ах, любезный друг, сказал Мольер при всех: – это не хорошо. Но я тебя слишком люблю, чтобы сыграть с тобой штуку и показать этим господам сцену, которую ты сочинил». Смех возобновился и Шапелль поспешил вмешаться в толпу.

На другой день, когда эти вельможи, и дамы прощались с Фуке, осыпая его похвалами за празднества, на которых в течение трех дней расточались удовольствия в разнообразных формах, герцог Фелльяд подошел к нему.

Чудесно, маркиз, сказал он: – идея деликатна, прелестна, возвышенна…

Я ничего не поняла из этой недоконченной похвалы; но в дороге мне рассказали, что каждый из гостей нашел в своей комнате по кошельку, наполненному золотом. Я узнала также, что эти господа, не преминули унести деньги.

Король постоянно влюблен в девицу Ла-Валльер: все недоумевают, – чем она могла очаровать его. Вчера, во время охоты в Сен-Жермене, фаворитка упала с лошади, и опасались дурных последствий от этого происшествия. Людовик XIV пришел в отчаяние: он захотел присутствовать при кровопускании, предписанном лекарем. Молодой хирург, которому поручена была эта легкая операция, испугавшись, может быть, присутствия короля, имел несчастье сломать ланцет в ноге у больной.

– Неловкий болван! воскликнул его величество, и королевский сапог отправил на другой конец комнаты смущенного хирурга, который, боясь повторения, схватился с живостью и убежал. Новый Эскулап объявил, что это ничего, вынул кончик ланцета, пустил кровь и ушел столько же довольный своим успехом, сколько первый оператор горевал о неудаче. Посланники различных дворов, которые, не имели надобности льстить французскому королю, нашли удар ногой немного восточным.

Начали роптать, но втихомолку, против указа совета, которым с целью понудить как можно сильнее протестантов обращаться в католичество, постановлено, что мальчики четырнадцати и девочки двенадцати лет могут переменять исповедание без согласия родителей. Этим же указом предоставляется несовершеннолетним, уже перекрещенным, вступать в брак без позволения отцов и матерей. Я ревностная католичка, но мне это кажется уже чересчур. До сих пор действовали при обращении ловкостью, хитростью; в особенности добрые иезуиты делали просто чудеса изворотливости относительно детей. Невозможно выразить, с каким тактом, с какой тонкостью они заставляли переходить этих неофитов от ласки к угрозам, от конфет к кнуту… Я думаю, что и надо было держаться этой системы.

В течение двух недель не случилось ни одного факта, достойного замечания. Король с кажущимся намерением председательствовать в штатах Бретани, но в сущности для того, чтобы арестовать Фуке и овладеть Бель-Илем, ездил в Нант, откуда возвратился только третьего дня. Во время этого путешествия обе королевы, запершись в молельне, не принимали никого; всю святую Париж был печален. С нашим милым государем возвратились движение и шум, но несколько облачков затемняют эту радость. Арест такого значительного лица как министр финансов, не могло не произвести живого впечатления. Обстоятельство это даже возбудило ропот, а иностранцы даже дошли до громкого порицания действия могущественного короля, который снизошел до хитрости, чтобы овладеть своим подданным.

Бриенн, который совсем позабыл мою маленькую фонтэнебловскую колкость, явился ко мне сегодня утром попросить шоколаду, который великолепно готовит моя горничная.

– Хорошо, отвечала я графу: – я напою вас шоколадом, но с условием, что вы расскажете мне подробно о нантском путешествии.

Договор был заключен.

Король уехал из Сен-Жермена в сопровождение принца, обер-камергера Сент-Эньяна, гвардейского капитана герцога Жевра, маршала Вилльруа, гофмейстера герцога, Бофора, Пегюиллена и многих других вельмож. Его величеству пришла странная мысль ехать верхом; но часть его особы, наиболее заинтересованная в исполнении этого замысла, не могла выдержать испытания до конца: надобно было сесть в карету, а как таковой не имелось при свите, то и пришлось взять карету Анжерского епископа. Новая неудача была, однако же, последствием рвения Бофора, менее счастливого нежели усердного, ибо вельможа этот взявшийся исполнять обязанность кучера, имел честь опрокинуть в ров короля Франции. Герцог Сент-Эньян описал в стихах путешествие, в Нант: это поэзия вельможи; автор бесцеремонно обращался с музами. Для сохранения славы настоящих и будущих обер-камергеров я не привожу здесь стихотворного рассказа Бовилльера.

* * *

Король остановился в нантском замке, старинном здании, построение которого относится, по крайней мере, ко времени Крестовых походов. Его величество поселился в одной комнате, в которую проходят через открытую террасу, украшенную дикими гвоздиками, и примыкающую к очень узкому коридору, проделанному в стене. Это была, передняя. Герцог Сент-Эньян и кабинетский секретарь Роз восседали там на соломенных стульях. В соседней комнате помещались туалет его величества, большой стол, заваленный бумагами, несколько стульев, на которых разбросано было королевское платье, и чрезвычайно плохая постель в большом беспорядке, ибо камердинеры могли оправлять ее в отсутствие короля.

Между тем его величество принимал, по-видимому, большое участье в здоровье Фуке, который прибыл в Нант в лихорадке; он ежедневно посылал к этому министру Бриенна осведомиться о положении больного. Будучи обманут этим знаком внимания, бедный Фуке, которого друзья предостерегали об угрожающей опасности, кончил тем, что не верил более приближению невзгоды и простер свое заблуждение до того, что считал в себе довольно могущества для ареста Кольбера. Успокоившись подобным образом на счет будущего и избавившись от лихорадки, он пожелал увидеть танцы бельильских крестьян, явившихся поздравить своего владельца и его супругу. Полулежа в постели, опершись на груду зеленых шелковых подушек, в халате, Фуке велел отворить дверь залы, где находились деревенские танцорки, грациозная пляска которых действительно обворожила его. Эти молодые островитянки, все хорошенькие собой, были одеты в алые коротенькие юбочки, обложенные на подоле черным бархатом, и выказывавшие хорошо сложенные, стройные ноги. Корсажи у них были узки с рукавами, вышитыми бархатом и золотом; грудь и руки открыты. Их живые глаза, румяные лица, белые ровные зубы и легкая полнота, обнаруживающая цветущее здоровье, придавали этим танцоркам особенную привлекательность. Многие молодые придворные уверяли потом, что эти признаки ни мало не были обманчивы.

На другой день после этих деревенских танцев, Фуке должен был жестоко разочароваться в своей преждевременной уверенности. Он присутствовал в совете, на котором его величество часто обращался к нему и требовал многих объяснений, которых боялся не получить позже. Министр финансов, окруженный многими вельможами, становился уже на ступеньку своей кареты, когда предстал пред ним Артаньян, мушкетерский подпоручик.

– Вы не сюда должны садиться, сказал офицер: – а в эту решетчатую карету, которая стоит в четырех шагах.

– Как! Что это значит? спросил Фуке, побледнев и задрожав всем телом.

– То, что я вас арестую именем короля.

– Король, конечно, властен делать что ему угодно, возразил министр, успевший прийти в себя: – но я желал бы для его славы, чтобы он действовал более открыто.

В то время как эта сцена совершалась внизу замковой лестницы и толпа вельмож, окружавшая Фуке, расходилась поспешно, так что никто из них не проговорил ему ни слова, Бушера производил обыск у министра и захватил все его бумаги. Его даже самого обыскали и нашли на миллион триста или четыреста тысяч ливров предписаний о взыскании налогов и расписку на семьсот тысяч ливров, положенных им у Шаню.

В тот же день были арестованы чиновники, прибывшие в Нант с Фуке. Все родственники министра разделили его немилость: зять его, Бетюн, был сослан с женой; братья – архиепископ Норбонский, епископ Агдский, аббат Фуке и королевский конюший подверглись той же участи.

Узнав об аресте Фуке, герцог Фелльяд громко возопил и сказал, что останется его другом до гроба. Но когда был призван к королю для объяснения пламенного свидетельства привязанности, этот преданный горячий друг обратил в шутку свои слова и обезоружил его величество.

– Государь, отвечал он на вопрос монарха: – должен же я был сказать что-нибудь в утешение Фуке, в обмен за красивые луидоры, которые получал я от него. Если господин Кольбер пожелает отпустить мне столько же, я готов уверить, что и ему скажу то же самое, если когда-нибудь он очутится в подобных обстоятельствах.

Король, зная очень хорошо, что Фуке содержал на пансионе многих самых знатных вельмож, боялся – не принадлежал ли и герцог Жевр к этому числу; вследствие этого он не поручил ему ареста, а обратился к Артаньяну, незнатному офицеру, который не имел столько значения, чтобы пользоваться щедротами министра финансов. Гвардейский капиталь в отчаянии от этого недоверия клялся и плакал в одно время; уверяют даже, что он вырвал себе несколько волос.

– Зачем же позорить меня? воскликнул он: – без сомнения Фуке мой искренний друг, но я арестовал бы родного отца, чтобы угодить королю… Неужели он сомневается в моей верности? Пусть возьмет мою голову, которую я отнесу к нему.

Жевр сохранил свою должность, и это его так утешило, что он не лишился головы, которой король, совсем и не требовал.

При дворе носится слух об обыске бумаг в парижском доме министра. Найдены доказательства, что Фуке ежегодно выплачивал четыре миллиона придворным, которых называл своими друзьями и на поддержку которых имел слабость рассчитывать в минуту невзгоды. Во время его ареста видна уже была мера их преданности, ибо необходимо заметить, что половина вельмож, окружавших его при этом событии, прибыла на деньги, взятые взаймы у него независимо от пансиона. В других обстоятельствах ему лучше удавалась эта система подкупа: Курваль часто рассказывал, не скрываясь, какой ценой, Фуке покупал содействие, голоса или молчание у главных членов парламента. Мы говорили о делах, а теперь перейдем к обыску в архивах любви.

В кабинете Фуке нашли дневник, в который весьма тщательно заносились имена, фамилии, даже прозвища знатных девиц или дам, которых он развращал. В этом списке обозначалось не только время побед над красавицами, но и суммы, употребленные на приобретение их благосклонности. Возле этого памятника финансовых волокитств нашли шкатулку, наполненную любовными письмами, портретами, волосами разных оттенков – черными, светлыми, каштановыми – все это было тщательно надписано и заботливо разложено в порядке, который, к сожалению, соблюдался министром лишь в этом случае..

Когда это открытие обнаружилось, то заметили, что многие дамы и девицы знатных фамилий исчезли из придворных кружков и даже из столицы: очевидно, это были те письма или портреты которых оказались у Фуке с подробностями их прелестей. Одна фрейлина вдовствующей королевы попадалась в журнале так часто и записывалась в таких особенных выражениях, что ее величество принуждена была прогнать ее. Чтобы не расходиться с точностью, я должна сказать, что девица Ла-Валльер тоже находилась в дневнике павшего министра; но должна оговориться, что описание оказалось неполным, и это доказывает, что на ее благосклонность рассчитывали, но условие не было еще заключено.

Фуке вступил вчера в Бастилию после кратковременного пребывания в Анжерском замке. Артаньяну вверен надзор за узником, что не нравится ни этому мушкетерскому офицеру, ни Бемо, губернатору бастильскому. Первый, как волокита, предпочел бы свою службу в Лувре, где ежедневно мог бы встречаться с хорошенькими женщинами, печальной обязанности стеречь арестованного министра; второй – тюремщик в душе – недоволен, что узник устранен из-под его власти. На расходы Фуке назначено ежедневно сто франков. Этого мало сравнительно с образом его жизни, но, по крайней мере, достаточно на удовлетворение необходимого……

Король приказал учредить для Фуке судную палату, члены в нее назначены из различных судебных присутственных мест. Она также должна судить и других расхитителей казны, которых оставили бы пользоваться плодами похищений, если бы они не поражали чрезмерной расточительностью и роскошью своей не затмевали даже принцев крови. Новый суд будет заседать в арсенале.

Новость, полученная сегодня утром из Лондона, прекратила разговоры о немилости Фуке и направила гнев короля на другой предмет. Во время приема чрезвычайного шведского посланника при дворе Карла II, испанский посланник, барон Ваттвиль, нахально пошел впереди графа Эстрада, французского министра, который, вследствие замешательства, произведенного этим нахальством, был оскорблен английской чернью, может быть подкупленной испанским министром. Будучи разгневаны этим покушением на свое достоинство, Людовик XIV в первые минуты хотел послать войско к Пиренеям и объявить войну Испании. Не без труда удалось отклонить его от этого намерения, но его величество желает скорого, быстрого и блестящего удовлетворения. По всему видно, что он получит его.

Управление финансами передано Кольберу, который, как и надо было ожидать, занял место Фуке со званием «главного контролера», созданным для нового министра и без сомнения им же самим. Его Величество присоединил к этому должность статс-секретаря королевского дома, оставленную Дюплесси Генето, разделившему участь Фуке.

Таким образом, неугомонная, госпожа Шеврез достигла своей цели. Отъявленная покровительница Кольбера, она не могла успокоиться пока не погубила Фуке в мнении вдовствующей королевы и не уговорила покинуть ее. Для стареющей герцогини крайне необходимо действовать за или против кого-нибудь: по-видимому, интрига составляет ее душу. Мы вскоре увидим на какой предмет переносится ее деятельное воображение, к какому роду победы стремится ее неугомонный дух.

Королева родила в Фонтенбло принца «Людовика». Король не помнит себя от радости. Вот новый источник удовольствий! Но лучше всего то, что это быстрое появление наследника престола обещает нам ручательство против несовершеннолетия, которое приводит к царству темперамента регентш и честолюбию их фаворитов.

По случаю рождения дофина приготовляются к наградам орденами. Вся наша знать хлопочет о получении наград. Бюсси льстил себя надеждой получить в этом году орденскую цепь, но он рассчитывал на покровительство Тюрена, а главный маршал сказал ему сегодня утром, что не может исходатайствовать, ибо обещал похлопотать за маршалов Альбре и Клэрамбо.

– Но заслуги мои, возразил Бюсси: – стоят заслуг этих господ, и если они не жалуются, что они слишком жирны, то я приношу жалобу, что я слишком тощ.

Король поставил маршала Фабера во главе списка будущих кавалеров; и как можно было опасаться, что этот храбрый генерал встретит затруднение в представлении доказательств, то король заранее уведомил его о награде и дал заметить, что не будет строг при разборе его документов.

– Вашему величеству известно, что я не дворянин, отвечал Фабер, на это личное королевское заявление.

– Нужды нет, возразил король: – вы представьте документы, а вашего заверения, что они подлинные – будет достаточно.

– Не думаю, чтобы ваше величество считали меня способным на подобный подлог. Если, достигнув звания французского маршала, я не достаточно еще благороден, чтобы получить голубую ленту, то пусть, государь, ее у меня не будет, ибо отец мой был в Меце книгопродавцем, а я сам продавал календари.

– Другие охотно делают то, чего я от вас требую, господин маршал.

– Я не хочу в этом случае подражать никому и, по-моему, поступил бы бесчестно, присваивая себе ненадлежащее.

– Это мне очень неприятно,

– А мне нисколько: я довольствуюсь честью, которой ваше величество удостоили меня, пожаловав мне первое место в армии, которое я, может быть, и заслужил… Право, государь, достаточно и маршальского жезла, чтобы утешить меня за мое простое происхождение и календари.

Дело на том и остановилось. Фабер не получил голубой ленты, и при дворе порицают это благородное поведение. Что хорошо повсюду, то часто считается дурным в этой стране, где не все смотрят с личной точки зрения.

Глава VII

Портрет Кольбера. – Девица Ла Валльер в отеле Бирона. – Домашняя сцена в Лувре. – Королева желает выдать замуж фаворитку. – Кольбер и Фуке. – Теллье; двойное коварство – Курвилль. – Полиссон и тысячи булавок. – Сент-Эвремон. – Ла-Фонтэн: лишнее нравоучение басни. – Прогулка по крышам; любовь через трубу. – Кровельная решетка. – Армия в 1662. – Штаны господина Навайля. – Вдова Скаррона. – Дождь ее просьб. – Ее история до 1662. – «Школа Жен» Мольера. – Сливочный торт и пуговицы. – Театральные интриги. – Супружеское счастье. – Удовлетворение, данное королем Испанским Людовику XIV. Новые подробности о посланнике этой державы в Лондоне. – Любовь Мадам и графа Гиша. – Любовные маскарады. – Фонтенеблская пустыня. – Заговор против девицы Ла-Валльер. – Покушение на эту фаворитку. Мистические фантазии герцога Мазарини: – Отец Анно. – Кормилица Людовика XIV. – Ее странные преимущества. – Дурное приветствие короля своей матеря. – Злословие короля относительно двора.

Вот Кольбер решительно во главе государственных дел; к счастью для него рвение и высокие способности будут в состоянии поддерживать его кредит, ибо он не имеет сторонников и мало приобрел друзей. Прием контролера холоден, лицо мрачно, взгляд суров, речь коротка и суха; одним словом ни у кого еще не было характера, более противоположного придворному тону. В воспитании Кольера пренебреженно было всем, что относится к украшениям ума: он не знаком с литературой, не обладает ученостью, не чувствителен к лучшим произведениям наших художников; но тем не менее, он может искусно судить о счастливом влиянии литературы, наук, искусств на славу и процветание общества. Если этот знаменитый человек мило учился, он много наблюдал, и в силу своего чрезвычайно верного суждения он может оценить все по достоинству. При подобном образе мыслей новый министр не дает Франции учреждений, которые оправдываются единственно посторонними влияниями на государственных люДей, не будучи в состоянии чувствовать никакого соблазна, Кольбер ничего не сделает из удовольствия, а все из необходимости. Единственное известное его пристрастие – это любовь его к труду: министерство его это – ад для чиновников, которых он иногда заставляет приходить в шесть с половиной часов утра, на службу. Сам он работает шестнадцать часов в сутки.

Не такими красками надобно рисовать маркиза Лувуа, которому его отец Теллье выхлопотал еще при житии звание государственного секретаря в военном департаменте. Этот молодой человек, довольно стройный и красивый, известен только своими дебошами и грубыми манерами, не совсем искренний, хотя характер у него живой, вспыльчивый. Сам Лувуа признавался мне, что смертельно ненавидит труд, но страстно любит женщин и удовольствия. Одно из двух: или управление армией сообразится с этим вкусом, довольно мало совместимым с военными делами, исключая гарнизонов, или новичок-министр много изменится, прежде чем приступить к исполнению своей обязанности. Король, который с невероятным терпением принимается за воспитание маркиза, смотрит снисходительно на его леность. Увидим, что выйдет из всего этого; но если только Лувуа заступит место своего отца, то конечно, не по недостатку сопротивления со стороны Тюренна: этот великий человек почувствовал очень хорошо, что возвышение подобного молодца на пост военного министра не обещает ничего кроме высокомерия, грубостей генералам, а маршал не желает подчиняться подобному управлению.

Страсть короля к девице Ла-Валльер еще не охладела; можно даже сказать, что она с каждым днем увеличивается. Фаворитка эта не могла остаться при Мадам: это была бы жизнь кошки с собакой, а в этом обстоятельстве, когти были на стороне принцессы, в то время как фрейлина могла только изображать беззащитную маленькую собачку. Вдовствующая королева, по просьбе сына, согласилась принять к себе девицу Ла-Валльер, что, сказать мимоходом, было весьма мирской уступкой для ее набожности. Но королевская любовница решилась наконец принять дом, от которого до сих пор отказывалась: она поселилась в отеле Бирон.

В день новоселья Людовик XIV оставался от полудня до четырех часов утра у своей возлюбленной. Возвратившись в Лувр, он нашел молодую королеву в одной юбке, у камина, с герцогиней Шеврез.

– Что вы здесь делаете? – спросил он у нее сердито.

– Я ожидала вас, государь, – отвечала королева, со слезами на глазах.

– Ожидали… Ожидали!… Я полагаю, это часто с вами случается.

– Увы, государь, это очень справедливо, потому что вам не слишком нравится мое общество.

– Э, супружеские узы – не железные же крючья!

– Узы любви нам больше нравятся, государь, и не имеют надобности быть столько прочными, чтобы привязать вас.

– А! – проговорил король насмешливо: – кто вас научил этому?

– Но, государь, для женщины, оставленной подобно мне, жалоба…

– Очень смела… Притом же, о каком вы говорите оставлении? Разве я не каждый день ночую дома.

– Я знаю, что вы ночуете в моей спальне, – перебила королева с некоторой досадой: – но…

– Очень хорошо, понимаю… Но довольно, извольте идти сдать.

– Милый супруг! – воскликнула королева, падая к ногам Людовика…

– Что вы хотите сказать?

– Что я вас буду любить, – возразила с живостью Мария-Терезия, – хотя вы и…

– Довольно, – сказал король растроганным голосом: – я употреблю все старания заставить вас позабыть об этом.

Госпожа Шеврез сочла обязанностью удалиться потихоньку.

Королю очень хотелось, чтобы фаворитка ею была принята у королев, и даже, чтобы обе они смотрели на нее благоприятно. Анна Австрийская выказывает в этом случае довольно снисходительности; но Мария-Терезия, как и надо полагать, имеет основательные причины обнаруживать меньше покорности. Госпожа Монтозье получила щекотливое поручение уладить с молодой королевой: последняя желает, чтобы Ла– Валльер вышла замуж; король согласен, если фаворитка не противится желанию королевы. Людовик ХIV подумал о Варде, но этот молодой вельможа прикован к колеснице графини Соассон, которая не долго тужила о потере своего неверного возлюбленного.

– Оставьте ей любовника, – сказал Людовик XIV: – она исцарапает нас, если мы наложим хоть на одни сутки воздержание.

Я недовольна Кольбером; он слишком далеко начинает простирать суровость против бедного Фуке; это не только строгое правосудие, но настоящая вражда. Я знаю из верного источника, что он велел под рукой предупредить адвокатов, что Бастилия или ссылка ожидает первого, кто дерзнет взять на себя защиту бывшего министра финансов. Дело уже идет не о поверке отчетов, но о стеснении бедняка; здесь уже будут говорить не цифры, но процессы, а процессы всегда не великодушны, Вот что послужит к порицанию Кольбера. Бедного Фуке уже подвели продать звание генерального прокурора в парламенте, с тайной целью устранить его процесс из этого учреждения, которое одно могло судить своего члена[22].

Теллье, никогда не живший в дружбе с Фуке, сперва присоединился к Кольберу, чтобы ухудшить положение подсудимого; но, видя быстрое возрождение кредита генерального контролера, военный министр стал действовать заодно с последним. Уверяют даже, что все происходящее в совете относительно Фуке, передается последнему стараниями Теллье. Если так, то он предпочитает мстительность короля зависти к этому государственному человеку, ибо не может не знать, что его величество желает гибели бывшего министра финансов.

В Арсенале начался процесс не только Фуке, но и других чиновников, обвиняемых в качестве участников в приписываемых ему злоупотреблениях. Курвилль преспокойно танцевал в замке Рошфуко Курант, как явился нарочный с королевским указом арестовать его. Наш танцор не ожидал подобного партнера; но мне говорили, что по ходатайству принца Конде он освобожден и обещал войти в соглашение с Кольбером относительно требуемого вознаграждения.

Из чиновников Фуке арестовали некоего Пелиссона, которого посадили в Бастилию. Это очень умный человек, но который странно проводит в тюрьме время: он запасся тысячью булавок, которые каждый день разбрасывает в своей комнате, чтобы потом подобрать до последней, и назавтра начинает то же самое. Иногда презабавные мысли приходят человеку в голову. Решились также арестовать весьма известного писателя. Сент-Эвремона, одного из сторонников Фуке; но будучи предуведомлен вовремя, он бежал в Англию, где Карл II хорошо его принял и назначил ему содержание. Ла-Фонтен, приязнь которого к павшему министру не сделалась, вследствие несчастья последнего, ни менее живой, ни менее выразительной, говорит в его пользу перед всеми, кто только хочет слушать. Напрасно его предупреждают, что подобные похвалы опасны, он отвечает постоянно:

– Нет, нет, никто не может мне вменить моей признательности в преступление, и принудить меня быть неблагодарным… Если меня будут преследовать за то, что я делал и говорил, что должен был делать и говорить: – ну это поведет только к лишнему нравоучению басни[23].

Честного баснописца не будут беспокоить: мщение его продолжалось бы очень долго.

Людовик XIV не сохраняет уже верности к Ла-Валльер; он возвращается к девице Ламот-Гуданкур, которая в прошлом году внушила, ему мимолетную страсть, которая в этот первый раз погасила любовь свою к маркизу Ришльё. Но госпожа Соассон, выискивавшая постоянно случая повредить фаворитке, дала понять девице Гуданкур, что ей было бы не трудно выжить счастливую соперницу и что для этого стоило только снова пококетничать с королем. Действительно Людовик, сердце которого, как выражается госпожа Мотвилль, – «переполнено слабостями человеческими, которые у честных людей считаются счастьем», не замедлил отвечать на предупредительность хорошенькой фрейлины, Двор находился в Лувре, где помещение фрейлин как раз под рукой у короля. Людовик хотел отправиться туда, как делал это перед женитьбой, но теперь вход туда воспрещен строгостью госпожи Новайль. Король сердился, топал ногами, но надобно было подчиниться распоряжению и поискать других средств. Великий любовный совет, состоявший из Пегиллена, Гиша, Варда и Бонтана[24] был созван в королевском кабинете. Пегиллен отлично знал местность; он был знаком со всеми доступами к комнатам фрейлин и объяснил, что единственный возможный путь в данное время был по крыше, а единственный вход через, трубу. Король наивно заявил, что этот новый род любовного путешествия будет для него весьма затруднителен, но что он хочет попытаться. Время назначили в полночь; им казалось бесполезным предупреждать красавиц. В назначенный час великий совет взобрался на кровлю через слуховое окно; дорога была не широка и небезопасна.

– Дайте мне руку, государь, – сказал Пегиллен.

– Хорошо, я здесь, – отвечал король… – Для большей безопасности я сниму башмаки и возьму их в руки.

– Сырость кровли не причинила бы вашему величеству простуды, – заметил внимательный Бонтан.

– А мы напьемся горячего вина, по возвращении в кабинет.

– Теперь, – объявил Гиш, шедший в качестве разведчика: – мы пойдем по аспидным плитам до самой трубы.

– Ах, черт возьми, – сказал король, цепляясь за крышу как умел: – это становится трудным.

– Это еще не самое главное, – прибавил Вард, спускавшийся уже тихонько по веревочной лестнице в трубу.

– Вот, государь, и минута приступа, – молвил Пегиллен: – я первый взойду в крепость.

– Согласен, – отвечал король: – только войдя первым, смотрите, не расположитесь в качестве победителя.

– Будьте спокойны, я подожду пока вы займете свою главную квартиру.

– А я, – сказал Вард: – останусь на высоте с Бонтаном на случай нечаянного нападения.

– О, да, – продолжал Пегиллен, наполовину уже опустившийся в трубу: – с тех пор как Вард завоевал Соассон, он держится этой крепости.

– Между тем она открыта всем приходящим, – сказал король лукаво.

Людовик XIV спустился в помещение фрейлин за Пегилленом, между тем как Вард и камердинер его величества крепко держали веревочную лестницу, которая оставалась привязанной в трубе во все продолжение экспедиции. Девица Ламот не ожидала короля, да и Пегиллен тоже явился неожиданно к своей дульцинее, а между тем в комнате фрейлин не слышалось ни малейшего шума.

Роль Варда и Бонтана не представляла тех удовольствий, какие выпали на долю их товарищей по приключению. Они начали зевать, скучать, дрожать от холода, когда оба волокиты появились у отверстия трубы, перепачканные словно трубочисты.

– Вы не ранены, государь? – спросил Вард у короля.

– Нет, друг мой, только оцарапал немного коленки, да и думаю, штаны разорваны.

– Как же вы хотите, – молвил Пегиллен: – никакой приступ не обходится без царапин.

– К черту приступ! – продолжал Людовик: – я жалуюсь не на затруднения.

– И я тоже, – отвечал фаворит[25].

– Нужды нет, – прибавил король: – это забавно, и мы возвратимся еще сюда.

Но король ошибся в своих ожиданиях: в следующая две ночи наши искатели приключений, пытавшиеся прогуляться по крыше, встретили препятствие: слуховое окно было заперто железной решеткой. Шпионы герцогини Новайль донесли ей, что порядочные господа прогуливались по крышам; она догадалась, что комната фрейлин была целью этих оригинальных прогулок, и слуховое окно было заперто решеткой. Будучи остановлен во вторичном похождении, король клялся, что герцогиня заплатит ему за это, но принужден был возвратиться, и Мария Терезия, может быть, вдвойне была довольна рвением своей статс-дамы.

Но эти любовные подвиги не мешали гигантскому ходу улучшений. Много явилось последовательных хороших постановлений для армии, где злоупотребления многочисленны. Алчность начальников доводит войска до отчаянного положения; они часто остаются без башмаков, без одежды; за недостатком белья, пожирают их паразиты. Будучи принужден воевать почти полунагой, солдат умирает в поле скорее от влияния непогоды, нежели от неприятельского оружия: есть роты, состоявшие не более как из десяти человек. Казна тем не менее выдает необходимые суммы для хорошего содержания войск, но их поглощают офицеры, богатея за счет бедного солдата. Наконец, в армии нет никакого порядка, никакой дисциплины; генералы наши никогда не знают накануне сражения, на какие силы могут рассчитывать. В день инспекторского смотра все находятся на своих местах, но назавтра почти никого нет у знамени, вследствие многочисленных отпусков, разрешаемых начальниками с целью воспользоваться рационами и порционами. Королевский дом содержится не лучше армии: вместо того, чтобы состоять из дворян и отставных офицеров, как и должно бы предполагать, он составлен из крестьян. Из этих добрых людей выходят плохие солдаты; привыкнув есть в определенные часы, не находя удовольствия спать в палатках и не осваиваясь с множеством других неприятностей, связанных с солдатским бытом, они охотно предоставляют свое жалованье офицерам и уходят домой до нового смотра. Итак гвардейская роты приносят не менее восьмидесяти тысяч ливров дохода своим капитанам, да и жандармские столько же., Только легко-конная рота не подлежит подобному грабежу: командир ее, герцог Новайль, человек честный, бескорыстный, заботится более о службе его величества, чем о собственном благосостоянии. Герцогиня, которой принципы относительно бескорыстия не столь сильны как ее целомудрие, каждый день упрекает честного капитана, что он портит службу; но как она ни бранится, как ни выходит из себя, герцог отвечает ей, что он не мешается в ее управление фрейлинами и желает командовать по-своему легко-конными.

Я была в сен-жерменской галерее вместе с маршальшей Ла-Ферта. Король выходил из обедни; на ходу он принимал прошения от женщин, монахов и старых офицеров. Вдруг вижу к королю подошла красивая женщина, вся в черном; я тотчас же ее узнала: это была та самая дама, которая так громко восхваляла прекрасные качества Людовика XIV во время его въезда в Париж с молодой королевой. Приняв прошение от своей обожательницы, король мало, однако же, выказал признательности ибо он быстро оборотился к ней спиной, и я услышала, когда он проходил мимо меня, его слова к герцогу Сент-Эньяну:

– Действительно, прошения госпожи Скаррон падают дождем; когда она перестанет надоедать мне.

– К счастью, – сказала я маршальше; – эта бедная просительница не слышала.

– О, – отвечала госпожа Ла-Ферте; – если бы она и услыхала, то это не помешает ходатайствовать; я ее знаю, ничто не победит ее настойчивости. Два года уже она просит безуспешно, и что же следует из этого? То, что она появляется чаще и чаще. Около шести месяцев госпожу Скаррон можно принять за какое-нибудь украшение Сен-Жермена, Лувра или Фонтэнебло. Но история этой неутомимой просительницы занимательна, если вам угодно сесть в мою карету, я вам расскажу ее дорогой.

Я согласилась.

– Я была первой покровительницей этой дамы по прибытии ее в столицу, – сказала госпожа Ла-Ферте, когда мы уселись в ее экипаж: – потом я поссорились с ней, а за что, было бы долго рассказывать, – но, тем не менее, вы услышите от меня о ней одну только сущую правду. Вдова эта в девичестве Франсуаза Обинье, родилась от дворянина и дочери тюремщика в Ниорте. Обинье, будучи посажен в тюрьму в этом городе; как обвиняемый в подделке фальшивой монеты, влюбился в дочь своего надзирателя, соблазнил ее и обещал жениться на ней с условием, если она освободит его и согласится бежать с ним вместе. Девушка сделала больше: она обокрала своего отца и убежала с любовником на Мартинику, где и вышла за него. Госпожа Обинье родила в Новом Свете двух сыновей и двух дочерей; но мы остановимся только на Франсуазе, которая приехала во Францию пятнадцати лет под покровительством госпожи Бленак, жены мартиникского губернатора. Франсуаза была дивно хороша – качество, служащее отличной рекомендациею перед мужчинами, но которое достигает противоположного результата перед женщинами. Был ли очень предупредителен с ней губернатор во время морского путешествия, или госпожа Бленак боялась, чтобы этого не случилось впоследствии, только молодая островитянка была покинута этой дамой в Ла-Рошели. Вы знаете, милая графиня, продолжала маршальша: – как охотно дают взаймы богатым, поэтому надобно, чтобы девица Обинье была очень богата интригами, ибо ей много давали. Скандальная хроника говорит, что в Поату она из объятий хромого, кривого и горбатого крестьянина перешла к герцогу Шеврез, потом к судье, наконец к одному молодому бакалавру, которые по очереди оставляли этот цветок красоты, насладившись его благоуханием. В одно прекрасное утро она отправилась в Париж, куда рано или поздно является всякий расчетливый интриган. Она запаслась рекомендательными письмами от маркиза Шеврез к графине Олонне и ко мне. Меня посетила она в сопровождении девицы Давид, страшно дурной собой, у которой она остановилась. Уважая ходатайство маркиза, я охотно взялась поместить Франсуазу куда-нибудь в качестве компаньонки. Она была прекрасна как ангел и умна как чертенок, и поэтому ни одна дама не хотела принять ее из боязни, чтобы все мужчины не ухаживали за ней. Мы с графиней Олонн решились выдать замуж нашу протеже. Поэт Скаррон искал жены, и мы поспешили представить ему островитянку; она ему очень понравилась. Но Франсуаза! Как, думали мы, может она ужиться с этим калекой, безобразнейшим человеком в целой Франции? Но бедность громче и громче стучалась у двери островитянки; она предавалась любви только для любви… Островитянка решилась сопровождать подагрика Скаррона к алтарю, к которому отнесли калеку[26]. Это не все; в голове у этого писателя был такой же почти беспорядок, как и в его (наружности. Я никогда не забуду нескольких статей контракта, которые он велел составить; вот они: «Дама никогда не будет носить лент; будет всегда ходить в шерстяном платье. Самые важные ее обязанности ожидать мужа обедать и ужинать; заботиться о нем во время болезни; никого не принимать в его отсутствии; никогда, не обедать с ним, если у него будут гости, разве он сам предложит ей сесть за стол; наконец она должна называться девицей, а не госпожой». Говорят, что последний параграф контракта был вычеркнут поэтом на другой день после свадьбы. Супружеское рабство Франсуазы продолжалось девять лет; но смерть мужа возвратила ей вместе со свободой и бедность. Она была так бедна, что ей пришлось обратиться к благотворительности Сент-есташского священника. Тогда, говорят, она потребовала средств у любви, от которой до сих пор не желала ничего кроме наслаждения. Я уверена, любезная графиня, что три года вдова Скаррон не посвящала себя Весте, но если бы у нее была хоть половина любовников, которых ей приписывают, она не могла бы сохранить своей красоты, а особенно свежести. Что касается меня, могу вас уверить, что я видела прикованными к ее колеснице в одно время, филлера[27], Беврона и трех Виллерченков – это уже не дурно; но по этому можно судить, что хорошенькая женщина сохранила все свои прелести и свое здоровье.

Так мне рассказывала маршальша, и мне приятно занести странную историю вдовы Скаррон в свою хронику.

Маленький наш Мольер – настоящий аспид: он давал свою «Школу женщин», комедию в пяти актах в стихах, в которой, отнесся о женщинах весьма неблагоприятно; поэтому пьеса нашла многочисленных критиков среди, придворных, которые, охотно позорят дам, но не хотят, чтобы о последних дурно отзывался какой-нибудь разночинец. К несчастью партер хохотал до слез от начала до конца, а партер всегда прав. Придворные вышли из театра весьма недовольны; в особенности герцог был оскорблен успехом комедии, где осмеливаются говорить о сливочном торте. Напрасно этому благородному зоилу хотели объяснить мысль автора, он не может переварить своего торта, который был для него не сливочный, а свинцовый. Вельможа этот разъярен на Мольера за его кондитерскую пьесу. Недавно они встретились при дворе. Приблизившись дружески к Мольеру, берет его за голову и сильно трет ее о свои металлические пуговицы, повторяя: «Сливочный торт, Мольер, сливочный, торт»! У бедного поэта все лицо было окровавлено, и он пожаловался королю, который хорошенько намылил голову герцогу. Последний принужден был проглотить этот выговор, не столь жесткий, как металлические пуговицы, но гораздо жестче сливочного торта – первоначальной причины всего этого.

На втором представлении «Школы женщин» некто Планиссон, род голодающего остряка, литературные молнии которого покупаются ценой ужина, был сведен в театр, где старался покрыть пьесу насмешками, которые все обрушились на него. Этот боец знаменитых кавалеров, при каждом громком смехе, возбужденном со сцены, пожимал плечами, смотрел на партер с сожалением, делал гримасы и кривлялся, что еще более усиливало веселость публики. Не смотря на это, новая комедия получила огромный успех: сто раз после представления вызывали Дебри, большого роста, необыкновенно красивую актрису, которая превосходно исполнила роль Агнесы. Торжество ее присоединилось к торжеству Мольера, а противники удалились пристыженные, словно лисицы, которым отрубили хвосты.

Но вот другая комедия, разыгранная в свете, и которую мне рассказывал граф Гиш, недовольный, что ему пришлось быть зрителем на театре, на котором он был актером.

– Вчера вечером, сказал он мне: – я поехал к графине Олонн, к пяти или шестимесячной старинной знакомой, которую любят, как Тюренн своих старых солдат, храбрых в битве. Я подходил к двери ее комнаты, мне послышался там шум, но такого свойства, что я невольно заглянул в замочную скважину. Угадайте, графиня, что я увидел? Госпожа Олонн любезничала с мужем, будто с любовником. С мужем! Боже мой! С обязательным обожателем. Я вышел от графини, проникнутый негодованием и презрением.

И граф удалился, повторяя до лестницы:

– Супружеская любовь! Да это Просто опозоренная женщина.

Испанская гордость унизилась наконец в деле Ваттвилля: посланник этот, так жестоко оскорбивший нашего посланника в Лондоне, был отозван своим двором, и сегодня утром представлялся чрезвычайный посол извинениями к Людовику ХIV. Удовлетворение было медленно, очень медленно, однако оно не полно. Чрезвычайный посланник сказал, что короля; его государя, чрезвычайно огорчила выходка Ваттевилля, что ему весьма желательно поддерживать доброе согласие между обеими державами, а так как поступок Ваттевилля противоречит этому, то король не только отозвал своего посланника, но еще и велел ему явиться в Мадрид отдать ответ в своем поведении; кроме того, его Величество повелел всем прочим посланникам, при каком бы дворе они не состояли, «не быть ни на каких церемониях, где будет находиться французский посланник, из боязни, чтобы опять не произошло чего по поводу первенства». Во всем этом нет ничего положительного, что его католическое величество уступает французскому королю в споре; вопрос устранен, но не разрешен нисколько. Но, говоря об удовлетворении, и припоминая подробности обиды, нельзя не сознаться, что первое недостаточно. Люди Ваттевилля обрезали поствомки у экипажа графа Эстрада, убили его кучера, подрубили ноги его лошадям, сын посланника был ранен в этой свалке. Узнав об этом, серьезном покушении, Людовик XIV, который сидел в это время за ужином, вскочил в гневе из-за стола. Напрасно королева-мать приглашала его садиться ужинать.

– Не мешайте, пожалуйста, отвечал он; – я хочу выслушать письмо Эстрада; ужинайте, а для меня пусть оставят немного плодов.

Кажется, что с тех пор король значительно успокоился.

Граф Гиш, который не желает более встретить соперничества мужа в своих волокитствах, недурно устроился, чтобы избегнуть этого; но он высоко простирает свои виды. Этот вельможа красивее и стройнее всех при дворе; но характер его высокомерный и презрительный; дерзость его с женщинами доходит иногда до грубости. Подобные манеры не могли заслужить ему уважения такой деликатной принцессы, как Мадам. Она не любила графа: скажу более – она, расположена была ненавидеть его. Поэтому она принимала Гиша только из угождения к Монсье, который привязан к этому молодому вельможе. Встречаясь с людьми, против которых мы сильно предубеждены, часто мы находим в них меньше недостатков, нежели предполагали; Мадам пошла дальше, – она открыла в фаворите своего супруга совершенства, ибо заметила, что он платил пламенную дань ее красоте. Красивый мужчина, становящийся нашим обожателем, приобретает этим самым большие права на наше снисхождение, если мы его ненавидим. Генриетта Английская, решившись лучше рассмотреть того, кто выказывал такое неравнодушие к ее прелестям, чрезмерно, удивилась, убедившись, что Гиш скрывал прекрасные качества под такой шероховатой оболочкой. Видя, что Мадам решилась продолжать свои наблюдения, граф счел себя обязанным облегчить ей труд в этом случае: он вполне открыл ей свое сердце и уверяют, что в нем уже никакой нет тайны для нее – так он торопился выказать Мадам все, чего он стоит.

Может быть в этом, как и во всем, возбуждающем скандал, молва далеко предупреждает истину; но надобно согласиться, что Мадам ободряет не много злословие. Госпожа Шомон и девица Монталэ, поверенные принцессы, почти каждый день вводят в ее комнату графа Гиша, переодетой девушкой или старухой-гадальщицей, и Мадам, которая теперь больна, оставляет по целым часам, что я говорю? – по целым дням у себя в комнате эту опасную маску. Снисходительные судьи объясняют это пристрастием Мадам к романическим приключениям… Не знаю, но в сущности, так как тут кроется роман, то это очень близко к развязке.

В последний раз Мадам, не совсем еще оправившись, с трудом поехала в Фонтэнебло из боязни разгневать короля своим отсутствием в этом путешествии. Каково же было удивление двора, когда на другой же день та принцесса, легкая и живая, объявила, что вечером отправится в хижину пустынника, стоящую на возвышенности, наблюдать солнечное затмение. Любопытные, следовавшие вблизи за наблюдательницей, видели благочестивого пустынника и нашли в нем большое сходство с графом Гишем; что касается затмения, то оно было не столько верно свиданию, как Мадам, оно совсем не являлось, если это, впрочем, не было затмение мудрецов.

Госпожа Соассон не перестает подрывать благоденствие девицы Ла-Валльер; ей удалось, как шепчутся в тюильрийских кружках, заручиться помощниками в лице Ворда, ее настоящего любовника, и графа Гиша, который вероятно был ее обожателем, ибо все молодые придворные платили ей дань в свою очередь. Эта ловкая женщина сумела возбудить честолюбие двух вельмож.

– Должно быть чрезвычайно приятно, сказала она им: – похитить сердце короля у этой чахоточной любовницы; вы уже видели, что он охотно делает ей неверности, потому что видели его с маленькой Гуданкур; немного надобно настойчивости развязать его с Ла-Валльер. Если, как я надеюсь, вы успеете в этом, то можно вас поздравить министрами королевских удовольствий. Вы ведь знаете, что главное в этом… От любовных приключений к важным делам один только шаг; вскоре вы овладеете полным доверием его величества, в политике так же, как и в волокитствах. Поэтому я вам предлагаю план высшей интриги, а успех может повести вас ко всему.

Неужели происшествие, случившееся сегодня ночью у фаворитки, есть уже следствие заговора, управляемого госпожой Соассон? Было бы рискованно утверждать это. Но дело вот в чем: между двумя и тремя часами утра девица Ла-Валльер проснулась от упорного лая маленькой собачонки в момент, когда кто-то старался влезть в ней в комнату через окно, выходившее в сад. Она скрылась в комнату своих женщин, и когда люди осмотрели окно снаружи, то нашли веревочную лестницу, привязанную к балкону. Днем к дому Ла-Валльер приставили караул; кроме того, король назначил чиновника отведывать все подаваемые ей кушанья. Этот отведыватель поселился у нее с вечера.

Это относительно безопасности фаворитки; теперь поговорим о ее кредите, отлично защищаемом герцогом Сен-Эньяном и маркизой Монтозье, которых король ежедневно осыпает новыми милостями, с тех пор, как они сделались сторонниками его любви. Тем не менее, враги Ла-Валльер преследуют ее с неутомимым ожесточением. Дня три тому назад, герцог Мазарини, голова которого расстроена немного от мистических фантазий, попросил особенной аудиенции у короля, которая и была разрешена ему. Войдя в кабинет его величества, герцог объявил ему, что имел видение, из которого должен заключить, что королевству угрожает опасность, если король не откажется от своей любовницы, и что ему это внушено от имени Бога.

– А я, отвечал Людовик ХIV. – внушаю вам со своей стороны, что вы сделали бы лучше, если бы привели в порядок свой мозг, который в очень жалком состоянии, и возвратили бы все, что накрал ваш дядя.

Официальный миссионер низко поклонился и вышел; но обожатель Ла-Валльер не отделался этим. На другой день отец Анна, его духовник, попросил на выходе позволения оставить двор, намекая ловко его величеству, что не мог быть свидетелем его преступной связи с посторонней женщиной.

– Исполняю ваше желание, отец мой, отвечал король с улыбкой: – и разрешаю вам удалиться, тем более что хочу иметь дело только с моим священником.

Хитрый поп не ожидал этого; в тот же вечер он просил милости остаться при своем знаменитом духовном чаде.

– Нет, отвечал Людовик XIV: – мне было бы прискорбно стеснять его совесть, а моя обойдется и без него.

Вторая эта неудача нисколько не охладила врагов фаворитки; они решились на третью попытку, но столь же безуспешно. В штате Марии-Терезии находится весьма добрая, простая дама, очень откровенная, из класса разночинцев, которая, тем не менее, пользуется кредитом: это кормилица Людовика XIV. Она сохранила преимущество входить утром прежде кого бы то ни было в комнату короля при его пробуждении; раздвигала занавески и целовала его в постели в то время, как толпа знатных теснится у дверей комнаты. Еще не скоро после госпожи Гамален, простой парижанки, впускаются обер-камергер и обер-гоф-маршал; министры, принцы, кардиналы испытывают досаду, при виде этой старухи, как они называют, которая первая встречает улыбку монарха и часто похищает у них его первую благосклонность. Таково третье лицо, которое избрано уговорить влюбленного Людовика и постараться погубить Ла-Валльер. Молодая королева вступила в заговор, которого надеялась пожать все плоды, Не подозревая, что заговорщики нисколько не хлопотали в ее интересах, а действовали только в видах личной интриги. Королева прочитала госпоже Гамлен урок, которая побежала раскрыть занавески королю и проговорила ею заученное.

– Кто вам поручил сказать мне это, мама? спросил король, выслушав ее без перерыва.

– Государь! небо внушило мне эту смелость.

– В таком и случае небо, по-видимому, внушило ту же самую мысль многим в одно время; но так как небесное происхождение всего этого мне не доказано, то я и прошу вас, мама-кормилица, молчать об этом на будущее время.

– Однако осмелюсь представить вашему величеству…

– Добрая женщина, вы заставите меня отдать приказание не пускать вас.

– Ах, государь, я умру тогда.

– В таком случае старайтесь удерживать язык.

– Если бы я могла только убедить ваше величество заглянуть в свою совесть.

– Госпожа Гамлен, я велю, вас выгнать.

– Нет, ваше величество, не выгоните той, которая вскормила вас.

– Мне неприятно, что я принужден говорить с вами подобным образом. Не возвращайтесь же к этому: ваши помочи давно уже порваны… Не забудьте, что если мне приятно припоминать, о ваших обо мне допечениях в детстве, то неблагоразумно с вашей стороны претендовать на малейшее влияние на мою волю. Мне подают советы лишь в то время, когда я их спрашиваю, а ваша обязанность молчать до тех пор, пока я попрошу вас позаботиться о моих детях… Вот ваши границы, мама Гамллен; не переходите их… Ступайте!

Наконец королева-мать надеялась быть счастливее; она явилась после всех с увещаниями к королю. Людовик XIV нетерпеливо выслушал наставление в виде проповеди, с которой обратилась к нему эта набожная государыня.

– Окончим это, ваше величество, перебил он наконец: – или вы заставите меня позабыть уважение… Вы положительно забываете прошедшее, когда советуете принести в жертву мои чувства, а так как я никогда не порицаю чужих дел, то кажется, должно бы относиться и к моим так же.

Вдовствующая королева замолчала и удалилась. Но вчера вечером король, рассердившись на настойчивость, с которой осмеливались приступать к нему, сам заговорил об этом предмете при многочисленном собрании.

– Право, я не понимаю, сказал он: – каким образом особы, которые сами жили весьма свободно, могут судить поступки других потому только, что наслаждения удаляются от них; они бесятся, что есть люди, которые, могут наслаждаться… Так уж создан свет; когда мы утомимся от любви, то в свою очередь, сделаемся ханжами и будем читать проповеди.

Король не ограничился этим, и как бы желая подкрепить свои слабости примерами, начал злословить, всех придворных дам.

– Взгляните на госпожу, Шеврез, продолжал он: – никто смелее ее но говорит о любовных похождениях женщин и никто не имел их больше ее… Еще герцогиня Эгильон, принцесса Кариньян и столько других! Право, волокитство существовало всегда и будет существовать постоянно. Если есть женщины, о которых не говорят, то потому, что они обделывают свои дела более тайным образом и с людьми незначительными.

Потом король назвал еще госпож Люинн, президента Тамбонно, принцессу Монако, Пегиллена и многих других. И король, которого этот длинный список грешниц и грешников привел в хорошее расположение духа, смеялся от чистого сердца. Однако придворные дамы, который не могли угадать, где остановится его величество, ушли одна по одной, за исключением женщин, которых возраст гарантировал от королевских воспоминаний.

Глава VIII

Описание совета под председательством Людовика XIV. – Строгость короля, относительно одежды министров. – Обыкновенный убор этого государя. – Изображение карусели 1662. – Адам Билло, столяр-поэт в Невере. – Испанское письмо, найденное в постели королевы. – Все министры на ногах но этому случаю. – Благоразумное поведение короля. – Странная игра интриги. – У беседок есть уши. – Корсиканцы и герцог Креки. – Гнев короля; удовлетворение, потребованное от римского двора. – Жалобы Монсье королю на неверности Мадам. – Кареты в пять су. – Ссылка Мадемуазель. – Выкуп Дюнкирхена и Мордаи. – Въезд короля в этот купленный город.

Совет собирается раз в неделю; часто он длится по пяти часов, из которых два или три посвящены делу Фуке. Заседания серьезны и далеко рознятся от тех, какие бывали при кардинале. Этот министр председательствовал в совете в то время, как его брили, а иногда играя со своей малиновкой или обезьяной, лукавым животным, которое царапало парики членов и обнажала лысые головы последних. Только один король сидит в заседаниях; все министры, присутствуют стоя. Канцлер находится по левую руку его величества; если хочет он облокачивается на балюстраду кровати. Все прочие размещаются безразлично. Государственный секретарь-докладчик стоит против, государя; если ему надобно писать, он садится на конце стола, поставленного среди комнаты, но как только кончит, встает немедленно. Лионн, передававший мне это, много страдает от невозможности присесть; с некоторых пор он пытается опираться на наличник камина, и так как король не заметил ему этого, то он и продолжает свою выдумку.

Людовик. XIV требует, чтобы министры и государственные секретари являлись в совет не иначе, как в изысканном костюме; однажды он строго выговаривал Кольберу за небрежность в одежде.

– Государь, отвечал генеральный, контролер: – прошу ваше величество простить меня – я готовил спешный доклад.

– Важнее всего, господин Кольбер, достоинство престола.

Между тем сам Людовик XIV одевается не очень пышно; напротив, в его уборе заметна простота; платье его темных цветов с узеньким шитьем, которое никогда не покрывает даже швов его талии, хотя это вообще принято у знатных вельмож. Его величество часто надевает одежду из гладкого бархата с золотыми пуговицами. Жилет у него суконный или атласный, богато вышитый, красного, голубого или зеленого цвета. Шляпа обшита испанскими кружевами и украшена белым пером. Никогда он не носит колец, но и пряжки на башмаках и на подвязках, а также и на шляпе – обделаны богатыми алмазами. Под кафтаном Людовик ХIV надевает голубую ленту; только при больших торжествах он повязывает ее сверху и тогда лента украшена драгоценными камнями.

Сегодня я присутствовала на великолепнейшем и бесполезнейшем празднестве, какое когда-либо видано в Париже: это была карусель, данная королем на большой площади между Лувром и Тюильри[28]. Бойцы были разделены на пять кадрилей – резкая смесь народов и эпох, в которой обращалось только внимание на пышность костюма. Король находился во главе римлян; Монсье предводительствовал персиянами; герцог энгиэнский шел с индийцами; принц Конде в чалме фигурировал между турками; немного дикий любитель приключений, романический и во всем оригинальный герцог Гиз – избрал себе костюм американцев. Окружность всей площади была застроена скамьями, покрытыми дорогой материей; против Луврских. ворот возвышалась ложа, покрытая фиолетовым бархатом, усеянным золотыми лилиями. Полы этого богатаго шатра были приподняты толстыми золотыми шнурами; на оконечностях которых на витых лентах висели желуди. Сверху блистел герб Франции на вызолоченном серебряном щите. Там сидели обе королевы и эта несчастная Генриетта Французская, супруг которой несколько лет назад сложил голову на эшафоте, воздвигнутом Кромвелем. Но празднество давалось не в честь этих высокопоставленных особ: среди трех тысяч дам, собравшихся вокруг площади, была одна, скрывавшаяся в толпе, которая, по мнению короля должна была приписывать себе эту блестящую дань. Она это знала, но скромно наслаждалась своим торжеством.

Никогда, может быть, невиданно столько золота и столько драгоценных камней, сколько было собрано их на зрителях, а в особенности на действующих лицах этого великолепного зрелища. Бойцы до такой степени украсили себя дорогими материями и драгоценностями, что лошади их гнулись под тяжестью богатств: эти гордые скакуны были совершенно покрыты, так что исчезали их грациозные, стройные формы.

Граф Ссо, знаменитый своими волокитствами и мотовством, выиграл награду, которую и получил, стоя на коленях, из рук вдовствующей королевы… Почти возле меня сидела молодая девица, которой я не наименую, потому что она слишком уж себе изменила. В продолжение битвы она вся трепетала от беспокойства, а когда при звуках труб провозгласили победу, она воскликнула: «О, это он»! Не было для меня сомнения, что красивый победитель обладает сердцем моей соседки… Но, увы, по жесту, столь же равнодушному, сколько и смелому, которым он ответил на огненный взор девицы, я убедилась, что любовь бедной малютки бросила уже все сокровища к ногам ветреного графа Ссо.

Меркурий, издаваемый Визе, сообщает о смерти Адама Билло, так называемого «Неверского Столяра», известного несколькими стихотворениями, исполненными пыла и веселости. Этот ремесленник-поэт отвергнул некогда блестящие предложения кардинала Ришльё переселиться в Париж; Адам боялся для своей музы столичного воздуха; он продолжал стихотворствовать, пить и строгать своим рубанком на берегу Луары, и был доволен своей судьбой.

Одна придворная интрига, что я говорю – интрига постели, прекращает общественные дела и отвлекает наших министров от их серьезных обязанностей, заставляя запинаться последствиями любви короля к девице Ла-Валльер. В кровати молодой королевы найдено было испанское письмо[29] и отнесено Людовику XIV горничной по имени Молина. Вот перевод этого письма, с которым Кольберт, Теллье и Лувуа носятся везде, стараясь отыскать его автора.

«Король предается беспорядочной жизни, о чем знают все кроме вашего величества; девица Ла-Валльер служит предметом его любви и привязанности. Об этом верные слуги извещают ваше величество. Вам знать – можете ли вы любить короля в объятиях другой, или захотите воспрепятствовать связи, продолжение которой не может быть для вас славно».

В то время как король теряется в своих догадках, а его министры сломя голову рыскают в поисках относительно этого письма, написанного давно, хотя его и подбросили в постель королевы только на прошлой неделе, – лица, затеявшие эту кутерьму радуются смятению, которое она произвела при дворе. Они надеются, что скандал повлияет на его величество, так как не могли подействовать увещания, и что Ла-Валльер. будет принесена в жертву. Никто до сих пор не мог узнать почерка; но Лувуа, проследив ненависть, питаемую госпожой Соассон и маркизом Вард[30] к фаворитке, не поколебался заявить, что эти две личности участвовали в заговоре, если не задумали его. Несмотря на это, король отказывается считать виновным в такой низости человека, которого он осыпал благодеяниями и которого удостаивает искренней дружбы. Что касается госпожи Соассон, его величество изъявляет лишь легкую досаду за ее дерзость: это доказательство ревности, а ревнуют лишь тогда, когда жалеют о прошедшем блаженстве. Самолюбие короля умеряет его гнев на графиню.

Но дело идет о человеке, которого король тем менее подозревает, что считает его привязанным наиболее к его особе, – Гиш. Правда, последний, никогда не думал бы изменить своему королю, если бы не был влюблен в Генриетту Английскую, которая, горько скорбит об оставлении ее королем. Таким образом, по странному стечению обстоятельств, настоящий автор письма – ибо это Гиш сочинил его по-испански – был увлечен помогать гневу на неверность короля, которой граф обязан был обладанием сердца Мадам. Говорят, у стен есть уши, но и у беседок тоже есть свои; ибо то, что я знаю об участии Мадам и графа в заговоре относительно письма, я слышала из разговора этих влюбленных сквозь изгородь Сен-Клудского. парка. Я вверю это лишь бумаге: буря собирается над многими головами, и я не простила бы себе, если бы указала на жертву.

В этих интригах, мало освещенных, несмотря на все усилия Лувуа, король не хочет поражать наугад, из боязни попасть в невинных. Он не был бы недоволен встретить госпожу Навайль в числе обвиненных: его величество не может забыть решетки в слуховом окне Лувра, и я полагаю, что при малейшем указании – герцогине несдобровать.

Герцог Креки, посланник короля в Риме, господин весьма дерзкого характера; вследствие своего чрезмерного высокомерия, он навязывается на очень неприятные дела. Вот что случилось с ним в Риме. Его служители затеяли со шпагами в руках напасть на корсиканских солдат, когда последние были под ружьем: и министр вместо того, чтобы наказать своих людей, оправдал их. Тогда оскорбленные корсиканцы и, как говорят, подученные доном Марио Чиги, братом папы Александра VII, осадили дом посланника. Герцог в это время возвращался домой, и несколько пуль попало ему в карету. Один из его пажей пал на месте, многие слуги были ранены. На другой день Креки выехал из Рима и сделал донесение.

По получении этой депеши, Людовик XIV, разгневавшись, приказал удалить нунция из королевства и объяснить ему, что если он, король, не получит быстрого и полного удовлетворения от Св. отца, то французские войска займут именем короля Франции, графство Авиньон, а другие пойдут на столицу католического мира. Мы увидим действие этой угрозы.

Гимен носит более плотную повязку на глазах, чем любовь; но может быть и не следует жалеть слишком мужей за их ослепление, ибо неизвестность часто служит для них благодеянием свыше. Монсье несколько месяцев жил под влиянием этого блаженного неведения, но не знаю, какой несчастный луч света блеснул перед его глазами: связь Мадам и герцога Гиша не составляют уже для него тайны. Принц выказал бы сильный гнев; но он боится огласки: королевская власть показалась ему менее опасным и более верным средством, нежели гнев. Поэтому он заперся вчера с королем и начал ему рассказывать о своем горе. При дворе – всюду уши: жалобы его высочества были подслушаны, и вчера вечером служили предметом всех разговоров. Интереснее всего, что подслушивавший следил с карандашом в руке за разговором короля с братом: пятьдесят экземпляров этого разговора ходят уже в обществе. Это драгоценный документ для моих мемуаров и я записываю его.

– Вы сами во всем виноваты, брат, сказал король: – Мадам чувствовала некоторое отвращение; но вы, желали, чтобы она сблизилась с ним.

– Но я никогда не предполагал, государь, чтобы они сблизились до такой степени.

– Разве вы не знаете, что у женщин нет середины между любовью и ненавистью: вы не хотели, чтобы ваша жена ненавидела графа, и вот она обожает его.

– Ваше величество не потерпите, чтобы честь королевского семейства была опозорена».

– Э, брат! честь! честь! Зачем примешивать сюда…

– Итак, – перебил Монсье: – вы полагаете, что Мадам может мне делать то…

– Чему подвергаются другие, менее вас заслуживая этого. Разве же мне неизвестно ваше, поведение, Филипп?

– Если верить клевете, то и вы сами.

– Э, Филипп, довольно об этом! Все что я могу сделать для тебя – это отправить Гиша на год в Польшу: я заставлю его отца, маршала. Граммона отдать ему это приказание.

– Вашему величеству известно, что разлука возбуждает только пламя любви.

– Какого же дьявола ты хочешь? Не прикажите ли герцога сделать способным к внутренней, страже гарема? Молодой человек пробудет год в отсутствие, а в продолжение этого времени, если вы только благоразумны…

– Продолжайте, государь!

– Вы покоритесь своей участи или будете вести себя так, что Мадам не станет искать развлечения на стороне.

– Хоть два года, государь!

– Нет, Филипп, один год, и этого довольно, чтобы, сделавшись тем, чем вы должны быть для Генриетты, отыскать путь к ее сердцу.

Король ничего не хотел больше слышать, но верный своему обещанию, он поручил маршалу Граммону удалить своего сына. Граф Гиш готовится и уедет через три дня.

На Палеройяльском театре давали фарс под заглавием «Интриги карет в пять су». В маленькой этой комедии, приписываемой Шевалье, описывается то, что ежедневно происходит в каретах, заведенных с начала нынешнего года и расставленных на различных местах Парижа, и в которых могут ехать шесть пассажиров, если им по пути, уплачивая пять су за место. Как часто случается, что наша знатная молодежь, которой собственно говоря нет нигде никакого дела, считает себя обязанной направляться туда, куда едут хорошенькие девушки, и кареты в пять су становятся небольшими центрами волокитств. Шевалье очень удачно воспользовался этим сюжетом: в его пьесе много остроумия и истины.

Мадемуазель спросила несколько дней назад у Бюсси: не бесчестно ли было с ее стороны отказать в руке королю Португальскому, потому что этот государь был дурно сложен?

– Мне кажется, отвечал Бюсси: что ваше высочество ни в чем не можете упрекнуть себя по этому случаю; ибо если бы вы не решились довольствоваться мужем, то для вас все равно, как бы он ни был сложен.

Король судил иначе: Мадемуазель сослана в свое имение: Сен-Форжо: за отказ от знаменитого союза. Она утешится вдали от двора рассказами о его скандалах, которые неудачный ее советник обещал ей пересылать аккуратно.

Прискорбно было видеть, как развевалось английское знамя на башнях Дюнкирхена – важный порт, который рабская политика Мазарини относительно Кромвеля скорее, нежели обстоятельства, уступила Великобритании. Эти иностранные солдаты, с высоты фортов оскорблявшие обывателей, которых они захватили отечество, эта английская колония среди французского города, оскорбляли национальный дух, который говорит всегда громко в благородном сердце. Мы не будем более осуждены, на подобное унижение, Дюнкирхен и Мардикк возвращены Франции за пять миллионов, которые нуждающийся король предпочел бесплодной чести занимать крепость, которой войска его, на случай войны, не могли бы защищать долгое время. Сделка разумна с той и с другой стороны: Кольбер не мог лучше поместить плодов своей экономии, как смыв пятно, нанесенное нашему достоинству, а Карл, которому нужнее были деньги для своих, удовольствий, нежели для вознаграждения друзей, возведших его на престол, имеет хорошие средства от продажи Дюнкирхена. Генеральный контролер, которому как говорят, первому пришла мысль о выкупе этой крепости – очень разумно употребил эти пять миллионов. Не моту того же сказать о восьми или девятистах тысячах ливров, потраченных на торжественный въезд короля в этот город, завоеванный золотыми ядрами. По-моему, тут ничего не было торжественного; самый незначительный штурм имел бы более значения, нежели пышное шестые монарха во главе армии, за которой следовала целая масса придворных и сто карет, наполненных женщинами, отнятыми у гостиных Парижа для украшения финансовой победы. Эта неуместная роскошь возбудила ропот в доброй публике, которая не меньше платит и теперь как при Мазарине; ибо говоря по истине, Кольбер отличается не уменьшением налогов, но тем, что взимает их в порядке: народ все-таки обирают, но, по крайней мере, правильно.

Глава IX

Характер Мадемуазель. – Ее воспоминания о Христине Шведской. – Наружность этой королевы: ее костюм, привычка, разговор. – Дон-Кихот Лафелльяд. – Слава и бедность Бюсси – Рабютен; его портрет. – Госпожа Севинье в физическом и нравственном отношениях. – Он дает взаймы деньги Бюсси. – Образцы плутовских слуг Мольера. – Войска; их одежда и вооружение. – Поход короля в Лотарингию. – Муций Сцевола из любви. – Сторонники заключенного Фуке. – Пансионы литераторам и иностранным ученым. – Основание академии художеств. – Учреждение академии надписей. – Госпожа Монтеспан на сцене. – Версальский экспромт Мольера. – Небольшое стихотворение Бенрерада о придворных девицах, танцующих в балетах. – Париж в 1663. – Сообщения с провинцией. – Гостиницы. – Парижские костюмы. – Роскошь, кареты, – учреждения. – Любовные попытки госпожи Монтеспан. – Критика «Школы женщин» Мольера. – Анекдот. – Сторонники, повешенные заглазно. – Дипломат и повышение. – Другие сторонники, присужденные к громадным суммам. – Они просят, как милости – быть повешенными. – Людовик ХIV акушер.

Я провела две недели в Сен-Фаржо у Мадемуазель. Это наилучшая принцесса, какую только можно встретить. У нее все хозяева, исключая той, которая одна должна быть хозяйкой; дамы, офицеры, слуги – все это у нее живет в свое удовольствие. Последний паж считает себя вправе возражать на ее приказания, а иногда и ослушиваться. Не знаю, отчего это происходит; недостаточно ли внушительна ее наружность, или манеры ее такие ободряющие. Мужчины разговаривают с ней очень свободно.

Мадемуазель много рассказывала мне о Христине Шведской, которую она видела в то время, когда эта государыня, сошедшая с престола, проживала во Франции. Я записала вкратце рассказ ее высочества.

Христина въехала в Париж на белом коне и тотчас же отправилась в собор Богородицы, где причастилась. Лицо у нее тогда было овальное, но довольно полное, глаза голубые и живые, нос римский, губы довольно свежие. Королева эта была малого роста, почти горбатая. Нелегко было прикрыть подобный недостаток и поэтому она не столько старалась его скрывать, сколько употребляла усилия замаскировать свой пол, которого, по-видимому, стыдилась. Она одевалась по-мужски, т. е. сверху убор ее состоял из кафтана, обыкновенно вышитого, и юбки. Она носила, парик и шляпу с перьями. В этом костюме Христина довольно удачно представляла хорошенького мальчика: во взгляде этой государыни, как и в чертах лица выражались хитрость, лукавство и сладострастие. Она старалась понижать свой голос, ходила свободно, кланялась по-мужски. Речь Христины не противоречила мужским приемам, которые она охотно усваивала: в ее разговоре, господствовала вольность. Любовные приключения, самые вольные анекдоты приправляли ее беседу, и Христина всегда наводила на этот предмет, хотя бы разговор был совершенно другого свойства. Петроний и Марциал были любимейшими ее авторами; она ежеминутно заимствовала у них какую-нибудь сальность, которыми они изобилуют. Не только скромные женщины не могли долго слушать Христину, но и порядочные мужчины стыдились разговаривать с ней: тон ее разговора подходил к пажам и мушкетерам.

Прежде причастья в соборе Богородицы, в день приезда в Париж, она потребовала Амьенского епископа исповедать ее в комнате архиепископии, которую велела отворить. Когда этот прелат явился к ней, она пристально оглядела его без сомнения, он редко видел подобных кающихся. Во все время обедни она стояла и своими вопросами смущала окружавших ее епископов. На другой день Христина отправилась в Компьен, где в то время находился двор. Король и Монсье были ей представлены кардиналом и Мазарином. После нескольких приветствий, сказанных этим особам, Христина спросила, были ли у них любовницы – вопрос, на который не последовало ответа, так он им казался странным со стороны королевы в подобную минуту. Мазарини, заметивший их смущение, ловко дал другой оборот разговору.

Обладательнице остроготов, как называет ее Мадемуазель, очень понравилось в Компьене; но тем не менее сама она не полюбилась вдовствующей королеве, которая не могла выносить ни ее манер, ни ее костюма. Однажды, сидя возле Анны Австрийской в придворном спектакле, Христина приняла такую неприличную позу, что положила ноги на край ложи. Несмотря на то, что ей сказали об этом потихоньку, она и не думала переменить положения.

Вскоре высшим придворным садовникам было поручено заметить ей осторожно об ее весьма продолжительном пребывании при дворе. Главным поводом было то, что она проведала о любви короля к девице Манчини. Она обыкновенно старалась находиться с влюбленными, изъявляя желание быть их поверенной; ободряла их любовь, предрекая королю блаженство, уверяя, что девица Манчини создана для этого. Анна Австрийская и кардинал полагали, что подобного профессора не должно допускать в воспитатели Людовика ХIV: Христине выказали холодность, и она принуждена была оставить двор.

Проезжая Монтаржи, дочь Густава-Адольфа ночевала в замке, принадлежащем мадемуазель; будучи уведомлена об этом, последняя в тот же вечер отправилась приветствовать ее величество. Она ее нашла в комнате, занимаемой обыкновенно дамами свиты, когда принцесса приезжала в Монтаржи: небольшая свечка горела на столе; постель была наполовину прикрыта старым, изорванным зеленым одеялом. Вместо чепчика голова королевы была повязана салфеткой; Христина лежала в одной рубашке; ее руки, которые Мадемуазель показались очень белыми, были обнажены. Во время разговора она часто раскрывалась совсем. Мадемуазель приехала с госпожами Тианж и Фронтенак, которые сперва не смели войти в комнату ее шведского величества; но Христина потребовала их присутствия.

– Как ваше величество нашли короля? спросила Мадемуазель.

– Очень хорош, отвечала Христина: – но немного робок, также как и его брат.

– Недостаток, от которого мужчины скоро исправляются, сказала ее высочество, покраснев немного.

– Тем лучше, возразила королева: – ибо ничего нет смешнее, если молодой человек краснеет словно девушка.

– Это очень редко в нашей стране.

– Значит, оба принца дурно воспитаны… Это делает мало чести дамам французского двора: им предстояла бы слава и польза сформировать таких двух хорошеньких принцев.

– Прошу ваше величество припомнить мое положение, бормотала Мадемуазель, опуская глаза.

– Ах, извините, принцесса. Это правда… Приличия… Вы должны сопровождать меня в Рим, прибавила Христина, обращаясь к госпоже Тианж.

– Это путешествие с вашим величеством было бы большой честью для меня… но мой муж…

– А! вы привязаны к нему! Какое благодушие! Мужья! мужья! Да самый лучший из них ничего не стоит. Верьте мне, принцесса, не выходите никогда замуж. Потом иметь детей – какая ужасная вещь! На другой день Христина выехала.

Замечательно, что с ней не было женской прислуги.

Она не терпела женщин. Женские поцелуи сердили ее в высшей степени.

– И что за страсть у этих дам целовать меня в лицо! говорила она часто. – Единственным разве извинением служит то, что я похожа на мужчину.

Шведская королева прибыла во Францию с намерением в ней поселиться; но поведение ее до такой степени поражало весь двор, что король для ускорения ее отъезда, замедлявшегося ожиданием денег, велел выдать ей потребную сумму из казначейства[31].

* * *

На этих днях я узнала, зачем ездил Лафелльяд в Мадрид несколько месяцев назад: это хвастовство, заслуживающее быть записанным. Жорж Обюссон, епископ Эмбренский и наш посланник в Италии, имел в прошлом году ссору с одним испанским дворянином Сент-Онэ по поводу дела барона Ваттвиля. Епископы не бьются, но как Обюссон получил серьезное оскорбление, то и выписал брата своего герцога Лафелльяда выступить против гордого кастильца. Последний расслабленный, больной старик отказался от всего, не вышел на поединок и посмеялся над дипломатом-епископом и странствующим Дон-Кихотом.

Король, однако же, остался доволен этой рыцарской выходкой и благодарил герцога, которого знал за бойца, не подвергавшегося ни малейшему риску. Граф Гиш, будучи принужден удалиться, не мог удержать за собой звания командира гвардейского полка; Людовик XIV предложил этот полк Лафелльяду.

– Найдите только пятьдесят тысяч, необходимых для покупки этой должности.

Но герцог не мог добыть ни одного экю. Тогда король заплатил всю сумму в награду за удар шпагой… по воздуху. Новый гвардейский полковник был так беден в минуту своего назначения, что когда пала одна из его каретных лошадей, он долго не мог заменить ее.

Не богаче и граф Бюсси – Рабютен, начальник легкой кавалерии: этот любимец Аполлона, как и большая часть его собратий, не сумел заслужить расположения Плутуса. Но другой бог, всегда сострадательный, является часто на помощь к военному поэту: это бог любви. Прежде, нежели скажем, в каком образе он является своему протеже, взглянем на качества последнего. Граф Бюсси роста выше среднего, строен, манеры изящны и грациозны. Большие его глаза сверкают любовью и умом; рот у него приятный, нос красивый, лицо открытое, волосы светло-русые, осанка благородная – вот черты, отличающие везде его физиономию, на которой но его желанию является выражение веселого лукавства или увлекательной нежности. Он очень умен и остер; но в течение нескольких лет – несправедливости, оказанные ему за продолжительную и верную службу[32], успехи интриганов или посредственностей, награды, рассыпаемые льстецам, отказы действительным заслугам и другие злоупотребления, все это раздражало характер этого писателя, который сперва злословил без горечи, а теперь сделался злобным критиком. С женщинами он вежлив, приличен, скромен, хотя в то же время настойчив, и при успехе не перестает быть осторожным и умеренным. Если я прибавлю, что граф храбр и великодушен без тщеславия, то редко кто удивится, что он пробудил нежное чувство одной из любезнейших женщин нашего времени, маркизы Севинье, которая приходится ему кузиной.

Невозможно быть дурной и вместе обладать столькими прелестями как маркиза Севинье; каждая ее неправильная черта придает лицу необыкновенную приятность. Она посредственной белизны; глаза малы, губы плоски, нос короткий, лоб выпуклый. А между тем, все это сочеталось таким образом, так способствует самой соблазнительной игре физиономии, что необходимо долго, долго присматриваться для открытия некрасивости госпожи Севинье. Дама эта высокого роста, но неграциозна; ноги у нее хороши, но грудь и руки не могут похвалиться ни полнотой, ни очертаниями. У нее, впрочем, очень хорошие белокурые волосы, которыми она и занимается тщательно, и которые много способствуют пленительному эффекту ее физиономии.

Но кузина Бюсси берет умом верх над всеми придворными дамами и оспаривает у них все сердца, хотя ей уже около тридцати семи лет. Особенный характер ее разговора, как и слова – шутливость. Она умеет говорить шутя о самых серьезных, самых печальных вещах, а между тем рисует их живо, почти осязательно. Она придает всему какой-то теплый, веселый колорит, и никогда не бывает ни скучной, ни однообразной. В разговорах госпожа Севинье любит увлекаться на почву любовных и даже вольных рассказов, но желает, чтобы шутки и остроты облекались в аллегорию, которая полуприкрывает их. При подобных разговорах маленькие глаза ее сверкают настоящими молниями, которые ошибочно приписывают иные повелительному темпераменту. Если верить покойному маркизу Севинье, жена его холодна и бесстрастна: уверения мужа в подобном обстоятельстве малоубедительны; но всеобщая молва гласит, что госпожа Севинье действительно была верна ему. Один господин, бывший в дружеских отношениях с этой четой, как-то сказал, мне:

– Относительно поступков маркизы, я уверен, что она не нарушала супружеской верности; но я не скажу этого и касательно намерений. Последняя часть этого периода представляет обширное поле для истолкований, в особенности если легко убедиться, что маркиза очень любит мужчин, и что из них предпочитает любовника другу. Не заключается ли главное искусство этой дамы в том, что она умеет ловко скрываться.

Что касается Бюсси, то это кузен, близкий родственник; короткость здесь весьма естественна: а было бы неловко скрывать ее. Но более внимательные наблюдатели, знающие, что госпожа Севинье скупа, удивляются, что она занимает деньги графу: они заключают, что эта обязательность маркизы недостаточно оправдывается родством.

Из этой-то сокровищницы Бюсси черпает средства для снаряжения экипажа, чтобы ехать на осаду Марсаля, которую король хочет предпринять лично. Эта помощь ему теперь тем более необходима, что он недавно был обкраден одним дворянином, которого он держал у себя почти в качестве слуги.

– Этот молодой человек, впрочем весьма порядочный, говорил мне вчера Бюсси: – предался всем порокам, и кража для него так же необходима, как хлеб и вода.

Слуги этого сорта, к несчастью, теперь очень распространены, и это те именно, которые услуживают вам наилучшим образом. Я слышала от самого Мольера, что они то подали ему мысль для; его плутоватых слуг.

Мимо моих окон прошла часть войск, отправляющихся в Лотарингию. Наружный их вид не отвечает понятию, которое я составила себе о них. Два года уже как занимаются введением правильной организации в армии, и мне кажется, что должны бы уже сделать больше. Это какая-то толпа людей в одежде разных цветов, дурно вооруженных, дурно экипированных. Жалко видеть, как у солдата развешаны на перевязи патроны, подвергающиеся влиянию непогоды. Разве нельзя было сделать их из более мелкого пороха, чтобы избавить пехотинца брать затравочный порох в оловянном футляре (poulverin), висящем с другой стороны? Это должно замедлять огонь, быстрота которого на войне служит главным средством успеха.

Король отправляется в Лотарингию, но осаду Марсаля должен предпринять Ферте. Что за цель этой кампании? Мне кажется, она определена неясно. Бюсси уверяет, что дело идет только о том, чтобы овладеть герцогом Карлом, которого известно политическое непостоянство. При мысли о ветрености этого характера я естественно припоминаю одну черту этого государя, которая обнаруживала более твердости в его решениях. Он был страстно влюблен в дочь брюссельского бургомистра, с которой мог видеться только с большим трудом, ибо ее родственники зорко присматривали за ней. Однажды он встретил ее на бале; мать молодой девушки была с ней, и тщетно герцог просил у этой дамы позволения поговорить хоть минуту с ее дочерью при всем обществе. Наконец его высочество обещал говорить с любимой девушкой лишь столько времени, сколько он в состоянии продержать горячий уголь в руке; условие показалось матери так убедительным, что она согласилась. Карл отошел в сторону с девицей, взял горящий уголь и начал разговор. Беседа продолжалась так долго, что дама решилась прервать ее. Угол потух. Надобно, чтобы у новейшего Сцеволы было слишком сильное чувство или громадное терпение, чтобы он мог осилить страдание, которое должен был причинять ему огонь, тлеющего угля.

Недавно посадили в Бастилию казначея Генего, а также некоего Эдмонда Кокье, слугу Фуке, и затем Эли Бланшара и Прадье. Все они арестованы как сторонники прежнего министра финансов. Кокье, как говорят, содержал тайную типографию, в которой напечатана записка под заглавием «Ответ на ответ кавалера Талона».

В то время как Кольбер с жаром, отыскивает следы расхищений своего предшественника, король проявляет самую великодушную щедрость: его величество назначает награды и пансионы многим ученым, писателям, артистам и художникам, как французским, так и иностранным[33]. В этой мере заключается действительное величие и тщеславие: науки, литература и искусство приносят честь нациям; они увеличивают их славу, возбуждают к ним уважение, и ободрять их – одна из обязанностей монархов. Но если они награждают гениальные произведения у себя, то может быть поступают не столько законно, рассыпая их за границей. У знаменитостей других стран, которых они призывают разделить сокровища, вверенные народами, есть свои государи, которые должны ободрять их и им покровительствовать. Предупреждать справедливость или щедрость последних – не значит ли обвинять их царствование? Не значит ли это оскорблять других государей, вливая чужое золото в их владения? и не дает ли это повода думать, что государь, простирающий свои щедроты за границы своих стран, желает увеличить число труб, восхваляющих его славу.

Король основал Академию живописи, и скульптуры и в то же время Академию надписей. Вот различие этого двойного учреждения: первое будет содействовать искусствам; второе не более как оплачиваемое общество льстецов – работы его ограничатся умножением всегда почти лживых похвал знатным и тем, что они оставят нашим внукам свидетельство, записанное на мраморе или бронзе о нашем постыдном рабстве.

Недавно праздновали с большой пышностью свадьбу девицы Атенаисы Мортемар с маркизом Монтеспаном. Новобрачная хороша, но ее находят слишком смелой для двадцатидвухлетней женщины. Злые языки говорят без особой осторожности, что маркиз опоздал уже немного, так как его супруга благоволила Фронтенаку. Как бы там ни было, а госпожа Монтеспан состоит при дворе Мадам и обнаруживает суровость, конечно, поддельную. Вчера она говорила, при мне о связи девицы Ла-Валльер с королем:

– Если бы со мной случилось подобное несчастье, я не смела бы показаться в свете.

Теперь дают на палеройяльском театре небольшую комедию «Версальский экспромт» или скорее это не более как остроумная сатира, направленная Мольером против поэта. Бурсо в ответ на пьесу в таком же роде «Портрет живописца». Публика не слишком большое участье принимает в этом споре остроумцев; много, много что аплодирует удачным стихам.

На этот раз, балеты Бенсерада одержат верх над палеройяльскими новостями. Автор не ограничивается тем, что заставляет хорошеньких женщин танцевать при дворе, он сочиняет еще и мадригалы танцоркам, и нельзя сказать, чтобы эротическая соль рассыпалась в них умеренно. И я прибавлю, что Бенсерад нисколько не скрывается с подобными стихами; он раздает их без церемонии молодым особам, которые его вдохновили в убеждении, что ни что так нам не нравится, как сочинение, способное возбудить наши чувства. Сказать правду, я не смею утверждать, что он ошибается: ибо стихи дети наших нравов, а поэты, для которых успех составляет первое благо, скоро отказались бы от своего призвания, если бы заметили, что их стихи нам не нравятся… И я принуждена сознаться, что Бенсерад иногда прав.

Кольбер по возвращении короля из Лотарингии представит ему проекты украшения Парижа. Дела много: ничего нет мрачнее, грязнее и нездоровее этой столицы в настоящем ее положении, да и трудно найти столичный город беднее зданиями. Против Тюильрийского дворца взор оскорбляется жалким деревянным мостом. Улицы узкие, темные, грязные, едва освещаемые несколькими фонарями, которые зажигаются несколькими купцами и обывателями, но которые немедленно тушатся негодяями или светскими повесами. По углам больших улиц видны еще тяжелые цепи, служившие во время лиги или фронды баррикадами – печальные воспоминания ряда несчастий, от возврата которых мы, по-видимому, обеспечены. Нечистота города такова, что даже летом мужчины не могут выходить, иначе как в сапогах, а порядочной женщине нельзя выйти за сто шагов от дома. Воздух в Париже постоянно насыщен вредными миазмами, каждое утро вещи из желтой меди покрываются густым слоем зеленой ржавчины. Необходимо, наконец, подумать о безопасности жителей. С восьми часов вечера мошенники разгуливают с полнейшей безопасностью, срывают плащи, отрезают кошельки, бьют прохожих и даже режут тех, кто сопротивляется. В другом месте туляки, выходя из кабаков, или из худших еще заведений, оскорбляют запоздавших женщин, вырвав их предварительно из рук у провожатых. И подобных бесчинств слабая стража остановит не в состоянии. Но в более поздние часы бывает еще хуже: воры влезают в окна, отбивают двери лавок и грабят все, что попадется под руку. Влюбленные, своего рода мошенники, не менее опасные, перелезают там через монастырскую стену, там через балкон, в котором благосклонная рука красавицы привязала веревочную лестницу. Разбойники нападают на безоружных. Одним словом, по всему городу раздаются свистки воров, стук оружия, ругань пьяных, стоны несчастных, которых режут, крики о помощи, и эту зловещую смесь покрывают иногда крикливые голоса нескольких купцов, беспристрастных свидетелей, а может быть и сообщников этого воровства, этих интриг, если не убийства.

Если я выгляну за Париж, то не найду никакого удобства сообщений; несколько общественных карет, отправляющихся в главнейшие города королевства[34], возят чрезвычайно медленно: например они в три дня ходят до Руэна и десять до Лиона. Гостиницы не представляют никаких удобств: во-первых, вас дурно накормят, если вы не привезете припасов с собой, а во-вторых, если хотите ночевать в дороге, то должны возить постель на вьючной лошади!

В столице блеск и роскошь заметны только между дворянством; горожане дурно одеты, и убор их принадлежит прошлому столетию. Каждое ремесло отличается особой одеждой, а купцы в своих лавках носят всегда род жакетки, похожей на короткую юбку. Кольбер поймет, что подобные отличия не могут иметь места у нации, которую хотят показать сильной, и которая должна показаться целостной для осуществления величия, какое государь хочет придать своему царствованию. Двор сияет золотом и драгоценными камнями; число карет в городе не превышавшее 320, простирается теперь за две тысячи; у нас есть теперь академии, театры, карусели и хорошо оплаченные льстецы-поэты; но эти учреждения и внешняя пышность не более как украшения общественного здания: довольство и благоденствие классов-работающих и платящих подати – вот прочное основание памятника… Здесь-то все необходимо созидать… Когда же начнут упрочивать славу Людовика ХIV на этих улучшениях, без которых блеск его царствования будет только красивой маской, скрывающей бедность и несчастье?

Недоступность, провозглашенная столь громко госпожой Монтеспан, начинает, по словам внимательных наблюдателей, опровергать себя странным образом. Если замечания последних точны, то эта красавица расставила силки для овладения сердцем Монсье. По словам тех же наблюдателей, Филипп приятно улыбается маркизе и как бы показывает, что ее старания не останутся бесплодными. Но другие уверяют, что герцог Орлеанский не может любить ее искренно, а отвечает на ее предупредительность лишь для показания, что он не нечувствителен к прелестям прекрасного пола.

Принц Конде присутствовал на представлении «Критики школы женщин», критики, написанной самим Мольером, и которая, следовательно, не может заключать в себе особенной злости. Один из зрителей партера, находя, по-видимому, критику очень слабой, громко освистывал пьесу, не обращая ни малейшего внимания на присутствие великого Конде. Кто-то сказал его высочеству, что он должен успокоить этого господина.

– Нет уж, «парбле!» я воздержусь от этого, отвечал победитель Рокруа. – Послушайте, что случилось со мной в этой самой ложе по возвращении моем, после осады этой несчастной крепости Лерида, которой я не мог овладеть. Шло первое представление комедии, автору которой я покровительствовал; хотя я и старался много распространять о ней благоприятных слухов, однако, тем не менее, пьеса была дурно принята публикой. Заметив в партере среди группы зрителей господина, который, как мне казалось, подавал пример свистунам, я сказал, указывая на него пальцем: – «Взять этого человека»! При этих словах плут оборачивается ко мне и громко кричит: – «Великий творец осад, меня нельзя взять: я называюсь Лерида». Тотчас же он вмешался в толпу, которая поблагоприятствовала его бегству, вышел из партера и исчез. Урок был строг, и я не хочу подвергнуться другому подобному.

Недавно повесили заочно многих лиц, замешанных в деле Фуке, и в том числе Гурвилля. Ничего не видано страннее приключения с последним финансистом, удалившимся в Голландию. В то время, когда его вешают во Франции, он, будучи снабжен уполномочиями Лионна и даже самого короля, вступает в переговоры от имени его величества с Голландией и с несколькими германскими государями. Людовик XIV смеялся до упаду сегодня утром, при вставанье над этой любопытной амальгамой дипломатического доверия и повешения…

– Видите ли, сказал он, обращаясь к своему министру иностранных дел: – политика и плутовство идут отлично вместе, и можно иногда безразлично вознаградить дипломата почестями или виселицей…

И король снова захохотал.

Возвратимся к подсудимым. Арсенальная палата, узнав, что некоторые из них, оставшись во Франции, располагали возвратить награбленное, наложили на них громадные суммы, уплата которых невозможна: с иных потребовали шесть, семь, восемь, даже до десяти миллионов. По нежеланию ли, по невозможности ли взнести подобную контрибуцию многие из этих господ неотступно умоляют о милости быть повешенными…. заочно, и скрываются как могут из боязни, что может быть не удовольствуются их портретами.

При дворе явился новый плод, только запрещенный, из тех плодов, которые лукавый соблазнитель заставил скушать нашу прародительницу. Недавно король, разряженный богато и пышно посетил Ла-Валльер. Во время дружеских излияний интересная эта особа почувствовала себя нехорошо и скоро король очутился в затруднительнейшем положении. Он закричал в окно и потребовал госпожу Монтозье, госпожу Шоази или какую бы то ни было даму. В то же время побежали за акушеркой. Явилось несколько дам, но уже поздно, чтобы богато вышитый жемчугом и дорогими каменьями кафтан не подвергся плачевному положению. Король, как мог, поддерживал Ла-Валльер, которая уцепившись за шею своего возлюбленного, судорожно разрывала воротник, стоивший тысячу экю… Скоро Ла-Валльер от сильной боли упала в обморок; ее сочли мертвой…

– Бога ради! воскликнул король, рыдая: – возвратите ее мне и возьмите все, что я имею.

Этот нежный король стоял на коленях у постели, бледный, испуганный, неподвижный, испуская по временам жалобные вопли. Наконец, появился результат этих неописанных болей – мальчик, который вступил в благородное семейство Генриха IV… побочной дверью[35].

Глава X. 1664

Немилость Бриенна. – Министр, сочиняющий канты. – Опечаленная супруга. – Этикет. – Вставанье короля: халат, штаны, рубашка. – Галстучник; его обязанности. – Король раб церемониала. – Вставанье королевы: ее чулки, подвязки; стыдливость Марии-Терезии. – Рубашка и юбка. – Королеву зашнуровывают мужчины. – Щекотливость Марии-Терезии по этому поводу. – Людовик XIV поддерживает право этих мужчин любоваться прелестями королевы. – Камер-фрау; ее преимущества. – Пансионы литераторов. – Год в пятнадцать месяцев; стихи по этому случаю. – Король отказывает в пансионе Бюсси: причина этого. – Его величество жалует ему голубой казакин. – Острота Мадам. – Состояние Парижа. – Забавные заметки в протоколах Сень-Поля. – Версальские работы. – Праздник на Очарованном Острове. – Расин: его мнение об этом празднике. – Музыка Люлли. – «Принцесса Элида» и «Принужденный Брак» Мольера. – Граф Граммон доставил сюжет для этой последней пьесы. – Его поведение во время представления. – Три первые акта «Тартюффа». – Запрещение этой комедии. – Весьма жесткое замечание Кольбера королю. – Сцена по этому поводу между государем и министром. – Въезд кардинала Чиги в Париж. – Рабское удовлетворение Римского двора. – Маркиз Креки торжествует над легатом. – Последний торжествует над первым. – Сказки Лафонтэна. – Как их называет Напон. – Щедрость короля к Рошфуко. – Пятилетняя мать. – Разрубленный мавр. – Ревность короля. – Объяснение. Гиллотьер. – Лафелльяд на Сент-Готарде и его речь. – «Фиваида» Расина. – «Оттон» Корнеля. – Суждение Депрео об этом сочинении. – Приговор Фуке. – Стихи по этому случаю. – Участь бывшего министра.

Бедный этот граф Бриенн, которому я обязана не одной пикантной новостью, впал в немилость, и никто не знает настоящей причины. Одни приписывают это весьма незаконным выигрышам, другие крайнему разврату. Я очень любила графа, но прежде всего справедливость. Сперва Бриенн был сослан в имение далеко от Парижа, но потом, по ходатайству жены Генриетты, урожденной Бутиллье, ему дозволено было поселиться в Сен-Дени, где бедный экс-государственный секретарь сделался святошей. Там, под руководством отца Гейнева, он познал Бога, который, по словам этого монаха, не слишком известен при дворе. В свободное от молитвы время, граф сочиняет для местных кармелитов небольшие канты на светскую музыку – занятие весьма пригодное для бывшего министра, и это не преминет принести ему пользу.

В то время как Бриенн занимается таким похвальным образом, его томная супруга продолжает хлопотать о прощении мужа. Бедная женщина неутешна.

Король становится действительно рабом этикета, который сковывает все минуты его жизни: никогда еще не видано при дворе таких разнообразных церемоний. Один из моих родственников, камергер, сообщил мне сегодня утром интересные подробности о вставанье их величеств: можно подумать, что они заимствованы из наших старинных рыцарских сказок.

Когда король встает с постели, обер-камергер должен подать ему халат, который в то же время поддерживается первым камердинером. Его величество может один натянуть штаны, но один из высших сановников обязан застегнуть ему подвязки! Потом, когда королю подают сорочку, первый камердинер предлагает правый рукав, а первый служитель гардероба – левый. Высокие сановники в это время не участвуют в одеванье государя; но они должны считать за честь присутствовать при этом, и тот, кто три дня сряду не бывает при одеванье сорочки, рискует впасть в немилость. Галстучник, по обязанности, прилаживает воротник королю, забота же повязывания галстука принадлежит гардеробмейстеру; но если галстучник находит, что это сделано не ловко, он может поправить и даже перевязать, убедившись, впрочем, что нет никого из высших сановников.

Если иногда приходит королю необычная фантазия совершить утреннюю прогулку или другой какой непредвиденный случай заставляет его встать с постели прежде, нежели соберутся обязательные свидетели его вставанья, государь пользуется этой вольностью с беспокойством нарушить права своих высших царедворцев: так требует этикет – король над королями.

При вставанье королевы первая камеристка подает чулки ее величеству, но Мария-Терезия восстает против употреблявшегося до сих пор обычая обнажать ноги, чтобы дать завязать подвязки: целомудренная государыня застегивает их сама и то оборотившись: только их подает, ей гофмейстерша, также как сорочку, в юбку, взяв предварительно из рук первой камеристки. Нашей молодой государыне очень бы хотелось избавиться, чтобы ее не зашнуровывали мужчины[36] по тогдашним придворным обычаям; но это нововведение представляло такую важность, что она не могла принять на себя ответственности. Спросили у короля. На этот раз не было удовлетворено скромное желание. Ее августейшей супруг отвечал, что право зашнуровывать королеву лежало на обязанности ее портного или служителей ее гардероба, что эти обязанности оплачивались, и что в его виды не входит уничтожить преимущества. Напрасно Мария Терезия представляла, по крайней мере, ту странность, что из уважения к жалованью служителей королева принуждена, показывать грудь мужчинам, иногда дерзким, которые под предлогом неловкости, продолжали то, что королю угодно называть их преимуществами. Немного резкое замечание это не произвело никакого действия: великий блюститель этикета держался, крепко, оправдываясь, что даже в свете женщины появляются с обнаженной почти грудью, и потому только, что служитель может увидеть немного больше, зашнуровывая корсет, то это такая безделица, о которой и говорить не стоит.

Статс-дама может убирать и причесывать голову королевы вполне или отчасти; она может даже причесывать ее; но последняя обязанность возлагается обыкновенно на первую камеристку, фортуна которой часто увеличивается пропорционально легкости ее руки. Таким образом, эта дама в одно и тоже время держит за волосы и королеву и случай обогатиться. Из этого следует, что король, и королева не позволяют себе освободиться из пут этикета, боясь нарушить права своих высших слуг, в то время как последние имеют право заменить себя своими подчиненными: поэтому, очевидно, коронованные особы более зависимы, нежели их служители.

Несмотря на весь порядок, который Кольберу удалось ввести в финансы; и хотя налоги на народ увеличиваются ежедневно, казны не хватает на платежи. Например, пансионы литераторам уплачиваются только один раз в пятнадцать месяцев.

Может быть, это по поводу того, что его величество отказал Мадам в полковничьем пансионе, о котором она ходатайствовала для графа Бюсси, и который, по словам ее высочества, получили все его предшественники без затруднения. Король, однако же, мотивировал свой отказ другим образом.

– Предшественники Бюсса, отвечал он: – не смеялись, подобно ему, над всеми, и я не знал, что это сопряжено с его обязанностью… Мы посмотрим впоследствии, если он исправится, а в ожидания скажите ему, что я жалую ему голубой казакин[37].

Государь, отвечала принцесса: граф будет глубоко признателен вашему величеству за знак этой милости, в особенности, если найдет портного, который сделает ему этот костюм в долг.

Король засмеялся этой остроте, но не прибавил ничего более. Стишки Бюсси будут всегда служить помехой его карьере.

Генеральный контролер с некоторых пор обратил внимание на ведение метрик приходским духовенством, а также еписков бракам и умершим. Во всех этих событиях интересы неба соблюдаются с величайшей точностью; но не с интересами земными. Многие семейства часто вовлекаются в разорительные тяжбы, вследствие неаккуратной церковной записи: розыски Кольбера сперва клонятся к тому, чтобы осветить, а потом проверить эту интересную часть общественной администрации. Я списала вчера любопытное доказательство необходимости близкого преобразования в этом отношении; документ этот переходил из рук в руки в Сен-Жерменской галерее. Он извлечен из книг прихода Сен-Поля. Писал это викарий.

«Год 1642. Сука. В ночь с 9 на 10 января был праздник св. Гилльома; моя Бишон ощенилась двумя суками и одним кобельком. Самую маленькую и лучшую я отдал господину Гилльяру, а на другой день обрезал двум другим уши».

Новый 1648 год. В последний день 1647 г., девица Форе дала мне две бутылки вина и большой кусок пирога. От госпожи Монилэзир я получил пол экю, от госпожи Карроль – бычачий язык; от госпожи Ламор – две бутылки вина и гуся; и кроме того два здешних сыра; а господин Блосси дал тучного карпа и от госпожи Карролль – тещи Ламура, я получил сладкий хлеб и пачку лимонной корки».

«Во вторник, 18 августа 1649 г. бедный наш маленький король Людовик XIV, был снова приведен к нам теми, которые похитили его у нас 6 января прошлого года. Я пламенно умоляю Провидение, чтобы оно послало ему благость жития предка его св. Людовика, для хорошего управления и благоденствия народов.

Год 1650. Конец несчастного октября, месяца, который не переставал лить дождями таким образом, что кто доживет, тот будет пить кислое вино, не исключая нашего доброго священника[38].

Духовный, записавший эти важные заметки между актами крещения, венчания и похорон, мог быть очень хорошим человеком, и не должно ему ставить в вину, что он хотел передать потомству любовь свою к Бишонн, признательность своего желудка к девице Форе и госпоже Монилэзир, и жалобы на дурной сбор винограда, который, по-видимому, должен был действовать печальнее на священника в Сен-Поля, нежели на его викария; но подробности эти не много чуждые гражданскому состоянию, влекут к несчастью за собой множество ошибок и пропусков, и Кольбер поступает не дурно, стремясь к устранению подобного беспорядка.

Версальские работы продолжались без перерыва в течение трех лет. К замку, построенному при Людовике XIII и состоявшему из четырех небольших павильонов, соединенных весьма простым зданием, прибавили обширные постройки, в которые король пожелал заключить третий замок. Много уже миллионов посажено в Версале, а дворец далеко еще не окончен. Природа ежедневно воздвигает новые препятствия помещениям короля: почва песчаная, безводная, и растительность умирает от солнечного зноя. Людовик XIV думает об этом, и Кольбер трепещет.

В ожидании король дает великолепные праздники в Версале; на них присутствуют королевы и избранные придворные красавицы, но истинной их героиней все-таки девица Ла-Валльер, хотя даже не имеет и определенного места. Надобно отказаться от описания увеселений, окончившихся вчера и продолжавшихся семь дней сряду[39]; они далеко превзошли карусель 1662. Роскошь, великолепие, оригинальность, свобода, деликатность, ум – все тут соединилось, чтобы удивить, ослепить и очаровать на этих празднествах, оживленных любезностью и любовью. Аллегория, эта прелестная мечта плодовитого воображения, воспроизводилась здесь во всех формах, чтобы придать душу и жизнь развлечениям. Но и здесь, как на всех празднествах, различные эпохи, обозначаемые историей или сочиненные мифологией, смешивались по слову повелителя, чтобы увеселять, очаровывать и пленять взоры, вопреки рассудку.

– Смотрите, говорил мне молодой поэт по имени Расин, который любовался вместе со мною кортежем, сверкавшим богатством и роскошью: – какая амальгама, лишенная вероятия! Вот паладины, во главе которых идет король в образе Рожера. Конечно, государь, по своей мужественной красоте, может нам дать понятие об этом герое, на которого его величество походил бы впрочем, больше, если бы облегчил свою одежду от коронных бриллиантов, которые представляют мошенникам соблазн в пятнадцать или двадцать миллионов. Эти рыцари, герольды, пажи-оруженосцы переносили бы нас успешнее во времена рыцарства, если бы их знамена, щиты, нашлемники не были испещрены девизами, в которых Бенсерод или Периньи смешали, по обычаю, но без большого основания, грацию Анакреона, сластолюбие Овидия, вольность Бокаччио и изысканность Баньзаки, чтобы напомнить нам время, когда язык отличался наивностью. И рядом с этими личностями, принадлежащими к последним векам, вот греческие воины, боги язычества; потом возрасты, времена года, часы и олицетворенные знаки зодиака; а вот современные пастухи с их котомками, посохами, лентами. Все это сопровождает колесницу солнца, катящуюся по земле, и гигантские размеры которой[40] представляют глазам позолоченную массу, не представляющую никакого сравнения. Спрашиваю вас, продолжал Расин: – где я во всем этом найду обольщение и очарование, которыми собирались упоить меня здесь? А эта толпа любопытных, сто тысяч голов которой волнуются на равнине, испытает не более как удивление, а это удовольствие длится не дольше секунды.

Я совершенно разделяла мнение молодого Расина; порядок, которого ищут всегда даже на лоне богатства, отсутствовал в представленном нам зрелище; пышность его подавляла вкус.

– Скажите более, прибавил поэт, которому я сообщила это замечание: – что эта машина не может быть ни красивой, ни величественной, за отсутствием простоты, которая украшает все, приближаясь к природе – вечному типу всякой красоты. Верьте, что пышность скоро перестает нравиться как взору, так и уму; она утомляет внимание, не проникая в душу. Не блеском, не силой изобретения надобно поражать сердце, а эта сила заключается только в действиях, в идеях, в чувствах простых и естественных. Я сделал так мало, что мне едва позволено выставить себя в пример; а между тем осмелюсь сказать, что применение этой системы доставило мне некоторый успех, когда я напечатал свои оды: «Слава Муз» и «Сенская Нимфа», которыми остались довольны публика и Боало – одинаково компетентные судьи. Той же системе я следовал при сочинении моей «Фиваиды», трагический опыт который я буду иметь смелость, а может быть я должен сказать дерзость, вскоре поставить на сцену, где блистает Корнель.

Между тем колесница солнца остановилась; я мог рассмотреть ее ближе, и я легко открыла льстивую аллегорию, которую хотели дать понять королю постройкой этой машины. Эмблемы, ее украшавшие, представляли намеки на царствование Людовика ХIV; притом же и для большей ясности, девиз его «Nec pluribus impar» написан был в колеснице поверх сиденья, не занятого Фебом, которого придворные подразумевали, и который красовался на копе в полном вооружении паладина.

Беседа Расина мне очень понравилась; я его просила дать мне руку до окончания праздника, что привлекло на меня много лукавых взглядов, ибо молодой поэт один из красивейших мужчин, когда либо мной виденных. Мы вместе присутствовали на ристалище, где король остался победителем; то же было на второй, на третий и на четвертый день: ну это понятно. Вечером громаднейшие столы были уставлены в изобилии самыми изысканными блюдами. Шестьсот приглашенных королем особ уселись за этот роскошный пир; мужчины и женщины были до такой степени украшены драгоценными камнями, что казалось, брильянтовая цепь окружала стол и отражала в себе огни четырех тысяч громадных свечей, горевших во все продолжение пиршества. Вскоре появилась пестрая группа фавнов, дриад, пастухов, виноградарей, жнецов, которые толпились вокруг гостей, под предводительством Пана и Дианы, подвигаясь на подвижной горе и покрывая стол всеми произведениями полей и лесов. Стол был расположен полукругом, упираясь в театр открытый во всю сцену, на которой находились певцы и музыканты. Вокруг были изящные аркады, запиравшиеся золочеными решетками. Под дугами были привешены пятьсот люстр с множеством свечей. Рясин нашел зрелище очаровательным.

– Эти декорации, эти машины, прибавил поэт; – дело рук итальянца Вигарани; надобно сознаться, что Италия одна еще может соединять великолепие со вкусом. Но что действительно меня очаровывает здесь – это музыка Люлли: она естественна, велика по простоте; она следует по дороге к сердцу.

Второй день празднества закончился представлением «Принцессы Элиды», комедии Мольера, сочиненной по этому случаю. Сюжет заимствован у испанского автора Морето: обе королевы были тронуты этой почестью, отданной гению их нации; но король так мало дал времени Мольеру для сочинения этой комедии, что в ней чувствуется авторская поспешность. Один только первый акт в стихах, и в остальных заметно много небрежности в слоге и в изобретении. «Принцесса Элида», произведение посредственное, которое прошло среди шума и всеобщего увлечения.

На третий день играли фарс «Принужденный брак», который был поставлен Мольером первый раз в Лувре, в прошлом месяце, и в котором, танцевал Людовик ХIV. Врем известны граф Грамон[41], его любовь к девице Гамильтон, его бегство из Лондона после обольщения этой молодой особы; наконец преследование его братьями Гамильтонами, которые спросили у французского дворянина – не позабыл ли он чего в Англии, и получили ответ: «Извините, я позабыл жениться на вашей сестре, и возвращаюсь с вами в Лондон, чтобы покончить это дело». Таков сюжет, обработанный Мольером с неподражаемым комизмом. Скопированная личность смеялась больше всех зрителей. Граммон, самый смелый, развратнейший и хитрейший из всех придворных игроков, бегал из ложи в ложу, повторяя всем дамам:

– А между тем эта бестия, Мольер меня вывел на сцену. О, счастливцы хороши под всяким соусом.

И потом уходил, улыбаясь,

– Вот где прекрасное, возвышенное, удивительное! Воскликнул Расин, обращаясь ко мне на шестой день версальских праздников, заключавшийся представлением трех первых актов. «Тартюфа», недоконченной комедии Мольера. – Этот автор с сегодняшнего дня великий человек, продолжал молодой человек с восторгом; – это впишет его имя в историю; за одно это произведение потомство воздвигнет ему статуи.

Король запретил Мольеру давать эту пьесу для публики, прежде чем ее рассмотрела комиссия казуистов; замечу только здесь громкие толки по выходу из театра, что оригиналом Тартюфа послужил аббат Рокетт, епископ Отенский, лицемерие которого могло быть рассказано Мольеру Гильераном, а другие говорили Боало.

Один только человек не наслаждался удовольствиями «Очарованного Острова», хотя присутствовал там по обязанности – это Кольбер. Я видела его везде мрачным, озабоченным, одиноким среди толпы: может быть, он уже обдумывал свой великолепный финансовый доклад, который подал Людовику XIV в заседании последнего совета. Доклад этот предназначался одному лишь королю; но при дворе все проведают, и прежде чем доклад очутился перед глазами его величества, с него уже вылетели копии из кабинета генерального контролера. Вот извлечения, сообщенные мне Лионном:

«Пора вашему величеству, говорит Кольбер: – соблаговолить на коренные изменения в ваших удовольствиях и вашей игре, вследствие того превосходного правила, что надо уметь сберегать в бесполезных предметах. Заявляю лично от себя вашему величеству, что бесполезный обед в тысячу экю причиняет мне невероятное горе… Необходимо значит посмотреть – можно ли сделать сокращение в удовольствиях.

«Ваше величество начинаете таким образом смешивать свои развлечения с сухопутной войной[42], что их очень трудно разделить; но если вы удостоите и рассмотреть в подробности – сколько сделали вы бесполезных издержек в этой войне, то увидите, что если бы их не было, то государство не находилось бы в настоящем стесненном положении

«Если ваше величество проследите свою игру, игру королевы и ужины, следующие за ней, вы убедитесь, что эта статья восходит более чем до трехсот тысяч экю – совершенно ненужный расход, без которого обходились короли, ваши предшественники.

«Обыватели не смеют более жаловаться на притеснения, причиняемые им военными людьми; ибо все, которые приходили с жалобами, были третируемы как негодяи и бунтовщики людьми, которые говорят от имени вашего величества[43].

«Считаю обязанностью довести до сведения вашего величества две вещи: во-первых, в Париже был прибит пасквиль под заглавием: «Людовик XIV дает большое представление марионеток (смотр) на равнине Море», во-вторых, по домам было разбросано сочинение: «Параллель осад Ла-Рошели и Море, произведенных Людовиком ХIII и Людовиком XIV. «Я знаю, государь, что подобные демонстрации не должны ни в каком случае влиять на решения великих монархов; но они должны обращать на себя внимание».

Говорят, королевская гордость сильно возмутилась при чтении такой смелой записки; Людовик XIV хотел выгнать Кольбера, и придворные начали кричать, что его величество имел основание. Но король наделен здравым суждением и превосходно умеет оценить вещи по достоинству: одной ночи было достаточно, чтобы обсудить дело как следует. Хотя на другой день он и сохранил еще неудовольствие к. резкому докладчику, но в нем преобладало уважение, какое каждый государь питает к министру, который осмеливается говорить ему истину, без боязни потерять его доброе расположение.

– Вы меня крепко побранили, господин Кольбер, сказал король генеральному контролеру при первом свидании.

– Государь, умоляю о прощении; но забота о вашей славе…

– Моя слава, сударь! Не надо забывать, что она, прежде всего, заключается в уважении моей особы.

– Знаю, государь, и это-то уважение мне хотелось видеть на прочном основании.

– Ценю ваши поводы, но помните, что я не потерплю более Мазарини в моем государстве, в особенности, если он проповедник.

– Составляя доклад, который вам не понравился, государь, я думал об индийской компании, основанной вами в начале этого года, и которую вы хотели одарить шестью миллионами… И именно в момент, когда я хотел удовлетворить этот долг благородного великодушия, как мне пришлось вынуть из казначейства почти такую же сумму для уплаты расходов по версальским празднествам… Индийская компания так и осталась государь, меж тем, как ваши поставщики бросили за границу все почти деньги, поглощенные этими празднествами, Потому что наша торговля, без инициативы, не может даже удовлетворить роскоши двора вашего величества.

– Как, мое королевское обещание этой компании не могло быть исполнено?

– Нет, государь; но высшие учреждения, финансисты и купеческое общество внесли суммы, которые ваше величества изволили наложить на них. Иной сановник, иной небогатый купец продали драгоценности своих жен, чтобы исполнить это обязательство; важность торговли чувствуется вообще… и мне очень хотелось бы, чтобы шесть миллионов, сбереженных с таким трудом, не были разбросаны на позолоту и декорации, на пиры и на дым иллюминаций.

– Да, я вижу, что мы далеко зашли в наших развлечениях; на будущее время мы будем более бережливы.

– Ваше величество, не замедлите собрать плоды этой бережливости… Вот договоры о выкупе Мартиники, Гваделупы и Гренады: все это может быть выплачено скоро, если мы покончим между собой.

– Не сомневайтесь, Кольбер, мы сбережем, мы ограничим себя… Это усиление могущества.

– А эти приобретения не помешают в будущем году начать Лангедокский канал.

– Без сомнения! Я хочу, я люблю это великое предприятие.

– Государь, исполнение прибавит действительного блеска вашему царствованию. Историки, эти плоские льстецы придворных пиров, украсят листы своих книг рассказом о ваших блестящих празднествах, каруселях; но этот несокрушимый памятник расскажет и отдаленному потомству о вашем истинном величии.

Король искренно обещал уменьшить расходы на бесполезную пышность, однако и теперь разбрасывают золото для въезда кардинала Чиги, которому дядя его Александр VII поручил дать блистательное удовлетворение Людовику XIV по поводу оскорбления, нанесенного герцогу Креки в 1662 г. Легата приняли с необыкновенными почестями, под великолепным балдахином, возле которого собраны были высшие учреждения, городское общество и духовенство, Его эминенция последовал дальше при громе орудий, имея по правую руку великого Конде, и сына его по левую. Потом – словно этого посланника почтили для того, чтобы он упал, с большей высоты – его заставили произнести у ног короля условленную формулу покорности. Папа откладывал насколько мог эту унизительную проделку; около двух лет он уклонялся от нее, но занятие графства Авиньон подействовало на папу. Гордость редко противится голосу интереса. Корсиканские солдаты, виновные против герцога Креки, были повешены; весь отряд изгнан навсегда из Римских владений, и искупительная пирамида была воздвигнута перед их прежней казармой.

Вот хорошо омытое преступление; маркиз Креки должен быть удовлетворен; к несчастью это не так. В то время как римский двор старался загладить свой проступок против дипломата, частный человек боится, чтобы самоудовлетворение не подало повода к более прямому оскорблению. Постараюсь объясниться. Легат чрезвычайно красивый господин, и вот герцогиня влюбилась в него по уши. Госпожа Креки брюнетка, высокого роста, с блестящими глазами, иногда подернутыми негой. Она склонна к меланхолии, а с этим настроением женщина становится или очень нежной или богомольной. Хорошенькая посланница, несколько лет тому назад, хотела сделаться доброй католичкой; может быть она и успела бы, но кардинал Чиги объяснился ей в страстной любви, которую она разделяет к несчастью для своего спасения… Одним словом, если герцог смертельно ненавидит кардинала, герцогиня страстно любит его, и вот каким образом в земных делах поддерживается равновесие.

Обожательница красивого легата сделалась поверенной Мадам; нежные сердца познают друг друга и изливаются взаимно. Маркиза Креки говорит о кардинале ее высочеству; Мадам рассказывает герцогине про Гиша. Год ссылки графа окончился; он увидел Францию, но не печальную Генриетту, от которой должен убегать по высочайшему приказанию и которую забывает от непостоянства.

Напечатаны сказки Ла-Фонтэна[44]; они почти известны в большом свете; Нипон, называющая их настольной книгой чувствительной женщины, распространяет с них копии. Сам поэт везде читал эти скандальные похождения с величайшим хладнокровием. Ла-Фонтен подражает иногда Бокаччио, но постоянно превосходит его в плавности слога и прелести портретов.

Вчера при Сен-Жермэнском дворе было всего понемножку: великодушие, кокетство, гасконское хвастовство и ревность – казалось там условились собратья, и была минута, когда вечер мог закончиться трагическим происшествием, которое к счастью сделалось только смешным. Рассказываю по порядку.

Утром, до моего приезда, Ларошфуко жаловался королю в кабинет на суровость своих кредиторов.

– Разве это моя вина? отвечал государь: – отчего же вы не обратитесь к друзьям?

И когда герцог собирался оставить дворец, ему дали 50,000 экю от имени его величества. Новая пожива для слуг этого вельможи, которые имеют обыкновение поглощать половину от многочисленных щедрот Людовика ХIV.

Я застала молодую королеву в припадке неудержимого смеха. Вот что случилось: когда ее величество спросила Витри – сколько ей лет, последняя отвечала, что двадцать семь. Вслед за этим ее мать, в розовых лентах, вошла с кокетливыми жеманством, открыв грудь до невозможности. Королеве вздумалось подшутить, и она обратилась к ней с тем же вопросом, что и к дочери. Дама скромно отвечала, что ей тридцать два года. Может быть, и теперь еще смеются над этим в Сен-Жермене.

Герцог Бофор, только что возвратившейся из похода на Жигери[45], в Африке, хвастался, что разрубил надвое мавра ударом сабли, достойным бешеного Роланда.

– Черт возьми! воскликнул король: – вот, любезнейший герцог, отличный сабельный удар, и я думаю, что необходим сильный гасконец, чтобы склеить этого бедняка мавра.

Тонкая эта шутка заставила покраснеть воина, который понял очень хорошо, что его величество не поверил ему.

Через час король проходил по двору замка с девицей Ла-Валльер; ему пришла фантазия посмотреть мимоходом кадетов, которые в это время вышли на ученье. Его величество приблизился к ним вместе с фавориткой. Пока Людовик ХIV делал смотр молодым людям, он заметил, что один из них обменивался с девицей Ла-Валльер нежными взглядами и дружеской улыбкой.

– Я кончил! – воскликнул гневно король: – пойдемте.

– Что с вами, государь? – спросила нежная Ла-Валльер, когда они отошли в сад.

– Что со мной? Вам удивительно, кстати, спрашивать меня об этом!

– Ах, Боже мой, государь, как вы смотрите на меня сердито!

– Вот дерзость! О, женщины, это настоящие аспиды, ползут, ползут и укусят вас именно в то время, когда вы меньше всего думаете об этом.

– Бога ради, государь, объяснитесь: – я просто как в пытке.

– Вы меня понимаете, впрочем, коварное создание. Этот молодой человек!.. Где вы с ним познакомились?

– Какой молодой человек?

– Э, Боже мой! Тот, которому вы сейчас делали такие нежные глазки… Этот кадет. Во всяком случае, кажется, что вам нужны молодые…

– Ах, Людовик, Людовик, сказала Ла-Валльер, обливаясь слезами: – я считала Себя вне подобного подозрения.

– Это одни слова! Кто этот кадет?

– Брат мой, отвечала фаворитка с достоинством.

– Ваш брат?

– Да, государь, и я сию минуту могу вам представить доказательства.

– Милая моя! простите меня, простите моей любви это движение ревности, которая доказывает вам, как я люблю вас. Зачем же вы никогда не говорили мне об этом брате? не просили меня о нем?

– Не было никакого основания, государь; ваше величество ничем не обязаны моему семейству, ничем мне самой, исключая небольшой взаимности за самую нежную привязанность. Остальное не может льстить мне, а иногда и унижает.

– О, я виноват, милая Луиза, воскликнул король с жаром: – я хочу искупить мою вину такой же любовью.

И чета потерялась в тенистой густоте, куда мой родственник, камергер, передававший мне это приключение, не счел возможным следовать по своей обязанности.

Я узнала утром, что молодой Бом Леблан, брат девицы Ла-Валльер, произведен вечером в поручики гвардии.

Бофор, который так хвастался своим сабельным ударом, не сказал ни слова о поступке, замечательном в другом отношении, несчастного Ла-Гиллотьера; но газеты, умалчивая о героизме герцога, провозгласили героизм этого генерала. Корабль «Золотая Луна», входя в тулонский порт, наткнулся на подводный камень, получил пробоину и пошел ко дну. На корабле находились десять рот полков пикардийского и Ла-Гиллотьера. Видя спасение невозможным, этот храбрый офицер рекомендует окружавшим его французам умереть с честью, закутывает голову в плащ и тонет. Нельзя не удивляться этой сознательной отваге.

Расин поставил свою «Фиваиду» на театре Мольера, который, говорят, дал ему сюжет. Трагический поэт Расин не уклонился и в этой пьесе от принципов, которые поддерживал в разговоре со мной во время версальских празднеств. Завязка превосходна, а стихи – просто гармония. Но если поэзия этой трагедии, относительно прелести, превосходит все, доселе нам известное, то она далеко уступает трагедии Корнеля по силе мыслей. Вообще произведение слабо по изобретению, но исполнено проблесков гения: я думаю, что у автора Цинны будет достойный последователь; может быть желательно, чтобы он и был уже им. Я видела Оттона и хочется сказать с Бенсерадом, что наш великий трагик падает чувствительно. Депрсо совсем недоволен этой трагедией; он основательно находит, что на театре длинные политические диссертации не могут заменять действия. Лувуа также критиковал «Оттона», сказав, «что произведение это будет только нравиться партеру министров». Корнель рассказывал потом, что он три раза начинал последнее действие своей новой трагедии; он гораздо лучше сделал бы для своей славы, если бы все уничтожил.

Наконец, после трехлетнего следствия, прений и защиты, писанных и словесных по делу Фуке; после тридцати девяти месячного предварительного заключения, слушалось дело этого бывшего министра. Фуке был присужден арсенальной палатой к вечному изгнанию, но король, как выражаются весьма несвойственно в этом обстоятельстве, смягчил наказание на вечное заключение в тюрьме – замена, основанная на страхе, чтобы изгнанник не разгласил за границей государственных тайн… Вот приговор, за который бедный маркиз Бель-Иль заплатил миллион четыреста тысяч ливров, внесенных им в казначейство по продаже должности генерального прокурора в парламенте. Людовик XIV был у девицы Ла-Валльер, когда его уведомили об этом приговоре.

– Если бы его осудили на смерть, я предоставил бы ему умереть, сказал его величество.

Фуке очевидно был жертвой подозрения, более бесчеловечного, нежели основанного на доказательствах: строгость, употребленная против этого подсудимого, о котором самые злейшие его враги могли иметь только подозрения; заботливость, с какой в продолжении процесса старались повлиять на судей; угрозы адвокатам, которых считали расположенными к защите; наконец ссылка советника Розеканта, снисходительное мнение которого было обнаружено, – все стремится доказать, что суд хотел принести в жертву человека, может быть виновного в расточительности, но который и в этих излишествах чаще всего повиновался только Мазарину.

Важное дело это мало принесет чести канцлеру Сегье, крайняя суровость которого не переставала обнаруживаться в течение трех лет против дворянина, который был только еще подсудимым. В особенности будут порицать вражду министров Кольбера и Теллье, ярость которого покажется тем менее великодушна, что он был наиболее заинтересован. Правда, статс-секретарь военных сил выказал больше умеренности, нежели генеральный контролер; но сатана не потерял тут ровно ничего. Я думаю, что Тюренн верно попал, выразившись о Фуке:

– Кольберу больше хочется, чтобы он был, повешен, а Теллье больше боится, что его не повесят, вот и вся разница.

Сверх того можно составить себе понятие об общественном мнении, относительно судей и врагов бывшего министра финансов по нижеследующим стихам, которые ходили вчера по гостиным:

Теперь продается веревка Фуке;

У нас есть куда употребить ее:

Кольбер, Сен-Элен, Беррье[46],

Пассор, Ноге, Посси, канцлер —

Вот разбойники, которых надо повесить,

Вот сумасшедшие, которых надо связать».

Осужденный уехал сегодня утром в крепость Пиньероль, где он должен жить… и умереть.

Глава XI. 1665

Авторы испанского письма найдены; как найдены. – Битые платят штраф. – Ад в Палэ-Ройяле. – Ла-Валльер оплакивает несчастья своих врагов. – Пелиссон; каким образом он ушел из Бастилии. – Его любовь к девице Скюдери. – Четверостишие, найденное на туалете короля. – Архитектор Бернини. – Планы Луврской колоннады. – Предпочтены планы доктора Перро. – Основание Журнала Ученых. – Речь о принятии Бюсси во французскую академию. – Николай Нуссен умирает в Риме. – Бюсси посажен в Бастилию; причины. – Неудавшийся бал при дворе, потому ли что танцоры были пьяны. – Убийство Тордье. – «Пир Петра» Мольера. – Западно-индийская компания. – Учреждение разных фабрик. – Коннетабль колонн. – Герцогиня Мазарин; ее портрет; ее приключения. – Госпожа Мирамьон. – Морская экспедиция, состоящая из старого брандера. – Торжествующие испанские войска. – Появление «Мыслей и Правил» Ла Рошфуко. – «Любовь доктора», Мольера. – Бедный Палавичино.

Огонь таившийся в течение трех лет под пеплом, вспыхнул: неприятности, возникшие между Мадам и маркизом Вард, за которыми должна была последовать ссора ее высочества с госпожою Соассон, подали повод к неосторожности, и авторы испанского письма, брошенного в постель королевы в 1662 г., известны теперь королю. Во время Ссылки графа Гиша, девица Монталэ, наперсница Генриетты Английской, была удалена по приказанию Монсье; но нежное сердце нуждается в излияниях. Вард, вследствие интриг, веденных против Ла-Валльер, был почти допущен в интимный кружок Мадам; он хотел попытаться войти в него совсем и не отчаивался заставить принцессу позабыть о друге, который имел величайшую погрешность – отсутствовать. Попытка предоставляла впрочем затруднения: Мадам сохраняла нежное воспоминание о графе Гише, новый соперник которого чувствовал потребность прибегнуть к хитрости. Поэтому однажды Вард намекнул принцессе, что переписка ее с Гишем, вверенная Монталэ, из боязни обыска Монсье, рисковала появиться в свет при посредстве бывшей фрейлины, недовольной удалением из Палэ-Ройяля. Замечание это поразило доверчивую слишком Генриетту: воспользовавшись этим впечатлением, маркиз предложил свои услуги добыть опасную корреспонденцию: Мадам согласилась и без малейшего подозрения, дала маркизу письменную доверенность потребовать письма у Монталэ. Овладев этими письмами, коварный вельможа хотел возвратить их принцессе не иначе как ценой взаимности: на любовь, в которой он объяснился открыто. Мадам тем менее располагала ободрять чувство маркиза, чем более надеялась, на свидание с графом, который возвратился во Францию, приняла признание с презрением, осыпала Варди упреками, прогнала его с глаз и присоединила к этой немилости и госпожу Соассон. Обе эти дамы были на ножах; Вард и Гиш сделались врагами: ревность и, несогласие кинули свои факелы между четырех особ, соединившихся для нанесения вреда девице Ла-Валльер.

Ненависть не умеет измерять своих поступков; госпожа Соассон, будучи уверена, что в письмах, захваченных Вардом, она имела могущественное оружие против Генриетты, сделала королю полупризнание относительно испанского письма, стараясь компрометировать только Гиша и Мадам. Но когда его величество горячо начал упрекать невестку, последняя в порыве гнева созналась во всем королю и накликала на голову маркиза и его любовницы бурю, которую они хотели сосредоточить на принцессе и ее возлюбленном. Таким образом, происки, покрывавшиеся долго тайной, были наконец обнаружены в минуту, когда Людовик XIV меньше всего думал об этом.

Проникнутый убеждением наказать настоящих виновных, король не удерживал своего мщения: маркиз Вард был заключен в тюрьму; граф Гиш снова выслан за пределы королевства; госпоже Соассон приказано выехать в деревню, но чего менее всего ожидали – это приказание мужу ее разделять с ней ссылку… Бедняк! он наказан за вину жены, совершенную последней совместно с любовником – надобно согласиться, что это жестоко. Луврский Юпитер метал молнии; госпожа Навайль получила горькое возмездие за решетку в слуховом окне и за несколько стихотворений против фаворитки, найденных во дворце и в подбрасывании которых заподозрили статс-даму. Следуя системе ссылки попарно, Людовик XIV сослал также и бедного герцога Навайля, одного из своих вернейших слуг, который принужден был с большим убытком продать свое место капитана легкоконных и гаврское губернаторство. То же и с герцогиней, она едва выручила половину за свою должность, которую король велел. купить госпоже Монтозье, и может быть сам заплатил за нее. Рота легкоконных будет вверена Шону, а вакантное губернаторство Сент-Эньяну.

Что касается Мадам, король простил ее; но домашняя жизнь ее сделалась адом: дело о ее переписке известно всему Парижу, и ежедневно Монсье, подстрекаемый кавалером Лоррэном, который терпеть не может Генриетты Английской, осыпает эту принцессу новыми упреками. Спокойствие ее, может быть, исчезло навсегда…

Судьба кажется, решилась погубить всех врагов этой Ла-Валльер, которая не сердится ни на кого, и не претендует отомстить кому бы то ни было. Недавно она оплакивала опалу Навайлей, графа Гиша, маркиза Варда, и искренно плакала о горестях Мадам и считала себя первой причиной всех этих бедствий. Доброе, кроткое создание: я не прощу королю, если он покинет ее.

Я вчера обедала у герцогини Шон вместе с Пелиссоном; этот искренний друг главноуправляющего вышел из Бастилии чист как снег, написав прежде панегирик королю и обещав принять католичество, не смотря, что был ярым гугенотом. Нет немилости, которая противилась бы этим двум сильным средствам.

– Если он обратится в католичество, сказал мне на ухо поэт Шаппелль, сидевший рядом со мной за столом: – то при дворе намерены сделать его апостолом обращения. В ожидании вы видите, что он с большим жаром беседует с девицей Скюдери; своей любовницей, о другом культе, в который давно уже обращена эта милая девица… О, но надобно их слышать: ничего легкого, ничего двусмысленного: здесь на сцене эссенция чувств, нежность в мадригалах. И благодаря Богу, они от этого счастливы; ибо, видя, как они тощи, оба чахоточны, можно думать, что материя входит в самой малой дозе в их любовные отношения.

Я смеялась глупым шуткам Шопелля, как он вдруг переменил разговор, – что с ним очень, часто случается, благодаря его ветреному характеру.

– Возьмите, сказал он, подавая мне маленькую бумажку: – вот четверостишие, которое король нашел в понедельник у себя на туалете.

Я взяла бумажку и прочла:

«Ты происходишь от знаменитого рода;

Твой дед был Генрих Великий;

Отец был Людовик Справедливый

Но сам ты лишь Людовик серебряный».

– Стрела недурно отточена, – продолжал мой веселый сосед: – острие ее должно было уколоть финансовое немного сердце Людовика ХIV; а между тем он смеялся, очень много смеялся и сказал, что «автор этих стихов выразился лучше нежели придворные». «Пусть он откроет свое имя, прибавил король: и я велю выдать ему пятьсот пистолей». Но поэт еще не открылся: не слишком верится слову королей, когда они обещают вознаградить своего цензора.

В ученом мире произошло нечто любопытное: Людовик ХІV велел выписать с большими издержками из Италии синьора Бернини; знаменитого архитектора; въезд его в Париж походил на въезд посланника. Ему дали отель, слуг, экипаж и много денег. Окруженный всей этой пышностью и чествуемый подобным образом, итальянец начал своей знаменитой рукой чертить план и фасад Лувра, который должен стоять лицом к церкви Сен-Жермен Окзерруа. Окончив работу, он сел в свой великолепный экипаж и с торжествующим видом предстал перед Кольбером. Но планы синьора Бернини оказались плохими, и Кольбер заставил покраснеть иностранного артиста, показав ему другие великолепные планы, хотя они и не были плодом итальянского воображения. Сочинил их Клод Перроль, а страннее всего, что этот Перроль… медик. План его принят вполне ученым советом строителей[47] и будет исполнен не во гнев Лево, который никак не состоянии понять, как доктор мог сочинить архитектурный план, потому что он, Лево – архитектор, ни за что не сумел бы пустить кровь больному. Мы убедились уже со временем вступления Кольбера в министерство, что теперь можем не искать в Италии наших государственных мужей, а теперь знаем, что нет надобности искать там и архитекторов.

Все это я прочла в новой газете под заглавием «Журнал ученых». Это тоже полезное учреждение, ободряемое Кольбером. Я также нашла вступительную речь графа Бюсси Рабютена, произнесенную во французской академии. Может быть я ошибаюсь, но мне кажется, что полковник говорил перед ученым собранием, как он мог говорить перед фронтом легкой кавалерии: речь его весьма сухая и краткая действительно походит на манифест, объявляющий о войне. Это мне показалось очень далеко от благородного и обильного образов красноречия, к которому приучил нас аббат Боссюэт с 1662 г.

Я едва не разорвала страницы журнала ученых, где прочла, что умер в Риме Николай Пуссен, этот великий живописец, которым может гордиться Франция… Он привлек на свое отечество часть славы, завещанной Италии Рафаэлем и Микеланджело; но не мог осилить интрига посредственности. Счастливая зависть Вуэ заставила его покинуть родину. Мне чрезвычайно грустно здесь прибавить, что в то время, когда Людовик XIV осыпал наградами иностранцев, – этот французский живописец не получил ничего от своего государя.

Лавры не всегда предохраняют от грозы: Бюсси, только что увенчанный свежим академическим венком, попал в Бастилию. Он шел на церемонию королевского вставанья в Венсене, как вдруг был арестован караульным гвардейским офицером Тетю, который предъявил ему приказ, в силу которого он должен был обыскать Бюсси и доставить королю все, что найдет.

Самая большая ошибка графа та, что он заказал маленькую книжечку в формате молитвенника, в которой вместо священных картинок вклеены миниатюрные портреты нескольких вельмож, жены которых подозреваются в легком поведении. Под каждым портретом сделана подобающая подпись. Бастилия! Очень строгое наказание… А между тем, что значит, такой крошечный волюм о подобном предмете.

Но кажется, главным обвинением служит четверостишие на короля и Ла-Валльер. Есть подписи очень резкие, которых я и не запишу в свои мемуары из боязни, чтобы они не попались в руки моим дочерям или внучкам до замужества.[48]

Мне только что сообщили забавную новость: вчера вечером король собирался дать бал в Сен-Жермене; большая часть кавалеров, долженствовавших на нем присутствовать, обедали где-то вместе. Наступил час съезда во дворце – нет танцоров; король сердится и посылает искать запоздавших гуляк. Последние являются, но что называется не вяжут лыка… Пришлось отменить бал.

Но это еще куда ни шло: вина в этом году хороши, и нельзя же от дворянина требовать непогрешимости в этом отношении. Но вот нечто более серьезное: три часа тому назад господин Тардье и жена его были зарезаны тремя дворянами, которым несчастные отказали в деньгах и которых они требовали, ссылаясь на то, что им нужны деньги. Это уже не в наших нравах: теперь принято почти вообще, что для приобретения богатств, которых не оставили родители, необходимо употреблять старания… А это так легко при дворе, если человек благородного происхождения, ловок и сметлив.

Теперь я должна сказать, что Кольбер – добрый гений торговли: он расширяет, облегчает сбыт и увеличивает его произведения. У нас уже была восточно-индийская компания; этот министр представил королю проект учреждения такого же общества для Западной Индии. В этом же году устраивается фабрика зеркал, которые с такими издержками получаем мы из Венеции, а кружевные, полотняные и ковровые фабрики открываются в различных частях королевства. Значит, мы со временем можем удовлетворять наши нужды, не отсылая своего золота за границу.

Замечено уже, что раны, нанесенные сердцу короля, быстро зажили, когда из него извлечена любовная стрела: лучше всего это доказывается странным охлаждением, какое обнаруживаем его величество к Марии Манчини, жене коннетабля Колонна. Женщине этой, в которую его величество был страстно влюблен лет семь или восемь тому назад, и на которой, он женился бы непременно без категорического запрещения Анны Австрийской, когда эта женщина появилась в Париже, король запретил ей являться при дворе…

Здесь будет также, кстати, рассказать кое-что о герцогине Мазарини. Какие у нее великолепные черные глаза. Какие брови, словно нарисованные кистью Альбано! А какая выразительная, сладострастная улыбка! У нее талия нимфы, руки и ноги заимствованы у грации, а ум как у бесенка. Но это все не служит поводом, чтобы она жила в согласии со своим мужем – страшным ханжой, которому хотелось бы, чтобы женщины имели сношения только с ангелами. Гортензия Манчини, чувства которой оказываются несколько более земными, внушает своему святоше мужу страшную ревность, и он каждый год старается удержать ее в деревне; но, не имея никакого призвания к деревенской жизни, она является в Париж вопреки желанию герцога, который за это непослушание мстит тем, что лишает ее самого необходимого. Напрасная строгость. Хорошенькая женщина никогда ни в чем не имеет недостатка: четыре года тому назад, Гортензия, оставленная подобным образом, получала каждую неделю от неизвестного букет и сто луидоров. Неизвестно, были ли эти периодические подарки бескорыстны, ибо они вдруг прекратились; но арест важного сановника в одно и то же время позволил догадаться о виновнике прекратившихся посылок, а человек этот привык собирать жатву, когда он сеял на поле красоты[49].

Посмотрим теперь на более благочестивые занятия Мари Бонно. Вдова Богарнэ Мирамиона, не была всегда Лукрецией; но сильные необузданные страсти имеют то утешение для нравственности, что скоро притупляют желания, и нет ничего легче, как проповедовать добродетель в то время, когда порок потерял уже приманку. Госпожа Мирамион находилась именно в таком положении, когда ей пришла фантазия устроить убежище для девственниц, находящихся в опасности крушения. Благопристойность не дозволяла отклонить проекта, и Людовик ХIV, поморщившись немного, изъявил свое согласие в начале настоящего года, вследствие чего наша обратительница Магдалина заперлась с тридцатью или сорока молодыми девицами в род монастыря в предместье Сен-Марсо[50]. Хотите сделать поток бешенным, – стесните его течение: запертые девицы взбунтовались… Некоторые из бедняжек, подвергнувшись необычайно суровой жизни, поплатились здоровьем и даже жизнью. Опечаленные семейства объявили Магдалине Мирамион, что опыты ее стоили дорого человечеству и разобрали своих дочерей. Но основательница, не захотела показаться бессильной; ей необходимо было во что бы то ни стало обращать, и вот мятежных девственниц она заменила женщинами, которым надоел разврат, и которые добровольно пошли под ее начальство. Теперь это заведение называется учреждением «усердных девиц».

Есть вещи, которые печалят, когда любишь свою родину: Людовик XIV, будучи верен оборонительному союзу, который он заключил в 1662 г. с Голландией, отдал приказание отправить свой флот на помощь союзникам против англичан… Но все, что осталось из флота в портах нашего королевства – это один старый брандер, которого долго боялись выпустить в море, – так он поврежден… И вот он снимается с якоря на помощь Голландии, и надеются, что с помощью Божьею он благополучно достигнет цели… Герцог Бофор, знаменитый герой, который разрубал надвое мавров, назначен начальником этой важной экспедиции… Господин Кольбер, подумайте о флоте.

Вот уже с неделю на всех столах у порядочных людей попадается небольшая книга, которую госпожа Лафайетт расхваливает и которая заслуживает еще большей похвалы; это «Мысли и правила Франсуа, герцога Ла-Рошфуко»! Франсуа не слишком-то высокого понятия о человечестве, ибо он исключительно проповедует себялюбие. Я лично того мнения, что благородный моралист не прав в своем неутешительном принципе; но живость, точность и ловкость, с какими он прикрепляет свои идеи к этому единственному рычагу, заставляют увлекаться его умом, если не логикой. В 1662 г. Ла-Рошфуко издал мемуары, писанные по образцу Тацита, теперешним же изданием он нам доказал, что умеет думать как Платон.

Пегиллен, сделавшийся по смерти своего отца графом Лозеном, зазнался до такой степени относительно Людовика XIV, причинил ему столько неудовольствий, оскорбляя или даже отбивая его любовниц; этот дерзкий вельможа позволял себе такие вещи в присутствии государя, что наконец был посажен на несколько месяцев в Бастилию. Но королю недоставало Лозена, и он ожидал только благовидного случая освободить его. На прошлой неделе один из придворных рассказывал при его величестве о капуцинской бороде, которую запустил заключенный фаворит.

– Ах, как он должен быть смешон! воскликнул государь, обрадовавшись благоприятному случаю: – я хочу видеть этого оригинала: Послать сказать Бемб, чтобы он мне привез его.

И через четыре часа бородатый арестант был уже в королевском кабинете. Фигура Лозена представляла столько комизма, что при виде его Людовик XIV расхохотался.

– Государь, сказал серьезно граф: – надобно быть моим государем, чтобы смеяться безнаказанно мне в бороду.

– Но ведь борода эта потешна!

– Ваше величество, изволите видеть, что немного надобно, чтобы сделать козла из порядочного человека, в особенности при блестящем дворе.

– Граф, вы всегда далеко заходите в своих шутках, когда же вы исправитесь?

– Когда будет вам угодно, государь. В настоящем своем виде с бородой включительно, я имел честь заслужить вашу милость; если нужно измениться, прикажите.

– Я вас прощаю, ветреник, вы свободны.

– Глубоко благодарю ваше величество; но удостойте объяснить – милуете ли вы повесу, каким я был, или рассудительного человека, каким я должен быть.

– Неисправимый повеса!

Лозен поцеловал королевское колено, ибо никто лучше не умеет соединять дерзости избалованного фаворита с раболепством придворного, честолюбие которого не совсем еще удовлетворено.

– Встаньте, граф; чтобы вознаградить время, которое вы принудили меня заставить вас потерять в Бастилии, я создам для вас, если вы будете вести себя благоразумно, должность главного начальника французских драгун. Вы можете продать ее, когда захотите выйти в отставку.

– Государь, отвечал Лозен с низким поклоном: – так как ваше величество вводите меня в число генералов своей армии, я пожертвую украшением моего подбородка, которое приличествовало только генералу капуцинов. Я жалею, господа, прибавил он обращаясь к придворным, что это подает вам повод посмеяться…. себе в бороду, но надеюсь, что это уже не будет более на мой счет.

На другой день после этого разговора, Лозен явился при вставанье короля с очень короткой бородой; но в вознаграждение за это он нашел, что у многих придворных, которые уже льстили себя надеждой заменить его в благосклонности короля, повытянулись носы.

Не надобно шутить с людьми, у которых в руках оружие смешного: Мольер занимал квартиру в доме одного медика, которому вдруг вздумалось увеличить наемную плату. Нашему комическому поэту это не понравилось, и он переехал от доктора. С этих пор Мольер возненавидел потомков Эскулапа и выражается о них таким образом: «Эти люди получают плату за то, чтобы болтать чепуху в комнате больного до тех пор, пока не вылечит его природа, или пока не убьют его лекарства».

В порыве этой мстительности директор палэрояльских актеров почерпнул сюжет своей пьесы «Любовь доктора», комедии в трех действиях в прозе, которую он поставил при дворе, а потом на своем театре. Веселая остроумная интрига, много острот, одна едче другой – вот эта пьеса. Она не умрет.

Я хочу рекомендовать Мольеру, с которым часто вижусь у Нинон, господина Плавичино, дворянина, живущего в Брюсселе. Расин рассказывал мне, что друг его комик трудится над «Скупым»; он воспользуется манией этого оригинала, о которой передавал мне Курвилль.

– У меня, говорил однажды Палавичино французскому финансисту: – в этом кабинете имеется на пятьсот тысяч ливров серебряных слитков, не приносящих мне ни одного су; есть у меня в венецианском банке сто тысяч экю, дающих не более трех процентов, имею я четыреста тысяч ливров в женевском банке, приносящих не больше; в Англии я поместил шестьсот тысяч ливров, доход с которых простирается от двух с половиной до трех процентов; наконец три моих корабля не могут сделать больше как один рейс в два года.

И обладатель всего этого жалуется на несчастные времена… Бедный человек!

Глава XII. 1666

Людовик XIV платит герцогине Колонн для того, чтобы она находилась вдали от него. – Ходатайство у парламента об указе, чтобы госпожа Мазарини была верна своему мужу. – Смерть Анны Австрийской. – Унижения, испытанные нею в последние минуты. – Бал и агония. – Брачный венец и саван. – Последнее слово о королеве-матери. – Сибаритские привычки Анны Австрийской. – Неверность любовницы Бюсси. – Которой? – Письмо маркизы. – Монахиня и пленник. – Письмо недостаточно, когда любят друг друга. – Иезуиты, пригодные на все. – «Александр» Расина. – Мария Терезия прежде всего испанка. – Учреждение академии наук. – «Мизантроп» Мольера. – «Доктор поневоле» его же! – Альцест Монтозье. – Пожар в Лондоне; слово по этому случаю – Появление «первых семи сатир» Боало. – Портрет этого сатирика.

После зрелого размышления, Людовик XIV рассудил, что он должен сделать что-нибудь на память для Марии Манчини, своей прежней любовницы, и предпочел деньги. Маркизу Креки поручено было доставить госпоже Колонн три тысячи пистолей и наговорить кучу любезностей от имени его величества, обещая пансион в двадцать тысяч ливров. Но король в то же время поручил передать ей, что он не мог ее видеть, и просил даже избрать убежище более отдаленное от Сен-Жермена нежели аббатство Ли, в котором она находится.

– Право, маркиз, отвечала она: – я много слышала, что женщинам дают деньги, чтобы их видеть, но я не знала, что им платят за то, чтобы не видеться с ними.

Между тем уверяют, что господин Колонн выехал требовать свою жену, которая не более влюблена в своего мужа, как и сестра ее Гортензия в своего. Кстати о последнем. Шибко поговаривают, что он собирается требовать по суду своих супружеских прав. Хотела бы я видеть какую мину сделает хорошенькая герцогиня, когда ее принудят быть верной Мазарину и парламентским указом заставят разделять ложе супруга?

Анна Австрийская вчера скончалась на шестьдесят пятом году жизни. Она умерла от рака в груди, которым страдала два года, не признаваясь. Наконец государыня эта отдалась в руки Жандрона; шарлатаны эти пользуются большим кредитом, ибо остаток суеверия заставляет предполагать, что они обладают чудесными тайнами. Поручая себя Жандрону, королева-мать заперла свои двери честным медикам, которые, по крайней мере, могли бы облегчить ее страдания, так как это все, что природа позволяла их искусству.

В последние минуты сердце Анны Австрийской должно было подвергнуться самому жестокому испытанию: холодности служащих, которых она осыпала благодеяниями, и равнодушию собственных детей. За два дня до ее кончины, Беренгейн, ее первый камергер который вполне был ей обязан, вошел к ней в комнату.

– Надобно нам расстаться, любезнейший Беренгейн, сказала она ему.

– Вы можете судить, ваше величество, отвечал тот холодно: – как прискорбно вашим слугам слышать это; но нас утешает мысль, что вы избавляетесь от страшных страданий, и еще более от ужасного неудобства, вы, которая так любили хороший запах. Ведь болезнь, какой вы страдаете, распространяет зловоние.

Королева побледнела и замолчала.

Невозможно было не предвидеть близкой кончины этой несчастной государыни; а, однако двор не думал о прекращении удовольствий: театры, балы, веселые вечера, маленькие ужины продолжались, как ни в чем не бывало. За неделю до смерти матери, король праздновал с необыкновенной пышностью свадьбу девицы Артиньи, наперсницы девицы Ла-Валльер и о которой я когда-то упоминала. Празднество это совершалось в Лувре, когда мать Людовика XIV боролась с кончиной в Палэ-Ройяле; руки этого государя надевали на голову молодой невесте брачный венец когда тело вдовы Людовика ХIV закутывали в саван. Но каковы должны быть мучения умиравшей королевы, когда узнали, что в ее покоях, в нескольких шагах от смертного одра, – обладание ее жемчугами было предметом спора между королем и Монсье.

Анну Австрийскую жалеют многие несчастные, которым она помогала неутомимо; но вообще память ее мало уважается. Государыню эту, старшую дочь Филиппа II, упрекают в том, что она всегда казалась более привязанной к испанскому государству, нежели к вашему, но было бы несправедливо обвинять ее в измене интересам Франции с целью благоприятствовать пользам Испании. Главная ее ошибка, что она поддерживала Мазарини с упрямством, которое привело государство на край пропасти, откуда министр никогда не мог спасти его: из любви ли, по слабости ли характера, она приносила в жертву своему фавориту и дворян, которые служили ей, и народ, которому она должна была покровительствовать. Впрочем, Анна Австрийская полагала, что тирания самое лучшее средство управлять. «Необходимо, говорила она часто Людовику XIV: – заковывать в цепи народ, пока он спит, чтобы он проснулся покорным». Но более снисходительная и мягкая в своих действиях нежели в понятиях, вдова Людовика XIII много способствовала своей утонченностью к заложению фундамента той изящной любезности, которая, подобно блестящему лаку, украшает внешность наших нравов и пленяет иностранцев, если они останавливаются на этой блестящей поверхности.

Дочь Филиппа II, как настоящая сибаритка, не могла терпеть прикосновения грубой материи: самый тончайший батист, какого только можно было достать, казался ей слишком грубым для округлостей ее нежных членов. Кардинал Мазарини позволял себе иногда подшучивать над этой ее утонченностью и говорил, «что если ей придется идти в муку вечную, то ад ее будет состоять в том, что ей придется спать на голландских простынях».

Похороны Анны Австрийской были так просты, что это походило на небрежность; едва присутствовала четверть двора. Умерший государь оставляет мало приверженцев, и число их доходит почти до ничтожества, если покойный давно уже перестал раздавать должности и награды[51].

Бедный Бюсси, по-видимому, испытал в Бастилии участь, свойственную всем любовникам, принужденным удаляться от своих красавиц. Он жалуется на забвение своей любовницы[52], в письме к герцогу Сент-Эньяну, который прочел мне его. Я смело могу ответить, что эта непостоянная и красавица не госпожа Севинье. Заключение графа должно для нее быть причиной удвоенной переписки, а письмолюбивая маркиза не из тех, чтобы упустить такой прекрасный случай. Она пишет постоянно к кузену, к дочери, к сыну, к многочисленным друзьям; не стань этих лиц, я буду держать пари, что она начнет писать к своему садовнику, горничной, к лакеям. Граф Бюсси принадлежит к числу тех волокит, у кого, если они говорят о своей любовнице, можно спросить смело: о которой? Поэтому предмет жалоб нежного пленника без сомнения, принадлежит к числу женщин с прочными основаниями, которые мало заботятся о духовных сношениях, а любят более существенное.

У Бюсси появилась другая корреспондентка в роде госпожи Севинье: прошлый месяц он получил письмо от незнакомки, которая прислала ему на суд просьбу к королю об освобождении графа. Надобно согласиться, что внимание очень нежно, особенно если скрываются. Просьба представляла образец чувствительного красноречия; ее требовали назад, будет ли она одобрена или нет, но хотели, во что бы то ни стало, сохранить инкогнито. Посланец соглашался взять письмо, но он не знал корреспондентки, получив письмо из рук посредника. Бюсси на всякий случай отослал одобренную просьбу при письме, требованием ответа. Последний не замедлил прийти; граф написал снова, ему снова отвечали, и переписка, сперва чрезвычайно вежливая, потом дружеская, потом нежная, наконец, пламенная продолжалась две недели: это очень долго для влюбленных, обменивающихся только словами. В продолжение этого времени пленник, пустив в ход всех своих друзей, открыл, наконец, что эта незнакомка была двадцатилетняя монахиня. Приключение было интересно; Бюсси не оставалось ничего лучше, как преследовать его; но каждому роману необходима развязка, для которой здесь представляли серьезное препятствие двойные затворы Бастилия и монастыря. Молодая отшельница перестала писать; она созналась графу, что участье к нему возбудилось при чтений его произведений; признание это обнаруживало немного мирские наклонности; может быть она нашла способ прилагать иначе, как посредством писем, принципы, почерпнутые в произведениях Бюсси.

Как бы то ни было, просьба к королю возымела свое действие: королева, приняв живое участье в положении графа, послала ему… иезуита, отца Ноже, который должен был увещевать и исповедовать его, если это возможно. Я не знаю, до какой степени поручение монаха исполнено, но его кающийся говорить в письме к Бовалльеру: «Иезуит ее величества доставил мне большое удовольствие: он выхлопотал мне бумаги, которой у меня не было, писать к красавице и моим сотоварищам по разгулу. Я ему даже читал отрывки из моих эротических или просто скандальных посланий, и он нашел в них ловкие обороты… Да здравствуют дети Лойолы, готовые на все! Мне хотелось бы заставить их танцевать в придворном балете. Они сумеют пройти по всякой дороге, лишь бы только имели надежду достигнуть».

Расин читал Корнелю трагедию «Александр».

– Пьеса эта, отвечал автор «Горациев»: – показывает в вас большой талант поэтический, но не трагический.

Суждение это было строго вообще, но справедливо в частности. На палэ-ройяльском театре пьеса пала; автор поставил ее на театре Бургундского отеля, и она имела успех. Но люди со вкусом разделяют мнение первых ценителей. На этот раз Расин противоречит себе; я высказала ему это в глаза.

– Вы любите истину любезный поэт, начала я: – а показываете нам Александра таким влюбленным, каким он никогда не был. Припомните, что в продолжение семи лет герой этот посетил всего один раз жену и дочерей Дария, своих пленниц, которые, по истории, были красивейшими женщинами в мире.

– Согласен, отвечал мне трагик: – но ведь мы не македонцы, наша публика понимает любовь по-французски, и в таком виде надобно давать ее. Предложите ей греческую трагедию, весь партер превратится в один громадный зевок.

Расин был прав в этом случае, но тем не менее он сочинил плохую трагедию.

У нас учреждена академия наук, и Артаньян, выскочка офицер, назначен капитан-лейтенантом 2-й роты мушкетеров[53]: вот две важные новости как в городе, так и при дворе. Относительно второго удивляются, что герцог Невер уступил место прежнему караульщику Фуке. Носится молва, что этот вельможа и сестра его Гортензия отправляются странствовать по свету и искать страны, где не могли бы их тревожить ни супружеские права, ни власть парижского парламента. Кто доживет, увидит.

Я видела высокое произведение ума человеческого… я видела «Мизантропа»… Мольер не умрет. И это божественное произведение пало! Необходимо было в течении месяца поддерживать честь французской сцены фарсом, правда прелестным, но все-таки фарсом «Лекарь по неволе». О, публика, публика! до которых пор будет необходимо заставлять тебя глотать разум не иначе как из чаши глупости? Мольер поссорился с Расином, который отбил у него девицу Дюпарк, в начале года, чтобы играть в трагедии «Александр» в Бургундском отеле. Друг трагического поэта, уйдя с первого представления «Мизантропа», зашел к нему и объявил, потирая руки, что пьеса провалилась.

– Ничего не может быть холоднее, – сказал этот господин: – вы можете поверить мне на слово, – я сам был на представлении.

– Я не был, – отвечал Расин: – но не поверю, чтобы Мольер мог написать дурную пьесу. Ступайте назад и присмотритесь внимательнее.

То же самое можно было бы сказать и всему партеру. В этом великолепном произведении есть место, которым Мольер обязан Депрео. Однажды комический поэт старался уговорить сатирика не насмехаться над Шапленом, которого протежирует Кольбер и может отомстить его хулителю.

Что бы вы там ни говорили, друг мой, воскликнул Боало почти гневно: – генеральный контролер может делать все, что ему угодно; но если только король лично не прикажет мне находить стихи Шаплена хорошими, я буду утверждать всегда, что человек, написавший «Девственницу», заслуживает быть повешенным.

Стрела не упала на землю: автор «Мизантропа» воспользовался ею самым удачным образом в сцене, заканчивающей второй акт.

Кто-то недавно старался уверить Монтозье, что Мольер хотел изобразить его в лице Альцеста, и он пошел посмотреть пьесу.

– Я хотел бы походить на такого мизантропа, – сказал он, выходя из театра.

Так уж устроено в нашем мире, что трагическое постоянно следует за комическим. Сегодня читаем в газетах, что страшный пожар истребляет Лондон; он продолжался уже четыре дня при отъезде курьера. В английской столице дома так легки, что пламя успешно делает свое дело. Англичане такой серьезный, такой солидный народ, и чтобы быть последовательными, должны бы и строиться более прочным образом.

По поводу «Мизантропа» я говорила, что Боало чрезмерно, ненавидит Шаплэна; публика может удостовериться в этом, ибо этот едкий поэт напечатал семь превосходных сатир. Никогда Аполлон не изливал более желчи и не вливал ее в перо смертного с большим умом, силой и искусством. Правда, Депрео подражает Горацию, Персию и Ювеналу; но разве таким образом подражать – не все равно, что создавать. Действительно, сколько он должен был победить трудностей, чтобы офранцузить с таким успехом род, столь мало сообразный с нашими нравами и который он рисует так превосходно. Читая сатиры Баоло Депрео, невольно думается, что он злой человек; а между тем ничуть не бывало: сатирик этот зол только в стихах, а в домашней жизни нет человека добродушнее. Но как только представляется ему что-нибудь смешное, какая-нибудь глупая претензия или пустое чванство, – чистое добродушие его уступает место поэтическому гневу, который безжалостно царапает, сечет, разрывает. И на физиономии сатирика замечается выражение этого гнева, часто возбуждаемого погрешностями света. Черты его неправильны, крупны; небольшие яркие глаза, исполненные лукавства, прикрыты густыми подвижными бровями. Нос острый, немного согнутый и опускается во рту, тонкие и сжатые губы которого представляют главную черту остроумной злости. Цвет лица у него желтоватый, тело жидкое, члены слабые – все обличает, не крепкое здоровье. Скандальная хроника утверждает, что сатира его на женщин, эта пьеса столь жесткая, несправедливая и так мало французская, объясняется невозможностью – в какой находится цензор – оценить вознаграждение всех находимых в вас недостатков.

Если это правда, мы должны сожалеть и простить его.

Глава XIII

Чрезвычайный совет правительства. – Он приготовляет указы. – Имена членов, его составляющих. – «Андромаха» Расина. – Девица и Дезелье и Барон. – Монфлери жертва своего искусства. – Олонн и Креки. – Портрет Расина. – «Аттила» Корнеля. – Учреждение должности главного наместника полиции. – Организация шпионов для удовольствия короля. – Рейни. – Прозрачные город и двор для короля. – Первые фонари на улицах. – Разумная меры полиции. – Юридические злоупотребления: приговор над животными. – Произвол вместо правосудия. – Французская школа живописи, основанная в Риме. – Спор между знаменитой и обыкновенной проститутками. – Нинон посредница. – Затмение; госпожи Жевр и Нинон. – Хитрая уловка мотивирует войну с Фландрией. – Два приданных. – Семейная нежность Австрийского дома. – Предосторожности Визонна. – Острота графа Граммона. – Выступление на войну с Фландрией. – Этикет в армии. – Большие и малые выходы в лагере. – Аудиенц-зал в палатке. – Волокитство и война. – Розовая вода и порох. – Артиллерия и вздохи. – Тюренн; его портрет; его качества; недостатки. – Герой этот на поле битвы. – Слово великого Конде. – Любовницы вместо багажа. – Благоразумная дама, содержащая роту мушкетеров. – Победы. – Осада Лилля; – анекдоты. – Аббат-адъютант. – Мороженое лилльского губернатора. – Рука булочника на щеке гвардейского офицера. – Геройство капуцина. – Девица Ла-Валльер – герцогиня. – «Изис», опера Кино и Люлли. – Благородные могут петь без унижения в опере. – «Сицилиец» Мольера. – «Тартюф» представлен вполне Шантильи.

Этот год, конечно, будет замечателен по тем улучшениям, какие готовятся по всем частям управления. Кольбер повсюду вносит свой дух порядка и справедливости: взор его обнимает все – и юстицию, и армию, и флот и торговлю. Чрезвычайный совет, созванный по его инициативе в июне, зрело обсуждал каждую из этих статей: из него последовательно исходят разумные распоряжения и кладут наконец прочные снования нашему государству. Блестящие имена членов этого совета заслуживают перейти в потомство; вот они: канцлер Сегье, маршал Вилльруа, Кольбер, Алигр, Ормессон, Лезо, Машо, Сев, Менардо, Маржри, Пассор – дядя Кольбера[54] Воазен, Гарман и Марен. Заседания бывают раз в неделю, часто два: по временам на них присутствует король.

В то время как социальные законы приготовляют сильную очищенную цивилизацию, законы вкуса возникают в республике литературы и обещают нам славный период. Расин вписал свое имя на одной высоте с Корнелем: он поставил «Андромаху», образец грации, в которой одновременно развернулись вся мощь ума и все источники могущественного воображения.

Публика любуется этой прекрасной трагедией, но также и критикует: доказательство, что суждение образуется одновременно с искусством. Расин написал прекрасную пьесу, но надобно сознаться, что ему много помогли актеры, которые разыгрывали ее. Девица Дезелье[55]: превосходно представила роль Гермионы; с тех пор, как она ее играет – она получила двадцать объяснений: все наши вельможи желают знать – так ли эта превосходная актриса сама проявляет любовь, как выражает ее на сцене. На репетициях «Андромахи» автор сказал Барону, занимавшему роль Пирра:

– Для вас у меня нет инструкций: сердце вам подскажет более, нежели все мои уроки.

Новая трагедия имела трагические последствия для бедного Монфлери: этот старик актер употреблял такие усилия, представляя Ореста, что умер от этого.

Маркиз Креки и Олонн жестоко раскритиковали произведение Расина; он счел обязанностью отвечать им эпиграммами, намекая первому на его удаление от женщин, а второму об оскорблениях, какие навлекает на него более, нежели легкое поведение его жены.

В момент первого торжества Расина я должна набросать здесь его портрет; действительно главные черты я нахожу у себя в памяти очень верными. Роста поэт умеренного; он сложен, как история рисует нам Антиноя. Физиономия его открытая, благородная, одушевленная; глаза сверкают невыносимым блеском. Каждый его взгляд поражает ваш ум или скорее сердце. Лоб нашего нового трагика кажется седалищем гения, рот отличается приятностью и свежестью. Есть в манерах Расина некоторое изящество, стесняя мое излишней робостью; но я никогда не слышала более приятного голоса и думаю, действительно, что «если бы этим голосом он защищал дело сатаны, он исходатайствовал бы ему место в раю»[56].

В то время как Расин бистро возвышается, Корнель желает, по-видимому, спускаясь поместить своего соперника на одинаковую высоту с собой. Этот уже не великий трагик, дал последний раз «Аттилу» на палэ-ройяльском театре. Напрасно Торилльер и девица Мольер, дочь комического поэта, превзошли себя в ролях Аттилы и Фульвии, – публика оставалась холодна. Шапелль говорил громко во время представления:

– Ах, папа Корнель, в этой трагедии чрезвычайно много натуры: во всех почти стихи в ней гунны или визиготы.

Король несколько месяцев тому назад учредил совершенно новую должность генерального наместника полиции. Этому лицу уже обязаны прекращением множества беспорядков; но необходимо признаться, что учреждение этого поста обязано прежде всего желанию Людовика ХIV знать, что делается в столице. До настоящего времени в этом отношении ему служили плохо, потому что никакого направления не было дано особому роду наблюдения, которое следует назвать шпионством, хотя цель его – частное удовлетворение короля. Все теперь исполняется отлично: у генерального наместника полиции Рейни везде есть глаза и уши, и король получает сведения о разговорах в общественных местах или частных домах, о семейных тайнах, о скрытых связях и монастырских скандалах. Большинство агентов доносит королю через посредство своего начальника; другие пишут прямо государю через верные руки, а иных, наконец, вводят в королевские комнаты таинственными путями для словесного доклада. Одним словом, город и двор сделались прозрачны для государя. С помощью этих сведений чиновники или придворные получают награды или подвергаются наказаниям, не подозревая, каким образом король мог знать то, что по большей части они сами уже позабыли.

Но, независимо от этого тайного наблюдения, Ла-Рейни и привел в порядок полицию; он велел повесить на парижских улицах фонари, каждый с большой свечкой, что предохраняет прохожих от довольно частых нападений повес[57].

Ла-Рейни мы обязаны также тем, что он обезоружил пажей и слуг, вредные проделки которых возобновлялись каждый вечер. Честные женщины могут безопасно выходить в сумерки, если только нашим молодым вельможам не приходит фантазия оскорблять их… потому, что для этих нет еще полиции. Положили также предел набегам молодых людей, которые, рыская в день свадеб, являлись силой раздевать новобрачную, несмотря на ревнивое сопротивление молодого супруга, что вело часто к кровавым столкновениям. Запрещено и также возвращаться потом нарушать скромное блаженство молодой четы, принося ей при свете факелов и при звуках музыки теплое вино, сильно приправленное пряностями.

Юридические злоупотребления, основанные на суеверии, на старинном легковерии, не могут существовать среди возрождающейся нации. Будем надеяться, что не явятся более в судах формальные процессы против свиней, собак, гусеницы, мышей, как это происходило доселе, после того, как духовенство серьезно произносило отлучение этим вредным животным. В прошлом году еще викарий в Пан-дю-Шато в Оверни отлучил виноградную гусеницу. Судья после этого постановил приговор, предписывая этим насекомым удалиться в указанную бесплодную пустыню. Странный этот факт подтверждается подлинными документами[58].

Моту сказать об одном утешительном учреждении: Кольбер вчера получил королевское утверждение на свой проект – основание в Риме школы французской живописи, где воспитанники среди изящных образцов и великих воспоминаний будут совершенствоваться в искусстве. Мысль об этом, учреждении принадлежит знаменитому Лебрену, который и назначен директором школы.

Я смеюсь еще до слез при мысли о недавнем происшествии среди белого дня между госпожой Ла-Бом, старинной любовницей маршала Граммона и девицей Дюмениль, настоящей любовницей маршала Грансея. Лакей последней задел немного локтем первую; та оборотилась и дала неловкому слуге пощечину. Дюмениль вступилась, госпожа Ла-Бом начала ругаться, возникла ссора и, наконец, благородная дама погрозила простонародной красавице. Любовница Грансея, будучи, убеждена, что ее противница, проходя одинаковое с ней поприще, спустилась до одного с ней положения, и на имя потаскухи, которым та обозвала ее, отвечала, что это название в одинаковой мере приличествует наложнице Граммона и что, занимаясь одинаковым ремеслом, обе они должны жить в добром согласии. После этого девица Дюмениль сделала церемонный реверанс и удалилась, в то время как толпа с криками и свистками проводила госпожу Ла-Бом к карете.

Приключение это, наделавшее шума, поссорило господина Грансея с госпожой Ла-Бом. Нинон нашла в этом скандале предмет для забавы, и старается помирить враждующих. Госпожа Вивонн спросила третьего дня у Ланкло о причине ее вмешательства.

– Любовь к порядку, отвечала наша новейшая Лаиса: – так как госпожа Ла-Бом была любовницей маршала Граммона, который старше всех маршалов Франции, то любовница маршала Грансея должна ей уступить: в военной службе старшинство прежде всего. Девица Дюмениль согласна и все улажено.

Не смотря на это посредничество, король все еще сердится на Грансея; говорят, что его не пошлют на войну, которая затевается.

Подобное же приключение случилось несколько дней прежде с самой Нинон, и поэтому-то вероятно она и вмешалась. Госпожа Жевр считается не без основания живой газетой двора и города. И вот, когда однажды у Нинон зашел ученый спор о появлении затмения, эта остроумная куртизанка сказала, что не верит, ибо госпожа Жевр не говорила еще об этом. Последней эта шутка не понравилась и она, воспользовавшись случаем, начала критиковать поведение Нинон.

– В чем же обвиняет меня эта красавица? – сказала Нинон, узнав о выходке госпожи Жевр: – единственная разница между нею и мной та, что я иду открыто по пути порока, а она старается скрыть свое разгульное поведение. Я не принимаю никаких предосторожностей накидывать завесу на мои приключения, город и двор их знают и не удивляются моему поведению. Госпожа Жевр, напротив, употребляет всевозможные усилия, чтобы заставить верить в свою добродетель, а между тем, все в ней сомневаются. Я имею перед ней преимущество откровенности, а еще более драгоценное – это свобода наслаждения.

В то время как Кольбер, душа великих законодательных учреждений, приводит королевство в цветущее состояние внутренними реформами, Лувуа, сделавшись министром, выказывает благородное, соревнование в военном департаменте. Задавшись мыслью основать могущество царствования Людовика XIV на славе, более блестящей нежели прочной, и он хочет доставить этому государю торжество оружия, которое суетность человеческая считает необходимым прибавлением к величию государей. Долго обдумывая средства узаконить войну, министр открыл, что Мария-Терезия, дочь Филиппа IV от первого брака, имела на Фландрию право наследства, за исключением Карла II, сына от первого брака. Конечно право основывается только на голландском обычае исключать из наследства детей второго брака в пользу детей первого брака, даже если последние будут одни дочери. Это местное правило провинции, которую хотят завоевать, по-видимому, весьма слабое доказательство перед лицом общих законов испанской монархии, которым Нидерланды должны подчиняться; но Людовик XIV отдал вопрос на обсуждение богословов, которые нашли его право неоспоримым, хотя мадридские казуисты считают их за это достойными отлучения от церкви.

Не заботясь о соглашении этих различных органов духовного правосудия, армия наша выступает во Фландрию, имея достаточный предлог к враждебным действиям, в неуплате пятисот тысяч экю, которые по Парижскому трактату должны Французскому королю в приданое за Марию-Терезию. Нельзя, однако же, скрыть, что это приданое за дочерью Генриха IV, когда она выходила замуж в Испанию, не было точно также уплачено Луврским двором; но понятно, что не следует обладать хорошей памятью в делах политики. Более – можно представить при этом обстоятельстве чрезвычайно замечательное самоотвержение, ибо император Леопольд согласился по договору предоставить Людовику XIV овладение Фландрией, в ущерб государю своего дома, царствующему в Испании. Семейная нежность имеет свои вольности в политике.

Приготовления наших воинов идут быстро, и вчера разговорились об этом на собрании у королевы.

– Господин Вивонн, сказала госпожа Жевр: – вероятно полагает, что дело не будет жарко, потому что заказал себе кафтан из буйволовой кожи на такой же подкладке…

Дамы расхохотались, не смотря на присутствие короля, но его величество нахмурил брови и воскликнул:

– «У нас не будет буйволов во Фландрии. Господин Вивонн, говорят, останется в Париже, и я полагаю, что это не будет ему неприятно.

На одном из последних выходов, когда посланники откланивались королю, его величество жаловался: маршалу Граммону на глупость одного из них.

– Увидите, государь, отвечал придворный: – что этот посланник родственник какого-нибудь министра, и что в его отечестве принуждены были находить в нем таланты.

Кузен мой, камергер, передававший мне эту остроту, сказывал, что она пришлась не по вкусу французским министрам; находившимся при этом.

Я не скажу, что французская армия отправилась на войну, но что сен-жермэнский двор совершает приятную прогулку во Фландрию. Действительно, за нашими войсками, следует более карет, нежели пушек и военных фургонов. Из писем моего родственника камергера я убеждаюсь, что в армии этикет соблюдается точно также, как в Сен-Жермене или Версали; у короля происходят церемонии раздевания и торжественный въезд в квартиру, которая часто состоит из какой-нибудь лачуги. В лагере у него не только устраивается аудиенц-зал в палатке, но существуют и гостиная и игорные столы, на которых наши вельможи проигрываются также быстро, как и в мирное время.

Эта вежливость, эта изысканность волокитства, это собрание прелестных женщин, устанавливающих иногда в каком-нибудь сарае золоченые туалеты, привезенные с собой, эти духи в смешении с пороховым запахом, эта придворная болтовня, прерываемая ежеминутно командными словами, наконец, отдаленный гром артиллерии, заставляющий дрожать красавиц в то время, когда любезные офицеры приводят в трепет их чувствительные сердца – все это возбуждает удивление.

Скажу более: войска, проникнутые этим духом учтивости, часто возобновляют споры о первенстве в походе, в лагере, даже под огнем неприятельским; многие уже поддерживали копьями эти смешные претензии. Конечно, вежливость необходима; но это значит уже простирать ее слишком далеко, если давать убивать себя с такой церемонией.

Заговорив о войне, необходимо упомянуть хоть в нескольких словах и об армии. Первым корпусом командует маршал Тюренн под начальством короля; два другие поручены маршалу Омону и маркизу Креки; всего около тридцати пяти тысяч человек. Я хочу нарисовать портрет героя Тюренна. Они почти среднего роста с широкой грудью, с высокими плечами; волосы у него каштановые, голова большая и немного наклоненная, глаза большие, исполненные огня, но закрытые толстыми сросшимися бровями; черты его не страдают именно отсутствием правильности, но им скорее не достает эффекта. Одним словом, в физиономии этого героя ни что не обличает величия, которое не обнаруживается также и словами, которые выражают мысли или мнения мало обдуманные. Между тем Тюренн основательно образован; он приводит иногда древних авторов, упоминающих что-нибудь об Аннибале – его обожаемом полководце. Маршал по всему и по костюму кажется скромен; но люди, знающие его ближе, находят в нем большой запас самолюбия. Если он собирается говорить о себе, то начинает с фразы: «Не знаю, осмелюсь ли вам сказать» и вскоре осмеливается восхвалять свои качества непомерным образом. Он имеет привычку говорить о себе безлично: бросились на линии, произвели отличное движение и разбили неприятеля. Если Тюренн и имеет в частной жизни кое-какие недостатки, то трудно заметить их у него на поле битвы: никто не сумеет сообразить с такой быстротой и в случае надобности переменить решения. Нет отчаянной битвы для этого великого полководца; чем, ближе считают его к поражению, тем чаще он выигрывает, так он умеет воспользоваться неровностями почвы: углубление, ручей, малейший кустик – все дает ему преимущество, которого неприятель не может предвидеть, и которое у него под рукой становится тотчас же средством к победе. Тюренн получил от природы начальственный ум, и ум этот столь обширен, что он управлял бы государством также как и армией.

Великий Конде в этой компании следует по правую руку короля, но не имеет специального назначения. Его величество все еще сердится на него за войны Фронды и за его службу в испанских войсках.

– Без вас, сказал ему однажды король, указывая на огромную равнину Фландрии: – без вас все это было, бы моим.

– Ах, государь, отвечал принц: – вы обещали мне не упоминать более об этом; и я могу напомнить это обещание вашему величеству в момент, когда вы запрещаете моей шпаге завоевание этой земли.

В армии случилось происшествие, которое заставило посмеяться столицу, посмешив прежде путешествующий двор. Все почти наши молодые вельможи увезли с собой любовниц во и Фландрию. Поэтому все удивлялись, что Артаньян не согласовался с этой частью этикета, и не имел при себе хорошенькой парижанки в лагере. Правда, что Молеврье, командир первой роты, возит за собой, по крайней мере, две дамы, но подобный багаж имеется преимущественно для себя лично. Между тем при отъезде из Парижа Артаньян не был оставлен судьбой в этом случае: всем была известна живейшая склонность, которую питала к нему одна очень богатая двадцатидвухлетняя вдова, и целомудренная любовь которой наделала шума в начале этого года. Капитан, не будучи в состоянии победить жестокости этого маленького феномена добродетели, сохранил к ней самую редкую и самую странную верность в мушкетере. Он скучал в то время, как товарищи его в ожидании отличий, приятно проводили свои дни и вечера.

У Артаньяна была еще другая причина горя: товарищ его Молеврье, брат генерального контролера, никогда не имел недостатка в деньгах, и это отражалось на подчиненных ему мушкетерах. Он делал им на свой счет дорогие, вышитые золотом кафтаны и покупал блестящее оружие. Артаньян, как выслужившийся офицер, для которого ключи королевской казны поворачивались очень редко, не мог делать подобных затрат, и поэтому его рота казалась бедной сравнительно с ротой Молеврье. Он горько скорбел об этом оскорбительном сравнении и о суровости прелестной вдовы, как вдруг к неописанному его удивлению неумолимая красавица вошла к нему в комнату.

– Боже, мой! Кого я вижу! Не очаровательная ли мечта это? воскликнул он.

– Нет, отвечала молодая дама, целуя его в лоб и не дозволяя Артаньяну поцеловать ее иначе.

– Ах, милый друг, сказал капитан, падая к ногам хорошенькой путешественницы: – я счастливейший из людей… Нет более горя для меня… Вы здесь… присутствие ваше говорит мне…

– Но не то, именно о чем вы думаете, возразила вдова спокойно. – Встаньте, друг мой, прибавила она, отворяя окно: – и скажите, куда мы поместим все это!?

Артаньян взглянул на двор и увидел три большие телеги, тяжело нагруженные и еще не распряженные.

– Что это такое? спросил он с удивлением.

– То, чего вам не достает: полная одежда и экипировка для вашей роты.

– Возможно ли? И кто же мог прислать мне это?

– Особа, нежелающая, чтобы пышность Молеврье подавляла офицера, который более его стоит.

– О, я угадываю, очаровательная женщина… это вы, великодушие, которой… За какую же любовь, за какое счастье и наслаждения я должен заплатить…

– Позвольте, Артаньян; все это я доставила, не заключив предварительного торга… Но позвольте мне хоть теперь предложить вам условия. Ничто между нами не изменилось; я вас люблю больше, нежели в состоянии высказать, и знаю, что вы платите мне тем же…. Оба мы горим желанием доказать нашу взаимную любовь… Но ничего этого не будет. Не надо забывать, что вы женаты.

– Увы, какая мелочность в наше время удерживает вас…

– Я знаю все, что вы можете мне сказать; но в этом случае не хочу подражать своему веку.

– Знайте, что еще до знакомства с вами – я не жил уже с женой.

– Надеюсь, что вы со временем возьмете ее, потому что познакомились со мной.

– И не думайте об этом… Двадцатидвухлетняя вдова и такая суровая! Это чрезвычайно странно. Чтобы сделаться посмешищем двора – недоставало только, чтобы любовница привела мне жену.

– Капитан, я завтракаю у вас в присутствии одной родственницы, которая провожает меня, и потом уезжаю немедленно. Займитесь-ка распоряжением, чтобы принят был привезенный мной груз.

– Как, не останетесь даже на день?

– Ни на час.

– Но это черт знает, какая необыкновенная вещь! Одна из прелестнейших при дворе женщин содержит королевских мушкетеров.

– Это не первый раз… Но, конечно, редко.

– Но, конечно, в первый раз гвардейская рота экипирована целомудрием…

– Поторопитесь, друг мой: я заказала лошадей к полудню, и все эти костюмы должны быть примерены до моего отъезда.

– Я надеюсь, что любезность ваша не будет простираться до того, чтобы присутствовать при этой примерке.

– Может быть, я и заслужила эпиграмму, но завтра на королевском смотре похвалы его величества отомстят за меня.

Рота была собрана; мушкетеры примеряли обмундировку в то время как прелестная парижанка завтракала в квартире капитана. Наконец красавица уехала, увезя несколько пар штанов, слишком широких или узких, недостатки которых велела объяснить себе подробно.

На другой день на смотре король был поражен богатством второй роты мушкетеров, затмившей первую, Людовик ХIV чрезмерно удивился, что Артаньян, стесненные обстоятельства которого были ему хорошо известны, мог сделать подобную затрату, и спросил. – не обладал ли он волшебной палочкой. Артаньян отвечал, что судьба дослала ему нечто равносильное, и, не называя вдовы, объяснил в чем дело… Его величество сперва не хотел верить, но капитан поклялся в истине своих слов. Никогда, может быть, король не смеялся столько.

– Я дал бы тысячу луидоров, чтобы узнать, кто эта женщина! воскликнул он, нахохотавшись.

– Ах, государь, отвечал Артаньян, который при случае умел быть льстецом как и другие: – значит, вашему величеству угодно лишить ее достоинства бескорыстия.

Через три дня по отъезде дамы, поступок ее сделался известным по всей армии; но имя ее скрывалось под завесой таинственности, которой я не подниму: не было бы ни какой цели соблюдать целомудрие, если бы смешное привлекало его наравне с пороком к своему суду… Мушкетеры пользовались щедростью: нижнее платье свое они назвали штанами любви, а двор наименовал их детьми вдовушки.

Войска наши, однако же, делают чудеса: Шарлеруа, Армантьер, Сен-Вино, Фюрн, Ат, Дуэ, Уденард, форт Скарп, Куртрэ, менее нежели в два месяца покорены королевскими войсками. Его величество лично присутствовал при осаде Лилля. Под этой крепостью прорыты траншеи, и все единогласно утверждают, что король спускается в них, подобно простому гренадеру. Придворные постоянно упрашивают короля не подвергаться неприятельскому огню: несколько дней тому назад, при Тюрренне, упавшее ядро осыпало землю Людовика XIV, и маршал пригрозил оставить осаду, если король будет продолжать вести себя так неблагоразумно. Государь этот, подойдя, в виду всей армии, до оконечности палисада, уступил и собирался уходить.

– Государь, сказал старый герцог Шарост, удерживая его величество за руку: – господин Тюренн прав; но вино откупорено и надобно его выпить. Наденьте мою шляпу и отдайте мне свою: если испанцы будут целить в султан, они ошибутся, – а я ведь уже пожил на свете.

Король сознал справедливость этого совета; он в тот день оставался впереди, но на завтра рисковал уже менее.

Но вот малоутешительный оборот этой блестящей медали: при Монсье постоянно находится аббат Коснак, епископ Валенский; это его адъютант и проводник на пути славы. Огни укреплений отражаются на блестящей камилавке этого воинственного аббата, который каждое утро в траншеях раздает солдатам деньги от имени принца, и диктует вопросы, с которыми его высочество должен обращаться к рабочим. Король, удивленный успехами своего брата в военном искусстве, спросил недавно «кто столько научил его, кто советовал ему давать армии подобные движения»?

– Государь, отвечал Монсье: – это епископ Валенский.

– Советы его, возразил государь: – не слишком обязательны для меня; но относительно вас он советует недурно.

Вот мы и убедились, что Людовик XIV в своем семействе желает военной славы только для себя.

Из любезности ли, или из хвастовства, но испанский губернатор Лилля Бруай, каждое утро присылает королю льду.

– Попросите его, сказал однажды его величество посланнику: – прислать мне немного больше.

– Государь, отвечал кастильянец: – мой генерал сберегает лед, ибо надеется, что осада будет продолжительна, и боится, чтобы ваше величество не терпели в нем недостатка.

– Хорошо, хорошо, закричал посланному старик Шарост, находившийся тут же: – посоветуйте хорошенько Бруайю, чтобы он не следовал примеру губернатора Дуэ, который сдался как негодяй.

– Вы с ума сошли? воскликнул король с живостью, услыхав эти слова.

– Как, государь, отвечал герцог: – ведь Бруай мой двоюродный брат.

Несмотря на это приказание, Лилль сдался после девятидневной осады, и маркиз Белльфон назначен губернатором. Население этой крепости, по-видимому, мало расположено подчиняться игу завоевателя; оно принимает почти с грубой холодностью своих новых хозяев, которым его величество, особенно офицерам, предписал большую осторожность, так как последние собирались включить в число добычи хорошеньких обитательниц Лилля. Через неделю по вступлении войск в город, один гвардейский поручик простер слишком далеко покорность этому приказу: терпение его было таково, что «бей, но выслушай»! греческого вождя – ничто в сравнении. Офицеру этому, стоявшему с ротой на площади, встретилась крайняя надобность написать несколько слов. Он вошел к ближайшему булочнику и очень вежливо попросил его одолжить чернил, перо и листок бумаги. «В городе есть для этого особые лавки, отвечал нахально булочник: – обратитесь к ним и получите». Офицер отвечал, «что отказ сам по себе уже невежлив, но высказанный подобным образом, был просто груб». Едва он окончил это справедливое замечание, как булочник ударил его по лицу. Вы может быть, подумаете, что оскорбленный военный отвечал ударом шпаги, которым насквозь проколол своего противника? Ни чуть не бывало, капуцин не поступил бы иначе, как французский офицер. С раскрасневшейся щекой, расшатанными зубами он остановил двадцать мушкетов, которые прицелились в неосторожного булочника; громким голосом он приказал своим солдатам разойтись и оставался у двери булочной, пока они ушли до последнего. Эта черта невероятного почти хладнокровия нашла и сторонников и порицателей; число последних гораздо больше; но Белльфон, Лувуа и его величество находятся в числе первых: поручика произвели в капитаны. Городские старшины, арестовав булочника, выдали его оскорбленному головой. «Пусть он возвратится к своему семейству, отвечал последний: – я убежден, что он закажет и своим детям подражать подобной грубости». Слова достойные Сократа, но наш герой терпения может быть уверен, что потерял даром хороший пример.

Король возвратился из знаменитой своей кампании; теперь он помышляет о наградах. По-видимому, заслуги девицы Ла-Валльер в продолжении фландрской войны были блистательны, потому что она получает первую награду признательности государя. Владение Возежур превращено в герцогство-пэрство в пользу фаворитки и ее дочери.

При посредстве Швеции, мир был заключен в Бреде тремя отдельными договорами: 1) между Францией и Англией; 2) между Англией и Данией; 3) между Англией и Голландией.

Давали оперу трагедию Кино[59], под названием «Изис», для которой Люлли, написал музыку. Пьеса эта отличается блестящими стихами, что же касается до действия, то это тяжелая ткань из неправдоподобных эпизодов; в ней нет никакого интереса. Музыка представляет много красот, но мне кажется, что в ней больше искусства, нежели вдохновенья. При дворе составилась интрига против этого произведения, и эта интрига открыла другую… Маркиза Монтеспан собрала клику, потому что, как ей показалось, узнала себя в одном из. Действующих лиц Изис; а рвение и готовность наших молодых дворян помогать видам этой дамы доказывают, что она начинает нравиться королю. Несмотря на эту рождающуюся благосклонность, Людовик XIV не разделяет мнения своих придворных относительно произведения Кино и Люлли; напротив, он так им доволен, что приказал сделать постановление в совете, которое дозволяет знатному человеку петь в опере, извлекая выгоды из этой профессии и не унижая этим дворянства. Наш добрый парламент поспешил издать этот декрет; римский сенат поступил не лучше, когда серьезно обсуждал, под каким соусом приличнее есть рыбу Домициану.

«Сицилиец» – хорошенькая безделка Мольера, направленная против претенциозной манеры Бенсерада. Небольшая эта веселая и остроумная комедия доказывает, по крайней мере, изумительную плодовитость автора Тартюфа, которую дали наконец вполне, но в Шантильи у принца. Никогда еще ни одна пьеса не возбуждала столько критик и не заслуживала столько похвал. Это образцовое произведение; но образцовое произведение не право, когда задевает интересы сильных. Страшнее всего то, что ханжи с яростью соединились против этой комедии: невозможно доказать более ясным образом, что они узнали себя в лицемерах, на которых Мольер хотел наложить клеймо смешного… Гнев очень непоследователен, очень слеп…. Один священник в прошении, поданном королю, решил что автор Тартюфа достоин костра и в заключение осуждает его собственной властью. В ожидании наша знать спешит смотреть, пьесу и посылает к черту лишь тех, которые мешают ее представлению.

Глава XIV

Зимняя кампания. – Интриги Лувуа за принца из ненависти к Тюренну. – Завоевание Франш-Конте. – «Скупой» Мольера. – «Амфитрион» его же. – Бурдалу. – Аахенский договор. – Интриги Лондонского двора в Гаге. – Свирепый республиканец. – Провинция за удар по шляпе. – Госпожа Монтеспан фаворитка. – Тюренн принимает католичество. – Протоколы, изувеченного парламента. – «Тяжущиеся» Расина. – «Жорж-Данден» Мольера. – Анекдот по этому поводу. – Поведение короля с герцогиней Ла-Валльер; с госпожой Монтеспан. – Ла-Валльер возвращается в Шальо. – Тирания заступает место любви. – Ла-Валльер собственноручно украшает свою соперницу. – Клевета последней. – Маленькая собачка. – Портрет госпожи Монтеспан. – Смесь волокитства и ханжества. – Супружеская пощечина. – Юпитер, умеет позолотить пилюли. – Дозволение играть Тартюфа. – Долги принца. – Полки кредиторов. – Курвилль поправляет дело великого Конде. – В богатой Испании умирают с голоду. – Прелестные кастильянки. – Польский король Казимир. – Любезность и монастырское призвание. – Расин и Шаммеле. – «Британик» этого поэта. – Людовик XIV не танцует более в балетах; причина. – Большая Мадемуазель и граф Лозен. – Портрет этого вельможи. – Интрига, чтобы помешать его свадьбе с Мадемуазель. – Сцена по этому поводу. – Король соглашается на этот брак и тотчас же берет назад свое согласие. – Ярость графа. – Бурное объяснение с Людовиком XIV. – Горе Мадемуазель. – Начало фортуны незаконнорожденных детей короля. – Кандийский поход. – Вылазка против турок. – Кнут с серебряным кнутовищем. – Исчезновение наследства Бофора. – Пелиссон с хорошей стороны. – Введение кофе во Франции. – Указ о том, что морская торговля не унижает дворянства. – «Пурсоньяк» Мольера.

Молодежь наша, довольная и вознагражденная за прошлогодние подвиги, только и делала, что танцевала при Сен-Жермэнском дворе, или смеялась на комедиях Мольера, который, говорят, обещает нам несколько новых пьес. Вдруг король на прошлой неделе садится на коня, с принцем, герцогом Энгиенским и несколькими вельможами, и отправляется в Дижон, несмотря на снег и гололедицу. Через несколько дней после этого все французское дворянство следует по той же дороге, и все узнают, что Людовик XIV собирается завоевать Франш-Конте, несмотря на зимнее время… До сих пор тайна сохранялась, словно какой-нибудь заговор; даже самая любовь не выказала нескромности. Эти бедные испанцы не ожидали подобного визита среди зимы. На этот раз Лувуа удалось оживить лавровый стебель великого Конде, который должен быть главнокомандующим в этой войне под начальством короля. Но этот выбор не есть следствие воздаяния за блистательную храбрость победителя, при Нордлингене; министр удовлетворяет здесь свою личную ненависть к Тюренну. Король тем охотнее утвердил этот выбор, что мысль и завоевание Франш-Конте принадлежит Конде. Принц этот, управляя Бургундией, видел слабое положение испанцев Франш-Конте и решился, если только Людовик XIV одобрит его виды, овладеть этой областью, несмотря на суровую пору года, и употребив на это столько же времени, сколько Тюренн употребил для завоевания Фландрии летом. Зависть, служившая душой этого проекта, была зависть героя; Лувуа помогал ей посредством интриг царедворца.

Король, подобно Цезарю, пришел, увидел, победил, и лилии развеваются над укреплениями Франш-Конте. После двухдневной осады принц вступил в Безансон, который попросил единственного условия – сохранения плащаницы. Герцог Люксембургский также без особых препятствий проник в Салин; Доль в свою очередь не слишком сопротивлялся королю, который и овладел им лично. «Судя по тому, как вы защищались, писал Испанский совет губернатору потерянной провинции: – видно, что французский король мог ограничиться посылкой своих лакеев для завоевания страны вместо того, чтобы трудиться ехать самому».

Уверяют, однако же, в оправдание губернатора, что к успеху нашего оружия примешалось несколько измены. Один тонкий политик рассказывал мне вчера, что испанские граждане были подкуплены аббатом Ваттвилем[60], некогда офицером, потом картезианцем, впоследствии турецким пашой, наконец, духовным лицом, другом папы и, несмотря на последнее титло, отъявленным повесой. Должность главного декана в провинции, говорят, была обещана этому интригану за такую благородную услугу.

Как бы то ни было, французская академия выхваляла короля при его приезде за его быстрое завоевание. Первый еще раз это ученое учреждение приносит таким образом свои поздравления его величеству; злые языки заключают из этого, что иные члены этого ученого общества стремятся к другим наградам, нежели дары Аполлона.

Мольер дал нам почти в одно и то же время две новости: «Скупого», которого к стыду публики, он должен был в прошедшем году снять со сцены прежде, нежели выслушали пьесу и прелестную комедию «Амфитрион». Партер, может быть, состоявший из тех же самых лиц, которые освистали «Скупого», принял его с рукоплесканиями на втором представлении: последний суд справедлив.

– Я видел вас последний раз на пьесе Мольера, сказал Расин Депрео, говоря о «Скупом»: – и вы одни только смеялись в театре.

– Я слишком уважаю вас, отвечал сатирически поэт: – и потому не могу поверить, чтобы вы не смеялись сами, по крайней мере, внутренне.

Боало, кажется, менее доволен «Амфитрионом», успех которого, однако же, более общий; он полагает, что в этом произведении Мольер не возвысился до Плавта. Но какое же опровержение Депрео – постоянный смех публики в продолжение представления этой пьесы, одни уже стихи которой поставят ее в числе образцовых.

– Боже! воскликнула одна добродетельная женщина: – какая прелестная комедия «Амфитрион»! жаль только, что она учит грешить.

И подивитесь разнообразию вкусов! В то время как она выразилась подобным образом, Нинон, сидевшая возле нее, воскликнула громко:

– О, как счастлива Алкмена: у нее один из богов любовником.

Необходимо следовать хронологии, и потому я обязана, хотя и, к сожалению, говорить о проповеди непосредственно за комедией. Несколько уже недель как появился новый проповедник, производящий чрезвычайное впечатление – это отец Бурдалу – иезуит Буржский. Он не обладает красноречием Сено или Боссюэта, но его красноречие лучше того и другого. Никогда еще убеждение не вытекало из уст человеческих с такой силой, ясностью и грацией.

Сегодня напечатан в газетах Ахенский договор, устанавливающий мир между Францией и Испанией. Король мало был расположен отказаться от замыслов на остальную Фландрию; но Англия, встревоженная возрастанием могущества Людовика XIV, интриговала в Гаге, ссоря его с Голландией. Кавалер Тэмиль, посланник Карла II при этой республике, Иоганн Витт скоро согласились между собой остановить порыв монарха, обладающего такими двумя руками как Тюренн и Конде. В этих видах голландцы послали в Сен-Жермен Фон-Бенинга, старшину Амстердамского, республиканская откровенность которого не стеснялась в присутствии королевского высокомерия. Этот коптитель сельдей не довольствовался обещаниями, а требовал обеспечения.

– Разве вы не верите королевскому слову? – сказал ему однажды Лион.

– Я не знаю, чего желает его величество, – отвечал голландец: – а я принимаю во внимание то, что он может.

Благодаря вмешательству этого грубого посланника, Испания получила обратно Франш-Конте; Франция сохраняет то, что завоевала в Нидерландах; но Людовик XIV отказался бы охотно от этого, лишь бы заставить в своем присутствии обнажить голову Фон-Банинга, который, не смотря на все представления придворных, постоянно разговаривает в шляпе с королем.

Сегодня утром, при вставаньи, Креки, Белльфон и Гюмьер назначены маршалами Франции, а Монтозье получил губернаторство в Дофине.

Если бы еще кто сомневался в любви короля к госпоже Монтеспан, то должен уступить очевидности: госпожа Монтозье, имеющая обыкновение быстро оборачиваться к точке, на которой восходит солнце милостей, покидает Ла-Валльер, и гримасничает перед ее соперницей. Последняя выразилась вчера в апартаментах Мадам:

– Король делает все, что может для убеждения Ла-Валльер, что он еще любит ее, а только забывает сказать ей об этом.

– Да, – отвечала госпожа Монморанси: – это напоминает мне Шуази, который в конце письма к другу говорит в заключение: «Кстати! я позабыл тебя уведомить, что три дня уже, как умерла моя жена».

Тюренн отрекся от кальвинизма и перешел в римско-католическое исповедание.

Король велел уничтожить в парламентских протоколах упоминание обо всем, что происходило с 1647 по 1652 годы! Но события Фронды записаны в другом месте, и ошибки правительства не избегнут от суждения потомства.

Герцог[61] давал вчера ужин в своем небольшом доме, в улице Сен-Тома-дю-Лувр, – модным певицам Илэр и Раймон. Они одни только представляли прекрасный пол, а мужчины были кроме принца – Лионн, Сен-Поль, Сувре и еще четыре дворянина. Необходимо большое геройство ужинать в такой партии. Уверяют, впрочем, что они поют сегодня при дворе.

Я видела «Тяжущихся» Расина. Я не поверила бы, что веселые слезы имеют один и тот же источник, что и чувствительные: мне никогда не пришло бы в голову, что воображение, в котором создалась пламенная страсть Гермионы и бешенство Ореста, могло создать остроумные глупости графини Пембеш и Интиме.

– Где же, любезный мой Расин, говорила я новому сопернику Мельер: – где вы могли найти все, что ввели в эту прелестную оргию ума?

– Поберегитесь приписывать мне всю честь, отвечал он: – я только пустил в ход элементы, доставленные мне Депрео, Ла-фонтэном, Шапеллем, Фюртьером и несколькими другими вельможами, с которыми упомянутые писатели и я часто собирались в кабачке Мутона на Сен-Жакском рынке. Юридическим терминам научил меня советник Брильгак, молодой человек, серьезно судящий в палате, и который смеется как дурак при выпивке.

Я ему также обязан знакомством с лицами, выведенными мной на сцену, и которые в действительности еще смешнее, нежели в моих стихах. Вот, любезная графиня, сущая правда; вы видите, что я не стою и малой доли тех похвал, которые вы мне расточаете.

Зачем же надо прибавлять, что публике не понравились «Тяжущиеся»? что это образцовое произведение тонкой шутки и остроумной злой критики было принято с насмешкой?

– Оставьте их, сказал Мольер, хотя он и в ссоре с Расином: – скоро будут смеяться над теми, которые смеются над подобным произведением.

Предсказание сбылось: новая комедия превознесена выше небес.

В то время как торжествует Расин, Мольер не дремлет; он поставил в этом году при дворе в Версале, а потом и в Париже комедию «Жорж Данден» или «Смущенный муж», в которой многие могут узнать себя. Но автор имел в виду один только образец, который и нарисовал с поразительной верностью.

– Это, друг мой, сказал ему Шапелль: – мне кажется немного опасным; человек этот могуществен и может повредить вашей карьере, а может быть и спокойствию.

– Не бойтесь ничего, отвечал Мольер: – я пойду повидаться с оригиналом моего Дандена и хочу, чтобы на представлении моей пьесы он аплодировал громче других.

Действительно, через несколько дней наш комический поэт встречает Шапелля на улице и говорит, что все улажено с парижским мужем.

– Вот, что случилось, продолжал Мольер: – недавно я поймал его при выходе из театра и просил назначить время, чтобы выслушать пьесу, о которой мне хотелось иметь его мнение. Молодец мой, чванясь, отвечает, что очень рад такому обстоятельству. Условливаемся о времени. На и другой день он обегает всех своих знакомых с просьбой прийти к нему послушать чтение Мольера… Когда я пришел, гостиная была полна. Начинаю, чтение своего «Жоржа Дандена». Вскоре раздается лукавый смех, начинается шепот, посматривают на хозяина дома… Хозяйка в это время краснеет, двигается на стуле, закрывает лицо веером; наконец она встает и ускользает из гостиной… Что же касается настоящего Дандена, то он благодушно тешится смущением своей копии… Блистая веселостью, он привлекает внимание слушателей на черты, больше всего намекающие на его историю… Когда я окончил чтение, этот честный муж подошел ко мне, обнял, представил меня своим друзьям, которые смеялись над ним в глаза… И, повторяю вам, у меня не будет более твердой поддержки во время представления.

Мольер не ошибся: светский Данден, в то время когда играли первый раз комедию, которой он доставил сюжет, подавал пример и сигнал к аплодисментам… Оригинал, будучи сближен таким образом с копией, вызывал в партере бешеную веселость. Каждый день возобновляется подобная сцена: наш ослепленный муж не пропускает быть на своем посту и в зале не достает места для любопытных.

Невозможно теперь сомневаться в любви короля к госпоже Монтеспан; но он продолжает скрывать эту страсть. Разговоры его с герцогиней Ла-Валльер о той, которую он ей предпочитает, исполнены равнодушия, можно даже сказать презрения.

– Ей очень хотелось бы, чтобы я ее полюбил, говаривал иногда его величество: – но Боже меня сохрани! Женщина эта, по-моему, слишком кокетлива и много думает о себе.

А между тем каждый день по возвращении с охоты, переодевшись и напудрившись у Ла-Валльер, не сказав с ней и трех слов, король уходит в покои новой фаворитки и остается у нее весь вечер. Возмущенная подобным поведением и со стороны человека, которого она любила как и в первый день союза, нежная герцогиня уехала потихоньку из Сен-Жермена вначале этой недели, и удалились вторично в Шальо. Но исчезновение ее было кратковременно; она должна была исполнить приказание возвратиться в замок, переданное ей госпожой Кольбер. При этом обстоятельстве, когда нежность короля сверкнула последним блеском, подобно умирающему пламени, госпожа Монтеспан имела неприятность слышать, как Людовик ХIV клялся в вечной любви герцогине, и к прискорбию получила на другой день приказ жить вместе с соперницей, с которой по его словам, он не мог расстаться.

С этого времени обе любовницы живут для света в мире и только втайне ненавидят друг друга. Но, не смотря на клятву короля, легко видеть, что он с трудом переносит присутствие бедной Ла-Валльер. Никогда, впрочем, женщина, которой изменили, не выказывала более кроткого смирения; она простирает свою любезность и самоотвержение до того, что украшает соперницу собственными руками; а последняя громко уверяет, что она недовольна своим туалетом, если в нем не принимает участья Ла-Валльер. Каким образом соединить это с намеками королю, что герцог Вермандуа[62] не его сын, но сын Лозена. В устах любимой женщины – все правда: Людовик XIV верит этой клевете, и несчастная, которая никогда не способна была изменить, умирает медленной смертью, потеряв его нежность и часто встречая грубости этого неверного любовника. Вчера он поймал в комнатах собачку Ла-Волльер.

– Возьмите, сказал он, проходя мимо герцогини и бросая ей собачку: – вот ваша подруга, с вас и этого довольно.

Маркиза Монтеспан, владеющая в настоящее время сердцем его величества, была бы – надобно согласиться одной из совершенных красавиц при дворе, если бы выражение ее не обнаруживало смелости, способной скорее внушить желание, нежели прочную привязанность. Глаза ее прекрасны, но в них скорее сверкает пламень сладострастья, нежели нежности. Рот у нее чрезвычайно свежий, но улыбка презрительна и насмешлива. Прелестные белокурые волосы, развитая грациозная грудь, руки, красивее которых я никогда не видела, стройная хотя и немного полная талия, изящная нога – вот портрет новой фаворитки. Трудно найти женщину умнее госпожи Монтеспан и более оригинальный ум: это постоянная смесь сарказма и любезности – вызывающая проявление беспрерывно возбужденного темперамента. Впрочем, ничего нет увлекательнее разговора этой дамы, и все в ее устах принимает неотразимую прелесть: даже ее цинизм не имеет в себе ничего отталкивающего.

Можно ли поверить, что при такой организации набожные мысли, могут вмещаться в голове госпожи Монтеспан, религиозное настроение в ее сердце? Между тем это не подлежит сомнению. Многие достоверные люди говорили мне, что иногда, в минуты самой интимной беседы с королем, когда человек предается одним лишь земным стремлениям, она оставляла пламенного обожателя и уходила в соседнюю комнату молиться на коленях. Говорят даже, что она в порыве благочестия предупреждала мужа об угрожавшей опасности и просила его удалить ее от двора, но что по равнодушию ли или из честолюбия он не обратил внимания на эту просьбу.

Теперь маркиз и сам убедился в основательности боязни жены. Он громко кричит, выделывает всевозможные глупости и производит скандал, который только позорит его. Недавно маркиз явился в Сен-Жермен в карете, обшитой черным и сам одетый в глубокий траур. Король удивился и спросил по ком он в трауре.

– По жене, государь, отвечал он.

Король ограничился тем, что поворотился спиной к маркизу; но в тот же вечер последний получил приказание не являться ко двору. Странное приключение это случилось в первый день поста, и Лозен выразился по этому случаю следующим образом

– Начался пост, и в порядке вещей, чтобы в замке давались только трагические фарсы.

Но эта трагедия не сосредоточилась только при дворе; госпожа Монтеспан нашла ее и у себя в доме. Король категорически приказал маркизе прекратить всякие сношения с мужем. Разумеется, между супругами происходили жаркие сцены. В одну минуту, когда человек силой природы увлекается только одними животными инстинктами, маркиз, встретив упорное сопротивление, не мог удержать своего бешенства и самая сильная пощечина, нанесенная самому красивому лицу при дворе, утроила его природный румянец. Месть не только наслаждение богов, она также составляет необходимость женщин, а в особенности оскорбленных действием. Маркиза побежала жаловаться королю; маркиз был сослан в имение, лежавшее у подошвы Пиренеев. Двести тысяч франков, отсчитанных ему по прибытии на место, тамошним казначеем от имени короля, усладили несколько его скорбь… Бедный изгнанник, пересчитывая четыре тысячи луидоров, повторял этот стих Амфитриона: «Властитель Юпитер умеет позолотить пилюлю».

Была пора Амфитриону Монтестану удалиться; его неверная супруга не могла долее скрывать последствий своей преступной любви. Она попыталась, впрочем, замаскировать свою беременность, изобретя моду, которую поспешили принять при дворе; дамы теперь одеваются: по мужски, исключая юбки, на которую на месте пояса выдергивают рубашку, укладывая таким образом, чтобы в ее складках скрыть неестественную полноту. Мода эта производит фурор.

Наконец, мы можем наслаждаться образцовыми произведением Мольера; после двухлетних стараний при дворе, поэт этот получил дозволение поставить своего «Тартюфа». И вот теперь лицемеры и ханжи осуждены видеть себя на сцене после того, как играли на сцене света – это уменьшит немного их кредит, что чрезвычайно приятно.

Дела Принца в очень плохом положении; он должен более восьми миллионов, и служители его не получали по пяти, по шести лет жалованья. Каждый день масса кредиторов толпится у него в передней и принц, который не может остановить этих назойливых посетителей, старается пройти сквозь них как можно скорее, отделываясь новыми обещаниями которые сам не знает, как исполнить. Находясь в этой крайности, принц давно уже хлопочет у Кольбера о дозволении въезда во Францию; Курвилля, единственного человека, который может устроить дела этого задолжавшего героя. Генеральный контролер предложил за это чудовищную цену: не смотря на услуги, оказанные Курвиллем королю, заключением различных союзных договоров с Нидерландами, в то время как его заглазно вешали в Париже, строгий министр потребовал, чтобы он внес в казну еще шестьсот тысяч ливров. Принц, по крайней мере, выхлопотал, что старинному стороннику его дозволено защищать лично его дело. Он приехал недавно и старается в одно время успокоить немного алчность Кольбера и настоятельные требования ростовщиков принца. Двойная эта забота в хороших руках.

При; дворе много смеялись над тем, какие предосторожности должен был принять Курвилль, чтобы запастись в Мадриде мукой и сухарями. Для проезда через богатую Испанию до Байоны. Ни у одной нации нет столько золота, сколько у испанцев, а народ, тем не менее, пожираем насекомыми и бедностью; это дает понятие о том, каково может быть благосостояние государства, когда одно дворянство обладает вполне богатствами. Курвилль нам рассказал несколько подробностей более веселых о кастильских нравах. Так, например, существует обычай – проходя мимо кареты, в которой сидят женщины, заговаривать с ними. Обыкновенно разговор бывает сален и более, нежели двусмыслен. На это отвечают с живостью и никогда не остаются в долгу относительно вольностей. Но если при них есть мужчина, которого вы не заметили, он предупредит вас об этом весьма выразительными знаками, и которые равняются предложению удалиться. Итак, испанские мужья могут рассчитывать на скромность своих жен… когда сами их сопровождают.

Казимир, бывший сперва иезуитом после кардиналом, потом воином, наконец, королем польским, и который по примеру королевы Христины добровольно отказался от престола, живет уже около месяца в Париже. Людовик XIV очень хорошо принял его, и узнав, что он хочет снова поступить в духовное звание, дал ему аббатство Сен-Жермен де Превс большим содержанием. Однако Казимир не слишком-то торопится вступить в свою монастырскую должность – королевские ли привычки, воспоминание ли кардинальства, – только его польское величество является весьма чувствительным к прелестям наших красавиц. Этот король, сделавшийся аббатом, не обладает ни молодостью, ни красотой, ни остроумием; но у него огромные брильянты, на которые зарятся все алчные придворные честолюбия. Монарх, почти надевший рясу, всегда окружен роем светских красавиц в Сен-Жермэнской галерее; можно сказать, что драгоценные камни его выставлены на аукцион нежных взоров и заискивающих улыбок. В то время как экс-король борется среди сладостных соблазнов, его бывшие подданные нашли ему наследника. Герцог Лотарингский и великий Конде имели сторонников на Сейме, но у них не доставало главного деятеля – золота, и князь Михаил Вишневецкий, человек вполне достойный и потомок Ягеллона, был избран поляками…

Расин не является ко мне более; мы кажется с ним поссорились; насколько припоминаю – я ни в чем не могу упрекнуть себя. Я считаю себя слишком большим другом молодого поэта, чтобы позволить себе некоторые замечания относительно не весьма поэтических его стараний около Шаммеле; не знаю, как он посмотрел на это, но он удалился вслед за моими замечаниями… Конечно, доводы тридцатилетней графини ничего не значат перед убеждениями двадцатипятилетней актрисы. Несмотря на этот род размолвки я, тем не менее, отдаю справедливость прекрасным произведениям наследника Корнеля и искренно скорблю о печальном приеме, которым встречает публика его трагедию «Британик», даваемую около месяца в совершенной пустыне. Правда, в этой пьесе можно найти серьезные недостатки: историческая верность например, сильно оскорблена унижением величия Британика перед Нероном. Развязка, как Юния после смерти героя бежит сделаться весталкой – также лишена достоинства: это место лишено всякого вероятия, ибо храм Весты открывался для жриц этого божества лишь после долгого ряда испытаний и формальностей. Но одной уже роли Нерона, великолепно сыгранной Флоридором, первым актером нашего времени, достаточно, чтобы любоваться этим произведением, не говоря уже о блестящих стихах, каких не писал еще талантливый автор. Заключено, что после первого представления «Британика» Людовик ХIV перестал танцевать в придворных балетах; пораженные этим обстоятельством, наблюдатели искали причины и нашли ее в стихах о Римском Императоре, применимых к поведению французского монарха. Там говорится, что Нерон выставлял себя на позорище Римлянам, появляясь на подмостках театра.

Вот нравственный результат, стоящий больше всякого успеха; говорят, что монолог этот написан Расином по требованию Кольбера.

Мадемуазель, отказавшая в своей руке многим государям, тем не менее, носит цепи не столь знаменитого смертного; граф Лозен давно уже заставляет биться сердце, в котором обращается кровь Генриха IV. Этот фаворит Людовика XIV в сравнении с внучкой великого Беарнца, не более как весьма темный дворянин, которого только благосклонность государя вытащила из толпы, и смелость которого добыла больше кредита, нежели ему дали. Мне было бы затруднительно сказать, что именно очаровало Мадемуазель в Лозене, ибо, как мне известно, в нем мало хороших качеств и его нельзя назвать красивым мужчиной. Вот его портрет: он мал ростом, но недурно сложен, и талия его не лишена изящества. Волосы у него, белокурые неприятного оттенка, глаза более лукавые, нежели умные, нос и рот дурно очерчены. Лицо бледно и нельзя сказать, чтобы было красиво; но за всем тем в целом физиономия его имеет выражение. Лозен самый честолюбивейший из придворных, а так как он непостоянен и капризен, то недостигнутая им цель никогда не та, на которой он хочет остановиться. Будучи завистливым, он постоянно завидует богатствам или успехам других; насколько он этого достиг – добыча теряет уже для него прелесть и он стремится обобрать другого. По своему характеру этот господин не может иметь друзей: он сердит, дик и с удовольствием пользуется случаем ненавидеть. Если иногда у Лозена и являются проблески веселости, то эта мимолетная веселость разражается в злости; можно сказать, что ум свой он употребляет для того, чтобы отыскать недостатки даже у тех, кого он считает друзьями и в ком с любовью находит смешное. Граф обладает храбростью, которая становится опасной – от его необыкновенного искусства владеть оружием, поэтому он старается быть гордым до нахальства, в то время как перед сильными, от кого зависит, он унижается до лакейства. Однако же, этот человек, будучи таким как я описала его, нравился почти всем придворным дамам; большая часть из них хвастают между собой, что уступили ему, а другие сожалеют о своей суровости… Из этого можно заключить, что Лозен обладает тайной нравиться женщинам, что Мадемуазель сама убеждена в этом, ибо сгорает нетерпением выйти за него замуж.

В продолжение всего прошлого месяца при дворе происходили споры об этом странном союзе, на который девица Монпансье открыто заявила желание. Королева, Монсье, Мадам и даже госпожа Монтеспан объясняли королю все, что в подобном союзе было противного достоинству трона, к которому Мадемуазель довольно близка, как двоюродная сестра его величества. Людовик ХIV сознавал справедливость этих замечаний, но он любил Лозена; притом же он не считал себя вправе осудить на безбрачие свою родственницу, которая, достигнув сорокатрехлетнего возраста, не могла уже более претендовать на какого-нибудь царственного жениха.

– Вам хорошо говорить, сказал он Марии-Терезии, Генриетте и фаворитке: – вам хорошо говорить, потому что вы больше не девицы; но вы попробуйте хоть немного побыть на месте этой бедной девушки.

– Государь, отвечала королева: – ей нет недостатка в помощи неба…

– Не забывайте, что к этой помощи вы не прочь присоединять по временам и помощь земную.

– Мадемуазель, в ее лета, заметила госпожа Монтеспан: – должна отказаться…

– Но вы сами, маркиза, перебил король: – дадите ли обязательство сделать подобное отречение в пятьдесят лет?

– Ваше величество всегда сострадательны, возразила королева почти лукавым тоном.

– Вы должны признаться своему духовнику в этой злой шутке, сказал король, засмеявшись.

– Итак, ваше величество, вы позволяете графу Лозену вступить с вами в родство? продолжала фаворитка.

– А разве вам хотелось бы, чтобы он сделался вашим родственником?

– Ваше величество изволите иногда шутить.

– Однако пора поговорить серьезно. Лозен умный человек, храбрый офицер и дворянин хорошего рода; брак его с Мадемуазель не может повредить моей славе, но составит счастье моей родственницы и его собственное. Как бы то ни было, я подпишу.

– Ясно видно, сказала королева, уходя; – что ваше величество ни в чем не может отказать любви.

– Может быть, я уступал бы ей и менее, возразил, сухо король: – если бы вы были к ней более великодушны.

– Не я, государь, храню ее сокровищницу, сказала королева, бросив знаменательный взгляд на госпожу Монтеспан… Потом, сделав королю низкий реверанс, она ушла из комнаты.

Мадемуазель получила дозволение на брак с Лозеном; готовился контракт; фаворит, который должен был принять титул герцога Монпансье, получал громадное состояние[63]; король написал ко всем иностранным дворам об имеющем быть бракосочетании своей кузины. Но фортуна ветрена; Лозен вместо того, чтобы овладеть ею, когда имел к тому возможность, забавлялся безделицами, которые дали этому ветреному божеству время ускользнуть от него. Упоенный своим будущим торжеством, фаворит хотел 'придать ему всевозможный блеск; он потерял восемь или десять дней на приготовления. В это время Принц с сыном явились к королю и, бросившись к ногам его, описали самыми мрачными красками позор, какой предположенное супружество бросало на королевскую фамилию, на этот благородный род, сохранявший столько веков свою славу без пятна; и которую могло помрачить приготовлявшееся событие. Господа Конде затронули чувствительную струну: возбужденная гордость короля сделала в одну минуту больше, нежели все настояния двора в течение целого месяца: он взял назад слово, данное Лозену и написал иностранным дворам об отмене предполагавшегося брака.

Гораздо легче понять, нежели описать бешенство графа при этой роковой новости. Обманутый в самом пламенном своем стремлении – в честолюбии, оскорбленный в гордости, составляющей основу его характера, он разразился в проклятиях. Людовику ХIV, в проклятиях, которые к счастью были услышаны лишь несколькими преданными слугами. Но Лозен этим не ограничился; он поспешил во дворец и так сказать, силой проник в покои госпожи Монтеспан, где в то время находился Людовик XIV.

– Государь, сказал резко граф, не извиняясь даже в своем неуместном появлении: – я пришел спросить у вашего величества, чем я заслужил такое оскорбление.

– Э, друг мой, успокойтесь, сказал кротко король, который сознавал все, что было извинительного в гневе фаворита.

– Нет, государь, нет, я не могу перенести подобного унижения, сказал громко Лозен, отдавая королю свою шпагу: вы отняли у меня честь, возьмите же мою жизнь… возьмите. Я не хочу ее больше, я гнушаюсь ее…

– Успокойтесь, граф, молвил король с прежней кротостью: – я понимаю ваше прискорбное положение; но я вас вознагражу – я возвышу вас до такой степени, что вы перестанете сожалеть о супружестве, которое я должен был запретить.

– Я не желаю подарков вашего величества, я не должен ничего принимать от государя, который…

– Господин Лозен! воскликнул король громовым голосом, при звуках которого вбежала испуганная госпожа Монтеспан.

– Идите, коварная, идите наслаждаться своим делом, сказал граф фаворитке. – Это вы, да, вы обрушили стыд на мою голову… Вы боялись утратить немного своего влияния.

– Уйдите, граф! продолжал король, гордость которого возмутилась: – уйдите. Я прощаю ваше увлечение, но не смейте являться ко двору иначе как смиренным и покорным.

– Вот ваши любимые слова, государь; вам нужны только рабы. Если случайно ваша прихоть дозволит им поднять голову, они должны быть готовы опустить ее и погрузиться в прах, как только оканчивается эта прихоть. Я прошу дозволения вашего величества удалиться; я любил служить, но никогда не сумею пресмыкаться…

И Лозен вышел, не поклонившись.

В то время, когда эта сцена происходила в Сен-Жермене, Мадемуазель, запершись в Люксембургском дворце, разражается плачем и стенаниями. Она несколько дней пролежала в постели, не принимая другой пищи кроме бульона, и допускала к себе лишь самых преданных друзей. Ее высочества принимала их как неутешная вдова.

– Он будет тут! восклицала она, указывая на пустое место в своей постели, которое должен был занимать Лозен: – он будет тут. О, я умру, мадам, умру.

И бедная Мадемуазель орошала подушку слезами, Мало по малу горесть ее, однако же, успокоилась под влиянием утешений, которые расточал перед ней Лозен: любовник имеет огромные средства утешить о потере мужа, особенно если тот и другой соединяются в одной особе. После скорбь Мадемуазель ослабела, но не уменьшился гнев ее к Принцу. Чтобы сколько можно отомстить за дурные услуги родственнику, она трубит везде о связи принцессы со многими молодыми людьми, которых Принцу, не удалось сослать. Однажды, она сказала, в присутствии великого Конде в Сен-Жермен:

– Надобно надеяться, государь, что скоро дамам будет предоставлена свобода, объявлять своих любовников, как теперь мужчины объявляют своих любовниц… Это избавит ваше величество от подписывания ссылок.

Принц нахмурил брови, но не сказал ни слова.

Людовик XIV, чувствуя в душе, что он должен вознаградить Лозена, произвел его в капитаны гвардии на место Трема, которого назначил обер-камергером. В то же время он пожаловал своему незаконнорожденному сыну, молодому графу Вермандуа, звание адмирала Франции как бы в вознаграждение покинутой любовницы.

Не более года как мы наслаждаемся миром, а храбрость наших воинов возмущается уже тем, что они называют продолжительным спокойствием. Многие вельможи, в том числе, Лафелальяд, герцог Бофор, Навайль и граф Сен-Поль, меньший сын Лонгвилля, ходатайствовали у короля позволения отправиться на остров Кандию,[64] на помощь венецианцам против турок, которые уже несколько лет держат их в осаде. Это кипучее дворянство, которому король вверил не много войска, уехало к месту назначения. От них даже получены письма, которые я видела. В них есть подробности, занесенные мной в Мемуары по поводу их оригинальности, но которые я вычеркну со временем.

Когда небольшой французский отряд прибыл к осажденному городу, он нашел там офицеров всех наций, которые среди величайших, ежеминутных опасностей предавались такому разврату, что наши молодые вельможи были поражены, хотя в этом отношении и были обстреляны при Французском дворе. Ла-Фелльяд, описывавший все эти ужасы не из таковских, чтобы покраснеть перед развратом, но и тот говорит, что у него вставали волосы дыбом при виде бесшабашной распущенности офицеров…

Лафелльяд и его друзья, не принимавшие участья в позорном разврате, настоятельно просили венецианского генерала дать им войск для вылазки, которой они надеялись расстроить осаду. Не получив требуемого, тем не менее, они вышли из крепости с небольшим числом солдат. Передавая о таком почтенном факте, мне не хотелось бы упоминать об одном смешном хвастовстве; но истина прежде всего. Нападая на неверных, Лафелльяд не хотел употребить другого оружия, кроме кнута с серебряной рукояткой, которым он и хлопал, атакуя неприятеля. Но вскоре пришлось переменить маневр: французские отряд слишком слабый, сравнительно с силами осаждавших, не смотря на чудеса храбрости, потерпел полное поражение, и фанфарону нужен был кнут лишь для того, чтобы погонять лошадь в поспешном бегстве… Храбрый герцог Бофор погиб в этой несчастной попытке, и даже не могли найти его тела.

В то время, когда наши воины терпят поражения на востоке, римско-католическая религия одерживает новые победы во Франции над протестантами. Пелиссон, этот преданный друг Фуке, писавший такие прекрасные вещи в пользу бывшего министра в продолжение процесса последнего, готов был на этой неделе переменить исповедание. Но когда Монтозье сказал девице Скюдери, что этот умный человек немедленно после своего обращения будет определен в наставники Дофина и назначен парламентским президентом, Пелиссон, как деликатный человек, отложил свое обращение, чтобы не подумали, что он принимал из корысти католичество.

Лионн давал на днях первую аудиенцию турецкому посланнику Солиману-аге; свидание происходило в Сюрене. Наш министр иностранных дел не может нахвалиться одним напитком, называемым кофе, которым угощал его мусульманский посланник. Лионн вчера пригласил многочисленное общество отведать этого напитка, который мне показался отвратительным. Может быть, я и привыкну к нему[65].

Вышел указ о том, что морская торговля не унижает дворянства; но как же оно может унижаться от другого рода торговли. В Англии пэры королевства заседают в парламенте на тюках хлопчатки: великолепная аллегория, напоминающая, что торговля – основание благосостояние государства. У нас существуют еще отрасли такой промышленности, которые могут бесчестить благородных, когда история удостоверяет, что знаменитые наши предки выходили из своих зубчатых замков для того, чтобы грабить путешественников, и это их не унижало.

Мольер поставил своего «Пурсоньяка» – фарс, который будет смешить наших отдаленных потомков, как смешит и нас в настоящее время.

Глава XV. 1670

Сокращенная история Принца в книгах портного. – Боссюэт наставник Дофина. – Женатый епископ. – Бомон Перефикс; его смерть, – Романические роды. – Голос за занавеской. – Людовик ХIV слугой. – Появление герцога Мэна. – Монтеспан и маршал. Альбре. – Госпожа Дюфренуа. – Болтовня у Нинон. – Ссылка кавалера Лоррэна. – Госпожа Колонн следует за ним. – Прекрасная посланница. – Объяснение ссылки кавалера Лоррэна. – Пышная прогулка двора во Фландрию. – Королевская карета. – Лозен командует конвоем. – Празднество на дороге. – Артисты, присланные из Парижа. – Столичные красавицы. – Неудовольствие красавиц провинциальных. – Эффект, производимый путешествующим двором. – Жалоба фламандских дам на то, что они не завоеваны. – Награда офицеров гарнизона. – Мадам уезжает в Англию. – Она увози девицу Керуайль для помощи в переговорах. – Одно слово о роли, которую играет принцесса. – Успешность путешествия «Вереника» Расина. – «Тит» и «Вереника» Корнеля. – Смерть Мадам. – Подробности по этому поводу. – Картина. – Морель; его отставка. – Грации Мортемар. – Суждение аббата Тетю об этих трех дамах. – Госпожа Тианж; ее мантилья. – Аббатесса Франтевро. – Слабое покушение Людовика XIV на эту монахиню. – Аббат Лоривьер; его эпитафия. – Король обещает Лозену звание генерал-фельдцейхмейстера. – Интриги Лувуа, чтобы помешать этому. – Вмешательство госпожи Монтеспан. – Лозен прибегает к могучему средству. – Граф боится быть обманутым и хочет обеспечить себя. – Постель фаворитки. – Беседа, прерванная палкой. – Переломленная шпага. – Лозен в Бастилии. – «Мещанин в дворянстве». – Вот придворные. – Фаворитка изливает мщение на Лозена. – Лувуа помогает ей. – Открытие тайного брака Мадемуазель. – Лозен будет заточен в Пиньероль. – Спокойная горесть его жены. – Герцог Лотарингский лишается своих владений.

Курвилль привел немного в порядок дела принца: полчища кредиторов, которых его высочество находил каждое утро в своей передней и которые заставляли его проходить быстро, не смотря на подагру, – начинают редеть; еще несколько месяцев, и великий человек освободится от этих вспомогательных войск, которых самый искусный генерал не всегда может подчинять дисциплине. Некто Табуре, портной, был одним из самых назойливых кредиторов: правда, его счеты простирались не менее как на триста тысяч ливров. Начало того громадного долга, как говорят, восходит до прошлого царствования: Табуре поставлял принцу платье и для двора, и для Фронды, и когда он командовал испанскими армиями. Книги этого ремесленника представляют вкратце политическую и военную историю его высочества.

Король избрал в наставники Дофину епископа Кондомского; высокие назначения возбуждают зависть: многие завидуют счастью Боссюэта и так как не могут повредить его достоинству, то стараются очернить его добродетель. Вот что мне передавали об этом прелате: сын саксонского, интенданта, Боссюэт, по прибытии в Париж для окончания наук в Наваррской коллегии, страстно влюбился в девицу Де Вье, сделал предложение отцу ее и тайным образом женился на ней. Был составлен брачный контракт; особа, передававшая мне это, видела его, также и двух мальчиков – плод этого Гименея, умерших в раннем возрасте. Однако Боссюэт, увлекаемый призванием к духовному красноречию, вступил в монашество с согласия своей жены и, пробыв доктором в Сорбонне, каноником в Меце, потом архидиаком в той же епархии, сделан епископом Кондомским, не смотря на то, что был женат и имел детей. До сих пор я не вижу никакого противоречия с каноническими правилами, потому что он отрекся от всего мирского. Но злые языки утверждают противное. По их словам, госпожа Боссюэт постоянно жила в местах, где находился муж ее, но только это облекалось таинственным покровом. Допустив, что Боссюэт действительно женат, я не думаю, чтобы он поэтому внушал дурные правила Дофину; по крайней мере, он придерживается избранной им супруги, между тем как столько монахов, аббатов и прелатов вымещают на всех женщинах запрещение обладать хоть одной из них.

Заговорив о наставниках, я должна заметить, что на прошлой неделе умер Бомон Перефикс, способствовавший образованию Людовика XIV. Он автор Истории Геприха IV, сочиненной для воспитания внука этого великого государя; она замечательна по наивности слога, которым с тех пор стали пренебрегать. В ней заключаются тысячи примеров простоты, выставляющих величие героя; желательно, чтобы эта часть сочинения приходилась более по вкусу воспитаннику Перефикса.

Как ни стараются иногда скрывать при дворе какое-нибудь обстоятельство, но слухи о нем распространяются по городу с быстротой молнии. Госпожа Монтеспан только третьего дня ночью произвела на свет плод королевской любви, а уже об этом происшествии, которое казалось, было покрыто непроницаемой тайной, рассказывали мне, по крайней мере, десять человек.

Клеман, известный акушер, был привезен одной дамой, доверенной маркизы, которая ездила за ним в извозчичьей карете. Доктора ввели с завязанными глазами в комнату фаворитки, где с него и сняли повязку, погасив предварительно свечи.

– Ха, ха, ха! Как же я буду принимать ребенка ощупью? сказал весельчак Клеман.

– Не бойтесь, отвечал ему голос из-за занавески.

– Я ничего не боюсь, потому что привык к этим таинственным приключениям, во времена, когда мои маленькие клиенты появляются на свет как могут.

– Вы пришли сюда, сударь, заниматься делом, отозвался тот же мужской голос: – а не для рассуждений.

– Понимаю… Это не кстати… Но я не ужинал, когда за мной приехали. Я голоден, велите, пожалуйста, мне дать поесть, пока ребенок надумается.

Король – ибо это был он – вышел из своей засады и, найдя в шкафу варенье и хлеб, подал доктору.

– Не стесняйтесь и кушайте, сказал он: – у нас еще осталось.

– Я думаю, отвечал Клеман: – но погреб-то у вас должно быть плох, потому что вы не дали мне вина, а я задыхаюсь от жажды.

– Потерпите немного, я не и могу всего разом исполнить (он мог бы прибавить: «я не привык служить»).

– В добрый час, заметил доктор, принимая стакан, который в темноте Людовик налил доверху.

– Больше ничего не надо? спросил король.

– Позвольте! Нужен второй стакан, чтобы выпить с вами за здоровье кумушки.

– Но…

– Полноте, дело пойдет гораздо успешнее.

– Король налил снова доктору, достал и себе стакан, чокнулся с Клеманом и выпил несколько капель вина. В этот момент раздался резкий крик, исторгнутый первым стремлением желанного гостя появиться на свет…[66]

Это был толстый мальчик… Когда доктор потребовал свечу, Людовик снова скрылся за занавески. Получив кошелек с сотней луидоров, Клеман весело надел снова повязку на глаза. Прежняя проводница отвезла его домой.

– Не забудьте, сказал он, прощаясь с ней: – что при подобных обстоятельствах я всегда к вашим услугам.

В то время, как госпожа Монтеспан столь успешно действовала для славы своего мужа, он в изгнании ссорился с маршалом Альбре, губернатором провинции.

– Вы оказываете не неуважение, сказал ему однажды последний: – а между тем должны уважать меня.

– Напротив, возразил маркиз: – вы обязаны мне уважением, потому что моя жена доставила вам губернаторское место.

Весть об этой ссоре дошла сперва к Монморанси; когда он получил письмо об этом, то был у фаворитки и попросил позволения прочесть депешу. Маркиза заметила, что герцог смеялся при этом чтении, и пожелала узнать причину. Подразнив ее немного, Монморанси показал ей письмо.

– Я напрасно порицала маркиза, сказала серьезно госпожа Монтеспан: – он честный человек и был так несчастен, что женился на мне. До свадьбы бедняк проигрывал только в карты, а потом проиграл жену. Напишите, пожалуйста, господину Альбре, что он должен обращаться с маркизом с большим уважением, если хочет удержаться на своем месте.

Лувуа в свою очередь, не довольствуется тем, что у него есть любовницы; он возвысил жену одного из своих чиновников, госпожу Дюфренуа на степень открытой фаворитки. Король, будучи всегда склонен извинять любовные слабости, учредил для этой чувствительной красавицы должность, которая возбудила громкий смех при дворе; госпожа Дюфренуа назначена постельной дамой королевы, что открыло ей приезд ко двору.

Вчера целый вечер забавлялись у Нинон, сочиняя герб для новой придворной дамы.

Необходимо, говорила Лафар: – чтобы в гербе у нее была постель, ибо это характерный предмет ее должности.

– Скажите лучше фундамент ее достоинства, прибавил Шолье, аббат-поэт, который никогда не упустит случая ввернуть словцо.

Несколько уже лет кавалер Лоррэн был предметом часто важных неприятностей в доме Монсье. Нередко Генриетта бросалась к ногам короля и умоляла удалить от двора этого возмутителя ее спокойствия. Долго Людовик XIV колебался огорчить своего брата, наконец, в прошлом месяце сослал кавалера на юг Франции.

Я узнала, что кавалер Лоррэн заставил уже говорить о себе в своем изгнании: госпожа Колонн, увидев его при проезде через Ахен, влюбилась без памяти в этого вельможу. Внезапно в прекрасной Лоре закипела кровь Манчини: она поехала вслед за изгнанником, переодевшись мужчиной, и наперсница в таком же костюме воспользовалась случаем, чтобы преследовать графа Марсана, разделяющего ссылку кавалера, и к которому она пылает любовью. Узнав об этом двойном любовном странствовании, король громко раскаялся в том, что любил эту вакханку, и поклялся вычеркнуть ее из своей памяти. До сих пор Людовик ХIV был глух к частым требованиям папы о высылке госпожи Колонн к мужу; но вчера господину Лионну было поручено написать к его святейшеству, что герцогиня будет арестована и отправлена в Рим. Нельзя не согласиться, что надобно быть слишком снисходительным мужем, чтобы открывать овчарню Гименея для овцы заблудившейся так надолго и так положительно.

Весь двор изумлялся, что Мадам после стольких бесплодных попыток исходатайствовать изгнание кавалера Лоррэна, успела в этом, в то время, когда меньше всего ожидали такой катастрофы. Теперь мы имеем ключ в этой загадке.

Несколько дней тому назад Помнонн, наш посланник в Голландии, уведомил короля, что держава эта заключив союз с Империей и Испанией, сделается для него опасной, если и он не помешает Английскому королю присоединиться к ней, на что рассчитывают новые союзники. В этих обстоятельствах Людовик XIV вспомнил, что Мадам, сестра Карла XII, может послужить Французскому двору у этого государя, и его величество решился послать Генриетту тайным образом в Англию. Король не мог избрать лучшего посланника. Мадам умна, хитра, очень любима Карлом, и вместе привязана к Франции. Все облечено было в глубокую тайну, даже Монсье, или лучше сказать в особенности Монсье, известный своей нескромностью, не должен был знать о поручении жены. Государственная тайна хранилась со стороны Мадам; но Тюренн, который был в нее посвящен, в шестьдесят лет будучи не скромнее молодой женщины, имел слабость разболтать о намерении своего государя вместе с выражениями безумной любви, которую этот герой, питал к госпоже Коаткен. Последняя, у которой не было ничего скрытного от кавалера Лоррэна, поспешила передать ему все, что узнала от маршала, и вскоре затем фаворит передал Монсье то, что хотели утаить от него. Принц страшно рассердился на жену, и сделал ей ужасную сцену, которую Мадам перенесла, однако же, безропотно; но Монсье сам предоставил ей средство погубить кавалера Лоррэна…. Действительно, этот господин был сослан на другой же день за нескромность, которую он только повторил. Вот причина немилости, удивившей двор и которую узнали только через месяц по отъезде кавалера.

Между тем все притворяются, что не знают поручения Мадам; каждый как будто искренне верит при виде приготовлений к королевскому путешествию во Фландрию со всем двором, что дело идет лишь о посещении завоеванных крепостей, между тем, как всем известно, что это один только предлог проводить принцессу к морскому берегу, которая как бы пользуясь близостью Англии, поедет проведать брата.

Многочисленная и блестящая свита двинулась вчера во Фландрию. Король едет в великолепной восьми-стекольной карете с королевой, Мадам и фавориткой, от присутствия которой Мария-Терезия не может избавиться ни на минуту. Иногда, впрочем госпожа Монтеспан, у которой так много капризов, исполняемых ту же минуту, едет одна в своей карете; тогда четыре гвардейца скачут у ее дверец, и эта прихоть, освобождающая на минуту королеву от ненавистной женщины, дает ей, однако же, резче чувствовать силу этой ужасной соперницы.

Короля сопровождает весь дом. Лозен командует всеми войсками, следующими за его величеством – почет, предоставленный ему Людовиком XIV в награду за прошлогоднее унижение. Мадемуазель, эта печальная, так сказать, однодневная вдова, по крайней мере, имеет утешение видеть род торжества своего любимца.

Самая дорогая дворцовая мебель была разослана по городам, где двор должен был иметь ночлеги; везде по дороге приготовлены празднества, которые дает король вместо того, чтобы принимать их. Продавцы косметики, костюмеры, куаферы, музыканты, пиротехники – все это было устроено правильно от одного конца дороги до другого, за что было обещано хорошее вознаграждение. Даже благосклонные парижские красавицы поселялись в разных местах по пути, чтобы удовольствия наших придворных не прерывались ни на минуту. Мой родственник, камергер, заметил по поводу последней предосторожности, что это очень не понравилось провинциальным дамам, которые считают себя достаточно гостеприимными.

Когда двор приезжает в какой-нибудь небольшой городок, население его тотчас же принимает самый пестрый вид, будучи увеличено двумя тысячами служителей разных качеств, принадлежащих королевскому дому или свитам принцев и принцесс. Преобладает роскошь и позлащает на минуту провинциальную простоту, а иногда и бедность. Многочисленные Сен-Жермэнские повара и поваренки начинают варить и жарить на улицах, и соблазнительный запах изысканных блюд возбуждает в горожанах аппетит, которому, конечно, суждено оставаться неудовлетворенным. С такой-то восточной роскошью Людовик XIV посещает все завоеванные города. Прекрасные фламандки из Монса, Брюсселя, Гента, Намюра, находящихся еще во власти Испании, приезжают любоваться торжественным шествием короля и красивыми вельможами, его сопровождающими. Может быть, они втайне сожалеют, что еще не завоеваны, по крайней мере, родственник мой говорит, что многие из них вступают в секретные договоры с нашими французскими дворянами. Сам король, в качестве тонкого политика приглашает к своему столу этих любопытных иностранок: но кузен мой не говорит, отплачивают ли хоть некоторые из них за это великодушное гостеприимство.

Между тем офицеры гарнизонов, которым король делает смотры, получают значительные вознаграждения, простирающиеся иногда до тридцати шести тысяч ливров на полк. Начальники тоже пользуются почетом: знатные по происхождению приглашаются к королевскому столу, которые попроще – присутствуют только во время обедов.

Как все предвидели, так и случилось: по прибытии в Дюнкирхен, и когда английский флот случайно крейсировал в проливе, Мадам упросила короля дозволить ей воспользоваться близостью Англии и посетить брата, который так же случайно находился в Канторбери. Понятно, что король нашел весьма естественным желание ее высочества; и Мадам села на один из кораблей Карла II, взяв с собой девицу Керуайль[67] молодую красавицу бретонку, выставка которой напоказ была одним из политических средств поручения Генриетты. Я не стану разбирать нравственной стороны этого приема, и не буду доискиваться, какое придадут в свете значение роли, которую играла Мадам, доставляя любовницу своему брату… Успех оправдывает все: Генриетта и ее соперница так удачно исполнили свое поручение, что первая возвратилась с письменным обещанием Карла II отвергнуть предложение союзников, а девица Керуайль осталась в Англии.

Даже с меньшим запасом соблазна, Генриетта, я полагаю, достигла бы того же результата: Карл не поддавался видам тройного союза; он сохранял живейшее неудовольствие на Голландию за нападение этой державы на английские корабли, которые она захватывала даже на Темзе, в то время, когда заключался мир в Бреде.

Прекрасный поэт Расин несколько дней как возвратился ко мне; но хотя этот маленький ветреник и великий человек, но думаю, что я приму его холодно и отошлю его сладкие любезности к Шаммеле, с которой у меня нет ничего общего. Наш трагик ловко нашел повод возврата ко мне в своей трагедии Вереника, которую он поставил недавно. Он уверяет, что успех ее не может льстить ему без моего подтверждения. Действительно, я не знаю, что сказать об этой пьесе: будет ли это справедливость или предубеждение. Но мне кажется, что Расин ничего не написал слабее. Прекрасные стихи, проходящие незамеченными, потому что ничего не доказывают, пошлые, бесполезные для действия сцены. Тит, который заставил бы нас ненавидеть добродетель, если бы она представлялась в таком тонком виде; одним словом все в этой пьесе отличается отсутствием энергии и пыла. Очень удачна критика Шапелля. Он в следующих словах передает содержание пяти длиннейших актов: Марион плачет, Марион кричит, Марион хочет замуж. Но главный недостаток заключается в сюжете, избранному Мадам, которая и предложила его двум трагическим поэтам. Если, впрочем, и можно найти какую-нибудь красоту в трагедии Расина, то разве лишь посмотрев трагедию Корнеля, первое представление которой прошло скрытно в замке Шамбор. Действительно, это безобразное произведение не более как насмешка; Боало совершенно основательно поместил его в числе сочинений, называемых им двойной галиматьей, т. е. в которых автор сам себя не понимает. Это чрезвычайно метко, ибо когда Барон, исполнявший роль Домициана в Тите и Веренике, попросил Корнеля разъяснить ему смысл четырех стихов, для него непонятных, поэт отвечал:

– Я сам их не понимаю; но вы все-таки прочтите: тот, кто не поймет их, будет ими любоваться.

Молодая и прекрасная принцесса, придумавшая сюжет для трагедии, не воображала, присутствуя на их представлениях, что сама сделается предметом трагической катастрофы. Никогда еще более непредвиденное событие, как смерть Мадам, не погружало города и двора в самую искреннюю, самую единодушную скорбь. 29 июня ее высочество пользовалась совершенным здоровьем, а 30 утром ее не стало… Каким образом не заподозрили отравления в этой преждевременной смерти? Мадам употребляла горькое питье, предписанное ей из предосторожности, а не от болезни; сосуд с этим питьем стоял в шкафу, который никогда не запирался. Днем 29-го один лакей видел как маркиз Эффиа – дворянин; состоящий при Монсье, затворял этот шкаф, но, не имея ни малейшего подозрения, полагал, что маркиз, как последний и сказывал, искал воды напиться. Лакей промолчал, а ее высочество выпила по обыкновению приготовленной для нее цикорийной настойки. Едва несчастная Генриетта проглотила этот напиток, как почувствовала страшную боль внутри и закричала, что она отравлена. Лицо ее побледнело, потом посинело; глаза, обыкновенно живые и блестящие, потускли; и взор их сделался неподвижен; нежные черты искривились судорогами; грациозное тело скорчилось… Герцог Орлеанский, оплакивавший горькими слезами разлуку с фаворитом, был поспешно вытребован в Сен-Клу; он застал уже Мадам при последних минутах… Он расслушал лишь несколько бессвязных слов, в числе которых слово яд и имена Лоррэна и самого принца поразили слух этого, без сомнения, невинного супруга… Так погибла в двадцать шесть лет Генриетта Английская, одна из красивейших и остроумнейших женщин нашего времени. Это словно блестящий и свежий цветок, срезанный косой. Несколько минут назад он тихо качался на своем стройном и полном жизни стебле, а теперь лежит на земле и уже не поднимется более.

Такова была Мадам; 29 июня ею любовались, как венцом творения… 30-го от нее осталась лишь отвратительная зловонная масса, которую ожидали только могила и черви.

Король с содроганием узнал о насильственной смерти своей невестки; страшное подозрение закралось к нему в душу. Среди ночи он потребовали к себе Мореля, метрдотеля Мадам, на которого падало подозрение. Мореля таинственно ввели в кабинет его величества, и его допрашивал король в присутствии дежурного лейтенанта и Бонтана.

– Посмотрите на меня, сказал его величество строго Морелю: – и можете не опасаться за свою жизнь, если будете откровенны.

– Государь, я скажу сущую правду.

– Не забывайте же этого обещания: если вы его не исполните – казнь ваша неизбежна… От вас зависит выйти из этого замка живым или мертвым.

– Государь, сказал метрдотель спокойно: – я был бы пошлым дураком, если бы осмелился солгать после вашего священного слова.

– Хорошо. Отвечайте теперь: Мадам умерла от отравы.

– Да, ваше величество.

– Кто отравил ее?

– Я и маркиз Эффиа.

Король вздрогнул.

– Кто вам дал это ужасное поручение, и от кого вы достали яду?

– Кавалер Лоррэн – первое орудие этого преступления: он прислал нам из Рима отраву, которую я приготовил и которую Эффиа влил в напиток ее высочества.

– Но, брат мой, – продолжал Людовик XIV едва заметным голосом: – знал ли об этом заговоре?

– Нет, государь.

– Поклянетесь ли вы? – сказал король несколько громче.

– Клянусь, государь, Богом, которого оскорбил… Монсье положительно не знал тайны… Мы не могли рассчитывать на него, он изменил бы нам.

– О, я дышу свободнее! Вот все, что мне нужно было знать. Ступайте, несчастный, я вам дарую жизнь, но уезжайте из моего королевства.

Маркиз Эффиа и Беврон, друг его, подозреваемый в соучастии, бежали; но никто не думает их преследовать, и смерть Мадам, последовавшая около месяца тому назад, кажется, по-видимому, для Монсье и даже для самого короля старинным событием… Так все идет в этом мире.

Теперь у нас существует при дворе положительно очаровательное трио Мортемар, а именно: госпожа Монтеспан, госпожа Тианж и аббатесса Фонтевро. Это настоящие три грации; жаль только, что самая младшая и красивейшая из троих сестер – грация клерикальная. Аббат Тетю, в котором больше остроумия, нежели благочестия, в коротких словах определил ум этих сестер: «Госпожа Монтеспан, сказал он: говорит как читает, госпожа Тианж, как особа, которая бредит, а госпожа Фонтевро как особа, которая мыслит». Довольно верное суждение это требует некоторого развития относительно госпожи Тианж и сестры ей аббатессы. Первая, которая, по словам аббата Тетю, часто бредит, имеет иногда приятные, в особенности остроумные сны; но надобно сознаться, что ей приходят порой в голову и вещи чрезвычайно странные. Например, она считает себя образцовым произведением природы, не только по поводу своих физических прелестей, но и в силу убеждения, что рождение придало ей совершенства, способного отличать ее от обыкновенного человечества. Госпожа Фонтевро рассуждает более здраво; ум у нее обширный и блестящий. Она даже комментировала отцов церкви. Ее обожают монахини, жизнь которых она умела устроить так, чтобы самые строгие правила не казались им тягостными. Аббатесса эта часто является ко двору, где не смотря на свое покрывало и звание, находит большое удовольствие среди развлечений, которые за малыми исключениями разделяет со своими сестрами и самыми ветреными придворными женщинами. Не знаю, уже как это делается, но аббатесса Фонтевро, ступая так неосторожно по скользкому паркету, частных апартаментов, ни разу еще не споткнулась: до сих пор ее репутация остается незапятнанной. Людовик XIV не раз уже подумывал об этой недоступной красавице.

– Право, сказал он однажды Лозену: – это покрывало, этот нагрудник, эта плотная юбка вскружили мне голову… Есть тут что-то соблазнительное, чего не достает моему благополучию. Тысячу ласк госпожи Монтеспан я отдал бы за один вздох ее сестры.

– Так за чем же дело стало, государь, отвечал смелый фаворит: – надобно посмотреть: ведь вся эта монашеская обстановка не может сравниться с неприятельской крепостью. Вы можете взять это приступом с первого же раза. Прикажете очистить путь?

– Нет, черт, возьми! И, пожалуйста, держите это в тайне. Если только раз маркиза заподозрит…

– Я думаю. Эта особа не потерпит в любви правила, называемого вычитанием… Умножение, еще куда не шло…

– Что вы хотите сказать, Лозен…

– Я? Ничего, государь.

– Я знаю только, что вы иногда дурно говорите о госпоже Монтеспан.

– Нисколько, государь! Я считаю ее женщиной, способной доставить самое здоровое счастье вашему величеству. Но все-таки иногда развлечения…

– Замолчите сударь.

– Молчу, государь.

– Не знаю, что будет дальше из чувства, которое госпожа Фонтевро внушает королю, но до сих пор еще ничего не обнаружено. Она бывает на всех празднествах, а между тем о ней не злословят; в одном только можно упрекнуть ее, что будучи монахиней и поставлена беречь стадо овец, она пользуется кредитом своей сестры, королевской любовницы.

Король очень остался доволен Лозеном во время блистательной прогулки двора во Фландрию; он сказал ему об этом по возвращении и дозволив фавориту продать должность начальника драгунов, созданную для него в 1668 году, его величество обещал ему место и генерал-фельдцейхмейстера, праздное по случаю отставки Мазарини. Король даже назначил день для этого. Но Лувуа решил иначе: так как генерал-фельдцейхмейстер идет рядом с военным министром и исполняет приказания последнего часто из любезности, следовательно гордый маркиз не мог согласиться видеть на этом месте такого высокомерного человека. Министр постарался искусно отвратить короля от этого намерения; за это взялась госпожа Монтеспан, которая живет в тесной дружбе с министром и не может простить Лозеву, что он покинул ее. И вот когда фаворит вошел в назначенный день в кабинет к королю напомнить обещание, его величество отделался тем, что взял оружие и уехал на охоту. На следующий день та же просьба и та же, уклончивость от ответа. Тогда Лозен решился прибегнуть к крайнему средству – возобновить свою связь с маркизой… При входе Лозена маркиза догадалась о причине его посещения… Маркиза Монтеспан обещала горячо ходатайствовать о назначении Лозена на место генерал-фельдцейхмейстера, хотя и твердо решилась не исполнять своего обещания.

Прошло довольно времени, а желанного назначения не было; каждый день, когда Лозен напоминал королю обещание, его величество заговаривал о другом; даже больше: фаворит узнал, что вожделенное место было назначено графу Людр и даже отдано под покровом строгой тайны.

«А! – подумал Лозен: – неужели вздумали играть со мною! Надобно положить конец страшному прошлогоднему унижению. Сегодня же я все выведу на чистоту».

Разъяренный граф немедленно отправился к доверенной камеристке маркизы и за большую сумму купил у нее возможность скрыться в комнате фаворитки за несколько времени перед приходом короля. Уладив дела и увидев, что король направлялся к возлюбленной, Лозен предстал перед Людовиком ХIV вручил ему новую записку о месте, и с низким поклоном поспешил через скрытную дверь забраться в комнату маркизы. Едва он успел забиться под кушетку, как вошли король с маркизой и уселись на этой самой мебели…

При входе король положил записку на маленький столик, и как его занимало ее содержание, то он и возвратился к ней после излияния первых нежностей, что Лозен и предвидел.

– Право, я не знаю, сказал Людовик: – как выйти из этого положения… Лозен настойчиво просит места, а Лувуа постоянно просит, чтобы я отказал.

– Мне кажется, что в таком случае министр и в особенности такой министр как Лувуа, должен одержать верх над пошлым придворным.

– Негодяйка! прошептал граф сквозь зубы.

– В добрый час; но мое королевское слово…

– Положим; но интересы государства…

– О каких вы говорите, маркиза, ибо я вижу, что вы претендуете…

– Я хочу сказать, что если ваш военный министр, будучи недоволен назначением генерал-фельдцейхмейстера, которого он ненавидит, подает в отставку…

– Мне это была бы неприятно, черт возьми! Но нет, напрасно, завтра же.

– В таком случае прямо откажите Лозену.

– Ты, мне заплатишь за это, мерзавка! сказал Лозен почти в полголоса.

– Мне показалось, кто-то говорит.

– Нет, отвечала маркиза, которая ничего не слышала.

– Итак, по-вашему, я должен отказать.

– Лозену? Без сомнения… Но мне… Государь, право вы меня, не любите.

– После, Атенаиса! Вы всегда так – с вами невозможно говорить серьезно.

– Итак, встанем, государь…

– Вы правы, встанем.

И чета, влюбленная в разных степенях, сошла с кушетки. Король удалился, а маркиза прошла в уборную. Лозен же, выйдя из своей засады, направился к наружной двери комнаты, решившись, во что бы то ни стало отомстить коварной Монтеспан.

Разряженная фаворитка не замедлила явиться, чтобы не опоздать на репетицию оперы, которая на другой день имела быть сыграна на дворцовом театре. Сдерживая свое бешенство, граф подал руку маркизе и спросил у нее самым почтительным тоном, замолвила ли она за него слово королю.

– Сегодня даже, отвечала она.

– Ах, как вы добры, сказал граф с притворной улыбкой.

– Разве же я вам не обещала?.. И уверяю вас, что мое ходатайство простиралось далее нежели, вы полагаете.

– Великолепно, сказал с насмешкой фаворит, терпение которого истощилось.

– Вы, граф, как будто сомневаетесь…

– Нисколько, продолжал Лозен, наклонившись к уху маркизы: – я вполне убежден, что вы лгунья и мерзавка.

И он повторил слово в слово то, что слышал под кушеткой. Госпожа Монтеспан смутилась, задрожала, а граф пошел в кабинет и дерзко начал требовать исполнения обещания. Никогда еще он не был так нахален. Людовик ХIV вспыхнул, схватил трость и поднял ее; но припомнив звание человека, которому грозил, подошел к окну и выбросил палку на двор.

– Выйдите вон! сказал он: – я не простил бы себе никогда, если бы ударил вельможу моего двора.

– А я, отвечал Лозен: – не буду никогда служить государю, который не держит слова.

С этим словом он сделал несколько шагов, вынул шпагу, сломал клинок ногой и вышел из комнаты, оставив на полу обломки своего оружия.

Через два часа граф был арестован в своем отеле и отвезен в Бастилию. Маршалу Рошфору, дежурному капитану гвардии, поручена была неприятная обязанность арестовать своего товарища: в карьере знатных не все бывает в розовом цвете.

Для рассеяния короля после дела Лозена, был кстати: «Мещанин во дворянстве», самая остроумная, едкая, веселая, и самая шальная из комедий Мольера. Его величество видел ее один только раз в Шамборе, где ее давали этой осенью в присутствии двора. Я должна здесь занести анекдот, очень хорошо характеризующей придворных. Людовик XIV, который видел «Мещанина во дворянстве» один только раз, не высказал о нем своего мнения; двор поспешил заключить из этого, что король недоволен, и вот наша знать разразилась против произведения бедного Мольера, который не смел выйти из конторы, боясь быть побитым камнями. Наконец через шесть дней комический поэт решился на второе представление своей пьесы; на этот раз его похвалил король, сказав, что ни одно из прежних произведений поэта так не забавляло его и что «Мещанин во дворянстве» превосходная комедия. Неожиданный суд этот был весьма щекотлив для благородных критиков, которые в запуски терзали и Мольера и Журдэна; но они лукаво увертывались и ухитрились так ловко, что успели убедить короля, что всегда разделяли его мнение. Весь Париж собирается на «Мещанина во дворянстве», которого превосходно играют на Палэройяльском театре; его величество был и вчера; никогда, я думаю, он не смеялся так искренно.

Но госпожа Монтеспан, сопровождая государя, смеялась только из любезности: гордая маркиза не забыла тяжких оскорблений, нанесенных ей Лозеном. Заключение дерзкого вельможи не удовлетворяет мщения этой униженной фаворитки; она боится, чтобы король по своей слабости не простил фаворита; ей нужна ссылка графа или, по крайней мере, заточение его в одну из государственных тюрем подальше от Парижа. Лувуа готов помогать мстительной красавице; но советует представить другой повод, не столько личный, нежели оскорбительные названия, на которые она жалуется. Лозен в связи со многими знатными придворными; он капитан гвардии; у него можно отнять надолго свободу только за покушение против его величества.

Маркиза Монтеспан удовлетворена; с помощью розысков, подходов, пожертвования в содействия Рейни, агентам фаворитки удалось открыть, что вопреки запрещению Лозену жениться на Мадемуазель, свадьба совершена была тайным образом, именно в то время, когда король запретил ее. И вот граф совершил самое страшное для Людовика XIV, именно ослушался его воли. Этот государь, может быть, простил бы своему фавориту вспышку гнева, извиняемую поводом, который и ему самому в душе казался справедливым, но он не мог простить ослушания… Притом же Лувуа не преминул из предосторожности извратить и поведение и намерения Лозена: он выставил его перед королем, как честолюбца, который хотел снискать расположение войска; волокитство его за госпожой Соассон описал как интригу, поставленную лично против короля, министр не погнушался даже сказать, что граф был в сговоре с Голландией и Италией, чтобы повредить интересам его величества.

Лозен будет переведен в крепость Пиньероль, где, как говорят, приготовляется для него темница со сводом; заточение его бессрочно… На царствовании Людовика ХIV одним пятном больше.

Мадмуазель, в этом году более вдова, нежели в прошлом, не смела, однако же, возвысить голоса против этого заточения. Если бы даже и не было более положительных улик о тайном браке ее высочества, то это одно равнодушие доказало бы, что Лозен ей муж.

Находясь в подобном настроении, Людовик XIV захотел немедленно покончить с герцогом Лотарингским, на которого французский двор не переставал жаловаться, потому что его владения соприкасаются с нашими границами. У Карла IV забрали еще только крепости; но маршал Креки получил приказание занять его столицу. Герцог удалился в Кельн.

Глава ХVI. 1671

Людовик XIV отклоняет Шведского короля и императора от дел Испании. – Союзы Короля. – Армия: исчезновение копий; употребление штыка. – Маршал Граммон. – Гренадеры: – Король сам назначает полковников: – Успехи артиллерии. – Любимые: проекты Людовика ХIV. – Пожар; характер госпожи Севинье. – Рогоносец по приговору. – Острота Ла-Рошфуко, – Учреждение дома Инвалидов – Учреждение Архитектурной Академии. – Переворот в прическе. – Каноники in naturalibus. – Мнение госпожи Тианж о красноречии Бурдалу. – Благородные, поджариваемые на розовом дереве. – Как Людовик ХIV слушает советов. – Еще новая прическа. – «Плутни Скапена» Мольера. – Голова Поменора. – Обязательность Вилларсо. – Вторая Мадам: ее характер.

Король, чувствуя, как могут быть опасны союзы даже для могущественного государя, несколько уже месяцев хлопотал, чтобы отклонить молодого Шведского короля Карла IX от дела Испании. Людовику XIV удалось уговорить этого государя нарушить договор с Мадридским двором, заключенный им по настоянию шведского регентства во время несовершеннолетия. Не много стоило труда его величеству склонить на то же и императора; у Леопольда довольно и внутренних забот – во-первых, усмирение замешательства в Голландии, во-вторых, наказание нескольких возмутившихся баронов. С другой стороны король боле и более скрепляет свои союзы: весьма благоприятным образом он расширил договор, давно уже заключенный со Швейцарией: вспомогательные войска, которые присылала эта страна Франции с 1447; только в случае войны, будут теперь служить в нашем королевстве в мирное время. Значить нам Швейцария продает не только кровь своих солдат, но их покорность и пожертвование республиканского духа.

В то время как с помощью своих посланников Людовик XIV приобретает себе внешних союзников, наши внутренние силы увеличиваются и приходят в порядок. Армия представляет теперь внушительный вид; полки одеты однообразно, введена строгая дисциплина, войска начинают владеть мушкетом по правилам, и одновременно повинуются команде начальника. Длинные копья, которые до сих пор считались страшным оружием, скоро исчезнут в ваших рядах, и их заменит штык, привинченный к мушкету; для рукопашного боя. На маневрах, произведенных одним фузелерным полком, видели уже, какую можно извлечь пользу из этого нового оружия. Всеми этими улучшениями обязаны маршалу Граммону, действительно военному человеку, умеющему сочетать любовь к порядку и дисциплине с храбростью, которая только служит одним из качеств воина. Король увеличил количество гренадеров, людей, выбираемых как по хорошему поведению и храбрости, так и по высокому росту и физической крепости. Сперва этих гренадеров было по четыре в роте, а теперь в каждом полку от двух до трех гренадерских рот. Король, желая показать армии, что власть исходит от него, сам назначает полковников вводит их в командование полками: он вручает лично офицерские знаки и эспонтоны[68] – символы начальствования. В артиллерии введены значительные улучшения: для этого рода службы офицеры получают образование в Дуэ, Меце и Страсбурге, где преподают им приложение математики артиллерийскому делу. Таким образом Людовик ХIV готовится к исполнению двух важных своих замыслов, ни на минуту не выходивших у него из головы: наказание республиканской гордости Голландии, которую так дерзко старшина фон-Бенинг высказал даже во дворце наших королей, и низведения испанской монархии на роль второстепенной, державы. Его величество значит хочет завоевать Голландию и сам назначить границы этим дерзким купцам, и этим же ударом желает у Испании отнять остальную часть Нидерландов, прекрасные обитательницы которой, во время путешествия двора вы прошлом году выказали покорность и многим молодым вельможам дали доказательство преданности.

На прошлой неделе был большой пожар у Гито: госпожа Севинье, ищущая повсюду предметов для писем, нашла в этом случае предмет превосходный. Вчера мне показывали копию с ее рассказа дочери написанного на другой день после пожара; его можно сравнить с картиной пожара Трои. Но что значит характер: маркиза не утерпела чтобы не описать Гито в развевающейся рубашке, госпожу Вовине, в коротенькой юбке, с голой шеей, в особенности белую жирную грудь Геркулеса, одним словом секретаря венецианского посольства… Впрочем надобно иметь слишком быструю проницательность, чтобы обратить внимание на такие подробности на пожаре; если только сами не горят не менее сильным пламенем.

Супружеский процесс господина и госпожи Курсель служит теперь предметом всех разговоров; он развлекает самых мрачных меланхоликов, ибо может ли быть что забавнее, как обращение к верховному суду, чтобы быть признаным за рогоносца.

– И что, вы любезнейший, наделали, – сказала однажды Нинон тяжущемуся мужу: – очень может быть парламент вас решит постричь в монастырь… Эти господа не слишком верят рогоносцам; в общей эпидемии совсем и не распознаются степени болезни.

Вероятно однако же супруга-ответчица побоялась приговора, потому что в субботу вечером ушла из своего монастыря, переодевшись лакеем. За неимением лучшего, Курсель доволен своей судьбой. Вчера за обедом у госпожи Ман он захотел извиниться, что не усвоил еще моды носить парик и объяснил, что у него на лбу два бугра, которые мешают применению этого обычая. Все еще смеялись, когда вошел Олонн.

– О, – сказал, наклоняясь ко мне Ла-Рошфуко, сидевший за столом рядом со мной: – вот два человека, которые не могут держаться вместе в одной комнате.

Острота начала переходить от одного к другому и смех возобновился.

Вот благородная мысль, маркиза Лувуа; я спешу занести ее в свою летопись из страха, чтобы она не улетучилась. Министр этот подал государю проект учреждения королевского дома инвалидов. Его величество две недели тому назад принял этот проект с восторгом: он желает, чтобы постройка здания была начата в этом же году. Учреждение, достойное великого царствования: государство, должно дать приют храбрым, которые посвящают ему свою жизнь, и у которых не хватает сил добывать себе средства к существованию. Итак, мы больше не увидим скитанья по деревням старых воинов без хлеба, без одежды, искалеченных, но которые приобрели целые области своему государю и почести своим начальничкам.

В этом году у нас также есть архитектурная академия – новый цветок в венце бессмертия, который потомство присудит Кольберу.

Между придворными дамами возникло резвое различие: наши экзальтированные красавицы приняли прическу, изобретенную Мартеном: это волосы обстриженные, очень низко по всей голове и которые вьют естественно… с помощью сотни папильоток. Голова женщины, обкорнавшей себя подобным образом (таково настоящее слово), походит на кочан цветной капусты. Понятно, что эта завивка не допускает никакого убора[69]; король не любит этой новой моды; он говорит откровенно дамам, что она их портит; поэтому можно предположить, что обкорнанные головы не уйдут далеко.

Граф Эстре производит сильное впечатление при дворе приключениями из своего путешествия на Гвинейский берег. Конечно, кто является издалека, тому вольно рассказывать, что угодно, потому, что никто не станет поверять его. Вчера он нам рассказывал, как ходят там капоники у крещеных негров. Торжественный их костюм состоит из шапочки на голове и легкой мантии на левой руке, а остальное – как сотворила природа. Госпожа Олонн й Ла-Ферте находят этот обычай, удачным.

Госпожа Тианж, не видавшая Гвинейских каноников, находит, что слишком много простоты, красноречия и непринужденности для всех в проповедях Бурдалу.

– Этот проповедник, – говорила она однажды на выходе у королевы: – слишком говорит по душе народу, и души благородных не могут воспользоваться его проповедями. Слово Божье не может быть одинаково для дворянства и для разночинцев… Служители алтаря не должны забывать, что это две весьма различные породы человечества.

– Без сомнения, – отвечал маршал Граммон, который входил в это время: – сам черт не делает тут ошибки и если ему приходится поджаривать дворянина, он поджаривает его особо и употребляет для этого: розовое дерево.

Набожная Мария-Терезия смеялась как и все придворные при этой шутке старого воина, и только перекрестилась, потому что было произнесено название злого духа.

Вчера на вечере у госпожи Шон я слышала кое-что о последнем совете. По-видимому, Кольбер в некоторых докладах хотел еще дать почувствовать свою ферулу и потом счел обязанностью извиниться в своей суровой откровенности, ибо король сказал ему, как; передал Теллье:

– Господин. Кольбер, вы не опасайтесь за уменьшение моей дружбы; при ваших услугах это невозможно, но необходимо их мне оказывать, так как я того желаю и верить, что я делаю все к лучшему. Не рискуйте же снова рассердить меня. Например, о флоте – рассмотрите, удовлетворяет он вас или нет, желаете ли изменить что-нибудь. Говорите откровенно, не стесняясь; но раз что я решил, я не потерплю ни малейшего возражения.

Вся система управления Людовика ХIV заключается в этих немногих словах. Перехожу, однако же, к прическам.

Я очень хорошо знала, что окарнанные головы недолго продержатся; но как все почти наши дамы обстригли волосы, которые не растут с такой скоростью, с какой появляются новые моды, то необходимо было устроить полу-прическу, с тех пор как вышла из употребления глупость, придуманная Мартеном. Теперь волосы, разделенные на две части и взбитые с обеих сторон, образуют большие крученые букли, одну над другой и которые не спускаются ниже уха. Эта прическа выказывает свежесть кожи, оживляет черты, придает нечто оригинальное и молодит немного пожилых. К этой прическе можно прибавлять несколько бантов; если позволяет длина волос, можно спустить на грудь один легкий локон. Вчера я видела в Бургундском отеле герцогиню Сюлли и госпожу Креки, причесанных подобным образом. Сегодня утром королева велела обстричь свои прелестные волосы, подчиняясь новой моде; а вечером ножницы Ла-Вьен не могли удовлетворить желающих – он должен был взять в помощь девицу Ла-Борд: некогда парки не обрезали более.

Комедия «Плутни Скапена» поставленная Мольером на театре, – фарс для забавы народа; но я видела многих придворных, которым она весьма понравилась и это ни мало не подкрепляет двойной природы, которую госпожа Тианж усматривает в роде человеческом. Относительно вкуса мы убеждаемся ежедневно, что между порядочными людьми много черни.

На прошлой неделе умер наш бедный министр иностранных дел. В четверг будут хоронить эту жертву оскорбленную Гименеем.

Бретань провинция мятежная, беспокойная, и между бретанцами Поменар, пока жив, будет одним из самых мятежных. Над ним никогда не тяготеет менее трех преступлений в оскорблении величества. Один из знакомых дней десять тому назад посетил этого дворянина в тюрьме в Ренне и удивился, что у заключенного борода выросла почти до пояса.

– К чему заботиться о голове, отвечал Поменар? Разве я знаю, кому она должна принадлежать? Конечно, я хотел бы ее сохранить себе, но король оспаривает ее у меня. Если она останется моя, я тогда о ней позабочусь, а до тех пор это была бы напрасная потеря времени.

Есть что-то трогательное в этом пренебрежении к жизни… Но я лучше занесу анекдот более веселого свойства.

Вчера в кабинете у короля Вилларсо ходатайствовал о месте для своего сына; в тоне его голоса было нечто дружественное, чего король не понимал и просил объясниться.

– Мне кажется, Вилларсо, что вы мне не все сказали.

– Нет, государь, но…

– Не толкайте же меня во впадину окна.

– Я хотел бы иметь смелость поговорить откровенно…

– А значить вы имеете мне сообщить нечто таинственное.

– Да, государь, отвечал Вилларсо с крайне смешной миной.

– В таком случае пройдем в эту комнату.

– Государь, – продолжал дворянин, очутившись наедине с королем: – есть люди, предполагающее, что ваше величество имеете некоторые виды на мою племянницу.

– Как, виды?

– Да… Это благосклонные взоры, которые ваше величество удостаивает иногда останавливать на хорошеньких подданных…

– А! понимаю…

– Если это так, то умоляю ваше величество обратиться ко мне: дело будет улажено лучше, нежели кем-либо другим.

– Это превосходно! – воскликнул король, едва удерживаясь от смеха.

– Удостойте обратить внимание ваше величество… я знаю характер моей племянницы, и переговоры пойдут успешно.

– Валларсо, друг мой, мы с вами слишком стары, чтобы ухаживать за пятнадцатилетними девицами.

В тот же самый, вечер Людовик XIV забавлял весь двор предложением снисходительного дяди. Мадам в прошлом году возила любовницу Английскому королю, – но эта особа не была племянницей ее высочества.

Кстати об этой несчастной принцессе! Она не только забыта, но и замещена. Монсьё женился в прошлом месяце в Шалоне на Шарлотте-Изабелле, дочери электора палатина Карла-Людовика. Для того, чтобы выйти за герцога Орлеанского, принцесса должна была переменить веру предков, и перейти в католичество. Вторая Мадам не обладает красотой; но она имеет другие физические качества. По объему груди, рук, ног, и в особенности некоторых других форм – Шарлотта-Изабелла составила бы две Генриетты Английских. У этой объемистой женщины, голова которой пропорциональна прочим частям тела, большие на выкате глаза, целый лес волос, толстые губы и полные, румяные щеки. Одним словом, все в Мадам обличает крепкую организацию. Эта принцесса очень умна, но ум ее принадлежит к числу тех гордых и резких умов, которые скорее отдают приказания, нежели высказывают мнение. Впрочем ее высочество напыщенна немецкой гордостью, которая требует величия, предков, гербов. Дом Палатина, по ее словам знаменитее всех христианских семейств в мире; уж не знаю, не считает ли она себя в родстве с небожителями, но не скрывает, что унизилась, вступив в союз с внуком Генриха IV и с семейством Людовика Святого.

Конец I тома.

Издательство «Остеон-Групп»

п р е д л а г а е т:

вёрстку и перевёрстку литературы в международные форматы электронной литературы —.fb2 и. epub.

fb2 – формат представления электронных версий книг в виде XML-документов, один из самых удобных форматов для чтения электронных книг (который набирает популярность в России).

Epub – это самый употребительный формат электронных книг (разработан Microsoft). Поэтому этот формат по умолчанию признан во всём мире – книга становится доступной к чтению на смартфонах, мобильных телефонах, ридерах, планшетах.

В цифровых книгах имеется обложка, настраиваемый по гарнитуре и размеру шрифт, соблюдено сохранение формул, таблиц, справки о книге, иллюстраций.

Цифровая книга снабжена интерактивным оглавлением и интерактивными примечаниями/сносками (с функцией “туда-обратно”). Имеется поисковая строка, предусмотрена вставка закладок во время чтения.

И наконец, любую. epub-книгу можно распечатать на обычном или виртуальном принтере, получить из неё pdf-файл, выдернуть заинтересовавшую Вас цитату и моментально вставить ее в собственный текст!

Нет сомнений, что удобная в пользовании электронная учебная книга будет весьма популярна у учащейся молодежи. Такие книги можно выложить на сайте института для скачивания или выдавать для чтения на время под небольшой залог.

Раз и навсегда будет решена проблема редких, ветхих и особо ценных книг, диссертаций, сборников статей – переведенные в цифровую форму, они останутся памятниками культуры, а пользование ими станет повсеместным.

Дополнительно хотим указать, что оцифровка печатной литературы находится полностью в правовом поле. Любая оцифрованная книга, любого автора не может считаться пиратским изданием до тех пор, пока она не поступает в продажу. Хранясь в Вашей библиотеке, она остаётся хранилищем информации и не является нарушением ничьих авторских прав. Выдача оцифрованной книги на руки без цели продажи – также не считается литературным пиратством, т. к. при этом не преследуются цели обогащения, а делается это исключительно в целях обучения или распространения знаний.

Предлагаем Вам заказать у нас оцифровки Ваших книг и перевода их в формат. epub по цене 18 руб. за 1 страницу текста (1 страница =1800 знаков/пробелов)

С любым количеством интерактивных сносок и примечаний – по 33 руб за 1 интерактивную сноску.

С любым количеством иллюстраций – по 33 руб. за 1 иллюстрацию.

С любым количеством таблиц – по 33 руб. за 1 таблицу.

Порядок работы: мы принимаем в работу файлы на электронных носителях. При необходимости сканирования книги, мы сканируем ее с бумажных носителей по цене 5 рублей за разворот или 2,5 рубля за 1 страницу печатного текста.

Обращайтесь по адресу – osteon-press@mail.ru

Консультация у специалиста – leonardo_54@mail.ru

Примечания

1

Сокращенное название принца Конде.

2

Она окончилась в 1652 г., но Конде, будучи недоволен двором, оказавшим ему неблагодарность, присоединился к внешним врагам Франции.

3

Парламент выдал указ, вследствие которого каждые ворота должны были выставить вооруженного всадника; вот откуда название подворотной кавалерии. Кавалерия эта, состоя из лакеев, не отличалась подвигами.

4

Коадъютор был in partibus епископ Коринфский, когда стал за парламент, что и дало повод назвать Коринфским полком банду, которой он командовал. Полк этот был разбит в первой же стычке с королевскими войсками.

5

На реке Бидассоа, отделяющей Францию от Испании.

6

Орден монахов.

7

Этот великий живописец умер, в 1660.

8

Современные записки определяют их в сто миллионов, а некоторые даже в двести.

9

Он умер в Венсенском замке, где находился двор, выехавший в тот самый день. Сердце кардинала погребено в церкви театинских монахов, к которым он постоянно благоволил; тело же его похоронено в церкви коллегии Четырех Наций, начатой этим министром и на окончание которой он оставил два миллиона. Мазарин умер пятидесяти девяти лет; можно значит сказать, что он властвовал девятнадцать; кардинальскую же мантию носил двадцать один год. Людовик XIV подписал, не читая, завещание своего первого министра и заставил уважать его последнюю волю. Сто тысяч франков он отказал отцам теативам для перестройки церкви, великолепный алмаз вдовствующей королеве, тридцать дорогих изумрудов Монсье, который получил уже пятьдесят тысяч экю от кардинала. Великолепную картину Тициана дону Люису Гаро, которого Мазарин очень любил. Наконец особым параграфом завещания он заявил волю, чтобы пенсион, выдаваемый им литераторам, был продолжаем и по его смерти. Остальная часть его громадных богатств перешла к наследникам. Мы еще будем иметь случай поговорить об этом.

10

Воспитание короля было до такой степени небрежно, что он едва умел читать в пятнадцать лет. Положитесь в этом случае на меня, говорил Мазарин: – он все узнает очень хорошо; являясь в совет, он осыпает меня замечаниями и вопросами. Кардинал, окружил короля шпионами, такими же детьми, которые являясь играть с ним, ловко уносили книги могущие служить к образованию этого государя.

11

Пале-Ройяль, назывался прежде Пале-Кардинал (кардинальский дворец).

12

У кардинала Мазарина было четыре племянницы по имени Манчини. Олимпия, вышедшая за Соассона, – мать знаменитого принца Евгения; Мария-Анна, в супружестве с герцогом Буильоном; Лора, которую, для прекращения ее интриги с королем, выдали за герцога Колонну; наконец Горгензия, которой кардинал отказал значительную часть своего наследства и выдал за маркиза Мельерэ, с условием, чтобы он принял фамилию Мазарина.

У кардинала был также племянник Манчини, но этот назван герцогом Неверским.

Лора, о которой упоминается здесь, не была красива; она была маленькая плотная, неграциозная, похожая на трактирщицу, но отличалась таким умом и такой любезностью, что король проводил у неё всё своё свободное время. Он любил ее до безумия и женился бы непременно, если бы вдовствующая королева не выказала некоторой твердости в этом обстоятельстве и не воспротивилась его женитьбе.

13

Шоколад был ввезен в Испанию в 1660 г.; распространению его у нас способствовали особы свиты Марии Терезии.

14

В день Сент-Антуанской битвы, мадемуазель, дочь Гастона Орлеанского, велела выстрелить из бастильской пушки по королевским войскам. «Пушка эта, сказал Мазарини; – убила ее мужа…» С этого дня ни один достойный жених не искал руки ее.

15

Девица Торнэ, дочь парламентского адвоката, была хороша, но целомудренна. Людовик XIV, который видел, ее в Тюильри, потерпел положительную неудачу. Эта незнатная особа отвергла желания, которым завидовали все почти придворные дамы: король не добился даже свидания.

16

Маргариту надеялись выдать за короля. Мать привезла ее в Лион с целью благоприятствовать склонности молодых людей, и Людовик XIV искренно привязался к этой принцессе; но так как политика Мазарина поворотилась к Италии, то бедную савоярдку и выпроводили. Она была не хороша собой, но умна.

17

Катерина-Генриетта Беллье, жена Пьера Беллье, и прислужница вдовствующей королевы, которая любила ее за ловкое уменье причесывать, возбудила в Людовике первые впечатления любви. Ему было тогда пятнадцать лет, а ей не менее сорока пяти… Но такова сила первой любви; чувство это было так продолжительно, что Людовик XIV, несмотря на сотни красавиц, окружавших его, еще в 1661 г. обращал иногда свои взоры на госпожу Бовэ, уже устаревшую и которая сверх того окривела.

18

Название Версали, кажется происходит от Гуго Версалис владельца земли, на которой стоит этот город. О ней первый упоминается под 1037 годом в грамоте, данной Адамом из Едом, графом Шартрским монастырю св. Петра в этом городе.

19

Бог богатства.

20

Много сказал Лафонтэн было известно в 1661 году, хотя они напечатаны только в 1664.

21

Довольно посредственная пьеса эта была сперва представлена в замке маркиза Сурдана, в Нормандии, в июле 1660 г. Здесь кстати упомянуть, что маркиз содержал в течение двух месяцев на свой счет двести особ для исполнения пьесы и в продолжение восьми или десяти дней пятьсот человек, собравшихся смотреть ее.

22

По внушению Кольбера Фуке продал эту должность за 1,400,000 франков; он внес эти деньги в государственное казначейство, но от этого не уменьшилось строгое с ним обращение.

23

Многие из его басен были уже написаны и известны, хотя появились в печати в 1668 г.

24

Камердинер короля, следовавший за ним во всех его любовных приключениях, которого очень любил Людовик. Он впоследствии был версальским губернатором. Бонтан был сын провинциального цирюльника, привезенного в Париж Мазарини.

25

Пегиллен, впоследствии граф и герцог Лозен, был уже в большой малости у короля.

26

Свадьба эта была в 1661 г.

27

Здесь дело идет об отце маршала Виллора.

28

От этой карусели площадь и получила свое название.

29

Неизвестно каким образом Вольтер мог в своем «Веке Людовика XIV» поместить, что это письмо считали написанным Филиппом IV к своей дочери; автор летописей приводит его здесь буквально, и ясно, что оно не могло быть приписано испанскому королю.

30

Маркиз Вард разделял с Пегилленом и Гишем благосклонность короля; он командовал сотней швейцарцев.

31

Впоследствии Людовик ХIV дозволил этой королеве пребывание во Франции; но катастрофа с Мональдски, недавно поставленная на многих наших театрах, принудила короля, выслать Христину из королевства.

Может быть, кому-нибудь из читателей будет любопытно узнать, что это за катастрофа. Мональдески из благородной римской фамилии Орвието вступил в молодости в службу Шведской королевы Христины, был при ней обер-шталмейстером, сопровождал во всех путешествиях после ее отречения и жил с ней в самых коротких отношениях. Во время пребывания во Франции Христина обвинила его в измене и велела умертвить в Фонтэнебло (1657). Убийство это приписывают ревности; некоторые полагают, что Мональдски написал пасквиль на свою благодетельницу.

32

Это был храбрый офицер, хотя, Тюрен и отпустил на его счет следующую шутку: Бюсси относительно песни, самый лучший офицер в армии.

33

В числе французов, награжденных королем надобно поименовать Расина, Кино, Флешье, Шаплэна и Котеца. Боало был тогда обойден: он сочинил тогда одни лишь сатиры, а этот род поэзии редко получает публичные награды.

Из числа иностранцев король щедро наградил ватиканского библиотекаря Алацци; графа Грациани, государственного секретаря при герцоге Моденском; Фоссиуса, историографа Соединенных Штатов; Гуггенса, знаменитого голландского математика и мн. др.

34

Первые общественные кареты учреждены были во Франции при Карле IX.

35

Людовик Бурбонский, род. 27 декабря 1663, ум. 13 июля 1666.

36

Портной королевы зашнуровывал ее величество, что было согласно с тогдашними обычаями. У женщин совсем не было портних, но портные шили им платья, корсеты и примеривали. Обычай этот часто подавал повод к любовным интригам – обожатели переодевались портными.

37

Людовик XIV избрал шестьдесят дворян, которые могли сопутствовать ему в его небольших увеселительных поездках, не испрашивая позволения. Он приказал им иметь для этого случая казакины из голубого муара, вышитые серебром, подобные тому, какой он сам надевал в этих поездках. Пожалование это считалось весьма почетным.

38

Можно проверить в архивах Сенского департамента списки прихода сен-Поля с 1640 по 1658, и там буквально вписаны приведенные вами заметки.

39

Людовик XIV сам назвал эти увеселения удовольствиями «Очаровательного острова».

40

Колесница эта, говорит Вольтер в своем «Веке Людовика XIV», имела 24 фута длины, 15 ширины и 18 вышины.

41

Брат маршала, но он был не расположен подражать его воинственным подвигам. Зять его Гамильтон издал Мемуары этого авантюриста.

42

Вступление в Дюнкирхен и Лотаринская кампания скорее походили на придворное путешествие, нежели на военный поход.

43

Кольбер намекает здесь на маркиза Лувуа, который в это время много занимался военными делами и предавался той грубости, которая была ему свойственна…

44

В это время напечатана была лишь часть сказок; остальные появились в 1671 г

45

Тунисские и алжирские морские разбойники тревожили французскую торговлю с Левантом. Желая положить конец их грабежам, Кольбер присоветовал основать колонию на этих Варварийских берегах. Многочисленное войско под начальством герцога Бофора высадилось возле Жигери и овладело ею. Но вскоре, будучи атаковано превосходными неприятельскими силами, французы принуждены были сесть на суда и удалиться.

46

Советник Беррье, во время процесса Фуке сошел с ума и впал в бешенство: он только и говорил, что о колесах и виселицах. Его связали; доктор пустил ему кровь, и потом снова Беррье заседал в суде.

47

Клод Перро составил также план обсерватории, которая была начата в следующем году.

48

Именно за эти четверостишия, украшенные самыми безнравственными изображениями придворной жизни, Бюсси был заключен в Бастилию. Этот пасквиль в стихах был пропет в одной оргии; в числе частей были враги поэта и донесли. Многие писатели и сам Вольтер ошибочно полагали, что Бюсси был арестован за свою «Любовную историю Галлов»: в этой книге заключаются события, случившиеся после этого ареста.

49

Кажется, что здесь дело идет о Фуке.

50

Дом этот занимал пространство, на котором впоследствии была построена тюрьма Сент-Пелажи. Часть старинного здания существует и до сих пор.

51

Надгробное слово Анне Австрийской говорил Боссюэт; речь эта недостойна своего знаменитого автора.

52

Впоследствии узнали, что это была госпожа Монгла, одна из прелестнейших современных женщин.

53

Некоторые авторы Мемуаров утверждают, что в этой роте мушкетеров служил Ян Собесский, который стал впоследствии польским королем.

54

Это звание дяди генерального контролера было может быть единственное, зарекомендовавшее Пассора, человека, посредственного, который отличался только свирепой ненавистью во время процесса Фуке.

55

Ее впоследствии в этой роли превзошла девица Шаммеле, которая в одно и то же время дебютировала в «Гермионе» и в сердце Расина.

56

Слова эти приписывают девице Шаммеле.

57

Так безразлично назывались гуляки и мошенники, овладевавшие городом с восьми часов вечера.

58

Чрезвычайный совет 1666 г. энергично восстал против подобных нелепостей, которые были запрещены; обычай, однако же, поддерживал их несколько времени, но им положила конец прекрасная комедия «Тяжущиеся».

59

Этот поэт был еще только известен посредственными комедиями; с тех пор оперы его приобрели ему славу. Несправедливая критика на Кино составляет пятно на карьере Боало, и публика опровергла ее.

60

Аббат Ваттвиль, который оскорбил нашего посланника в Лондоне в 1862 г.

61

Сын принца Конде.

62

Людовик Бурбонский, герцог Вермандуа, род. 20 октября 1667 г.

63

Мадемуазель отдавала ему около двадцати миллионов.

64

Венецианцы согласились защищать это неважное владению только по беспрерывным настояниям папы, который боялся населения неверных на острове, близком к его владениям. Он не жалел золота венецианцам, и вот причина почему они защищались. Но пришлось уступить силе, и Кандия сдалась в 1669.

65

Через несколько лет некто Паскаль устроил на Сен-Жермэнской ярмарке таверну, которую назвал кафе, потому что в ней подавался этот напиток. Успех был непродолжителен и мода на кофе прошла, как и предсказывала госпожа Севинье. Но в 1669 Франсуа Прокоп ввел его в употребление в заведении, доселе носящем его имя. Кофе и Расин останутся.

66

Людовик – Август Бурбонский, потом герцог Мэн.

67

Девица Керуайль, та самая особа, которая под именем девицы Портсмут до такой степени овладела Карлом II, что значила более, нежели сам король: Герцогиня была красавица, хотя очень полна: но ее чрезмерная полнота и слишком развитые формы именно и победили английского короля, который и не искал нежности в любви, а предпочитал существенное идеальному.

68

Это название давалось сперва полукопью, когда армия была вооружена копьями; потом стали называть эспонтоном ружье более легкое и более украшенное, чем обыкновенные мушкеты, которые долго имели офицеры.

69

Убор был род вуали, которую прикрепляли к волосам и квадратные концы которой спускались на затылок. Девицы и молодые женщины совсем не носили его.

Content

Жорж Тушар-Лафосс
Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2
Правление Людовика XIV (1659–1671)

Глава I. 1659–1660

Глава II. 1661

Глава III. Продолжение 1661

Глава IV

Глава V. Продолжение 1661

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X. 1664

Глава XI. 1665

Глава XII. 1666

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV. 1670

Глава ХVI. 1671

Примечания