Император Пограничья 13

Глава 1

Мы добрались до окраин Николополья как раз когда утренний туман начал подниматься от реки, окутывая деревню серой пеленой. Я поднял руку, останавливая отряд в последних кустах перед открытым пространством. Восемь бойцов моей гвардии замерли как статуи — результат улучшений Зарецкого делал их движения нечеловечески точными.

«Скальд, — мысленно позвал я фамильяра, — разведка».

«Разведка, разведка!.. — обиженно возмутился ворон. — Вечно обращаешься, только если тебе что-то от меня надо! У меня, между прочим, тонкая душевная организация. Вот ты знаешь, какой у меня любимый цвет? А? А⁈» — в голосе слышались явные нотки страдания.

«Орешки».

«Ну разведка, так разведка!» — тут же просиял Скальд, и вся обида мгновенно испарилась.

Чёрный ворон взмыл в туманное небо, и через мгновение я уже смотрел на деревню его глазами. Четверо часовых расположились по периметру — двое у въезда со стороны дороги, один на колокольне местной часовни, ещё один патрулировал задворки.

У стены крайнего дома лежали двое местных мужиков — видимо те, кто совсем недавно пытался вступиться за своих жён и дочерей. Лица в крови, одежда порвана, руки связаны за спиной. У одного сломан нос, кровь засохла на подбородке, дышал тяжело и прерывисто. Второй стонал, пытаясь перевернуться набок — видимо, досталось по рёбрам. Шевелятся, значит, живы. Соколова сможет им помочь, как разберёмся с этой двуногой поганью, что захватило деревню.

Основная масса наёмников ещё спала или отходила от вчерашней попойки. Через окна домов я видел разбросанные бутылки, валяющееся оружие. В центральном доме, принадлежащем старосте и судя по всему занятом командованием, начиналось какое-то движение.

— Отходят от пьянки, — прошептал я спутникам. — Большинство ещё не в форме.

— Момент удачный, воевеода, — отозвался приглушённым голосом Ермаков.

— Лихачёва, — продолжая изучать будущее поле боя, обратился я к женщине, — туман недостаточно плотный. Усиль.

За прошедшие месяцы Раиса, как и остальные маги поглощала Эссенцию, используя мой ритуал, и уже достигла ранга Подмастерья, что значительно усилило её возможности. Услышав приказ, она шагнула вперёд, и тени вокруг нас задвигались, словно живые. Тенебромантка сплела из утреннего полумрака дополнительную завесу, делая туман непроницаемо густым на подходах к деревне.

— Красиво работаешь, — одобрил я. — Брагина — сними дозорного на часовне и займи позицию, тебе оттуда весь посёлок будет, как на ладони. Соколова — вначале разбираемся с врагом, потом займёшься ранеными.

Обе девушки почти синхронно подтвердили получение приказа.

Марья растворилась в тумане, словно её и не было. Через фамильяра я наблюдал, как тёмная фигура скользнула к задней стене часовни — там, где старые доски давали достаточно выступов для подъёма. Брагина двигалась абсолютно беззвучно, каждое движение выверено до миллиметра. Результат алхимических улучшений — человек превращался в идеальную машину для убийства.

Часовой на колокольне курил, опёршись на деревянное ограждение, и лениво осматривал туманные окрестности. Марья поднималась по стене, как паук — цепляясь за малейшие неровности, используя силу пальцев и безупречное чувство равновесия. Через минуту она уже висела под самой площадкой колокольни.

Ещё секунда — и Брагина бесшумно перекатилась через край. Часовой даже не успел обернуться. Девушка оказалась за его спиной в мгновение ока. Левая рука легла на рот, намертво блокируя любые звуки, одновременно дёрнув голову назад и обнажив шею. Правой рукой, в которой уже поблёскивал клинок, она с силой провела лезвием поперёк горла — одним быстрым движением, как мясник разделывает тушу. Клинок вошёл глубоко, перерезав и трахею, и сонные артерии. Противник судорожно дёрнулся, пытаясь вырваться, но силы стремительно покидали его тело вместе с жизнью — кровь хлестала из рассечённых сосудов, заливая грудь, а лёгкие заполнялись красной пеной.

Секунда, другая, и он уже оседал назад, поддерживаемый нашим снайпером.

Брагина подхватила падающее тело, не давая ему с грохотом рухнуть, аккуратно опустила на пол колокольни, а через миг заняла позицию у ограждения. Подняла винтовку, настроила прицел. Вся операция заняла меньше трёх минут.

— Позиция занята, — донёсся её приглушённый голос через амулет связи. — Обзор отличный.

Через Скальда я продолжал наблюдать за центральным домом. Дверь распахнулась, и вышел крепкий бородатый мужчина в тактической куртке — командир, судя по уверенной манере держаться. За ним высыпали ещё трое человек.

— Хватит жрать водку как свиньи! — рявкнул офицер, заговорив с неожиданной сильным кавказским акцентом. — Ахмед, Рустам, будите остальных! Через час выдвигаемся!

— Зачем так спешить, Аслан? — возразил один из наёмников. — Можно задержаться, ещё развлечься и потом пустить под нож и эту деревню тоже. Наверняка ведь присягали Платонову, как и другие.

— Идиот! — командир замахнулся, но сдержался. — Нам дали список деревень для зачистки. В нём Николополья нет! Хочешь, чтобы князь нам бошки поотрывал за самодеятельность?

— Да кто узнает…

— Заткнись! Собирайтесь, я сказал!

Наёмники нехотя начали расходиться, пиная двери домов и матерясь на смеси русского и кавказских диалектов.

— Журавлёв, — тихо позвал я сапёра, наблюдая, как наёмники начали стягиваться к своим машинам. — Видишь, где они собираются? Сможешь незаметно подложить сюрпризы, что недавно Исаев подготовил?

Севастьян усмехнулся, доставая из сумки несколько алхимических гранат:

— А то! Только противогазы не забудьте надеть.

Гвардейцы начали бесшумно доставать маски из сумок. Я натянул свою, проверяя герметичность.

— Раиса, прикроешь его тенями?

Лихачёва кивнула, и вокруг сапёра сгустилась тьма. Он двинулся к деревне, практически растворившись в усиленном тумане. Через Скальда я следил за его продвижением — тёмное пятно скользило между домами, подбираясь к транспорту наёмников. Древние машины были залатаны кусками жести разных цветов, но двигатели, судя по звуку, работали исправно. Севастьян ловко закатил гранаты под днище машин и начал отход.

В этот момент из ближайшего дома вывалились ещё трое наёмников, волоча за волосы молодую женщину. Та едва поспевала за ним, спотыкаясь в прихваченной утренним морозом грязи. Во время очередного рывка, она взвизгнула от боли и почти рефлекторно взмахнула рукой, рассекая кожу на щеке наёмника обломанными ногтями.

— Ах ты ж, сука! — в его голосе смешались искреннее удивление и возмущение, как у человека, которого без предупреждения внезапно цапнул безобидный пёс.

Сильный удар по лицу бросил несчастную на колени. Я стиснул зубы, готовый превратить его тело в кровавую взвесь, но дал Журавлёву довершить отход. Как только он вернулся в строй, я прошептал в амулет связи:

— По моему сигналу. Молотов, Ермаков — левый фланг. Железняков, Каменев — правый. Лихачёва — устрой хаос. Журавлёв, действуй.

Гранаты взорвались одновременно, выпуская густое облако едкого дыма. Наёмники у машин взвыли, хватаясь за мгновенно покрасневшие глаза, дико кашляя и заливаясь слезами.

— Вперёд! — рявкнул я.

Гвардия ударила со всех сторон одновременно. Игнат Молотов и Дмитрий Ермаков в броне из Сумеречной стали, несущие массивные пулемёты как обычную винтовку, открыли ураганный огонь по скоплению противника на центральной площади. Чуть в стороне Железняков и Каменев методично расстреливали выбегающих из домов полуодетых наёмников.

— Нападение! К оружию! — заполошно заорал командир, пытаясь организовать оборону.

Но было слишком поздно.

Емельян Железняков ворвался в крайний дом, снеся и дверь, и часть стены. Сил ему теперь было не занимать. Изнутри донеслись крики и стрельба. Через мгновение в окно лицом вперёд вылетел наёмник, приземлившись в грязь под хруст ломаемых позвонков.

— Двое с заложниками в доме справа от Каменева, — в ухе раздался спокойный голос Брагиной.

Всеволод как раз уходил от автоматного огня из окна деревянной постройки сверхъестественно быстрым рывком. Пули выбили фонтанчики грязи из земли там, где он находился секунду назад.

Штурмовик рванул к указанному дому, на ходу вскидывая автомат, и буквально пробил стену насквозь, залетев внутрь в длинном прыжке. Раздались приглушённые выстрелы, крики, звук падающих тел. Через минуту наш боец появился в дверном проёме

Краем глаза я видел, как наш полевой медик, Марина Соколова, сняла метким выстрелом полуодетого солдата удачи, который вывалился из сарая с обрезом в руке, второй пытаясь подтянуть штаны.

Я сосредоточился на металле вокруг, ощущая каждый железный предмет как продолжение собственного тела. Автоматы в руках наёмников, ножи за поясами, даже пряжки ремней — всё это пульсировало в моём сознании, готовое подчиниться воле. Четверо врагов, засевших в центральном доме, открыли огонь из окон, но летящие в мою сторону пули замерли в воздухе, словно попав в невидимую стену.

— МАГ! У НИХ МАГ! — заорал кто-то.

— ГДЕ ЭМИН?!!

Мысленным усилием я развернул стволы чужих автоматов, заставляя каждого целиться в товарища. Раздались крики ужаса — враги пытались бросить автоматы, но их пальцы словно приросли к рукояткам из-за металлических лент опутавших чужие конечности.

Ещё одно усилие воли, и спусковые крючки вжались до упора сами собой. Короткие очереди прошили тела стрелков в перекрёстном огне. Крики оборвались. В окнах центрального дома больше не мелькали силуэты.

Марья Брагина с крыши сарая методично отстреливала тех, кто пытался организовать сопротивление. Её новые артефактные очки, спасибо Сазанову, позволяли видеть жизненную ауру даже сквозь стены домов. Выстрел — и наёмник, прятавшийся за углом, упал с простреленной головой. Ещё выстрел — и стрелок за стеной второго этажа, чей металл я ощущал, как продолжение себя, отлетел вглубь комнаты.

— Слева, за поленницей! — предупредила она.

Игнат развернул Трещотку, превращая поленницу в щепки. Двое спрятавшихся за ней наёмников не успели даже вскрикнуть.

Через глаза Скальда я видел всю деревню как на ладони. Ворон кружил над крышами, то поднимаясь выше для общего обзора, то пикируя вниз для детального наблюдения за отдельными участками боя. Его зрение позволяло мне одновременно отслеживать продвижение Каменева к дому с заложниками, контролировать позицию Брагиной на колокольне и видеть, как остальные бойцы прочёсывают улицы. Картина складывалась целостная — словно я находился сразу в нескольких местах, координируя действия отряда и видя каждое движение противника. Этот двойной обзор — собственными глазами и глазами фамильяра — давал огромное тактическое преимущество.

В одном из домов ситуация осложнилась. Емельян Железняков сжато доложил ситуацию: трое врагов захватили семью с детьми.

Сквозь его амулет связи доносился басовитый и крайне нервный крик одного из представителей Чёрных Молний:

— Назад! Назад, или я вышибу им мозги!

Всё это сопровождалось плачем невидимой мне снаружи женщины.

Я уже собирался отдать приказ, но мелькнувшая дальше по улице Тенебромантка растворилась в тенях. Через мгновение в доме с заложниками погас всякий свет — даже утренние лучи солнца не проникали в окна. Под шелест клинков, пластающий хрупкую плоть, раздались три коротких вскрика, а следом звук падающих тел.

— Чисто, — спокойно доложила Раиса, выводя семью из дома. — Заложники целы.

Больше половины бойцов «Чёрных Молний» были нейтрализованы, но внезапно я засёк, как под грохот автоматной стрельбы из дома вылетел худощавый тёмноволосый мужчина с камуфляжных штанах и белой майке на голое тело, сжимающий в руке магический жезл. Рикошетящие от его защитного барьера пули разлетались во все стороны, точно галька под колёсами машины. Емельян Железняков преследовал противника, наставив на него автомат и выпускал очередь за очередью, пока не опустошил магазин до конца.

Незнакомец оказался магом ранга Мастера первой ступени, судя по плотности его ауры. Тот издал гортанный крик, и по левую руку от него из сарая выметнулись два матёрых волка и огромный бурый медведь. Звери двигались неестественно синхронно, их глаза горели тусклым жёлтым светом магического подчинения.

Бестиамант… Довольно редкая специализация, позволяющая подчинять себе и усиливать диких животных, заставляя их драться вместо себя. Пальцы мага сплетали невидимые нити контроля, направляя зверей на ближайших к нему гвардейцев — Железнякова и Ермакова, который прибежал на помощь товарищу.

Емельян спешно перезаряжал автомат, когда на него сбоку прыгнул волк. Челюсти щёлкнули там, где мгновение назад была человеческая шея. Железняков стремительно откатился, но второй волк уже вцепился зубами в цевьё автомата и вырвал оружие из рук, едва не сломав пальцы Емельяна.

— Сучье вымя! — прорычал штурмовик, выхватив боевой нож и пистолет.

Первый волк кружил вокруг, выискивая уязвимое место в защите. Емельян двигался с нечеловеческой скоростью — результат улучшений Зарецкого, — но волки под контролем бестиаманта атаковали слаженно, как единый организм. Железняков полоснул ножом по морде одного, тут же выстрелил из Степного Орла в другого, едва не пробив череп. Зверь сместился в сторону, но недостаточно быстро. Пуля пропахала его бок, уйдя в землю. Раненый волк взвыл, но не отступил — магическое подчинение гасило инстинкт самосохранения.

Медведь тем временем обрушился на Дмитрия Ермакова. Трёхсоткилограммовая туша врезалась в гвардейца, сбивая с ног. Любого обычного человека такой удар убил бы на месте, но усиленные кости Дмитрия выдержали. Он перекатился назад через голову, уходя от когтистых лап, и поднялся на ноги.

— Зря ты так, Михаил Потапыч, — безмятежно пробурчал Ермаков.

А потом произошло нечто невероятное. Хоть я и видел это прежде во время штурма базы Гильдии Целителей, но картина всё равно впечатляла до глубины души.

Молодой человек глубоко вдохнул, и его тело начало меняться. Соматомантия — редчайший дар, позволяющий изменять параметры собственного организма. Мышцы Дмитрия вздулись, рост увеличился почти до двух с половиной метров.

Доспехи из Сумеречной стали, прежде болтавшиеся на теле, плотно охватили фигуру. Благодаря хитроумной системе подвижных соединений и заложенному конструкторами запасу габаритов, броня расширялась, металлические сегменты расходились по потайным механизмам, подстраиваясь под увеличивающиеся размеры владельца.

Медведь замер на мгновение, сбитый с толку внезапной трансформацией противника. Этого хватило. Ермаков прыгнул вперёд с неожиданной для его новых габаритов скоростью, забросив себя на загривок бурого хищника. Массивные руки обхватили череп медведя выгибая его назад. Зверь заревел, пытаясь вырваться, когти царапали пустоту, а Дмитрий тянул всё сильнее.

Раздался влажный хруст. Хребет медведя переломился. Животное обмякло, и Ермаков упал в стороне. Его тело начало возвращаться к нормальным размерам — поддержание такой трансформации требовало солидных затрат энергии, весьма ощутимых даже для Подмастерья.

Железняков тем временем прикончил обоих волков. На его лице и руках виднелись глубокие царапины, куртка была порвана в нескольких местах, но панцирь из Костедрева спас от самых страшных ран. Емельян стоял на ногах и злобно ухмылялся, глядя в глаза магу.

— Ещё зверушек не осталось? — прохрипел он, вытирая кровь с разбитой губы.

Бестиамант попятился, его лицо побледнело, а язык нервно облизнул губы под аккуратными усами. Потеря контролируемых животных явно дезориентировала мага. Он попытался сплести какое-то атакующее заклинание, воздвигая вокруг себя мерцающий щит, но сбоку грохнул выстрел из подствольника — граната угодила прямо в магический барьер и взорвалась, разнеся защиту в клочья. Оглушённый взрывом маг пошатнулся, и Марья Брагина с крыши сарая тут же взяла его на прицел. Выстрел — и бестиамант рухнул с простреленным черепом, выронив из рук жезл.

Емельян возмущённо крутанулся в сторону Каменева, который с кривой ухмылкой держал на плече автомат с подствольным гранатомётом.

— В большой семье клювом не щёлкают, — издевательски протянул Всеволод.

В этот момент из окна центрального дома, где забаррикадировался командир «Чёрных Молний», раздался гортанный крик:

— Маркграф! Маркграф Платонов! Выслушайте меня! Мы можем договориться!

Я подошёл ближе, не скрываясь, зная, что ничто из их арсенала не сможет мне повредить. Возле одного из домов я заметил Марину Соколову и Севастьяна Журавлёва, держащих на прицеле сдавшихся наёмников. Целая группа лежала лицом в землю, закинув ладони на затылок.

Командир ратной компании, судя по голосу тот самый Аслан, сидел привалившись спиной к стене возле окна. В глубине помещения маячили силуэты ещё троих наёмников.

— Я готов заключить сделку! — нервно продолжал командир. — Дайте мне две тысячи рублей за компенсацию расходов, и мы уходим из Пограничья! Тысячу! И даю честное слово — больше никогда не возьмём здесь заказы!

Я молча смотрел на окно. В голосе наёмника звучало отчаяние, но какая невероятная наглость — требовать деньги за то, чтобы убраться отсюда живым.

— Пятьсот! И информация! — крикнул Аслан. — Я знаю планы других ратных компаний, маршруты, цели! Всё расскажу! Только заплатите за мирный уход!

Восхитительно. Этот ублюдок избивал местных жителей, грабил деревню, а теперь ещё и требует от меня плату за милость не делать этого впредь. Такой уровень беспринципности почти достоин уважения.

— Мертвецам деньги не нужны, — коротко ответил я, легко распознав ложь в словах противника.

— Сто рублей! — голос командира сорвался на визг. — И мы поклянёмся никогда больше не появляться в ваших землях!

Я повернулся к ближайшим гвардейцам:

— Всех в расход.

Молотов кивнул, поправляя Трещотку. Из дома донеслись проклятия Аслана, смешанные с криками о международном праве и конвенциях, но я уже отвернулся. Ермаков и Железняков подступили, вытаскивая гранаты из подсумков.

Но тратить боеприпасы нам не пришлось.

Местные жители, до этого момента прятавшиеся по домам, начали выходить на улицы. Сначала по одному, потом группами. В руках у них были вилы, топоры, серпы — всё, что могло служить оружием.

— За Николополье! — крикнул кто-то.

— Смерть насильникам! — подхватили другие.

Толпа, как прилив, понеслась к группе пленных наёмников. Избитые вчера мужики, которых подлатала Марина Соколова, ковыляли впереди, сжимая дубины. Женщины, пострадавшие от бесчинств Чёрных Молний, шли следом с решительными лицами.

Крестьяне накинулись на раненых и сдавшихся наёмников. Это не был бой — это была расправа. Месть за унижения, насилие, грабежи. Мои гвардейцы могли их удержать, но я не отдал такого приказа. Останавливать жителей означало защищать тех, кто час назад терроризировал деревню.

Военнопленные заслуживают суда и достойного обращения. Для карателей и мародёров есть только один приговор — смерть на месте.

«Хозяин! — запаниковал ворон. — Катастрофа! Сюда едет целая армия! Человек сто, все вооружены до зубов! Мы же все погибнем!»

Я выругался сквозь зубы. Теперь, когда мы подарили этим людям надежду, мы не можем бросить их без защиты. А теперь ещё и подкрепление противника на подходе.

Глава 2

Архип сидел в кабине головного грузовика, поправляя чёрную повязку на левом глазу. Три армейских «Берёзы-М» и два военных внедорожника двигались по разбитой дороге к Николополью. В кузовах тряслась сотня бойцов Грозовой Стражи — проверенных ветеранов, прошедших не одну кампанию. Старый командир откинулся на спинку сиденья, разглядывая единственным глазом утренний туман над полями. За десятилетия службы он научился чувствовать беду задолго до её появления, и сейчас что-то царапало его нутро тревожным предчувствием.

Грохот автоматных очередей донёсся издалека, заставив водителя притормозить. Архип резко выпрямился, прислушиваясь. Стрельба шла со стороны деревни — плотная, хаотичная, с характерным звуком разрывов гранат.

— Стоп, машина! — рявкнул одноглазый командир, и колонна замерла. — К оружию, быть наготове! Смотреть в оба!

Он выскочил из кабины, прихрамывая на правую ногу — старая рана от осколка давала о себе знать в сырую погоду. К нему уже спешили офицеры из других машин.

— Старшой, что за пальба? — спросил молодой лейтенант Вергизов, недавно уволившийся из регулярных войск.

— То-то и оно, что не знаю, — процедил Архип сквозь зубы. — Чёрные Молнии должны были в этих местах проходить, а громыхает так, будто целая рота штурмует укреплённый форт.

Старый волк обвёл взглядом своих офицеров — четверых опытных мужиков, с которыми прошёл огонь и воду. Каждый понимал, что лезть вслепую в неизвестную заварушку — верный способ положить всех людей и при этом ни заработать ни копейки.

— Кравчук, Семёнов, Рябых! — выкрикнул командир имена лучших разведчиков. — Живо ко мне!

Трое ветеранов выскочили из второго грузовика. Кравчук — жилистый мужик лет сорока с лисьей мордой и быстрыми глазами. Семёнов — бывший егерь, способный часами лежать в засаде без единого движения. Рябых — невзрачный тип с редким Талантом создавать невидимые магические сенсоры.

— Обойдёте деревню с трёх сторон, — приказал Архип, чертя палкой на земле примерную схему. — Кравчук — с запада через рощу. Семёнов — с востока по оврагу. Рябых запустишь своё око с севера, но сам не лезь близко. Через пятнадцать минут жду докладов. Ясно?

Разведчики кивнули и растворились в утреннем тумане. Архип вернулся к грузовику, достал из кармана помятую фляжку с домашней настойкой, сделал глоток. Молодой лейтенант покосился неодобрительно, но промолчал — не его дело учить старого командира.

Время тянулось медленно. Стрельба в деревне стихла, оставив после себя гнетущую тишину. Первым вернулся Кравчук, запыхавшийся и взмокший.

— Командир, видел издалека… — он перевёл дух, вытирая пот со лба. — Двухсотые[1] лежат. Чёрные Молнии, судя по униформе. Человек двадцать-двадцать пять точно.

Следом появился Семёнов, его камуфляж был испачкан грязью от ползания по оврагу.

— В самой деревне вооружённых не видел, — доложил он кратко. — Местные добивают трёхсотых[2]. Хаос полный, бабы с вилами бегают, мужики с топорами.

Архип нахмурился. Картина складывалась странная — кто-то атаковал Чёрные Молнии и исчез, оставив местных расправляться с остатками.

Рябых вернулся последним, и по его бледному лицу командир понял — пластун увидел что-то важное.

— Запустил сенсор через северную околицу, — начал маг, нервно облизывая губы. — Засёк четверых в деревне. Хорошо экипированы — доспехи необычные, оружие… Прятались между домами, выжидали. Я попытался рассмотреть получше, но тут мой сенсор… его уничтожили. Просто развеяли, как дым. Там есть маг, командир. И не слабый.

— Отряда Платонова, — выдохнул Архип, сплюнув в сторону, — больше некому. Только у него есть силы и наглость атаковать наёмников князя.

В этот момент дозорные привели связанного мужчину в порванной форме Чёрных Молний. Боец был молодой, лет двадцати пяти, с мелкими чертами лица и беспокойными глазами. На щеке красовался свежий синяк, губа разбита.

— Поймали в полукилометре отсюда, — доложил дозорный. — Полз по кустам, пытался незаметно свалить.

Архип подошёл к пленнику, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Имя?

— Тришка… Трифон Мелехов, — выдавил наёмник.

— Что там произошло?

Пленник замялся, но удар кулаком в солнечное сплетение от «союзников» быстро развязал ему язык.

— Напали… внезапно… — захрипел Трифон, пытаясь отдышаться. — Мы ещё с похмелья были, половина спала. Они из тумана вышли, как призраки. Гранаты кинули, дым едкий… глаза выжигает. Потом стрельба началась.

— Кто напал? Сколько их было?

— Не знаю точно… может, десять, может, больше. Двигались быстро, нечеловечески быстро. У одного силы как у комбайна — медведя Эмина… нашего мага, — торопливо пояснил он, — голыми руками переломил. Девка была с винтовкой, с колокольни стреляла, не промахивалась.

Архип отпустил подбородок пленника.

— А сам Платонов там был? — спросил командир.

— Не видел… не знаю, — Трифон покачал головой. — Я, когда понял, что дело швах, свой Талант включил. Слияние с фоном — могу незаметным стать на время. Пока все дрались, я и выскользнул. Но энергия кончилась быстро, ваши меня и засекли.

Одноглазый командир отвернулся, размышляя. Злость кипела в груди — эти идиоты из Чёрных Молний всё испортили. Аслан получил чёткий приказ: только деревни из списка, никакой самодеятельности. А эти животные напились и полезли терроризировать обычных крестьян.

— Недоумки! — выругался Архип вслух.

Если по Пограничью пойдёт молва, что наёмники режут всех без разбора, каждая деревня ощетинится, что твой ёж. Из каждого окна будет ствол торчать. Ни припасов не купишь, ни на постой не встанешь!

Он повернулся к офицерам, собравшимся полукругом.

— Ну что, господа дармоеды, ситуация дерьмовая. Часть людей Платонова застряла в Николополье. С ними маг. Варианты?

Первым заговорил капитан Наумов, крепкий мужик с квадратной челюстью:

— Можем обойти деревню лесом, ударить по южным поселениям. Пока Платонов возится тут, выполним основную задачу. Сабуров всё равно не приказывал трогать Николополье.

— Или атаковать сейчас, — вмешался лейтенант Вергизов. — Они устали, боеприпасы потратили. Сотня против десятка-двух — раздавим числом.

— Ты про мага-то не забывай… давитель! — зло бросил Наумов.

Старший сержант Кулик, седой ветеран, покачал головой:

— Рискованно. Не знаем точно, сколько их там. А если заблокировать дорогу на юг? Не дадим Платонову защищать свои деревни, и половину отряда в обход пустим?

— Можем подождать Булат, — предложил четвёртый офицер. — Они через час подойдут. Вместе точно справимся.

Архип слушал, прикидывая варианты. Каждый имел свои плюсы и минусы, но что-то подсказывало старому волку — решение нужно принимать быстро.

Капитан Наумов наклонился к командиру, косясь в сторону пленника, и зашептал что-то на ухо. Архип прищурил единственный глаз, затем медленно оскалился в хищной улыбке и кивнул.

* * *

«Сколько времени до контакта?»

«Десять минут, — отозвался Скальд, — может, пятнадцать. Они осторожничают, выслали разведку».

Я быстро оценил ситуацию. Половина гвардейцев занята зачисткой остатков Чёрных Молний. Боеприпасы потрачены, хоть Журавлёв с Соколовой и тащили на себе солидный запас патронов среди прочего. Позиции не подготовлены. А главное — противник знает, что здесь идёт бой, и придёт готовыми.

— Раиса! — позвал я тенебромантку, — добить оставшихся наёмников! Живее!

Лихачёва кивнула и растворилась в тенях, направляясь к последнему очагу сопротивления.

— Всем пополнить боеприпасы. Молотов, Железняков, — занять позиции у на северной стороне! На глаза не показывайтесь. Ермаков, Каменев — встаньте на другом въезде в деревню! Брагина — оставайся на колокольне, следи за дорогой! Журавлёв — мины на дорогу, быстро!

— А жители? — спросил Всеволод, кивая на продолжающуюся расправу.

— Пусть выпускают пар, но организованно! — рявкнул я. — Старосту ко мне!

Седобородый старик подбежал, задыхаясь. На его рубахе были брызги чужой крови.

— Слушай внимательно, — схватил я его за плечи. — Через десять минут здесь будет ещё сотня наёмников. Если твои люди не прекратят самосуд и не спрячутся по подвалам, все погибнут. Понял?

Старик побледнел:

— Понял, воевода. Сейчас всех уберу.

Он побежал к толпе, размахивая руками и что-то крича. Постепенно крестьяне начали расходиться, утаскивая с собой трофейное оружие и раненых односельчан.

Я посмотрел на северную дорогу. Где-то там, за поворотом, уже собиралась новая угроза. День, начавшийся как точечная операция по освобождению деревни, грозил превратиться в полномасштабное сражение.

— Готовимся к обороне! — скомандовал я. — Не робеть! Если что, подстрахую.

Слитная какофония голосов в моём амулете связи почти обиженно выразила общую мысль, что они и не думали трястись и вообще таких вражин на завтрак ели пачками. Кого они хотели убедить — себя или меня, оставалось загадкой.

Глазами Скальда я смотрел, как вражеские силы застыли на некотором отдалении от деревни. Вскоре от них отделилась троица разведчиков и поползла в нашу сторону. Близко они не подходили, осматривая наши позиции в бинокли, и все гвардейцы по моему приказу затаились в домах, скрывая наше присутствие.

В какой-то момент я ощутил нехороший зуд на загривке и буквально почуял присутствие чужой магии. Напитав глаза энергией, тут же засёк осторожное движение какого-то конструкта, похожего на лазурный глаз размером с арбуз. Он парил над землёй, осторожно заглядывая в дома по обе стороны улицы, явно направляемый чужой волей. Похоже, какой-то сенсор — магический разведчик, призванный выявить присутствие защитников в деревне.

Мимолётный импульс магии, и вражеский глаз лопнул, как мыльный пузырь.

Скальд продолжал транслировать картинку, не решаясь приближаться к врагам. Те засекли его и для острастки выпустили очередь, чудом не задев пернатого.

«Хозяин! — возмущённо застрекотал ворон. — Они в меня стреляли! В меня! В благородную птицу с тонкой душевной организацией! Чуть крыло не оторвали! А я ведь только смотрел! Просто смотрел, и всё! Это же варварство! Издевательство! Я мог погибнуть! Представляешь? Твой верный фамильяр мог стать кучкой перьев! И кто бы тогда делал разведку? Кто бы подсказывал тебе умные мысли? А ведь я ещё молодой ворон, у меня вся жизнь впереди! Хочу семью завести, воронят вывести! А эти бандиты чуть моё счастье не разрушили! Требую компенсацию! Тройную порцию орешков! И извинения!»

Мой тяжёлый вздох заставил бы театрального режиссёра Градского впечатлённо кивнуть.

Тем временем по северной дороге к деревне приближалась одинокая фигура. Я прищурился, разглядывая идущего — один из наёмников Чёрных Молний, судя по остаткам формы. На нём болталась камуфляжная куртка явно с чужого плеча, слишком просторная и длинная. Рукава закатаны несколько раз, подол доходил почти до колен.

— Эй! Не стреляйте! — закричал боец, подняв руки. — Я с посланием от нашего командира!

Молотов и Железняков переглянулись. Игнат покрепче перехватил Трещотку, а Емельян сплюнул в сторону.

— Командир приказал передать! — продолжал кричать наёмник, шагая в нашу сторону. — Мы уходим! Не хотим связываться с вами!

Я почувствовал фальшь в каждом его слове. Какой командир отступает без боя, толком не узнав имя противника? Кто бы ни руководил подошедшим отрядом, он явно что-то задумал.

— Взять его, — приказал я.

Молотов и Железняков двинулись к переговорщику. Емельян схватил наёмника за шиворот, притянул к себе.

— Что за командир? — прорычал штурмовик.

— Командир Чёрных Молний… — залепетал пленник.

— Он же сдох.

— Подкрепление пришло…

Какое подкрепление?..

По данным Коршунова Чёрные Молнии не располагали значительными силами. Сорок-сорок пять человек — это их предел. И все они уже полегли в Николополье.

Игнат начал обыскивать его, грубо ощупывая карманы. Я шагнул ближе, и тут меня словно током ударило — под курткой явно что-то было. Слишком она неестественно топорщилась на груди и спине, словно под ней скрывалось нечто объёмное.

— Воевода! — голос Брагиной с колокольни прозвучал в моём ухе. — Враги с трёх сторон! Запад — два взвода! Восток — столько же! С севера основные силы!

В то же мгновение я понял ловушку, заметив глаза пустослова. Зрачки неестественно расширены, почти полностью поглотили радужку. Алхимический стимулятор, понял я с ужасом — его накачали чем-то, чтобы подавить инстинкт самосохранения и заставить идти на смерть. На лице противника мелькнула безумная улыбка.

Взрыв!

Чудовищная сила разорвала тело смертника на куски. К его торсу и спине были привязаны алхимические бомбы — достаточно, чтобы снести несколько домов. Я инстинктивно выбросил вперёд руки, создавая барьеры из чистой энергии. На ранге Магистра они стали действительно непробиваемыми — прозрачные стены встали между взрывной волной и моими людьми, уберегая их от ужасной гибели.

Молотова и Железнякова отбросило, но щиты защитили их от смертоносных осколков. Себя я тоже успел прикрыть — ударная волна хотела швырнуть меня как тряпичную куклу, но магический барьер принял основной удар. Два дома по обе стороны улицы просто исчезли — их снесло до основания, оставив только дымящиеся обломки.

Не успела осесть пыль, как с нескольких сторон загрохотали гранатомёты. Зажигательные снаряды полетели в деревню десятками, разрываясь на крышах и стенах домов. Горящий фосфор и напалм растекались по соломенным крышам, деревянным стенам. Октябрьский ветер подхватил пламя, разнося его от дома к дому.

— Пожар! — закричал кто-то из местных.

Жители по моему приказу спрятались в подвалах и погребах. Если огонь доберётся до них, они сгорят заживо в собственных убежищах. В дыму и хаосе с трёх сторон на деревню двигался противник. Его расчёт был прост — вызвать панику, дезорганизовать оборону, заставить выбирать между защитой и спасением мирных жителей.

— Воевода! — в амулете связи затрещал голос Брагиной. — Они засекли мины Журавлёва! Знают про меня!

Я повернулся к колокольне как раз вовремя, чтобы увидеть, как несколько пулемётных очередей прошивают деревянную башню. Марья с нечеловеческой скоростью прыгнула вниз, преодолев двенадцать метров одним прыжком. Упала она ловко, сразу уйдя в кувырок. Через секунду в часовню влетела граната. Взрыв разнёс колокольню в щепки, колокол с грохотом рухнул вниз, проломив остатки пола.

Дым от горящих домов заволакивал улицы, но я не позволил панике охватить себя. Мгновенно оценив ситуацию, я создал металл из чистой энергии — просуществует он недолго, но свою миссию выполнит. Воздух вокруг засверкал, и из пустоты начали материализоваться листы железа. Десятки металлических пластин возникли в воздухе, повинуясь моей воле. Я направил их к очагам пожара, создавая барьеры между пламенем и ещё не тронутыми огнём домами. Одновременно силой земляной магии поднял целые пласты грунта с улиц — целые кучи почвы взмыли в воздух и обрушились на горящие крыши, душа пламя.

— Лихачёва! — приказал я в амулет. — Командный пункт врага. Никакой пощады!

Раиса растворилась в клубах дыма, став одним целым с тенями. Я знал, что тенебромант использует хаос для маскировки, проскользнёт в тыл и вырежет их офицеров прежде, чем те поймут, откуда пришла смерть.

Молотов и Ермаков заняли позиции на главной улице. Их Трещотки загрохотали, выплёвывая смертоносный металл в наступающих наёмников. Вражеские пули отскакивали от доспехов из Сумеречной стали — двое гвардейцев стояли под огнём как скалы под дождём, методично выкашивая ряды противника. Игнат смеялся, его пулемёт выписывал дуги смерти, а Дмитрий работал молча, экономно и точно.

Через дым мелькнула фигура Брагиной — девушка нашла новую позицию на крыше амбара. Артефактные очки позволяли ей видеть жизненную ауру сквозь любые препятствия, и дым тоже не стал для неё помехой. Выстрел — и гранатомётчик вдалеке упал с простреленной головой. Ещё выстрел — второй рухнул, не успев нажать на спуск.

Я сосредоточился на новом заклинании, которое обрело форму в моём сознании после прорыва на Магистра. Стальное эхо — сложнейшее плетение, требующее невероятной концентрации. Из окружающего металла — осколков, гильз, обломков оружия — начала формироваться фигура. Сначала появился каркас, затем детали, и вот передо мной стоял мой точный двойник, созданный из переливающейся стали. Копия имела лишь семидесятипроцентную силу оригинала, но этого хватило бы для большинства противников.

— На запад, — мысленно приказал я металлическому двойнику.

Стальной Прохор кивнул и рванул к западной окраине, где наёмники пытались прорваться к центру деревни. Я же обратил внимание на север, откуда шли основные силы. Вскоре оттуда раздался грохот Сейсмического импульса.

Пришло время для Магнитной бури — ещё одной новинки. Я выбросил руки в стороны, и от меня во все стороны разошлась невидимая волна силы. В радиусе трёхсот метров всё металлическое задрожало, подчиняясь моей воле. Летящие вражеские пули замерли в воздухе, словно попав в невидимое желе. Гранаты остановились на полпути к целям. Автоматы в руках наёмников вырывались из хватки, притягиваемые невидимой силой.

Используя металл как опору, я поднялся в воздух. Пули, гранаты, осколки — всё это кружилось вокруг меня спиралью, создавая непробиваемый щит. Снизу я казался центром металлического урагана, парящим над полем боя.

С высоты птичьего полёта я видел всю картину — неизвестная ратная компания замешкалась, их атака захлебнулась. Раиса должна была уже разобраться с командным пунктом, но на всякий случай я послал ей мысленный сигнал через амулет связи:

— Лихачёва, немедленно покинь зону боя. Возвращайся в деревню.

Дождавшись её подтверждения и убедившись через Скальда, что тенебромант выскользнула из рядов врага, я приготовился нанести решающий удар.

Хрустальная паутина — заклинание столь же красивое, сколь смертоносное. Я сплёл невидимые нити из самого воздуха, превращая его молекулы в сверхтонкие кристаллические волокна. Они были тоньше человеческого волоса, прозрачнее стекла, но острее любой бритвы. На мгновение воздух над северным флангом атакующих заискрился — солнечные лучи преломились в невидимых гранях, создав радужное марево. Затем паутина обрушилась вниз — полсотни метров смертоносного облака стремительно, словно горная лавина, рухнуло на врагов.

Первыми пострадали те, кто бежал. Их движение само стало их погибелью. Невидимые нити проходили сквозь плоть без сопротивления — сначала появлялись тонкие красные линии на коже, затем они расширялись, и части тел начинали расходиться. Руки отделялись от плеч с хирургической точностью. Головы соскальзывали с шей, словно срезанные невидимым палачом. Торсы распадались на идеально ровные сегменты, как туша под ножами опытных мясников на бойне.

Те, кто двигался медленнее, получили глубокие порезы — нити рассекали бронежилеты как пергамент, вспарывали стволы автоматов, превращали снаряжение в бесполезный хлам. Один из грузовиков медленно осел на землю, развалившись на сотни геометрически правильных кусков — словно его разрезали тысячи натянутых проволок для резки сыра на ярмарке, только в тысячу раз тоньше и острее.

Крики ужаса смешались с воем ветра. Наёмники в панике пытались отступить, но паутина двигалась вместе со мной, направляемая моей волей.

Через несколько секунд вопли стихли. Северный фланг неизвестных наёмников превратился в кровавое месиво из аккуратно нарезанных частей тел и техники. Я медленно опустился на землю, рассеивая Магнитную бурю. Металлический ураган вокруг меня осел, пули и осколки с глухим стуком упали в грязь.

Глядя на плоды трудов своих, я вспомнил недавний разговор с Гаврилой. Парень тогда признался, как его напугал мой Металлический вихрь — больше сотни человек превратились в фарш за считанные секунды. Но это заклинание… Хрустальная паутина была даже страшнее. Металлический вихрь хотя бы видим — рой лезвий, несущий смерть. Ужасно, но понятно. А здесь смерть была невидимой, неосязаемой. Люди просто распадались на части, разрезанные тем, чего не могли увидеть или почувствовать. Для обычного человека без магического дара это выглядело как божественная кара — воздух сам по себе становился смертоносным.

Я окинул долгим взглядом своих гвардейцев. Даже усиленные алхимией Зарецкого, закалённые в боях ветераны — и те отводили взгляды от кровавой бойни на северной окраине. Молотов качнул головой и покрепче сжал пулемёт. Железняков неосознанно отступил на шаг назад от меня. Они видели во мне не командира, а силу природы — неконтролируемую и непостижимую.

Как Гаврила сказал тогда: «песчинки, которые можно смести одним движением». И самое страшное — они были правы. Против магии такого уровня обычный человек действительно беспомощен. Ни храбрость, ни мастерство, ни годы тренировок не имели значения перед заклинанием, способным превратить сам воздух в оружие массового уничтожения.

Именно поэтому так важна академия, которую мы строим в Угрюме. Не просто школа магии, где учат плести заклинания и манипулировать стихиями. Нет, это должно быть место, где вместе с силой прививают ответственность за её применение. Где будущие маги поймут: власть над жизнью и смертью — не привилегия, а тяжкое бремя. Каждое заклинание, способное убить, должно применяться с полным осознанием последствий. Каждый взмах руки, несущий смерть, должен быть оправдан защитой невинных.

Страшно представить, что случилось бы, попади такая мощь в руки человека без морального стержня. Без понимания, что сила дана не для возвышения над другими, а для их защиты. Веретинский с его безумием, поджигающий собственных подданных. Елецкий, потерявший человечность, в погоне за властью. Сколько ещё таких появится, если не воспитывать магов правильно с самого начала? Академия должна стать кузницей не только умений, но и характеров. Иначе мы просто вырастим новое поколение тиранов, способных стирать города взмахом руки.

Остатки вражеского отряда дрогнули. Без командования, видя результаты моей магии, они начали отступать — сначала медленно, пятясь и отстреливаясь, затем всё быстрее. Отступление превратилось в бегство. Наёмники бросали оружие, хватали раненых товарищей и бежали к своим грузовикам.

— Не преследовать! — приказал я своим. — Пусть уходят.

Гвардейцы опустили оружие. Молотов стянул громоздкий шлем и вытер пот со лба, Ермаков полил из фляги раскалившийся ствол пулемёта. Из дыма появилась Лихачёва — на её клинках блестела кровь.

— Командный пункт зачищен, воевода, — доложила она. — Четверо офицеров мертвы. Командира достала, а вот один из его замов ушёл. Ловкий, скотина.

Я кивнул и мысленно обратился к Скальду, наблюдавшему за бегущими с высоты.

'Следи за ними. Хочу знать, куда двинутся.

«Едут на север, к дороге на Владимир, — ответил ворон. — Как зайцы от лисы! Ой, погоди-ка…»

Через глаза фамильяра я увидел неожиданную картину. Дорога на север была перекрыта. Полсотни бойцов в качественной тактической экипировке выстроились цепью возле своих внедорожников и грузовиков, преграждая путь к отступлению. Их командир — седоусый ветеран в бронежилете без опознавательных знаков — поднял руку.

— Именем маркграфа Угрюмского, сложить оружие! — прогремел его голос. — Сопротивление бесполезно!

Занятно… Этого приказа я не отдавал. Более того, я понятия не имел, кто эти люди.

[1] Груз 200 — кодовое обозначение перевозки тела погибшего военнослужащего в цинковом гробу. Употребляется шире — как эвфемизм для убитых солдат; в жаргоне — «двухсотый».

[2] Груз 300 — военный термин для обозначения транспортировки раненого с поля боя; в жаргоне — «трёхсотый».

Глава 3

Я оставил половину гвардейцев в деревне — Брагину, Соколову, Журавлёва и Молотова. Пожары уже почти потушили, но работы хватало: разобрать завалы от взорванных домов, вытащить перепуганных жителей из подвалов, помочь раненым добраться до импровизированного медпункта. Дым всё ещё висел над Николополем, но самое страшное уже миновало.

— Игнат, — обратился я к Молотову, который держал на сгибе локтя тяжёлый шлем, — ты тут за старшего. Помогите людям встать на ноги. Если кому нужна медицинская помощь — к Соколовой.

Штурмовик кивнул, вытирая пот со лба. Его доспехи из Сумеречной стали были покрыты копотью и почти незаметными вмятинами от пуль, но сам он не получил ни царапины.

С остальными бойцами я двинулся к северной дороге, где неизвестные военные задержали остатки вражеских сил. Через глаза Скальда я видел картину полного разгрома — около тридцати наёмников лежали лицом в грязь, руки за головой, оружие свалено в кучу поодаль. Над ними стояли бойцы в качественной тактической экипировке без опознавательных знаков.

Седоусый командир заметил наше приближение и выпрямился. Ветеран лет пятидесяти пяти, с военной выправкой, которую не скроешь никаким камуфляжем. Шрам через левую бровь, взгляд опытного офицера, привыкшего оценивать обстановку за секунды. Когда я подошёл ближе, он отдал честь — жест неожиданный для наёмника.

— Маркграф Платонов? — уточнил он, хотя в его голосе не было сомнений. — Давайте поговорим наедине, — его пронзительный взгляд задержался на лежащих вокруг остатках ратной компании.

— Давайте, — с интересом в голосе ответил я, начиная догадываться, кем может быть мой визави.

Стоило нам отойти в сторону, как он представился:

— Майор запаса Феофан Рысаков. Князь Оболенский приказал прибыть в ваше распоряжение с пятьюдесятью бойцами.

Я кивнул, переваривая информацию. Вчера вечером я разговаривал с Матвеем Филатовичем о поддержке, но не ожидал, что помощь придёт так быстро. Слишком быстро.

— Когда вы получили приказ? — спросил я, изучая лица его людей. Все как на подбор — ветераны с боевым опытом, в глазах ни тени сомнения или страха.

— В два часа ночи подняли по тревоге, — ответил Рысаков. — К четырём утра уже выдвигались. Князь сказал — дело государственной важности. Не каждый день такое услышишь.

Государственной важности. Я задумался — Оболенский явно знал больше, чем показывал. Возможно, его разведка донесла о готовящихся рейдах Сабурова. Так или иначе он явно придавал огромную важность происходящему в Пограничье конфликту. В любом случае, его оперативность впечатляла и настораживала одновременно.

— Хорошая работа, майор, — кивнул я, указывая на пленных. — Кто среди них старший?

Рысаков подозвал двух своих бойцов, и те подняли на ноги одного из наёмников — капитана Наумова, как признался тот сам. Мужик с квадратной челюстью выглядел помятым, на скуле наливался синяк.

— Капитан, — обратился я к нему. — Расскажите о ваших дальнейших планах. И не пытайтесь врать — мне уже многое известно.

Наумов сплюнул кровь в сторону, помедлил, оценивая ситуацию. Вокруг него стояли полсотни вооружённых до зубов ветеранов, плюс мои гвардейцы. Выбор был очевиден.

— Булат должен был идти следом, — хрипло произнёс он. — Через два-три часа…

— Врёшь, — жёстким голосом перебил я его.

— Через час… — отвёл глаза в сторону собеседник. — Их задача — южные деревни. Иванищи, Большие и Малые Острова, может, до Уршельского дойдут. У Плещеева больше сотни бойцов, хорошо вооружены.

— Остальные ратные компании?..

— Не знаю. Их командир Булата координировал.

Взмахом руки отпустив от себя пленника, я вернулся к делам насущным — трофеям. Два грузовика «Берёза-М» — третий мои заклинания превратили в металлолом. Два военных внедорожника в хорошем состоянии. Оружие — около семидесяти автоматов, пара гранатомётов, несколько ящиков с боеприпасами.

— Всё погрузить, — приказал я Рысакову. — Транспорт пригодится, оружие тоже.

Пока ветераны Сергиева Посада занимались делом, я подошёл к разоружённым наёмникам, среди которых находился Наумов. Пленники сидели и лежали кучками, кто-то перевязывал раны товарищам, кто-то просто тупо смотрел в землю.

Я смотрел на побитых бойцов и быстро просчитывал варианты. Можно было бы их всех перебить — просто и эффективно. Но мёртвые не расскажут о том, что здесь произошло. А мне нужно, чтобы рассказали. Чтобы каждый наёмник во Владимире знал Николополье, где полсотни бойцов превратилось в кровавое месиво. Чтобы командиры ратных компаний десять раз подумали, прежде чем вести людей в Пограничье. Страх — отличное оружие, и эти тридцать человек разнесут его по всем кабакам и казармам.

Но главное — мне нужно время. Форты вокруг Угрюма ещё не достроены, а строители и геоманты работают на пределе сил. Каждый день промедления противника — это ещё один ряд камней в стенах, ещё одна огневая точка, ещё пяток обученных ополченцев. Пусть Сабуров и его генералы спорят, стоит ли связываться с магом такого уровня и как лучше меня одолеть. Пусть наёмники требуют тройную плату за поход в «проклятые земли». А я пока превращу каждую деревню в крепость.

— Слушайте внимательно, — заговорил я, вкладывая в голос толику Императорской воли. — Сейчас вы встанете и уйдёте. Пешком, без оружия. Идите во Владимир, в Суздаль, куда угодно. Но запомните — в землях Пограничья для вас есть только одна награда. Смерть. Сегодня я отпускаю вас, потому что вы просто исполняли приказы. Но если увижу хоть одного из вас с оружием в этих местах — пощады не будет.

Капитан Наумов поднялся первым. Единственный выживший командир понимающе кивнул — он видел, что произошло с северным флангом его отряда. Хрустальная паутина вместо тел для погребения оставила от людей только нашинкованный винегрет.

— Поняли, маркграф, — прохрипел он. — Уходим.

Наёмники потянулись прочь — жалкая процессия из трёх десятков человек, многие хромали, поддерживали раненых товарищей. Я смотрел им вслед без жалости. Они пришли жечь деревни, убивать мирных жителей. То, что их самих почти уничтожили — справедливое возмездие.

Вернувшись в Николополье, я первым делом направился к импровизированному медпункту возле обрушенной часовни. Марина Соколова склонилась над пожилой женщиной, осторожно промывая рваную рану на её плече — осколок от взрыва. Рядом сидели ещё несколько человек с порезами и ушибами.

— Как они? — спросил я у полевого медика.

Соколова подняла усталые глаза. На её лице были брызги чужой крови.

— Справятся, командир. Никто не умер, это главное. Хотя парочку контузило знатно — дома рядом с ними взлетели на воздух.

Я обошёл раненых, с каждым перекинулся парой слов. Люди смотрели на меня со смесью благодарности и благоговейного страха. Ещё бы — они видели, как я парил в воздухе, окружённый вихрем металла, видели, что осталось от вражеского отряда.

Староста подковылял ко мне, опираясь на палку. Седая борода была опалена с одного бока, но глаза горели решимостью и чем-то ещё — стыдом.

— Воевода, — начал он, неловко кланяясь. — Мы… мы не знаем, как благодарить. Если б не вы и ваши люди…

— Рад, что успели вовремя, — ответил я, изучая его лицо. — Хотя если помнишь, отец, я предлагал свою защиту ещё месяц назад, после смерти Дроздова. Ты и другие старосты решили, что мой протекторат вам не нужен. Я не осуждаю — после того, что устроил Степан, любая власть казалась угрозой. Но сегодняшний день показал цену такого решения.

Старик покраснел, опустил взгляд. Его пальцы крепче сжали палку.

— Был дураком, воевода. Старым, упрямым дураком, — голос его дрогнул. — Думал, раз Дроздова не стало, так и угроз больше не будет. Думал, отсидимся тихо, никого не трогаем — и нас не тронут. А оно вон как обернулось… Вначале те лиходеи пришли, чтоб их черти драли, потом эти… Если б не вы, от деревни одни угли остались бы.

Я кивнул, давая ему время собраться с мыслями.

— Теперь понимаю — в одиночку нам не выжить, — продолжил староста. — Князь наймитов шлёт. Ему ваша вольница поперёк горла. И, похоже, это только начало. Будут и другие головорезы, верно? Сколько ещё ратных компаний придёт жечь и грабить?..

— Столько, сколько Сабурову понадобится, — ответил я прямо. — Пока либо вы все не сгорите, либо не преклоните колени перед Владимиром.

Староста вздрогнул, представив картину.

— Воевода Платонов, — он внезапно опустился на одно колено, не обращая внимания на боль в раненой ноге. — Прошу принять Николополье под вашу руку. Знаю, поздно спохватился, знаю, что отказал вам раньше. Но теперь вижу — только с вами у нас есть шанс выжить. Примите нас, и я клянусь — будем верно служить, подати платить, рекрутов давать.

— Встань, — помог я ему подняться. — Не нужно коленопреклонений. Приму вас под защиту, но с условием. Разнеси весть по остальным деревням — Малым Боркам, Пшеницыно, Каменке, Дубровке, Криницам. Расскажи, что здесь произошло. Пусть старосты сами решат, хотят ли они повторения судьбы Николополья или предпочтут мою защиту.

— Разнесу, воевода. Сам поеду, как только ногу подлечу. Расскажу всё как есть — и про проклятых Чёрных Молний, и про то, как вы нас спасли. Пусть знают, что в одиночку против бандитов не устоять, — он помолчал, затем добавил тише. — Даже если остальные упрутся по своей дурости, как я упирался, Николополье всё равно пойдёт за вами. Хватит с меня гордыни, чуть всю деревню не сгубил из-за неё.

Хлопнув его по плечу, я пошёл собирать своё пополнившееся в численности войско. Половину отряда Рысакова направил для подстраховки в Каменку, откуда открывалась дорога и на деревню Иванищи Руслана Ракитина, и на пяток поселений поменьше. Если Булат всё же решится сегодня совершить глупость, и напасть на южные деревни, люди Рысакова с выданными им гранатомётами, встретят гостей с почётом. А после и подкрепление от Ракитина подойдёт.

Мы же погрузились в трофейный транспорт. Два грузовика и два внедорожника — неплохое пополнение нашего автопарка. Ветераны Сергиева Посада расселись по машинам вместе с моими гвардейцами и мы направились домой.

* * *

Князь Михаил Фёдорович Сабуров сидел за массивным дубовым, меланхолично глядя в окно. Там занимался серый рассвет, окрашивая комнату в холодные тона. В камине потрескивали берёзовые поленья — единственный источник тепла в промозглое октябрьское утро.

Перед столом по стойке смирно застыл полковник княжеской гвардии Борис Иванович Щербин — жилистый мужчина лет сорока пяти с проседью в волосах, привычкой прятать за спиной левую руку, где не хватало мизинца, и прямой спиной кадрового военного. От него едва уловимо пахло дорогим одеколоном — деталь, которая совершенно не вязалась с его суровым обликом. На его груди поблёскивал орден Святого Владимира второй степени за оборону города от Бездушных двадцать лет назад.

Справа от князя стоял седой, как лунь, советник Акинфеев, сложив руки на животе, а у карты на стене расположился генерал Хлястин, сцепив руки в замок.

— Присядьте, полковник, — Сабуров жестом указал на стул напротив.

— Благодарю за предложение, Ваша Светлость, но предпочту стоять, — ровным голосом ответил Щербин, не сдвинувшись с места.

Князь едва заметно поморщился. Отказ сесть был явным сигналом — гвардеец подчёркивал официальность момента и дистанцию между ними.

— Как пожелаете, — Михаил Фёдорович откинулся в кресле, стараясь выглядеть непринуждённо. — Полагаю, вы в курсе ситуации в Пограничье? Самозванец Платонов захватил Угрюм, призывает дворян и простолюдинов к мятежу против законной власти. Его наглость дошла до того, что он публично обвинил меня в узурпации.

Щербин молчал, глядя в точку над головой князя.

— Планируется крупная операция по восстановлению порядка, — продолжил Сабуров. — Ратные компании уже собраны, но им нужна поддержка регулярных сил. Княжеская гвардия как элитное подразделение могла бы возглавить…

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — перебил Щербин. — Устав гвардии предельно чёток. Наша задача — защита княжеской семьи и столицы от внешних и внутренних угроз. Карательные операции против поселений княжества не входят в наши обязанности.

В голосе полковника звучала сталь. Сабуров почувствовал, как под столом непроизвольно сжимаются кулаки.

— Полковник Щербин прав формально, — мягко вмешался Акинфеев, делая шаг вперёд. — Однако стоит вспомнить о присяге гвардии князю и необходимости поддерживать порядок во всём княжестве. В истории есть примеры, когда гвардия участвовала в подавлении мятежей. Восстание боярина Крутикова сто лет назад…

— С позволения, господин советник, — Щербин повернул голову к старику. — То были восстания против законной власти с оружием в руках. Здесь же речь идёт о споре между аристократами о праве на управление территорией. Маркграф Платонов формально имеет грамоту на Угрюм от покойного князя Веретинского. Если мне не изменяет память, именно вы, Ваша Светлость, в вашем прошлом качестве церемониймейстера покойного князя занимались этим вопросом, — в голосе полковника прозвучал едва уловимый сарказм.

— Это неподчинение, граничащее с изменой! — рявкнул генерал Хлястин от карты. — Отказ выполнить прямой приказ князя…

— Гвардия подчиняется князю в рамках своего устава, — холодно парировал Щербин, даже не взглянув на генерала. — Устава, принятого ещё основателем княжества и подтверждённого каждым последующим правителем. Если генералу нужны войска для похода, в его распоряжении есть регулярная дружина.

Сабуров видел, как Хлястин багровеет от злости. Акинфеев незаметным жестом остановил генерала от резкого ответа.

— Полковник, — князь наклонился вперёд, стараясь придать голосу дружелюбные нотки. — Я понимаю вашу приверженность уставу. Но времена меняются. Гвардейцы заслуживают повышения жалования за верную службу. Их семьи могли бы получить дополнительные привилегии — льготы на образование детей, налоговые льготвы…

Щербин впервые посмотрел прямо в глаза князю. В этом взгляде мелькнуло что-то похожее на презрение, быстро скрытое за маской военной невозмутимости.

— Благодарю Вашу Светлость за искреннюю заботу о моих подчинённых. Уверен, они оценят ваше внимание к их нуждам. Однако это не меняет нашей позиции относительно участия в операции против мирных подданных княжества.

В кабинете повисла тишина. Было слышно только потрескивание дров в камине и мерный стук напольных часов в углу. Каждый удар маятника словно отсчитывал время, работающее против Сабурова.

Михаил Фёдорович медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. Тяжёлая дубовая столешница чуть скрипнула под его весом.

— Это ваше окончательное решение, полковник?

— Это решение всего офицерского состава гвардии, Ваша Светлость, — Щербин выпрямился ещё больше, если это вообще было возможно. — Мы обсудили этот вопрос заранее, предвидя возможность подобного… приказа.

«Заранее обсудили». Слова повисли в воздухе как пощёчина. Гвардейцы знали, что он обратится к ним, и заблаговременно сговорились отказать.

— Вы можете идти, полковник, — процедил Сабуров сквозь зубы.

Щербин отдал безупречный воинский салют, развернулся на каблуках и вышел. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком.

Едва шаги полковника стихли в коридоре, Сабуров со всей силы смёл документы со стола. Бумаги разлетелись по кабинету, чернильница разбилась о стену, оставив тёмное пятно на новом гобелене.

— Ваша Светлость… — начал Акинфеев.

— Молчать! — князь тяжело дышал, пытаясь справиться с яростью. — Эти… эти самонадеянные вояки думают, что могут диктовать мне условия!

— Силой заставить их невозможно, — тихо заметил советник. — Если прикажете арестовать Щербина, остальные офицеры просто не выведут людей из казарм. А попытка разоружить гвардию…

— Закончится резнёй в центре Владимира, — мрачно закончил Хлястин. — Они засели в укреплённых казармах, у них лучшее вооружение и подготовка. Моя дружина их не выбьет без больших потерь, что лишит всякого смысла их привлечение к операции против Угрюма…

Сабуров опустился обратно в кресло, потирая виски. Головная боль, мучившая его с момента убийства Веретинского, усилилась.

— Можем найти замену Щербину, — предложил генерал. — Среди младших офицеров наверняка есть амбициозные…

— Верно, и этот вопрос надо проработать! — отрезал князь.

Он смотрел на портрет древнего правителя, ещё не снятый со стены. Князь Мстислав Андреевич, древний предок Веретинского, взирал с полотна с лёгкой насмешливой улыбкой. Именно он создал нынешнюю гвардию, дал ей особые привилегии и независимость. И эта же гвардия не предотвратила его убийство сотни лет назад — просто не вышла из казарм, когда один из сыновей князя с заговорщиками убивали законного правителя.

«Они помнят, — с горечью подумал Сабуров. — Помнят, как я входил в кабинет Веретинского в ту ночь. Знают, что князь не мог сжечь сам себя. И теперь выжидают».

В истории Содружества гвардейские полки не раз решали судьбу княжеств. В Ярославском княжестве десять лет назад именно гвардия, возглавляемая министром финансов Шереметьевым, свергла князя Засекина. В Рязани гвардейцы возвели на трон младшую ветвь династии после пресечения старшей. Даже здесь, во Владимире, ходили слухи, что смерть Мстислава Андреевича была не печальным совпадением, а тщательно спланированной операцией, в которой гвардия сыграла свою роль, просто самоустранившись.

— Найдите другие способы убедить их, — наконец произнёс Сабуров, глядя на своих советников. — Подкуп отдельных офицеров, шантаж, что угодно. Мне нужна гвардия. Без неё моё положение…

Он не закончил фразу, но все понимали. Без лояльности элитного военного подразделения власть нового князя висела на волоске. Любой влиятельный боярин мог организовать переворот, зная, что гвардия не вмешается.

— Займусь этим лично, — кивнул Акинфеев. — У меня есть определённые… рычаги влияния.

Князь и советник понимающе переглянулись.

Вскоре все помощники покинули кабинет, и Сабуров остался один. Серый рассвет за окнами окрасился в грязно-жёлтый цвет. Где-то там, в Пограничье, Платонов укреплял свои позиции. А здесь, в столице, князь не мог положиться даже на собственную гвардию.

«Инструмент есть, но владеть им я не могу», — с горечью подумал он, вспоминая надменное лицо Щербина. Полковник едва скрывал презрение. Они все знали правду о смерти Веретинского и теперь выжидали, чтобы в нужный момент продать свою лояльность тому, кто предложит больше.

Глава 4

Пётр Вдовин сидел в дальнем углу класса, стараясь не привлекать к себе внимания. Именно Пётр — так обращался к нему отец, и мальчишка не любил, когда его называли Петей, а «Петьку» просто ненавидел.

После массового переселения жителей в Угрюм незадолго до Гона учебная комната стала тесной — вместо привычных двадцати детей теперь здесь толпилось почти пятьдесят. Новенькие робко осматривались, прижимая к груди самодельные тетради и огрызки карандашей.

— Это Митя из Ярославля, — учитель указывал на худощавого мальчишку с веснушками. — Анна и Сергей из Костромы. Дарья из Мурома…

Список тянулся и тянулся. Пётр наблюдал, как новички неловко кивали, пытаясь запомнить лица одноклассников. Некоторые выглядели испуганными, другие — решительными, словно готовились к бою. Мальчик понимал их чувства — три месяца назад он сам так же стоял перед классом, ощущая на себе десятки оценивающих взглядов.

Колокол возвестил о перемене, и дети высыпали во двор. Пётр остался у окна, наблюдая за снующими фигурками. Разговор неизбежно зашёл о магии — многие школьники параллельно учились в местной магической академии, которую организовал воевода.

— Смотрите, что я могу! — Колька, сын дружинника, создал маленький огонёк над ладонью.

Новички ахнули. Пётр невольно сжал кулаки — его собственная сила, хайломантия, была необычной. Даже профессор Карпов в академии называл её редкой. Прикоснувшись к парте, мальчик мог сделать свою кожу твёрдой как дерево, а дотронувшись до камня — прочной как гранит. Но демонстрировать такое означало привлечь ещё больше внимания. Мать предупреждала — не выделяйся, не показывай всего, что умеешь.

Мальчик знал, что в академии есть действительно одарённые ученики. Матвей, сын простого крестьянина, обладал невероятным даром гидроманта — сама графиня Полина занималась с ним лично.

А Егор, сын кузнеца Фрола, мог заставлять металл течь как воду — сам воевода взял его в ученики и возил в Великий Новгород на какое-то публичное мероприятие. Четырнадцатилетний подросток теперь гордо называл Прохора «наставником» и ходил с выпрямленной спиной в окружении друзей-прилипал.

Пётр с тоской подумал, что тоже хотел бы учиться у воеводы. Прохор Платонов был всем, кем мальчик мечтал стать — сильным, справедливым, защищающим слабых. Воевода спас их с матерью, дал дом, работу, новую жизнь. Но разве такой великий человек обратит внимание на сына неизвестно кого?

Так или иначе, рядом с такими талантами огненные шарики Кольки выглядели детской забавой, но именно Колька хвастался перед всеми, а настоящие таланты молча учились своему искусству.

Новенькая девочка с косичками подошла к нему, глаза её сияли восхищением, а рот выдал фантастическое количество вопросов за одну секунду:

— Это ты Петя? Тот самый, про кого шептались старшие ученики? Говорят, ты можешь принимать свойства любого материала. Это правда? Твои родители тоже маги? А ты давно занимаешься? А как ты открыл свой дар?

Пётр открыл рот, чтобы ответить, но Колька уже вклинился между ними, ухмыляясь:

— У него только мамка есть. А батьки нет и не было.

— Как это не было? — новенький мальчик из Костромы недоумённо нахмурился.

Маша, дочь трактирщика, подхватила с язвительной улыбкой:

— А кто ж знает? Они приживалы тут. Воевода их откуда-то притащил, с долгами небось. Мать-то его в лаборатории сидит целыми днями, зелья какие-то варит.

— Это не… — Пётр попытался объясниться, но слова застряли в горле.

Как рассказать правду? Что они с матерью были заперты в каком-то странном здании, охраняемом вооружёнными людьми? Что потом была стрельба, взрывы, и воевода вывез их оттуда? Что отец просто исчез задолго до того, и мать не говорит, куда он делся?

— Вот мой отец — дружинник! — Колька выпятил хилую грудь. — Вчера трёх Бздыхов завалил! Сам воевода его похвалил! А твой где? А, точно, нету его!

Смех прокатился по кругу собравшихся детей. Пётр чувствовал, как щёки горят от стыда и злости. Новенькая девочка попыталась заступиться:

— Может, его отец погиб героем?

— Героем? — Маша закатила глаза. — Скорее сбежал от долгов! Или в тюрьме сидел! Петька даже не знает, где его батька шляется!

— Мой батя говорит, воевода, как дурак, всякий сброд принимает, — Колька обвёл рукой новеньких. — Вон сколько понаехало! Беженцы, нищеброды и голытьба…

Несколько новичков обиженно отшатнулись, но связываться с местными явно не хотели. Пётр сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Не смей так говорить о воеводе!

— А что? — Колька шагнул ближе, нависая над ним. — Правда глаза колет? Ты и твоя мамка — обуза! Если б не воевода, вы бы под забором подыхали!

Пётр дёрнулся вперёд, но чья-то рука легла ему на плечо. Учитель стоял позади, строго глядя на детей.

— Достаточно. Все в класс, живо.

Дети нехотя потянулись обратно. Новенькие теперь косились на Петра с опаской и любопытством. Мальчик слышал, как они перешёптывались:

— Странный он какой-то…

— И правда, почему о отце молчит?

— Может, стыдится чего?

После уроков Пётр шёл домой в одиночестве, стараясь не оборачиваться на шёпот за спиной. Дом, выделенный воеводой для них с матерью, находился недалеко от лаборатории — небольшой, но уютный, с печкой и двумя комнатами.

Мама уже готовила ужин, помешивая что-то в чугунке. Запах тушёной капусты с мясом наполнял кухню.

— Как день прошёл? — спросила она, не оборачиваясь. — Много новеньких?

— Да, много, — равнодушно отозвался Пётр, садясь за стол и разглядывая деревянную столешницу. — Всё нормально.

Мать обернулась, внимательно глядя на сына. Её русые волосы были собраны в тугую косу, на щеке виднелось пятнышко сажи.

— Подружился с кем-нибудь?

— Они… они все держатся вместе. Я им не нужен.

Пётр встал из-за стола и пошёл в свою комнату, не желая расстраивать мать подробностями. Она и так много пережила. Не стоило добавлять ей забот своими проблемами.

Из окна своей комнаты мальчик увидел, как через главные ворота въезжает колонна трофейных грузовиков и внедорожников. Воевода Платонов сидел в кабине первой машины, его одежда была покрыта пылью и копотью. За ним в кузовах и других машинах ехали восемь гвардейцев — усталые, но гордые. В кузовах грузовиков, чьи тенты были спущены, виднелось трофейное оружие и несколько десятков неизвестных бойцов в экипировке без знаков различий.

Некоторые жители собрались у ворот, приветствуя возвращение отряда. Несколько детей с любопытством разглядывали трофейную технику. Прохор вышел из кабины и коротко поговорил с дежурным офицером, затем обменялся парой слов с каждым из гвардейцев, отпуская их по домам. Воевода выглядел довольным — очевидно, операция прошла успешно.

Пётр отворил ставни пошире, наблюдая за этой картиной.

Отец… Макар Вдовин. Мальчик помнил его — невысокого, поджарого, молчаливого, с усталыми глазами. Помнил, как отец учил его читать, как носил на плечах, как однажды принёс деревянного коня, вырезанного собственными руками. А потом он просто исчез. Мать сказала, что отец уехал по важным делам, но больше не вернулся. Где он теперь? Жив ли? Почему мама отводит глаза и меняет тему, когда Пётр спрашивает? Может, он тоже был героем и погиб на войне? Или правда была трусом, как говорили дети?..

Мальчик сжал кулаки. Он должен узнать правду. Пусть даже она окажется страшной. Лучше знать, чем мучиться неизвестностью и выслушивать насмешки одноклассников. Где-то должны быть документы, записи, хоть что-то об отце. Может, в остроге его кто-то знает?

Пётр решительно кивнул сам себе. Он найдёт правду об отце. И тогда сможет либо гордиться им, либо… либо хотя бы понять, почему мать так упорно молчит.

* * *

Пять дней прошло с моей публичной декларации о нелегитимности Сабурова. События развивались стремительно, словно лавина, которую я сам же и запустил.

Князь Оболенский сдержал слово — на следующее утро после нашего разговора в Эфирнете появилось его официальное заявление. Матвей Филатович признал Сабурова узурпатором, захватившим власть незаконным путём. При этом, как он и предупреждал, Сергиев Посад расторг вассальные отношения с Маркой Угрюм, формально дистанцировавшись от конфликта. Хитрый политический ход — поддержать меня, но оставить пространство для манёвра.

Финансирование от Оболенского позволило нанять две ратные компании для защиты караванов. Не то чтобы я не мог этого сделать и без его помощи, но чертовски приятно, когда банкет оплачивают другие.

Первой, что неудивительно, стала Ярослава Засекина со своими Северными Волками — княжна сразу откликнулась на предложение. Второй компанией стал Перун Воротынцева. По всем направлениям, кроме дороги на Сергиев Посад, где охрану обеспечивали люди князя, наши грузы теперь сопровождали опытные наёмники.

Предусмотрительность оправдала себя уже через два дня. Первый налёт случился на караван, шедший в Тверь — полсотни наёмников Сабурова попытались перехватить груз с оружием из наших магазинов. Северные Волки встретили их организованным огнём, потеряв троих ранеными против восьми пострадавших у противника. Нападавшие отступили, поняв, что лёгкой добычи не будет.

За неделю произошло ещё четыре попытки атак на караваны и три рейда на деревни под нашей защитой. Разведка Коршунова работала безупречно — его люди засекли подготовку каждого налёта. Дозоры в лесах и постоянное патрулирование Скальдом позволили нам встречать врага подготовленными. В Уршельское я отправил Черкасского с Безбородко — они сожгли половину атакующего отряда огненными заклинаниями. В Заречное выехала Василиса с отделением Валькирий — геомантка создала каменные укрепления прямо во время боя, превратив деревенскую площадь в крепость. Копнино успешно защитил отряд Феофана Рысакова.

Не все выдержали напряжение. Около семидесяти человек — знатные ученики с семьями, приехавшие за бесплатным обучением магии — покинули Угрюм, когда масштаб конфликта стал очевидным. Я не удерживал их. Те, кто пришёл за дармовщиной и сбежал при первых трудностях, всё равно не стали бы настоящими защитниками Пограничья.

Моё обращение к подданным Владимирского княжества вызвало настоящую бурю. Коршунов докладывал о панике в боярских домах — созывались экстренные семейные советы, многие дворяне заняли выжидательную позицию. Бояре, недовольные Сабуровым, вроде Скрябина, тайно радовались, но публично осуждали «мятежника Платонова». На рынках и в трактирах простой люд открыто обсуждал странности в смерти Веретинского — многие вспоминали, как внезапно всё произошло.

В Пограничье деревни, пострадавшие от наёмников, открыто поддержали меня. Те поселения, что ещё колебались, теперь просили защиты — за эти дни к нам присоединились ещё пять деревень.

Ответ Сабурова последовал быстро. Его пресс-секретарь назвал меня «буйным безумцем» и «лживым проходимцем», во Владимире прошли массовые аресты за «распространение клеветы». Герольды зачитали новый указ — награда за мою голову увеличена до двадцати тысяч рублей. Эфирнет захлестнула волна опровержений от наёмных писак — появились даже «свидетели» естественной смерти Веретинского, включая патологоанатома, якобы подтвердившего самовозгорание. На меня вылили ушаты грязи — нищий род, потеря имущества, моя казнь за бунт и помилование, связи с криминалом.

Наёмники отреагировали предсказуемо — часть компаний подняла цены, ссылаясь на «политические риски». Зато после новостей о разгроме Грозовой Стражи под Николопольем по лагерям поползли слухи о моей магической силе. Некоторые командиры теперь дважды думали, прежде чем вести людей против «мага, превращающего врагов в кровавую стружку».

Всё это время не прекращалось строительство фортов. Сотни рабочих трудились день и ночь, возводя пятиугольные бастионы вокруг Угрюма. Грановский с майором Беспаловым лично контролировали каждый этап — от закладки фундамента до установки орудийных позиций.

Сейчас я стоял на стене первого полностью готового форта, осматривая результат недельного труда. Утренний туман стелился по земле, окутывая людей и постройку призрачной дымкой. Я шёл по гребню стены, проверяя каждую деталь конструкции. Пять метров известняка, усиленного арматурой — эти стены выдержат прямое попадание из полевого орудия.

— Пороховые погреба готовы к загрузке, — майор Беспалов указал на люки в полу каземата. — Три уровня подземных галерей, как вы и приказывали. Дистанционные запалы проведены к командному пункту — в случае прорыва врага форт можно взорвать за тридцать секунд.

Семён Вахлов, наконец приехавший из Рязани с семьёй, присоединился к нам на северном бастионе. Худощавый сапёр с проницательными глазами и привычкой постоянно вертеть в пальцах какую-нибудь мелочь — болтик, проволочку, кусочек металла — осматривал минные поля через бинокль.

— Тройная линия установлена по всем правилам, — доложил он. — Применил систему селективного подрыва — каждый сектор минного поля активируется отдельно. Враг думает, что нашёл безопасный проход, углубляется, а мы взрываем мины у него за спиной.

— Отлично, — одобрил я. — Система управления надёжная?

— Дублированная. Даже если повредят связь с одним сектором, остальные останутся под контролем.

— Хорошая работа, Семён.

Капитан Журавлёв уже стоял у миномёта, установленного на орудийной платформе. Молодой артиллерист проверял механизмы наведения, его обожжённая щека подёргивалась от сосредоточенности.

— Готовы к пробной стрельбе, Ваше Сиятельство! — доложил он.

— Цель — тот холм в восьмистах метрах, — указал я. — Три выстрела. Проверим точность и время перезарядки.

Первый снаряд ушёл с глухим хлопком, прочертив дугу в туманном воздухе. Взрыв поднял фонтан земли точно на вершине холма. Расчёт работал слаженно — второй снаряд последовал через двенадцать секунд, третий — через одиннадцать.

— Отлично, — одобрил я. — Теперь координация с соседним фортом. Журавлёв, свяжитесь с их артиллеристами.

Пока капитан отдавал распоряжения, ко мне подошёл Грановский с полевой книжкой в руках. Мой заместитель выглядел измождённым — пять дней почти без сна давали о себе знать.

— Второй форт полностью готов, воевода, третий — на семьдесят процентов. Четвёртый и пятый — фундаменты заложены, стены начнём завтра. Но есть проблема.

— Какая?

— Логистика камня из карьера. Баржи идут неспешно, погрузка и разгрузка съедают часы. При нынешних темпах строительства нам не хватит материала для последних двух фортов.

Я нахмурился.

— Сколько у нас аэромантов?

— Восемь способных поднимать тяжести, но они уже на пределе. Тратим по пять крупных кристаллов Эссенции в день только на поддержание их сил. Геоманты тоже выдыхаются — вчера двое потеряли сознание прямо на стройке.

— Организуйте сменную работу. И увеличьте пайки Эссенции ещё на двадцать процентов. А насчёт погрузки и разгрузки что-нибудь придумаем. Толковых людей у нас хватает. Что с пополнением?

— Коршунов прислал ещё тридцать ветеранов — прибыли вчера вечером. Среди них пятеро военных инженеров, включая специалиста по артиллерии из Новгорода. Капитан Демичев уже распределил их по объектам.

Внизу, у ворот форта, собралась группа местных жителей. Женщины принесли котлы с горячей похлёбкой, свежий хлеб, даже пироги. Строители с благодарностью принимали угощение — после ночной смены горячая еда была как нельзя кстати.

— Народ поддерживает нас, — заметил Беспалов. — Это хороший знак.

— Они понимают, что эти стены — их защита, — ответил я. — Кстати, форту нужно имя. Предлагаю «Северный страж» — он первый встретит врага с этого направления.

Офицеры одобрительно закивали. Вахлов достал флягу, плеснул немного водки на камни стены.

— За Северного стража! Пусть стоит века!

Мы спустились в командный пункт форта — укреплённое помещение в центре звезды, откуда можно было управлять всей обороной. Карты на стенах, магофоны для связи, перископы для наблюдения.

— График завершения всех пяти фортов — ещё неделя, — объявил я. — К тому времени начнём вторую линию окопов между укреплениями. Траншеи зигзагом, с блиндажами через каждые пятьдесят метров.

— Земляные работы можно поручить ополченцам, — предложил Демичев, потирая деревянный палец на протезе правой руки. — Освободим сапёров для более сложных задач.

— Согласен. Организуйте. И ещё — нужны склады боеприпасов в каждом форту. Отдельные для снарядов, патронов и взрывчатки.

Я вышел на внешнюю стену, глядя на туманную даль. Во Владимире Сабуров собирал силы для удара, стягивая войска со всех концов княжества. Но когда он придёт, его встретит не просто острог с деревянным частоколом, а настоящая крепость. Пять фортов-звёзд, связанных линиями траншей, минные поля, перекрёстный огонь артиллерии.

Укрепления — это только часть обороны. Настоящая сила проявится, когда все элементы заработают как единый механизм. Ещё неделя, и мы будем готовы.

* * *

Князь Михаил Фёдорович Сабуров откинулся в кресле, изучая сидящего напротив майора Тихона Ладушкина. Вечерний полумрак кабинета разгоняли только свечи в массивных канделябрах, отбрасывая дрожащие тени на стопки документов с княжескими печатями. На столе среди бумаг лежал список имён гвардейских офицеров, испещрённый пометками красными чернилами.

— Примите мои искренние соболезнования по поводу безвременной кончины полковника Щербина, — начал Сабуров, сложив руки на животе. — Такая трагическая случайность… Инфаркт в расцвете лет. Медики говорят, слабое сердце не выдержало нагрузок службы.

Ладушкин неловко кивнул, вытирая платком испарину со лба. Майор был невысоким полноватым мужчиной лет тридцати пяти, с жидкими русыми волосами и водянистыми глазами. Все в этой комнате прекрасно понимали истинную причину смерти Щербина, но никто не собирался озвучивать очевидное.

— Гвардии нужен новый командир, — продолжил князь, наклонившись вперёд. — Человек разумный, понимающий требования времени. Я вижу в этой роли вас, майор.

— Ваша Светлость, я… я польщён, но… — Ладушкин замялся, комкая платок в руках. — Есть офицеры старше меня по званию и выслуге. Подполковник Ленский, майор Струков…

Генерал Хлястин, стоявший у двери словно часовой, жёстко усмехнулся:

— Оба решили досрочно выйти в отставку по состоянию здоровья. Внезапно обнаружились проблемы с лёгкими — врачи рекомендовали срочную смену климата. Уже уехали на лечение.

В воздухе повисла недвусмысленная угроза. Ладушкин сглотнул, понимая, что «проблемы с лёгкими» могли означать что угодно — от реального заболевания до ножа между рёбер.

Акинфеев отошёл от окна, раскрывая толстую бухгалтерскую книгу:

— Позвольте огласить финансовые условия для новой гвардии, майор. Тройное жалование всем гвардейцам, начиная с текущего месяца. Единовременные премии офицерам — лейтенантам по триста рублей, капитанам по семьсот, вам лично — две тысячи. Пожизненные пенсии семьям преданных гвардейцев в размере полного оклада. Дополнительные привилегии — лучшие квартиры в офицерском квартале, гарантированные места в гимназии для детей, налоговые льготы.

Сабуров мысленно поблагодарил Демидовых и Яковлевых. Их щедрые «инвестиции» в возвращение Угрюма позволяли не экономить на подкупе. Два миллиона рублей — огромная сумма, но магнаты готовы были заплатить и больше за доступ к месторождению Сумеречной стали.

— Это… это очень щедро, Ваша Светлость, — пробормотал Ладушкин, глаза его забегали.

— Но есть и другая сторона медали, — Хлястин достал второй список, постукивая по нему рукояткой кинжала. — Семьи некоторых гвардейцев имеют… проблемы. Сержант Мельников — его сын задолжал пятнадцать тысяч в игорном доме «Золотой петух». Лейтенант Рыльский — брат замешан в контрабанде оружия на территорию княжества. Прапорщик Соболев — тесть имеет сомнительные связи с агентами Посадского княжества. Все эти дела можно замять… или раскрыть. В зависимости от лояльности.

Майор вспотел ещё сильнее. Платок в его руках стал мокрым от пота. Он прекрасно понимал ловушку — принять должность означало стать соучастником, отказаться — повторить судьбу Щербина.

— Какая конкретная задача стоит перед гвардией? — выдавил он.

Сабуров встал, подошёл к карте на стене, где красным был обведён Угрюм:

— Нужно выделить тридцать лучших бойцов для специальной операции в Пограничье. Платонов зарвался, объявив себя независимым. Такое неповиновение требует жёсткого ответа.

— Но устав гвардии… — начал Ладушкин.

— Устав можно творчески интерпретировать, — мягко вставил Акинфеев. — Платонов объявил себя врагом княжества, следовательно, операция против него — это защита Владимира от внешней угрозы. Всё в рамках устава, просто нужно правильно оформить документы.

Ладушкин сидел молча, глядя на мокрый платок в своих руках. Князь видел, как в голове майора проносятся мысли — семья, дети, карьера, жизнь. Выбора не было, и все это понимали.

— Я… я сочту за честь, Ваша Светлость, — наконец выдавил майор.

Сабуров улыбнулся, придвигая документ о назначении:

— Мудрое решение, полковник Ладушкин. Да, с этого момента вы полковник. Подписывайте.

Пока Ладушкин дрожащей рукой ставил подпись, чернила расплывались от капель пота с его лба. Князь продолжал:

— Начинается новая эра гвардии. Эра настоящей службы княжеству, а не абстрактным принципам. Ваши люди будут обеспечены, их семьи защищены, их будущее гарантировано. Взамен — лояльность и выполнение приказов.

Хлястин передал новоиспечённому полковнику запечатанный конверт:

— Список гвардейцев для операции уже составлен. Особо отмечены те, чья лояльность вызывает сомнения — они пойдут в авангарде. Остальные обеспечат поддержку. Убедитесь, что никаких брожений в рядах бойцов не происходит. Нужно, чтобы они чётко выполнили приказы.

— Первую увеличенную выплату гвардейцы получат уже завтра утром, — добавил Акинфеев. — Пусть сразу почувствуют заботу князя. Деньги — лучший аргумент для колеблющихся.

Ладушкин встал на нетвёрдых ногах, сжимая конверт влажными пальцами:

— Будет исполнено, Ваша Светлость.

Когда за новым командиром гвардии закрылась дверь, Сабуров налил вина в три бокала. Тёмная жидкость отсвечивала кровавым в свете свечей.

— За разумных людей, которые понимают выгоду сотрудничества! — провозгласил князь, поднимая бокал.

Акинфеев пригубил вино и заметил:

— Такая гвардия будет служить только до первой серьёзной неудачи. Купленная лояльность непрочна.

— К тому времени я укреплю власть другими методами, — отмахнулся Сабуров. — Платонов падёт, Угрюм вернётся под контроль Владимира, месторождение Сумеречной стали начнёт приносить доход. С такими ресурсами можно купить не только гвардию, но и половину Содружества.

Михаил Фёдорович смотрел на список имён гвардейцев с красными пометками. Около десятка фамилий были обведены — эти не вернутся из Пограничья. Остальные станут примером того, как щедро князь награждает преданность.

В тишине кабинета было слышно только потрескивание дров и мерный стук напольных часов. Сабуров смотрел на медицинское заключение о смерти Щербина, лежащее среди прочих бумаг. Инфаркт — такой обыденный диагноз для такого необычного времени. Князь аккуратно сложил документ и убрал в ящик стола. История напишется победителями, а проигравшие станут лишь сносками на её страницах. Удача благоволит решительным, а нерешительные уходят в небытие.

Такова жизнь.

Глава 5

Пётр вернулся в свою комнату после ужина и долго стоял у окна, глядя на опустевшие улицы острога. Мысли о пропавшем отце не давали покоя. Собравшись с духом, мальчик вышел из комнаты и остановился в дверях кухни.

— Мам, а папа… кем он работал? — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Дети в школе спрашивают.

Мария, мывшая посуду, замерла с грязной ложкой в руках. Несколько секунд она смотрела на сына, словно увидела его впервые.

— Допивай молоко и иди делать уроки, Петь. Завтра контрольная по арифметике.

— Мам, я серьёзно спрашиваю!

— Он… — женщина опустила ложку в таз с водой, — занимался поручениями. Выполнял задания.

Пётр шагнул ближе к столу, сжимая спинку стула.

— Какие задания? Он был охранником? Торговцем?

Мария отвела взгляд, уставившись в окно. Пальцы нервно теребили край фартука.

— Охранником, да. Охранял важных людей.

— Каких людей? Почему ты не рассказываешь?

— Сложно это, Петя. Ты ещё маленький…

— Я уже не маленький! — вспылил мальчик, ударив кулаком по столу. — Все знают, где их отцы работают! Колька хвастается, что его батя дружинник. У Маши отец трактирщик. Даже у новеньких беженцев есть что рассказать! А я? Я молчу как дурак, потому что не знаю! Почему ты всё скрываешь?

Мария встала, обняла себя руками, словно от холода.

— Хорошо, хочешь правду? Твой отец… он делал вещи, которых не хотел делать. Работал на нехороших людей.

Пётр нахмурился, пытаясь понять смысл сказанного.

— Не понимаю. Что за вещи? Он что, воровал?

— Нет, не воровал… Хуже. Незаконные вещи, Петя, — голос матери дрогнул. — Его заставляли.

Мальчик опустился на стул напротив, чувствуя, как холодеет внутри.

— Кто заставлял? Как можно заставить взрослого мужчину?

— Петя, хватит вопросов, пожалуйста…

— Нет! Расскажи! Кто⁈

Мария резко развернулась к окну, плечи задрожали.

— Гильдия Целителей! — слова вырвались помимо воли. — Они угрожали нам с тобой! Доволен?

Женщина закрыла рот рукой, осознав, что сказала лишнее. Попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

— Это… уже прошло. Не думай об этом.

— Гильдия? — Пётр отступил на шаг. — Те самые, что держали нас взаперти?

Мария медленно кивнула, возвращаясь к столу. Села тяжело, словно ноги не держали. Молчание длилось целую вечность — мальчик считал удары сердца: раз, два, три, четыре…

— Они… им был нужен мой Талант, — наконец заговорила женщина тихим голосом. — Алхимический резонанс — редкий дар. Я могу определять совместимость компонентов без экспериментов.

Женщина посмотрела на сына усталым взглядом.

— И твоя магия тоже. Сильный дар у ребёнка — это ценность для них. После того, как папа… умер, они не отпустили нас. Мы были их собственностью.

— Но папа пытался нас защитить? — голос Петра дрогнул. — Он же хороший был, правда? Помнишь, как мы все вместе в лес за грибами ходили? Как папа меня на закорках нёс, когда я устал?

Мария протянула руку к сыну, но он отшатнулся.

— Он пытался уйти от них, но они не отпускают своих… работников.

Пётр поднялся из-за стола. В голове гудело, мысли путались. Отец делал незаконные вещи. Гильдия угрожала семье, заставляя отца работать на себя. Это же неправда, не может быть правдой!

— Ты врёшь! — выкрикнул он и убежал в свою комнату, хлопнув дверью.

Всю ночь Пётр ворочался в постели, пытаясь сложить разрозненные факты в единую картину. То вспоминал, как отец учил его читать, то представлял его делающим что-то ужасное. Может, мама ошибается? Может, это был не папа? Может, есть другое объяснение?

На следующий день после уроков мальчик брёл по улице, погружённый в мрачные мысли. Проходя мимо караульного помещения, он вдруг замер. Память услужливо подбросила картину месячной давности — он шёл этой же дорогой и случайно услышал разговор двух дружинников. Тогда их слова не имели для него особого значения, но теперь…

Пётр прислонился к стене, закрыв глаза. Перед внутренним взором отчётливо встала та сцена. Седой ветеран со шрамами хлопал по плечу новичка в свежей форме.

«Да ты не видел воеводу в деле! — голос ветерана звучал в памяти так ясно, словно мальчик слышал его сейчас. — Тебя тогда ещё не было, месяца два назад. Во время Гона».

Пётр помнил, как новичок с любопытством подался вперёд: «Что за история-то?»

Ветеран тогда огляделся и понизил голос: «Я на посту стоял, услышал шум в доме воеводы. Прибежали — а там… Какой-то мужик висит, пробитый насквозь мечом княжны Засекиной. Прямо к стене пригвождён был! Воевода стоит спокойный, а княжна ранена. Отравлено вроде».

«Убийца⁈» — присвистнул новичок.

«Ага. Прокрался как-то во время всей этой суматохи с Гоном. Борис, командир, в смысле, потом тело выносил, говорит — профессионал был. Всё металлическое с себя снял, только аркалиевые кинжалы на дело взял. Только воеводу нашего этим не проймёшь! Мечом княжны его — раз, и готово!»

Пётр сжал кулаки. Месяц назад эти слова были просто очередной байкой о подвигах воеводы. Но теперь…

«А убийца этот… странный какой-то был — вспомнились слова ветерана. — Борис говорил — будто чем-то накачанный. Какую-то дрянь выпил для силы, наверное».

Три месяца назад убийца напал на воеводу. Три месяца назад отец ушёл и не вернулся. Накачанный какой-то дрянью. Профессионал. Гильдия заставляла отца делать «незаконные вещи».

«Воевода потом всех новоприбывших проверять велел, — донеслось из глубин памяти. — Видать, с беженцами просочился. Хорошо, что вражину вовремя остановили. А то неизвестно, кто бы ещё пострадал…»

Пётр открыл глаза. Караульное помещение выглядело так же, как месяц назад, только у входа никого не было. В голове все кусочки мозаики сложились в страшную картину. Отец уехал в «командировку» три месяца назад. Убийца напал на воеводу три месяца назад. Мать сказала, что отец умер.

В животе образовался ледяной ком. Мальчик побежал домой, спотыкаясь на ровном месте. Мысли метались, но картина была уже ясна — слишком много совпадений, чтобы это было случайностью.

Пётр влетел в дом, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стёкла.

— Мама! — голос сорвался на крик. — Папа… папа был убийцей?

Мария выронила чашку. Обожжённая глина разлетелась по полу десятками осколков.

— Что? Петя, откуда ты…

— Папа пошёл убивать воеводу? И воевода победил? — слова вырывались сами собой, каждое ранило горло, как наждачка.

Мария побелела, схватилась за край стола.

— Кто тебе сказал?

— Никто! Я сам понял! Это правда? — он сжал кулаки. — Это правда, да⁈

Долгая пауза повисла между ними. Мария смотрела в глаза сына и видела — отрицать бессмысленно. Мальчик уже всё понял, осталось только подтвердить догадки.

Женщина тяжело опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Нет, папа не мог! — Пётр замотал головой. — Он добрый был! Он меня любил! Это не он, это кто-то другой!

— Да. Твой отец был… ликвидатором Гильдии.

Голос срывался, слова давались с трудом.

— Ты врёшь!

— Петя, послушай… Они шантажировали его нами. Если откажется, нас убьют. Последнее задание… убить Платонова. Макар не хотел, но выбора не было. Воевода защищался. Твой отец… проиграл.

Слёзы текли по щекам женщиеы, капали на сложенные руки.

— Но воевода… он же герой. Он спас нас. Дал дом. Защищает от Бездушных…

— Я знаю! Думаешь, мне от этого легче? Я ненавижу Гильдию за то, что сделали с Макаром! Превратили доброго человека в убийцу, сломали его! Но и простить воеводу… Он спас нас, вытащил из той камеры, дал новую жизнь. Но он же убил твоего отца! Я сама не знаю, что чувствовать!

Пётр стоял как громом поражённый. В голове не укладывалось — добрый папа, который носил его на плечах и вырезал деревянные игрушки, оказался наёмным убийцей. Воевода-герой, спаситель деревень, защитник слабых — забрал у него отца. Мама всё знала и молчала.

Мальчик пошатнулся, земля словно уходила из-под ног. Весь мир, такой понятный и правильный ещё вчера, рассыпался на осколки, как разбитая чашка на полу.

— Это неправда… не может быть… — прошептал Пётр, пятясь к двери.

— Петя, постой!

Мария протянула к нему руку, но мальчик отшатнулся. Развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью. Женщина осталась сидеть над осколками, глядя на кровь, выступившую на ладони от пореза…

Пётр бежал по улицам острога, не разбирая дороги. В груди горело, в глазах стояли слёзы. Отец — убийца. Воевода — убийца отца. Мать — лгунья. Все оказались не теми, кем казались. Детский мир рухнул окончательно и бесповоротно.

* * *

Я сидел в кабинете, изучая последние сводки с фронтов нашей необъявленной войны, когда вошёл Коршунов. Мой начальник разведки выглядел озабоченным — редкое выражение для человека, который обычно излучал спокойную уверенность.

— Прохор Игнатич, у нас тут проблемка с информационным фронтом, — начал он без предисловий, раскладывая на столе стопку листовок. — Владимир нанял целый штат безмозглых писак. Выпускают вот такие поделки.

Я взял верхнюю листовку. На грубо нарисованной карикатуре я был изображён с рогами и клыками, пожирающим младенцев. Подпись гласила: «Безумный тиран Угрюма». Следующая изображала меня в обнимку с Бездушными. Третья — сидящим на троне из человеческих костей.

— Примитивно, — отметил я, откладывая макулатуру. — Прямо-таки оскорбительно, что со мной воют вот ТАК.

— Примитивно, но работает, — возразил Родион. — Наши торговцы докладывают — в деревнях при упоминании вашего имени реакция смешанная. Одни боятся «безумного тирана», другие не верят ни единому слову. Так или иначе, большинство крестьян просто устало от этой информационной войны. Они понимают, что обе стороны врут и преувеличивают. В трактирах говорят: «Барская грызня, а мужику что с того? Платонов со своей правдой, Сабуров со своей, а подати всё равно платить надо». Люди перестают верить вообще кому-либо.

Я откинулся в кресле, обдумывая ситуацию. В Эфирнете мы могли держать паритет — публикации, поддерживающих нас изданий, против вражеских, но простой народ Эфирнет не читает. Герольды зачитывают указы, на рынках распространяют слухи, и всё это контролирует Владимир.

— Нужен независимый голос, — медленно произнёс я. — Кто-то, кому поверят именно из-за его репутации критика всех властей. И, кажется, у меня есть человек на примете…

— Кого имеете в виду? — заинтересовался Коршунов.

— Станислава Листьева. Помните того принципиального блогера, который приезжал с репортажем в Угрюмиху? Он недолюбливает аристократов, но написал честную статью. Его слову поверят больше, чем моему или шестёрки Сабурова.

Дверь открылась, впуская Василису, Полину, моего отца и Захара. На сегодня был запланирован совет по текущим ключевым проблемам, но я решил сначала поднять вопрос информационной войны.

— Предлагаю создать независимую газету, — описав им ситуацию, объявил я.

На мгновение я задумался о Суворине. Медиамагнат контролировал значительную часть информационного пространства Содружества. Один его кивок — и десятки газет запоют нужную песню. После нашей встречи в Смоленске он ясно дал понять, что готов к сотрудничеству. Но я слишком хорошо помнил его слова о Павле Ягужинском, уничтоженном синхронной информационной кампанией. Газета под крылом Суворина была бы мощным оружием, но это оружие в любой момент могло обернуться против меня. Князь Потёмкин через своего медиамагната получил бы рычаг влияния, а я — шёлковые путы. Нет, нужен действительно независимый голос.

Василиса скептически приподняла бровь.

— Газета? Серьёзно? Да кто их вообще читает в наше время?

— У нас есть Эфирнет, магофоны… — поддержала её Полина. — Это же прошлый век!

Захар почесал затылок, явно прикидывая расходы.

— Барин, оно конечно хорошо задумано, да только бумага нынче дорога, типография — вообще золотая, а уж чтоб по деревням развозить… Копеечку это влетит, а толку-то?

Коршунов наклонился вперёд, заинтересованно потирая подбородок.

— Ядрёна-матрёна, а мне идея нравится! Газета доходит туда, куда Эфирнет не дотягивается. Крестьяне, мелкие торговцы, ремесленники — огромная аудитория. У крестьян нет пятидесяти рублей на магофон, но пять копеек на газету раз в неделю они найдут. И главное — даже если Владимир запретит официальное распространение, газеты будут передавать друг другу, читать вслух в трактирах. Попробуй проконтролируй каждую деревенскую харчевню.

Отец кивнул, поглаживая седую бороду.

— В моё время газеты формировали общественное мнение. Правильная подача новостей важнее самих новостей. Помню, как «Владимирский вестник» за месяц превратил уважаемого боярина в изгоя, просто публикуя факты в определённом порядке.

— Но Листьев же принципиальный до мозга костей! — возразила Василиса. — Да, он написал о нас хорошую статью, но это не значит, что он станет работать на аристократа. Он критикует всю систему, частью которой ты являешься.

— Именно поэтому он идеален, — ответил я. — После визита к нам он увидел, что не все аристократы одинаковы, но остался верен своим принципам. Он не стал льстить мне, просто написал правду. Такой человек не продастся ни мне, ни Сабурову. Его независимость — наш главный актив.

Вечером того же дня я сидел перед магофоном, дожидаясь соединения. На экране появился Станислав Листьев — в той же потёртой куртке, которую носил при визите в Угрюм, с тем же скептическим выражением лица за стёклами очков. Фон выдавал скромную квартиру в Сергиевом Посаде — книжные полки, старый письменный стол, никаких излишеств.

— Благодарю за согласие поговорить, господин Листьев. И за честную статью о визите в Угрюм.

— Я писал то, что видел, — сухо ответил он. — Не делайте из этого одолжение.

— Именно поэтому вы мне и нужны. Сейчас информационное пространство превратилось в новое поле битвы, первой жертвой которого стала истина. Владимир называет меня безумцем, я обвиняю Сабурова в узурпации. Народ не знает, кому верить.

— И вы хотите, чтобы я писал «правду»? — прищурившись, сразу догадался журналист. — Которая будет выгодна вам?

— Я хочу, чтобы вы писали правду. Точка. Если она будет против меня — пусть так. Людям нужен источник информации, которому они смогут доверять.

— В Эфирнете хватает разных мнений. Можно найти источник информации на любой вкус.

— Эфирнет читают двадцать процентов населения, — возразил я. — У большей части публики нет доступа к нему. Это прибежище аристократии и обеспеченного среднего класса. Нужно средство массовой информации для тех, кто не может позволить себе магофон. Газету сможет читать каждый грамотный крестьянин.

— Газета? — Листьев прищурился ещё сильнее.

— Независимая газета Пограничья. Вы писали, что аристократы не выполняют социальный договор. Дайте мне шанс доказать обратное. Я предоставлю вам полную редакционную независимость, не буду вмешиваться в содержание. Газета будет расположена в Сергиевом Посаде — нейтральная территория. Я не буду видеть материалы до публикации.

Журналист молчал, явно взвешивая предложение. Я видел внутреннюю борьбу на его лице — с одной стороны, шанс создать действительно независимое СМИ, с другой — страх стать «карманным журналистом» аристократа.

— Кстати, о независимости, — Станислав прищурился. — Вы недавно выступали на «Деловом часе» у Сорокиной. Канал принадлежит Суворину. Почему не обратились к нему? Медиамагнат мог бы создать вам любую газету за неделю.

— Потому что мне не по пути с теми, кто хочет накинуть на меня ярмо, даже если оно позолоченное, — ответил я прямо. — Суворин работает на князя Потёмкина. Любая газета под его контролем будет инструментом Смоленска, а не голосом Пограничья.

— Вы отказались от поддержки Суворина? — в голосе журналиста промелькнуло уважение.

— Я отказался от роли пешки в чужой партии. Мне нужна настоящая независимая пресса, а не ещё один рупор княжеской пропаганды.

Листьев задумчиво кивнул.

— Это меняет дело. Если вы готовы отказаться от лёгкого пути через Суворина… Но что насчёт финансирования? Кто платит, тот и заказывает музыку.

— Целевой фонд на год вперёд, — отозвался я. — Управляет совет попечителей — представитель Угрюма, представитель Сергиева Посада и главный редактор — вы. Решения принимаются большинством. Я не смогу вас шантажировать деньгами.

— Князь Оболенский согласится? — задумчиво спросил Станислав.

— Уже обсудили. Ему выгодна независимая пресса на его территории. Повышает статус Сергиева Посада как центра свободной мысли.

— Кто именно будет представителем от Сергиева Посада в совете попечителей?

— Предлагаю купца Добромыслова. Он разбирается в ведении бизнеса, независим от княжеской администрации, но имеет достаточный вес в городе. Или можете предложить свою кандидатуру.

— Допустим, я соглашусь. Что помешает вам или Владимиру просто уничтожить газету, если публикации не понравятся?

— Ваша репутация — это актив для всех сторон. Если я прикрою газету Листьева за критику — потеряю больше, чем от самой критики. То же касается Владимира. Вы слишком известны, чтобы вас можно было просто заткнуть. Ну а физическую безопасность от дурных голов я вам обеспечу.

— А команда? Не буду же я один газету выпускать.

— Нанимайте кого считаете нужным. Рекомендую взять людей с разными взглядами. Пусть спорят на страницах, это поможет привлечь аудиторию и продавать тиражи.

— Вы готовы финансировать критику в свой адрес? — удивление в голосе собеседника было неподдельным.

— Я готов финансировать правду. Если журналист найдёт реальные факты моих ошибок — пусть публикует. Это сделает меня сильнее.

— Название?

В такой постановке вопроса слышалась капитуляция — мой визави уже принял решение, но всё ещё искал способ сохранить лицо, чтобы не казаться слишком легкодоступным.

— «Голос Пограничья».

— Мне нравится. Нейтрально и по делу.

— Какие рубрики вы бы добавили в такую газету? — задал я свой вопрос.

Листьев оживился, в его глазах загорелся профессиональный азарт.

— Новости Угрюма и Пограничья. Новости из различных княжеств. Все новости идут без комментариев — чистые факты. Несколько колонок мнений журналистов. Расследования… — он сделал паузу, задумавшись. — Практическая информация — цены на основные товары в разных поселениях, маршруты, предупреждения о Бездушных, сводки об их движении и карты безопасных маршрутов. Практические советы — земледелие, ремёсла, защита от тварей. Проверка фактов — разбор пропаганды, публикуемой всеми княжествами. Письма читателей.

— Добавьте ещё одностраничные сводки для неграмотных с картинками, — предложил я. — Основная информация в визуальной форме.

— Неплохая идея, — кивнул Станислав. — И хочу подчеркнуть — расследования будут идти по ВСЕМ княжествам, включая Угрюм.

— Согласен. Содружество погрязло в коррупции и лжи. Разбирайте всё, что происходит вокруг, а я вас прикрою от нежелательных последствий.

— Где будет типография? — спросил собеседник. — И как вы обеспечите безопасность в условиях фактической войны с Владимиром?

— Типографию организуем в Сергиевом Посаде, под защитой князя Оболенского. Для вашей личной охраны выделю двух бойцов. Распространение — через торговые караваны и независимых купцов. У них иммунитет даже во время конфликтов.

— Давайте более подробно обсудим финансирование.

— Двадцать пять тысяч рублей на год, — буднично ответил я.

— Внушительная сумма. Давайте конкретнее.

К этой части разговора я тоже оказался готов, произведя предварительные расчёты с помощью Белозёровой и Голицыной.

— Хорошо. Если мы хотим создать серьёзное издание, а не любительскую листовку, нужен полноценный штат. Главному редактору — семьдесят рублей в месяц. Трём старшим журналистам-расследователям — по сорок. Четырём репортёрам — по двадцать пять. Двум корректорам — по пятнадцать. Художнику-иллюстратору — тридцать. Верстальщику — двадцать. Бухгалтеру — двадцать. Четырём курьерам-распространителям — по десять. Итого на зарплаты — четыре тысячи двести рублей в год.

Станислав быстро записывал цифры.

— Продолжайте.

— Бумага для еженедельного тиража в пять тысяч экземпляров по восемь страниц — три тысячи рублей в год. Типографские расходы, включая обслуживание печатных станков — две тысячи. Аренда двухэтажного здания в Сергиевом Посаде с редакцией, архивом и складом — шестьсот. Транспортные расходы для журналистов — тысяча. Юридическая поддержка — пятьсот. Экстренный фонд для защиты журналистов — две тысячи. Остальное — резерв на развитие и непредвиденные расходы.

— Вы готовы платить журналисту больше, чем получает начинающий врач, — заметил Листьев.

— Журналист, который будет расследовать коррупцию князей и разоблачать преступления, рискует не меньше солдата на поле боя. Риск должен компенсироваться. К тому же, мне нужны не просто писаки, а профессионалы, готовые копать глубоко и не бояться последствий.

— Быть может, но пять тысяч экземпляров — амбициозно для начала.

— Две тысячи для Пограничья, тысяча для Сергиева Посада, остальное — для других княжеств. Через торговые караваны будем распространять. У нас уже есть маршруты в шесть крупных городов.

— А если тираж не пойдёт?

— Первые полгода будем распространять треть тиража бесплатно — в трактирах, на рынках, в караван-сараях. Пусть люди привыкнут читать независимую прессу. Потом начнём брать символическую плату — пять копеек за номер. Это цена буханки хлеба, любой крестьянин может позволить раз в неделю.

— Штат в двадцать человек сразу — не слишком ли?

— Мы создаём не просто газету, а информационный центр Пограничья. Нужны люди в поле, нужны аналитики, нужна инфраструктура. Лучше сразу заложить прочный фундамент, чем потом перестраивать на ходу.

После долгой паузы журналист посмотрел мне прямо в глаза через экран.

— Вы понимаете, что даёте мне оружие, которое может выстрелить в вас?

— Понимаю. Но альтернатива — информационная война, где проигрывают все. Народ перестанет верить вообще кому-либо. А это выгодно только Бездушным и врагам Содружества.

— Один вопрос. Почему именно я?

— Потому что вы единственный журналист, который приехал в Угрюм с желанием разоблачить меня. И написал правду вопреки своим предубеждениям. Если вы смогли изменить мнение обо мне, значит, сможете и о Владимире. В любую сторону.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение с некоторыми оговорками. Три месяца на то, чтобы понять, подходит ли нам такой формат сотрудничества. Для меня критично сохранить журналистскую честность, поэтому любые попытки влиять на содержание газеты будут означать конец нашего партнёрства. И я настаиваю на прозрачности — первый номер должен содержать информацию о том, кто и на каких условиях поддерживает газету

— Договорились. Мой помощник Коршунов свяжется с вами по организационным вопросам.

Экран погас. Я откинулся в кресле, потирая виски. Сидящая напротив и доселе молчавшая Василиса неверяще качнула головой:

— Ты серьёзно дал ему карт-бланш?

— Иначе это была бы просто ещё одна пропагандистская листовка.

— Он же тебя растерзает при первой возможности!

— Он уже мог это сделать во время своего первого визита, но не стал, хотя недолюбливает аристократов. А если я заслужу — значит, так надо. Лучше узнать о своих ошибках от Листьева, чем в процессе восстания подданных.

Василиса вновь покачала головой, но в её глазах мелькнуло уважение.

— Ты либо гений, либо безумец.

— Время покажет, — усмехнулся я.

* * *

Полковник Василий Огнев положил на массивный дубовый стол приказ с княжеской печатью. Седовласый мужчина за пятьдесят, с глубокими морщинами и усталыми льдистыми глазами ветерана, служившего ещё при вступлении на престол прежнего князя.

Утренний свет проникал через узкие окна-бойницы штаба Стрелецкого полка, освещая карты Пограничья, испещрённые красными отметками мест прорывов Бездушных. На стенах висели трофеи — клыки Стриг, высушенные когти Трухляков, обломок хитинового панциря Жнеца.

Напротив командира замер старшина Егор Ганичев. Скверно зарубцевавшийся шрам от когтей Стриги пересекал его левую щёку и уходил под ворот формы. Майор Степан Молчанов, жилистый брюнет лет сорока с аккуратной бородкой и пронзительным взглядом тёмных глаз, стоял у карты, постукивая пальцем по свежим пометкам.

— Приказ о мобилизации для похода на Угрюм, — коротко произнёс Огнев. — Молчанов, докладывай, как прошло совещание у Хлястина.

Майор отвернулся от карты, скрестив руки на груди.

— Генерал очень старался «разъяснить важность операции». Обещают увеличить финансирование на сорок процентов, поставить новые винтовки из Москвы, а если откажемся — урежут боеприпасы к следующему квартальному распределению. Хлястин прямым текстом намекнул: неблагонадёжные подразделения могут быть расформированы для «оптимизации структуры войск».

Молчанов подошёл к карте, указывая на отметки западнее Владимира:

— Три месяца прошло с окончания Гона. Здесь, здесь и здесь — подтверждённые встречи со стаями Трухляков. Вчера фермер из Черкутино видел Стригу возле своего хлева. Мы должны зачищать остатки, а не маршировать на Угрюм.

Старик нахмурился, проводя пальцем вдоль красной линии на карте, и процедил:

— Помните прошлый Гон? Половину третьей роты отозвали для ликвидации Бздыхов. Оказалось — бояре просто не хотели платить новые налоги. Пока наши гоняли испуганных господ по лесам, Бездушные прорвались у Цибеево. Двадцать три трупа, включая детей.

Все хмуро кивнули, стараясь не вспоминать тот провал.

— А что в казармах, Ганичев? — спросил Огнев, откидываясь в кресле.

Старшина почесал шрам с неприятным звуком.

— Люди не понимают, полковник. В Угрюме такие же, как мы — воюют с тварями. Трое наших лично знают ветеранов, которых Платонов к себе взял на службу. Сержант Кривцов служил с их старшим инструктором Панкратовым в Рязани.

Ганичев достал из кармана сложенный листок.

— Перехватил письмо младшего сержанта Потапова семье. Пишет: «Не понимаю, почему должен идти против тех, кто три месяца назад принял беженцев из нашей же деревни. Когда все гнали, Угрюм дал кров».

Старшина убрал письмо обратно.

— В казармах открыто говорят: заставят воевать с людьми вместо зачистки гнёзд — будут дезертировать. Молодые вообще поговаривают о переходе в Угрюм. Мол, там хоть помнят, кто настоящий враг.

Огнев встал, подошёл к полке с книгами. Снял потрёпанный том в кожаном переплёте — Устав владимирских Стрельцов, принятый ещё основателем организации.

— Параграф третий, — полковник открыл закладку. — «Первейшая и священная обязанность Стрелецкого полка — защита населения княжества от нечеловеческой угрозы». Параграф седьмой: «Командир полка имеет право отказаться от приказов, не связанных с исполнением основной задачи, если это помешает защите от Бездушных».

Собеседники кивнули.

— Параграф двенадцатый обязывает нас проводить зачистку территории в течение полугода после окончания Гона. Мы подчиняемся князю, но только в рамках нашей основной задачи. Политические разборки — не наше дело.

Выдержав долгую паузу, Огнев обвёл взглядом подчинённых:

— Какие риски видите?

— Сабуров может попытаться заменить командование, — предположил Молчанов. — Как с гвардией поступил. Щербина «умер от инфаркта», назначили податливого Ладушкина.

Ганичев мрачно усмехнулся.

— Могут подослать провокаторов. Устроят «инцидент», обвинят в неподчинении или мятеже. Дадут повод для силового решения.

Огнев подошёл к окну. На учебном плацу новобранцы отрабатывали построение «ёж» — тактику против Стриг. Сержант-инструктор показывал, как держать пики под правильным углом, пока сзади соратники будут поливать огнём цели.

Полковник повернулся к подчинённым.

— Решение принято. Объявляем официальный нейтралитет. Продолжаем плановую зачистку территории от последствий Гона. Остаёмся в казармах, патрулируем закреплённые участки. Князю — вежливый отказ со ссылкой на необходимость выполнения прямых обязанностей.

— Усилю охрану арсенала, — кивнул Молчанов. — Если попытаются силой забрать оружие — будем готовы.

— Обеспечу дисциплину в казармах, — добавил Ганичев. — Предупрежу ротных о возможных провокаторах. Любой подозрительный — сразу ко мне.

— Никаких личных встреч с княжескими чиновниками, — предупредил Огнев. — Только официальная переписка. Не дадим повода для ареста «при исполнении».

Полковник сел за стол, взял ручку. На чистом листе бумаги начал выводить официальный ответ князю. Молчанов и Ганичев переглянулись — командир принял решение, теперь их дело выполнять.

— Ещё распоряжения есть? — спросил майор.

Огнев дописал последнюю строку, поднял взгляд. Взял с полки потёртый медальон с символом стрельцов — скрещённые мечи на фоне солнца. Покрутил в руках, разглядывая выцветшую надпись.

— Мы дали клятву защищать людей от тьмы. Три месяца назад Угрюм стоял с нами плечом к плечу против Бездушных. Не будем марать честь полка, нападая на тех, кто выполняет ту же работу.

Молчанов кивнул. Ганичев отсалютовал. На столе рядом с приказом князя лежал свежий рапорт — вчера вторая рота уничтожила гнездо Трухляков в двадцати километрах западнее Владимира. Тридцать две твари сожжены, потерь среди личного состава нет.

В углу кабинета висел стенд с фотографиями. Тридцать четыре лица смотрели с пожелтевших снимков — стрельцы, погибшие в последний Гон. Огнев знал каждого по имени. Они умерли, защищая людей от монстров, а не участвуя в политических играх.

— Выполняйте, — коротко приказал полковник.

Офицеры вышли из кабинета. На стене над дверью висело выцветшее знамя полка с вышитым девизом: «Против тьмы — во имя света». Слова, которым уже больше тысячи лет, но которые не потеряли своего смысла.

Глава 6

Пётр прижался спиной к шершавым доскам здания, стараясь слиться с тенью. Который день подряд он приходил сюда после уроков, находя какое-то болезненное успокоение в слежке за человеком, убившим его отца. Сквозь щель между досками был виден дом воеводы — двухэтажное здание с резными наличниками, такое обычное и мирное. Трудно было поверить, что именно там три месяца назад произошло то страшное событие.

На рыночную площадь вышел Платонов в сопровождении дружинников. Пётр напрягся, вжимаясь глубже в тень. Воевода шёл неспешно, изредка кивая знакомым торговцам. У овощного ряда произошла заминка — какая-то женщина в заплатанном платке что-то объясняла продавцу.

— … тридцать копеек всего, — долетел до Петра обрывок фразы. — А я думала, двадцати хватит, как на прошлой неделе было.

Женщина держала в руках небольшой кочан капусты, а на прилавке лежала жалкая горстка медяков. Продавец, дородный мужик с рыжими усами, недовольно хмурился.

— Цены выросли, уважаемая, что поделаешь. К зиме всё дорожает. Бери что можешь или отходи, люди ждут.

— Да куда ж я без овощей-то… — женщина опустила капусту обратно на прилавок. — Ладно, дайте хоть моркови на эти деньги.

— Три штуки максимум.

Прохор остановился рядом, и женщина испуганно отшатнулась, узнав воеводу.

— Простите, барин, сейчас отойду…

— Постой. Сколько тебе не хватает?

— Да я… это… — женщина замялась, комкая в руках край платка. — Не нужно, барин, я справлюсь.

— Для детей? — Прохор дождался несмелого кивка и повернулся к продавцу. — Будешь давать ей продукты, пока этот рубль не исчерпается.

Он выложил на прилавок золотую монету. Продавец заметно повеселел, глаза загорелись при виде такой суммы.

— Только учти, — спокойно добавил Прохор, — мой человек будет заходить и проверять, что ты её честно обслуживаешь. Если обсчитаешь её, разговор будет другой.

Торговец поспешно закивал, теряя часть энтузиазма, но сразу же принялся отбирать лучшие овощи.

— Барин, да как же… — женщина растерянно смотрела то на воеводу, то на продавца.

— Давно в остроге?

— Незадолго до Гона сюда из-под Коврорва перебрались. Муж погиб, когда нас Бздыхи в пути атаковали. Остались мы вчетвером — я да трое младших. Старшего тоже… — её голос дрогнул. — Если бы не добрые люди на тракте…

— Работать умеете?

— Да любую работу возьмусь! И стирать могу, и готовить, и в поле если надо…

— В новом общежитии Академии нужны прачки и кухарки. Приходите завтра утром к дому воеводы, спросите Захара. Скажете, что я направил. Работа непростая, но жалованье стабильное — пять рублей в месяц плюс паёк.

— Пять рублей? — женщина не поверила своим ушам. — Барин, да это ж…

— Это стандартная плата за такую работу в Угрюме.

Воевода уже собрался идти дальше, когда женщина вдруг схватила его за рукав и опустилась на колени прямо в грязь.

— Спаси вас Господь, барин! Дети голодные сидят, я уж думала…

— Не нужно. Вставайте, — Прохор помог ей подняться. — Лучше идите домой и накормите детей.

Пётр смотрел на эту сцену, и в груди боролись противоречивые чувства. Вот воевода помог несчастной вдове, дал ей работу и надежду. А три месяца назад он пронзил мечом его отца. Как это совмещается в одном человеке? Воевода прикидывается, получается?.. Как странствующий скоморох, которого однажды ему довелось увидеть за работой. Где он настоящий? Тот, что папу тогда убил, или сейчас?..

Платонов пошёл дальше по рынку, и вдруг его взгляд скользнул по месту, где прятался мальчик. На секунду их глаза встретились. Прохор улыбнулся и поднял руку в приветственном жесте. Пётр дёрнулся, словно его ударили, развернулся и бросился бежать, петляя между торговыми рядами.

На следующее утро мальчик стоял на тренировочной площадке позади школы, стараясь сосредоточиться на словах преподавательницы. Элеонора Ольтевская-Сиверс — стройная женщина с рыжей причёской каре — расхаживала перед группой учеников, объясняя им общие принципы их магических даров. Когда очередь дошла до Петра, она взяла в руки несколько образцов минералов.

— Хайломантия требует не силы, а точности и контроля, — говорила она своим мелодичным голосом. — Ты не забираешь свойства материала целиком, а лишь копируешь их структуру на время. Пётр, давай-ка, попробуй.

Мальчик нехотя вышел вперёд и взял из её рук кусок серого гранита размером с кулак.

— Возьми его твёрдость, но только на правую руку. И помни — удерживай связь ровно столько, сколько нужно.

Пётр протянул руку к камню. Ещё месяц назад это упражнение казалось ему простым — коснулся, почувствовал структуру, перенял, отпустил. Но сейчас, едва его пальцы коснулись холодной поверхности гранита, что-то пошло не так.

Вместо привычного ощущения плавного перетекания свойств, его словно ударило током. Кожа на ладони мгновенно посерела и затвердела, но процесс не остановился. Серые пятна побежали вверх по запястью, как трещины по льду.

— Стоп! — резко скомандовала Элеонора. — Прерви связь!

— Я пытаюсь! — Пётр дёргал рукой, но пальцы словно приросли к камню. Паника накатывала волнами. Окаменение уже добралось до локтя, рука стала неподъёмно тяжёлой.

— Дыши! Не думай о камне, думай о своей руке, о коже!

— Не получается! Оно само!

Другие ученики отшатнулись. Кто-то из младших испуганно охнул. Элеонора в два шага оказалась рядом, положила ладонь на окаменевшее предплечье мальчика и резко дёрнула своей магией, разрывая связь. Гранит выпал из разжавшихся пальцев, глухо стукнув о доски. Серая корка на руке начала медленно, нехотя отступать.

— В мой кабинет. Немедленно, — приказала преподавательница и повернулась к остальным. — Продолжайте упражнения. Наблюдает Мария.

В маленькой комнате, заставленной шкафами преподавательница осмотрела его руку и стала расспрашивать о причинах трёх провалов за неделю — раньше мальчик был одним из лучших в группе. Пётр сначала буркнул что-то об усталости, но под напором вопросов взорвался, выкрикнув, что у неё-то отец живой… Осёкшись, он испуганно извинился за вспышку и выскочил из кабинета.

Бежал он, пока не оказался на задворках рынка, где между складами были свалены пустые ящики и бочки. Забравшись на штабель досок, сел, обхватив колени руками.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда рядом раздались шаги.

— Тяжёлый день, малец?

Пётр поднял голову. Рядом стоял мужчина в поношенной одежде странствующего торговца — выцветший кафтан с заплатками, стоптанные сапоги, войлочная шапка, из-под которой выбивались русые с проседью волосы. Лицо обветренное, в морщинах, но глаза внимательные, изучающие.

— Простите, а вы кто? — насторожился мальчик.

— Василий меня зовут. А ты Петька Вдовин, я правильно узнал? Сын Макара?

Пётр соскочил с ящиков, готовый бежать.

— Откуда вы знаете моего отца?

— Эй, спокойно! — мужчина поднял руки в примирительном жесте. — Я друг твоего батьки. Мы вместе… работали. Узнал, что вы с матерью здесь теперь живёте, хотел повидаться, поговорить о Макаре. Пойдём, куплю тебе чего-нибудь поесть? Выглядишь голодным.

* * *

Князь Михаил Фёдорович Сабуров стоял на главном балконе дворца, глядя на площадь внизу. Октябрьский ветер трепал красные знамёна с гербом Владимирского княжества — золотым львом в железной короне, который держал в лапе серебряный крест. На помостах, воздвигнутых за ночь плотниками, выстроились герольды с начищенными трубами. Всё было готово к торжественному смотру боярского ополчения, который должен был продемонстрировать мощь князя и готовность аристократии поддержать его в походе против мятежного Пограничья.

— Ваша Светлость, прошёл час после назначенного времени, — негромко произнёс советник Акинфеев, седовласый мужчина с острым взглядом, стоявший за правым плечом князя.

Сабуров не ответил, продолжая всматриваться в ворота площади. По его расчётам, должны были явиться представители как минимум восьмидесяти боярских родов — каждый со своим отрядом родственников-магов, оруженосцами и вспомогательными силами. Общая численность войска должна была превысить три сотни боевых единиц, не считая сопровождения.

Полноценное боярское ополчение — вот на что он рассчитывал. Главная военная сила княжества, превосходящая любую регулярную армию простолюдинов по магической мощи. В центре каждого отряда — сам боярин, маг высокого ранга, способный в одиночку сокрушать целые подразделения обычных солдат. Вокруг него выстраивались родственники: братья, сыновья, племянники, обученные с детства действовать как единое целое. Младшие маги выполняли специализированные роли — одни лечили раны и снимали негативные эффекты, другие создавали защитные барьеры, третьи служили живыми батареями, подпитывая главу рода магической энергией в разгар битвы. Схема напоминала средневековых рыцарей с их оруженосцами и вспомогательными силами, только вместо стальных доспехов и мечей здесь была чистая магическая сила, способная испепелить, заморозить или раздавить противника.

На площади толпились горожане — купцы, ремесленники, простые зеваки. Все пришли посмотреть на демонстрацию силы. Слухи о готовящемся походе против Платонова ходили по городу уже неделю, и народ ждал зрелища.

— Генерал, сколько прибыло? — князь повернулся к Хлястину.

— Двадцать три человека, Ваша Светлость, — голос генерала звучал ровно, но в глазах читалось беспокойство. — Семнадцать младших сыновей из мелких родов, четверо племянников боярина Кудрявцева и двое внуков боярина Селиверстова.

— И всё? — Сабуров стиснул перила балкона так, что побелели костяшки пальцев.

— Боюсь, что да. Большинство прислали письма с извинениями.

Князь глубоко вздохнул, пытаясь сохранить самообладание. Нельзя показывать слабость перед толпой. Он выпрямился и вышел на самый край балкона, где его было хорошо видно.

— Начинайте смотр, — приказал он герольду.

Трубы возвестили о начале церемонии. Двадцать три мага выстроились на центральном помосте, стараясь занять как можно больше места, чтобы скрыть свою малочисленность. Но попытка была тщетной — помост, рассчитанный на сотню человек, выглядел почти пустым.

В толпе начались перешёптывания. Сабуров видел, как купцы переглядываются, как ремесленники качают головами. Кто-то из молодых подмастерьев не сдержал смешка, быстро заглушённый тычком локтя от соседа.

— Где же остальные-то? — донёсся женский голос из толпы.

— А говорили, вся знать соберётся…

— Видать, не больно князя-то поддерживают…

Младшие бояре на помосте переминались с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно под взглядами сотен глаз. Самый старший из них, Никита Кудрявцев — юноша лет двадцати пяти с жидкой бородкой — попытался придать лицу воинственное выражение, но получилось скорее жалко, чем грозно.

Князь поднял руку, призывая к тишине.

— Доблестные защитники Владимира! — его голос, усиленный заклинанием, разнёсся над площадью. — Сегодня мы видим истинных патриотов княжества, тех, кто не побоялся встать на защиту законной власти от узурпатора и самозванца!

Аплодисменты были жидкими. В основном хлопали городские стражники, расставленные по периметру площади, да несколько купцов, имевших дела с княжеской канцелярией и выживающие за счёт его казны.

— Эти храбрые сыны знатных родов станут ядром нашей армии! — продолжал Сабуров, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности. — Их пример вдохновит других присоединиться к справедливой борьбе!

В толпе кто-то громко фыркнул. Князь сделал вид, что не заметил.

Смотр продолжался ещё четверть часа. Маги продемонстрировали несколько заклинаний — огненные шары, ледяные стрелы, воздушные щиты. По отдельности выглядело впечатляюще, но общий эффект был удручающим. Два десятка магов, большинство из которых достигли ранга Подмастерья и лишь пара добились ранга Мастера, не могли заменить полноценное боярское ополчение.

Когда церемония завершилась, и площадь начала расходиться, Сабуров услышал обрывок разговора двух торговцев:

— Помнишь, когда покойный князь Веретинский ополчение собирал двадцать лет назад? Вот это была сила! Сотни магов!..

— Да уж, нынешний не тот авторитет имеет…

Князь резко развернулся и зашёл во дворец. В личном кабинете его уже ждали Акинфеев и генерал Хлястин. Едва дверь закрылась, Сабуров сорвался:

— Предатели! Все до единого — предатели! — он сжал руку в кулак. — Я дал им стабильность! Я защитил их от безумия Веретинского! И вот благодарность!

— Ваша Светлость, — осторожно начал Акинфеев, — позвольте доложить о причинах неявки…

— Причинах? — Сабуров повернулся к советнику, глаза его горели яростью. — Каких ещё причинах?

Невозмутимый советник достал из папки несколько писем.

— Род Курагиных сообщает об эпидемии оспы в их поместье. Объявлен карантин, никто не может покинуть границы владений.

— Оспы? — князь схватил письмо, пробежал глазами. — Бред!

— Род Мещерских… — Акинфеев взял следующее письмо, — глава рода боярин отправился в паломничество к святым местам. Недоступен для мирских дел до весны.

Генерал Хлястин мрачнел с каждым словом. Его обветренное лицо становилось всё жёстче.

— Род Звенигородских, — продолжал советник, — срочно выехал в Ливонию. Якобы возникли проблемы с поставками янтаря, требующие личного присутствия.

— Янтаря! — Сабуров ударил кулаком по столу. — Они издеваются!

— Род Аминовых — неожиданная смерть тёщи главы рода, траур на сорок дней. Род Шаховских — судебная тяжба в Рязани, не могут покинуть княжество до решения. Род Киренских…

— Довольно! — князь рухнул в кресло. — Все эти отговорки… Они просто выжидают. Смотрят, кто победит — я или Платонов.

— Боюсь, дело не только в этом, Ваша Светлость, — тихо произнёс Хлястин. — Многие помнят последние годы правления Веретинского. Помнят казни по малейшему подозрению, конфискации имущества. И помнят, что вы были его церемониймейстером.

— Я спас их от тирана!

— Они видят это иначе, — генерал покачал головой.

Он не закончил, но Михаил Фёдорович всё равно понял невысказанный подтекст: «Для них вы — человек, предавший своего господина. Если предали его, предадите и их».

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Сабуров сидел, уставившись в одну точку. Вся его власть, всё могущество князя оказались фикцией. Без поддержки боярских родов он был просто человеком в дорогой одежде, сидящим в чужом дворце.

— Что с гвардией? — наконец спросил он. — Хоть они-то подчинятся приказу?

— После… смерти полковника Щербина, — Хлястин тщательно подбирал слова, — в гвардии царят смятение. Полковник Ладушкин пытается навести порядок, но старые офицеры не признают его авторитет.

— Я назначил его командиром!

— Назначение и признание — разные вещи, Ваша Светлость. Но, думаю, в итоге они подчинятся. У них не будет иного выбора.

Князь поднялся, подошёл к окну. За стеклом виднелась опустевшая площадь. Рабочие уже разбирали помосты — зрелище закончилось, толком не начавшись.

— Мы всё равно выступим, — глухо произнёс Сабуров. — С теми, кто есть. Наймём больше ратных компаний. Средства есть.

— Ваша Светлость, — начал было Акинфеев, но князь резко обернулся.

— Платонов должен быть уничтожен! Иначе… иначе его пример вдохновит других. Начнутся восстания по всему княжеству.

В дверь постучали. Вошёл камердинер, поклонился.

— Ваша Светлость, граф Воронцов просит аудиенции.

Сабуров удивлённо переглянулся с советниками. Старый патриарх рода Климент Венедиктович не покидал своё поместье уже лет пять. О нём ходили самые разные слухи: что он тяжело болен и прикован к постели, что он нашёл себе новую юную жену, влюбившись до беспамятства, что после смерти двух внуков — близнецов Воронцовых, он помешался рассудком. Что из этого было досужими сплетнями, а что — правдой, никто не знал.

— Воронцов? Здесь? — князь нахмурился. — Проводите его в тронный зал. Я приму через четверть часа.

Камердинер поклонился и вышел.

— Что ему нужно? — Сабуров повернулся к Акинфееву.

— Не могу знать, Ваша Светлость. Граф Воронцов не присылал предупреждения о визите.

— Странно… Очень странно. Ладно, пойдёмте. Узнаем, что привело старого ворона в мой дворец.

Князь поправил костюм, проверил, на месте ли церемониальная цепь. Что бы ни привело сюда Климента Воронцова, это определённо было важно. Сабуров направился к дверям тронного зала, и в груди его зародилось смутное беспокойство. Визит патриарха древнего рода сразу после провального смотра не мог быть совпадением.

* * *

Я сидел в кабинете, разглядывая свежую сводку новостей из Эфирнета. Пресс-секретарь Сабурова в очередной раз превзошёл себя — к старым эпитетам «буйный безумец» и «лживый проходимец» добавились новые перлы: «кровавый деспот», «растлитель умов», «мятежный пёс» и «безродный предатель». Последней каплей стала весть от Коршунова — вчера на наш караван напало сразу несколько ратных компаний, часть груза пострадала, но главное — двое охранников погибли. Опытные бойцы из ратной компании «Перун», ветераны с десятилетним стажем.

— Достаточно, — произнёс я вслух, откладывая магофон. — Пора напомнить князю о старых традициях.

В зале собрались несколько моих ближайших соратников. Василиса устроилась в кресле у очага, Игнатий стоял у окна, Тимур Черкасский изучал карту на столе, а Коршунов привычно занял место в тени у двери.

— Я вызываю Сабурова на дуэль, — объявил я без предисловий.

Василиса удивлённо вскинула соболиные брови, но в итоге первой нарушила тишину, и в её голосе звучало удовлетворение:

— Отличная идея. Он труслив как заяц. Откажется — потеряет лицо окончательно. Согласится — ты размажешь его по площади. В любом случае мы выигрываем.

— Дело не в выигрыше, — покачал головой мой отец. — Честь рода Платоновых превыше любой политики. Эти оскорбления нельзя оставлять без ответа. Ты поступаешь правильно, сын.

Тимур оторвался от карты, и в его холодных глазах мелькнул интерес:

— Это изменит правила игры. Последние годы все прятались за спинами наёмников и пресс-секретарей. Ты возвращаешь личную ответственность за слова. Многие задумаются, прежде чем бросать необдуманные обвинения.

— Ядрёна матрёна, блестящий ход! — Коршунов вышел из тени, потирая руки. — Что бы этот прощелыга ни выбрал — мы в плюсе. Откажется от дуэли — все увидят его трусость. Согласится — вы его в порошок сотрёте. А если извинится публично — вообще красота будет!

Я кивнул и озвучил условия:

— Место — Покров, через сутки. Нейтральная территория для обоих княжеств. В Сергиев Посад он не поедет, испугается Оболенского.

Письмо получилось кратким и формальным. Я обвинял князя в клевете, порочащей честь древнего рода Платоновых, требовал сатисфакции согласно кодексу чести. Как вызывающий, я определял место — центральный парк Покрова. Как вызываемый, Сабуров имел право выбора оружия. Отказ означал бы публичное признание лжи и извинения. Бой до смерти или признания поражения.

— Стремянников передаст вызов по своим юридическим каналам, — сказал я, набросав текст, — а копию опубликуем в Эфирнете. Пусть все знают.

Через час вся информационная сеть гудела как растревоженный улей. Я следил за реакцией через магофон, и картина складывалась любопытная.

На федеральном канале «Содружество-24» Марина Сорокина срочно прервала плановую программу:

— Внимание, экстренный выпуск! Маркграф Платонов бросил вызов князю Сабурову! Впервые за пять лет мы можем стать свидетелями дуэли с участием правящего князя. Наши эксперты уже в студии…

В Пульсе — социальной сети, популярной среди молодёжи — мой вызов стал главной темой дня. Глупый хештег #МахачВПокрове набрал сотню тысяч упоминаний за два часа. Молодые аристократы восхищались «романтическим жестом», впечатлительные девицы писали о том, как это благородно — защищать честь рода.

Историки вспоминали знаменитые дуэли прошлого. Некий профессор Вяземский опубликовал целую статью о поединке князя Мстислава Храброго с боярином Курбским триста лет назад — тогда князь лично убил клеветника, обвинившего его в военной трусости.

Букмекеры открыли ставки. Большинство ставило на отказ Сабурова — коэффициент 1.3. На мою победу в случае дуэли — 2.1. Но интересно было другое — на победу князя давали 5.0, при этом никто не верил, что Сабуров выйдет сам. Все были уверены: князь выставит представителя, какого-нибудь могущественного мага.

Самое интересное происходило не в Эфирнете. Захар, вернувшийся с рынка, доложил:

— Барин, весь Угрюм только об этом и говорит! В трактире «Кружка и кость» мужики спорят до хрипоты. Кузнец Фрол так и сказал: «Наш-то барин за слова отвечать готов, не то что эти столичные соплежуи». А бабы на рынке вообще в восторге — мол, как в старые времена, когда дворяне ещё честь имели.

Вечером позвонил князь Оболенский:

— Интересный ход, Прохор Игнатьевич. Сабуров сейчас мечется как загнанный зверь. Если откажется — покажет слабость перед боярами, которые и так сомневаются в его легитимности. Если согласится… Вы ведь понимаете, что он лично не рискнёт выйти?

— Конечно. Пусть шлёт кого хочет.

— Будьте осторожны. Человек, убивший своего господина, способен на любую подлость.

Ночью я стоял у окна, глядя на огни Угрюма. Я представлял себе, как во Владимире, Сабуров сейчас решал — принять вызов или опозориться навеки. Перед глазами сами собой вставали картины прошлого. Тогда дуэли были обычным делом — способом разрешить спор между равными. Никаких интриг, подставных убийц, информационных войн. Просто двое мужчин, сталь и честь.

Теперь же князь, назвавший меня «лживым проходимцем» через своего холуя, даже не осмелился сам бросить мне вызов после того, как я публично обвинил его в цареубийстве и узурпации власти. Уже одно это бросало тень на его честь. А теперь, когда вызов брошен мной, отступать ему некуда.

К утру пришёл ответ.

Глава 7

Пётр колебался. С одной стороны, нельзя идти с незнакомцами, так мама говорила. С другой — это человек, знавший отца. Может, он расскажет что-то новое про папу?..

— Ладно, — нехотя согласился мальчик.

Они прошли к харчевне на краю рынка. Василий купил два мясных пирога и кружку сбитня для Петра. Сели за дальний столик, подальше от других посетителей.

— А где вы работали? — осторожно начал Пётр, откусывая от горячего пирога, собираясь проверить, врёт собеседник или действительно знал отца.

— В караванной охране. Возили грузы между княжествами. Опасная работа, но платили хорошо.

— Зачем врёте? Папа не был охранником каравана, — категорично отрезал мальчик.

Василий осёкся и, чтобы заполнить паузу, отхлебнул из своей кружки.

— А что именно ты знаешь?

— Что он выполнял… поручения. И что его заставляла Гильдия Целителей. Что они нас шантажировали.

Лицо Василия изменилось, стало серьёзным.

— Так она рассказала… Значит, ты знаешь про Гильдию.

— Знаю! Они держали нас взаперти! Угрожали убить, если папа не будет на них работать! — он едва сдержал себя, чтобы не перейти на крик.

— Проклятые твари, — выругался Василий, стукнув кулаком по столу. — Я предупреждал Макара, говорил — уходи от них, пока не поздно. Но он… у него не было выбора. Они добрались до вас.

— Вы тоже на них работали?

Мужчина помолчал и ответил:

— Недолго. Пока не понял, что они из себя представляют. Эти люди, Петька… Они прикидываются благодетелями, целителями, а сами хуже любых бандитов. Я попытался уйти, когда узнал правду.

Василий закатал левый рукав, показывая уродливый шрам, тянущийся от локтя до запястья.

— Подарок на прощание от их «специалиста по кадрам». Еле выжил. С тех пор скрываюсь, перебиваюсь случайными заработками.

— А папа… он не мог уйти?

— Макар был связан по рукам и ногам. Они же держали тебя с матерью, понимаешь? Стоило ему дёрнуться — и вас бы не стало. Он это понимал. И мучился каждый день.

Василий наклонился ближе, понизив голос.

— Я видел его за месяц до… до того, как всё случилось. Встретились случайно в Суздале. Макар был сам не свой. Руки тряслись, взгляд потухший. Рассказал, что Гильдия готовит что-то серьёзное, что его могут заставить сделать нечто ужасное. И знаешь, что он мне тогда сказал?

Пётр замер с недожёванным куском пирога во рту.

— Он сказал: «Вася, если со мной что случится, найди моего Петьку. Расскажи ему, что я не хотел ничего плохого. Что я любил его больше жизни». И вот… случилось.

— Воевода убил его, — глухо произнёс мальчик.

Собеседник внимательно посмотрел на него, и на миг Петру показалось, что на губах чужака мелькнула улыбка. Нет, привиделось.

— Я слышал об этом. Знаешь, что самое страшное? Макар в тот вечер не собирался убивать. Он шёл с повинной.

— Что? — Пётр поднял голову.

— Твой отец решил всё рассказать Платонову. О Гильдии, о шантаже, обо всём. Надеялся, что воевода защитит вас с матерью. Макар был готов понести наказание за прошлое, лишь бы вы были в безопасности.

— Но… мама сказала, что папа пришёл убивать…

— Чепуха, — Василий покачал головой, изображая горечь. — Если бы Платонов выслушал, дал Макару шанс объясниться… Но нет. Увидел чужака в своём жилище и убил не раздумывая. Твой отец даже слова не успел сказать.

— Откуда вы это знаете? — в голове мальчика прорезалось подозрение. — Вам же там не было!

— Не было. Зато у меня есть друг среди местной стражи. Он потом тело выносил. Сказал, что Макар был безоружен — только пустые ножны на поясе. Оружие он бросил, когда шёл сдаваться.

Пётр не знал всех деталей той ночи, и потому попытался вспомнить, что именно говорили те два дружинника. Упоминали ли оружие на теле папы?.. Один сказал, что воевода убил отца мечом какой-то княжны. Вроде всё…

— Воевода убил безоружного человека? — не мог поверить своим ушам мальчишка.

— Который пришёл просить защиты для семьи, — кивнул Василий. — А теперь вы живёте под его крышей. Ирония судьбы. Убийца твоего отца каждый день ходит мимо, а ты должен ему кланяться в ноги. И где справедливость?..

В глазах мальчика блеснули слёзы ярости.

— Это несправедливо!

— Конечно, несправедливо. Но что ты можешь сделать? Ты ребёнок, он — воевода с сильной магией.

Василий помолчал, словно размышляя, затем полез за пазуху.

— Хотя… есть один способ хотя бы немного восстановить справедливость.

Он достал маленький флакон с прозрачной жидкостью, размером не больше напёрстка.

— Что это? — Пётр настороженно посмотрел на пузырёк. — Яд?

Про различные вредные смеси рассказывала мама. Ей по работе приходилось иметь дело с множестве алхимических препаратов.

— Нет, — торопливо качнул головой собеседник. — Это… скажем так, «уравнитель». Блокирует магические каналы на несколько дней. Полностью безвредно для здоровья, просто временно лишает способности к магии.

— И что? — не мог взять в толк ребёнок.

— А ты сам подумай. Платонов силён своей магией металла. А без неё он просто человек. Пусть почувствует, каково это — быть беспомощным. Как твой отец был беспомощен перед ним.

— Но это же… это нечестно.

— А убить безоружного, пришедшего с повинной — честно? — Василий наклонился ближе. — Я же не предлагаю убивать его или покалечить. Просто на пару дней воевода станет обычным человеком. Может, хоть это заставит его задуматься о том, что он натворил.

Пётр смотрел на флакон, и в голове боролись противоречивые мысли. С одной стороны, это неправильно. С другой — разве отец не заслужил хотя бы такой справедливости?

— Я… я не знаю…

— Твой отец гордился бы твоей смелостью. Помню, он часто говорил о тебе. Показывал твой рисунок — домик с тремя окнами, собака во дворе, солнышко в углу. Носил с собой везде, даже на задания.

Пётр хорошо помнил тот рисунок, подаренный отцу на день рождения. Мальчик растерянно моргнул:

— Правда носил?

— В нагрудном кармане, у сердца. Говорил: «Мой Петька станет великим магом, не то что я. У него всё будет по-другому».

Мальчик сглотнул комок в горле. Наконец-то кто-то говорил об отце хорошо, не называл его убийцей и предателем. Он протянул дрожащую руку и взял флакон. Стекло было холодным на ощупь.

— Как это использовать?

— Просто добавь в питьё или еду. Или можешь брызнуть на кожу — впитается мгновенно. Без вкуса, без запаха, без цвета. Через пару часов начнёт действовать, продержится дня три-четыре.

— А если… если что-то пойдёт не так?

— Ничего не пойдёт не так. Это же не яд, Петька. Максимум — у него будет лёгкая слабость, как при простуде. Зато он узнает, каково быть обычным человеком. Каково было твоему отцу, когда тот шёл к нему безоружный.

Василий встал, оставив на столе несколько алтынов.

— Подумай. Это твой выбор. Но помни — твой отец заслуживает хотя бы крупицы справедливости. Хотя бы такой.

Он вышел из харчевни, оставив мальчика одного. Пётр сидел, сжимая в кулаке флакон, и чувствовал, как холодное стекло постепенно нагревается от тепла ладони.

Домой он вернулся, когда уже стемнело. Мать встретила его у порога.

— Где ты пропадал? Ужин совсем остыл. И Элеонора Павловна присылала записку — пишет, что у тебя проблемы с контролем дара.

— Я… гулял.

Мария внимательно посмотрела на сына. В последние дни он стал замкнутым, молчаливым. Она понимала — мальчик переживает правду об отце. Но как помочь ему?..

— Иди умойся и садись ужинать. Весь день суп варила — такой ароматный получился. Помнишь, как раньше просил именно с такими маленькими фрикадельками?

— Не хочется. Я спать.

Пётр прошёл в свою комнатку — крошечное помещение с узкой кроватью и сколоченным из досок комодом. Закрыл дверь и достал флакон. В мерцании малого светокамня жидкость казалась абсолютно прозрачной, как чистая вода.

«Папа заслуживает справедливости, — подумал мальчик. — Хотя бы такой. Хотя бы малой».

Он спрятал флакон под чистую одежду в комод. За окном выли октябрьские ветра, и где-то вдалеке лаяли собаки. А Пётр лежал без сна, думая о том, что сказал бы отец. Одобрил бы? Или разочаровался?..

К утру он так и не принял решения.

Однако флакон остался при нём — маленький, холодный, обещающий хотя бы призрак справедливости в мире, где её так отчаянно не хватало.

* * *

Климент Венедиктович Воронцов вошёл в тронный зал медленным, размеренным шагом человека, который никуда не торопится и точно знает себе цену. Седая борода патриарха была аккуратно подстрижена, тёмно-синий костюм с бордовой вышивкой сидел безупречно, а в холодных серых глазах читалась оценка каждой детали обстановки. Зал встретил его гулкой пустотой — ни придворных, ни стражников у колонн, только одинокая фигура на троне, пара телохранителей да советник в тенях.

«Умён», — отметил про себя Климент, глядя на князя Сабурова. Михаил Фёдорович сидел прямо, без напряжения, словно провал смотра его нисколько не затронул. Никаких попыток компенсировать отсутствие свиты излишней помпой, никакой суеты. «Не пытается изображать силу, которой нет. Это хорошо — с дураками работать невозможно».

Старик медленно приблизился к подножию трона, анализируя увиденное. После Веретинского, который устраивал пышные приёмы даже для мелких просителей, такая пустота казалась особенно красноречивой. Сабуров явно экономил — и на церемониях, и на людях. Интересно, сколько у него осталось верных после сегодняшнего позора?..

— Ваше Сиятельство, — князь слегка кивнул с трона, сохраняя баланс между вежливостью и дистанцией. — Рад видеть вас во дворце. Прошу простить скромность приёма — идёт реорганизация двора.

— Ваша Светлость, — Климент склонил голову ровно настолько, насколько требовал протокол. — Времена действительно непростые. Видел пустующую площадь после смотра… — он выдержал паузу, придав голосу оттенок сочувствия. — Печальное зрелище. Трудности с мобилизацией упрямого боярства?

Сабуров чуть заметно улыбнулся уголками губ.

— Трудности временные. Но я ценю визит уважаемого патриарха, особенно после личной трагедии с внуками. Влад и Георгий… достойные были юноши.

Оба прекрасно понимали подтекст. Князь провёл разведку, знал о гибели близнецов от руки Платонова. Климент оценил ход — Сабуров давал понять, что в курсе его возможных мотивов. По крайней мере, некоторых из них.

— Я могу помочь с боярами, — Воронцов перешёл к делу, поднимаясь по ступеням ближе к трону. — Многие главы родов прислушиваются к моему мнению. Курагины, к примеру — моя внучка Елизавета замужем за младшим сыном старого Курагина. Мещерские должны мне услугу ещё с… впрочем не важно. Шаховские — у нас совместное дело по поставкам леса в Маньчжурскую префектуру.

Князь откинулся на спинку трона, сплетя пальцы в замок.

— И что же заставляет патриарха Воронцовых заботиться о моих проблемах?

— Общий враг, — Климент развёл руками, — но вы это уже поняли.

— Понял. Как и то, что вы не действовали, пока я был силён.

Момент взаимного уважения — оба признавали, что видят игру насквозь. Воронцов усмехнулся, медленно поглаживая бороду.

— Кстати, Ваша Светлость, позвольте отметить вашу неожиданную финансовую состоятельность. Десяток ратных компаний — это недёшево. Демидовы? Или всё-таки Яковлевы?

Князь промолчал, но в глазах мелькнуло признание — старый лис угадал источник финансирования.

— А вот это интересно, — Климент достал из кармана магофон. — Интересные нынче публикации в Эфирнете. Некий маркграф бросил вам вызов на дуэль. До смерти или признания поражения. Через сутки в Покрове.

Сабуров не дрогнул, хотя Воронцов заметил, как чуть побелели костяшки сжатых пальцев.

«Ещё не был осведомлён?.. Умело держит хорошую мину при плохой игре…»

— Я рассматриваю варианты, — ровно ответил князь.

— Разумеется, князь не может рисковать собой. Нужен достойный представитель, — патриарх сделал ещё шаг вверх. — У меня есть контакты среди… заинтересованных организаций. Уважаемые люди, недовольные безродным ублюдком и висельником, который лезет в чужие дела.

— Гильдия Целителей? Предсказуемо. У них свои счёты, свои условия.

Климент оценил — князь действительно хорошо информирован.

— Ваша Светлость, быть может, и знает о врагах Платонова, но есть ли у вас выход на их руководство? У меня есть личные контакты с одним из членов руководящего совета — Шереметьевым…

Сабуров нехотя кивнул, признавая необходимость помощи в этом вопросе. Климент мысленно усмехнулся — князь хватается за соломинку, как утопающий, но пытается сохранить лицо.

— Мои условия просты, — Воронцов перешёл к торгу. — Экономические преференции для рода — снижение пошлин на треть. Налоговые льготы на владения. И… — он выдержал паузу, — место казначея при дворе.

В голове патриарха крутились сразу несколько соображений. Германн, его непокорный средний сын, посмевший уйти из рода и основать собственный, сейчас занимал именно эту должность. Пусть почувствует, что значит существовать без защиты семьи. Мальчишка всегда был слишком мягким и одновременно парадоксально слишком независимым. Его уход Климент воспринял как личное оскорбление — разве отец не дал ему всё? Власть, богатство, положение? Но нет, Германну захотелось «свободы». Что ж, пусть теперь познает цену этой свободы.

— Забавно, что вы хотите оставить без работы собственного сына, — Сабуров приподнял бровь.

— Германн сделал свой выбор давно, — холодно отрезал Климент. — Он больше не Воронцов.

— Н-да… И всё Ваше Сиятельство слишком много просит за помощь, которая ещё не оказана.

— Я предлагаю минимум полторы сотни магов к концу недели. Сколько пришло на ваш смотр — двадцать?

Торг продолжился. Сабуров выторговывал компромиссы, снижая пошлины только на четверть, ограничивая налоговые льготы пятью годами. Казначейство соглашался отдать, но с условием.

— Боярское ополчение выступит под моим знаменем, не вашим, — твёрдо заявил князь. — Я не позволю появиться слухам, будто Воронцовы ведут войну за слабого князя.

«Умнее, чем я думал», — признал про себя Климент. Сабуров не собирался становиться марионеткой.

— И вас следует знать ещё одну вещь. Если ваша помощь обернётся предательством, помните — я не Веретинский, — князь наклонился вперёд. — Я человек решительный и не страдаю излишней сентиментальностью.

Скрытый смысл угрозы был очевиден: «Я убил своего господина и сплю спокойно».

— А я пережил двух князей и планирую пережить третьего, — парировал Воронцов.

Оба улыбнулись — холодными, клыкастыми улыбками хищников, признающих силу друг друга.

— После падения Угрюма мы пересмотрим условия, — добавил Сабуров.

«Планируешь избавиться от меня, как только Платонов падёт? Посмотрим, кто кого переиграет, княже».

— Начну немедленно, — Климент деловито кивнул. — Письма Курагиным и Мещерским уйдут сегодня. С Шереметьевым встречусь завтра утром и тогда же предложу кандидатов на дуэль.

— Хорошо. Кстати, о заинтересованных сторонах — у меня тоже есть контакты среди бывших членов Академического совета, — заметил князь. — Но ваша помощь не помешает. Некоторые из них потеряли слишком много из-за Платонова…

Воронцов оценил — князь не сидел сложа руки, уже вёл свою игру.

— Превосходно. Координируем усилия. Представителя на дуэль выберете из моего списка?

— Рассмотрю ваши варианты, но финальное слово за мной.

Расходились они с формальной вежливостью старой аристократии — поклоны, любезности, пожелания здоровья. Но за внешней учтивостью скрывалась хищная суть обоих. Климент спускался по лестнице дворца, размышляя о встрече.

«Опасный союзник. Но пока наши интересы совпадают, можно работать».

У ворот дворца его ждала машина с гербом Воронцовых — щит, разделённый диагонально на серебряное и красное поля с розами и лилией на разделительной линии, увенчанный чёрной вершиной с золотым стропилом, тремя гранатами и серебряными звёздами. Устроившись на мягких подушках, Климент позволил себе задуматься о настоящих мотивах.

Влад и Георгий были глупыми мальчишками, погрязшими в криминале и по скудоумию связавшимися с истеричкой Белозёровой, что и стало причиной их бесславного конца. Однако всё же они носили его кровь. Честь рода требовала ответа, даже если сами близнецы вычеркнули себя из семьи своими действиями. Платонов заплатит — не из мести, нет. Из принципа. Нельзя безнаказанно убивать Воронцовых, даже павших.

«Пусть Сабуров думает, что руководит, — патриарх усмехнулся, глядя в окно кареты на суетящихся горожан. — Когда Платонов погибнет, а князь ослабнет от войны, настанет время Воронцовых. Владимирское княжество заслуживает сильной руки. А Германн… пусть видит, к чему приводит отказ от семьи».

Последний обмен взглядами с князем всплыл в памяти — два хищника, временно идущие на одну охоту. Но когда добыча будет повержена, начнётся делёж. И Климент Воронцов не привык довольствоваться малым.

* * *

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые занавески, когда Захар разбудил меня, сообщив, что пришёл ответ. Я открыл магофон и пробежал глазами по строкам. «Князь Михаил Фёдорович Сабуров принимает вызов маркграфа Платонова. В соответствии с дуэльным кодексом, на поле выйдет князь или назначенный им защитник чести Владимирского престола. Поединок пройдёт исключительно с использованием магии».

Я усмехнулся, откладывая документ. Формально всё по правилам — вызываемый имеет право выставить представителя. Но каждый грамотный человек в Содружестве понимал подтекст: князь струсил. Впрочем, это меня не удивляло. Человек, зарезавший собственного господина ударом в спину, (а как бы ещё иначе Сабуров выжил?), вряд ли рискнёт встретиться лицом к лицу с противником.

Неважно, кто выйдет. Я буду готов.

На тренировочной площадке я провёл несколько часов, отрабатывая удары. Меч из Сумеречной стали в моих руках менял форму за секунды — взмах мечом переходил в удар глефой, та трансформировалась в топор, затем в копьё. Металл откликался на мою волю мгновенно, словно продолжение руки. Бой с тенью требовал полной концентрации — представляя разных противников, я отрабатывал контратаки, уходы, связки ударов.

После тренировки, как учил Маэсу, я сел в позу лотоса прямо на деревянном полу. Медитация была необходима не только для восстановления магических сил, но и для укрепления духа. Императорская воля внутри меня пульсировала ровным светом, напоминая о том, кем я был когда-то. И кем остаюсь сейчас.

К полудню появился Коршунов. Начальник разведки выглядел озабоченным.

— Прохор Игнатич, пытался выяснить через все каналы, кто именно выйдет за Сабурова, — доложил он, — но информация закрыта наглухо. Единственное, что удалось узнать — это точно не представитель самого Владимирского княжества. Кто-то со стороны.

— Наёмник?

— Возможно. Или… — Коршунов замялся. — Есть слухи о попытках Сабурова наладить контакты с Гильдией Целителей.

Я кивнул. После наших стычек у Гильдии были основания желать моей смерти.

После заката магофон на столе ожил — Станислав Листьев звонил из Сергиева Посада. На экране появилось его лицо с привычным скептическим выражением за стёклами очков, на заднем плане виднелась та же скромная квартира с книжными полками.

— Прохор Игнатьевич, добрый вечер. Газета ещё только формируется, первый номер выйдет через две недели, — начал он деловито, — но материал о дуэли будет центральным. Подумал, что стоит его опубликовать пока что на нашей страничке в Эфирнете. Что скажете читателям накануне поединка?

— Скажу просто: я готов встретить любого, кто выйдет на поле. Честь рода Платоновых будет защищена.

Листьев что-то быстро записывал, потом поднял взгляд на меня.

— Понятно. А если противник будет использовать подлые методы? Все понимают, что Сабуров вряд ли ограничится честным поединком.

— В Покрове соберутся десятки наблюдателей из разных княжеств. Любая подлость станет достоянием общественности.

— Надеетесь, что репутационные потери остановят их? — журналист слегка нахмурился. — Или рассчитываете на собственные контрмеры?

— Рассчитываю на свои силы. И на то, что правда всегда выходит наружу, особенно когда за ней следит независимая пресса.

— Хм, тонкий комплимент, — Листьев позволил себе лёгкую усмешку. — Хорошо, материал будет готов к утру. Распространим через наши каналы ещё до официального запуска газеты. Пусть люди знают вашу позицию. И… маркграф, будьте осторожны. Мёртвые герои плохо управляют своими землями.

Экран погас.

Также пришло официальное письмо от правителя Покрова — князя Трубецкого. Правитель этого крошечного княжества предлагал свои услуги как нейтральный судья, гарантируя безопасность обеим сторонам до и после дуэли. Разумный ход с его стороны — такая дуэль привлечёт внимание всего Содружества к его небольшому княжеству, а роль арбитра поднимет его статус.

Вскоре в мой кабинет вошёл Игнатий Платонов. Выглядел он больно серьёзным, даже торжественным.

— Сын, — начал он, усаживаясь напротив. — Завтра ты защищаешь не просто своё имя. Честь всего рода Платоновых, память наших предков — всё это будет с тобой на поле.

— Я знаю, — отозвался я безмятежным голосом.

Внутренне вся эта суета очень меня удивляла. В прошлом дуэли были обычным делом — способом разрешить спор между равными. Я дрался десятки раз. Это было так же естественно, как утренняя тренировка с мечом. А здесь все ведут себя так, словно завтра конец света. Платонов-старший говорит торжественно, Василиса переживает, даже Коршунов выглядит напряжённым. Для них это событие века, для меня — просто очередной вторник. Впрочем, я понимал их волнение — в этом мире дуэли стали редкостью, театральным представлением, а не рутинным способом защиты чести.

— Наш род всегда славился воинами. Твой прадед… Он не отступал перед врагом. И ты — достойный продолжатель традиции.

Игнатий ещё ещё час рассказывал истории о традициях, о чести, о долге перед родом. Как напутствие. Как благословение.

Сразу после него дверь тихо приоткрылась. Василиса проскользнула внутрь, её зелёные глаза блестели в полумраке.

— Ты же не думаешь, что они будут играть честно? — спросила она без предисловий.

— Сабуров? Конечно, нет. Но это неважно.

Княжна подошла ближе, скрестив руки на груди.

— Как это неважно? Они могут подготовить любую пакость! Эта змея подколодная может и яду плеснуть, и снайпера на крышу посадить.

— Если я паду от подлости — вся страна это увидит, — я встал с кресла, подходя к окну. — Но не нужно меня хоронить раньше времени, Василёк. Кто бы ни пришёл завтра, они увидят, что такое настоящая сила.

Она помолчала, подавив улыбку, затем тихо произнесла:

— Просто… будь осторожен.

Ближе к ночи наш небольшой кортеж въехал в Покров. Всю дорогу я ожидал засады — после недавних разгромов их ратных компаний в Николополье и других местах Сабуров вполне мог попытаться убрать меня чужими руками ещё до начала дуэли. Однако путь прошёл спокойно — видимо, уцелевшие наёмники пока зализывали раны и не рисковали связываться.

Город встретил нас напряжённой атмосферой — казалось, воздух звенел от ожидания. На улицах толпились люди, многие приехали из соседних княжеств посмотреть на дуэль. Город явно разделился на два лагеря — одни поддерживали меня, другие надеялись на моё поражение.

В гостинице «Три медведя» нас уже ждали подготовленные комнаты. Едва я устроился, как доложили о визитёре. В комнату вошёл щеголеватый молодой человек в дорогом камзоле — представитель Сабурова.

— Маркграф Платонов, — он поклонился с преувеличенной учтивостью. — Князь Михаил Фёдорович готов забыть об оскорблениях и отозвать свои слова. Взамен вы признаёте его власть над Угрюмом и приносите вассальную присягу.

Я даже не стал вставать с кресла.

— Передайте князю: завтра на рассвете я покажу всё, что думаю о Михаиле Фёдоровиче и его предложениях.

Щёголь покраснел, но сдержался.

— Это ваше последнее слово?

— Последнее. А теперь — вон.

На рассвете я проснулся без будильника.

Я оделся просто — белая рубаха, тёмные штаны, ботинки. Никаких доспехов, никакой лишней защиты. Раз поединок будет с использованием магии, нет смысла брать меч. Если потребуется, создам его на время прямо на поле боя.

Парк встретил нас утренним туманом.

И толпой зрителей…

Я увидел сотни людей, выстроившихся вдоль дороги к парку. Молчаливые, напряжённые лица. Кто-то перекрестился, кто-то что-то шепнул. Я шёл размеренным шагом, не оглядываясь. Мой маленький отряд — отец, Тимур, несколько дружинников — следовал позади.

На поляне уже собрались судьи — князь Трубецкой и два его помощника. С противоположной стороны виднелась группа людей, но кто именно будет драться, скрывала плотная стена спин.

Я сделал шаг вперёд, останавливаясь на краю обозначенного круга.

— Не будем тянуть кота за хвост, — громко произнёс я.

Туман начал медленно рассеиваться. Группа людей расступилась, выпуская…

Интересно девки пляшут, как сказал бы Коршунов.

Голос противника прозвучал насмешливо:

— Я рад, что мне представилась эта возможность, наглый мальчишка…

Глава 8

Этот голос… Крамской?

Я не мог поверить своим ушам.

Передо мной стоял бывший председатель Академического совета. Да, Архимагистр, но какая разница? Старый теоретик против воина? Лёгкая победа.

И всё же что-то заставило меня присмотреться внимательнее. Едва заметный синеватый оттенок губ, слишком ровное дыхание для человека перед смертельной схваткой, неуловимо пожелтевшая радужка глаз — точно такие же признаки, как у покойного Елецкого перед нашей дуэлью. Алхимический боевой стимулятор. Гильдия Целителей и здесь приложила руку.

Однако дело было не только в химии. Сам бывший председатель изменился до неузнаваемости — в его осанке, в движениях, в холодном взгляде читалась масштабная трансформация, превратившая кабинетного бюрократа во что-то совершенно иное.

* * *

Некоторое время назад

Ипполит Крамской сидел в своей спальне, глядя на дрожащие руки. Третью ночь подряд он просыпался в холодном поту от одного и того же кошмара — Платонов стоял над ним, а металлические лезвия медленно разрывали его плоть. «Десять секунд. Может, пятнадцать, если будете отчаянно сопротивляться» — эти слова звучали в голове снова и снова. Архимагистр второй ступени, председатель Академического совета, человек, перед которым трепетали ректоры крупнейших академий… оказался жалким трусом перед молодым выскочкой.

Но хуже кошмаров было пробуждение. Потому что просыпаясь, он понимал — это не Платонов его сломал. Мальчишка просто сорвал маску, под которой всегда была пустота. Семьдесят два года он играл роль великого мага, и сам поверил в эту роль. А потребовалось всего десять секунд настоящей угрозы, чтобы вся конструкция рухнула. Он не стал трусом в тот момент — он всегда им был. Просто никто никогда не проверял.

Прислуга перешёптывалась за дверью. Вчера позвонил Шуйский — голос холодный, отстранённый. Извинился, что не может встретиться, слишком занят. Горская прислала формальное письмо с соболезнованиями по поводу неудачи на дебатах. Соболезнования! Словно он умер. А может, так оно и было?

Ипполит посмотрел на свои руки — мягкие, белые, без единого шрама. Руки теоретика, который последний раз использовал боевую магию… когда? Двадцать лет назад на показательном выступлении для студентов?

Встреча с коллегами стала последней каплей. Замыцкий отвёл взгляд, увидев его. Молодые магистры перешли на другую сторону зала. А Белинский — этот проваливший дебаты недоумок — смотрел с едва скрываемым презрением. «Старик совсем сдал», — услышал Крамской обрывок разговора.

Той ночью старик стоял перед зеркалом с заряженным боевым заклинанием в руке. Световое лезвие дрожало в сантиметре от горла. Было бы так просто — одно движение, и позор закончится. Но тогда Платонов окажется прав навсегда. Тогда последним, что о нём запомнят — будет малодушие. Нет. Он заставит себя стать тем, кем никогда не был. Даже если это убьёт в нём всё человеческое. Потому что человек, которым он был — не заслуживает существования.

— Я не трус, — прошептал он своему отражению в тот вечер. — И я это докажу.

На следующий день архимагистр нанял тренера — бывшего боевого мага, потерявшего левую руку в схватке со Жнецом. Тренировка началась на рассвете. Через пять минут Крамской лежал на земле, хватая ртом воздух.

— Ты даже не тень воина, — презрительно бросил наёмник. — Ты труп, который ещё не знает, что мёртв.

Режим стал адским. Подъём в пять утра, бег до изнеможения, отработка боевых заклинаний, спарринги до потери сознания. Одержимость граничила с безумием — Крамской продолжал тренироваться даже когда падал от истощения, заставлял себя вставать и драться дальше. Тренер несколько раз находил его без сознания на тренировочной площадке, но утром архимагистр снова был там. Ломал пальцы о защитные барьеры, рвал связки от перенапряжения, но продолжал. Нанятый целитель каждый вечер восстанавливал повреждения, качая головой от масштаба травм. Алхимические стимуляторы и усилители, купленные на чёрном рынке за баснословные деньги, текли рекой. За первый месяц Крамской потратил больше, чем за последние два года.

Для обычного человека в его возрасте такой режим означал бы верную смерть, но Крамской был Архимагистром — а это меняло всё.

Наставник напомнил то, что бывший председатель в теории знал, но никогда не осознавал в полной мере — магия всегда меняет тело одарённого. Усиление чувств, ускорение реакций, повышение выносливости, улучшение регенерации, усиление иммунитета, повышение физической устойчивости, улучшение памяти — всё это приходит с ростом магического ранга. Любой маг-Подмастерье уже значительно превосходит обычного человека, Мастер может считаться сверхчеловеком, а Архимагистр…

Ипполит всегда обладал этими преимуществами, но никогда не использовал их. Его обострённые чувства служили для чтения мелкого шрифта древних манускриптов, ускоренные реакции — для каллиграфии, выносливость — для долгих заседаний Совета. Теперь же интенсивные тренировки и алхимические стимуляторы заставляли его тело вспомнить, для чего эти способности предназначены на самом деле. Семидесятидвухлетний Архимагистр по физическим параметрам не уступал тридцатилетнему атлету, а с учётом магических улучшений — превосходил его многократно. Проблема была не в теле, а в разуме, не привыкшем использовать эти возможности для войны.

Через три недели академик присоединился к отряду охотников в северном Пограничье. Назвался Константином, отставным преподавателем. Первая встреча с Бездушными — тварь прыгнула из тумана, когти распороли с перепугу воздвигнутый слабенький защитный барьер. Паника длилась секунду, затем пришла холодная ярость. Световое копьё пронзило монстра насквозь, испепелив внутренности.

— У старика есть яйца! — с иронией в голосе отметил командир отряда.

Параллельно с охотой Ипполит спускался в трущобы Новгорода. Подпольная арена принимала всех — дезертиров, наёмников, обнищавших аристократов. Первый противник — маг из ратной компании, сбежавший после убийства офицера. Ставка смешная по его меркам — 200 рублей. Первое убийство человека в бою стало переломным моментом психики.

Когда тело противника вспыхнуло под действием заклинания, Крамской почувствовал не просто удовлетворение — он почувствовал себя реальным впервые за всю жизнь. Вот он — настоящий. Не тот фальшивый авторитет из академических залов, а монстрый, способный без всякой жалости отнять жизнь абсолютного незнакомца. Каждое убийство было доказательством: я существую, я имею силу, я не тот жалкий старик, который обмочился от страха.

Второй месяц начался с контракта в Африканских пустошах. Местный диктатор собирал магов для войны с соседями. Платил золотом и не задавал вопросов, но плата интересовала Ипполита меньше всего. Ему требовался реальный боевой опыт.

Штурм укреплённого городка Мбанза запомнился навсегда. Местные шаманы использовали кровавую магию, вырывая души из живых пленников для усиления заклинаний. Товарищи по отряду гибли десятками. Крамской сжёг вражеского верховного шамана вместе с его учениками, не испытав ни капли жалости. Только досаду — слишком быстро всё закончилось. Хотелось проверить ещё пару приёмов.

Затем было преследование отступающего врага. Засада — весь отряд погиб в первые минуты. Ипполит выжил, используя трупы товарищей как бомбы — накачивал их светом до критической массы и взрывал. Трое суток пробирался через саванну, отбиваясь от каннибалов, мутировавших тварей и ядовитых растений. Вернулся другим человеком. В движениях не осталось суетливости — только выверенная точность.

Первую ночь после возвращения из Африки Крамской не спал. Сидел у окна, глядя на огни Новгорода, и пытался найти в себе хоть что-то от прежнего Ипполита Львовича. Того учёного, который писал трактаты о гармонии магических потоков. Того лидера, который гордился заслугами Академического совета на ниве развития образования в Содружестве. Того человека, который никогда не убивал.

Однако внутри зияла только пустота, заполненная одержимостью. Он стал именно тем, кем обещал стать — воином. Но цена оказалась выше, чем он мог представить. Каждое убийство выжигало частичку души, каждая тренировка до потери сознания стирала воспоминания о прежней жизни. Он больше не боялся смерти — ни своей, ни чужой.

Парадокс заключался в том, что вся эта трансформация была попыткой заглушить изначальную рану. Те десять секунд страха перед Платоновым. И чем больше он менялся, чем сильнее становился, тем отчётливее понимал истину — он не излечивается от трусости. Он просто заменяет один страх другим. Страх смерти — страхом остаться прежним. Страх боли — страхом показать слабость. И в центре этого водоворота безумия пульсировала единственная мысль, ставшая смыслом существования: убить Платонова. Доказать, что мальчишка ошибался. Даже если для этого придётся перестать быть человеком окончательно.

Крамской вёл себя, как одержимый. Спал три часа в сутки, остальное время — тренировки и изучение записей боёв маркграфа. Особенно пристально анализировал поединок с Горевским — там просматривалась жуткая параллель. Горевский был Магистром третьей ступени, почти Архимагистром, как и он сам. Тоже был уверен в превосходстве. И тоже проиграл молодому выскочке.

Ипполит сотни раз прокручивал запись их поединка, снятого магофонами шокированной публики, находя ошибки Горевского, запоминая каждое движение Платонова. Изучал и бой с Елецким — как маркграф адаптировался к звуковой магии, как использовал трансформацию металла. Прорабатывал различные сценарии убийства Платонова. Тело покрылось шрамами, вес упал на двадцать килограммов.

Иногда, между тренировками и убийствами, академик ловил своё отражение в зеркале и замирал, потому что слышал в голове голос Платонова: «Я видел, как вы смотрели на мою демонстрацию. Зависть и страх в глазах теоретика». Мальчишка был прав. Абсолютно, безжалостно прав. И самое страшное — Ипполит это знал с самого начала. Знал, что он действительно был бумажным тигром, кабинетным червём, трусом. И вот теперь он переродился. Стал машиной для убийства.

Но сделало ли это его сильнее? Или просто превратило в жалкую пародию на то, чем Платонов являлся от рождения. Воином. Настоящим воином, а не выученным, вымуштрованным, накачанным химией подражанием.

Эта мысль сводила старика с ума. Потому что, если даже кардинально изменив свою жизнь, он остаётся слабее того, кто просто родился сильным, то какой во всём этом смысл?..

Каждый раз, закрывая глаза, Ипполит видел не кошмар, а воспоминание — взгляд Платонова в тот момент. В этих глазах отразилась вся правда: перед маркграфом стоял не грозный Архимагистр, а испуганное ничтожество. И пока эти глаза смотрят на мир, в них живёт отражение его позора. Платонов стал ходячим зеркалом, в котором навечно застыл образ трусливого старика. Разбить это зеркало, уничтожить эти глаза — только так можно было стереть единственное неопровержимое доказательство того, кем он был на самом деле.

Последней проверкой стал боярин Левашов — тот самый, что громче всех смеялся над ним. Вызов на дуэль, формальности, выход на поле. Миг, и световой клинок отсёк оппоненту голову, не дав закончить первое заклинание.

— Восемь секунд, — прошептал Крамской, глядя на труп. — Меньше, чем ты обещал мне, Платонов.

На следующий день после дуэли к нему приехал Климент Воронцов. Старый патриарх улыбался холодной улыбкой затаившегося в траве хищника. Патриарх долго изучал изменившегося Крамского, а затем предложил союз. Не сразу, не прямо — Климент никогда не говорил прямо. Намёками, полунамёками, обещаниями без обещаний. У патриарха были свои счёты с Платоновым, но главное — Воронцов уверял, что скоро представится подходящий случай для мести. Нужно только ждать и быть готовым.

Так и случилось. Когда Прохор бросил вызов Сабурову, патриарх позвонил снова.

— Князь выставит представителя. Им будете вы.

Крамской рассмеялся — не радостно, а как безумец, потерявший последние остатки человечности.

— Я сделаю это бесплатно. Мне нужна только его смерть.

В ночь перед дуэлью явился представитель Гильдии Целителей — неприметный человек с пустыми глазами и аккуратным дипломатом.

— От общих друзей, — он протянул флакон с мерцающей жидкостью. — Новейшая разработка. Усилит ваши способности втрое.

— Мне не нужна помощь, — Крамской резко качнул головой.

— Вы хотите победить или потешить своё эго? — холодно спросил гость. — Платонов убил Елецкого, принявшего наш стимулятор. Но формула усовершенствована. Побочных эффектов почти нет.

Ипполит замер. Глубоко внутри, под слоями ярости и тренировок, шевельнулась та самая трещина — память о животном страхе. А если не хватит сил? Если Платонов окажется сильнее?..

— Оставьте, — выдавил он.

Когда гость ушёл, Крамской сидел в пустом зале особняка. Стены покрывали сотни фотографий Прохора, схемы боёв, анализ каждого движения. Он взял флакон, покрутил в руках.

— Я докажу, мальчишка, — прошептал он своему отражению в зеркале. — Докажу, что ты ошибался. Завтра я либо убью тебя, либо умру. Но я больше никогда не буду трусом.

* * *

Князь Трубецкой вышел в центр поляны, подняв руку для привлечения внимания. Невысокий белобрысый мужчина с аккуратной бородкой и крючковатым носом выглядел торжественно в парадном костюме с крошечным гербом Покрова на левой стороне пиджака — в синем поле две выходящие из облака руки, держащие золотой покров.

— Господа, — его голос, усиленный магией, разнёсся над притихшей толпой. — Согласно древнему кодексу чести, сегодня на этом поле сойдутся маркграф Угрюмский Прохор Игнатьевич Платонов, Магистр первой ступени и представитель Его Светлости князя Владимирского — Ипполит Львович Крамской, Архимагистр второй ступени.

Шёпот пробежал по рядам зрителей. Многие узнали имя бывшего председателя Академического совета.

— Условия поединка, — продолжил Трубецкой, — определены вызываемой стороной. Дуэль пройдёт исключительно с использованием магии, до смерти или признания поражения. Вмешательство третьих лиц запрещено. Покинуть обозначенный круг означает поражение.

Князь достал из ножен церемониальный кинжал, держа его вертикально перед собой.

— Противники, займите позиции!

Я шагнул к восточному краю круга. Крамской занял западную позицию. Расстояние между нами — тридцать метров.

— По традиции предков даю вам последний шанс разрешить конфликт миром, — произнёс Трубецкой, хотя в его голосе не было надежды.

— Нет, — ответили мы одновременно.

— Да будет так. — Князь поднял кинжал над головой. — Когда клинок коснётся земли, поединок начнётся. Да благословят боги достойнейшего!

Миг, и кинжал полетел вниз. Металл ударился о камень с чистым звоном.

Без предисловий Архимагистр поднял руку, и дюжина световых стрел сорвалась с его пальцев, рассекая утренний туман. Я активировал Воздушный шаг — энергия превратилась в голубоватые искры вокруг ног, мир замедлился, а я ушёл в сторону. Световые снаряды пролетели мимо, врезаясь в землю позади меня с шипением раскалённого стекла.

Не давая мне опомниться, оппонент воздел обе руки к небу, а я выбросил руку вверх, будто зачерпывал грязь. Каменный заслон вырос передо мной — трёхметровая стена гранита. В следующее мгновение вспышка света превратила утро в полдень. Даже защищённый стеной, я ощутил жар и яркость, просочившиеся по краям. Без заслона был бы ослеплён на несколько минут.

Интересно.

Он явно изучал мои бои, прорабатывая тактику. В поединке с Горевским я использовал скорость для уклонения от могущественных атак ректора. Поэтому Крамской попытался лишить меня этого преимущества, ударив по площади.

Ограждённый стеной я выдохнул, оценивая противника. Подготовился основательно. Знает мои приёмы, изучил слабые места. Но в его движениях читалось нечто большее, чем холодный расчёт — фанатичная одержимость, готовность убивать без колебаний. Старый академик исчез. Передо мной стоял душегуб.

Гранитная стена затрещала — десяток раскалённых лучей пробили её насквозь, оставляя дымящиеся отверстия. Температура за стеной росла, камень начал плавиться. Пришлось вылететь из укрытия, но Крамской уже ждал меня. И ударил в ту же секунду сразу в нескольких направлениях, не давая шанса увернуться даже с усиленной скоростью.

Импульсы концентрированного света неслись ко мне по разным траекториям, отсекая путь к отступлению. Воздушный шаг ещё действовал, но против атаки по площади скорость бесполезна. Требовалась защита иного рода

Помогло хорошее знание металлургии и минералогии, благо это мои родные стихии: титан — низкая теплопроводность, высокая температура плавления. Обсидиан — вулканическое стекло, почти идеальный теплоизолятор, но хрупкий. Нужна комбинация.

Сосредоточился на заклинании Живая броня — магия ранга Магистра, одна из сложнейших защитных техник. Двести капель энергии потекли через магические каналы, преобразуя саму структуру моей кожи. Эпидермис начал меняться на молекулярном уровне — клетки перестраивались, насыщались металлом из моего же организма и окружающего пространства.

Сначала проявился титановый слой — кожа стала серебристо-серой, плотной как доспех, но сохранила гибкость. Первый слой брони покрыл кожу по всему телу, затем магия потекла дальше — металл накрыл одежду. Рубашка, штаны, ботинки — всё исчезло под вторым слоем титана.

Затем поверх металла начал формироваться обсидиан — чёрное вулканическое стекло тончайшим слоем наслаилось поверх металла, создавая идеальную теплоизоляцию. Броня была частью меня — она дышала вместе со мной, реагировала на угрозы автоматически, уплотняясь в местах предполагаемых ударов. В местах сочленений металл оставался гибким, позволяя двигаться без ограничений.

Броня покрыла всё тело, включая лицо. Глаза исчезли под слоем металла и обсидиана — я ослеп. Но это не имело значения. Каждый шаг Крамского отдавался вибрацией в почве, каждое его движение создавало колебания воздуха, которые я чувствовал кожей сквозь броню. Я знал, где он находится, с точностью до сантиметра.

Залп раскалённых лучей ударил в броню. Обсидиановое покрытие поглотило жар, рассеяв его по поверхности, а титановый слой даже не нагрелся. Живая броня работала идеально — адаптивный сплав автоматически уплотнялся в точках попадания, давая достаточную защиту для атак такой интенсивности.

В следующую секунду я перешёл в контратаку. Из предплечий брони выросли лезвия — тонкие, как бритва, твёрдые, как алмаз. Бросился вперёд, сокращая дистанцию. Крамской торопливо выставил перед собой переливающийся барьер — призматическая защита заблокировала первый удар, второй, третий.

И тут я почувствовал это — трещину в его психике. За всей яростью, за новообретённой силой пряталось нечто хрупкое. Первичный страх, который он пытался заглушить кровью и болью.

— Я вижу, вы изменились, — равнодушно, будто на светском приёме, произнёс я, кружа вокруг его барьера. — Сколько людей вы убили за эти месяцы, Ипполит Львович? И всё ради чего — чтобы доказать, что вы чего-то стоите? Но ведь это не делает вас смельчаком, вы просто остаётесь трусом с руками по локоть в крови.

Архимагистр дрогнул. Всего на секунду, но я заметил. Слова попали в цель, задели ту самую рану, которую он пытался залечить своей трансформацией в настоящего боевого мага. Ярость в его глазах вспыхнула ярче — он заглушал сомнения гневом.

Атаки стали мощнее. Теперь это были не просто лучи света — к ним добавился жар, настоящее пекло. Температура вокруг нас достигла тысяч градусов, трава под ногами обуглилась, превратилась в пепел. Моя броня держалась, но титан начал накаляться.

Дыхание стало тяжёлым. Рубашка под доспехом промокла насквозь, пот заливал глаза. Крамской тоже выдыхался — вижу, как вздулись вены на его шее, как дрожат руки от напряжения. Но жёлтые глаза, отравленные стимулятором, горели безумным огнём. Он не остановится, пока один из нас не умрёт.

И тут произошло нечто невероятное. Свет вокруг Крамского начал густеть, обретать форму. Это была не иллюзия — я видел, как излучение структурируется его волей, превращаясь в твёрдую материю. Световые клинки, молоты, копья — целый арсенал из чистой энергии, но имеющий материальную форму, проявился в воздухе.

Первый удар пришёлся по обсидиановому покрытию. Хрупкое вулканическое стекло не выдержало — разломы побежали по всей поверхности. Второй удар пробил дыру в плече, третий — в боку. Чёрная поверхность треснула с хрустом битого хрусталя, осколки посыпались на землю, обнажая титановый слой.

А затем я увидел формирующееся копьё из концентрированного света. Без теплоизоляции металл мгновенно раскалился под его воздействием — три тысячи градусов концентрированной энергии.

Копьё ударило точно в повреждённый участок на груди. Титан засветился сначала тускло-красным, потом ярко-оранжевым. Я чувствовал, как металл размягчается, теряет прочность. Живая броня пыталась компенсировать повреждение, уплотняя соседние участки, но против такой температуры это было бесполезно.

Жар проникал внутрь, кожа под расплавленным металлом покрывалась волдырями. Запах горелой плоти смешался с озоном от раскалённого воздуха. Ещё несколько секунд — и чужое заклинание пробьёт броню насквозь, пронзит грудную клетку. Боль пульсировала с каждым ударом сердца, но отступать было некуда. Зрители за барьером князя Трубецкого замерли в ужасе — им казалось, что меня запекают заживо в металлическом гробу. Некоторые отвернулись, не в силах смотреть на медленное убийство.

Глава 9

Боль пронзала грудь с каждым вдохом. Расплавленный титан прожигал кожу, запах горелой плоти забивал ноздри. Ещё секунда — и световое копьё пробьёт насквозь. Крамской усилил натиск, его глаза горели безумным торжеством.

— Всё, мальчишка? — прохрипел он, вены на шее вздулись ещё сильнее. — Загнал тебя в угол, как крысу! Видишь, кто я на самом деле? Я не трус. Не трус!

Толпа за барьером обливалась потом. Жар от нашего поединка проникал за пределы арены, заставляя зрителей отступать. Князь Трубецкой торопливо усиливал защитный купол, его лоб покрылся испариной от напряжения.

Вместо того, чтобы пытаться пробить лбом стену, я активировал Каменную поступь и просто провалился в камень, словно в воду. Световое копьё ударило в пустоту. Одновременно я направил энергию на создание металлических шипов — из-под земли вырвался целый лес стальных клинков, превращая поверхность арены в смертельную ловушку.

Крамской среагировал мгновенно. Его тело вспыхнуло и растворилось в свете, превратившись в сияющий сгусток энергии, который взмыл вверх. Архимагистр избежал моей атаки, паря над полем боя как миниатюрное солнце, но даже из-под земли я ощутил, что это простое на первый взгляд заклинание мгновенно сожгло больше четверти его резерва. Дематериализация вкупе с полётом и ускорением и не могла быть дешёвым заклинанием.

— Знаете, что самое жалкое? — крикнул я из-под земли, мой голос доносился через трещины в камне. — Вы стали именно тем, чего я ожидал. Ничтожеством, накачанным стимуляторами. Посмотрите на свои глаза — жёлтые, как у Елецкого перед смертью!

Сияющий сгусток дрогнул, затем материализовался обратно в человеческую форму. Лицо Крамского исказила ярость. Моя провокация достигла цели — он терял тактическую выдержку.

Я постоянно обновлял обсидиановое покрытие на титановом доспехе, залечивая повреждения. Затем активировал усиленный Каменный гейзер. На ранге Магистра заклинание работало иначе — не один, а серия извержений по периметру арены. Земля взорвалась фонтанами пыли и металлических частиц из разрушенных шипов. Песчаная буря с раскалёнными осколками металла заполнила воздух, мгновенно превращаясь в расплавленные капли от жара.

Вырвавшись на поверхность, я метнул в него несколько Каменных клинков, но противник ушёл рывком в сторону.

Зато Ипполит Львович материализовался полностью — в облаке пыли его световая форма теряла преимущество. Он воздел руки, и я почувствовал, как воздух сжимается.

Архимагистр создал сферу чистой энергии размером с дом, но затем начал сжимать её. Воздух искажался, земля трескалась от одного присутствия такой концентрированной мощи. Зрители ахнули — они чувствовали давление этой силы даже сквозь барьер. Сфера сжалась до размера кулака, готовая стереть квартал города.

Гранитный щит сформировался мгновенно в ответ на мимолётное мысленное усилие. Трёхметровый купол плотнейшего камня закрыл меня с головой. Противник выпустил свою атаку в ту же секунду. Взрыв оказался таким мощным, что гранит треснул по всей поверхности. Я снова нырнул под землю Каменной поступью, уходя всё глубже и глубже, чувствуя, как чудовищный взрыв за моей спиной плавит все торчащие клинки и выжигает землю на десяток метров вглубь.

Когда я вынырнул в стороне, поле боя превратилось в расплавленное стекло. Противник уже опустился на землю, экономя силы. Время точечных заклинаний прошло, в ход пошла тяжёлая артиллерия.

Вихрь режущих лучей, похожих на световую бурю, закрутился вокруг него. Барьер Трубецкого затрещал. Остальные Мастера и Магистры в панике бросились укреплять защиту, опасаясь за свои жизни.

Понимая, что намерен делать мой визави, я тут же преобразовал обсидиан на Живом доспехе в кварц — прозрачный минерал с высоким показателем преломления. Световые лучи, ударяя в кварцевую поверхность, преломлялись и отражались обратно. Крамской закричал — его собственная атака прожигала ему плечо и бок, обнажая почерневшее мясо.

— Чувствуете, как колотится сердце? — я медленно приближался к нему. — Это не адреналин — это стимулятор выжигает вас изнутри. В Гильдии вам сказали, что он безвреден, не так ли? Тем выродкам плевать, выживете вы или умрёте, лишь бы забрали меня с собой. Сколько ещё минут, прежде чем ваше тело откажет?

Бывший председатель Академического совета зашатался. В его глазах мелькнул страх — он чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, как дрожат руки. Архимагистр потерял самообладание и начал тратить энергию без счёта, выпуская хаотичные атаки во все стороны.

Уклоняясь и отражая вспышки, я выжидал момент для решающего удара.

В памяти всплыл голос отца из прошлой жизни — мы стояли на тренировочном плацу, я был измотан после спарринга с ветераном-инструктором.

«Запомни, сын, — отец положил тяжёлую руку на моё плечо, — когда противник сильнее, не сопротивляйся его мощи — направь её. Если он толкает — потяни, если тянет — подтолкни. Сила противника — его же слабость».

Отец повернулся к инструктору:

— Флоки, покажи, как бьёшь сверху. С силой.

Ветеран широко замахнулся деревянным мечом. В момент, когда клинок пошёл вниз, отец шагнул в сторону, подхватил руку инструктора и потянул вперёд, добавляя к удару собственный импульс. Флоки, не ожидавший такого, споткнулся о подставленную ногу и тяжело рухнул наземь. Весь приём занял секунду.

— Видишь? — отец помог инструктору подняться. — Его сила плюс твоё направление. Чем сильнее бил, тем больнее упал.

Смысл этих слов я понял гораздо позже, и сейчас они станут ключом к победе.

Активировав Каменный гейзер вновь скрывая себе в облике пыли, я создал свою копию через Стальное эхо — металлического двойника, которым можно было при желании управлять на расстоянии. Сам же скользнул под землю Каменной поступью.

Крамской набросился на Эхо, принимая его за меня. Оба покрыты металлом, попробуй угадать, кто есть кто. Я заставил копию отступать, блокировать атаки неуклюже, создавая иллюзию истощения. Архимагистр усилил натиск, его лицо озарилось триумфом.

— Всё? Выдохся, щенок⁈ — прорычал он, обрушивая на двойника град световых вспышек.

Пока противник всё глубже увязал в трясине, я строил вокруг него капкан.

Момент, когда академик распознал обман, оказался прекрасен, и ещё долго будет греть мою душу. Двойник пропустил удар, и световое копьё пронзило его грудь насквозь. Но вместо крови из раны потёк жидкий металл. Крамской замер на секунду, его глаза расширились от осознания.

— Что… Нет!

Горная цитадель — это заклинание для создания временных укреплений, но я использовал его иначе. Энергия щедро хлынула из моего резерва, и…

Сначала по кругу вокруг Крамского из земли выстрелили восемь каменных столбов, каждый толщиной с вековой дуб. Они взмыли ввысь, возносясь остриями в воздух на высоту двадцати метров.

Кварц, а вся структура создавалась именно из этого материала, тёк между опорами подобно вязкой смоле, но со скоростью водопада. Прозрачные стены заполнили промежутки, создавая монолитную структуру.

Архимагистр дёрнулся, пытаясь выскочить из формирующейся клетки, но было поздно — колонны уже срослись между собой.

Я направлял рост кристалла, заставляя его формировать идеальный цилиндр. Земля под ногами Крамского тоже превратилась в кварц, запечатывая его снизу.

Вершина башни сомкнулась последней, отрезая противнику путь наружу. Восемь пиков сошлись в центре, образуя купол. За пару секунд, пока мой оппонент уничтожал Эхо, вокруг Архимагистра выросла двадцатиметровая башня из чистейшего горного хрусталя, прозрачная как стекло, но прочная как гранит. Толщина стен достигала полуметра. Солнечный свет преломлялся в кварце, создавая радужные блики по всей арене.

Если бы на этом я остановился, противник рано или поздно вырвался бы наружу, но внутреннюю поверхность башни я покрыл двухкомпонентной обшивкой. Сначала керамика — термобарьер, не дающий теплу разрушить структуру. Затем зеркальный металл — отполированный до блеска вольфрам. При высокой температуре вольфрам быстро окислялся, и мне приходилось постоянно восстанавливать металл, жертвуя драгоценными каплями энергии.

Медленно я выступил сквозь почву снаружи башни, но всё ещё в кольце дуэльной арены.

Тем временем в импровизированных зеркалах Крамский увидел десятки своих отражений. Несмотря на ослепительный свет его магии, он различал жёлтые глаза, искажённое лицо, дрожащие руки. Он снова лицезрел себя тем, кем был в начале. Ничтожеством.

— Видите? — мой голос эхом отразился от стен башни. — Это всё, чем вы стали. Не воин. Не маг. Всё такой же испуганный старик с химией в крови. Заёмная сила не принадлежит вам, и она вас погубит.

Крамской заметался в башне. В его глазах читалось отчаяние, его личность раскалывалась на куски. В многочисленных отражениях он видел себя настоящего — труса, накачанного стимуляторами. Притворщика и самозванца, выдающего себя за боевого мага. Ребёнка, нацепившего отцовский китель. И этого зрелища его надломленная психика не выдержала. В отчаянии он попытался уничтожить это видение ровно так, как и я ожидал.

Надрывный, истеричный вопль вырвался глотки Архимагистра, как свист пара из лопнувшего котла.

Я почувствовал, как меняется само мироздание вокруг. Это было не просто заклинание — это было обращение к первородной силе света. Солнечные лучи над всем Покровом начали изгибаться, стекаясь к одной точке. Листья на деревьях за пределами арены поблекли, словно наступили сумерки среди дня. Женщина в толпе вскрикнула: «Смотрите на небо!» Само солнце словно потускнело, отдавая свою силу безумцу в башне.

Вся эта чудовищная энергия концентрировалась внутри кварцевых стен. Я видел внутренним зрением, как формируется настоящая звезда — ослепительно белая сфера диаметром в метр, пульсирующая с частотой сердцебиения. Воздух вокруг неё ионизировался, создавая корону из молний. Если бы эта сила вырвалась наружу, она испепелила бы не только арену, но и половину Покрова.

Безумец. Он готов сжечь весь мир ради своей мести. В прошлой жизни я казнил таких без колебаний.

Какой-то молодой боярин в толпе упал на колени, молясь. Девушка-Мастер из свиты князя Трубецкого попыталась бежать, но ноги не слушались её. Даже закалённые в боях Магистры побледнели, понимая масштаб катастрофы.

И удар такой силы действительно сжёг бы меня без следа, да…

Но не зря отец говорил: «Сила противника — его же слабость».

С помощью этой башни я создал идеальную ловушку. Свет и тепло оказались заперты, не находя выхода. Крамской понял, что происходит, слишком поздно. Он пытался разрушить стены, но керамика держала тепло, а восстанавливаемый мною вольфрам отражал всё обратно.

Башня содрогнулась от чудовищной мощи, бушующей внутри. Кварцевые стены завибрировали с частотой, от которой закладывало уши. Я почувствовал, как структура кристалла начинает трескаться на молекулярном уровне. Вражеское заклинание, усиленное стимулятором, оказалось сильнее, чем я рассчитывал.

Керамическая подложка плавилась, вольфрам испарялся быстрее, чем я успевал его восстанавливать. Башня могла рухнуть, выпустив наружу испепеляющую волну.

Нет!

Я сжал кулаки, направляя последние резервы энергии на удержание структуры. Каждая капля магии подчинялась моей воле, каждый атом кварца держался на месте, потому что я приказал. Башня БУДЕТ держать, потому что я так решил! Три секунды борьбы воли против стихии — самые долгие в моей жизни. Но я выстоял. Структура устояла.

Температура внутри взлетела мгновенно. Его одежда не сгорела — она испарилась, превратившись в облачко пепла. Первый отражённый луч ударил в грудь, прожигая кожу насквозь. Он открыл рот для крика, но звук не успел родиться.

Кожа почернела и сморщилась как обугленная бумага. В этот миг, растянувшийся для меня в вечность, я видел сквозь стены внутренним зрением каждую деталь — как лопаются капилляры в его глазах, как седые волосы вспыхивают короной белого пламени, как искажается лицо в последнем безмолвном крике.

Во мне смешались две абсолютно противоречивые по своей природе вещи: презрение к его слабости, но признание его решимости. Ипполит Львович прошёл через многое, чтобы стать воином. Жаль, что он выбрал костыли вместо настоящей силы.

Плоть не плавилась — она сублимировалась, переходя из твёрдого состояния сразу в газ. Архимагистр буквально зажаривал себя собственной силой, и в этом была жуткая справедливость — его одержимость мощью стала его погибелью.

Его последний взгляд был полон осознания. В зеркальной клетке он видел себя таким, каким был в начале — испуганным стариком, который так и не смог изменить свою судьбу.

— Вы сами выбрали стать чудовищем, — мой голос шёл от самих стен башни, отовсюду и ниоткуда одновременно. — Я просто показал вам зеркало.

В последний миг мой противник перестал метаться. Выпрямился. Принял свою смерть. И вот ЭТО заставило меня по-настоящему уважать его.

Всю жизнь Крамской бежал от правды о себе, упал до алхимических усилителей и заёмной силы, но в финале отбросил все иллюзии. Не молил о пощаде, не пытался торговаться, не искал спасения. Просто встретил конец лицом к лицу, таким, каким был на самом деле. В этом принятии была настоящая храбрость — не та маскирующая слабость показная ярость, с которой он сражался, а тихое мужество признать поражение. Он умер честно. И возможно, только в смерти стал тем воином, которым всегда хотел быть.

Когда я развеял заклинание, от всей силы и ярости противника, остался только почерневший скелет, застывший в позе отчаяния. Через миг этот обугленный костяк уже рассыпался в пыль.

А я стоял прямо, не показывая истощения. Отец воспитал меня правителем — усталость показывают только в своих покоях.

— Достойная смерть, — еле слышно произнёс я. Больше ничего не требовалось.

Толпа застыла в шоке. Никто не аплодировал, не кричал. Все смотрели на меня с ужасом и благоговением. Князь Трубецкой медленно опустил барьер, его руки дрожали.

— Победа… маркграфа Платонова, — выдавил он сиплым голосом.

* * *

Василий вернулся в съёмную комнату на окраине Угрюма, тщательно проверив, что за ним никто не следил. Мальчишка клюнул на приманку даже легче, чем он ожидал. Эмоциональный, озлобленный, жаждущий справедливости — идеальный инструмент.

Агент снял поношенный кафтан и присел к столу, доставая из тайника под половицей магофон для связи с Гильдией. Три месяца назад, когда он проникал в Угрюм вместе с Макаром Вдовиным, всё было куда проще. Тогда, в разгар Гона, беженцев принимали толпами — проверяли поверхностно, документов особо не спрашивали, главное спасти людей от Бездушных. Система контроля ещё не сформировалась, и это было на руку…

Сейчас же… Василий поморщился, вспоминая рассказы новоприбывших. Этот Крылов со своим Талантом правдовидца просвечивал каждого насквозь. Допросы, проверки, регистрация — настоящая крепость, а не поселение. Хорошо, что он успел обосноваться до всех этих нововведений, иначе пришлось бы искать другие пути проникновения.

Бедный Макар даже не подозревал, что рядом с ним находился второй агент Гильдии. Стандартная практика — ликвидатор не должен знать о наблюдателе.

Задание Василия было проще и сложнее одновременно — отслеживать, докладывать, выжидать возможности. Три месяца он играл роль обычного жителя, собирал информацию, изучал слабые места в обороне Угрюма. И вот неделю назад пришёл новый приказ — найти Марию и Петра Вдовиных, выяснить их местонахождение и состояние. Ценные ресурсы, как выразился Скуратов в зашифрованном послании. Женщина с редчайшим Талантом Алхимического резонанса и мальчик с огромным магическим потенциалом.

Интересно, что старик Скуратов явно вёл свою игру. До Василия дошли слухи, что дело Платонова передали Железнову. Скуратов-Бельский в опале, но всё ещё пытается выслужиться, вернуть расположение Соколовского. И поимка или ликвидация беглых подопытных могла стать его козырем.

Василий усмехнулся. А ведь в мальчишке он увидел гораздо больше, чем просто ценный ресурс для экспериментов. Озлобленный на Платонова ребёнок с потенциальным доступом к воеводе через его мать — это же готовый инструмент для убийства. Флакон с ядом, который он дал Петру, содержал не блокатор магии, а мгновенно действующий нейротоксин. Пять минут после применения, и даже лучший целитель не поможет.

Конечно, шансы, что мальчишка решится, были невелики. Но Василий умел ждать. Если не сработает с первого раза, он найдёт другой подход. Может, инсценирует нападение на мать, подставив людей воеводы. Или подбросит «доказательства» того, что Платонов планирует избавиться от семьи погибшего убийцы. Вариантов много, а Пётр Вдовин — идеальное оружие. Нужно только правильно направить его ярость.

Агент включил магофон и начал набирать зашифрованный отчёт. Скуратов будет доволен — Вдовины найдены, план по устранению Платонова запущен. А если повезёт, то совсем скоро Угрюм останется без своего воеводы, и Гильдия сможет вернуть то, что принадлежит ей по праву.

Глава 10

Молчание было абсолютным. Ни аплодисментов, ни криков, ни шёпота — словно все присутствующие разом забыли, как дышать. Я медленно развеял остатки Живого доспеха, и кварцевое покрытие отслоилось от кожи прозрачными хлопьями, рассыпаясь в пыль. Под ним титановый слой текуче преобразовывался обратно, металл стекал по рукам серебристыми каплями.

Когда последний слой металла исчез, стало видно моё тело. Кто-то из женщин в толпе вскрикнул. Ожоги покрывали плечи, грудь, бока — кожа почернела и местами вздулась пузырями там, где световое копьё Крамского прожгло даже многослойную защиту. От рубахи остались только обгоревшие лоскуты на плечах, хотя штаны и ботинки каким-то чудом уцелели. Боль пульсировала с каждым вдохом, усугубляемая треснувшими рёбрами, но я не показал её, хорошая понимая принципы власти — на публике ты символ, в одиночестве — просто смертный.

Вокруг арены маги стояли бледные, словно выжатые. Для многих это был первый настоящий опыт созерцания боевой магии — не учебные демонстрации с контролируемыми вспышками, а настоящая битва до последнего вздоха, где каждое заклинание несёт смерть. Аристократы переглядывались, не зная, аплодировать ли победителю или скорбеть по поверженному Архимагистру. Студенты и простолюдины светились восторгом, но боялись проявить эмоции — их лица застыли в странной маске между ликованием и страхом.

Ко мне торопливо приблизился невысокий темноволосый целитель из свиты князя. Его руки затрепетали над моими ожогами, пальцы засветились мягким изумрудным светом.

— Держитесь, маркграф, — пробормотал он, пот покрывал его лоб от напряжения. — Ожоги третьей степени, повреждение мышечных тканей и рёбер… как вы вообще стоите?

— Злость — отличное обезболивающее, — с иронией в голосе ответил я. — Рекомендую.

Боль начала отступать под воздействием целительной магии — кожа стягивалась, волдыри спадали, почерневшие участки светлели. Через минуту от страшных ран остались лишь розовые рубцы, которые тоже постепенно бледнели.

Князь Трубецкой откашлялся и разгладил рубашку. Его руки всё ещё подрагивали после поддержания барьера под чудовищным давлением нашей с противником магии.

— Протокол дуэли, — его голос дрогнул, и белобрысый правитель Покрова прокашлялся снова, громче. — Дуэль между маркграфом Прохором Игнатьевичем Платоновым и представителем князя Владимирского, Архимагистром Ипполитом Львовичем Крамским, завершена. Победа… — он сглотнул, — победа признаётся за маркграфом Платоновым. Честь рода Платоновых защищена согласно древнему праву.

Толпа зашевелилась. Студенты-наблюдатели в задних рядах начали аплодировать, но смолкли, оглянувшись на старших магов. Напряжение висело в воздухе плотнее тумана.

Журналисты, державшие наготове кристаллы записи, сорвались с мест и бросились ко мне. Их голоса слились в какофонию вопросов.

— Маркграф! Что теперь будет с конфликтом?

— Прохор Игнатьевич! Что хотите передать князю Сабурову?

— Каковы последствия для Академического совета?

Я поднял руку, и гомон стих.

— Три вопроса, — сказал я ровно. — Выбираю сам.

Десятки рук взметнулись вверх. Я указал на высокого мужчину в сером костюме — независимого журналиста, чей кристалл записи транслировал в крупнейшие издания Содружества.

— Ваше Сиятельство, каковы последствия этой дуэли для конфликта с князем Сабуровым?

— Мои обвинения остаются в силе, — я посмотрел прямо в кристалл записи. — Князь Сабуров — узурпатор, убивший законного правителя Владимирского княжества. Он продолжает атаки на мирные поселения Пограничья, заключает сделки с наёмниками и преступниками. Я призываю всех честных вассалов не подчиняться убийце и предателю. Требую созыва Боярской думы для проведения законной процедуры смены власти во Владимирском княжестве.

Гул прокатился по трибунам. Несколько аристократов побледнели — я только что публично повторил обвинения перед всем Содружеством, имея за спиной победу над Архимагистром, и в этот раз отмахнуться от моих слов будет гораздо сложнее.

Я указал на молодую женщину с кристаллом записи — корреспондента «Новгородского вестника».

— Что означает эта победа для вас, Ваше Сиятельство? — спросила она.

— Всё, что вам нужно знать, вы увидели собственными глазами, — я окинул взглядом притихших магов в толпе. — Архимагистр второй ступени, с резервом в несколько раз больше моего, с доступом к заклинаниям высочайшего ранга, с усиленным магией телом. По всем законам логики и здравого смысла он должен был разбить меня в пух и прах. Но ему не хватило реального боевого опыта. Вот в чём проблема текущей системы образования в Содружестве — превосходство пустой теории над практикой. Когда-то наши предки отвоевали земли у Бездушных силой могущественных боевых магов, которые стояли волноломами в море тьмы. Те заклинатели умели сражаться и воевать. Эти знания забыты потомками, которые размякли и ослабели в роскоши Бастионов. Именно это мы и видим сейчас.

Молчание стало гнетущим. Несколько профессоров сжали кулаки, но никто не посмел мне возразить.

— Что будет с Академическим советом, Ваше Сиятельство? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Реформы неизбежны, — я усмехнулся. — Новый председатель Старицкий уже начал работу. Те, кто держался за старую систему из страха или коррупции, падут. Те, кто готов меняться — выживут.

Журналист из провладимирской газеты попытался протиснуться вперёд, размахивая рукой, но я повернулся к другому — пожилому мужчине с блокнотом вместо кристалла записи.

— Каким вы видите будущее магического образования, Ваше Сиятельство?

Это был уже четвёртый вопрос, но я всё равно решил ответить:

— Доступность для всех талантливых людей независимо от титула и глубины кошельков. Именно это уже происходит в Угрюме. Настоящие маги растут из тех, кто готов учиться, а не из тех, кто купил себе место в академии.

— Говорят, у вас проблемы с жильём для всех желающих? — журналист не отставал.

— Сложности были, — согласился я спокойно, — но они решаются. Идёт большая стройка нового комплекса зданий академии. Места хватит всем.

Я поднял руку, останавливая новый шквал вопросов.

— И последнее. Следите за выходом первого номера новой газеты «Голос Пограничья». Там будет много интересного.

Развернувшись, я направился к выходу из парка. Целитель засеменил следом, бормоча что-то о необходимости полного осмотра. Подошедший охранник Трубецкого вежливо пригласил меня на беседу с местным правителем.

Князь уже ждал у своего автомобиля — чёрного представительского седана с гербом Покрова на дверце. Он нервно теребил край своего парадного пиджака.

— Маркграф, можно на пару минут? — белобрысый правитель кивнул на машину.

Я сел на заднее сиденье. Интерьер пах дорогой кожей и табаком. Трубецкой устроился напротив, и его лицо стало серьёзным.

— Признаюсь честно, — начал князь тихо, — я не верил, что вы одолеете Архимагистра. Думал, это самоубийство.

— Заблуждения встречаются у всех, — я пожал плечами.

— Да, — собеседник потёр переносицу, — и теперь меня беспокоит эскалация вашего конфликта. Если Крамской не смог убить вас на дуэли, значит, Сабуров будет искать иной путь. Более грязный.

— Пусть попробует. Я готов к любым последствиям.

— Понимаю, — князь вздохнул. — Моё княжество слишком маленькое, чтобы встревать в конфликт между вами и Сабуровым. Мы предпочтём нейтралитет. Но… — он помолчал, — если вы переживёте текущее смутное время, буду рад сотрудничеству с вами. У вас есть нечто ценное — способность менять мир вокруг себя.

— Я ценю честность, Ваша Светлость. Мудрый правитель не ставит своё княжество под удар ради чужих амбиций. Когда пыль уляжется — а она уляжется — поговорим о взаимовыгодном партнёрстве, — отозвался я, открывая дверцу.

Магофон в кармане завибрировал.

— Поздравляю с победой, Прохор, — голос Галактиона Старицкого звучал довольно. — То, что произошло сегодня, имеет больше символическое, чем практическое значение. Крамской хоть и ушёл с поста, но оставался живым символом старой системы. Теперь этот символ обратился в пепел на глазах у десятков свидетелей. Вы доказали правоту наших обвинений самым убедительным способом — через прямую демонстрацию превосходства боевой подготовки над кабинетной схоластикой. Никто больше не осмелится оспаривать необходимость изменений. Шуйский уже прислал письмо с заверениями в полной поддержке новой программы. Горская обратилась ко мне с просьбой о встрече — хочет заверить в лояльности. Реформы пройдут без дальнейших препятствий.

— Отличные новости. Будет держать связь.

Попрощавшись, я спрятал магофон. К машине направлялись мои люди — Евсей, Михаил, Ярослав. Все трое были в напряжении, руки у оружия, глаза сканировали толпу.

— Вы в порядке, воевода? — Евсей первым подошёл, его взгляд скользнул по свежим рубцам на моей коже.

— Всё отлично, — я усмехнулся, но Михаил покачал головой.

— Вы истощены больше, чем показываете, — крупный боец хмуро посмотрел на меня. — Не бережёте себя, воевода…

— Быстрее вернёмся — быстрее отдохну, — отмахнулся я.

Пока шли к машине я изучал новости:

Исход дуэли произвёл в Эфирнете эффект разорвавшейся бомбы. Новость уже разлетелась по всему Содружеству. Десятки тысяч сообщений. Идиотский хештег #МахачВПокрове сменился не менее нелепым #БарбекюВПокрове. Букмекеры подсчитывали убытки — меньшинство поверило в мою победу, и теперь эти люди озолотились.

Я последний раз оглянулся на арену. Там, где упал пепел Архимагистра, остался лишь чёрный след на спёкшейся земле. Крамской сделал свой выбор полвека лет назад, когда предпочёл кабинетную власть настоящей силе. А потом делал его снова и снова — каждый раз выбирая лёгкий путь. Отрава Гильдии Целителей стала лишь последним звеном в этой цепи компромиссов.

И всё же важно иное: Крамской был симптомом, а не болезнью. Система, которая поощряет интриги вместо силы, титулы вместо реальных заслуг, породила тысячи таких, как он. Одного я сжёг, но остальные всё ещё у власти. Придёт и их черёд. Ведь сейчас я стоял на пороге чего-то большего.

С момента пробуждения на виселице прошло восемь месяцев. За это время я из приговорённого преступника превратился в маркграфа, бросившего вызов князю и системе магического образования всего Содружества. Если одержу победу в конфликте с Сабуровым, получу первое княжество. И тогда смогу влиять на политику не в одной деревне, а в целом государстве, а потенциально — во всём Содружестве.

— Едем, — бросил я охране и сел в нашу машину.

* * *

Заседание руководящего совета Гильдии Целителей началось без обычных церемоний. Виссарион Соколовский даже не поднял головы, когда последний из семи членов совета прошёл в кабинет — он изучал какие-то документы, разложенные веером перед ним. Воздух в помещении был спёртым от дыма курительной трубки, а за высокими окнами моросил мелкий дождь, добавляя мрачности и без того безрадостной встрече.

Кто-то из присутствующих кашлянул, пытаясь привлечь внимание Верховного целителя, но тот продолжал читать. Несколько членов совета переглядывались, не решаясь заговорить первыми. Только скрип кожаных кресел да тиканье старинных часов в углу нарушали неловкое молчание.

— Итак, господа, — голос Верховного целителя прорезал тишину, мягкий, но с ледяной ноткой, — полагаю, все в курсе результатов дуэли в Покрове? Архимагистр Крамской, на которого мы делали ставку, мёртв. Платонов жив и здоров. Кто-нибудь может объяснить, как это произошло?

Неклюдов нервно поправил круглые очки, избегая прямого взгляда Соколовского.

— Ваше превосходительство, стимулятор работал в полном соответствии с параметрами, — начал молодой учёный, его голос звучал чуть выше обычного. — Крамской получил усиление всех магических и физических показателей на семьдесят пять процентов. Я лично контролировал…

— Контролировали? — Долгорукова театрально всплеснула руками, её строгое платье с высоким воротником зашелестело. — Семён Венедиктович, ваш «усовершенствованный» стимулятор уже второй раз подряд не помогает одолеть этого выскочку! Сначала Елецкий, теперь Крамской. Может, проблема не в бойцах, а в качестве вашей продукции?

Лицо Неклюдова залила краска, придав ему сходство со свеклой.

— Маргарита Павловна, позвольте напомнить, что Елецкий был всего лишь Мастером, а Крамской — теоретиком без боевого опыта до последних месяцев! — голос учёного стал резче. — Стимулятор не может компенсировать отсутствие практических навыков и…

— Достаточно, — перебил Соколовский, его холодная змеиная улыбка не коснулась глаз. — Семён Венедиктович, я ценю ваши разработки. Но факт остаётся фактом — мы вкладываем значительные средства в ваши эксперименты, а результаты оставляют желать лучшего. Впрочем, это не единственная проблема.

Константин Петрович Скуратов-Бельский стоял у окна, его невзрачная фигура в сером сюртуке сливалась с полумраком кабинета. Бесцветные глаза безучастно следили за московским пейзажем.

— Если позволите, Ваше превосходительство, — заговорил он ровным голосом, не оборачиваясь, — текущий конфликт Платонова с Сабуровым — это наша последняя возможность убрать мальчишку малой кровью.

— Поясните, Константин Петрович, — Соколовский откинулся в кресле.

— Охотно, — Скуратов медленно повернулся к столу. — Платонов стремительно набирает силу. Мы все видели записи дуэли — маг ранга Магистра убивает Архимагистра. Это беспрецедентно. При текущем темпе развития через полгода, максимум год, он сам достигнет ранга Архимагистра, — бесцветные глаза обвели присутствующих. — И тогда остановить его будет практически невозможно. Сейчас, пока Сабуров стягивает армию для войны с Угрюмом, у нас есть шанс. Если Платонов выполнит задуманное и займёт трон Владимира…

— Он начнёт свой крестовый поход против Гильдии, — закончил Одоевский, поглаживая козлиную бородку. — Как и обещал после убийства Елецкого. Мы станем его первой целью.

— Именно, — кивнул Скуратов. — Платонов из тех, кто не забывает обид и выполняет обещания. Сейчас он сосредоточен на Сабурове, но после…

Железнов резко выпрямился, его военная выправка стала ещё заметнее. Крепко сложенный мужчина средних лет с жёстким взглядом стукнул кулаком по столу.

— Вы все говорите об угрозе, но что мешает действовать? — его голос звучал с плохо скрываемым раздражением. — У меня есть люди, есть план. Дайте разрешение, и через месяц Платонов будет мёртв.

— Ратмир Софронович, — Соколовский повернулся к нему, — вы отвечали за безопасность нашей базы под Владимиром. Напомните, чем это закончилось?

Железнов сжал челюсти, но не отвёл взгляда.

— Никак нет, Ваше превосходительство. База лежала в зоне ответственности Константина Петровича. Я отвечаю за охрану объектов в Московском Бастионе и других крупных городах, — холодно парировал он. — Но если совет даст мне, наконец, добро на операцию по ликвидации Платонова…

— Это имеет смысл, — неожиданно вмешался Шереметьев, грузный мужчина в сером сюртуке, сидевший по правую руку от Соколовского. — Со мной связывался Климент Воронцов. Патриарх предлагает объединить наши усилия.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Все взгляды обратились к Шереметьеву.

— О чём именно идёт речь? — равнодушно спросил Соколовский.

— Владимирское княжество готовит масштабное наступление на Угрюм, — Шереметьев достал из папки несколько листов. — Сабуров стягивает армию, нанимает ратные компании. Воронцов мобилизует боярское ополчение через родственные и деловые связи. По предварительным оценкам, под знамёнами Владимира соберётся больше двухсот боевых магов и тысячи обычных солдат.

— Внушительно, — хмыкнул Одоевский. — Но при чём тут мы?

— Воронцов предлагает усилить эту армию нашими боевыми магами и специальными отрядами, — Шереметьев обвёл взглядом собравшихся. — Естественно, негласно. Группа Железнова под прикрытием ратных компаний. Дополнительно двадцать-тридцать наших лучших бойцов, прошедших улучшения. Десяток химер для зачистки укреплений…

— И что старый ворон хочет взамен? — Соколовский сложил пальцы домиком.

— Месть, — просто ответил Шереметьев. — Платонов убил его внуков. Патриарх жаждет крови. А попутно он рассчитывает укрепить позиции своего рода во Владимире после воцарения Сабурова. Для нас же это возможность получить преференции — снижение налогов на работу наших целителей и нашу алхимическую продукцию, а также дарственную на землю на территории княжества взамен уничтоженного объекта.

— Как удобно, — язвительно протянула Долгорукова. — Воронцов мстит за внуков, мы устраняем угрозу, а Владимир оплачивает всё это экономическими льготами для Гильдии. Аркадий Фомич, вам так легко даются эти договорённости благодаря дружественным связям. В отличие от тех, кто вынужден полагаться на… профессиональные качества кандидатов.

Последние слова прозвучали с особым ударением, и несколько членов совета переглянулись. Все помнили прошлый скандал с проворовавшимся начальником уничтоженной базы под Владимиром, за наём которого отвечала именно Долгорукова.

Шереметьев невозмутимо посмотрел на графиню.

— Маргарита Павловна, дружественные связи — это ресурс, который грех не использовать. В отличие от простого вербовки по рекомендациям, дружественные узы гарантируют определённую степень надёжности, — он сделал паузу, давая словам осесть. — Мой добрый друг Климент Венекдитович заинтересован в том числе в стабильности региона. Платонов — угроза этой стабильности. Разве не разумно объединить личные интересы союзников с интересами Гильдии?

— Безусловно разумно, — вмешался Соколовский, пресекая назревающую перепалку.

Через миг он повернулся к Железнову.

— Ратмир Софронович, сколько времени вам потребуется на подготовку?

Железнов выпрямился, на его лице промелькнула хищная усмешка.

— Двое суток на сбор людей. Ещё трое на переброску и координацию с Воронцовым. Через неделю мы будем готовы выступить, — он стукнул себя кулаком в грудь. — Даю слово, Ваше превосходительство, Платонов не переживёт этой войны. Я лично прослежу за операцией. Усиленные бойцы, химеры, точечные удары по ключевым фигурам его окружения — мальчишка захлебнётся кровью, не успев понять, что произошло.

— Громкие слова, — сухо заметил Скуратов. — Надеюсь, они не останутся просто словами, Ратмир Софронович.

Железнов резко развернулся к нему.

— В отличие от некоторых, я не прячусь за чужими спинами и не полагаюсь на случайных наёмников, Константин Петрович. Я беру ответственность на себя. Платонов получит то, что заслужил.

— Господа, — холодно произнёс Соколовский, обрывая начинающийся конфликт. — Нам не нужны внутренние распри. Ратмир Софронович, действуйте. Все необходимые ресурсы у вас будут. Координируйте усилия с Воронцовым и Сабуровым через Аркадия Фомича. Константин Петрович, вы продолжаете сбор информации о движениях Платонова и его окружении. Семён Венедиктович, — Верховный целитель повернулся к молодому учёному, — если возникнет необходимость в усилении наших бойцов, надеюсь, на этот раз ваши стимуляторы не подведут?

Неклюдов поджал губы, но кивнул.

— Последняя партия показала стабильные результаты на подопытных. Если бойцы будут следовать инструкциям по применению…

— Прекрасно. Господа, у нас есть уникальный шанс убрать серьёзную угрозу чужими руками, — Соколовский встал, давая понять, что заседание окончено. — Платонов бросил вызов не только отдельным членам нашей организации, но и самой идее, которую мы воплощаем. Великая работа по спасению человечества не должна прерываться из-за самонадеянного мальчишки, возомнившего себя судьёй и палачом. Действуйте быстро, действуйте решительно. И помните — провалов быть не должно.

Члены совета начали расходиться. Железнов задержался у стола, склонившись к Соколовскому.

— Можете не сомневаться, Ваше превосходительство. Через месяц маркграф Платонов станет просто неприятным воспоминанием, — в его голосе звучала непоколебимая уверенность, граничащая с фанатизмом.

У окна Скуратов наблюдал за уходящими коллегами. На его невзрачном лице мелькнула едва заметная усмешка. Железнов всегда был прямолинеен и самоуверен — именно это когда-нибудь его и погубит. Но пока его рвение можно использовать. А там посмотрим, кто окажется прав — тот, кто действует грубой силой, или тот, кто предпочитает действовать из тени.

Глава 11

Боярин Андрей Львович Толбузин расположился в продавленном кресле в своём кабинете родового поместья под Владимиром, разглядывая два письма на столе. Первое — официальный приказ князя Сабурова о повторной мобилизации боярского ополчения. Второе — личное послание от патриарха Воронцова с напоминанием о долге и намёками на последствия неповиновения.

— Ваше Благородие, что прикажете ответить? — спросил управляющий Кондратьев, седовласый мужчина с внимательных взглядом.

Толбузин откинулся в кресле и потёр виски. Воспоминания нахлынули против воли. Двенадцать лет назад князь Веретинский отобрал у него три деревни якобы за неуплату налогов, хотя все платежи были внесены вовремя. А рядом с князем стоял молодой граф Сабуров — тогда ещё церемониймейстер — и зачитывал обвинения с таким усердием, словно от этого зависела его жизнь.

— Помнишь, Кондратий, как Сабуров лично приезжал конфисковывать наши земли? — боярин усмехнулся горько. — Как он наслаждался властью, размахивая княжескими указами?..

— Помню, Ваше Благородие. Вы тогда едва сдержались, чтобы не вызвать его на дуэль.

— И правильно сдержался. Веретинский бы меня в порошок стёр за покушение на своего любимца, — Толбузин взял письмо Воронцова, перечитал угрозы, завуалированные под вежливые просьбы. — А теперь этот лизоблюд сжил со свету князя и сам сидит на троне, требуя, чтобы я проливал за него кровь.

Управляющий помолчал, затем осторожно заметил:

— Ваше Благородие, а как же… господин Михаил Львович? Ведь армия князя пойдёт на Пограничье.

Андрей дёрнулся, словно Кондратьев ударил по больному месту. Младший брат… Они не разговаривали все эти годы с того проклятого дня, когда Михаил обвинил его в трусости за нежелание противостоять Веретинскому. «Ты предпочёл сохранить остатки земель, вместо того чтобы бороться за справедливость!» — возмущённо кричал тогда Михаил. А Андрей ответил, что младший брат — безрассудный дурак, который погубит весь род своим упрямством. Михаил уехал в Пограничье управлять самыми дальними и опасными деревнями рода, оставив старшему брату престижные владения под Владимиром.

— Михаил сделал свой выбор, — глухо произнёс Андрей, но в голосе не было убеждённости.

— Простите, что напоминаю, но по последним известиям он присоединился к маркграфу Платонову. Его деревни теперь часть Угрюмской Марки.

Боярин резко встал, подошёл к окну. Проклятый Михаил — даже через годы молчания умудряется усложнять ему жизнь. Однако при всей злости на младшего брата, мысль о том, что владимирская армия сожжёт деревни, где живёт Михаил с семьёй…

— Знаешь что, Кондратий? — Андрей повернулся к управляющему, и в глазах его читалась решимость. — У меня внезапно обострилась подагра. Страшные боли, не могу даже встать с постели. Срочно вызови целителя из соседнего поместья — пусть засвидетельствует моё плачевное состояние.

— Но Ваше Благородие, Воронцов… — начал было управляющий.

— Воронцов может грозить сколько угодно, но даже он не заставит умирающего встать с одра болезни, — Толбузин сжал кулаки. — Пусть новый князь сам разбирается со своими проблемами. Я не забыл и не простил его козней. И не позволю ему пролить кровь моего брата, каким бы упрямым дураком тот ни был.

* * *

В это же время в поместье Курагиных царило оживление. Боярин Фёдор Петрович расхаживал по залу, отдавая распоряжения сыновьям и племянникам.

— Василий, собирай всех младших! Пётр, проверь арсенал, пусть не забудут жезлы! — старый боярин был бледен, но решителен.

— Отец, но вы же говорили, что Сабуров — предатель и узурпатор, — осторожно заметил старший сын.

Курагин тяжело вздохнул и показал письмо от Воронцова.

— Говорил и от своих слов не отрекаюсь, но ситуация поменялась. Климент напомнил мне об одном старом долге, — боярин тяжело опустился в кресло. — Двадцать лет назад, когда моего брата обвинили в измене по сфабрикованому делу, именно Воронцов помог замять всю эту историю. Спас Михаила от плахи, а наш род — от позора.

Старший сын молча слушал, понимая, что отец впервые посвящает его в такие дела.

— А когда мы породнились через брак Елизаветы, это ещё больше связало нам руки. Не маленький уже, понимать должен, родственники не идут друг против друга открыто — это позор для обеих фамилий. Плюс… — он замялся, — я никогда не посвящал тебя в подробности торговых дел, но наши поставки идут не совсем чистыми путями. Таможенные пошлины кусаются, понимаешь? Воронцов об этом знает. И если захочет, может очень легко нас утопить.

— Значит, шантаж?

— Называй как хочешь, сын, но у нас нет выбора. Воронцов — не тот человек, чьи угрозы можно игнорировать. Он пережил двух князей, и простудится на похоронах третьего. А мы… мы просто должны выжить в этой игре.

* * *

В таверне «Лиловый кабан» на окраине Владимира собралась необычная компания — младшие сыновья нескольких боярских родов, те самые, кто откликнулся на первый призыв.

— Слышали новость? — Никита Кудрявцев нервно теребил бородку. — Платонов убил Архимагистра Крамского на дуэли. Сжёг заживо.

— Бред какой-то, — фыркнул Алексей Мещерский, круглолицый юноша лет двадцати. — Магистр против Архимагистра второй ступени? Это невозможно.

— А вот и возможно! — возразил Дмитрий Селиверстов, худощавый маг с острым взглядом. — Мой дядя был в Покрове, всё видел своими глазами. Говорит, Платонов дрался как демон. Крамский выложился на полную, но всё равно не смог его одолеть.

— Если это правда… — Кудрявцев побледнел. — То мы идём воевать против человека, который убивает Архимагистров. А мы кто? Подмастерья и пара Мастеров первой ступени.

В таверне повисло тяжёлое молчание.

— Мой отец говорит, что Воронцов обещал подкрепление от Гильдии Целителей, — тихо произнёс кто-то из младших Звенигородских. — Какие-то особые бойцы с усилениями.

— Гильдия против Платонова? — Мещерский покачал головой. — Значит, дело серьёзное. Очень серьёзное…

* * *

Боярин Шаховской Дмитрий Николаевич стоял у камина в своём рабочем кабинете, когда завибрировал магофон на письменном столе.

Боярин открыл сообщение, пробежал глазами строки. Воронцов ещё раз рекомендовал тщательно обдумать вопрос участия рода Шаховских в боярском ополчении, напоминал об их совместных поставках леса в Маньчжурию и деликатно интересовался, не возникнут ли проблемы с лицензиями, если партнёрство прервётся.

— Старый лис, — пробормотал боярин. — Каждого за яйца держит.

Он быстро набрал ответ: «Род Шаховских помнит о долге чести. Двенадцать магов будут готовы через три дня.» Отправив сообщение, Дмитрий Николаевич подозвал своего сына.

— Готовься к походу, Миша. И запомни — мы идём не за Сабурова. Мы идём потому, что Воронцов не оставил нам выбора. В этой войне постарайся держаться позади и не геройствовать. Пусть другие дураки лезут под заклинания маркграфа.

Сын лишь мрачно кивнул.

Тем временем по всему Владимирскому княжеству развернулась невидимая битва влияния и давления. Письма Воронцова достигли десятков поместий, и в каждом шли напряжённые совещания.

Старый патриарх умело дёргал за нити — кому-то напоминал о долгах, кого-то прижимал компроматом, с кем-то делился выгодными перспективами. К концу недели результаты стали очевидны: около шестидесяти боярских родов откликнулись на повторный призыв, собрав в общей сложности почти две сотни боевых магов разного уровня подготовки.

Но треть знати так и не прислала ответа — кто-то внезапно заболел, кто-то срочно уехал по делам, а кто-то просто проигнорировал послания. Весть о победе маркграфа Платонова над Крамским распространилась быстрее ветра, заставляя многих задуматься о целесообразности похода против человека, способного убить Архимагистра второй ступени.

В трактирах и на рынках шептались о том, что князь Сабуров собирает армию против того, кто уничтожил уже двух Кощеев и сжёг заживо одного из сильнейших магов Содружества.

Молодые маги нервничали, пожилые — вспоминали времена Веретинского и качали головами. Как это часто бывает, кровавое безумие прежнего князя в памяти стариков стало казаться чуть ли не золотым веком — по крайней мере, тогда все знали правила игры, пусть и жестокие. Веретинский был отчасти предсказуем в своём помешательстве, а нынешний хаос с Платоновым, дуэлями и мятежами не давал понять, что случится завтра.

Владимирская знать раскололась: одни покорно собирались под знамёна из страха перед Воронцовым и Сабуровым, другие искали предлоги остаться в стороне, а третьи открыто заявляли, что не пойдут воевать за узурпатора против героя Пограничья.

* * *

Анфиса спешила к колодцу, придерживая рукой новый синий платок — подарок от Гаврилы, купленный на прошлой неделе у заезжего торговца. Октябрьский вечер опускался на Угрюм рано, фонари со светокамнями уже зажигали вдоль главных улиц, а в окнах домов теплилось янтарное свечение.

Девушка невольно улыбалась, представляя, как Гаврила уже ждёт её у колодца, нервно теребит рукав своей лучшей рубахи и репетирует, что скажет при встрече. За несколько недель их вечерних прогулок она успела изучить все его привычки — как он краснеет, когда она берёт его за руку, как старается казаться храбрее, чем есть на самом деле, как искренне радуется каждой их встрече.

Внезапно волна чужой боли ударила в висок, заставив остановиться посреди улицы. Анфиса схватилась за стену ближайшего дома, пережидая головокружение. За время работы в лечебнице она научилась различать оттенки чужих эмоций — физическая боль была острой, как укол иглы, душевная — тянущей и глубокой, как зубная боль. Сейчас её накрыло именно душевной болью, такой сильной, что перехватило дыхание.

Девушка огляделась, пытаясь определить источник. В десятке шагов от неё, прислонившись к забору у пустующего дома, сидел мальчик лет десяти. Тёмные волосы падали на глаза, худые плечи дрожали, хотя вечер был не особенно холодным. Он сжимал что-то в кулаке, прижимая руку к груди, и его эмоции били волнами — боль, растерянность, злость, отчаяние, всё перемешалось в один тугой узел.

Анфиса подошла медленно, стараясь не испугать. Села рядом на землю, не заботясь о новой юбке.

— Привет, — тихо сказала она. — Меня Анфисой зовут. А тебя?

Мальчик дёрнулся, словно только сейчас заметил её присутствие. Быстро сунул кулак в карман и отвернулся, начав ковырять землю носком ботинка.

— Пётр, — буркнул он, отворачиваясь.

— Пётр… — девушка помолчала, давая ему привыкнуть к её присутствию. — Знаешь, я работаю в лечебнице. И умею чувствовать, когда людям больно. Не физически больно, а вот здесь, — она приложила руку к сердцу. — Тебе сейчас очень больно, правда?

Мальчик сжался ещё сильнее, но кивнул, теребя край рубашки.

— Хочешь рассказать? Иногда становится легче, когда выговоришься.

— А что толку рассказывать? — голос Петра дрогнул. Он нашёл на земле тонкую веточку и начал ломать её на мелкие кусочки. — Всё равно ничего не изменить. Нельзя вернуть… нельзя исправить то, что случилось.

Анфиса почувствовала новую волну — горе, такое глубокое, что у неё защипало глаза.

— Ты кого-то потерял?

Пётр молчал долго, крошка веточки между пальцами, потом выдавил:

— Папу. Он… его больше нет. Три месяца уже.

— Мне очень жаль, — искренне сказала девушка. — Это страшно — терять близких.

— Но это ещё не всё! — вдруг выпалил мальчик, поворачиваясь к ней. Глаза его блестели от слёз. — Я узнал… узнал такое про него… И про того, кто… — он осёкся, сжал губы.

Анфиса осторожно коснулась его плеча, используя свой дар не для того, чтобы прочитать чужие мысли — это было бы неправильно сейчас, — а чтобы забрать немного душевной боли и успокоить, как мать успокаивает ребёнка поглаживанием.

— Иногда мы узнаём о близких вещи, которые меняют наше представление о них.

— Он был… он делал плохое, — прошептал Пётр, ёрзая на месте. — Его заставляли, но он всё равно делал. А потом его… кто-то убил. Навсегда убил. И этот кто-то… он теперь рядом, ходит, как ни в чём не бывало. Как будто имеет право!

Девушка почувствовала, как в груди мальчика борются противоречивые чувства — жажда мести и страх, злость и сомнения.

— А если бы ты могла… — Пётр облизнул пересохшие губы. — Если бы кто-то сделал плохое твоему папе, и ты могла бы отомстить… не убить, нет, но сделать так, чтобы он почувствовал… чтобы понял… Ты бы так сделала?

Анфиса помолчала, обдумывая ответ, и незаметно выпрямила спину. Она чувствовала, насколько важны её слова для мальчика.

— Знаешь, Петя, некоторое время назад со мной случилось кое-что страшное. Меня забрали плохие люди, держали взаперти, заставляли делать ужасные вещи…. Потом меня спас наш воевода. И долгое время я думала о мести. Представляла, как найду тех людей, как заставлю их страдать так же, как страдала я.

Пётр сжался при упоминании воеводы, и в его взгляде мелькнула тень.

— Тебе повезло, — едва слышно пробормотал он. — Не всех он спасает. Не всем везёт.

Анфиса ощутила его внутреннее напряжение, но решила не углубляться в эту тему, боясь окончательно спугнуть мальчика.

— А потом я поняла одну вещь. Злость — она как огонь. Можешь направить её на что-то полезное — приготовить еду, согреться. А можешь дать ей пожрать всё вокруг, включая тебя самого. Выбор всегда за тобой.

— Но это же несправедливо! — воскликнул Пётр. — Почему он должен жить спокойно, а мой папа…

— Петь, а что изменится, если ты причинишь боль этому человеку? Твой отец вернётся? Твоя собственная боль исчезнет? Или ты просто добавишь в мир ещё больше страдания?.. Может, не сразу, может, не так, как нам хотелось бы, но жизнь всё расставляет по местам.

— А если не расставит? — упрямо спросил мальчик, обхватывая колени руками.

— А если ты, пытаясь восстановить справедливость, станешь таким же, как те, кого ненавидишь? — Анфиса внимательно посмотрела ему в глаза. — Твой папа… Ты же любил его, да? Каким он был до того, как его заставили делать плохое?

Пётр всхлипнул.

— Он был хороший. Добрый. Учил меня читать. Игрушки вырезал из дерева. Говорил, что я стану великим магом, не таким как… — он снова осёкся.

— Вот именно. Он верил в тебя. И самая лучшая память о нём — это если ты станешь именно таким человеком, каким он хотел тебя видеть. Сильным, но добрым. Это и будет настоящей победой над теми, кто причинил вам зло.

Мальчик опустил голову, и Анфиса почувствовала, как в нём борются противоречивые чувства. Рука в кармане сжималась и разжималась, словно он держал там что-то важное.

— Но как же жить, зная, что убийца рядом? — прошептал он.

— Пётр, у тебя есть выбор, — девушка серьёзно посмотрела на него. — Можешь потратить жизнь на ненависть к одному человеку. А можешь потратить её на любовь к сотням других. Что бы выбрал твой папа? Чего он хотел бы для тебя?

— Это сложно…

— Конечно, сложно. Но ты же сильный, я чувствую. У тебя внутри большая сила, Петя. Вопрос только в том, на что ты её потратишь — на разрушение или на созидание.

Пётр молчал, переваривая её слова. Анфиса чувствовала, как узел в его груди немного ослабевает, хотя боль никуда не уходит.

— А вдруг я не смогу? Вдруг сделаю что-то… непоправимое? — он поднял на неё встревоженный взгляд.

— Знаешь, что отличает хорошего человека от плохого? — Анфиса мягко улыбнулась. — Плохие никогда не сомневаются в своей правоте. Они не чувствуют боли других людей. Частенько они даже выбирают себе хорошую цель и после этого считают, что всё, что они делают — правильно.

— Не понимаю, — качнул головой мальчик, хмуря брови.

— Представь: человек решил «защищать закон». Звучит хорошо, да? А потом он говорит: «Раз я защищаю закон, значит, я хороший. А раз я хороший, то всё, что я делаю — тоже хорошо. Могу обманывать, бить, даже убивать без разбору — ведь это ради справедливости!»

Она помолчала, давая мальчику время понять.

— Видишь, как это работает? Они берут красивое слово — справедливость, защита семьи, месть за отца — и думают, что это даёт им право на всё. Что любые средства хороши, если цель благородная. И они спят спокойно, потому что убедили себя, что они герои. А ты мучаешься, переживаешь, боишься ошибиться, задаёшь себе сложные вопросы, думаешь о последствиях. Знаешь, как это называется? Совесть. Она не даёт тебе обманывать самого себя. Пока она жива — ты не пропал. Само то, что ты сейчас сомневаешься, говорит о том, что в тебе больше света, чем тьмы.

Где-то вдалеке колокол на часовне пробил восемь ударов. Анфиса вспомнила про Гаврилу и почувствовала укол вины. И всё же она не смогла бы пройти мимо, оставив мальчика в таком состоянии.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Но запомни, Петя. Каждый день мы выбираем, кем быть. И каждый день у нас есть шанс выбрать свет вместо тьмы. Даже если вчера мы выбрали неправильно, сегодня можем выбрать иначе.

Она легко коснулась его головы, взъерошив волосы и вкладывая в прикосновение немного своего тепла — не забирая боль, но даря утешение.

— Подумай о том, что я сказала. И помни — твой папа, каким бы он ни был, хотел для тебя лучшего. Сделай так, чтоб он тобой гордился.

Анфиса пошла к колодцу, оставив мальчика одного. Обернувшись через несколько шагов, она увидела, как он достал из кармана что-то маленькое, долго смотрел на это, а потом спрятал обратно.

У колодца её ждал Гаврила, и она поспешила к нему, надеясь, что её слова пустят корни в душе мальчика. Семена света были посеяны, теперь оставалось ждать, прорастут ли они.

* * *

Я сидел за рабочим столом в доме воеводы, просматривая отчёты о строительстве укреплений, когда в дверь постучали. Три дня прошло с возвращения из Покрова, и всё это время меня не покидало ощущение затишья перед бурей.

— Войдите, — отозвался я, не поднимая головы от документов.

В кабинет вошёл Родион Коршунов. Его лицо было мрачнее обычного, а в руках он держал несколько исписанных листков.

— Воевода, срочные новости из Владимира, — он подошёл к столу. — Все ратные компании получили приказ вернуться в город. Все до единой.

Я отложил перо и откинулся на спинку кресла. Значит, началось.

— Когда?

— Вчера вечером прошёл общий сбор командиров. Мой человек в трактире «Весёлая вдовушка» подслушал обрывки разговоров. Говорят о «большом деле» и «окончательном решении проблемы Платонова».

— И сколько их собралось?

Коршунов сверился с записями.

— По нашим подсчётам, около пяти сотен наёмников из ратных компаний. Плюс боярское ополчение — вначале с его сбором были большие проблемы, но не так давно произошёл переломный момент. Мои соколики докладывают, что в ситуацию вмешался патриарх Воронцовых. Собралось ещё под двести магов. Стрельцы отказались участвовать в этом цирке, зато гвардию князю удалось продавить. Кроме того… — он помедлил, — есть сведения о прибытии во Владимир группы из тридцати человек. Закрытые балаклавами лица, чёрная форма без опознавательных знаков. Размещены отдельно от остальных, в бывшей резиденции купца Мамонтова. Причём приехали они с неким хорошо охраняемым грузом. Агенты пока не смогли к нему подобраться.

— Гильдия Целителей?

— Возможно. Или бойцы Демидовых. Кто знает…

— Итого около тысячи бойцов и большим перевесом по числу магов… — подытожил я, барабаня пальцами по столешнице. — Сабуров собрал всё, что смог. Это не очередной рейд, Родион. Это полномасштабное наступление.

— Тоже так думаю, воевода. По нашим оценкам, выступят дня через три, максимум неделю. Времени на сборы и координацию много не потребуется — они давно готовились к этому.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом виднелись крыши Угрюма, мирная картина октябрьского дня. Но скоро всё изменится.

— Объявляем военное положение, — решение пришло мгновенно. — Сегодня же. Созываем общий сбор на главной площади, объявляю всем жителям Марки о надвигающейся войне. Начинаем эвакуацию мирных жителей из внешних деревень — всех, кто не может держать оружие.

Коршунов кивнул, делая пометки, но его лицо оставалось озабоченным.

— Воевода, есть проблема. Вчера Грановский с Беспаловым проводили инспекцию. Южный форт…

— Я знаю о задержках из-за грунтовых вод. В отчёте указывалось отставание на неделю. Что изменилось?

Проблема южного участка была известна с самого начала — геоманты обнаружили там необычную структуру почвы. Но грунтовые воды оказались коварнее, чем предполагалось. Они шли не сплошным пластом, который легко заметить магическим зондированием, а тонкими капиллярными потоками между слоями глины и песка. Даже опытная Ольтевская-Сиверс пропустила их при первичной разведке — такие микропотоки почти не дают магического отклика, пока не начнут размывать уже залитый фундамент. Классическая ошибка при строительстве на незнакомой местности.

— Ситуация хуже, чем казалось. Фундамент залит, первый ярус стен возведён на три метра из пяти. Но вчера обнаружили новую проблему — часть залитого бетона дала трещины из-за подвижек грунта. Беспалов говорит, нужно укреплять основание. Казематы не готовы, артиллерийские позиции не оборудованы, минные поля не установлены. По самым оптимистичным расчётам, нужно ещё две недели…

Глава 12

Генерал Пётр Алексеевич Хлястин замер на балконе владимирского дворца, глядя на площадь внизу холодным оценивающим взором военного профессионала. Октябрьский ветер трепал красные знамёна с коронованным золотым львом, нёс с собой запах надвигающейся зимы — смесь сырости, опавшей листвы и древесного дыма из городских печей. Небо затянуло свинцовыми тучами, угрожавшими первым снегом, и генерал невольно поёжился под мундиром, хотя холод едва ли был причиной его дискомфорта.

На площади толпились зеваки — купцы в тёплых кафтанах, ремесленники с любопытствующими лицами, старухи в платках, пришедшие проводить сыновей и внуков. Кто-то молился, сжимая крестик, кто-то плакал, утирая слёзы краем платка. Женщины обнимали мужей, дети цеплялись за отцовские ноги. Внизу фыркали лошади, запряжённые в повозки с провиантом, бряцали доспехи и оружие. Воздух пропитался характерными запахами военного сбора: конским потом, металлом начищенных клинков и артефактов, маслом для кожаных ремней. Но над всем этим витал другой аромат — тяжёлые, приторные, дорогие духи аристократов, разодетых словно на бал, а не на войну.

Хлястин прищурился, оценивая выстроившихся на помосте магов. Вторая попытка сбора Боярского ополчения благодаря усилиям патриарха Воронцова оказалась результативнее. Около двухсот человек из шестидесяти боярских родов — вместо ожидаемых трёхсот из восьмидесяти.

Генерал за тридцать лет военной службы насмотрелся на разное, но подобное пренебрежение княжеским приказом удивило даже его. Впрочем, удивило — не значит шокировало. Аристократы оставались аристократами: когда запахло настоящей опасностью, они всегда находили причины остаться дома. Солдаты у костра частенько шутили: «Не понос, так золотуха — это точно про дворян».

Взгляд генерала скользнул по рядам. Слева стоял седой ветеран лет пятидесяти в потёртом, но добротном доспехе — бывший Стрелец, судя по выправке. Он спокойно проверял крепления на артефактной кирасе, попутно давая советы молоденькому магу рядом, который нервно теребил ремешки, соединяющие жезл с его запястьем. Хлястин одобрительно кивнул про себя — вот это настоящий солдат, знающий цену дисциплине и подготовке.

Правее собралась группа молодых бояр-щёголей лет восемнадцати-двадцати двух, для которых это, очевидно, была первая настоящая война. Расшитые золотом куртки, начищенные до блеска ботинки, модные причёски с гелем для волос — словно собрались на придворный приём, а не в поход. Кто-то из них бравировал, громко смеясь и хлопая товарищей по плечам, пытаясь скрыть страх за показной храбростью. Другой стоял бледный как полотно, то и дело хватаясь за фляжку — пил для храбрости. Третий и вовсе тихо молился, сжимая в руке какой-то амулет.

— Разодетые павлины с жезлами, — негромко произнёс Хлястин, повернувшись к стоявшему рядом князю Сабурову. — Треть из них не продержится и часа под настоящим огнём.

Князь поморщился, но в глазах его читалось удовлетворение. Двести магов вместо прежних двадцати трёх — патриарх Воронцов сделал невозможное. Этого хватит для войны.

— Вы правы, — негромко произнёс Сабуров, — но с этим уже можно работать.

Хлястин кивнул, не споря. Материал паршивый, но количество компенсирует качество. В конце концов, боярское ополчение — всего лишь одна из составляющих его армии.

Чуть поодаль от молодых щёголей стоял боярин средних лет с сыном-подростком. Отец что-то тихо говорил мальчику, положив руку на его плечо — последние наставления перед походом. Сын кивал, стараясь выглядеть храбрым, но Пётр Алексеевич заметил, как дрожат его губы. Пятнадцать, максимум шестнадцать лет — слишком рано идти на войну. Впрочем, генерал сам в этом возрасте стоял в первой линии против Бездушных на границе княжества.

Ещё дальше, на противоположных краях помоста, расположилось двое бояр примерно одного возраста. Они тщательно избегали смотреть друг на друга, хотя теперь им предстояло сражаться бок о бок. Враждующие роды — то ли из-за земель, то ли из-за старой обиды, то ли из-за неудачной помолвки. Хлястин не знал деталей и не интересовался. Главное, чтобы не перерезали друг другу глотки под шумок в разгар сражения.

По рядам магов прокатился шёпот — кто-то передавал свежий номер газеты. Хлястин разобрал обрывки фраз:

— Говорят, он в одиночку прибил Кощея…

— Чушь собачья! Использовал запретную магию, небось…

— А мне сосед рассказывал, у него целая армия Бездушных, которых он подчинил…

— Слышал, что он голыми руками разорвал Архимагистра на дуэли…

Молодые маги толпились вокруг газеты, жадно читая статью о Платонове. На лицах читалось смятение, страх, любопытство. Хлястин поморщился. Слухи, домыслы, преувеличения — всё это разъедало боевой дух солдата быстрее любого яда.

Внизу, у оцепления, послышался крик. Молодая женщина в тёмном платке прорвалась сквозь кордон стражников, бросилась к одному из магов — сыну, судя по возраста. Она хватала его за руки, умоляла о чём-то, слёзы текли по щекам. Стражники грубо схватили её, потащили прочь. Маг стоял, отвернувшись, плечи его были напряжены.

— Убожество, — буркнул Пётр Алексеевич. — Будто на казнь провожают.

Священник обходил ряды магов, окропляя их святой водой из серебряной кропильницы, бормоча молитвы. Кто-то набожно крестился, кланяясь батюшке. Другие насмешливо ухмылялись — для многих аристократов религия была лишь данью традиции, не более.

Вдруг один из молодых магов — совсем юнец лет девятнадцати в щегольском камзоле — нервно дёрнулся, роняя фамильный жезл. Тот со звоном ударился о каменные плиты помоста. Вокруг мгновенно повисла тишина. Кто-то ахнул — дурная примета. Соседи зашептались, отступая от неудачника.

Хлястин не удержался. Он шагнул к краю балкона, и его голос, усиленный лёгким заклинанием, прокатился над площадью:

— Юноша! Если вы уже сейчас роняете оружие от страха, может, вернётесь к маменьке? Война — не место для детишек, играющих в войнушку!

Несколько стражников хмыкнули. Молодой маг побледнел ещё сильнее, торопливо поднимая жезл дрожащими руками. Глаза его наполнились слезами унижения.

— Генерал!.. — предостерегающе одёрнул его Сабуров, но Хлястин не обернулся.

Пусть князь сердится. Генерал говорил правду: половина этих разодетых павлинов при первом же столкновении с настоящим противником либо сбежит, либо погибнет нелепо. Они привыкли к учебным дуэлям в академиях, к показательным сражениям с правилами и судьями. Но на войне правил не было. Там убивали первыми, убивали беспощадно, убивали тех, кто медлил или колебался.

Единственная надежда была на численное превосходство одарённых над силами противника. Слитный залп боевых чар от сотен магов был зрелищем столь же впечатляющим, сколь и ужасающим по своей эффективности.

Рядом с князем, чуть позади, стоял граф Климент Венедиктович Воронцов — высокий седовласый старик с лицом аскета и глазами интригана. Именно благодаря его давлению на боярские роды удалось собрать хотя бы этих двести. Воронцов держался в тени, но его присутствие ощущалось — словно паук в центре паутины, невидимый, но контролирующий каждую нить.

Пётр Алексеевич перевёл взгляд обратно на собравшихся магов. Двести человек. Из них настоящих бойцов — от силы пятьдесят. Остальные — балласт, пушечное мясо, которое будет мешать под ногами и отвлекать настоящих профессионалов.

Он вспомнил войска покойного Веретинского — отлаженную машину, где каждый знал своё место и выполнял приказы без вопросов. Князь был безумцем и тираном, но армию он держал в железной узде. Сабуров же… Хлястин покосился на нынешнего правителя. Сабуров был администратором, интриганом, церемониймейстером. Но не военачальником. И уж точно не вождём, за которым люди пойдут в огонь и воду.

Впрочем, генералу платили не за симпатии к работодателю, а за результат. И он намеревался этот результат обеспечить, невзирая на материал, с которым приходилось работать.

Звук горнов возвестил начало смотра. Князь вышел вперёд, начиная речь о долге, чести и верности. Хлястин слушал вполуха. Слова, слова, слова… А в это время на северной границе княжества собирал силы человек, которого одни называли героем, другие — мятежником, а третьи — будущим правителем Владимирского княжества.

Платонов. Генерал слышал о нём достаточно: убил двух Кощеев, разгромил преступный группировку в Сергиеве Посаде, сразил на дуэли Архимагистра. Молодой, амбициозный, опасный. И, судя по всему, не лишённый стратегического мышления — иначе не смог бы так быстро превратить захолустное поселение в Пограничье в реальную военную силу.

'Интересно будет сойтись с ним на поле боя, — подумал генерал, наблюдая, как князь Сабуров завершает свою пафосную речь под жидкие аплодисменты.

В его мыслях не было страха. Только холодное любопытство профессионала, встретившего достойного противника.

После официального смотра площадь опустела. Стражники выставили кордоны по периметру, оцепив пространство от любопытных глаз. Князь Сабуров и его доверенный помощник Акинфеев, граф Воронцов и генерал Хлястин переместились с балкона в специально возведённый павильон — деревянную конструкцию с навесом, откуда открывался хороший обзор на центральную часть площади. Боярские маги собрались группами поодаль, перешёптываясь и поглядывая на закрытые ворота, через которые должны были войти обещанные союзники.

Пётр Алексеевич достал из кармана мундира серебряный портсигар, неторопливо закурил тонкую сигару. Дым поднимался вверх, растворяясь в холодном октябрьском воздухе. Генерал прищурился, глядя на ворота. Он слышал разное о методах Гильдии Целителей, но никогда не видел результатов их экспериментов воочию. Сейчас представится возможность.

Створки ворот распахнулись бесшумно, словно их открыла невидимая рука.

Первым вошёл мужчина средних лет в строгом тёмном костюме под лёгкой курткой — Ратмир Железнов, человек, о котором не было известно практически ничего, кроме его татарских корней, уводящих к знатному роду в глубине Сибири. За ним, идеально ровным строем, двигались тридцать фигур в чёрной униформе без опознавательных знаков. Лица скрывали балаклавы, тела — плотно прилегающая экипировка, подчёркивавшая мускулатуру. У каждого имелось как дорогостоящее огнестрельное, так и холодное оружие.

Хлястин выпустил дым, наблюдая за подходящим отрядом. Тишина. Абсолютная, гробовая тишина. Никаких разговоров, покашливаний, шарканья ног. Только размеренный стук тридцати пар сапог о каменную мостовую — синхронный, как удары единого механизма. Даже дыхание не было слышно.

— Впечатляюще, — негромко произнёс генерал, стряхивая пепел.

Боярские маги замолкли, глядя на проходящую колонну. Кто-то нервно сглотнул. Молодой щёголь, тот самый, что ронял жезл, попятился на шаг. Контраст между шумным, суетливым боярским ополчением и этой механической выверенностью каждого движения был разительным. Это было не войско — это был хорошо отлаженный механизм, вместо машинного масла использующий кровь в качестве смазки.

Вслед за бойцами в ворота вкатили рохли, гружённые большими клетками, накрытая толстым брезентом. Но даже сквозь плотную ткань пробивались звуки: низкое утробное рычание, скрежет когтей по металлу, нечеловеческие крики, от которых мороз продирал по коже.

Одна из клеток качнулась. Что-то массивное с силой ударило в прутья изнутри, заставив грузчика испуганно вскрикнуть. Брезент сдвинулся, и на мгновение Пётр Алексеевич увидел край клетки — толстые стальные прутья толщиной с руку, покрытые странными светящимися руническими знаками. Клетка буквально ходила ходуном.

Бояре шарахнулись в стороны. Кто-то торопливо осенил себя крестным знамением. Молодой боярин побледнел до синевы.

— Богомерзкие твари, — прошипел кто-то из старших представителей знати. — Это противоестественно!

Хлястин перевёл взгляд на княжескую гвардию, выстроившуюся с краю площади. Закалённые солдаты, видевшие не одно сражение, смотрели на клетки со смесью страха и отвращения. Лица напряжённые, руки инстинктивно лежат на цевье оружия.

Генерал заметил седого капитана — ветерана, служившего ещё при прошлом князе. Старый солдат стоял неподвижно, но губы его шевелились, произнося что-то беззвучно. Генерал скорее угадал по губам, чем услышал: «Видел я многое в жизни, но это… Это неправильно. Против природы». Офицер перекрестился, и несколько гвардейцев рядом с ним повторили жест.

Железнов подошёл к павильону, символически поклонился князю Сабурову, вежливо кивнул Воронцову. Хлястина проигнорировал…

— Ваша Светлость, — произнёс представитель Гильдии ровным голосом. — Позвольте представить результаты наших разработок.

Сабуров сделал едва заметный знак рукой, и Пётр Алексеевич спустился с помоста, подошёл ближе. Окинул взглядом застывших в строю бойцов. Вблизи эффект был ещё более жутким — тридцать абсолютно неподвижных фигур, которые даже не переминались с ноги на ногу. Словно манекены. Или трупы.

— Вот это настоящее оружие, — негромко сказал генерал, обращаясь к Железнову. — Не то что эти зелёные боярские недоноски.

Тот позволил себе лёгкую улыбку.

— Каждый из них прошёл комплекс усилений через особые Реликты. Физическая сила увеличена втрое. Скорость реакции — вдвое. Болевой порог практически отсутствует. Будут сражаться до полного разрушения тела.

— Потери сознания? — уточнил Пётр Алексеевич.

— Исключены. Модифицированная нервная система.

Генерал медленно обошёл строй, затянулся сигарой. Да, такие бойцы стоили дороже любого боярского мага. Им не нужна была мотивация, страх смерти их не останавливал, приказы выполнялись безоговорочно.

— А химеры? — Хлястин кивнул на повозки с клетками. — Для чего они?

— Штурмовые единицы, — пояснил Железнов. — Для прорыва укреплённых позиций. Способны выдерживать огонь из огнестрельного оружия, регенерируют повреждения. Не чувствуют боли и страха.

Пётр Алексеевич подошёл к ближайшей повозке, приподнял край брезента. В клетке металось нечто размером с крупного медведя, но совершенно на него не похожее. Волчья голова с тремя рядами зубов, туловище, покрытое чешуёй и костяными наростами, лапы с когтями длиной с кинжал. Существо зарычало, увидев человека, бросилось на прутья. Клетка качнулась, но рунические знаки вспыхнули ярким светом, и химера с визгом отпрянула.

Генерал опустил брезент, вернулся к Железнову. В его глазах читалось одобрение.

— Их можно использовать для зачистки деревень, поддерживающих Платонова, — спокойно произнёс Хлястин, словно обсуждал погоду. — Высвободит наших людей для основных операций.

Несколько боярских магов, стоявших достаточно близко, чтобы расслышать слова, побледнели. Кто-то отвернулся. Но никто не возразил вслух.

— Можно, — так же равнодушно отозвался Ратмир.

К ним приблизился мужчина в капитанской форме — Иван Плещеев, командир ратной компании «Булат». Опытный наёмник с десятком лет службы за плечами, он редко чему удивлялся, но сейчас его лицо было напряжённым.

— Уважаемый, — обратился капитан, — а что, если они выйдут из-под контроля?

Представитель Гильдии повернулся к нему, на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Не выйдут. Мы провели достаточно испытаний.

— На ком? — негромко спросил Плещеев.

Железнов не ответил, и тяжёлое молчание повисло в воздухе. Хлястин затушил сигару о каменную плиту.

— Господа, предлагаю перейти к демонстрации возможностей, — произнёс генерал. — Время дороже слов.

По знаку Железнова четверо усиленных бойцов вышли из строя. На площади уже установили мишени — деревянные манекены в доспехах, каменные блоки, толстые дубовые брусья.

Первый боец подошёл к валуну весом явно больше двухсот килограммов, который трое обычных солдат не смогли бы сдвинуть с места. Наклонился, обхватил камень руками — и поднял его над головой. Без видимого напряжения. Держал несколько секунд, затем швырнул вперёд метров на пять. Валун с грохотом ударился о мостовую, раскололся.

Боярские маги ахнули. Геомант Подмастерье не смог бы поднять такой вес даже с применением магии.

Второй боец продемонстрировал скорость. Стремительно пробежал полосу препятствий. Движения были резкими, нечеловеческими, но невероятно эффективными.

Третий встал у столба, скрестил руки на груди. По знаку Железнова двое гвардейцев начали наносить удары тяжёлыми молотами. Первый удар. Второй. Пятый. Десятый. Боец даже не дрогнул. На экипировке не осталось ни вмятин, ни повреждений.

— Кожа усилена особым Реликтом, — пояснил Железнов. — Не уступает стальному доспеху.

— Когда они будут готовы к выступлению? — спросил он.

— Уже готовы. Ждём только вас.

Пётр Алексеевич кивнул, глядя на застывший в строю чёрный отряд и накрытые брезентом клетки с химерами. Да, с таким оружием можно было выиграть любую войну. Главное — правильно его применить.

* * *

Душный воздух тронного зала пропитался табачным дымом и терпким запахом дорогого вина. Хлястин стоял у массивного дубового стола, на котором лежала огромная карта Пограничья, испещрённая пометками разведки. Деревянные фишки обозначали Угрюм, окружающие его деревни, дороги и известные укрепления. Генерал методично поправлял белые перчатки — привычка, выработанная годами службы. Чистые руки, даже если работа грязная.

Вокруг стола собрались командиры, участвующие в походе и те, кто стоял над ними. Князь Сабуров сидел во главе, нервно потягивая вино из хрустального бокала. Справа от него расположился граф Воронцов, который почти не притрагивался к еде и питью, но его присутствие ощущалось как тяжёлый груз на плечах всех присутствующих. Невысокий полноватый полковник Ладушкин, новый командир княжеской гвардии, ёрзал на стуле, избегая смотреть в глаза Хлястину. Ратмир Железнов от Гильдии Целителей сидел неподвижно, скрестив руки на груди.

Командиры наёмных компаний расположились напротив: капитан Плещеев из «Булата» — опытный вояка с умным взглядом, Семён Кривоносов из «Неукротимых» — здоровенный детина с изрезанным шрамами лицом, Пахомий Мукаев с окладистой бородой из «Убойных Стрелков», уже понёсших солидные потери в этой войне. Чуть поодаль сидел монгол Чингис, командир отряда из полусотни наёмников — жилистый мужчина с узкими глазами и акцентом, от которого русская речь звучала рубленой и неестественной.

— Господа, — негромко начал Пётр Алексеевич, и разговоры стихли. Генерал не повышал голоса — это делало его слова весомее. — Его Светлость Михаил Фёдорович поручил мне возглавить операцию по возвращению мятежного Пограничья под законную княжескую власть.

Он обвёл взглядом собравшихся. Холодные серые глаза оценивали каждого, словно товар на рынке — кто годен для дела, кто станет обузой, кого придётся подгонять страхом.

— Именно так, — Сабуров поднялся, прочищая горло, — я официально назначаю Петра Алексеевича верховным главнокомандующим объединённых сил княжества в данной кампании. Все распоряжения генерала приравниваются к моим собственным.

Князь говорил уверенно, но Хлястин заметил, как дрожат пальцы, держащие бокал. Сабуров понимал, что стоит на кону…

— Благодарю за доверие, Ваша Светлость, — генерал склонил голову. — Приступим к планированию.

Он повернулся к карте, но не успел коснуться первой фишки, как услышал скрип стула. Капитан Плещеев медленно поднялся с места. Жилистые руки опытного наёмника легли на край стола, пальцы побелели от напряжения. В зале повисла тишина — даже Кривоносов перестал ковырять ногтем щербину в столешнице.

— Прежде чем смотреть, что вы там в очередной раз напланировали, господин генерал, — голос капитана звучал ровно, но в нём слышалась сталь, — хотелось бы обсудить предыдущий «план». Не так давно нам озвучивали другую стратегию. Уничтожить армию Платонова по частям, атакуя деревни. Тогда нам говорили, что маркграф совершил ошибку, распылив силы. Помните, я надеюсь?

Хлястин выпрямился, сцепив руки за спиной. Лицо его оставалось бесстрастным, но что-то в глазах мелькнуло — раздражение человека, которому указывают на его грубый промах.

— Помню, капитан. К чему вопрос?

— К тому, — Плещеев обвёл взглядом собравшихся командиров, словно призывая их в свидетели, — что мы потеряли немало наших бойцов. Стальные Псы — уничтожены целиком. Убойные Стрелки лишились больше трети состава. Грозовая Стража и Чёрные Молнии — разгромлены под Николопольем. Иноходцы вообще отказались идти дальше после фиаско в Каменке. А теперь вы, как ни в чём не бывало, собираетесь обсуждать свой новый «план»? Может, сначала признаете, что прошлый провалился?

Мукаев одобрительно хмыкнул, поглаживая бороду. Чингис невозмутимо кивнул — степняки уважали прямоту. Даже Кривоносов перестал изображать безразличие и подался вперёд, наблюдая за разворачивающимся противостоянием.

Генерал медленно снял перчатку — белую, безукоризненную, — и положил её на край стола. Движение было неторопливым, но в нём читалась угроза.

— Капитан Плещеев, — произнёс Хлястин тихо, почти ласково, и от этой тишины по спинам присутствующих побежали мурашки, — вы хотите обсудить тактические просчёты? Или намекаете на некомпетентность командования?

— Не намекаю, а говорю прямо, — не отступил Плещеев, выдерживая взгляд генерала. — Я хочу понять, почему мы должны верить новому плану, если предыдущий оказался катастрофой. Наши люди гибли, выполняя ваши приказы. Они шли на деревни, которые, как вы утверждали, защищают максимум два десятка человек. А встречали там подготовленную оборону с пулемётами, минными полями и магами, которые стоят десятка обычных бойцов.

— Разведка ошиблась, — отрезал Хлястин. — Такое случается на войне.

— Разведка ошиблась? — Плещеев усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Генерал, ваша разведка «ошиблась» по каждой деревне. Это уже не ошибка — это провал всей системы сбора информации. Или даже намеренная дезифнормация!

Князь Сабуров нервно отпил вина, следя за перепалкой встревоженным взглядом — военные споры были не его сильной стороной. Воронцов сидел неподвижно, сложив руки на столе, наблюдая за происходящим с отстранённым интересом человека, изучающего скучную шахматную партию.

Пётр Алексеевич сделал шаг к капитану. Сапоги его гулко стукнули по каменному полу.

— Вы забываетесь, капитан. Я не обязан отчитываться перед наёмником о своих решениях.

— А мы не обязаны подыхать из-за ваших гениальных стратегий, — не дрогнул Плещеев. — Булат — профессиональная ратная компания, господин генерал, но в первую очередь мы — наёмники, а не смертники. И я имею право знать: что именно пошло не так в прошлый раз? Почему Платонов оказался сильнее, чем вы предполагали?

Полковник Ладушкин съёжился на стуле, стараясь стать незаметнее. Железнов от Гильдии Целителей сидел неподвижно, но на губах его играла едва заметная усмешка — представитель Целителей явно наслаждался дискомфортом военачальника.

Хлястин вернулся к столу, налил себе воды из графина. Выпил медленно, давая себе время взять эмоции под контроль. Поставил стакан с тихим стуком.

— Хорошо, — голос генерала стал деловым, лишённым прежней угрозы. — Вы хотите откровенности? Получите. Да, план по уничтожению деревень провалился. Да, мы недооценили противника. Платонов оказался умнее, чем я предполагал.

Несколько командиров переглянулись. Признание из уст командующего звучало неожиданно — старый офицер редко признавал ошибки публично.

— Мы исходили из предположения, что маркграф распылил силы, пытаясь защитить каждую деревню, — продолжал Пётр Алексеевич, подходя к карте. — Логика была верной: защищать всё — значит не защищать ничего. По факту же Платонов лишь создал иллюзию такого промаха.

Генерал провёл пальцем по отметкам деревень на карте.

— В реальности в каждой ключевой деревне сидело от пяти до десяти человек, но это были не просто бойцы, а профессионалы высочайшего уровня с лучшим вооружением, подготовленными позициями и чёткими приказами. Один пулемётчик в правильной позиции стоит десятка обычных стрелков. Добавьте снайпера, пару магов и грамотную тактику — получите неприступную крепость.

— Как же тогда погибли Стальные Псы? — спросил Мукаев, наклоняясь вперёд. — Их вырезали до единого. Почему не отступили?

— Насколько нам стало известно, там присутствовал Метаморф, — Хлястин постучал пальцем по отметке «Крутояк». — Один. Один проклятый Метаморф против двадцати человек. Результат вы знаете.

Тишина стала гнетущей. Монгол сплюнул на пол — у степняков Перевёртышей боялись больше, чем Бездушных.

— А главное, — генерал повернулся к собравшимся, — Платонов заставил нас думать, что мы выигрываем. Он дал нам закусить наживку. Мы бились за эти проклятые деревни, теряли людей, а он сидел в Угрюме и строил форты.

Хлястин кивнул адъютанту, стоявшему у стены. Молодой офицер торопливо развернул новую карту — более детальную, с последними разведданными. Вокруг острога отчётливо виднелись пять укреплённых точек.

— Мы его недооценили, господа. Серьёзно недооценили, — холодно заметил генерал.

Плещеев медленно сел обратно, скрестив руки на груди. Удовлетворение от признания ошибки смешалось с тревогой от услышанного.

Князь Сабуров откашлялся, привлекая внимание.

— Капитан Плещеев прав в одном, — голос правителя звучал неуверенно, но он явно пытался взять ситуацию под контроль. — Прошлый план провалился. Но именно поэтому новый должен сработать. Мы учли ошибки. Мы знаем противника. И мы не дадим ему второго шанса перехитрить нас.

— Вот почему, — Хлястин вернулся к карте с фортами, — мы меняем стратегию. Никакого распыления собственных сил. Прямой удар по Угрюму. Массированный штурм с использованием всех доступных ресурсов.

— С вашего позволения, Ваша Светлость, — Железнов поднялся, привлекая внимание. — Гильдия готова компенсировать тактические просчёты прошлого. Наши усиленные бойцы и химеры созданы именно для таких ситуаций — прорыва укреплённых позиций. Платонов может быть хитёр, но против абсолютной силы хитрость бессильна.

Воронцов одобрительно кивнул, и Хлястин заметил этот жест. Значит, старый интриган поддерживал альянс с Гильдией.

Мукаев тяжело вздохнул, потирая бороду, но не возразил. Кривоносов почесал шрамы на лице, кивая — здоровенный детина понимал язык силы. Монгол невозмутимо кивнул — для него война была работой, и платили здесь хорошо.

Генерал надел перчатку обратно, разглаживая белую кожу.

— Тогда приступим к деталям, — произнёс Хлястин, возвращаясь к первой карте и коснувшись одной из фишек. — По данным наших агентов, у Платонова от трёхсот до трёхсот пятидесяти бойцов. Из них тридцать-сорок магов разного уровня — в основном Подмастерья и Мастера, но есть и несколько Магистров, включая самого маркграфа. Как я уже сказал, вокруг Угрюма возведено пять фортов. — Генерал обвёл рукой отмеченные на карте укрепления. — Однако южный форт не достроен. Фундамент заложен, стены возведены частично. Это наша возможность.

— А что в итоге с деревнями? — глухо подал голос Мукаев, потирая бороду. — По дороге к Угрюму. Они же присягнули этому Платонову. Мы вокруг них кровь проливали…

Хлястин перевёл на него взгляд. Спокойный, ровный, но от него веяло холодом.

— Зачистить, — произнёс генерал так же буднично, как если бы обсуждал погоду. — Они станут нашими базами снабжения, что лишит припасов противника. Никаких убежищ для его разведчиков. Деревни либо переходят обратно под власть князя, либо перестают существовать.

В зале повисла тишина. Кто-то нервно откашлялся. Плещеев сжал губы в тонкую линию.

— Господин генерал, — вновь вскинулся капитан Булата, — речь идёт о мирных жителях. Крестьянах. Они не выбирали…

— Они сделали свой выбор, когда присягнули мятежнику, — резко перебил его Сабуров.

— Именно так, — не повышая голоса откликнулся генерал. — На войне не бывает невинных. Есть союзники и враги. Платонов превратил этих крестьян в свой ресурс — мы этот ресурс уничтожим.

Он оглядел собравшихся командиров, каждого по отдельности.

— Помните, господа, Цицерон говорил: «Во время войны законы безмолвствуют». Мы идём не на парад. Мы идём уничтожать врага. Быстро, жёстко, без сантиментов. Победителей не судят. Побеждённых — хоронят.

— Но…

— Господа, — генерал выпрямился, обводя взглядом собравшихся, — я не интересуюсь вашим мнением о морали. Я здесь, чтобы выиграть войну. Кто не согласен — может выйти. Через окно и только так.

Плещеев сжал кулаки, но промолчал. Пётр Алексеевич видел, как работает мозг опытного наёмника. Капитан вспоминал дуэль между Платоновым и Архимагистром Крамским. Вспоминал, как молодой маркграф сжёг заживо одного из сильнейших магов Содружества. И понимал, что идти против такого противника — самоубийство. Чувство самосохранения и совесть боролись с желанием заработать, и Хлястин знал, что победит в конечном счёте.

Генерал подошёл ближе к капитану, нависая над столом. Другие командиры поняли — это месть за публичное указание на провал. Хлястин восстанавливал пошатнувшийся авторитет единственным доступным способом — через страх.

— Всё очень просто, — продолжил командующий, глядя прямо на собеседника. — Вам заплатили немалые деньги. Вы будете выполнять приказы. Все приказы. Без обсуждений, без возражений, без моральных метаний, точно девки в первую брачную ночь.

Он сделал глоток вина и поставил бокал на стол.

— Запомните: я не церемонюсь с трусами и предателями. Вы хотели откровенности? Получили. Теперь выполняйте приказы или окажетесь перед расстрельным взводом. Это достаточно откровенно?

Тишина сгустилась. Кривоносов уставился в стол. Мукаев сглотнул. Монгол Чингис невозмутимо кивнул — для него подобная прямота была нормой. Плещеев долго смотрел перед собой, и на его лице играли желваки. Наконец, он отвёл взгляд.

— Хорошо, — Хлястин стукнул двумя пальцами о край стола, — теперь о плане. Основной удар наносим с юга, где форт не достроен. Наёмники и гвардия — займут восточный и западные форты, создав отвлекающий манёвр. Боярское ополчение, усиленные бойцы Гильдии и химеры — прорыв через южный участок. Артиллерия разворачивается в тылу и работает по всем фортам издалека, ослабляя оборону перед штурмом. Как только стены начнут рушиться — идём на приступ.

— А что с Угрюмом после взятия? — спросил Ладушкин, впервые подавая голос. — С населением?

— А что бы вы предложили, полковник? — Пётр Алексеевич повернулся к офицеру, окинув его ироничным взглядом.

— Можно… — командир гвардии нервно облизал губы, — взять заложников из знатных семей. Гарантия будущей лояльности…

— Нахрена кота за яйца тянуть⁈ — жёстко бросил Кривоносов. — Казнить зачинщиков и вся недолга. Платонова и всю его шайку-лейку. Остальных — на каторгу.

Сабуров наблюдал за происходящим диалогом с нечитаемым выражением лица. Старый патриарх Климент Венедиктович же напоминал нахохлившегося ворона.

— Полная зачистка, — холодно произнёс Ратмир Железнов. — Угрюм слишком заражён идеями Платонова. Нужен чистый лист, не так ли, Ваша Светлость?.. — он бросил вопросительный взгляд на князя.

И генерал отметил про себя, что Сабуров торопливо кивнул, опустив глаза в бокал. Похоже, в этом кабаке музыку заказывал вовсе не владелец заведения. Любопытно…

— Есть ещё вопросы? — уточнил Пётр Алексеевич.

— Господин генерал, — акцент монгола резал слух. — Говорят, Платонов имеет какой-то артефакт. Очень сильный. Разведка что знать?

Хлястин нахмурился, перевёл взгляд на Железнова.

— Наши источники действительно упоминают о некоем артефакте в центре Угрюма под кодовым названием «Маяк», — Ратмир развёл руками. — Детали неизвестны. Возможно, оборонительное сооружение. Возможно — что-то иное.

— Маяк? — переспросил Сабуров. — В центре суши?

На лицах участников совещания отразилось замешательство. Никто ничего не знал. Пётр Алексеевич стиснул челюсти — он крайне не любил неизвестных переменных.

— Удвоить усилия разведки, — приказал он. — Мне нужны точные данные о всех укреплениях и артефактах Угрюма. Через три дня выступаем.

Генерал провёл пальцем по карте, останавливаясь на отметке «Угрюм».

— Через неделю княжество вернёт контроль над Пограничьем. Других вариантов нет. Вопросы?

Никто не ответил. Хлястин подвёл итог:

— Совещание окончено. Готовьте войска. Свободны.

Командиры начали расходиться. Плещеев задержался, глядя на генерала долгим взглядом. Пётр Алексеевич выдержал его, не моргнув. Наконец капитан отвернулся и вышел, ссутулившись, как побитый пёс.

* * *

Поздний вечер окутал княжеский дворец тишиной. В одном из покоев второго этажа, обставленном строго и без излишеств — книжные полки, тяжёлый письменный стол, кресла у камина — потрескивали поленья. Генерал Хлястин сидел в кресле, держа в руке бокал коньяка. Перчатки он снял, положив на подлокотник, и теперь медленно вращал янтарную жидкость, наблюдая за игрой отблесков пламени.

Напротив устроился советник князя Акинфеев — седовласый мужчина с острым, как булавка, взглядом. На военном совете советник молчал, но генерал чувствовал его взгляд — оценивающий, настороженный, не одобряющий.

— Вы хотели поговорить, Илья Петрович, — негромко произнёс Хлястин, не отрывая взгляда от коньяка. — Слушаю.

Акинфеев помедлил, подбирая слова. Пальцы его нервно барабанили по подлокотнику кресла.

— Генерал… То, что вы сегодня говорили на совете. О зачистке деревень. О расстрельных взводах для командиров. Я понимаю необходимость жёсткости, но… — он замолчал, ища подходящую формулировку. — Не кажется ли вам, что подобные методы могут восстановить против нас не только Пограничье, но и собственное население, а также всё остальное Содружество, если вести о том разлетятся за пределы княжества?

Хлястин отпил коньяка, смакуя терпкий вкус. Поставил бокал на столик рядом с креслом и повернулся к советнику. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее усталость человека, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное.

— Илья Петрович, — начал генерал спокойно, складывая пальцы домиком, — я тридцать лет служу Владимирскому княжеству. Подавлял бунты в деревнях, помогал предыдущему князю планировать операцию против Сергиева Посада, защищал города от Бездушных.

Он встал, подошёл к окну, за которым расстилалась ночная столица. Огоньки фонарей, редкие силуэты запоздалых прохожих, тишина спящего города.

— Знаете, что я понял за эти тридцать лет? — Хлястин не оборачивался, продолжая смотреть в окно. — Людей нужно вести жёсткой рукой. Мягкость равна слабости. Слабость равна поражению. Это математика войны, простая и безжалостная.

— Но речь о мирных жителях…

— Мирных? — Генерал повернулся, и в голосе его прозвучала ледяная насмешка. — На войне нет мирных. Есть союзники и враги. Тот, кто кормит вражеского солдата, — враг. Тот, кто укрывает вражеского разведчика, — враг. Тот, кто снабжает противника информацией, провиантом, кровом, — враг. А врага ставят к стенке.

Акинфеев поёжился, но держался. Хлястин вернулся к креслу, сел, снова взял бокал. Сделал глоток.

— Позвольте рассказать вам историю, Илья Петрович. Двадцать три года назад. Юго-восточные уезды княжества, деревни вдоль границы с Муромом. Крестьянский бунт — не платили налоги, зарезали сборщика, убили троих стражников. Меня послали навести порядок с сотней солдат.

Генерал замолчал, вспоминая. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Я мог поступить «гуманно». Арестовать зачинщиков, устроить суд, отправить на каторгу. Но я знал: через полгода начнётся новый бунт в ином месте. Потому что люди забывают. Они видят пример безнаказанности и думают — а почему бы и нам не попробовать?

Хлястин отставил бокал, сцепил пальцы.

— Я приказал повесить зачинщиков на главной площади. Публично. Их семьи смотрели. Дети смотрели. Жестоко? — Он перевёл взгляд на собеседника. — Да. Но бунты в том регионе прекратились на двадцать лет. Двадцать лет мира, процветания, стабильных налогов. А знаете сколько жизней спасла та жестокость?

Советник молчал, глядя в огонь. На лице его читалось отвращение, но и понимание. Он был слишком опытным администратором, чтобы не видеть логику в словах генерала.

— Вы спрашиваете о моих методах, — продолжал Хлястин негромко. — Я не монстр, Илья Петрович. Я реалист. Война — грязное дело. Самое грязное, что придумало человечество. Кто-то должен пачкать руки, чтобы остальные могли спать спокойно.

Он снова надел перчатки — белые, безукоризненно чистые. Движения были медленными, почти ритуальными.

— Ходит множество споров о том, кому принадлежит следующая фраза, но мудрость её несомненна: «Милосердие к виновным — это жестокость к невинным». Каждый крестьянин, которого я пощажу сегодня, завтра может убить моего солдата. Каждая деревня, которую я оставлю нетронутой, станет базой снабжения для Платонова. Могу ли я себе это позволить?

Акинфеев наконец заговорил, голос его звучал глухо:

— Генерал, я понимаю вашу логику. Но где граница? Где та черта, которую не следует переступать?

Хлястин усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Черта? Её не существует. Есть только цель — победа. И средства для её достижения. Всё остальное — сантименты для мирного времени.

Он встал, подошёл к книжной полке, провёл пальцем в перчатке по корешкам. Остановился на одном — потрёпанный том в кожаном переплёте.

— Знаете, Илья Петрович, когда-то я был идеалистом. — Голос генерала стал тише, в нём прозвучали непривычные нотки. — Молодой офицер, только что окончивший военную академию. Верил в честь, благородство, рыцарские правила войны. Думал, что можно воевать «по-человечески».

Он вытащил книгу, раскрыл на случайной странице, но не читал — просто смотрел сквозь неё куда-то вдаль.

— Потом я увидел, как «благородные» князья режут друг друга за власть. Как один аристократ отравил другого на званом ужине, а через неделю с жалобной миной стоял у его гроба. Как Бездушные пожирали целые деревни, пока столичная знать пировала и обсуждала моду.

Советник медленно кивнул. Понимание не означало одобрения, но офицер и не ждал одобрения. Ему было достаточно, что Акинфеев видел логику.

Пётр Алексеевич захлопнул книгу, вернул на место. Лицо его было усталым, но глаза оставались холодными и решительными.

— Платонов — умный противник. Опасный. Он не церемонится с врагами, не соблюдает правил аристократических интриг. И если я буду играть по правилам, он меня раздавит. Казни, зачистки, смертные приговоры, — генерал пожал плечами, — это лишь инструменты войны, не более. Молоток не терзается сомнениями, забивая гвозди. И я не терзаюсь. Кто-то должен это делать. Кто-то должен быть чудовищем, чтобы защитить княжество от настоящих чудовищ.

Акинфеев подался назад, увидел абсолютный холод в глазах собеседника, а тот покачал головой и подвёл итог:

— Я понял одну простую истину: мир жесток. Он не прощает слабости. Либо ты волк, либо овца. И я никогда не буду овцой.

Глава 13

Я стоял на командном пункте южного форта в предрассветных сумерках, наблюдая за последними приготовлениями. Октябрьский ветер нёс с собой запах пороха и машинного масла — артиллерийские расчёты проверяли орудия.

Рядом со мной Грановский сверялся со скрижалью, где была расписана каждая минута предстоящих учений. Майор Рысаков докладывал по амулету связи о готовности своих ветеранов, размещённых во всех пяти фортах. Беспалов в восточном форте подтверждал готовность инженерных подразделений.

— Первый этап начинаем ровно в шесть, — произнёс я, обводя взглядом собравшихся командиров. — Учебные стрельбы по статичным мишеням. Каждый форт отрабатывает секторы обстрела. Особое внимание на перекрёстный огонь между фортами — враг не должен найти мёртвых зон.

Василиса кивнула, стоя у магической карты местности, которую создала вместе с другими геомантами. На ней светящимися точками отмечались позиции всех подразделений.

Ровно в шесть грохнул первый залп. Семнадцать орудий ударили одновременно — земля содрогнулась, в ушах зазвенело несмотря на наушники. Снаряды легли точно в обозначенные квадраты в километре от фортов, взметнув фонтаны земли. Капитан Журавлёв координировал огонь через магофоны.

Следующие двадцать минут форты методично расстреливали учебные цели — деревянные щиты с нарисованными силуэтами, старые повозки, специально выставленные чучела. Особенно впечатляла работа новых расчётов, натренированных инструкторами Москвы. Они выжимали из своих орудий максимальную скорострельность, успевая делать выстрел каждые семь секунд.

— Переходим ко второму этапу, — скомандовал я, когда дым от стрельб начал рассеиваться. — Общая тревога через пять минут. Грановский, запускайте сирены.

Пока командиры передавали приказы по своим подразделениям, я спустился к воротам форта. Отсюда был виден Угрюм — мирная утренняя картина с дымками из печных труб, людьми, спешащими по своим делам на рынок, детьми, бегущими в школу. Через несколько секунд эта идиллия должна была смениться организованным хаосом эвакуации.

Завыли сирены — протяжный, леденящий душу звук разнёсся над округой. Я начал отсчёт про себя. Три секунды — первые люди на улицах замерли. Пять секунд — начали бежать. Десять секунд — из казарм высыпали бойцы, на ходу застёгивая амуницию. Пятнадцать секунд — организованные колонны мирных жителей уже двигались к цитадели под руководством добровольцев из местной дружины.

Борис с бойцами появился на стене южного форта через две минуты сорок секунд — отличное время, учитывая расстояние от Угрюма. Его люди заняли позиции между артиллерийскими орудиями, проверяя сектора обстрела из винтовок. Следом подтянулись маги — полсотни человек разного уровня, от Пробуждённых до Мастеров. Их распределили по фортам для усиления магической защиты.

— Барин, народ весь вывели, — прозвучал в амулете связи голос Захара, явно довольного собой. — За четыре минуты с хвостиком управились, всех до единого в цитадель загнали. Ворота на засов, защитные чары запущены, сам проверял. Сидят тихо, никто не высовывается.

Неплохо, но можно лучше. Я сделал пометку в планшете — нужно довести время до трёх с половиной минут, а лучше даже до трёх.

— Третий этап! — скомандовал я. — Венедикт Павлович, вы готовы?

Из восточного форта откликнулся спокойный баритон профессора-фантазманта:

— К вашим услугам, маркграф. Приступаю.

Аронов оказался настоящей находкой. Маг ранга Магистра третьей ступени, двадцать лет преподавал теорию магии, демонстрируя стундентам принципы на своих трёхмерных иллюзиях. В Угрюме для них нашлось совсем иное применение…

Воздух в километре от фортов задрожал, и из ниоткуда начали появляться фигуры. Сначала десятки, потом сотни — иллюзорные солдаты в форме владимирской гвардии, двигающиеся пугающе реалистично. Они шли развёрнутым строем, неся винтовки наперевес, между ними двигались фигуры магов с жезлами.

— Огонь! — рявкнул Журавлёв.

Артиллерия ударила по наступающим фантомам. Снаряды проходили сквозь иллюзии, взрывая землю позади, но Аронов мастерски имитировал попадания — фигуры падали, корчились, откатывались назад. Молодые бойцы, впервые видевшие такое, на мгновение замешкались, но ветераны Феофана Рысакова открыли плотный ружейный огонь.

— Западный фланг, вторая волна! — предупредил Аронов.

Со стороны леса появились новые фантомы — на этот раз конные, несущиеся галопом. Западный форт развернул орудия, картечь полетела навстречу призрачным всадникам. Венедикт Павлович не жалел магической энергии — лошади падали, наезжая друг на друга, всадники летели через головы, создавая полную иллюзию настоящей атаки.

— Усложняю, — предупредил маг, и среди пехоты появились стремительные фигуры — имитация усиленных бойцов Гильдии, созданных им на основе тех близнецов, с которыми я дрался на той базе под Владимиром.

Эти фантомы двигались по-другому — резкими, нечеловеческими рывками, преодолевая расстояние с невероятной скоростью. Артиллеристы занервничали, пытаясь взять упреждение.

— Спокойно! — гаркнул я в магофон. — Помните инструктаж! По таким целям — заградительный огонь!

Три форта одновременно открыли веерный огонь, создавая сплошную стену разрывов. Даже усиленный боец не прошёл бы через такое пекло. Аронов одобрительно хмыкнул и заставил своих фантомов отступить.

— Четвёртый этап, взаимодействие фортов! — скомандовал я.

Теперь началось самое сложное. Фантомы Аронова атаковали одновременно с трёх направлений, имитируя классический охват. Форты должны были координировать огонь, не допуская прорыва и одновременно не мешая друг другу.

— Южный, первый сектор ваш! Восточный, накрывайте второй! — координировал Журавлёв. — Западный, готовьтесь принять часть целей из третьего сектора!

Иллюзорная армия накатывала волнами. Аронов не давал расслабиться — как только один участок отбивал атаку, фантомы концентрировались на другом. Несколько раз призрачные солдаты подбирались на расстояние ружейного выстрела к стенам, и тогда в дело вступали стрелки и маги.

Особенно впечатляла работа гвардии Угрюма. Восемь усиленных бойцов заняли позиции на самых опасных участках. Их реакция была молниеносной — они отслеживали и «уничтожали» фантомы быстрее, чем обычные бойцы успевали прицелиться.

— Пятый этап, артиллерийские стрельбы по движущимся группам! — объявил я.

Аронов изменил тактику. Теперь фантомы двигались небольшими группами по десять-пятнадцать фигур, используя складки местности, перебежками продвигаясь к фортам. Это была имитация тактики, которую наверняка применят опытные наёмники.

Артиллеристам пришлось туго. Попасть в быстро движущуюся малую цель — задача не из простых. Но тренировки последних дней дали результат. Расчёты работали слаженно, корректировщики выкрикивали поправки, снаряды ложились всё точнее.

— Внимание, специальная цель! — предупредил Аронов.

В воздухе материализовалась огромная фигура — имитация химеры Гильдии, с которой когда-то схлестнулся Ермаков. Трёхметровое чудовище с когтями и клыками неслось к южному форту, игнорируя попадания снарядов.

— Концентрированный огонь! — приказал я. — Все свободные орудия южного форта!

Двенадцать стволов развернулись к химере. Грохот залпа был оглушительным. Даже зная, что это иллюзия, стоящий сбоку от меня Грановский невольно поёжился, представив настоящую тварь под таким огнём. Аронов художественно изобразил, как фантом разлетается на куски.

— Последний этап, система раннего оповещения! — объявил Вячеслав.

На дальних подступах к Угрюму были размещены наблюдательные посты — замаскированные позиции с часовыми и артефактами-сенсорами. Теперь предстояло проверить, насколько быстро информация от них доходит до командования.

— Пост «Ворон-3», вижу движение противника, предположительно рота пехоты, движется с юго-запада, — прозвучал в эфире голос наблюдателя.

— Принято, «Ворон-3», — откликнулся дежурный офицер в цитадели. — Передаю командованию.

Через пятнадцать секунд информация была у меня. Через тридцать — у командиров соответствующих фортов. Через минуту — артиллерия уже разворачивалась в нужном направлении.

— Пост «Ворон-5», магическая активность к востоку, не менее десяти источников уровня Мастер! — новое сообщение.

Система работала. Каждый пост передавал учебные сообщения, отрабатывая скорость и точность передачи информации. Коршунов со своими людьми фиксировал время реакции, отмечая слабые места.

К полудню учения закончились. Я созвал разбор полётов прямо на стене южного форта. Командиры всех уровней собрались полукругом, уставшие, но довольные.

— Общая оценка — удовлетворительно, — начал я, глядя на свои записи. — Время эвакуации населения нужно сократить на полторы минуты. Взаимодействие между фортами хромает — дважды были ситуации, когда огонь вёлся по одному сектору избыточно, оставляя другие без прикрытия. Связисты путались в позывных — это недопустимо.

Журавлёв кивнул, делая пометки. Грановский уже что-то чертил в скрижали — вероятно, новую схему секторов обстрела.

— Хорошие моменты, — продолжил я. — Артиллерия отработала выше ожиданий. Особенно расчёт Кузнецова. Дружина показала отличное время реакции. Система оповещения работает, но нужно добавить дублирующие каналы связи.

— Мои иллюзии были достаточно убедительны? — поинтересовался Аронов, утирая пот со лба. Поддержание такого количества фантомов явно далось ему нелегко.

— Более чем, — подтвердил я. — Половина новобранцев чуть не обделалась, когда увидела вашу химеру. Продолжайте в том же духе. Если успеем, через день повторим, но уже с ночной атакой. И добавим имитацию магического штурма — пусть наши маги отработают противодействие.

Все закивали. Усталость читалась на лицах, но и удовлетворение тоже. Мы готовились к войне всерьёз, и каждый понимал — от этих тренировок зависят жизни.

* * *

Холодный октябрьский ветер гулял по стенам восточного форта, принося с собой запах надвигающейся зимы и едва уловимый привкус пороха от дневных учений. Матвей Крестовский стоял на смотровой площадке, опираясь локтями о каменный парапет. Сон не шёл уже третий час — старая привычка, въевшаяся за годы пьянства, когда он просыпался среди ночи в поисках очередной бутылки. Теперь бутылок не было, воевода запретил, но бессонница осталась.

Внизу раскинулся спящий Угрюм — редкие огоньки в окнах, где кто-то тоже не мог заснуть. Вдали мерцали сигнальные костры на других фортах. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в лесу ухнула сова.

Метаморф даже не дёрнулся, когда из теней справа материализовалась женская фигура. Его обострённое обоняние учуяло её ещё десять секунд назад — запах брони, оружейного масла и чего-то ещё, неуловимого, напоминающего полынь.

— Ты, стало быть, Крестовский? — негромко спросила женщина, останавливаясь в трёх шагах. Не ближе — дистанция, с которой можно успеть среагировать на атаку.

Матвей медленно повернул голову. В лунном свете он разглядел стройную фигуру в тёмной униформе гвардии Угрюма. Женщина лет сорока с небольшим, с пепельно-русыми волосами, аккуратно подстриженными до плеч. Острые скулы и правильные черты лица придавали ей строгую красоту — не кукольную, а живую, с характером.

Голубые глаза смотрели внимательно и спокойно. Руки изящные, но сильные, с длинными пальцами — руки музыканта или хирурга, приспособленные для точной работы.

Она держалась с естественной грацией, и в её осанке читалась многочисленные тренировки, но женственность никуда не исчезла — скорее, обострилась, как лезвие качественного клинка. Тени вокруг неё словно танцевали в такт её дыханию.

Незнакомка принадлежала к тому редкому типу женщин, которые с годами становятся только интереснее — в её лице было что-то неуловимо притягательное, какая-то внутренняя цельность.

— Спокойно, — добавила она, заметив, как напряглись его плечи. — Я из гвардии. Раиса. Раиса Лихачёва.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два хищника, оценивающие — опасность или равный? Матвей расслабился первым, снова поворачиваясь к парапету.

— И что ты здесь забыла? — спросил он без особого интереса.

Раиса подошла ближе, встала рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Профессиональная привычка — всегда оставлять пространство для манёвра.

— Это правда, что ты в одиночку удержал деревню против сотни наёмников?

Матвей усмехнулся:

— Да нет, их там в Крутояке всего два десятка было. Командир — щуплый такой, придурковатый. Думали, лёгкая добыча — одна деревня, один защитник.

— Всего… — Раиса покачала головой, и в голосе её прозвучала ирония. — Два десятка вооружённых наёмников это «всего»?

— После Кощеев и Жнецов — да, всего.

Женщина кивнула, принимая ответ. Знала, о чём говорит — сама видела издалека тот бой во время последнего Гона.

— А ты… из тех восьми, кто прошёл усиление Зарецкого? — спросил Матвей, искоса глядя на собеседницу.

— Да. И одна из двух, кто остался в здравом уме после опытов Фонда Добродетели.

В голосе её не было ни гордости, ни жалости к себе. Простая констатация факта. Матвей это оценил — сам терпеть не мог, когда его жалели.

Повисло молчание. Не напряжённое, скорее задумчивое. Оба смотрели в темноту, где за лесом притаились невидимые угрозы.

— Крутояк мне понравился, — неожиданно сказал метаморф. — Хорошее место. Тихое. После всего… тишина лечит.

Раиса повернула голову, внимательно глядя на него:

— Знаю. После подвалов лечебницы долго не могла находиться среди людей. Слишком шумно.

— Не шум, — покачал головой Матвей. — Эмоции. Запахи. Всё слишком яркое, когда чувства обострены.

Женщина удивлённо приподняла бровь. Не ожидала, что он поймёт. Мало кто осознавал, каково это — когда твоё тело изменили до неузнаваемости, а чувства обострили до боли.

— После Гона весь мир пахнет кровью и страхом, — тихо добавил метаморф. — Месяцами. Даже когда всё закончилось.

Раиса молча кивнула, затем неожиданно села на парапет, свесив ноги в пустоту. Жест доверия — в такой позиции она была уязвима. Кивком предложила место рядом.

— Как ты оказался в Угрюме? — спросила она.

Матвей помедлил, но сел рядом, оставляя между ними локоть пространства.

— Воевода искал тех, кто знает о Гоне. Человек Коршунова нашёл меня в каком-то трактире. Я к тому времени… — он замолчал, подбирая слова. — Мне было всё равно, куда ехать. Лишь бы имелась бутылка в руке.

Раиса не перебивала, давая ему время.

— Вот только воевода запретил мне пить. И умирать, — словно извиняясь, он пожал плечами.

Пауза растянулась на несколько секунд.

— Тяжело? — негромко спросила Лихачёва, и в её голосе звучала не жалость, но искреннее желание понять.

— Уже нет. После боя с одним из Жнецов… что-то изменилось. Перестал искать забвения. Наверное, дело в том, что воевода дал мне работу, смысл. Защищать тех, кто не может защитить себя. Пока не найду другую причину жить.

— А если не найдёшь? — голос Раисы прозвучал почти шёпотом.

Матвей пожал плечами:

— Тогда хотя бы умру за что-то стоящее. А не в канаве от цирроза печени.

Женщина отвернулась, глядя на огни Угрюма внизу.

— Я тоже искала смерти. После того, что они сделали… После того, чем я стала… Проще было бы сдаться. Позволить им победить.

— Но не сдалась.

— Злость не позволила. Хотела выжить назло им. Доказать, что они не сломали меня. А потом… потом появилось это место. Эти люди.

Оба смотрели на спящий город. Где-то там, в домах, спали обычные жители — торговцы, ремесленники, их дети. Те, кто никогда не узнает, каково это — сидеть в клетке.

— Странно защищать тех, кто боится нас, потому что знает, что мы такое, — задумчиво произнёс Матвей.

— Просто мы знаем, каково быть беззащитным. Поэтому и защищаем лучше других.

Крестовский повернулся, внимательно глядя на женщину. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из мрамора — красивое и холодное. Но в глазах мелькнуло что-то живое, тёплое.

Раиса достала из-за пояса флягу, отвинтила крышку. Характерный аромат поплыл над площадкой.

— Травяной настой. От бессонницы не помогает, но…

— Но греет, — закончил Матвей, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

Лихачёва сделала глоток и протянула флягу ему. Интимный жест — пить из одной посуды значило признать человека часть своего круга. Матвей принял флягу, отпил. Тепло разлилось по горлу.

— Чабрец и мята?

— И немного мёда. Рецепт одной бабушки из лечебницы. Добрая была старушка. Одна из немногих, кто не оскотинился, когда нас держали взаперти. Осталась человеком даже в тех условиях…

— Мой дед делал похожий. Только с липой. Говорил, помогает от дурных снов.

— Помогает?

— Нет. Но приятно было думать, что дед обо мне заботится.

Они передавали флягу туда-обратно, не говоря больше ни слова. Иногда молчание красноречивее любых признаний.

Где-то вдали прокричал ночной дозорный — смена караула. Раиса встала, отряхнула невидимые пылинки с формы.

— Мне пора продолжить обход.

— Как часто ты несёшь ночную вахту? — Матвей старался, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но получилось не очень.

— Через ночь обычно. А ты? Часто не можешь спать?

— После того боя стало лучше, но… старые привычки. Иногда прихожу сюда подумать.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Что-то проскочило между ними — не искра, слишком рано для искр. Скорее, возможность искры. Обещание, что когда-нибудь, может быть…

— Восточный форт — хорошее место для тишины. Я здесь часто бываю, — сказала Раиса, и в голосе её прозвучало приглашение.

— Запомню.

Женщина сделала шаг к тени, готовая раствориться в ней, но обернулась:

— Матвей? Ты сказал, что-то изменилось после боя с Жнецом. Это хорошо. Перемены… они не всегда к худшему.

И растворилась в темноте, словно её и не было. Но Крестовский знал — она улыбалась. Чувствовал это обострёнными чувствами метаморфа.

Он остался стоять на стене, глядя на звёзды. Впервые за долгое время думал не о прошлом — о погибших друзьях, о бутылке, о том, как бы поскорее сдохнуть. Думал о будущем. О женщине с глазами цвета неба и запахом полыни. О том, что, возможно, причину жить не нужно искать. Иногда она сама находит.

* * *

Я откинулся в кресле, глядя на военную карту Владимирского княжества, разложенную на столе. После победы в дуэли прошло всего несколько дней, а разведка уже доносила о лихорадочной подготовке к походу. Сабуров бросал все силы на войну, и я понимал почему.

Князь собственноручно загнал себя в угол. Публичные оскорбления в мой адрес, обвинения в узурпации, попытка уничтожить меня чужими руками через подставного дуэлянта — всё это создало ситуацию, из которой нельзя выйти без потери лица. Если он сейчас отступит, признает поражение, его политическая карьера закончится. Бояре почуют слабость и начнут искать нового лидера.

Я постучал пальцем по карте, отмечая расположение союзных Сабурову отрядов и подразделений. После того, как Архимагистр Крамский сгорел заживо на глазах у всего Покрова, многие переосмыслили расклад сил.

Сабуров оказался в изоляции. И это делало его особенно опасным — загнанная в угол крыса всегда бросается в последнюю атаку.

Но была и экономическая составляющая. Я взял со стола отчёт Коршунова о примерных расходах противника. Несколько ратных компаний наёмников, боярское ополчение, артиллерия с боеприпасами, провиант, фураж — всё это требовало колоссальных затрат. Даже для княжеской казны содержание такой армии было тяжёлым бременем, а учитывая, что после смерти Веретинского финансы княжества и так находились не в лучшем состоянии…

И даже если Сабурова спонсировали заинтересованные лица — те же Демидовы с Яковлевыми, мечтающие убрать конкурента, — их карманы тоже не бездонны. Любой инвестор рано или поздно потребует результата, а не бесконечных отчётов о «подготовке к решающему удару».

Сабуров просто не мог позволить себе держать такую армию в бездействии долго. Наёмники требовали регулярной платы независимо от того, воюют они или простаивают в казармах. Боярское ополчение ожидало соответствующего их статусу содержания. Каждый день промедления — это огромные суммы, утекающие из казны без всякой отдачи.

Плюс человеческий фактор. Я вспомнил свой опыт прошлых военных кампаний — армия в ожидании битвы похожа на натянутую тетиву. Какое-то время напряжение держится, но потом неизбежно начинается разложение. Солдаты нервничают, начинаются пьянство и драки, дисциплина падает. Особенно это касалось наёмников — им нужна война и добыча, а не сидение в казармах.

А после моей победы над Крамским к естественному напряжению добавился страх. Я усмехнулся, вспоминая рассказы разведчиков. Молодые бояре, записавшиеся в ополчение из чувства долга или в поисках славы, теперь искали предлоги, чтобы не участвовать в походе. Внезапные болезни, срочные семейные дела, неотложные поездки — арсенал отговорок был богат.

Даже закалённые наёмники нервничали. Одно дело — воевать с обычным противником, совсем другое — идти против мага, который сжёг Архимагистра. В таверне «Три медведя» во Владимире, по словам агента Коршунова, капитан одной из ратных компаний прямо сказал: «Платонов — не человек. Он то ли демона призвал, то ли сам чёрт знает что. Как против такого воевать⁈»

Время работало против Сабурова. С каждым днём его армия слабела морально, таяла численно, пожирала деньги. А мои позиции только укреплялись — форты достраивались, подходили новые добровольцы, соседние деревни просились под защиту.

Князь это понимал. Отсюда и спешка с наступлением. Он должен был ударить сейчас, пока ещё сохранял хотя бы видимость силы. Пока страх перед ним ещё превышал страх перед загадочным маркграфом из Пограничья. Пока деньги Демидовых и Яковлевых ещё позволяли содержать эту армию.

Сабуров сделает ставку на один сокрушительный удар. Бросит все силы в одну атаку, надеясь сломить нас численным превосходством и поддержкой Гильдии Целителей, которые, конечно же, не смогли остаться в стороне. Классическая стратегия отчаяния — всё или ничего.

Что ж, я дам ему его битву. Но на своих условиях.

Глава 14

Большой зал моего дома превратился в импровизированный штаб. Длинный дубовый стол, обычно заваленный картами и документами, сегодня вечером накрыли для ужина — просто, без излишеств. Белая скатерть, глиняная посуда, хлеб, мясо, гречка, тушёные и свежие овощи. Война не располагала к роскоши. Магические светильники и свечи создавали тёплый полумрак, за окнами мерцали огни уличного освещения Угрюма.

Я поднялся с места во главе стола, взяв кружку с местным вином — не аристократическим, а простым, купленным на недавней ярмарке у заезжего торговца. Взгляды собравшихся обратились ко мне. Ярослава Засекина сидела по левую руку, её серо-голубые глаза следили за каждым моим движением — княжна старалась смотреть сдержанно, но влюблённость читалась в каждом украдкой брошенном взгляде. Справа расположился Игнатий, исполняющий роль старшего родственника, отца семейства за этим столом.

Дальше — Василиса, задумчивая и молчаливая сегодня, погружённая в свои мысли. Полина Белозёрова нервно теребила салфетку, явно волнуясь из-за нависшей над нами угрозы. Сбоку от неё Тимур Черкасский, который явно больше переживал о её состоянии, чем о предстоящем сражении — пиромант то тянулся к ней, словно хотел сказать что-то успокаивающее, то одёргивал себя. Елизавета и Илья Бутурлины устроились чуть дальше — брат с сестрой, потерявшие родителей три месяц назад, теперь под моей защитой, но всё ещё не уверенные, смогут ли быть полезными в грядущей битве. Об этом вчера украдкой шепнул сам Илья.

— Не за победу, — произнёс я, поднимая кружку. — За тех, кто рядом. За то, чтобы после победы мы снова собрались за этим столом.

Все молча подняли стаканы. Захар, сидящий среди нас как равный, медленно кивнул — старый слуга понимал цену таким словам накануне битвы. Даже эмоциональный Джованни воздержался от своих обычных театральных восклицаний.

— Укрепления готовы на девяносто процентов, — доложил Грановский с профессиональной гордостью. Я недавно назначил его главным над всем военным строительством, и инженер оправдывал доверие. — Пятый форт «достроен», — он изобразил воздушные кавычки, и я понимающе кивнул, артиллерийские позиции готовы, поля обстрела расчищены. Карл помог с расчётами углов наведения — его математические выкладки безупречны.

Фон Штайнер благодарно кивнул, хотя в его глазах читалась досада — строительство Академии, его главного проекта, пришлось заморозить из-за войны, бросив все артели на возведение фортов.

— Деревенские ополченцы всё ещё путаются в командах, — проворчал Борис, командир дружины. — Половина не отличает фланг от фронта. Но драться будут. За свои дома люди всегда дерутся отчаянно.

Матвей Крестовский сгорбился над тарелкой, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди такого собрания. Метаморф привык к одиночеству и простому пайку, а не к многолюдным застольям с разговорами.

— По последним данным, — негромко заговорил Коршунов, стараясь не привлекать лишнего внимания — привычка разведчика, — противник завершает последние приготовления. Колонны уже формируются. Вот-вот выступят.

— Сколько их? — спросила Полина, и в её голосе прозвучала дрожь.

— Чуть больше тысячи, — ответил начальник разведки.

Повисла тишина. Елизавета Бутурлина побледнела, её младший брат Илья сжал кулаки.

— Учитывая ополченцев, у нас 370 бойцов, — спокойно заметил Борис. — Плюс маги, форты, подготовленная оборона. Бывало и хуже. Когда Гон навалился казалось, что всё пропало, и ничего, воевода уберёг от беды.

— Мы тоже выставим полсотни, — добавил боярин Руслан Ракитин, приехавший из Иванищ по моему приглашению. — Вы нам в Гон помогали, и мы добра не забываем!

— «Бывало и хуже», — повторил отец Макарий с лёгкой улыбкой. — Господь не оставит праведных в час испытаний.

Крылов, начальник стражи, хмыкнул — он всё ещё осторожничал с новым начальством, присматривался, но его скепсис по поводу божественного вмешательства был очевиден.

— Маркграф, — с немецкой прямотой внезапно обратился ко мне фон Штайнер, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — Позвольте вопрос? Почему вы за них сражаетесь? За жителей Угрюма? Вы же не местный, насколько мне известно. Прибыли сюда этой зимой.

Неловкая тишина. Вопрос резанул своей прямолинейностью, не оставляя пространства для уклончивого ответа. Ярослава бросила на архитектора возмущённый взгляд, готовая вступиться, но я жестом остановил её.

Медленно покрутил кружку в руках, подбирая слова. Такой вопрос заслуживал честного ответа.

— Видите ли, Карл, — начал я, — есть простая истина, которую я усвоил давно. Только сильный может позволить себе роскошь быть хорошим человеком и заботиться об окружающих.

Архитектор нахмурился:

— Это звучит… парадоксально. Разве доброта не универсальная добродетель?

— Позвольте объяснить через аналогию, — я отставил кружку. — Если человек не крадёт только потому, что физически не может взломать замок — это не делает его честным. Честность проявляется, когда у тебя есть возможность украсть, но ты выбираешь этого не делать. Моральная ценность поступка определяется наличием альтернативы и свободой выбора.

— Но слабые тоже способны на доброту, — возразила Василиса.

— Конечно. Но я говорю о другом. Истинная добродетель — это осознанный выбор того, кто обладает силой причинить зло, но сознательно выбирает милосердие. Слабый правитель вынужден быть жестоким из страха — это не выбор, а компенсация. Он использует террор, потому что боится, что иначе его свергнут. Сильный правитель может позволить себе человечность, потому что никто не воспримет его доброту как слабость.

— Мудрые слова, воевода, — задумчиво произнёс отец Макарий. — Хотя добавлю: перед Богом с сильного спрос больше, чем со слабого. Не зря сказано: «Кому много дано, с того много и спросится, и кому доверено многое, с того больше и взыщется». Слабый человек, сохраняющий доброту, совершает малое дело — но и оно засчитывается. А сильный, выбирающий милосердие, несёт ответственность за судьбы тысяч. Его выбор весомее, но и бремя тяжелее.

— Безусловно.

— Откуда в вас такие взгляды? Человеколюбие, гуманизм… — уточнил фон Штайнер.

Я собрался уже ответить, когда немец ушёл куда-то внутрь себя и продолжил глухим голосом:

— По моему опыту многие аристократы весьма потребительски относятся к простому люду. Мой отец когда-то работал на барона Рихтхофена. Перестраивал ему родовое поместье под Потсдамом. В один неудачный день обрушились леса, погибло пятеро рабочих, ещё трое получили увечья. Баронесса потребовала не останавливать работы даже на день для похорон — график срывался, а к юбилею всё должно было быть готово. Семьям погибших не выплатили ни единой марки компенсации, искалеченных выгнали без расчёта. А когда отец попытался возразить, что леса рухнули из-за экономии на материалах по требованию самого заказчика, барон пригрозил разорить нашу фирму и добиться, чтобы ни один аристократ Прусской Конфедерации больше не нанимал фон Штайнеров. Ему прямо сказали: «Вы строите дома, а не занимаетесь благотворительностью. Замените этих дармоедов и продолжайте работу».

Я почувствовал знакомое отвращение. Именно такие «аристократы» и превращали некогда сильные дома в выродившихся паразитов. Экономят на человеческих жизнях ради поместья, а потом удивляются, почему их поместья горят, а слуги травят господ. И ведь такие истории — не исключение, а правило в этом мире. Вот почему всё разваливается. Вот почему нужно менять сам порядок вещей.

— Так откуда в вас такие взгляды? — вынырнув из прошлого, переспросил архитектор.

Я помолчал. В памяти всплыло лицо матери. Сольвейг Лёгкая Рука, так называли её воины отца за умение вправлять переломы и зашивать раны. Сильная женщина, которая никогда не показывала слабости, хотя жизнь била её немилосердно. Она выжила после того, как её семью вырезали разбойники. Единственная, кто осталась в живых, спрятавшись в погребе. Она никогда не рассказывала подробностей той ночи, но я видел ожоги на её предплечьях — следы от попыток выбраться из горящего дома.

Она не была знатной — дочь лекаря из дальней деревни, но именно она воспитала во мне умение видеть ценность в каждом человеке. Научила играть на лире и петь старые песни, читать руны и различать ядовитые травы от целебных, определять погоду по форме облаков и вправлять переломы.

«Твой дед чуть не отрёкся от отца за этот брак, — рассказывала она, зашивая порванную одежду, — но, когда твой отец сломал ногу в бою и несколько недель лежал в бреду, именно я удержала его людей в узде. Мы все связаны. Понимаешь?»

Она умерла во время Кровавой зимы, когда орды Алчущих осадили город моего отца. Запасы таяли, начался голод. Когда доедали последние припасы, часть мяса оказалась испорченной. Мать отдала свою порцию свежего детям слуг, а сама взяла протухшее — мол, её желудок крепче, переживёт. Не пережила. Отравление в ослабленном организме оказалось смертельным.

Мне было шестнадцать… До последнего вздоха она учила меня, что истинное благородство измеряется не кровью, а поступками.

Мать ушла лишь на полгода раньше отца. Возможно, он потому и остался прикрывать отход беженцев с отрядом своих хирдманов, зная, что, если умрёт в бою, отправится к ней. Не смог вынести разлуки…

«Я хорошо знаю, что такое беспомощность, — говорила она мне в детстве. — Поэтому ты никогда не должен оставлять беззащитных на произвол судьбы. Сильным быть легко. Трудно оставаться человеком, когда ты сильный».

— Жизнь учит таким вещам, — уклончиво ответил я. — Я много читал историю. Все тираны заканчивали одинаково — свергнутые теми, кого притесняли.

Я обвёл взглядом присутствующих и продолжил:

— Есть и чисто прагматические причины. Мёртвые не платят налоги, не создают богатства, не защищают границы. Каждый убитый в междоусобице — это минус один воин в строю против Бездушных. Сытый крестьянин, чья семья под защитой, работает продуктивнее запуганного раба. Воин, сражающийся за свой дом, бьётся яростнее наёмника.

— Но вы же казнили старосту, убивали на дуэлях, — заметил Крылов, всё ещё проверяя границы.

— Насилие — это инструмент, — кивнул я. — Меня нельзя назвать человеком мягкосердечным. Я рационален. Казню врагов, когда это необходимо. Убиваю тех, кто угрожает мне и моим людям. Но не из садизма или прихоти. Каждое применение силы должно иметь цель. Должно быть оправданно.

— Прагматичный гуманизм, — пробормотал Джованни. — В Венеции мы называем это «просвещённый эгоизм».

— Называйте как хотите, — пожал я плечами. — Суть в том, что страх — плохой фундамент для власти. Он работает, пока ты сильнее всех. Но стоит показать слабость — и те, кого ты запугивал, разорвут тебя. Уважение и взаимная выгода создают более прочные связи. Люди, за которых ты сражаешься, будут сражаться за тебя.

Захар неожиданно усмехнулся:

— А я-то думал, барин, вы просто хороший человек.

— Может, и это тоже, — улыбнулся я, — но хорошим человеком можно позволить себе быть, только будучи достаточно сильным, чтобы тебя за это не сожрали. Абсолютная сила позволяет не бояться проявлять человечность.

Отец Макарий покачал головой:

— Прагматичный взгляд на добродетель, сын мой. Господь учит нас добру ради самого добра, а не ради выгоды.

— Реалистичный, батюшка. На днях тысяча человек придёт нас убивать. Я остановлю их не добрыми словами и не молитвами, а силой оружия и магии. И когда враг будет повержен, я смогу позволить себе быть милосердным к побеждённым. К некоторым из них, — поправил я себя. — Потому что буду достаточно силён, чтобы моё милосердие не обернулось слабостью.

Разговор затих. Каждый обдумывал услышанное. Ярослава смотрела на меня с интересом, будто увидела с новой стороны — в её глазах читалось понимание и одобрение такой философии. Василиса задумчиво кивала, погрузившись в себя. Полина выглядела слегка испуганной такой откровенностью. Матвей Крестовский впервые за вечер поднял голову и посмотрел мне в глаза — кажется, что-то в моих словах нашло отклик в его израненной душе. Человек, переживший ужасы Гона, понимал, что такое необходимость быть сильным.

— За выживание! — внезапно поднял бокал Руслан Ракитин. — И за то, чтобы завтра мы были достаточно сильны для милосердия.

Все поддержали тост. Напряжение немного спало. Разговор потёк в более спокойном русле. Обсуждали детали обороны, распределение боеприпасов, сигналы тревоги. Постепенно напряжение уходило.

— Борис, — внезапно обратился фон Штайнер к командиру дружины, — вы же местный уроженец? Как ваша семья оказалась в такой глуши?

Борис усмехнулся, отпивая вина:

— Прапрадед основал Угрюмиху. Давным-давно сбежал из Владимира с несколькими семьями. Налоги душили — либо в кабалу, либо в леса. Увёл с собой полсотни душ сюда.

— И выжили в такой глуши? — удивилась Полина.

— Первую зиму чуть не вымерли. Но старик Борис — тоже Борисом звали — был упрямый. Говорил: «Лучше помереть свободным, чем жить крепостным». Выстояли. Теперь вот защищаем то, что деды построили.

— Строить на века — это особое призвание, — задумчиво отозвался архитектор, глядя в окно на силуэты недостроенной Академии. — Я всю жизнь мечтал создать что-то вечное. Не просто здание — символ, который переживёт меня на столетия.

— И создадите, — неожиданно твёрдо сказала Ярослава. — После победы достроите.

Фон Штайнер покачал головой:

— Если победим. А если нет — кто знает, что останется…

— Останется, — Засекина повернулась ко мне, её глаза блеснули. — Потому что маркграф не подведёт. Знаете, после переворота, когда отца убили, никто из других князей не вступился. Все искали в мутной воде только свою выгоду. Почти все, — поправила она себя. — Тогда я поняла — самое страшное — потерять не власть, а веру в то, что власть может быть справедливой.

— А что изменило ваше мнение, княжна? — спросил Игнатий.

— Моя подруга Варвара. А ещё — Угрюм. Здесь я впервые увидела правителя, который не прячется за чужими спинами, не требует от других того, чего не сделал бы сам.

Василиса, слушавшая молча, вдруг подалась вперёд и произнесла с неожиданной горячностью:

— Я тоже хочу так научиться. Править справедливо, защищать людей…

Она осеклась, словно сказала лишнее. Полина мягко улыбнулась:

— Это благородная цель.

— Отец всё ещё не видит во мне «меня», — тихо продолжила Василиса. — А я хочу доказать, что могу править и приносить пользу. Как Прохор.

Я заметил, как Крестовский дёрнулся, словно слова Голицыной задели что-то больное.

— Пользу… — задумчиво повторил Матвей, впервые подавая голос. — Княжна, вы хотя бы знаете, для чего живёте. Знаете, что значит быть бесполезным? Это когда тебя списали. Когда все отвернулись. Воевода дал мне второй шанс. Угрюм принял. Теперь мой долг — защитить их.

— Долг перед теми, кто в нас верит, — тихо подхватила Полина. — И перед теми, у кого никогда не будет шанса, если мы не поможем. Я видела слишком много сирот перед Гоном. Хочется создать место, где дети Содружества смогут жить в безопасности, учиться, познавать мир, расти без страха. Может, наивно…

— Не наивно, — я качнул головой. — Чудесно. Я помогу тебе.

— И я! — тут же с горячностью вскинулся Тимур Черкасский, ухаживающий за Белозёровой весь вечер.

Несколько голосов поддержали идею. Атмосфера потеплела — каждый здесь, кажется, нёс свою мечту о лучшем мире.

— В наивности нет ничего плохого, — протянул Джованни с грустной усмешкой. Варвара Уварова, сидевшая по левую руку от него, сочувственно сжала ладонь итальянца. — Santa Madonna! Я вот тоже мечтал изменить мир и помогать людям! Создал препарат, который мог спасать жизни не хуже магии! И знаете, чем это кончилось?

— Что за препарат?— заинтересовался Грановский.

Хирург оживился:

— Улучшенный антисептик! Не просто спирт или карболку, а настоящий прорыв! Убивает практически все патогены! — Альбинони активно жестикулировал. — Бактерии, вирусы, грибки, споры — всё! Работает быстрее традиционных средств, меньше повреждает здоровые ткани, имеет пролонгированное действие. И главное — микробы не вырабатывают к нему устойчивость!

Врач помрачнел:

— По эффективности приближался к магическому очищению. Предотвращал гангрену, сепсис, резко снижал смертность после операций и инвазивных процедур. Но это не какая-то бурда, как смешивает nonna Агафья — требовалось дорогое оборудование, сложный синтез, многоступенчатая очистка…

— Оборудование? — уточнил Грановский. — Алхимическое, как у Зарецкого?

— Нет! Только наука, никакой магии! Это же не настойка, сваренная в подвале! — Джованни хлопнул ладонью по столу. — Нужна целая лаборатория — реакторы, колонки для хроматографии и дистилляции, вытяжки. Многоступенчатая очистка до клинической чистоты. Я вложил всё, что имел, сделал опытный образец, но это меня и разорило.

— Гильдия Целителей, верно? — я вспомнил давние слова покойного Николая Бутурлина, чей безопасник когда-то пробивал для меня биографию итальянца.

— Si! Гильдия Целителей узнала. Конкуренция им не нужна. Использовали свои связи при дворе князя, закрыли мою клинику, а меня — в долговую яму за долги по оборудованию.

Я задумчиво потёр подбородок. Препарат, работающий почти как магическое очищение, но без магии. Для армии это бесценно — меньше потерь от заражений и гангрены, больше солдат возвращаются в строй.

Но почему Гильдия задушила разработку? Джованни лечил простолюдинов, а целители работают со знатью и богачами — клиентура не пересекается. Впрочем, ответ очевиден. Во-первых, страх масштабирования: сегодня один врач лечит бедняков, завтра его методы распространятся, и появятся конкуренты, предлагающие знати дешёвую альтернативу. Душат угрозу в зародыше. Во-вторых, борьба за тотальный контроль — Гильдия хочет монополию на всю медицину, а независимый успешный врач создаёт опасный прецедент. И в-третьих, самое важное: если простолюдин без магии достигает результатов, сопоставимых с магами-целителями, это подрывает весь их статус «особой» элиты. Удар по престижу. Подтверждение, что немагическая наука может конкурировать с магией.

Ублюдки!.. Душат то, что могло бы усилить всё человечество перед лицом Бездушных.

— Формула у вас сохранилась? — спросил я, не скрывая заинтересованности.

— Конечно.

— Тогда потом предметно обсудим.

Итальянец засиял, как начищенная пряжка ремня.

— Знакомая история, Джованни, — хмыкнул Грановский. — Наказать невиновных, наградить непричастных… Мне тоже досталось за то, что я пытался помочь людям. Был паводок, и я направил воду в обход деревни, использовав казённую взрывчатку. Сотню жизней спас.

— И посадили? — возмутилась Елизавета.

— За «нецелевое использование государственного имущества». А те чиновники, что счёт выставили, потом награды получили за «эффективную ликвидацию последствий стихийного бедствия».

Несколько человек за столом выругались вполголоса. Ярослава нахмурилась, Захар что-то пробормотал про «сволочей во фраках».

— Вот поэтому мы и держимся вместе, — вдруг сказал Илья, глядя по сторонам, — потому что там, снаружи, система ломает хороших людей. А здесь, в Угрюме, другие правила. Дед говорил — Бутурлины выживают, потому что не бросают своих. Мы с Лизой может не герои, но вы все нас не бросили после… после всего. Будем помогать чем сможем. Если надо, будем сражаться, подносить снаряды, ухаживать за раненными. Ты только скажи, Прохор, что делать.

Игнатий, слушавший молча, задумчиво провёл рукой по бороде:

— Слушаю вас всех и думаю — никто здесь не говорит «что я получу». Все говорят «что я могу дать другим». Вы, — кивок Илье и Лизе, — отдаёте долг. Полина хочет позаботиться о детях. Джованни создавал лекарство. Карл проектирует Академию. Княжна Голицына хочет стать достойной правительницей. Завтра мы можем погибнуть, а дело останется, его подхватят другие. Или не останется. Но мы всё равно делаем… Есть старая притча. Крестьянин посадил дуб, зная, что не увидит его взрослым. Соседи смеялись — зачем тебе дерево, в тени которого не посидишь? А он отвечал: «Мои внуки посидят». Мы строим будущее не для себя, а для тех, кто придёт после.

Я смотрел на этих людей и чувствовал что-то странное в груди — разливающееся тепло. Столь разные — аристократы и простолюдины, маги и обычные люди, местные и пришлые. Но все они собрались здесь, готовые завтра умереть не за меня, а за идею. За мечту о месте, где каждый имеет ценность. Где человек — не ресурс, не средство, а цель.

Дверь скрипнула. Вошёл отлучившийся Захар с глиняным кувшином:

— Тут местные самогон, стало быть, принесли. Для храбрости, говорят.

Запахло хлебом и чем-то резким. Захар разлил мутноватую жидкость.

— За Угрюм! — просто сказал Борис, поднимая кружку.

— За тех, кто строит будущее! — отозвался Руслан Ракитин.

Самогон обжёг горло. Ярослава закашлялась:

— Это же яд чистый!

— Дезинфицирует! — просипел Джованни.

— Зато крепкий! — засмеялся Матвей. — После такого никакие враги не страшны!

Разговоры стали проще, теплее. Василиса спорила с фон Штайнером об архитектуре, Джованни эмоционально объяснял Борису принципы антисептики, а тот кивал с осоловелым лицом, Полина тихо беседовала с отцом Макарием.

Ракитин подсел ближе, когда остальные увлеклись своими беседами. Боярин покрутил в руках кружку, словно подбирая слова.

— Помнишь наш первый разговор? — негромко спросил он. — Когда я рассказывал о дедовских байках про времена Империи?

Я кивнул. Конечно, помнил — тогда Руслан говорил о правителях-воинах, которые сами вели людей в бой.

— Думал, таких больше не бывает, — продолжил боярин. — А потом встретил тебя. И понял — бывают. Присяга, которую я принёс… Это не просто формальность была.

Ракитин отпил самогона, поморщился:

— Знаешь, о чём мечтаю? Чтобы ты этих кровопийц из Владимира одолел. Чтобы на троне, наконец, нормальный человек оказался. У которого совесть есть и голова на плечах.

— Вначале их армию разобьём, — уверенно сказал я, — а там возьмёмся за Сабурова.

— С таким войском точно разобьём, — согласился боярин. — Слыхал я, как артиллеристы на учениях отработали!.. Это уже не ополчение — армия. Небольшая, но настоящая.

Он помолчал, затем добавил:

— Дед мой говорил: «Империя пала не от врагов внешних, а от того, что дворяне в Смутное время передрались между собой. Не смогли возвести на престол императора — каждый себя достойнейшим считал, личные амбиции выше общего блага ставил».

— Склочность и жадность губят любое государство, — согласился я.

— Да! А ты не такой, как они! — в голосе Руслана звучал хмель. — Ты за одним столом с нами сидишь, из одного кувшина пьёшь.

— Потому что один человек — это не государство, даже если он архимагистр, — ответил я. — Государство — это община, где важен каждый. Я не смогу сам пахать поля, ковать мечи, лечить раненых и стоять на стенах одновременно. Власть без народа бессмысленна. Мы все нужны друг другу. «Мы все связаны», — с лёгкой тоской я повторил слова матери.

— Вот! — Ракитин ткнул в меня пальцем. — Вот за это и присягнул. Другой бы сказал: «Я вас защищаю, я вам милость оказываю». А ты признаёшь, что нуждаешься в нас так же, как мы в тебе.

Мы помолчали, глядя на собравшихся. Ярослава что-то доказывала Коршунову, размахивая руками. Матвей тихо разговаривал с Крыловом — два молчуна нашли общий язык. Захар подливал всем самогон с невозмутимым видом дворецкого, разливающего коллекционное марочное вино.

— Сабуров не дурак, — внезапно сказал Ракитин. — Он понимает, что проигрывает не тебе — времени. Старый мир уходит. Мир выродившейся знати, которая правит по праву крови, но забыла о долге перед народом. Где беспринципный интриган живёт лучше честного воина. Ты же напоминаешь, что власть — это долг, а не привилегия. И князь будет драться до последнего, потому что в новом мире ему места нет.

— Место найдётся тем, кто разделяет мои принципы, — согласился я. — Но Сабуров слишком привык к старым порядкам. Таких придётся убирать — не из жестокости, а из необходимости.

Боярин кивнул:

— Старая знать этого не поймёт — для них любое изменение равно поражению.

— Пусть. Главное — защитить тех, кто здесь, и построить что-то стоящее.

Руслан поднял кружку:

— За перемены, — молодой боярин поднял кружку. — Чтобы после завтра мир стал чуть лучше, чем был вчера

Мы молча чокнулись. Два воина, связанные присягой и общей мечтой о лучшем мире

Я откинулся на спинку стула, наблюдая. Началось всё с попытки выжить в чужом мире. Стать сильным, чтобы не дать себя убить. А превратилось… во что-то большее.

Император не должен привязываться — это делает уязвимым. Но человек во мне уже привязался. К этим людям, к их мечтам, к их вере в лучшее будущее. Я верю, что в этом и есть моя настоящая сила. Не в магии, не в боевом опыте прошлой жизни, а в том, что вокруг меня собрались те, ради кого стоит сражаться.

Завтра будет битва. Кто-то из сидящих за этим столом может не вернуться. Но сегодня, сейчас, в этот момент перед бурей, мы — семья. Странная, разношёрстная, собранная судьбой, но семья.

Посиделки продолжались до раннего утра.

В какой-то момент я ощутил лёгкое прикосновение к плечу. Коршунов наклонился, его дыхание обожгло ухо:

— Армия Владимира выдвинулась. Разведка только что доложила.

Я замер, не отрывая взгляда от собравшихся. Смех Ярославы, улыбка Полины, воодушевлённые лица — всё это вдруг стало пронзительно хрупким.

Значит, завтра наступило раньше, чем я думал.

Глава 15

Ранним утром армия Владимира начала выдвижение из города. Колонна растянулась на несколько километров — впереди шли грузовики с пехотой и артиллерией, за ними легковые машины наёмников, далее боярское ополчение верхом на лошадях, а замыкали процессию телеги с провиантом и немагическими вспомогательным силами знатных родов.

В последний момент к армии присоединились два десятка бойцов капитана Ибрагимова — бывшего командира одного из отрядов ратной компании «Алые Витязи». По наёмным компаниям разлетелась информация, что он ушёл из Витязей после конфликта с командованием и забрал с собой желающих повоевать и отомстить Платонову за унижение их товарищей. Эти люди шли мрачной группой, ни с кем не общаясь, жаждая крови.

Генерал Хлястин, восседавший в головном внедорожнике, методично поправил белые перчатки и взглянул на карту. Рядом полковник Ладушкин нервно теребил жидкие русые волосы.

— Темп движения неудовлетворительный, — констатировал генерал. — Телеги тормозят всю колонну.

— Прикажете машинам уйти вперёд? — предложил Ладушкин водянистым голосом.

Хлястин кивнул. Вскоре моторизованные части оторвались от основной массы, оставив конницу и обозы далеко позади.

Первые проблемы начались через полчаса марша. На узком лесном участке дорогу перегородили поваленные деревья — стволы вековых сосен лежали крест-накрест, образуя непроходимый барьер. Чингис, жилистый командир, подъехав к препятствию, лишь процедил сквозь зубы проклятие. Пришлось вызывать сапёров с бензопилами.

Пока расчищали завал, из леса донеслись выстрелы. Снайперы Угрюма методично выбивали передовых разведчиков. Капитан Плещеев из ратной компании «Булат» потерял троих дозорных за четверть часа.

Не успели расчистить первый завал и продолжить движение, как раздался взрыв. Легковая машина наёмников взлетела на воздух, наехав на мину. Обломки и багрово-сизые части тел разлетелись в стороны. Генерал приказал проверять каждый метр дороги миноискателями. Семён Кривоносов из Неукротимых только сплюнул в дорожную пыль, пробормотав, что дело пахнет дерьмом.

Темп движения упал до скорости пешехода. Колонна растянулась ещё сильнее, когда начались атаки на арьергард. Маги-аэроманты Угрюма налетали на хвост колонны, обрушивали атаки и исчезали. Геоманты атаковали из-под земли, создавая провалы и каменные шипы.

Боярское ополчение, которое должно было в теории оберегать войско от таких магических угроз, реагировало медленно. Изнеженные аристократы не привыкли к настоящей войне. Приходилось разворачивать всю армию к противнику, но пока разворачивались, атакующие уже отступали. Это повторялось снова и снова — три, четыре раза за день.

Проблемы усугублялись разнородным составом армии. Боярское ополчение считало себя выше наёмников и отказывалось выполнять приказы их командиров. Наёмные компании постоянно спорили о порядке движения и распределении трофеев. Княжеская гвардия под командованием Ладушкина держалась особняком, игнорируя всех, кроме прямых приказов Хлястина. Усиленные бойцы Гильдии Целителей вообще не вступали в контакт с остальными, двигаясь отдельной колонной.

К полудню, когда машины удобно встали перед новыми завалами на дороге, снайперы Угрюма прострелили колёса у трёх грузовиков и двигатель внедорожника. Пришлось останавливаться, менять покрышки под постоянной угрозой обстрела. Некоторые бойцы дрожали, загривком чувствуя холодное дыхание смерти. Нажмёт невидимый стрелок на спусковой крючок, или выберет более важную цель?..

Особенно болезненной стала атака на обозы. Группа диверсантов забросала телеги с провиантом зажигательными гранатами. Огненные маги добавили жару, превращая фураж в пылающие факелы. Пока наёмники Рустама из «Иноходцев» гасили пламя, половина припасов превратилась в пепел.

Психологическое давление усиливалось. Впереди головного дозора внезапно возникла иллюзия — сотни воинов в лесу, готовых к атаке. Хлястин приказал остановиться и готовиться к бою. Потеряли час, выясняя, что это мираж, созданный иллюзионистами Угрюма.

В следующий раз, когда дозорные приняли движение в лесу за очередную иллюзию, это оказались реальные бойцы. Шквал пуль и огненных шаров обрушился на расслабившуюся колонну. Погибло семнадцать человек, ранено вдвое больше. После этого любое шевеление в лесу вызывало панику и остановку всей армии.

Взрывные руны на дороге пугали лошадей боярского ополчения. Кони вставали на дыбы, сбрасывали седоков, вносили хаос в движение. Молодые бояре, привыкшие к парадным выездам, а не к боевым маршам, паниковали при каждом взрыве. Многие подумывали о поиске благовидного предлога для того, чтобы вернуться домой.

Путь до границы Пограничья, который в нормальных условиях отсутствия снежных завалов и наличия конницы занял бы три-четыре часа быстрым маршем, растянулся на весь световой день. Солнце уже клонилось к закату, когда измотанная, деморализованная армия наконец пересекла заветную черту. То, что планировалось как стремительный бросок, превратилось в мучительное ползание под постоянными ударами.

Наёмники оживились — впереди маячила перспектива богатой добычи. «Война кормит себя сама», — злорадно проговорил кто-то из людей Кривоносова, представляя, как будет шарить по домам, пока хозяева будут лежать на улице с перерезанными глотками.

Первая деревня встретила их гробовой тишиной. Дома стояли нетронутыми, но абсолютно пустыми. Ни людей, ни скота, ни зерна в амбарах. Колодцы были сухими — явно не обошлось без магии.

Молодые бояре недоумённо переглядывались. Хлястин лишь мрачно констатировал очевидное — население эвакуировали, всё ценное вывезли. Методично, без спешки, по заранее отработанному плану.

Следующие две деревни оказались в том же состоянии. Наёмники, рассчитывавшие пополнить припасы грабежом, злобно ругались. Кадровые части Владимира тревожно переглядывались — без местного снабжения кампания усложнялась. Особенно, если не удастся с наскоку взять Угрюм.

В последней деревне обыск принёс единственную находку — несколько бочек крепкого самогона, спрятанных в подвале.

— Хоть что-то, — хмыкнул Чингис, но в его голосе не было веселья.

Генерал Хлястин смотрел на опустевшие дома, поправляя белые перчатки. Тактика выжженной земли в сочетании с постоянными налётами превращала быструю карательную операцию в изматывающую войну на истощение. И это было только начало.

* * *

Три дня назад

Получив от Коршунова доклад о концентрации войск во Владимире, я немедленно принял решение о тотальной эвакуации. Тысяча бойцов — это была не очередная вылазка наёмников, а полноценная карательная экспедиция, намеренная стереть Угрюм с лица земли. Защитить все деревни Пограничья с имеющимися силами от настолько масштабных сил противника я не мог. Оставалось единственное решение — лишить врага возможности кормиться за счёт местного населения.

Военное положение объявили в тот же день. На главной площади Угрюма я обратился к собравшимся жителям, не скрывая серьёзности угрозы. Реакция была предсказуемой — страх, недоверие, ропот. Многие не верили, что князь пойдёт на открытую войну против собственных подданных.

План эвакуации разработали за одну ночь. Василиса взяла на себя координацию транспортных потоков, Игнатий — размещение беженцев в Угрюме и Иванищах под боком у Руслана Ракитина, майор Беспалов организовал инженерные работы по уничтожению инфраструктуры. Все деревни в радиусе дневного перехода подлежали полному опустошению — людей, скот, зерно вывозили в Угрюм, колодцы осушали и засыпали, мосты готовили к подрыву.

Времени оставалось катастрофически мало. По расчётам Коршунова, армия Сабурова выступит через три дня, максимум через неделю. За это время нужно было эвакуировать почти тысячу человек, каждый из которых считал свою избу самым безопасным местом на земле.

Убедить крестьян покинуть дома оказалось настоящим испытанием. Октябрь уже покрывал землю первыми заморозками, впереди маячила зима, а я требовал от людей бросить всё и уйти в неизвестность. В деревне Малые Борки староста встретил меня с откровенным недоверием.

— Воевода, вы же понимаете, что просите? — седобородый мужик развёл руками. — Дома бросить, хозяйство… А если это просто слухи? Вдруг князь одумается?

— Не одумается, — отрезал я. — Армия уже собирается. Через три дня здесь будет тысяча наёмников, которым Сабуров пообещал щедрую добычу.

— Так мы ж простые люди, нам-то что делить с господами? — возразила пожилая женщина из толпы.

— Дворяне нехай дерутся, а мы тихо пересидим, — добавил другой голос.

Тогда я применил последний аргумент. Привёз свидетелей — жителей из деревень, уже познавших, что такое набеги наёмных компаний. Староста из Николополья, всё ещё с опалённой бородой после недавней атаки, говорил просто и страшно:

— Они не разбирают, кто перед ними. Грабят всё, что можно унести. Женщин насилуют, мужчин калечат для забавы… — он осёкся, не в силах продолжить.

Вдова из Николополья, потерявшая мужа во время налёта «Чёрных Молний», добавила дрожащим голосом:

— Это не война господ между собой. Они идут выжечь Пограничье дотла. Их атаман прямо говорил — приказ не оставлять камня на камне.

После таких рассказов даже самые упрямые начинали собирать пожитки.

Организация исхода превратилась в логистический кошмар. Василиса координировала транспортные колонны, используя все доступные телеги и грузовики. Первыми вывозили детей, женщин и стариков. За ними — скот и запасы зерна. Мужчины уходили последними, многие с неохотой оставляя дома предков. Некоторые пытались отсидеться, приходилось перепроверять, что никого не забыли.

Я лично руководил самой болезненной частью операции — уничтожением инфраструктуры. Собрав всех геомантов Угрюма, поставил перед ними задачу, от которой многие поморщились.

— Осушаем все колодцы в радиусе пятнадцати километров, — приказал я. — Вытягиваем воду и обрушиваем стенки.

Молодой маг из Муромского острога возмутился:

— Но воевода, некоторым колодцам сотни лет! Это же варварство!

— Варварство — это оставить врагу возможность напоить тысячу человек и лошадей, — жёстко ответил я. — Колодцы можно выкопать заново. Мы это сделаем, клянусь. А вот мёртвых уже не воскресить.

Геоманты работали сутками. Вода из колодцев шла на заполнение бочек для эвакуируемых. Сами колодцы превращались в засыпанные землёй ямы. Без воды армия Сабурова не сможет долго оставаться на опустошённой территории.

Параллельно другие маги согласно моему плану готовили сюрпризы для незваных гостей. Я видел зловещие улыбки Тимура Черкасского и Степана Безбородко, когда они возвращались из очередной «командировки». Даже обычно весёлая Полина Белозёрова работала с каким-то мрачным сосредоточением, осушая колодцы.

К вечеру третьего дня эвакуация завершилась. Пограничье опустело. Деревни стояли нетронутыми, но мёртвыми — ни души, ни скотины, ни зёрнышка в амбарах. Только в нескольких местах специально оставили «подарки» — бочки с самогоном. Пускай отпразднуют «победу» как следует!..

Стоя на стене Угрюма, я смотрел на заполненные беженцами улицы. Несколько тысяч человек доверили мне свои жизни. Теперь оставалось доказать, что это доверие было не напрасным.

* * *

Генерал Хлястин осмотрел опустевшие деревни — Большие и Малые Острова, расположенные на юго-востоке от Угрюма. Два поселения в шаговой доступности друг от друга давали достаточно места для размещения тысячной армии.

— Останавливаемся здесь на ночлег, — приказал он полковнику Ладушкину. — Завтра на рассвете выдвигаемся к Угрюму. Атакуем с юга, как и решили.

Ладушкин нервно кивнул, теребя жидкие русые волосы:

— Где жители? Ни единой души…

— Эвакуировались, — мрачно констатировал Пётр Алексеевич. — Платонов подготовился.

— А те бочки с самогоном…

— Распределить между частями. По кружке на человека, не больше. Завтра бой, пьяных мне не нужно.

Распределение войск по домам превратилось в хаос. Боярское ополчение немедленно заняло лучшие дома в центре Больших Островов, выставив своих слуг охранять вход. Молодые аристократы с брезгливостью осматривали крестьянские жилища, морща носы от запаха навоза и дыма.

— Это что, спать придётся на соломе? — возмущался какой-то юный боярич из рода Кудрявцевых. — Где перины? Где нормальная мебель?

Княжеская гвардия под командованием Ладушкина обосновалась отдельно, заняв несколько домов на окраине Больших Островов. Гвардейцы держались обособленно, не смешиваясь ни с боярами, ни с наёмниками. В их рядах чувствовалось напряжение — многие помнили полковника Щербина и то, как внезапно он «умер от инфаркта».

Наёмные компании делили между собой Малые Острова, и процесс этот сопровождался постоянными стычками. «Неукротимые» Семёна Кривоносова столкнулись с «Булатом» капитана Плещеева из-за большого амбара, который обе компании хотели занять под казарму.

— Мы первые пришли! — рычал здоровенный Кривоносов, сжимая кулаки.

— Мы крупнее, нам больше места нужно, — негромко парировал Рустам из Иноходцев, положив руку на рукоять пистолета.

Чингис со своими монголами занял кузницу и соседние постройки, молча наблюдая за спорами задиристых псов. Иван Плещеев из «Булата» увёл своих людей подальше от шума, разместившись на самой окраине деревни и выставил оцепление.

Два десятка бывших «Алых Витязей» капитана Ибрагимова заняли полуразрушенный сарай на окраине Малых Островов, не желая делить кров ни с кем из других компаний. Их мрачные лица и молчаливость отпугивали даже закалённых наёмников.

Тридцать усиленных бойцов Гильдии Целителей в чёрной форме без опознавательных знаков вообще не стали входить в деревни. Они разбили лагерь между поселениями, выставив собственные посты и не пуская никого близко к своим палаткам и загадочному грузу в фургонах.

Известие об обнаруженных бочках с самогоном мгновенно облетело обе деревни. Сначала находку попытались скрыть наёмники из «Убойных стрелков» Пахомия Мукуева, но безуспешно.

— Делиться надо! — заорал кто-то из «Неукротимых».

— А чего это мы должны с вами делиться? — огрызнулся бородатый Мукаев. — Сами нашли!

Ситуация накалилась до предела. Наёмники из разных компаний сбились в толпу вокруг погреба, готовые в любой момент схватиться за оружие. Только вмешательство генерала Хлястина предотвратило кровопролитие.

— Разделить поровну между всеми частями, — холодно приказал он. — По кружке на человека, не больше. Завтра бой.

Но приказ генерала выполнялся формально. Как только офицеры отвернулись, началась скрытая торговля. Те, кто получил свою порцию, продавали её втридорога жаждущим. Наёмники охотно меняли выпивку на жалованье и патроны. Бояре от «мерзкой сивухи» отказались и раскупорили бутылки из своих запасов, потому что, конечно, в поход вышли подготовленными.

С наступлением темноты армия окончательно расслабилась. День изматывающего марша по пустой местности, постоянные остановки из-за мин и засад, отсутствие нормального снабжения — всё это вымотало людей. Найденный алкоголь поднял настроение, но и усыпил бдительность.

Охрану выставили чисто формально. Дюжина несчастных часовых на окраинах деревень, поглядывающих с завистью в сторону пьянствующих товарищей, да и те больше грелись у костров, чем следили за окрестностями. Какая опасность могла угрожать тысячной армии в опустевших деревнях? Платонов со своей горсткой защитников засел в Угрюме, а до него ещё несколько часов пути.

В лучших домах расположилось командование. Генерал Хлястин занял дом старосты в Больших Островах, полковник Ладушкин — соседний. Командиры наёмных компаний делили между собой несколько добротных изб в центре Малых Островов. Простые солдаты набивались в дома поплотнее, стараясь согреться в октябрьскую ночь. Многим пришлось спать прямо на полу, подложив под себя солому или старые тряпки.

К полуночи шум стих. Пьяные голоса смолкли, костры догорали. Армия погрузилась в тяжёлый хмельной сон. Часовые дремали на постах, изредка подбрасывая дрова в огонь. Даже собаки не лаяли — всё живое заранее покинуло деревню.

Первый дым появился около четырёх часов ночи. Тонкая струйка поднялась от амбара на окраине Малых Островов, где спали бойцы Убойных стрелков. Потом задымился сеновал в Больших Островах. Через несколько минут загорелся дом, где разместились наёмники Булата.

Огонь распространялся с неестественной скоростью. Красные языки пламени перескакивали с крыши на крышу, игнорируя сырость октябрьской ночи. Соломенные кровли вспыхивали, как порох. Деревянные стены занимались, будто пропитанные смолой.

Первым поднял тревогу часовой у северной околицы, но его крик потонул в треске разгорающегося пожара. Когда спящие наконец почуяли дым и жар, было уже поздно. Огненное кольцо сжималось вокруг обеих деревень, отрезая пути к отступлению.

Глава 16

Камиль Ибрагимов сидел на перевёрнутом ящике в полуразрушенном сарае, наблюдая, как по кругу ходит фляга с коньяком. Двадцать три человека расположились на соломе и старых досках, негромко переговариваясь в полумраке. Кто-то чистил оружие, кто-то проверял патроны, но большинство просто пили, готовясь к завтрашнему штурму.

— Говорят, у Платонова острог, как настоящая крепость, — пробормотал Зобачев, бывший сержант третьего взвода. — Его даже Гон уничтожить не смог… И маги там не простые, а обученные.

— Заткнись, — огрызнулся рядом сидящий Мокшин. — Старшой сказал — южный форт не достроен. Прорвёмся.

Капитан молча забрал флягу, сделал глоток и передал дальше. Коньяк жёг горло, но не грел душу. В голове крутились воспоминания последних месяцев — как стремительно всё покатилось под откос после той злополучной поездки в Угрюм.

Недорубко даже слушать не стал, когда через неделю после выговора Камиль пришёл с предложением организовать новую операцию против Платонова. «Забудь об этом деревенском выскочке», — отрезал сотник. Но хуже было другое — вся ратная компания узнал о провале. В столовой штаба на него показывали пальцем, шептались за спиной. Штраф в триста тысяч разделили на всю компанию, урезав премиальные. Люди, с которыми он прошёл десятки операций, смотрели волками.

Первую «тёмную» попытались устроить через две недели. Камиль возвращался из тира, когда на него напали четверо в масках возле гаража. Если бы не рефлексы и годы тренировок, лежать бы ему с проломленным черепом. Отбился, но понял — в компании ему больше не место.

Официальное заявление об увольнении подал на следующий день. Недорубко даже не пытался удержать, только кивнул и подписал приказ. Тётя Рита пыталась уговорить остаться, плакала, но Ибрагимов был непреклонен — честь и жизнь дороже насиженного местечка.

— Эй, капитан, — окликнул его Зверев, бывший снайпер. — Точно завтра пойдём?

— Тот дурной штабист в белых перчатках сказал, выступаем на рассвете, — ответил Камиль.

Двадцать три человека последовали за ним из «Алых Витязей». Не лучшие бойцы — те остались при должностях и окладах. К нему примкнули те, кого и так собирались уволить: Мокшин за пьянство, братья Седовы за драку с гражданскими, Зобачев за воровство из арсенала. Отбросы, если честно. Но злые и голодные до денег.

«Создадим новую компанию, — обещал им Ибрагимов на прощальной попойке. — Заработаем столько, что „Витязи“ удавятся от зависти».

Красивые слова для доверчивых неудачников, жаждущих реванша. Сам-то он жаждал другого — увидеть, как горит Угрюм, как рушатся стены, построенные Платоновым, как умирают его люди.

Капитан понимал, что в честном поединке ему не одолеть маркграфа. Мать-перемать, да тот Архимагистра завалил! Но можно ударить по тому, что Платонову дорого — по его поселению, по его людям. Стереть эту наглую ухмылку с лица хотя бы на мгновение, прежде чем кто-то вроде патриарха Воронцова прикончит выскочку.

— Слышали, Воронцов лично приехал? — словно вторя его мыслям, спросил боец в дальнем углу. — В машине всю дорогу просидел, даже на смотр не вышел.

— Важничает, старый хрен, — хмыкнул Мокшин. — А туда же, в походы ходить.

Ибрагимов усмехнулся. Весь день армия ползла под ударами диверсантов Платонова. Мины, завалы, снайперы — профессиональная работа. Наёмники ворчали, бояре паниковали, а эти мрачные уроды из Гильдии вообще ни с кем не разговаривали. Разношёрстное войско без единого командования — рецепт катастрофы.

— Капитан, а правда, что деревни все пустые? — спросил молодой Зайцев, недавний новобранец «Витязей».

— Правда. Платонов всех эвакуировал. Умный сукин сын, — Камиль сплюнул. — Кормиться нечем будет, если дельце затянется.

— Зато самогон нашли! — радостно выкрикнул пьяный Седов-младший.

Остальные заржали. Да, самогон был единственной радостью за весь день. Генерал приказал по кружке на рыло, но кто ж слушает генералов, когда те спят в лучших домах?

Камиль поднялся, размял затёкшие ноги. Завтра решится многое. Либо они возьмут Угрюм и он утолит свою месть, либо… второго варианта он не рассматривал. Слишком много было поставлено на кон.

— Ложитесь спать, — приказал он. — Завтра рано вставать.

Бойцы нехотя начали устраиваться на ночлег. Камиль улёгся на свою скатку в углу, накрылся курткой. Сон не шёл. В голове крутились планы на завтра — как войти в Угрюм, что искать, кого убивать первым.

Проснулся он резко, от удушливого запаха гари. Сначала подумал, что кто-то из пьяных идиотов уронил лампу. Но когда открыл глаза, понял — горит сам сарай. Оранжевые языки пламени лизали стропила, солома вспыхивала как порох.

— Пожар! Все наружу! — заорал петухом Ибрагимов, вскакивая.

Двадцать три человека в панике ринулись к выходу, толкая друг друга. Дверь заклинило — слишком много тел пыталось протиснуться одновременно. Дым ел глаза, жар становился невыносимым.

Капитан выбил ногой доску в стене, протиснулся в щель. Выбравшись наружу, он замер. Горел не только их сарай — полыхала вся деревня. Огонь перескакивал с крыши на крышу с неестественной скоростью, будто подгоняемый невидимой силой. За какие-то минуты запылали целые улицы.

Пьяные наёмники из других компаний выбегали из домов, крича и размахивая руками. Кто-то кинулся к колодцу, забыв, что тот засыпан, другой применил слабенькую магию, окатив водой здание, но пламя только шипело и разгоралось ярче. Это была не обычная стихия — магия, чистая и беспощадная.

Организованной эвакуации не получилось. Узкие улочки превратились в смертельные ловушки — люди давили друг друга, пытаясь вырваться из огненного кольца. Элитные бойцы, наёмники, маги — все превратились в обезумевшую толпу, где каждый думал только о собственной шкуре.

* * *

Огненный ад разгорался с каждой секундой. Оранжево-красные языки пламени перепрыгивали через улицы, словно живые существа, жадно пожирая соломенные крыши и деревянные стены. Температура росла так стремительно, что воздух становился раскалённым, обжигая лёгкие при каждом вдохе.

Паника охватила тысячную армию мгновенно. Бойцы выскакивали из горящих домов полуодетые, босые, без оружия. Кто-то пытался спасти снаряжение, но бросал его через несколько шагов — жар делал металл нестерпимо горячим. Крики, проклятия, мольбы о помощи сливались в единый рёв, заглушаемый треском пожара.

— Воды! Несите воду! — орал какой-то сержант из княжеской гвардии.

— Где воду-то взять, идиот! — рявкнул в ответ другой голос. — Колодцы все сухие!

Кто-то по пьяни попытался использовать запасы вина, но алкоголь только усиливал пламя, превращая попытки тушения в фарс. Огонь продолжал пожирать дома с неестественным упорством, будто насмехаясь над жалкими попытками его укротить.

Маги боярского ополчения могли бы справиться с пожаром — среди них были достаточно сильные гидроманты и аэроманты. Но вместо организованного тушения каждый думал только о спасении собственной шкуры. Молодой боярич из рода Селиверстовых создал водяной щит вокруг себя и своих слуг, пробиваясь к выходу из деревни. Пожилой маг-аэромант отбрасывал воздушными ударами всех, кто мешал ему пройти, не разбирая своих и чужих.

— Проклятье! Дорогу! — рычал здоровенный Кривоносов, расталкивая людей плечами.

Командир «Неукротимых» волок за собой обгоревшего бойца, но в давке у околицы вынужден был его бросить.

Узкие улочки превратились в смертельные ловушки. Люди падали, их затаптывали идущие следом. Кто-то пытался перелезть через заборы, но горящие брёвна обрушивались, погребая под собой беглецов. Тридцать усиленных бойцов Гильдии Целителей в своём лагере между деревнями сгрудились вокруг клеток, не подпуская никого к себе.

Генерал Хлястин выбрался из дома старосты одним из первых, сохраняя хладнокровие даже в этом аду. Его белые перчатки почернели от копоти, но военная выправка осталась прежней.

— Ладушкин! — рявкнул он полковнику. — Собирай гвардию! Организуй коридоры для эвакуации!

Но слабовольный полковник лишь беспомощно озирался, не в силах отдать внятный приказ в этом хаосе.

К рассвету обе деревни превратились в дымящиеся руины. Уцелевшие собрались на поле между Большими и Малыми Островами — грязные, обожжённые, многие в одном исподнем. Из тысячи человек не досчитались семидесяти восьми. Вместе с погибшими днём ранее от мин и снайперов потери составили больше сотни бойцов.

Пахомий Мукаев, командир «Убойных стрелков», первым подошёл к обугленным остаткам дома и провёл рукой по почерневшей балке. На пальцах остался маслянистый налёт с резким химическим запахом.

— Сучья алхимия, — пробормотал он. — Брёвна были пропитаны горючим составом.

Командир Иноходцев кивнул, отметив странность:

— Огонь вспыхнул сразу в десятке мест, создав огненное кольцо. Это поджог.

— Диверсия, — констатировал генерал Хлястин, методично отряхивая сажу с мундира. — Платонов знал, что мы остановимся именно здесь. Подготовил деревни заранее.

Осознание пришло постепенно, тяжёлым грузом ложась на плечи выживших. Маркграф Угрюма сжёг собственные деревни, чтобы уничтожить врагов. Без колебаний, без сожалений. Это была не благородная война аристократов с дуэлями и правилами — это была война на уничтожение.

— Он псих, — выдохнул кто-то из наёмников. — Какой нормальный человек жжёт собственные дома?

— Умный псих, — поправил его Чингис, разглядывая пепелище. — Загнал нас как скот в загон и поджёг. Просто и действенно.

Капитан Плещеев отошёл в сторону, где собралась дюжина его бойцов из Булата. Опытный наёмник понимал ситуацию лучше других.

— Парни, дело дрянь, — негромко начал он, оглядываясь, чтобы убедиться, что их не слышат. — Сотня потерь ещё до первого боя. Противник готов жечь землю под нашими ногами. У него вся местность пристреляна, все дороги заминированы.

— Может, свалим? — предложил молодой сержант. — Пока не поздно?

— Куда свалишь? — горько усмехнулся Плещеев. — Генерал дезертирство не простит. Найдёт и расстреляет как пример другим.

— Тогда что?

— Держаться позади, — ответил капитан. — Пусть дураки из бояр лезут на стены первыми. Мы будем искать лазейку. Надо выжить, взять что можно и убраться. Это не наша война.

Хлястин тем временем собрал командиров уцелевших частей. Его голос звучал твёрдо, несмотря на трагичность ситуации.

— Отступления не будет, — отрезал он. — Продолжаем движение к Угрюму. Но теперь — никаких остановок в деревнях. Если потребуется, организуем полевой лагерь под открытым небом.

— С такими потерями? — возразил было кто-то из бояр.

— У нас всё ещё девятьсот бойцов против трёхсот защитников, — холодно ответил генерал. — Численное превосходство на нашей стороне. Выступаем через полчаса.

Армия начала собираться, но боевой дух был подорван. Каждый понимал — впереди их ждут новые ловушки, новые потери. Платонов показал, что не остановится ни перед чем.

* * *

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь октябрьские облака, когда измученная армия Владимира подошла к южному форту Угрюма. После бессонной ночи, проведённой под открытым небом среди запаха гари от сожжённых деревень, бойцы едва держались на ногах. Наёмники привычно терпели тяготы похода, но боярское ополчение — почти три сотни магов разного уровня — выглядело особенно жалко. Молодые аристократы, привыкшие к тёплым перинам и горячим ваннам, дрожали от холода в измятой одежде, пропахшей дымом.

— Я всю ночь не сомкнул глаз на этой проклятой соломе! — жаловался один из Мещерских. — Вши, блохи, и вонь такая, что дышать невозможно!

— А вы пробовали есть эту баланду, которую наёмники называют кашей? — поддержал другой боярич. — Холодная, как камень, и на вкус как подмётка!

— Господа, а как вам справлять нужду в кустах? — с горечью добавил третий. — Никаких удобств! Даже в самой захудалой деревне есть нужник, а тут…

— Я со вчера не мылся! — почти взвыл юный Кудрявцев. — От меня пахнет хуже, чем от конюха!

В ответ на эти реплики наёмники лишь скалились и перешучивались между собой.

Генерал Хлястин вместе с командирами наёмных компаний и представителями боярства осматривал укрепления в бинокль. Южный форт действительно выглядел недостроенным — стены были ниже остальных фортов, виднелись строительные леса, явно не хватало бойниц. Часть рва оставалась невырытой, создавая видимость лёгкого подхода.

— Гарнизон малочисленный, — доложил разведчик. — На стенах видно не больше трёх десятков человек.

Патриарх Воронцов стоял в стороне от военного совета, наблюдая за разворачивающимся спором. Седобородый аристократ сохранял невозмутимость, но его холодные серые глаза внимательно следили за каждым участником.

— Предлагаю провести детальную разведку всего периметра, — начал Хлястин, указывая на карту. — Затем методичная артиллерийская подготовка для подавления огневых точек. И только после этого — концентрированный штурм с должной подготовкой.

— Я не намерен валандаться ещё хотя бы один день в этой грязи! — взорвался боярин Селиверстов, грузный мужчина с багровым от холода и злости лицом. — Хватит! Там горстка простолюдинов и десяток магов!

— Один из которых давеча убил Архимагистра… — осторожно заметил молодой боярич из рода Кудрявцевых.

Его проигнорировали.

— Нас почти три сотни магов! — поддержал боярич из рода Звенигородских. — Три сотни! Что может сделать один Платонов против такой силы?

— Чего церемониться? — добавил третий. — Стены недостроены, гарнизон слабый — возьмём наскоком!

Хлястин начал объяснять:

— Господа, укрепления выглядят слабее, чем есть на самом деле. Это может быть ловушка. Шапкозакидательство несёт угрозу всем нам. У них современная артиллерия и пулемёты для перекрёстного огня…

— Генерал, — перебил боярин высокого ранга, — мы не просим вашего мнения. Мы требуем немедленного штурма. Или вы сомневаетесь в доблести русского дворянства?

«Недалёкие дураки, — мысленно презрительно отметил Воронцов, глядя на распалённых бояр. — Готовы положить половину армии ради того, чтобы поскорее вернуться к тёплым каминам и горячим ваннам. А Хлястин… старый вояка не способен навести железную дисциплину. Слишком привык прогибаться под князя. Впрочем, пусть эти идиоты получат урок…»

Климент Венедиктович наконец счёл нужным вмешаться:

— Господа, не стоит горячиться. Генерал Хлястин — опытный военачальник…

Но даже его влияния не хватило, чтобы образумить разгорячённых аристократов. Воронцов понимал — бояре составляли самую сильную магическую часть армии, без них штурм невозможен.

— Как прикажете, господа, — сдался Хлястин. — Но я настаиваю хотя бы на артиллерийской подготовке.

Компромисс нашли быстро — пятнадцать-двадцать минут обстрела, затем штурм.

Ратмир Железнов спокойно заявил:

— Мои бойцы пока останутся в арьергарде. Развернём наступление, если вам удастся организовать прорыв.

— Трусите? — насмешливо бросил кто-то из бояр.

Представитель Гильдии Целителей лишь холодно улыбнулся, не удостоив оскорбление ответом.

Хлястин мрачно отдавал приказы командирам. Капитан Плещеев из «Булата» и другие наёмники переглядывались — все понимали, что это авантюра. Зато бояре пребывали в приподнятом настроении.

— К вечеру будем в Угрюме! — радостно восклицали они, обсуждая подходящие к атаке заклинания. — Размажем эти хибары по брёвнышку!

Вскоре десяток гаубиц армии Владимира развернулись веером в четырёх километрах от южного форта — на комфортной дальности для навесной стрельбы. Артиллеристы замерли у орудий, ожидая команды.

— Огонь! — рявкнул офицер.

Грохот первого залпа заставил бояр зажать уши. Снаряды по высокой траектории понеслись к невидимому отсюда форту. Корректировщики с холма передавали результаты — фонтаны камня, земли и щепок взметнулись у стен. Не успел рассеяться дым, как с укреплений ответили.

Не прошло и минуты, как в воздухе засвистели ответные снаряды. Артиллеристы Угрюма продемонстрировали мастерство, вычислив позиции вражеских гаубиц.

Первый снаряд упал в десяти метрах от крайнего орудия — фонтан грязи окатил расчёт.

— Пристрелка! — крикнул офицер. — Маги, щиты!

Второй снаряд ударил точно в цель. Орудие взлетело в воздух, разорванное на куски. Артиллеристы — три человека — исчезли в кровавом тумане. Обломки лафета со свистом разлетелись в стороны, один из них срезал часть головы зазевавшемуся наёмнику.

— Мать вашу! — рявкнул усатый офицер. — Щиты, сучьи дети! Живее!!

Следующий залп накрыл второе орудие. Прямое попадание превратило ствол в искорёженный металл, двое из расчёта перестали существовать, а третий корчился на земле заливая траву кровью из обрубков ног.

— Вот видите! — крикнул Хлястин. — У них профессиональные артиллеристы!

Полковник Ладушкин рядом тихонько скулил, вжимая голову в плечи при каждом разрыве.

Маги наконец опомнились. Голубоватые купола защитных заклинаний накрыли оставшиеся орудия. Следующие снаряды взрывались о магические барьеры, но даже сквозь защиту ударная волна заставляла артиллеристов пригибаться от страха.

— Ерунда! Случайность! — упрямились бояре. — Продолжайте обстрел!

После пятнадцати минут артподготовки, несмотря на протесты генерала, был дан приказ к штурму.

Армия двинулась вперёд. Четыре километра лесистой местности предстояло преодолеть под огнём. Полпути прошли относительно спокойно — только редкие артиллерийские снаряды падали среди наступающих. Но когда колонны приблизились к форту на расстояние пулемётного выстрела, земля под ногами передовых взорвалась.

Минное поле! Взрывы, крики, оторванные конечности — паника особенно сильно охватила бояр, не привыкших к реальному бою.

— Сапёры! — заорал командир «Неукротимых», толкнув вперёд специалистов с миноискателями.

Под плотным огнём специалисты начали расчищать проходы. Сапёры ползли вперёд, втыкая в землю длинные щупы. Один нашёл мину, начал осторожно откапывать — пуля снайпера пробила ему голову. Тело упало прямо на взрывчатку. Новый фонтан земли и крови.

Боярские маги пытались прикрыть сапёров. Молодой Селиверстов выпустил веер огненных шаров — они ударились о каменную кладку форта, оставив лишь чёрные пятна копоти. Кто-то из Мещерских, наконец, создал ледяную стену перед сапёрами, но снаряд из форта разнёс её в ледяную крошку, заодно изрешетив осколками льда троих наёмников.

Молодой боярич из рода Звенигородских, тот самый, что час назад хвастался численным превосходством магов, теперь прятался за спинами наёмников, выталкивая их вперёд:

— Вы же простолюдины! Ваш долг защищать знать!

Рядом пожилой маг-аэромант создал вокруг себя тройной воздушный щит, игнорируя мольбы сапёров о прикрытии. Когда очередь из пулемёта срезала группу бойцов, расчищающих мины, маг даже не обернулся — лишь усилил личную защиту.

Но не все представители Владимирского войска показывали окружающим собственную гнилую суть. Молодой боярич Мещерский, раненный осколками, продолжал держать магический щит над сапёрами, истекая кровью. Сержант «Неукротимых» закрыл собой командира от пулемётной очереди, спасая Кривоносова ценой своей жизни.

Артиллерия Угрюма перешла на осколочные снаряды, косившие наёмников десятками. Бояре защищались магическими щитами, но и среди них появились первые потери.

Когда колонны прорвались через минные поля, их встретил перекрёстный огонь. Восточный и западный форты открыли огонь одновременно с южным — атакующие попали в огневой мешок.

Боярские маги пытались контратаковать — огненные шары, ледяные копья, молнии летели в сторону укреплений. Да, защитников было меньше, зато они действовали с подготовленных позиций и очень слаженно.

— Мы почти у стен! — кричали офицеры, подгоняя солдат.

Глава рода Шаховских проявил настоящее мастерство — его молнии пробили брешь в магической защите форта, поразив троих защитников на стене. Электричество прокатилось по телам бойцов, выжигая всю органику на своём пути. Цепная молния прыгнула дальше, достигнув одной из огневых точек форта — оттуда перестали стрелять.

Три сотни магов обрушили на форт настоящий магический шторм. Небо над укреплениями потемнело от сотен заклинаний — огненные шары величиной с телегу, ледяные копья длиной в три метра, молнии толщиной с древесный ствол. Воздух трещал от переизбытка магической энергии. Защитный барьер форта вспыхивал от ударов — голубоватый купол то прогибался, то восстанавливался, но не мог остановить всё. Каждое десятое заклинание прорывалось сквозь истончившуюся защиту. Огненный шар врезался в амбразуру, выжигая всё внутри. Ледяное копьё пронзило зазевавшегося стрелка насквозь, пригвоздив к стене. Каменные глыбы, поднятые геомантами, крошили зубцы стен. Южный форт содрогался под этим натиском — камни осыпались и плавились.

Концентрированный огонь боярских магов всё же давал результаты. Западная башенка форта рухнула под градом заклинаний, похоронив под обломками пулемётный расчёт. Снайпер Угрюма, слишком долго задержавшийся на позиции, был сражён ледяным копьём. Молодой дружинник, высунувшийся из бойницы для броска гранаты, получил пулю в голову от меткого наёмника.

Пахмий Мукаев из «Убойных Стрелков» действовал как учили — его люди разбросали дымовые шашки, создав завесу. Под её прикрытием две группы рванули к стенам с разных сторон, разделяя огонь защитников.

— Первая группа — подавляющий огонь! Вторая — к стене! — командовал он.

Тактика сработала частично — одна группа достигла мёртвой зоны у самого основания форта и начала закладывать взрывчатку. Но из бойниц ударил такой плотный автоматный огонь, что сапёры падали один за другим.

Сфокусированный удар трёх магов-аэромантов создал воздушный таран, пробивший одну из амбразур. Взрыв внутри каземата был слышен даже сквозь грохот боя. С восточной стены форта прекратился огонь одного из пулемётов — удачная граната наёмника попала точно в бойницу.

В критический момент, когда казалось, что вот-вот удастся пробить брешь, у основания стен взорвались заранее заложенные защитниками мины. Земля буквально вздыбилась. Взрывы шли цепочкой вдоль всей стены. Тех, кто прорвался к укреплениям, разметало как кукол. Боярин Звенигородский, создававший каменный щит для штурмовой группы, исчез в огненном шаре вместе с десятком наёмников. Дюжины человек погибли одновременно, включая нескольких аристократов.

— Отход! — рявкнул Хлястин. — Немедленный отход!

Отступление превратилось в позорное бегство.

Молодой Селиверстов, споткнувшись о чьё-то тело, упал лицом в грязь. Когда поднялся — на дорогих штанах расплывалось мокрое пятно — страх оказался сильнее благородного воспитания.

Но не все бояре бежали в панике. Боярин Курагин, пожилой маг с длинными седыми усами, стоял посреди хаоса и методично творил заклинания. Воздушный щит перехватывал шрапнель, прикрывая отступающих. Увидев раненого наёмника, который не мог подняться, Фёдор Петрович рывком магии подхватил его и ещё троих бойцов, волоча через поле боя к безопасной дистанции.

— Отходим! По порядку! — рявкнул старик, и в его голосе звучала привычка командовать. — Прикрываю!

Несколько наёмников, увидев, что хоть кто-то из аристократов держится, сгруппировались вокруг мага и начали организованное отступление.

Боярское ополчение, впервые столкнувшееся с настоящей мясорубкой, в массе своей в панике неслось прочь. Артиллерия Угрюма преследовала их огнём до самых исходных позиций.

* * *

Через полтора часа генерал Хлястин стоял среди раненых и деморализованных бойцов, подсчитывая потери. Сто двадцать два убитыми, включая тридцать семь бояр. Семьдесят ранеными, многие из них — тоже аристократы. Три орудия уничтожены.

Раненых меньше, чем убитых. В обычном бою соотношение обратное, но этот бой вряд ли можно назвать обычным…

Генерал хорошо понимал причины такой стой аномалии. Мины не оставляют раненых — либо разносят человека в клочья, либо он остаётся невредим. Перекрёстный огонь с трёх фортов создавал такую плотность поражения, что попавшие под него получали по несколько пуль сразу. Магические атаки тоже редко оставляют полуживых — огненный шар либо испепеляет, либо промахивается, молния либо убивает, либо нет.

И самое мерзкое, многие раненые остались на поле боя. При организованном отходе их получилось бы вынести, но паника… Бояре бежали, бросая своих. Наёмники тащили только своих. Сколько пострадавших истекло кровью у стен форта, пока войско зализывало раны, считая потери? Десять? Двадцать? Их уже записали в убитые.

Поле перед фортом представляло жуткую картину. Редкие раненые звали на помощь, но никто не спешил к ним — все боялись снова попасть под обстрел. Вороньё уже кружило над телами, а самые смелые птицы уже спускались к неподвижным фигурам. Кто-то из раненых наёмников пытался ползти к лагерю, оставляя кровавый след. Боярские маги отводили глаза — те самые, кто час назад кричал о своём превосходстве.

«Идиоты, — мысленно выругался генерал, глядя на притихших бояр. — Самоуверенные, избалованные идиоты. Сколько людей погибло из-за их спеси?»

— Я предупреждал, — сдерживая гнев, произнёс Хлястин вслух. — Говорил, что нужна разведка и подготовка.

Селиверстов, рука которого была перевязана окровавленной тряпкой, пробормотал:

— Мы… мы не знали…

— Именно! — взорвался генерал. — Не знали! Потому что не разведали! Потеряли почти двести человек из-за вашей спешки!

Патриарх Воронцов подошёл ближе, его голос звучал холодно и властно:

— Достаточно взаимных обвинений. Князь поставил генерала Хлястина командующим. Советую господам боярам прекратить шапкозакидательство и слушать опытного человека.

Все молча кивнули. Даже самые заносчивые аристократы поняли — с наскоку укрепления не взять. Нужен был новый план, а главное — нужно было переосмыслить всю кампанию. Платонов показал, что готов и способен защищаться.

Глава 17

Военный лагерь окутала вечерняя мгла, когда генерал Пётр Алексеевич Хлястин вошёл в командирскую палатку. Белые перчатки на его руках казались единственным чистым пятном среди копоти и грязи прошедшего дня. Он методично поправил их, глядя на собравшихся командиров — жест, ставший привычным за тридцать лет службы.

За походным столом с расстеленной картой Угрюма уже собрались все ключевые фигуры. Патриарх Воронцов восседал в единственном кресле, холодные серые глаза изучали присутствующих. Ратмир Железнов стоял чуть в стороне, его тёмный камуфляж контрастировал с разнородной военной формой остальных. Полковник Ладушкин нервно теребил погоны, водянистые глаза бегали от одного лица к другому. Капитаны наёмных компаний — Плещеев, Кривоносов, Мукаев, Ибрагимов, Чингис и молчаливый татарин Рустам — выстроились полукругом.

И бояре. Те самые, что утром кричали о лёгкой победе, теперь жались у стены палатки. Селиверстов с перебинтованной рукой, молодые Мещерские и Кудрявцевы, представители Звенигородских — все молчали, избегая прямого взгляда генерала.

«Наконец-то заткнулись, — мысленно отметил Хлястин, обводя взглядом притихшее собрание. — Двести трупов — хорошее лекарство от спеси, жаль, что слишком уж дорогое…»

— Господа, — начал генерал, указывая на карту. — Сегодняшний штурм показал истинную картину укреплений Платонова.

Он провёл рукой над схемой фортов, останавливаясь на каждом.

— Эти самые укрепления гораздо серьёзнее, чем мы предполагали. Южный форт, несмотря на видимость недостроенности, представляет собой продуманную ловушку.

«Ловушку, в которую эти идиоты полезли с радостными воплями», — добавил про себя генерал, но вслух продолжил ровным тоном:

— Перекрёстный огонь с трёх фортов создаёт зону поражения, из которой невозможно выйти без потерь. Восточный и западный форты прикрывают южный своей артиллерией и пулемётными точками.

Повернувшись к разведчику в потрёпанной форме, он отрывисто бросил:

— Докладывай.

Тот выступил вперёд, разворачивая новую схему.

— Ваше превосходительство, мы провели дополнительную разведку. Система укреплений представляет собой кольцо из пяти фортов. Восточный и западный — полностью достроены, имеют бетонные казематы. Скорее всего сообщаются с Угрюмом по подземными ходами. Северо-восточный и северо-западный — меньше по размеру, но оборудованы артиллерийскими позициями. Южный…

Разведчик помедлил.

— Южный действительно выглядит слабейшим. Стены ниже на треть, ров не завершён, но именно вокруг него сосредоточены основные минные поля и подготовленные позиции для отражения штурма.

«Платонов не дурак, — размышлял Хлястин, изучая схему. — Оставил приманку для глупцов. И они… мы клюнули».

— Минные поля, — продолжил генерал вслух, — расположены концентрическими кругами на подступах. Подготовленные позиции для снайперов в бойницах. Заложенная взрывчатка у стен. Всё это говорит о том, что защитники готовились именно к штурму южного направления.

— Но это всё же их слабое место! — подал голос кто-то из молодых бояр.

Хлястин повернулся к говорившему. Тот сразу осёкся под тяжёлым взглядом.

— Да, слабое, — согласился генерал. — И именно там мы ударим. Но на этот раз — правильно. По уму…

Он развернул новую карту с пометками.

— Мой план следующий. Первое — серьёзная артиллерийская подготовка. Не пятнадцать минут, а несколько часов плотного методичного огня. Мы должны перепахать всё пространство перед южным фортом, уничтожить минные заграждения взрывами снарядов, а также ослабить восточный и западный форты. Если те окажутся частично разрушены, их возможность вести перекрёстный огонь существенно снизится. Тогда южный форт останется без поддержки.

«Если бы сразу послушали, в братской могиле сейчас не лежало бы сто пятьдесят шесть трупов», — горько подумал Хлястин.

Медики и целители среди бояр сделали, что смогли, но они не рассчитывали на затяжную компанию…

— Для такого обстрела потребуется значительно больше боеприпасов, чем у нас есть, — заметил артиллерийский офицер.

— Я уже отправил запрос во Владимир, — кивнул генерал. — Грузовики со снарядами и дополнительными орудиями должны прибыть к утру. Князь обещал выделить всё необходимое.

Пётр Алексеевич указал на схему атаки.

— Второе — подавление огневых точек южного форта. Все маги должны сконцентрировать удар на узком участке стены. Не распыляться по всему периметру, как сегодня. Массированный магический залп по одной точке пробьёт любую защиту.

Воронцов впервые подал голос:

— Господа бояре на этот раз не пожалеют сил и Эссенции, я полагаю?

Аристократы закивали, не смея возражать патриарху.

«Старый лис знает, как их прижать», — отметил про себя Хлястин.

— Третье, — продолжил генерал, — использование всех усиленных бойцов Гильдии.

Он повернулся к Железнову.

— Господин Железнов, ваши люди возглавят прорыв после артподготовки и магического удара.

Представитель Гильдии кивнул.

— При таком плане мои бойцы смогут обеспечить взятие стен, Но учтите, им потребуется прикрытие от магов на подходе к стенам. Какие бы усиления они не получили, те не защищает от прямого попадания снаряда или мощного заклинания.

— Их Благородия обеспечат барьеры, — жёстко бросил Хлястин. — На этот раз щиты будут держать не только для себя. Не так ли?

«А не как сегодня, когда каждый спасал только свою шкуру», — с отвращением подумал он, вспоминая панику боярского ополчения.

Слитный гул голосов был ему ответом.

— Четвёртое — концентрированный удар всей армии на узком участке. Никаких отвлекающих манёвров. Все силы — в один кулак. Прорвём оборону массой и напором.

За стенкой палатки каркнул ворон. Протяжно, словно насмехаясь. Хлястин невольно вздрогнул. Падальщики чуют добычу за версту. Наверное, уже облепили окрестные деревья после дневного пира и ждут завтрашнего. Генерал сжал челюсти. «Будут кормиться. Вопрос только — нашими или чужими трупами».

Капитан Плещеев из «Булата» прокашлялся:

— Генерал, а если они снова взорвут мины под стенами? Как сегодня?

— Для этого и нужны подготовительные работы, — ответил Пётр Алексеевич. — После продолжительного артобстрела вряд ли что-то уцелеет из их сюрпризов. — И последнее, — командующий обвёл взглядом собравшихся. — В этот раз никто не отсидится в резерве. Все силы будут подтянуты к точке прорыва. Княжеская гвардия, оставшиеся наёмники — все пойдут вслед за первой волной, чтобы развить успех.

«Даже этот бесполезный Ладушкин пригодится как пушечное мясо», — цинично отметил Хлястин, глядя на побледневшего полковника.

— Ну а взяв южный форт, мы получим плацдарм для штурма острога. Если потребуется, будем обстреливать его до упора, пока там не останется камня на камне.

Воронцов поднялся с кресла, его голос прозвучал властно:

— План разумный. Я поддерживаю. Господа бояре также не имеют возражений, полагаю?

Молчание было ему ответом. После сегодняшней бойни никто не смел спорить.

Монгол Чингис, всё это время молчавший, наконец заговорил своим рубленым акцентом:

— Когда начало?

— Обстрел начнётся в восемь утра, — ответил Хлястин. — Штурм — завтра после полудня. У нас будет минимум четыре часа артиллерийской подготовки. И на этот раз, господа, мы сделаем всё по правилам военной науки.

Платонов хотел войны, он её получит!

Генерал окинул взглядом притихших командиров:

— Вопросы есть?

Никто не проронил ни слова. Даже вечно недовольный Кривоносов молчал.

— Тогда по местам. Готовьтесь к завтрашнему дню. И помните — второго шанса на ошибку у нас не будет.

* * *

Ратмир Железнов вышел из командирской палатки в холодную октябрьскую ночь, прокручивая в голове слова командующего, и направился к отдельному лагерю своих бойцов, расположенному в стороне от основных сил армии.

Весь лагерь, не смотря на стоны и жалобы бояр, был погружен в темноту — ни костров, ни факелов, ни светокамней. Генерал приказал строжайшую светомаскировку: артиллеристы Платонова достаточно профессиональны, чтобы засечь огонь в лесу и накрыть их позицию. Единственный адекватный приказ, прозвучавший за весь день!

«Старый дурак, — мысленно процедил он сквозь зубы, вспоминая самодовольное лицо Хлястина. — Допустил провальный штурм, потерял двести человек, а теперь строит из себя великого стратега. Завтра утром артподготовка, после полудня штурм… Идиот. Платонов уже давно готов!»

Представитель Гильдии Целителей вошёл в большой шатёр, где тридцать усиленных бойцов сидели на скамьях в абсолютной тишине. Ни разговоров, ни покашливания — только механическое дыхание. Снаружи под охраной стояли клетки с химерами, накрытые брезентом, из-под которого доносилось утробное рычание.

— С Первого по Десятого, — начал отсчёт Ратмир, указывая пальцем, — встать!

Десять фигур поднялись одновременно, как единый механизм. Чёрная униформа, равнодушные лица, пустые глаза — результат многолетних экспериментов Гильдии.

«Вот истинная сила, — подумал представитель Гильдии, разглядывая своих солдат. — Не эта разношёрстная толпа бояр и наёмников, которые бегут при первом же сопротивлении. Мои бойцы не знают страха, не чувствуют боли. Совершенное оружие!..»

— Ваша задача, — произнёс Железнов ровным голосом, — проникнуть в южный форт. Ликвидировать часовых. Нужно деморализовать противника перед завтрашним штурмом. Найти и уничтожить склад с боеприпасами.

Бойцы кивнули синхронно. Ратмир равнодушно распахнул большой кофр, на дне которого покоилось десять комплектов снаряжения.

— Снять всё металлическое. Пряжки, цепочки, пуговицы — всё долой. Звон металла выдаст позицию.

Усиленные бойцы методично избавлялись от лишних предметов.

«Хлястин даже не знает об этой операции, — с удовлетворением отметил про себя Железнов. — 'Утром он обнаружит южный форт в руинах и поймёт, кто здесь настоящая сила. Князь Сабуров увидит, что без Гильдии эта армия — ничто. Верховный Целитель оценит нашу инициативу. Он увидит, что старый паук Скуратов давно выжил из ума. Он увидит, кто должен стоять во главе всего боевого крыла Гильдии!»

Бойцы тем временем надевали доспехи из обработанных Реликтовых материалов — лёгкие, прочные, абсолютно бесшумные. Каждый панцирь стоил как годовое жалование младшего офицера в одном из княжеств, но Гильдия не экономила на своих проектах.

Покончив с бронёй, они перешли к другому кофру, хранящему целый арсенал холодного оружия из Теневого тарселита. Редкий Реликтовый металл чёрного цвета словно поглощал окружающий свет — даже при тусклом освещении магических светильников клинки казались провалами в реальность, их очертания размывались и искажались. Добывался данный вид Холодного железа в нескольких опасных точках мира, где концентрация Бездушных была особенно высока — одно из ближайших месторождений находилось на границе между Маркой Благовещенск, управляемой маркграфом Невельским на Дальнем Востоке, и Маньчжурской префектурой.

Там, в вечной тени приграничных гор, металл формировался веками, впитывая в себя саму суть тьмы. Оружие из тарселита делало владельца менее заметным, искажало его силуэт в глазах противников, словно окутывая тенью. Главное же преимущество металла заключалось в его способности прорезать магические барьеры, словно их не существовало, и пробивать усиленную Реликтами броню. При работе с этим металлом кузнецам приходилось использовать магические светильники — обычный огонь гас рядом с тарселитом, будто металл высасывал из пламени саму жизнь.

В кофре покоились ножи с различными лезвиями, кастеты с шипами, тесаки для рубящих ударов, тонкие стилеты для точечных попаданий, короткие дубины с утяжелёнными набалдашниками, гарроты, штык-ножи, заточенные лопатки и топоры — всё из этого зловещего металла.

«Первый» взял немецкую гибкую булаву — деревянная рукоятка соединялась с шипованным металлическим шаром посредством жёсткого стального троса длиной около 25 сантиметров. Такая конструкция способствовала нанесению сильных «хлещущих» ударов, гарантированно оглушавших даже защищённого шлемом противника

Каждый боец выбрал себе вооружение по вкусу. «Третий» повертел в руках массивные кастеты, «Пятый» примерил парные ножи, «Седьмой» взвесил в руке короткий топорик.

Железнов достал из отдельного ящика десять артефактов. Магические браслеты кошачьей походки, каждый стоимостью в небольшой домик. Руническая вязь на чернённом серебре светилась едва заметным голубоватым светом. Бойцы надели их на запястья, пряча под одежду, и звуки их движений исчезли полностью.

«Это покажет Платонову, с кем он связался, — мысленно усмехнулся Ратмир. — Его форт падёт этой ночью, а завтра армия войдёт в Угрюм по трупам его защитников. И все увидят — победу обеспечила Гильдия Целителей, а не этот выживший из ума вояка с его устаревшей тактикой».

— Камуфляж.

Бойцы начали мазать лица и руки сажей из специальной банки. Чёрная субстанция поглощала свет, делая кожу невидимой в темноте. Закончив, они натянули балаклавы, а поверх них — металлические маски в форме черепов — гротескные, с преувеличенными глазницами и оскалом.

Простое, но действенное психологическое оружие. Враг должен бояться ещё до начала боя. А в темноте эти маски выглядят как лица самой смерти. К тому же по ним проще опознать своих в схватке.

— Огнестрельное оружие — про запас. Использовать только в критической ситуации.

Каждый боец получил компактный пистолет с цилиндрическим глушителем. Оружие исчезло в кобурах.

— Помните, — Железнов обвёл взглядом своих солдат, — один звук, и на вас обрушатся оба лагеря. Артиллерия, пулемёты, маги. Молчать любой ценой. В случае обнаружения, отступать. Ваше выживание в приоритете.

Слишком много средства ушло на ваше создание…

Десять масок-черепов кивнули одновременно. Ратмир знал — они поняли. Усиленные бойцы не паниковали, не сомневались, не боялись. Они просто чётко выполняли приказы.

«А Хлястин пусть завтра ломает голову, как южный форт оказался уничтожен, — с удовлетворением подумал представитель Гильдии. — Старый вояка привык к честным сражениям, к правилам войны. Но мы не связаны устаревшими концепциями чести и благородства».

— Выдвигайтесь, избегая союзных дозоров.

Десять теней выскользнули из палатки в туман октябрьской ночи. Благодаря браслетам кошачьей походки они двигались абсолютно беззвучно — можно было пройти по груде сухих листьев, и ни один не хрустнул бы. Железнов наблюдал, как его бойцы растворяются во мгле.

* * *

Отряд двигался идеально синхронно, словно части единого организма. Шаг левой, шаг правой — десять пар ног касались земли одновременно. Они использовали стволы деревьев и воронки от дневных снарядов как естественные укрытия, перемещаясь от одной к другой короткими перебежками.

На пути попадались трупы с дневного штурма — изуродованные взрывами и магией тела наёмников. Бояре забрали кое-кого из своих павших. Усиленные бойцы переступали через них, не обращая внимания. Смерть не вызывала у них никаких эмоций — ни отвращения, ни жалости.

Густой туман окутывал поле между лагерем и фортом. Видимость упала до пяти-семи метров. «Первый» вёл отряд, ориентируясь по компасу и памяти — они изучили карту местности до мельчайших деталей. Каждая воронка, каждый холм были отмечены в их сознании.

Общение происходило исключительно жестами. Система сигналов, отработанная до автоматизма.

Внезапно «Первый» поднял кулак. Весь отряд мгновенно замер, словно выключенные механизмы. Впереди, в тумане, мелькнули силуэты. Восемь фигур двигались навстречу, явно направляясь от южного форта в сторону лагеря Владимира.

Напряжение разлилось в воздухе, густое, как сам туман. Десять масок-черепов следили за приближающимся теням. Расстояние сокращалось — десять метров, семь, пять…

Группы встретились лицом к лицу.

* * *

Я прокручивал в голове события прошедшего дня, пока шёл к месту сбора гвардейцев. Поле перед южным фортом усеяно трупами после дневного штурма. Сколько их там — сотня, полторы? Разведчики ещё считают. Мы тоже заплатили кровью — двадцать три убитых и одиннадцать раненых. Но мы отбились, заставили их бежать, роняя портки. Видел, как некоторые бояре падали в грязь от страха.

Хорошо. Пусть помнят, что Угрюм — не лёгкая добыча. Сожжённые деревни прошлой ночью тоже сделали своё дело — армия не выспалась, измотана. Но этого мало. Завтра они пойдут снова, уже подготовленные, осторожные. Хлястин учтёт ошибки.

Значит, этой ночью нужен ещё один урок. Пусть не спят, пусть вздрагивают от каждого шороха, пусть стреляют по теням и будят друг друга криками, пусть боятся нас больше, чем своих командиров. Измотанная, напуганная армия — слабая армия. Каждый деморализованный боярин, обмочившийся от страха — это один мой боец, который завтра останется жив.

Я вошёл в помещение, где собрались восемь моих усиленных гвардейцев — первая группа, прошедшая полный цикл усилений у Зарецкого. За последние два месяца в Угрюме появилось ещё двадцать усиленных бойцов — Зарецкий провёл их через две трети цикла, а Федот после своего возвращения начал натаскивать по методике «Перуна». Однако новички ещё не вышли на максимум, их тела продолжали адаптироваться к изменениям. Для сегодняшней операции я взял только восьмерых ветеранов — проверенных в боях и находящихся на пике формы.

— Севастьян, — обратился я к Журавлёву. — Все в сборе?

Невысокий плотный мужчина с ироничной улыбкой поднялся со скамьи. За последние недели он заслужил авторитет товарищей — холодная голова, точный расчёт, никакой паники даже в критических ситуациях и острое чувство юмора. Идеальный командир для ночной вылазки.

— Так точно!

— Задача простая, — начал я, когда все выстроились напротив меня. — Пробираетесь к лагерю Владимира. Подрываете склад боеприпасов. Если получится — клетки с химерами. Офицеров режете на ленты. Главное — посеять панику перед завтрашним штурмом. Никакого спокойного сна врагу!

Емельян Железняков, чьё лицо было изрезано шрамами, молча кивнул. Все начали проверять снаряжение. Оружие из Сумеречной стали тускло поблёскивало в свете ламп. Марина Соколова проверила медицинскую сумку — даже усиленная, она оставалась полевым медиком. Дмитрий Ермаков и Игнат Молотов выглядели скромнее без своей обычной тяжёлой брони — для скрытной операции она была лишней.

При этом Ермаков крутил в руках траншейные ножи-кастеты, позволяющие не только бить, но и резать, а также колоть трёхгранными клинками, а Молотов взвешивал одноручную дубинку, усеянную острыми шипами.

Марина Соколова спрятала парные тычковые ножи в специальные ножны на рёбрах. Т-образные рукояти позволяли держать клинки так, чтобы они выступали между пальцами — компактное оружие было идеально для скрытого ношения и ближнего боя. Его гораздо сложнее выбить из рук, а короткие клинки позволяли использовать ударную технику, наносить молниеносные серии проникающих ударов. Колотые раны в правильных местах — артерии на шее, бедре, под мышкой — надёжно выводили противника из строя за секунды. Главный недостаток — короткая длина лезвий затрудняла проникновение до жизненно важных органов через толстую броню или мышечную массу, требуя от бойца знания анатомии и повышенной меткости.

Раиса оценивала баланс своих кинжалов — длинные, тонкие, идеальные для точечных ударов. Каменев повертел в руках топор с узким лезвием на короткой рукояти. Шип на обухе мог пробить шлем или панцирь. Севастьян примерил к руке тесак — короткий рубящий меч с широким изогнутым лезвием, способный отсечь конечность одним ударом. Железняков взвесил молот-клевец, чья ударная часть могла проломить череп даже сквозь шлем.

Марья Брагина поправила прицел и проверила натяжение тетивы многозарядного арбалета. На спине у неё висела снайперская винтовка с глушителем — последний довод в случае провала скрытности, потому что в такой тишине глушитель не обеспечит необходимой скрытности.

Я достал флягу с алхимическими стимуляторами Зарецкого.

— По глотку каждому. Усилит реакцию и выносливость на четыре часа. Побочек быть не должно — Александр обещал.

Пока фляга шла по кругу, мои бойцы переговаривались и шутили. Это отличало их от жертв Гильдии Целителей, что подверглись жестоким процедурам. Мои ребята оставались людьми со всеми их тревогами, страхами и сомнениями, но также с отчаянным героизмом и неистребимым чувством долга.

— Ночная прогулка под луной, — хмыкнула Брагина. — Романтика!..

— Главное — не подорваться на собственных минах, — усмехнулся Журавлёв.

— Ты их ставил, ты и обходи, — показала ему язык Марья.

Все сняли лишний металл — пряжки, цепочки, всё, что могло звякнуть в неподходящий момент. Панцири из Костедрева сидели как влитые — лёгкие, прочные и, что важнее всего, абсолютно бесшумные. Выкрашенный в тёмно-серый материал с прожилками напоминал хитиновый покров насекомого. Тёмные балаклавы скрыли знакомые лица

Всеволод Каменев достал медальон с портретами жены и детей, поцеловал и спрятал под рубаху. Я заметил, как его рука дрогнула — даже опытные воины понимали риск.

К нам подошёл Евдоким Соколов. Бывший десятник Стрельцов остановился перед дочерью, и в его карих глазах читалась тревога.

— Марина, береги себя.

Девушка улыбнулась — искренне, тепло.

— Я медик, папа. Моя задача — беречь других.

Евдоким хотел что-то возразить, но промолчал. Просто обнял дочь и отошёл. Я видел, как он стискивад кулаки — отпускать единственного близкого человека на такое задание было пыткой.

— Главное правило, — я рубанул ладонью для акцента. — Полная тишина. Чихнёте, споткнётесь, уроните что-то — вас накроют огнём из обоих лагерей одновременно. Ни звука!

Все кивнули. Шутки закончились — мои люди понимали ставки. Одна ошибка, и они окажутся под перекрёстным огнём двух армий.

Через несколько минут по подземному тоннелю они вышли из южного форта в предрассветную темноту.

* * *

Октябрьский туман клубился над землёй, ограничивая видимость. Холод проникал сквозь панцири, заставляя мышцы напрягаться. Влажная морось оседала на открытых участках кожи, стекая ледяными ручейками за воротники.

Отряд двигался цепочкой — Севастьян впереди, размечая безопасный путь через наши же минные поля. Позади него Раиса, используя свой дар Тенеброманта для создания товарищам дополнительной маскировки. Марья прикрывала с арбалетом, готовая снять любого противника бесшумным болтом.

Поле между фортом и лагерем Владимира было изуродовано дневным боем. Воронки от снарядов, обгоревшая земля, запах пороха и крови. К ним примешивалась сладковатая вонь разложения — некоторые тела лежали здесь с утра утра, уже начав гнить в сырости.

Бойцы использовали воронки как укрытия, перебегая от одной к другой. Внезапно хруст — Каменев наступил на ветку. В ночной тишине звук прогремел как выстрел. Пульс загрохотал в ушах Всеволода. Под балаклавой выступил холодный пот, стекая солёными каплями в глаза.

Все замерли, не дыша. Челюсти сведены так сильно, что заныли зубы. Металлический привкус на языке. Десять секунд абсолютной неподвижности. Каждый напрягал слух — ничего. Ни криков, ни движения в лагере. Через несколько кажущихся бесконечным мгновений они продолжили путь.

Соколова чуть не наступила на что-то в очередной воронке. Раненый солдат армии Владимира, покрытый засохшей кровью, лежал здесь с утра. Он зашевелился, подслеповато щурясь, открыл рот для крика… Железняков среагировал мгновенно — рука с молотом опустилась, хрустнула лобная кость, и враг затих навсегда.

Гвардейцы переглянулись. Напряжение росло с каждым метром.

Густой туман сократил видимость до пяти-семи метров. Они двигались почти вслепую, ориентируясь по памяти и редким ориентирам. И тут Севастьян резко поднял руку — стоп.

Раиса вторила ему, прошептав едва слышно:

— Впереди кто-то есть. Тени… странные. Не наши.

Ермаков замер рядом с ней. Его усиленные рефлексы тоже засекли опасность. Он прищурился, вглядываясь во мглу. Сначала — просто неясные тени в тумане, едва различимые. Что-то тревожное в их движении… Слишком синхронное, слишком механическое для обычного патруля. Проблеск металла — нет, не оружие… маски? Десять фигур материализовались из тумана, и осознание пришло как удар под дых.

Металлические маски в форме черепов. Чёрная униформа. Абсолютно бесшумное движение — даже гвардейцы Угрюма, слышали хотя бы дыхание друг друга. От этих же не шло ни звука… Ни пара от дыхания в холодном воздухе, ни тепла живых тел. Словно туман породил мертвецов.

Усиленные бойцы Гильдии Целителей.

Мгновение абсолютной тишины. Только пар от дыхания в холодном воздухе. Все смотрели друг на друга через пять метров тумана. Потом — одновременное движение к оружию. Медленное, осторожное. Никто не хотел выдать себя поспешным жестом.

Обе группы начали расходиться веером. Гвардейцы Угрюма люди доставали клинки из Сумеречной стали. Их оппоненты — разнообразный арсенал. Командир противника держал в руке странную булаву — шипованный металлический шар на стальном тросе.

Каждый из восемнадцати понимал — огнестрел использовать нельзя. Первый же выстрел привлечёт внимание обоих лагерей. Артиллерия и пулемёты превратят это поле в кромешный ад. Значит, только холодное оружие. Только тишина.

Взгляды скрестились. Маски-черепа против скрытых тканью лиц. Восемнадцать фигур в тумане. Восемь из них ещё были людьми.

Секунда до того, как тишина взорвётся болью.

И все одновременно бросились в бой.

Глава 18

Мгновение тишины сменилось стремительным движением. Молчаливые фигуры рванулись друг к другу сквозь клубящийся туман, но ни единого крика не вырвалось сквозь стиснутые зубы — инстинкт самосохранения сковал голосовые связки крепче любых кандалов.

Марина Соколова скользнула влево, её тело среагировало на атаку до того, как разум её осознал — чужой кастет со свистом рассёк воздух там, где мгновение назад находилась её голова.

Противник не замедлился после промаха, мгновенно перешёл в серию ударов, вынуждая её отступать. Она развернулась на пятке, тычковые ножи стали продолжением кулаков — правая рука метнулась вперёд молнией, целясь в горло.

Враг дёрнул подбородок вниз, прикрывая сонную артерию, но опоздал на долю секунды. Клинок пробил плоть под краем маски-черепа, задев лишь мышцы вместо артерии — удар пришёлся не туда, сместился на сантиметр. Кровь брызнула, но не фонтаном. Оппонент даже не замер от боли — его левая рука с коротким тесаком уже метнулась к её боку с нечеловеческой скоростью.

Соколова попыталась отскочить, её усиленные рефлексы кричали об опасности, но противник предугадал манёвр, и лезвие полоснуло её бок, когда она дёрнулась назад. Глубокая рана раскрылась от подмышки до рёбер, тёплая кровь хлынула по боку, заливая одежду.

Марина заблокировала следующий удар кастетом, подставив предплечье — металл врезался в усиленную кость с оглушительной силой, кость затрещала, но выдержала натиск, который размозжил бы руку обычного человека. Не давая врагу развить атаку, она нырнула под его размах и вонзила левый нож в глазницу маски. Металл негромко скрежетнул по стали, заставив два десятка человек напрячься, но боец Гильдии качнул головой быстрее, чем она ожидала — кончик лезвия соскользнул, оставив царапину. Враг контратаковал мгновенно, используя её инерцию — его кулак с кастетом обрушился ей на пресс сокрушительной мощью.

Соколова отлетела на метр, её усиленные мышцы едва погасили удар. Охнула, пошатнувшись, борясь за равновесие. Желчь подступила к горлу, внутренности словно сместились от удара. Девушка согнулась, прижимая руку к животу, где уже наливался синяк размером с ладонь. Не будь её органы укреплены Реликтами, непременно лопнули бы. Даже так она ощутила острую, пульсирующую боль.

Противник не дал ей передышки — метнулся к ней, двигаясь быстрее, чем должен был при ране на горле. Кровь стекала по его шее, но он атаковал так же стремительно, словно ничего не произошло. Силуэт тесака из странного явно Реликтового металла искажался, делая его траекторию трудночитаемой.

Марина сжала рукояти ножей и пошла в контратаку — серия ударов, которую обычный человек не смог бы отследить глазами, размытое мельканье клинков. Первый удар — отбит в сторону предплечьем. Второй — парирован тесаком, металл звякнул о металл. Третий…

Клинок вошёл в глазницу маски под другим углом, на этот раз точно — она обманула его финтом, заставив дёрнуться не в ту сторону. Острие пробило металл, ушло вглубь — недостаточно длинное для мозга лезвие полностью рассекло глазное яблоко. Ослепший на один глаз боец издал сдавленный рык и рефлекторно, с яростной силой ударил тесаком.

Марина попыталась уклониться, но враг бил с отчаянной мощью — лезвие вспороло бок девушки чуть выше первой раны, глубоко, с силой пройдясь в подмышке по незакрытому рёбрами мясу. Она задохнулась от боли — удар пришёлся слишком высоко, слишком близко к жизненно важным сосудам.

Соколова дёрнулась назад, выдернув нож из глазницы врага. Кровь и стекловидная жидкость потекли из-под маски. Противник качнулся, но не упал — ослеплённый на один глаз, истекающий кровью, он всё ещё стоял на ногах, готовый сражаться. Развернулся к ней, пытаясь засечь движение оставшимся глазом, компенсируя потерю зрения обострённым слухом. Поднял оружие, готовясь атаковать снова.

Марина прижала ладонь к ране на боку. Липкая влага хлестала сквозь пальцы слишком быстро. Слишком много крови. Левая рука начала неметь, пальцы слабели. Но враг всё ещё был на ногах, готовый продолжать бой.

* * *

На другой стороне лесной поляны Емельян Железняков замахнулся молотом-клевцом. Массивное оружие, ускоренное нечеловеческой силой, обрушилось на бойца Гильдии, но противник в последний момент дёрнулся в сторону — его многолетний опыт позволил предугадать траекторию удара.

Молот прошёл по касательной, но даже скользящего удара хватило — металлическая маска треснула с громким хрустом, единственным по-настоящему громким звуком в этой безмолвной бойне. Все восемнадцать бойцов замерли на долю секунды, напряжённо вслушиваясь в ночь. Тишина. Лагеря не услышали.

Его противник воспользовался этой секундой замешательства. Одним рывком он сдёрнул треснувшую маску — металл заслонял обзор, торчал осколками перед глазами, мешая видеть угрозу. Под маской — заурядное мужское лицо с короткой стрижкой и щетиной, но взгляд был как у манекена: пустой, абсолютно равнодушный к боли и смерти.

Этот безжизненный взор никак не вязался со змеиной быстротой, с которой его дубинка со свистом опустилась на вскинутую для защиты руку Железнякова. Емельян пытался отбить в сторону чужое оружие, но боец Гильдии разил с выверенной точностью.

Хруст ломающихся пальцев прозвучал глухо. Железняков стиснул зубы, подавляя крик боли, молот улетел в осеннюю грязь. Левой рукой он мгновенно выхватил нож — его превосходящая по скорости реакция позволила контратаковать быстрее, чем противник ожидал — и полоснул врага по животу. Однако боец Гильдии успел довернуть корпус, и лезвие скользнуло по броне из Реликтовых материалов, оставив лишь неглубокую царапину.

* * *

В это время Севастьян Журавлёв пинком отправил осеннюю грязь в лицо оппонента. Тот инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза, и Журавлёв воспользовался секундной уязвимостью — рубанул изогнутым тесаком, целясь в чужое запястье. Широкое лезвие, усиленное нечеловеческой мощью удара, отсекло три пальца вместе с частью кисти. Кровь брызнула на траву, но усиленный боец Гильдии даже не вздрогнул от увечья.

Полагаясь больше на слух и интуицию, чем на ослеплённый грязью взор, он контратаковал молниеносно — его удар дубиной, нацеленный с безжалостной точностью, пришёлся Журавлёву по колену. Севастьян попытался отскочить, но опоздал на мгновение — кость треснула с влажным хрустом, нога подогнулась под неестественным углом. Он рухнул на одно колено, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки.

* * *

Раиса Лихачёва танцевала среди врагов, её кинжалы из Сумеречной стали мелькали в тумане серебристыми росчерками. Магические тени, порождённые её даром тенеброманта, клубились вокруг, дезориентируя противников, искажая её истинное положение. Двое бойцов Гильдии атаковали с разных сторон, но женщина уклонялась с нечеловеческой грацией, её усиленные рефлексы позволяли видеть удары и реагировать быстрее.

Первый враг замахнулся ножом, она уклонилась и её клинок полоснул его по бедру, взрезав вену, но не артерию, до которой стремилась добраться. Тёмная кровь начала обильно сочиться из раны. Второй противник атаковал одновременно, но промахнулся, рассекая лишь теневую иллюзию.

Постепенно бойцы Гильдии начали адаптироваться к магическим фантомам — их многолетний опыт подсказывал, как бороться с магией. Один из её оппонентов не стал полагаться на зрение — он прислушался к дыханию и шороху одежды, вычисляя истинное положение цели.

Его удар ножом, нацеленный по звуку, пришёлся Раисе в плечо. Чёрный клинок из диковинного Холодного железа прорезал панцирь из Костедрева, будто тот был из папируса. Лихачёва отшатнулась, её превосходство в скорости не спасло от опытности врага — ушла в стремительный кувырок от слитного выпада двух ножей, которые свистнули в миллиметрах от её горла.

* * *

Дмитрий Ермаков столкнулся с невысоким, но массивным бойцом с парными кастетами, служащими отражением его собственного оружия, если не считать торчащих из кастетов под углом вниз ножей. На безымянном пальце левой руки противника поблёскивало кольцо. Они обменивались ударами с нечеловеческой скоростью — кастет против траншейного ножа, блок, удар, парирование, снова блок — целый каскад молниеносных движений. Искры летели от столкновения стали, металл звенел и визжал. Каждый, кто слышал этот звук, рефлекторно напрягался, беспокойно ожидая возможной тревоги в обоих лагерях.

Ермаков нанёс серию быстрых ударов, вынуждая противника обороняться, затем резко сменил угол атаки. Кастеты с сокрушительной силой врезались в маску — Дмитрий был быстрее и бил мощнее. Металл прогнулся, кости лица под ним хрустнули. Но в этот момент противник, используя многолетний опыт ближнего боя, использовал собственную заготовку — царапнул Дмитрия перстнем по предплечью. Крошечный шип, выступающий из кольца между пальцев, оставил тонкую царапину на коже. Жжение мгновенно разлилось по руке гвардейца.

Яд. Ермаков почувствовал, как огонь растекается по венам. Его дар Соматоманта активировался инстинктивно — печень и селезёнка заработали на пределе возможностей, фильтруя токсины из крови с нечеловеческой эффективностью. Пот выступил на лбу от напряжения внутренних органов, но усиленное тело справлялось.

Враг отступил на шаг, ожидая, когда смертельный яд подействует — стандартная тактика против превосходящего физически противника. Секунда, две… Дмитрий не падал, не слабел. Пока противник медлил, недоумевая, Ермаков использовал свою главную силу — превосходство в скорости и мощи. Рванул вперёд молнией. Траншейный нож вошёл в живот бойца под самыми рёбрами и пошёл вниз, вспарывая брюшную полость с жестокой силой. Кишки вывалились с тихим влажным чавканьем, повисая между ног как кровавая гирлянда.

Невысокий крепыш не издал ни звука — не вскрикнул, не охнул. Он даже не посмотрел на свои внутренности, игнорируя увечье. Его нога взметнулась в сокрушительном лоу-кике — отточенный удар многолетних тренировок — и щиколотка Ермакова хрустнула. Одновременно кастет устремился к виску Дмитрия, стремясь отправить его за грань — последняя попытка убить врага.

Но гвардеец Угрюма, превосходящий противника в грубой силе, двумя руками схватил вываливающиеся кишки и, уперев сломанную ногу в чужой корпус, рванул с силой, которую дали ему месяцы экспериментов Зарецкого. Враг дёрнулся, хрипя от боли, его удар потерял точность — кастет скользнул по черепу, сдирая кожу, но не пробив кость. Боец Гильдии рухнул на колени, попытался подняться, но ботинок Дмитрия с сокрушительной силой смял лицо, бросив противника в грязь.

Секундами ранее Ермаков активировал свой дар вновь. Мышцы вокруг сломанной щиколотки сжались с нечеловеческим усилием, создавая естественную шину. Боль была адская, но нога удержала вес. Он заковылял вперёд, чуть подволакивая ногу, но продолжая сражаться — усиленное тело справлялось там, где обычный человек давно рухнул бы, воя от боли.

* * *

Туман сгустился ещё сильнее, превращая поле боя в сюрреалистический кошмар. Фигуры появлялись и исчезали в белёсой пелене. Только хрипы, хруст костей и чавканье грязи под ногами нарушали тишину. Никто не кричал. Даже умирающие стискивали зубы, понимая — один крик, и артиллерия двух армий сотрёт их в пыль.

Луна на мгновение проглянула сквозь разрыв в тучах, осветив мертвенным светом это поле безмолвной резни. Маски-черепа бойцов Гильдии в лунном свете казались лицами выходцев с того света. Гвардейцы Угрюма сражались с отчаянной яростью живых, их лица под балаклавами были искажены гримасами боли и решимости.

Контраст между двумя отрядами становился всё очевиднее. Усиленные бойцы Гильдии двигались механически, без эмоций, игнорируя раны — их многолетний опыт и холодный профессионализм против необузданной силы. Гвардейцы Прохора дрались со звериной жестокостью — яростно, отчаянно, цепляясь за каждый шанс выжить и защитить товарищей.

Тела элитных бойцов Угрюма были быстрее, сильнее, реакция острее. Они превосходили врагов физически — в силе, скорости и реакции, но уступали в опыте боевых схваток. Против них стояли эксперты с сотнями успешных операций за плечами. Сам факт, что гвардейцы Прохора держались на равных против ветеранов с таким послужным списком, доказывал силу улучшений Зарецкого.

* * *

Игнат Молотов столкнулся сразу с двумя противниками. Те атаковали синхронно, как отлаженный механизм — плод многолетней совместной работы. Коренастый гвардеец с густой бородой умело уклонился от свистящего удара ножа, затем от второго. Его движения, усиленные Реликтами, позволяли ему видеть атаки как в замедленной съёмке, реагировать быстрее любого обычного бойца.

Первый оппонент замахнулся широко, целясь в горло — отвлекающий манёвр. Молотов качнулся назад — клинок прошёл в миллиметрах от его кадыка — и в тот же момент перехватил выставленную руку противника за запястье железной хваткой. Параллельно с этим второй боец ударил снизу стилетом, целясь в пах — настоящая атака в связке. Но Игнат, превосходя их в реакции, развернулся на пятке, дёргая первого на себя и подставляя его под удар товарища. Стилет вошёл первому в бедро.

Не теряя ни секунды, Молотов взмахнул дубинкой из Сумеречной стали — его усиленные мышцы придали удару разрушительную силу. Шипованная головка оружия с влажным хрустом сбоку врезалась в череп несчастного. Кость смялась с треском промёрзшей ветки, мозговое вещество брызнуло сквозь трещины маски. Боец Гильдии рухнул как подкошенный, дёргаясь в предсмертных судорогах.

Виновный в смерти товарища второй враг атаковал в прыжке — отчаянный манёвр бойца, пытающегося использовать вес своего тела. Его стилет из неизвестного Реликтового металла, поглощающий свет и искажающий своё положение в пространстве, всё же пробил панцирь из Костедрева на боку Молотова, войдя между пластинами на ладонь в глубину.

Горячая боль прошила тело, но гвардеец лишь зарычал сквозь стиснутые зубы. Он контратаковал дубинкой, целясь в локоть противника, используя превосходство в силе. Удар пришёлся точно — сустав хрустнул, Рука неприятеля согнулась под неестественным углом, белая кость прорвала ткань униформы. Усиленный боец Гильдии даже не вздрогнул. Его вторая рука взметнулась к горлу Игната.

Молотов успел вскользь подставить дубинку на блок. Шипы оружия вспороли чужую ладонь до костей, но тот продолжил движение. Пальцы противника сомкнулись на запястье Игната и дёрнули вправо, выворачивая с такой силой, что кость хрустнула. Дубинка выпала из онемевшей руки, повиснув на запястье за ремешок.

Боль взорвалась в сломанной руке. Молотов хотел закричать — крик уже поднимался из груди, готовый вырваться наружу. Но вместо этого в нём вспыхнула ярость. Ярость человека, потерявшего всё. Семья, дети, дом — всё забрала долговая яма. Теперь у него был только долг перед Платоновым и товарищами.

Игнат рванулся вперёд и вцепился зубами в горло врага, выпуская многократно приглушённый рёв. Зубы пробили кожу, хрящи гортани хрустнули. Металлический привкус крови заполнил рот. Молотов дёрнул головой, как бешеный пёс, вырывая кусок плоти. Артерия лопнула, кровь хлынула фонтаном.

Боец Гильдии отшатнулся, прижимая здоровую руку к разорванному горлу. Сквозь пальцы просачивалась багровые струи. Но даже умирая, усиленный боец продолжал сражаться — его колено взметнулось в ударе…

* * *

Безмолвная битва продолжала бушевать вокруг. Ножи резали плоть, кости ломались с влажным хрупаньем, руки душили, пальцы выдавливали глаза. Грязь под ногами превратилась в кровавое месиво, смешанную с внутренностями и осколками костей.

Боец Гильдии с порезанным горлом — тот самый, которого ослепила Соколова — продолжал, пошатываясь, шагать вперёд. Из раны на шее хлестала кровь, но он упорно тянулся к Марине, оставляя за собой кровавый след. Только когда последняя капля крови вытекла из его тела, он рухнул, как подрубленное дерево. Маска-череп уткнулась в грязь неподвижно.

* * *

В другой точке поляны свист разрезал воздух. Стилет вонзился Железнякову в спину, пробив лёгкое — опытный боец Гильдии нашёл брешь в броне. Воздух со свистом вырвался из раны, кровавая пена выступила на губах. Емельян хотел закричать от боли, но лишь захрипел, зажимая себе рот ладонью. Ни звука. Нельзя издать ни звука!

Раиса Лихачёва материализовалась из теней позади нападавшего — её дар позволил приблизиться незамеченной. Её кинжалы молнией полоснули по сухожилиям на ногах противника, и тот рухнул на колени. Второй удар — ботинком по лицу с нечеловеческой силой — отбросил бойца прочь, с грохотом впечатав в ближайшую сосну.

А в это время Марина Соколова бросилась к Железнякову. Одной рукой она зажимала собственную рану под мышкой, второй — прижала ладонь к дыре в спине Емельяна. Кровь просачивалась сквозь пальцы обеих ран. Девушка дрожащими пальцами достала медицинский тампон из подсумка, пытаясь заткнуть рану соратника, из которой со свистом выходил воздух.

* * *

Марья Брагина мчалась прочь от настигающего её неприятеля — он был быстрее, чем она ожидала. Девушка кувыркнулась в сторону, перекатилась и на колене вскинула арбалет. Оружие в её руках дрожало от напряжения. Первый выстрел — противник с нечеловеческой скоростью качнулся влево, уходя от болта — его многолетний опыт позволил действовать на опережение. Второй выстрел — качнулся вправо, продолжая сокращать расстояние.

Марья сорвалась с места, разрывая дистанцию, используя своё преимущество в скорости. Через пять метров резко остановилась, вскинув арбалет к плечу. Враг мчался прямо на неё. Три метра. Два.

Камень вылетел сбоку совершенно неожиданно, будто пущенный могучей пращой. Краем глаза девушка зафиксировала, как его метнул Ермаков — его сила придала броску разрушительную мощь. Снаряд врезался противнику в колено с треском ломающейся глиняной чашки.

Нога подогнулась, боец Гильдии запнулся, пытаясь удержать равновесие, и болт Брагиной вошёл ему в ямку над ключицей, показавшись из спины. Следующий с чавканьем пробил лобковую кость, заставив человека выпучить от боли глаза, побелевшие сквозь прорези маски-черепа. С хрипом он продолжил движение, шагнул вперёд. Ещё живой. Ещё опасный.

Туман начал редеть. Луна выглянула из-за туч, освещая поле боя мертвенным светом. Восемнадцать фигур превратились в окровавленные тени, сражающиеся в полной тишине среди трупов и умирающих.

* * *

На другом краю поляны командир отряда Гильдии Целителей хлестнул булавой в воздухе. Шипованный металлический шар на гибком стальном тросе рассёк туман непредсказуемой траекторией — виртуозное владение оружием. Всеволод Каменев едва успел отклониться, его усиленная реакция спасла жизнь — смертоносный груз пролетел в миллиметрах от его виска.

Гвардеец попытался зацепить трос топором, используя свою скорость. Лезвие из Сумеречной стали блеснуло в лунном свете, но командир бойцов Гильдии — опытнейший боец — дёрнул запястьем с отточенной точностью, и шар изменил траекторию. Удар с разрушительной силой пришёлся Каменеву в рёбра с правой стороны. Панцирь из Костедрева принял основную силу, но под ним что-то хрустнуло. Всеволод стиснул зубы — как минимум две сломанные кости впились в межрёберные мышцы.

Неприятель не дал Всеволоду опомниться — профессионал не теряет инициативу. Гибкая булава снова взметнулась в воздух молнией, описывая восьмёрку. Гвардеец понял — на дистанции у него нет шансов против мастера холодного оружия. Он рванулся вперёд, игнорируя боль в боку, используя превосходство в скорости. Чудом уклонился от чужой атаки, перехватил инициативу, и шип на обухе топора с сокрушительной мощью, пробив броню из Реликтовых материалов, вонзился оппоненту в плечо, разрывая связки и мышцы.

Кровь хлынула по чёрной униформе, рука мгновенно повисла плетью, но усиленный боец даже не дрогнул. Его колено взметнулось вверх со звериной яростью, врезаясь в солнечное сплетение Каменева.

Воздух вырвался из лёгких гвардейца. Он согнулся пополам, но не выпустил топор, налегая всем весом, продолжая пластать податливое мясо — его грубая сила брала своё. Кость проступила сквозь рассечённую плоть, сухожилия повисли кровавыми нитями.

Ответный удар булавой — последняя попытка опытного бойца — пришёлся в область печени. Панцирь снова спас от пробития, но внутренние органы получили чудовищное сотрясение. Всеволод почувствовал металлический привкус во рту — внутреннее кровотечение.

Из тумана позади вражеского командира возникла Раиса Лихачёва. Её движение было идеально выверенным — кинжал из Сумеречной стали уже занесён для удара в шею. Ещё мгновение, и чужая голова покатится по земле.

* * *

Гвардейцы Угрюма постепенно брали верх. Полный цикл усиления, разработанный Зарецким, явно давал им превосходство — удары были мощнее, реакция острее, выносливость выше, движения стремительнее. Они компенсировали меньший опыт превосходящими физическими параметрами.

Марина Соколова, истекающая кровью, всё же добила своего противника. Ермаков покалечил ещё одного бойца Гильдии. Но изначальное численное превосходство врага начинало сказываться.

В десяти шагах один из бойцов Гильдии увидел смертельную опасность для своего командира. Кинжал Раисы был в сантиметрах от шеи лидера. Поддаваясь не панике, но одной из скрытых директив, раненый воин дёрнул из кобуры пистолет с глушителем. В его руке не было дрожи, хотя он понимал — нарушить приказ о тишине значило подвергнуть всех риску артиллерийского огня.

Командир был важнее собственной безопасности.

Палец вдавил спусковой крючок.

Хлопок глушителя прорезал ночную тишину как удар хлыста. Пуля с аркалиевым сердечником вошла Раисе в шею сбоку. Особый металл мгновенно блокировал её магию теней. Кровь хлынула фонтаном из пробитой артерии.

Лихачёва рухнула на колени, обеими руками зажимая рану. Алая жидкость просачивалась сквозь пальцы пульсирующими струями. Её глаза широко распахнулись от шока и боли.

Командир отряда Гильдии Целителей воспользовался моментом — профессионал не упускает возможности. Каменев на секунду отвлёкся на падающую товарку, и этого хватило. Булава с размаху, с сокрушительной силой врезалась в грудную клетку. Рёбра ломались одно за другим с влажным хрустом. Осколки костей вонзились в лёгкие. Всеволод рухнул на спину, хватая ртом воздух, который уже не мог попасть в пробитые лёгкие.

С рыком Ермаков бросился на помощь, связав неприятеля боем — его скорость позволила перехватить инициативу. А Марина Соколова, прижимая одной рукой собственную рану под мышкой, пошатываясь от кровопотери, подбежала к Раисе. Кровь текла из обеих женщин, смешиваясь в грязи. Медик дрожащими пальцами пыталась остановить кровотечение из шеи Лихачёвой, но струи продолжали бить меж её пальцев.

* * *

В это время раненый противник оказался рядом с Марьей Брагиной раньше, чем она успела перезарядить арбалет. Его удар ногой выбил оружие из рук снайпера. Треск сломанных пальцев. Алая вспышка мучительной боли. Марья вскрикнула, прикусив губы до крови. И упала…

Упала на спину, сдёргивая со спины снайперскую винтовку. Её оппонент навис над ней — в его корпусе торчало два арбалетных болта, но он продолжал двигаться, игнорируя увечья. Клинок в его руке уже опускался вниз с беспощадной неумолимостью.

Марья перекатилась в сторону — её усиленная реакция спасла жизнь. Лезвие вонзилось в землю там, где мгновение назад была её голова. Она вскинула винтовку, разворачивая ствол на врага.

Тот ударил клинком по оружию одновременно с тем, как Брагина нажала спусковой крючок. Глушитель слетел вместе с частью ствола под грохот выстрела, разорвавшего ночную тишину.

Пуля вошла чужаку под подбородок, вышибая верхнюю часть черепа. Мозговое вещество и осколки маски-черепа разлетелись веером.

Мгновение абсолютной тишины повисло над полем боя. Все бойцы — те, кто ещё был жив — замерли. Эхо выстрела катилось по туманному полю, расходясь во все стороны, как волны от брошенного в пруд камня.

А затем разверзся ад.

Глава 19

Первая осветительная ракета взмыла в небо со стороны лагеря Гильдии — ослепительно-белая вспышка превратила ночь в призрачный день. Туман засветился изнутри молочным сиянием, а тени стали чернильно-тёмными и резкими. Через три секунды ответная ракета взлетела со стороны Южного Форта, и поле боя утонуло в мертвенном свете, который выжигал последние островки тьмы.

Пулемёты открыли огонь почти одновременно — с обеих сторон. Трассирующие пули прошивали туман огненными нитями, создавая светящуюся паутину смерти. Свист пуль смешался с характерным треском автоматических очередей. Марина Соколова, всё ещё прижимавшая ладонь к ране Раисы, инстинктивно пригнулась, когда трассеры просвистели в метре над её головой. Кровь Лихачёвой продолжала хлестать сквозь пальцы медика, но сейчас выживание товарки отошло на второй план перед необходимостью найти укрытие.

Первый снаряд упал в пятидесяти метрах от источника выстрела — далеко, но достаточно близко, чтобы почва дрогнула под ногами бойцов. Столб грязи и обломков взметнулся к небу, осыпая окрестности дождём из комьев земли. Второй снаряд разорвался ещё ближе — в тридцати метрах. Третий — в двадцати. Артиллеристы обоих лагерей методично корректировали огонь, стягивая петлю вокруг источника звука.

Со стороны Гильдии ударила боевая магия. Огненные шары летели по высокой дуге, освещая путь оранжевым светом. Они взрывались, разбрасывая горящую субстанцию в радиусе десяти метров. Один упал в пяти шагах от Севастьяна Журавлёва — сапёр инстинктивно закрыл лицо рукой, но жар опалил бровь и часть волос. Второй лагерь ответил своим — ледяные копья, каждое толщиной с руку, вонзались в землю с пронзительным звоном. Одно прошло в полуметре от Железнякова, оставив на броне иней.

Поле боя превратилось в настоящий ад. Свист пуль смешался со свистом осколков, грохот взрывов наложился на треск автоматических очередей. Земля дрожала от разрывов снарядов, воздух наполнился едким дымом, который смешивался с туманом, создавая удушливую завесу. Сквозь эту мутную пелену вспыхивали оранжевые всполохи разрывов, пробегали трассирующие линии пуль, взмывали фонтаны грязи.

Все, кто ещё мог держать оружие, выхватили огнестрел. Пистолеты, револьверы — всё, что было под рукой. Стремительно отступая, бойцы стреляли через плечо. Марина Соколова, привалившись к Игнату, выпустила обойму в сторону бойцов Гильдии, мелькнувших в тумане, продолжая отходить с поля боя. Ермаков стрелял левой рукой наугад, закрывая собой Раису и ковыляя назад. Журавлёв разрядил револьвер в направлении вспышек выстрелов, подволакивая повреждённое колено. Но взрывы, пулемётный огонь и магия делали такую стрельбу совершенно неприцельной. Пули свистели во все стороны, но не находили целей.

Бойцы Гильдии тоже уходили, отстреливаясь на бегу. Из десяти — четверо остались лежать на поле боя, их тела уже скрывал туман и дым, пятого успела подхватить Брагина. Трупы врагов так и лежали там, где пали — товарищи не забирали их. Остальные пять были ранены, некоторые тяжело, но продолжали двигаться с механической точностью. Даже под огнём они не теряли строя, двигаясь организованной группой.

Ермаков, несмотря на отравление, которое его дар Соматоманта всё ещё нейтрализовывал, дёрнулся к Раисе. Левая нога едва не подогнулась, когда сломанную щиколотку пронзило жгучей болью. Мышцы, которые он магически сжал вокруг перелома, создавая естественную шину, начали отказывать от перенапряжения. Дмитрий стиснул зубы и заковылял вперёд, подволакивая конечность. Марина отступила в сторону, давая ему место, и Ермаков взвалил Раису на плечо. Кровь тенеброманта мгновенно залила его панцирь из Костедрева, тёплая и липкая.

— Держись! Держись, мать твою! — прорычал боец сквозь зубы, начиная двигаться прочь с поля боя. — Только попробуй сдохнуть, только, сука, попробуй! — в его голосе звучало искренняя тревога.

Игнат Молотов подхватил пошатывающуюся Марину под локоть. В бедре снайпера торчал острый осколок от разорвавшегося снаряда — кусок металла длиной с палец, вошедший под углом. Кровь пропитывала штанину, но это ранение меркло рядом со страшным глубоким порезом на боку, который Соколова пыталась обработать на ходу. Пальцы её дрожали от кровопотери, но медик методично извлекала из подсумка пузырёк с алхимическим составом.

Марья Брагина, стиснув зубы от боли, успела подхватить тело самого мелкого из убитых вражеских бойцов вместе с его оружием. Труп в чёрной униформе и маске-черепе был тяжёлым, но снайпер упрямо тащила его на плече, не обращая внимания на кровь, пропитывающую её одежду. Он мог принести пользу Угрюму. Его стоило сохранить для изучения. А ещё он мог послужить неплохим мёртвым щитом.

Осколок снаряда полоснул Железнякова по плечу — неглубокая рана, но кровь мгновенно пропитала ткань. Журавлёву пуля оцарапала скулу, оставив тонкую красную линию. Молотов охнул, когда осколок впился в икроножную мышцу. Ермаков получил касательное ранение в предплечье — пуля прошла, лишь содрав кожу. К концу боя всех покрыли грязь и кровь — невозможно было отличить своих от чужих в этом месиве.

Железняков пытался поднять Каменева, но тот хрипел, хватая ртом воздух, который не мог попасть в пробитые лёгкие:

— Оставь… скажи детям…

Всеволод сжимал в окровавленной ладони медальон с портретами жены и детей. Металл оставлял красные отпечатки на его коже. Глаза умирающего мутнели, но он продолжал шептать:

— Скажи им… я защищал…

Железняков упрямо подхватил товарища под мышки. Каменев ощущался дико тяжёлым — даже усиленная программой Зарецкого сила с трудом справлялась с мёртвым весом на фоне многочисленных ран и кроповопотери. Но Емельян тащил умирающего, не обращая внимания на протесты. Его лицо, изрезанное шрамами, исказилось от напряжения, но он не бросил товарища. Не бросал. Никогда.

Взгляд Каменева остекленел. Губы шевельнулись в последний раз, но звука уже не было. Железняков почувствовал, как тело обмякло, превратившись в безжизненный груз. Он остановился на секунду, закрыл товарищу глаза, но оставить не мог. Упрямо поправил мёртвого соратника на плече и побежал дальше.

Севастьян Журавлёв, хромая на повреждённое колено и рыча от боли, коснулся на шее амулет связи — небольшой кристалл на плоской подложке, и торопливо произнёс:

— Воевода! Требуется немедленная эвакуация! Двое трёхсотых, тяжёлые! Один двухсотый! Координаты прежние!

Ответ пришёл мгновенно: «Держитесь. Помощь в пути».

Снаряд разорвался в трёх метрах от отряда Угрюма. Взрывная волна опрокинула Молотова вместе с Мариной. Ермаков едва удержался на ногах, прикрывая Раису собственным телом. Осколки просвистели над головами, один впился в панцирь Железнякова, но Костедрев выдержал.

Взрывы становились плотнее. Артиллеристы обоих лагерей нащупали цель и теперь методично утюжили заданный квадрат земли. Стрельба из пулемётов перешла в сплошной рёв — очереди сливались в единый треск. Угроза повышалась с каждой секундой. Случайная смерть могла настигнуть любого — осколок, шальная пуля, прямое попадание.

Журавлёв заметил впереди глубокую воронку — след от дневного снаряда. Яма была метров пять в диаметре и около двух в глубину.

— Туда! — прохрипел сапёр, указывая на укрытие.

Отряд скатился в воронку, матерясь и охая от боли. Марина Соколова, превозмогая слабость, сразу же вернулась к Раисе. Медик достала из подсумка узкий флакон с алхимическим составом — красноватая жидкость, которая при контакте с воздухом густела, превращаясь в подобие воска. Соколова щедро полила рану на шее тенеброманта, закупоривая пробитую артерию. Состав зашипел, въедаясь в ткани. Раиса даже не дёрнулась — она была без сознания, лицо мертвенно-бледное, губы синеватые.

— Дыши, дыши, чёрт возьми, — шептала Марина, продолжая работать. — Не смей, слышишь? Не смей!

Взрыв прогремел прямо над воронкой. Земля посыпалась на головы бойцов, один из осколков по касательной врезался в край ямы, выбив фонтан грязи. Молотов инстинктивно прикрыл голову руками. Журавлёв прижался к стенке воронки, стараясь слиться с землёй. Железняков бережно опустил тело Каменева на дно ямы, прикрыв его собственной курткой.

Ермаков сидел, привалившись спиной к стенке, и судорожно дышал. Его дар Соматоманта работал на пределе, нейтрализуя яд и одновременно пытаясь справиться с переломом голени. Пот лился по его лицу ручьями, мышцы подрагивали от перенапряжения. Но он не издал ни звука.

Страх случайной смерти висел над ними, как дамоклов меч. Любой из следующих снарядов мог упасть прямо в воронку. Любая из тысяч пуль, рассекающих воздух, могла найти цель. Это было напряжение иного рода — не от схватки лицом к лицу, где ты можешь влиять на исход, а от слепой, безличной угрозы, которой невозможно противостоять.

Они лежали в яме, покрытые грязью и кровью, слушая, как ад ревёт над их головами, и ждали эвакуации.

* * *

В голове до сих пор звучал голос Журавлёва, но тело уже начало двигаться.

Что-то пошло не так. Совсем не так, как я планировал. Скальд подслушал ночной совет командования Владимирской армии — ни слова об активных боевых действиях этой ночью, лишь подготовка к завтрашнему штурму. Однако мои гвардейцы наткнулись на какую-то угрозу, с которой не смогли справиться без потерь.

Я быстро прокручивал варианты в голове, анализируя ситуацию через призму военного опыта. Кто-то из участников этого бл… блистательного цирка вёл свою игру. Патриарх Воронцов? Его люди могли действовать независимо, преследуя собственные цели. Наёмники? Они не всегда слушают приказы, если видят выгоду. Или Гильдия Целителей? Они уже дважды пытались меня ликвидировать, немудрено, что могли попытаться и в третий…

Гнев сжал моё нутро тугим узлом. Я должен был отправиться на задание с отрядом. Моё место — рядом с людьми, которые рискуют жизнью по моим приказам. Но вместо этого я был вынужден остаться здесь, в Южном Форте, готовя укрепления к утреннему штурму, готовя наш «сюрприз» дорогим гостям. Логика командира диктовала мне, что я не могу лично затыкать каждую брешь. Если взвалю всё на себя, подведу всех сразу. Для проведения особо важных боевых операций теперь у меня имелась личная гвардия. Я выбрал логику, и теперь кто-то из моих соратников мёртв.

Всё это пронеслось в моей голове, пока я активировал амулет связи для вызова Ярославы Засекиной и Леонида Карпова.

— Встречаемся на крыше. Немедленно. Эвакуация раненых.

Не дожидаясь ответов, я выскочил на крышу форта. Ночной воздух ударил в лицо холодом, но я его не чувствовал. Сосредоточился на магии металла, формируя под ногами металлическую платформа — грубую, но функциональную. Полёт с опорой на такую площадку будет гораздо комфортнее для бойцов, которых придётся забирать с передка[1], чем ощущение свободного падения, остановленного воздушной магией.

Через минуту ко мне присоединилось двое аэромантов. Ярослава в боевой униформе, волосы стянуты в тугой узел, глаза горят готовностью к действию. Карпов, седобородый профессор, выглядел встревоженным, но держался с достоинством.

— Летим, — коротко бросил я.

Ярослава и Леонид создали воздушные потоки, и металлическая платформа оторвалась от земли. Я лично сопровождал их, чтобы защитить от снарядов и пуль. Рисковать жизнями магов, когда там, в поле, умирают мои люди, я не собирался.

Мы взмыли в небо, и через несколько секунд я увидел источник угрозы. Поле боя превратилось в настоящий пекло. Осветительные ракеты висели в воздухе, превращая ночь в призрачный день. Трассирующие пули прошивали туман огненными линиями. Взрывы снарядов поднимали фонтаны грязи. Магические всполохи — оранжевые огненные шары, серебряные электрические вспышки — летели с обеих сторон.

Я сконцентрировал волю, активируя Магнитную бурю. Мощное магическое поле развернулось вокруг нас радиусом в триста метров. Всё металлическое в зоне действия среагировало мгновенно.

Снаряд, летевший прямо на нас, дёрнулся в сторону, словно невидимая рука толкнула его. Траектория искривилась, и боеприпас ушёл влево, взорвавшись в пятидесяти метрах от нашей группы. Пули, которые должны были пробить нас насквозь, отклонялись на подлёте, отталкиваясь от невидимого барьера. Некоторые зависали в воздухе, дрожа, прежде чем упасть на землю.

Я держал заклинание, напрягая немалую часть своего резерва. Мои соратники там, внизу, и я не позволю случайному снаряду убить аэромантов, которые должны их спасти.

Мы пролетели над лесом, ориентируясь на сигнал амулета связи. Через минуту я увидел глубокую воронку от снаряда. В ней, прижавшись к стенкам, залегли мои гвардейцы.

Картина, открывшаяся моему взору, ударила сильнее любого заклинания.

Они все были покрыты грязью и кровью — почти невозможно было отличить одного от другого. Ермаков сидел, привалившись спиной к стенке воронки, на его руках лежала Раиса. Кровь тенеброманта залила его панцирь, стекая тёмными струями. Марина Соколова, бледная как смерть, вялая и заторможенная от собственной кровопотери, дрожащими руками вводила Железнякову между рёбер какую-то трубку. Емельян хрипел, задыхаясь, но постепенно его дыхание выровнялось — девушка делала что-то с его раной, и ему явно стало легче дышать.

Молотов поддерживал медика под локоть. Журавлёв с болезненной гримасой осматривал повреждённое колено. Железняков сидел рядом с телом Каменева, бережно прикрыв его своей курткой. Брагина не выпускала из рук тело врага в чёрной униформе — труп лежал рядом с ней, маска-череп смотрела пустыми глазницами в небо.

Всеволод. Один двухсотый, как и сказал Севастьян…

Я не считаю своих людей расходным материалом. Никогда. Каждый из этих восьмерых — боевой соратник, прошедший со мной через огонь и кровь. Они выбрали следовать за мной не из страха, а по доброй воле. И я в ответе за каждого.

Тревога сдавила грудь, но я загнал эмоции вглубь. Сейчас нужна холодная голова.

— Ярослава, Леонид, хватайте их! Я прикрываю всю группу!

Княжна спикировала вниз, воздушные потоки подхватили бойцов, поднимая к нам на платформу. Тело врага Брагина затащила последним, не желая оставлять трофей на поле боя.

Обратный путь оказался ничуть не легче. Артиллерия Владимирской армии усилила огонь, словно почуяв добычу. Снаряды падали всё ближе, всё плотнее. Я отклонял их один за другим, искривляя траектории, отталкивая металлические осколки. Пот выступил на лице, но я держался.

Через несколько минут мы добрались до Угрюма, и аэроманты бережно опустили группу возле больницы. Несколько бойцов за время полёта потеряли сознание.

— Немедленно в лазарет! — прорычал я, поднимаясь, но в этом не было нужды — Светов и Альбинони нас уже ждали.

Кожа Раисы приобрела восковую бледность, а губы потеряли всякий цвет. Лишь слабо пульсирующая жила, напоминала о том, что сердце ещё бьётся. Кровь продолжала сочиться из раны на шее, несмотря на алхимический состав, которым Марина закупорила артерию. Светов склонился над ней, руки целителя светились зелёным светом.

— Аркалиевая пуля, — выдохнул Георгий через несколько секунд. — Блокирует заживление и всю целебную магию. Нужно время, которого у нас нет.

— Используйте Мёртвую воду, — приказал я.

Светов дёрнулся, глаза расширились:

— Воевода, это редчайший ресурс…

— Я сказал — используйте.

Посыльный, получив мой ключ от сейфа, тут же убежал за Реликтовой жидкостью, которая могла спасти Лихачёвой жизнь.

В дверях операционной появился Матвей Крестовский. Метаморф метался по помещению, не находя себе места. Его взгляд постоянно возвращался к Раисе, лежащей на столе. Я видел это раньше — привязанность, которая ещё не осознана, но уже глубока. Странно, насколько мне известно, они особо не пересекались…

Севастьян Журавлёв подошёл ко мне, хромая. Лицо сапёра было искажено болью — не физической, а душевной.

— Воевода, — начал он хрипло. — Это моя вина. Я недооценил противника, я…

— Прекрати, — оборвал я его. — На войне, сколь бы умён и хитёр ни был человек, он не всеведущ. Всё знают только боги. Сегодня так легла карта.

Локи посмеялся, как сказали бы мои сородичи в прошлом. Короткая, ёмкая фраза, в которой заключено очень многое. Что-то пошло не так, будто сам бог обмана приложил руку.

Севастьян держал в руке медальон — потемневшее серебро с двумя портретами. Жена и дети Всеволода.

— Я схожу сегодня же…

— Я сам отдам его вдове, — перебил я, забирая медальон.

Тяжесть металла в моей ладони отдавалась тяжестью в груди. Всеволод. Отец двоих детей. Человек, который сражался за Угрюм, чтобы защитить свою семью. Теперь его дети останутся без отца.

Пока мы ждали, Альбинони работал над Мариной Соколовой. Итальянец ругался на родном языке, его голос срывался на крик:

— Madonna! Troppo sangue, troppo sangue! — руки его летали над телом девушки, проверяя пульс, прощупывая рёбра, пытаясь найти источник кровотечения. — Perché⁈

Он схватил инструменты, пытаясь остановить внутреннее кровотечение, но девушка лежала неподвижно, лицо серое. Альбинони замер, пальцы на сонной артерии. Секунда. Две. Пять.

— No, no, no… — итальянец отшатнулся, его лицо исказилось. — Troppo tardi… Слишком поздно.

— Что? — я шагнул к столу, дёрнув его за плечо.

Альбинони обернулся, и я увидел в его глазах признание собственного бессилия.

— Она умерла несколько минут назад. Скорее всего во время транспортировки. Подмышечная артерия задета, сильное внутреннее кровотечение. Она слишком беспокоилась о других, чтобы помочь себе.

Тишина кувалдой ударила по лазарету.

Марина Соколова. Медик. Дочь Евдокима. Девушка, которая стремилась заслужить признание не фамилией отца, а собственными заслугами.

Мёртвая вода не поможет тому, кто уже мёртв…

В этот момент в дверь ворвались двое бойцов, несущих запечатанный контейнер из моего личного сейфа. Светов взял флакон дрожащими руками и влил несколько капель сквозь посиневший губы Раисы.

Эффект был мгновенным — кровотечение остановилось, плоть начала стягиваться с неестественной скоростью. Мёртвая вода запускала экстренную регенерацию, но платой за это было коматозное состояние и неконтролируемое заращивание тканей.

— Она покроет пулю новым мясом, — выдохнул Светов, наблюдая за процессом. — Купим время, но придётся оперировать. Извлечь пулю, затем магией повторно исцелить повреждение, потом Живая вода для пробуждения.

Альбинони, оторвавшись от тела Марины, уже готовил инструменты для операции, его руки двигались быстро и уверенно, несмотря на случившееся. У нас было тридцать-шестьдесят минут, пока Раиса будет в коматозном состоянии. Этого должно хватить.

Я развернулся и вышел в коридор. Тело Соколовой перенесли в отдельную комнату. Нужно было найти Евдокима. Сказать ему то, что ни один командир не хочет говорить отцу.

Тот, словно предчувствуя, уже вбежал в здание больницы. Через минуту он стоял над телом дочери. Лицо ветерана было каменным, но глаза… глаза выдавали всё.

Будто только заметив меня, он медленно повернул голову и тут же снова опустил её.

Я знал этот взгляд. Именно так выглядел я сам, когда понял, что пережил свою дочь — самое неестественное, что может случиться с отцом. Дети должны хоронить родителей, а не наоборот. Это против всех законов мироздания…

— Марина спасла Раисе жизнь, — начал я тихо, сжимая медальон Каменева в кулаке так сильно, что металл впился в кожу. — До самого конца она была настоящим медиком.

Евдоким кивнул, не отрывая взгляда от дочери:

— Она всегда думала сначала о других…

Одна слеза скатилась по щеке ветерана. Только одна. Он наклонился и поцеловал Марину в лоб:

— Спи спокойно, моя девочка.

Горло сдавило. Я вспомнил Астрид. Вспомнил, как умирал на её руках, пронзённый кинжалом Синеуса. Как последнее, что я видел — её лицо, искажённое ужасом и болью. Как оставил девятнадцатилетнюю девочку одну со всем этим кошмаром.

Я не стоял над её телом. Я не хоронил её. Но я знал — она умерла.

Некоторые раны не заживают никогда. Века не притупляют боль. Новая жизнь в чужом теле не стирает память о том, что ты пережил собственного ребёнка — даже если не присутствовал при его смерти.

Я вышел, оставив Евдокима наедине с горем. У меня не было права утешать этого человека. Я знал — любые слова сейчас были бы ложью. Время не лечит такую боль. Оно только учит с ней жить.

В основном зале лазарета продолжалась работа. Молотов молча терпел, пока ему вправляли сломанную руку. Дмитрий Ермаков хмуро вертел в руках что-то — платок Марины, испачканный кровью. Ему исцеляли искалеченную щиколотку, но боль на лице гвардейца была не от перелома.

Емельян Железняков сидел в углу, всё ещё в чужой крови. Кровь Каменева. Он не двигался, не говорил, просто сидел, уставившись в пустоту.

Дверь лазарета распахнулась, и в помещение ворвалась Анфиса вместе с Гаврилой. Охотник замер на пороге, его взгляд скользнул по соратникам в крови и грязи. Лицо Гаврилы окаменело.

Анфиса шагнула вперёд, её дар Эмпата уже работал — я чувствовал, как она пытается разделить груз эмоций, забрать горечь и злость. Гаврила положил руку ей на плечо и качнул головой.

— Не надо, — тихо сказал он. — Эта боль — последнее, что связывает нас с ними. Если её забрать, не останется ничего.

Он был прав. Боль от потери товарищей должна оставаться. Иначе командир превращается в мясника, который играючи посылает людей на смерть.

Через полчаса Альбинони вышел из операционной, вытирая руки. На его лице усталость, но и облегчение:

— Пуля извлечена. Раиса будет жить.

Сидящий в углу Матвей Крестовский опустил лицо в дрожащие руки и еле слышно выдохнул.

Я вышел на крыльцо лазарета. Ночь заканчивалась, на востоке появилась серая полоска рассвета. Через несколько часов начнётся штурм.

Я сжал медальон Каменева в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Двое достойных воинов пали, выполняя мой приказ. Всеволод и Марина. Отец двоих детей и дочь ветерана.

Это война. Здесь умирают. Я это знал. Но цена побед не становится ниже от того, что ты знаешь её заранее.

Я прожил достаточно долго, чтобы знать — командир не может спасти всех. Но также прожил достаточно долго, чтобы помнить каждого, кого не спас.

Их имена лягут на стелу рядом с остальными. Их семьи не останутся без поддержки. Их жертва не будет забыта.

Большего я не могу обещать. Но это — обещаю.

* * *

Ратмир Железнов сидел в командирской палатке, уставившись в карту Пограничья, когда снаружи раздались приглушённые шаги. Он поднял голову, и его лицо мгновенно напряглось. Через брезентовый полог внутрь вошли три фигуры в чёрной униформе, испачканной грязью и кровью. Маски-черепа отсутствовали, балаклавы были стянуты с лиц, обнажая ссадины и синяки.

«Только трое», — в голове Ратмира мгновенно промелькнула мысль, сопровождаемая внезапным холодком внизу живота.

— Докладывайте, — бросил он коротко, откидываясь на спинку походного кресла и скрещивая руки на груди.

«Первый» — тот, что выбирал булаву перед операцией — ступил вперёд. Его голос был ровным, механическим, лишённым эмоций:

— Задание не выполнено. Встретили противника на подходе к форту. Произошло столкновение. Пять бойцов убито в бою. Двое получили критические ранения и умерли при отступлении. Склад боеприпасов не уничтожен.

Ратмир медленно встал, ощущая, как напряжение разливается по телу тугой пружиной. Десять. Он отправил десять идеально подготовленных бойцов. Каждый стоил, как годовой бюджет нескольких деревень. Каждый был результатом отточенных методик Гильдии, нескольких лет работы, тысяч рублей вложений в экипировку.

И вернулось только трое.

— Противник, — проговорил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Какой именно противник?

— Восемь бойцов, — ответил «Первый» всё тем же безэмоциональным тоном. — Экипировка и вооружение по качеств не уступает нашей. Движения координированы. Применяли тактику группового боя. Физические показатели превосходили стандартные человеческие нормы. Превосходили наши, — ровно добавил он.

У Платонова действительно имеются свои усиленные бойцы. Этот вывод пробил в его разум, как ледяное лезвие. Скуратов не врал. Железнов до сих пор помнил тот доклад после провала под Владимиром — старый паук с бесцветными глазами монотонно перечислял детали разгрома, упоминая о противниках с нечеловеческими физическими показателями. Ратмир тогда счёл это жалкой попыткой выгородить себя, списать собственную некомпетентность на мифических суперсолдат.

Ведь создание таких бойцов требовало десятилетий исследований, огромных ресурсов, специалистов высочайшего уровня. Гильдия Целителей монополизировала эту технологию, охраняя её как величайшую тайну. Какой-то самопровозглашённый воевода на краю света просто не мог обладать тем же самым.

Но Скуратов говорил правду. И Ратмир только что в этом убедился — ценой семи жизней

— Они знали о нашем приходе? — Ратмир услышал собственный голос, холодный и режущий.

— Неизвестно. Встреча произошла в тумане, видимость ограниченная. Противник двигался от форта в сторону нашего лагеря. Возможно, их задачей была аналогичная диверсия.

«Аналогичная диверсия», — повторил про себя Железнов, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Платонов не просто готов к обороне. Он играет в ту же игру. И, судя по всему, играет лучше.

— Потери противника?

— Один убитый подтверждён. Остальные ранены, степень неизвестна. После начала артобстрела визуальный контакт потерян.

Один против семи. Чудовищный, неравный обмен. И самое страшное: враг выполнил свою задачу или хотя бы попытался, а его бойцы провалились, не дойдя даже до цели.

Ратмир прошёлся по палатке, чувствуя, как гнев медленно закипает в груди. Семь усиленных. Семь совершенных солдат, на создание которых ушли годы. Семь инструментов, которые должны были сломать хребет обороне Угрюма. Просто испарились в тумане октябрьской ночи.

Верховный Целитель, узнав об этом, устроит разнос, который будет слышен на всю Гильдию. Он за смерть тех двоих соколов Скуратова-то орал так, что стёкла дрожали. Константин Петрович с холодной усмешкой наверняка отметит «инициативу» Ратмира в своём отчёте, язвительно подчеркнув каждую ошибку.

«Думал выслужиться, — мысленно прокрутил он свои мысли. — Решил обойтись без согласования. И вот результат».

— Где тела? — резко спросил Ратмир, останавливаясь перед «Первым».

— На поле боя. Вынести не удалось из-за артобстрела обеих сторон.

— То есть, — Железнов наклонился вперёд, глядя усиленному прямо в пустые глаза, — наши бойцы остались гнить в грязи? Вместе со всем снаряжением? С Реликтовой бронёй? С оружием из Теневого тарселита? С артефактами?

— Да, — последовал ответ без малейших признаков стыда или сожаления.

Ратмир выпрямился, сжав зубы. Это была катастрофа. Если Платонов обследует тела, он получит доступ к технологиям Гильдии. Изучит доспехи, артефакты, возможно — даже поймёт принципы усиления. Информационная утечка такого масштаба могла стоить Железнову не только карьеры, но и жизни.

— Хлястин знает об операции? — холодно уточнил он.

— Нет. Соблюдали скрытность при выдвижении.

Хоть что-то. Генерал пока не в курсе провала. Значит, есть время замять инцидент. Списать потери на ночную вылазку противника, представить дело так, будто усиленные героически отразили нападение. Семь погибших — это цена, которую можно объяснить высокой боеспособностью врага.

«Но Скуратов узнает правду, — тут же одёрнул себя Ратмир. — Старый паук всё узнаёт. И тогда…»

Он не договорил мысль, вместо этого резко развернулся к выжившим бойцам:

— Вы остаётесь в лагере. Никаких контактов с армейскими. Никаких разговоров. Молчать.

— Понял, — синхронно кивнули все трое.

Ратмир смотрел на них — на трёх безэмоциональных солдат, которые только что потеряли семерых товарищей в бою, сражались рядом с ними до последней секунды, но докладывали об этом с тем же выражением лица, с каким сообщают о расходе боеприпасов. Ни горя, ни злости, ни страха. Только пустота. Именно эта пустота когда-то казалась ему преимуществом, но сейчас вызывала лишь тошноту

«Совершенное оружие, — мрачно подумал он. — Которое можно сломать».

Внезапно брезентовый полог палатки распахнулся, и внутрь ворвался запыхавшийся посыльный — молодой солдат с красным от бега лицом.

— Господин Железнов! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Генерал Хлястин требует вас немедленно на совещание! Срочно! Конвой!..

[1] Передок (воен. жарг.) то же, что передовая — участок оборонительной линии, соприкасающейся с неприятельским фронтом.

Глава 20

Утренний туман ещё не рассеялся над лагерем, когда Пётр Алексеевич Хлястин вошёл в командирскую палатку. Белые перчатки на его руках выглядели безупречно чистыми, несмотря на грязь и копоть, окружавшие армейский лагерь после вчерашнего дня. Он методично поправил их, обводя взглядом собравшихся — жест, который за тридцать лет службы стал второй натурой.

Все ключевые фигуры уже заняли свои места. Патриарх Воронцов восседал в единственном кресле, холодные серые глаза изучали присутствующих с выражением едва заметного презрения. Ратмир Железнов стоял чуть поодаль в своём тёмном камуфляже, лицо непроницаемое, как маска. Полковник Ладушкин нервно покашливал, водянистые глаза бегали между командирами. Капитаны наёмных рот — Плещеев, Кривоносов, Мукаев, Ибрагимов, Чингис и молчаливый Рустам — выстроились полукругом у стола с картами. Бояре жались у стенки палатки: Селиверстов с перебинтованной рукой, молодые Мещерские и Кудрявцевы, представители Звенигородских.

— Господа, — начал Хлястин, не тратя время на приветствия. — Ночью произошёл инцидент. Артиллерия и пулемёты вели огонь по лесу около получаса. Кто-нибудь может объяснить, что произошло?

Повисла пауза. Генерал заметил, как Железнов едва заметно напрягся.

— Мои бойцы отразили нападение крупного отряда противника, — наконец подал голос представитель Гильдии. Голос ровный, без эмоций. — Диверсанты Угрюма пытались проникнуть в лагерь. Атака была отбита.

Хлястин медленно повернулся к Железнову. В его взгляде читалось раздражение, граничащее с гневом.

— И вы не сочли нужным доложить мне об этом немедленно? О нападении на лагерь, которое потребовало артиллерийской поддержки?

— Ситуация была под контролем, — Ратмир пожал плечами. — Не видел смысла беспокоить командование по пустякам.

«По пустякам», — мысленно повторил генерал, сжимая кулаки под столом. — Артиллерия палит в ночи, весь лагерь на ушах, а этот самодовольный болван считает это пустяком.

— Потери? — отрывисто бросил Пётр Алексеевич.

Лицо Железнова словно окаменело. Секунда, две, три.

— Убито Семь бойцов.

В палатке воцарилась тишина. Хлястин почувствовал, как в висках застучала кровь.

— Семь усиленных? — уточнил он, хотя ответ уже знал.

— Да. Противник оказался… более подготовленным, чем ожидалось. Высокая боеспособность.

Генерал сжал челюсти, пальцы барабанили по столу.

— Господин Железнов, — голос Хлястина был подчёркнуто ровным, — Гильдия Целителей предоставила тридцать усиленных бойцов как ключевой элемент штурма. Теперь их двадцать три. Четверть ударной силы потеряна ещё до начала операции.

— Противник атаковал значительными силами, — холодно парировал представитель Гильдии. — Мои бойцы уничтожили крупный отряд Угрюма. По предварительным оценкам, потери противника составили не менее пятидесяти человек.

Патриарх Воронцов подался вперёд:

— Полсотни против семи — неплохой обмен. Но всё же, семь усиленных бойцов…

— Противник действовал скоординированно, использовал тактику внезапного нападения в темноте, — Железнов обвёл взглядом присутствующих, давая понять, что тема закрыта. — Численное превосходство и фактор неожиданности сыграли свою роль. Но главное — атака отбита, диверсанты уничтожены, лагерь под контролем.

— Так или иначе, это осложняет ситуацию. Господин Железнов, полагаю, ваше командование в Гильдии будет недовольно такими потерями?

Ратмир слегка напрягся — намёк был понят.

— Моё руководство ценит результаты, генерал. Взятие Угрюма компенсирует временные неудачи.

— Надеюсь на это, — Пётр Алексеевич повернулся к остальным. — Значит, будем работать с тем, что осталось.

Иван Плещеев прокашлялся:

— Генерал, посыльный вчера что-то упоминал про конвой…

Пётр Алексеевич помрачнел ещё больше. Он отошёл к краю стола, глядя на карту региона.

— Да, конвой. Несколько часов назад из столицы выехали три грузовика с боеприпасами и дополнительными гаубицами. Усиленная охрана — взвод гвардейцев и пятеро боевых магов.

Он помолчал, давая информации осесть в головах командиров.

— До нас доехал один грузовик. Остальные уничтожены вместе с большей частью охраны.

— Платонов? — хрипло спросил Кривоносов.

— А кто ещё? — генерал развёл руками. — Засада на дороге. Профессиональная работа. Если бы не многочисленная охрана и один очень упрямый сержант, не доехало бы вообще ничего.

Воронцов впервые подал голос:

— То есть противник действует не только оборонительно?

— Именно, — кивнул Хлястин. — И действует эффективно. Значительная часть боеприпасов уничтожена, как и две гаубицы. Доехала лишь одна. Снарядов хватит на четырёхчасовой обстрел, не больше.

— Но план остаётся в силе? — уточнил патриарх.

Генерал выпрямился, на лице играли желваки.

— План остаётся. У нас нет времени на новые поставки. Князь ждёт результатов. Как я уже сказал, будем работать с тем, что есть. Артподготовка начинается через полчаса, как и планировали. Господин Железнов, ваши оставшиеся бойцы возглавят прорыв после обстрела.

Представитель Гильдии кивнул, но генерал заметил напряжение в его позе.

— Господа бояре и Наёмники обеспечат прикрытие. Всё по плану, только с меньшими силами.

«И с гораздо меньшими шансами», — добавил он про себя, но вслух произнёс:

— По местам, господа. Начинаем.

Командиры начали расходиться. Хлястин задержал взглядом Железнова:

— В следующий раз о любом боестолкновении докладывать немедленно. Это приказ.

Ратмир нехотя кивнул и вышел. Генерал остался один, глядя на карту укреплений Угрюма. Семь ценнейших бойцов потеряно. Две трети боеприпасов уничтожено. И это ещё до начала настоящего штурма.

Через полчаса загрохотали гаубицы, начиная методичный обстрел южного форта. Пётр Алексеевич стоял на командном пункте, наблюдая за разрывами в бинокль. Падальщики кружили над полем боя, предвкушая новый пир.

* * *

Артиллерийский грохот оборвался так же внезапно, как начался четыре часа назад. В наступившей тишине звенело в ушах — организм ещё не верил, что мучительная какофония взрывов закончилась. Я стоял на полуразрушенной стене Южного форта, оценивая масштаб разрушений.

Форт выглядел так, словно его терзал разъярённый великан. Западная башня превратилась в груду обломков, восточная стена зияла тремя пробоинами, через которые виднелось нутро казематов. Южная стена — основная линия обороны — потеряла треть высоты. Бетонные укрепления крошились, арматура торчала искорёженными прутьями. Западный и Восточный форты тоже серьёзно пострадали — я видел дым, поднимающийся над их позициями.

Магические барьеры фортов приняли на себя основную мощь обстрела, но даже они не смогли поглотить всё. Я отклонил своей магией металла около трети снарядов, искривляя их траектории. Мог бы больше — гораздо больше, но это нарушило бы план.

— Воевода, они идут! — крикнул Гаврила с наблюдательного поста.

Я прищурился, вглядываясь в изрытое воронками поле. Наши мины больше не представляли угрозы — четырёхчасовой обстрел перепахал землю на сотни метров вокруг, взорвав всё, что мы так тщательно закладывали.

Первая волна атакующих двигалась с пугающей синхронностью. Двадцать три фигуры в чёрной униформе — усиленные бойцы Гильдии. Они бежали с нечеловеческой скоростью, преодолевая воронки одним прыжком. Над ними мерцали магические щиты — творение боярских магов, прикрывающих элиту.

Холод разлился по венам. Эти мерзавцы. Ночью их стало меньше, семеро остались лежать в лесу, но этого мало. Недостаточно. Марина истекла кровью, пытаясь спасти товарищей. Всеволод задохнулся, хватая ртом воздух в пробитые лёгкие. А эти твари сейчас бегут к моим стенам, думая, что уничтожат Угрюм и его жителей.

Пусть бегут. Что бы ни случилось сегодня, эти двадцать три бойца живыми отсюда не уйдут. Ни один. Я лично прослежу за этим.

Вслед за ними шла основная масса. Наёмники — закалённые в боях профессионалы и любители, не сильно отличающиеся от разбойников с большой дороги. Княжеская гвардия в полевой форме, испачканной грязью и кровью вчерашнего дня. И боярское ополчение — две с половиной сотни магов, готовых обрушить на нас всю мощь своего дара.

— По местам! — рявкнул я. — Встречаем!

Защитники заняли позиции. После ночного рейда мои гвардейцы выглядели измотанными, но держались. Уже вставшая на ноги Лихачёва замерла у бойницы, и внутренним зрением я видел странное свечение вокруг её корпуса, где таилось магическое ядро — побочный эффект Живой воды, усилившей её дар. Магия Раисы пульсировала с удвоенной силой, пусть и временно. Железняков и Молотов устанавливали пулемёт на новую позицию. Журавлёв готовил гранаты к метанию. Марья Брагина залегла со снайперской винтовкой.

Матвей Крестовский материализовался рядом, обеспокоенно покосившись на тенебромантку:

— Приказывай, воевода.

— Держи западный пролом. Не дай им зайти с фланга.

Ярослава Засекина со своими Северными Волками заняла восточную стену. Княжна выглядела бледной от истощения — четыре часа она поддерживала воздушные щиты, отражая осколки. Хорошо, что у нас не было недостатка в Эссенции для восполнения внутренних резервов.

Первый залп защитников встретил атакующих на подходе. Пулемёты затрещали, выплёвывая смертоносный металл. Но усиленные бойцы Гильдии двигались слишком быстро — пули срезали воздух там, где они были секунду назад.

Магия обрушилась на форт одновременно с трёх сторон. Боярские маги сконцентрировали усилия — сначала подавление огневых точек. Сотни огненных шаров, ледяных копий, молний ударили по нашим позициям. Я создал каменный щит, отражая самые опасные заклинания, но не мог защитить всех.

Пулемётчик из дружины Угрюма сгорел заживо, когда огненное копьё пробило амбразуру. Двое ополченцев были раздавлены каменной глыбой, созданной вражеским геомантом. Но мы отвечали — строчили пулемёты, летели гранаты, ухали наши миномёты и гаубицы.

Вот Раиса взмахнула рукой — тени троих наёмников дёрнулись, словно живые, и обратились против своих владельцев. Из тёмных силуэтов на земле выросли когти из чистого сумрака, вспоров податливую плоть снизу вверх от паха до горла. Наёмники захрипели, хватаясь за раны, из которых хлестала кровь, но было уже поздно. Её магия действительно усилилась — раньше она не смогла.

Усиленные бойцы достигли стен. Они карабкались по отвесной поверхности, цепляясь за малейшие выступы с нечеловеческой силой. Усилием я метнул в ближайшего Каменное лезвие, пригвоздив одного к земле внизу, но остальные продолжали лезть.

— Химеры! — заорал кто-то.

Из-за линии атакующих вырвались чудовища. Десяток химер — отвратительных творений Гильдии Целителей, результат богомерзких экспериментов. У одной — волчья голова срослась с человеческой грудной клеткой, руки заканчивались звериными когтями, а вместо ног — шесть паучьих конечностей. Другая сочетала медвежий торс с птичьими крыльями и человеческим лицом, искажённым до неузнаваемости. Третья ползла на человеческих руках, но всё её тело покрывала чешуя, а из спины торчали костяные шипы. Размеры варьировались, но все были не меньше крупного медведя. Они неслись к пролому в южной стене с нечеловеческой скоростью, игнорируя пули, отскакивающие от их уродливых шкур, издавая звуки — смесь рычания, визга и искажённых человеческих криков.

Первая тварь влетела в пролом и столкнулась с Железняковым. Емельян встретил её ударом молота-клевца в морду — челюсть твари хрустнула, свёрнута набок, но та лишь взвыла и полоснула когтями. Броня из Костедрева спасла от смертельной раны, но Железняков отлетел к стене.

Я создал из обломков арматуры металлическте лезвия и швырнул в химеру, рассекая её до внутренних органов. Крестовский в боевой форме навалился сверху, вгрызаясь в загривок. Вдвоём мы повалили тварь, и я пронзил её череп металлическим прутом насквозь.

Но остальные химеры уже прорвались внутрь. Одна запрыгнула на стену, разрывая дружинника на части. Другая металась по коридору казематов, круша всё на своём пути, пока её не встретил Вельский каменными снарядами.

Ярослава выпустила воздушное лезвие, обезглавив одну из тварей. Раиса поймала другую в теневые путы и удерживала, пока Молотов расстреливал её из пулемёта в упор. Но пятая химера добралась до двух раненых дружинниокв — крики агонии смешались с рычанием.

Усиленные бойцы Гильдии перевалили через пролом в стене форта. Они двигались как единый организм, прикрывая друг друга, атакуя синхронно. Один из них — огромный детина с булавой — обрушил удар на молодого дружинника. Парень поднял автомат для блока, но усиленный просто проломил защиту вместе с черепом.

Я шагнул навстречу смерти, и земля взорвалась вокруг меня металлическими осколками. Сотни обломков оружия и пуль, застрявших в камне после обстрела, вырвались наружу, повинуясь моей воле. Вихрь из стали закружился вокруг, превратившись в жужжащее облако смерти.

Миг, и осколки метнулись в гущу чёрных фигур.

Противники отскочили с нечеловеческой скоростью, но двоих настиг металлический шквал. Один прикрылся рукой — осколки пробили предплечье насквозь, превратив его в кровавое месиво. Второй попытался уклониться, но фрагмент меча вошёл ему в глазницу маски, пробил череп, вышел через затылок. Боец рухнул, мёртвый до того, как коснулся земли.

Двадцать один.

Трое атаковали меня с разных сторон — их скорость впечатляла, движения казались размытыми. Если бы не десятки лет боевого опыта и не Воздушный шаг, я был бы уже мёртв. Но я видел их удары до того, как они наносились, читал намерения по микро-движениям тел.

Первый замахнулся тесаком из Реликтового металла, в котором я узнал Теневой тарселит. Чёрное лезвие искажало пространство, затрудняя определение траектории. Удар был молниеносным и на удивление смертоносным, но я не стал уклоняться. Вместо этого мой Талант взревел, устремившись к оружию в руках врага.

Металл рукояти взбесился. Рукоять тесака вскипела, провернувшись в сжатых ладонях бойца — как винт в тисках. Металл развернулся поперёк, и то, что секунду назад было удобной рукоятью в ладонях, стало лезвием поперёк них. Острые грани прорезали плоть с двух сторон одновременно. Отрубленные кисти упали на камни стены, до сих пор покрытые перчатками.

Усиленный даже не успел среагировать — тесак уже вырвался из окровавленных обрубков, устремившись вниз. Боец попятился, захрипел, глядя на фонтаны крови, но я не закончил.

Тесак в полёте завибрировал, металл потёк, вытянулся. Клинок удлинился в три раза, вытягиваясь в тонкую, смертоносную полосу, разрезая врага сквозь ключицу, рёбра, диафрагму, лёгкие и сердце. Боец дёрнулся и развалился на две части

Двадцать.

Второй атаковал в спину — кастет со смертоносными шипами целился в основание черепа. Я развернулся, перехватывая его руку и уставился на металлическую маску-череп.

«Идти на металломанта в железе. Какая храбрость», — мелькнула ироничная мысль.

Талант взревел. Маска резко сжалась. Хруст ломающихся костей, треск деформирующегося металла. Тело обмякло в моих руках.

Я швырнул его в сторону, сбив одного из противников с ног.

Девятнадцать.

— Что мы говорим врагам⁈ — проревел я соратникам, и вихрь металлических осколков взвился выше, быстрее, смертоноснее.

— НЕТ ПОЩАДЫ! — разом грянул десяток глоток с разных концов укрепления.

Следующий боец Гильдии попытался отступить, но я не дал. Рывок вперёд, каменная плита под его ногами стала вязкой, нарушив равновесие. Мой кулак, обросший каменными наростами, обрушился на его грудь. Панцирь из Реликтовых материалов треснул. Рёбра сломались. Сердце остановилось от удара. Тело рухнуло с грохотом, но ноги не последовали — зацементированные в камне голени остались стоять, удерживая труп под неестественным углом.

Восемнадцать.

Остальные усиленные остановились. Страха в их пустых глазах не было — только холодная переоценка. Стандартные методы оказались неэффективны. Противник превосходил расчётные параметры угрозы. Необходима смена тактики. Они начали расходиться, готовясь атаковать иначе.

Пусть остерегаются. Пусть все двадцать три — теперь восемнадцать — узнают, что значит убивать моих людей.

Я шагнул к ним, и земля завибрировала под моими ногами.

Брагина сняла одного выстрелом в голову — даже усиление не спасает от пули в череп. Но их было слишком много. Боярские маги заливали форт магией. Огненные шары взрывались в толпе защитников. Ледяные копья пронзали тела. Молнии выжигали целые фрагменты стены.

Я поднял голову, встречая взглядом боярских магов на дальней позиции.

— ЭТО ВСЁ, НА ЧТО ВЫ СПОСОБНЫ⁈ — проревел я, разводя руки в стороны.

Ответом стал шквал заклинаний. Сгусток чёрного пламени устремился ко мне, следом — три ледяных копья и водяная плеть, потом разряды молний. Я ударил ладонью о камень стены. Каменная плита вздыбилась передо мной, приняв на себя пламя, воду и лёд. Молнии я развеял взмахом руки, рассеяв энергию в землю.

Затем настала моя очередь. Металлический вихрь взвился выше, превратился в рой смертоносных осколков и обрушился на позиции магов. Двое упали, распотрошённые, как свежая рыба на рынке. Остальные поспешно воздвигли барьеры.

Минута шла за минутой. Солнце ползло по небу, отмеряя время боя. Защитники получали раны и умирали, но не отступали. Усиленные бойцы Гильдии карабкались на стены снова и снова — и каждый раз их встречали сталь и магия. Химеры рвали плоть. Боярские маги жгли, замораживали, пронзали. А я стоял в центре этого ада, превращая каждого добравшегося до меня бойца Гильдии в труп. Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать. Счёт смертей рос, но до двадцати трёх было ещё далеко.

Час боя. Мы продержались час, но силы были слишком неравны. Раиса рухнула от магического истощения — усиление от Живой воды исчерпалось, оставив её беспомощной, и Крестовский, получивший несколько глубоких ран от магии, утащил её прочь. Ярослава еле стояла на ногах. Вельского потряхивало от количесва поглощённой Эссенции — так и до магического истощения недалеко.

— Сейчас! — рявкнул я.

Василиса, собрав последние силы, обрушила на врагов каменный дождь — обломки стен взмыли в воздух и посыпались на головы штурмующих. Ярослава выпустила воздушную волну, отшвыривая усиленных бойцов назад. Я создал Хрустальную паутину, превращая всю область возле стен нашего форта в парную алую стружку.

* * *

Атакующие дрогнули. Какой-то боярин с визгом отпрянул, когда его окатило кровью товарища. Наёмники отступили, перегруппировываясь. Даже последние две химеры попятились, рыча от злости.

— Назад! Перестроение! — заорал один из вражеских офицеров.

Неприятель откатился, оставив десятки и десятки трупов на стенах. Минута, две, три — они собирались с силами, перестраивали порядки. Боярские маги готовили новые заклинания. Бойцы Гильдии выбирали себе новые цели.

На полуразрушенных стенах снова появились редкие фигуры защитников, раненые, хромающие, залитые кровью своей и чужой.

— Вперёд! Добить их! — рявкнул командир.

Новая атака обрушилась на форт с удвоенной яростью. Боярские маги не жалели сил — огненный шторм прокатился по укреплениям. Усиленные бойцы лезли через трупы. Остатки химер рвались в проломы.

Защитники на стенах сражались отчаянно. Они стреляли, метали гранаты, отбивались в рукопашной. Один за другим они падали — пронзённые копьями, сожжённые магией, разорванные химерами. Но странное дело — даже умирая, они продолжали держать позиции до последнего вздоха.

Через несколько минут защитники полегли все до единого.

* * *

Ликующие крики победителей огласили руины Южного форта. Боярин Селиверстов, забыв о вчерашнем позоре, размахивал магическим жезлом над головой, его лицо сияло торжеством. Наёмники «Булата», «Неукротимых» и «Убойных Стрелков» хлопали друг друга по плечам, радуясь выживанию в кровавой мясорубке. Редкие бойцы Гильдии методично зачищали позиции, проверяя каждый угол с механической точностью.

— Вперёд! За мной! — рявкнул Пахомий Мукаев, вбегая через пролом в южной стене. — Закрепляемся! Отсюда прямая дорога к броску на острог!

Армия хлынула внутрь форта. Редкие выжившие члены княжеской гвардии устало забирались сквозь проломы в стенах, пытаясь сохранить парадный вид несмотря на грязь и кровь. Боярские маги входили группами, многие улыбались — наконец-то эта мучительная осада близилась к концу. Командир монгольских наёмников забрался внутрь, его внимательный взгляд оценивающе скользил по захваченным укреплениям.

Но по мере продвижения вглубь форта радость начала сменяться недоумением. Кровь была повсюду — на стенах, на полу казематов, тёмными лужами в воронках от снарядов. Гильзы устилали позиции пулемётчиков. Осколки гранат торчали из стен. Следы ожесточённого боя виднелись на каждом шагу.

Но тел не было.

— Где трупы? — первым озвучил общую мысль капитан Плещеев, оглядываясь по сторонам.

Кривоносов, командир «Неукротимых», присел на корточки возле лужи крови, коснулся её пальцем в тактичекой перчатке. Ещё тёплая. Совсем свежая. Но защитника, истёкшего здесь кровью, не было.

— Они что, своих мертвецов унесли? — недоумевал молодой боярич Кудрявцев. — Но мы же видели, как они падали! Десятки! Сотни!

Камиль Ибрагимов нахмурился. Что-то было не так. Но он подавил голос интуиции, воображая, как будет жечь дома в Угрюме, наконец, сполна отплатив Платонову за пережитое унижение. Форт взят, защитники бежали — какая разница, где их трупы? Это ничего не изменит…

Армия продолжала заполнять форт. Сотни людей втиснулись в относительно небольшое пространство между полуразрушенными стенами. Наёмники занимали огневые позиции, готовясь отразить возможную контратаку. Маги восстанавливали силы после боя, поглощая Эссенцию.

Первым тревогу почувствовал боярин Курагин. Его воинское чутьё заорало благим матом об опасности. Лёгкая вибрация под ногами — едва заметная, но обострённые чувства не обманывали.

— Какого?.. — пожилой маг оглянулся, ища источник дрожи.

Вибрация усилилась. Теперь её ощущали все. Камни мелко подрагивали. Пыль посыпалась с уцелевших участков стен.

— Землетрясение? — неуверенно предположил кто-то из молодёжи.

Внезапно из-под земли ударил первый гейзер. Столб воды взметнулся на десять метров, окатив ближайших бойцов ледяным душем. За ним последовал второй, третий — вода била из трещин в фундаменте, из расщелин между камнями.

— Ловушка! — заорал Плещеев. — Всем из форта! Немедл…

Его голос потонул в грохоте. Стены форта, державшиеся на магически укреплённых фундаментах, начали обваливаться внутрь. Подземные воды вырвались на свободу с чудовищной силой. За считанные секунды форт начал превращаться в грязевое озеро.

Капкан захлопнулся.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Император Пограничья 13

Content

Император Пограничья 13

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene