Алексей Олейников

Чёртов угол

© Олейников А., текст, 2023;

© Оршанская А., иллюстрации, 2023

© Панькова О., леттеринг, 2023

© Оформление. Строки, 2023

История первая

Варя, Вадик и Никита

1. Двое на дереве в затруднительном положении

О чём думал Вадик, карабкаясь на дерево посреди поля? О свежем запахе ячменя после ночного дождя? О влажной коре, прилипающей к рукам и оставляющей серые следы на коже? О муравьях, прячущихся в щелях этой коры, как путники в горных ущельях, когда над ними проносится зимняя буря? Или о том, как не ободрать колени о зубья сучков, выпирающие из ствола старой ивы?

Я вам скажу. Он думал о том, что Смирнова ненормальная. И собака у неё психованная. И вся семейка у них, наверное, такая. Впрочем, будем честны: всё это Вадик подумал, когда уже засел метрах в четырёх над землёй, в уютной расселине ствола. Внизу бесновался рыжий бигль Смирновой, а рядом бушевала сама Смирнова.

Бигль Рыжик прыгал, Смирнова тоже. Бигль лаял, Смирнова ругалась. Бигль скрёб ствол лапами, Смирнова кидалась ветками и комьями грязи и, кажется, рычала. Совсем дикая.

С другой стороны в расселину вполз Никита. Он припал к стволу, тяжело дыша, и взглянул на Вадика. Тот сочувственно посмотрел в ответ. Никите повезло меньше. На старте их забега от бешеной Смирновой и её бигля-идиота Никита влетел в тракторную колею на краю поля. Её раскатала кавалерия на квадриках из военного городка, а потом весь июнь старательно наполняли дожди. Никита назвал это уникальное гидрообразование – Грязеро. Так вот, обычно, особенно в дождливые дни, они обходили Грязеро по плотной травянистой обочине, но тут бигль слева, Смирнова справа, а под ногами влажная трава и скользкая глина.

В общем, Никита улетел в Грязеро, Вадик его вытянул, но они потеряли темп и еле успели добраться до ивы-спасительницы.

– Ты как? – спросил Вадик, хотя и так было понятно. Никита по бёдра был покрыт красивым ровным слоем жидкой глины. Кое-где она уже начинала подсыхать, менять цвет и трескаться.

Никита пожал плечами.

– Норм, – сказал он. Лицо его постепенно бледнело, румянец отступал. Вообще Никита не очень хорошо бегал. Совсем нехорошо, если честно. Но тут выложился.

– Ничего, – подбодрил Вадик. – Глина – это ничего. Высохнет, отстанет. Даже для кожи полезно. Девки специально мажутся. От прыщей.

Никита дёрнул плечом. Видимо, слова Вадика его не очень подбодрили.

По стволу ударила палка.

– Как думаешь, она скоро свалит?

Вадик глянул вниз. Меньше всего Варе Смирновой подходила её фамилия. Вадик подумал, что ей подошла бы какая-нибудь другая. Варя Танос, например. Или Варя Ивангрозная. Варя Аттилова тоже ничего. Рыжая, как её бигль, растрёпанная девочка зыркнула на них тёмно-серыми глазами и потянулась за очередной деревяшкой.

– Где она столько веток нашла? – Никита вжался в ствол, когда мимо просвистел сук.

– А это мы на костёр натаскали, – напомнил Вадик. – Хотели палить вечером.

– Точно.

Никита выглянул.

– Дура! Ты долго будешь ещё? Вали домой!

Варя не ответила – она сосредоточенно раскапывала старое кострище.

– Чего это она… – пробормотал Никита, но Вадик дёрнул его, и вовремя – осколок бутылки шваркнул по дереву совсем рядом.

– Ты охренела?! – заорал Вадик.

– Нет, – спокойно сказала Варя. – Это вы охренели.

Пацанов хотелось прибить.

Серьёзно, Варя рассматривала варианты с членовредительством и смертельным исходом. Допустим, гроза. Мальчики под деревом. Молния в дерево. Два тельца на поле. Вся Гуляй-Гора в трауре. Варя бросает горсть земли. Комья стучат по крышке гроба (пусть их похоронят вместе: как косячили при жизни, так и после смерти будут неразлучны). Итак, комья стучат, матери рыдают, отцы сжимают кулаки и сворачивают горлышки водочным бутылкам. С неба дождь – Бог тоже плачет. И Варя в чёрном платье с чёрным зонтом и с Рыжиком на чёрном поводке над могилой. Её напутственное слово этому кораблю, отплывающему в вечную жизнь. Её слова, как маяк, ведущий к свету.

– А нечего было уток с гнезда сгонять.

И кирпичом по гробу, то есть по стволу.

– Да кому они вообще нужны, твои утки, дура припадошная! – завопил Никита.

– Я всё видела! – заорала в ответ Варя. – Вы их утащили из гнезда!

– Мы спасали их! – крикнул Никита. – Там псина была! Она их чуть не сожрала.

– Идиоты! – Кирпич долбанул по стволу, парней обдало красной крошкой. – Вы же их руками брали!

– А чем надо было – ногами? – спросил Вадик.

– Их теперь мать не примет. – Варя поникла. – Они теперь человеком пахнут.

Она потянулась за очередным кирпичом. «Вот, Смирнова, нет у тебя друзей, и не удивительно», – подумала Варя. Все люди – идиоты.

Тут порядка ради, конечно, стоит оставить наших героев и рассказать, как всё начиналось. Проследить цепь событий, приведших Вадика с Никитой на дерево, а Варю превративших в богиню мщения. Даже удивительно, из каких мелочей зарождается неукротимая лавина событий.

Всё началось три недели назад, и началось на удивление хорошо. Настолько, что Варя решила, что в этом году лето не пройдёт под девизом «Караул, мы всё проспали, срочно несите пледик и дневник печальных впечатлений».

В начале июня, когда школа разжала хватку и выпустила порядком измочаленную Варю из своих липких челюстей и тентаклей до следующего учебного года, она приехала осваивать их новый дом в коттеджном посёлке Спас-Салем на границе Московской и Калужской областей.

Красота. Небо – хоть ковшом черпай, река – хоть ведром пей, леса, поля, за лесом объездная трасса, а за ней неведомые голубые дали Калужской области.

И дом, и посёлок, и Варвара были в этих краях новичками.

Посёлок построили на месте брошенных колхозных земель около пяти лет назад. Местные даже крякнуть не успели, как в один момент ушлый застройщик выкупил пустующее кукурузное поле, зараставшее берёзками после кончины местного совхоза «Красный коммунар», обнёс его бордовым профнастилом, столь радующим взгляд всякого проезжающего, поставил столбы освещения, отсыпал дорогу, нарезал землю на квадраты и прямоугольники и принялся застраивать их каркасными домиками, отличающимися только расцветкой и формой балконных балясин (застройщик непременно хотел балясины и балкончик на втором этаже – мезонин, чтоб чай на закате пить). Дома, впрочем, поставили балкончиками не на запад, а на юг, так что счастливым владельцам предполагалось пить чай с видом на трассу, по которой в сторону Дебряново тяжело шли фуры. Но это не беда, за свои десять соток с крыжовником бледные горожане были готовы простить и шум, и неидеальный вид на дорогу. В довершение установили на въезде арку с витой надписью из чёрного кованого железа «Спас-Салем» в духе готических поместий из дешёвых сериалов и выставили участки на продажу.

А Варины родители купили этот самый дом с мезонином прошлой осенью, когда папа Саша, разработчик программного обеспечения для всяких умных теплиц и агроферм, вдруг понял, что выезд во все тёплые страны, где он привык с семейством зависать на полгода, оказался из-за ковида закрыт. Единственными вариантами были Турция или Грузия, но папа выбрал родимые осины и купил коттедж в новом посёлке Спас-Салем. Двести квадратных метров, вода, электричество, газон, садовые качели, пластиковые гномы в красных колпачках, светодиодные фонарики, мангал и симпатичные ворота на въезде.

И вот Варя приехала осваивать их плантацию, пасти садовых гномов, качаться на качелях и всячески прожигать жизнь. Мама, конечно, ей в дорогу увязала килограммов двадцать книжек для летнего чтения, но Варя даже не собиралась открывать этот чемодан. О нет, у неё были другие планы на дальнее Подмосковье. В первую очередь на флору и фауну, которая ей попадётся на исследовательском пути, – Варя была готова на что угодно, даже на внедрение в термитник или сообщество голых землекопов. Да уж, если бы она обнаружила в Московской области этих африканских грызунов, её бы на биофак МГУ без экзаменов приняли. Упорства у Варвары было хоть отбавляй. А что вы хотите – всё-таки три года занятий в кружке юных биологов в Московском зоопарке даром не проходят.

Весь год Варя жила в состоянии дятла под кофеином: биокружок, акробатический рок-н-ролл, математика с репетитором, шахматы и флейта, так что, когда всё это внезапно летом кончилось, первую неделю она просто лежала и рассматривала форму вагонки на потолке. Удивительно, как отличается одна доска от другой, приглядитесь при случае. У каждой свой характер, свой особый рисунок, своя текстура. Своя судьба, в конце концов.

Потом Варя начала лениво изучать дом и весь посёлок. Хотя, положа руку на сердце, исследовать особо было нечего. Типовые каркасные домики, палисандровые и голубые, голубые и палисандровые, доски, краска, профнастил. И много белой щебёнки, которая скрипела под кроссовками и немилосердно пылила.

Из культурных объектов имелся магазин «Магазин» с двадцатью сортами пива и кофемашиной, в которой всё время кончался карамельный сироп. Да-да, здесь имелась кофемашина, потому что коттеджный посёлок был рассчитан на блогеров на гироскутерах, а те без кофе жить не могут. Правда, кто, кроме Вари, пил карамельный латте, совершенно непонятно, потому что популяция блогеров в округе стремилась к нулю, а обитатели посёлка большей частью днём сидели по своим норкам и выходили на улицу после заката солнца, как вампиры-пенсионеры. И к их услугам как раз имелось двадцать сортов хмельного и пенного, а также кальмар соломкой и равнодушная сухая корюшка.

Из живой природы, к которой Варя тяготела, в посёлке наблюдались два утомлённых жизнью серых пса, которые лежали у домика охраны, где обитал охранник Витальич (именно так, без имени и фамилии, его именовало всё население посёлка) – седобородый лысый мужичок в тельняшке, бриджах и шлёпанцах.

Собаки и Витальич смотрели на мир одинаково флегматично, и даже жизнерадостный бигль Рыжик, которого Варе при первой же встрече пришлось прибрать на поводок, вывести их из этого состояния не мог.

Первая неделя тюленьего отдыха прошла как рубанок по евровагонке – без единой запинки, и Варя с удивлением начала понимать, что жить за городом очень даже неплохо. Было здорово сажать с мамой зелёную грядку и рассказывать об особенностях цветения лука. Было весело гулять с Рыжиком по посёлку, накручивая круги по одинаковым кварталам, и подмечать различия человеческого общежития, которые постепенно прорастали сквозь асфальт коммерческой застройки. Один их сосед высадил вдоль забора чахлые ёлочки, другой вымостил подъезд жёлтым битым кирпичом, третий и вовсе выкрасил забор триколором и воткнул российский флаг прямо в мезонин. Было клёво жарить с папой сыр на мангале, перед этим вынимая оттуда пластилин, который накидал младший брат Егор. Нормальная жизнь подростка – где-то между депрессией и психозом, на зелёном островке дачной стабильности.

Но тут случилось ЧП. У кошмарного исчадия ада, пришедшего на эту землю, чтобы мучить Варю под видом её младшего брата Егора, заболел зуб. Егорище своим воем поставил на уши весь дом, и мама умчалась в Москву лечить его клыки у проверенного врача Вахи Георгиевича.

Когда мама уехала, всё как-то стало рассыпаться. Она будто была железным ядром планеты, вращение которой создавало магнитное поле. Бабушка повадилась ходить по знакомым подругам – тут у них удивительно быстро сформировался возрастной кружок по интересам «Тем, кому за…», а папа заперся в комнате и сказал, что выйдет на свободу только дня через четыре, потому что «проект не клеится, котёнок, мы никак не можем отладить этот чёртов уровень влажности в теплицах».

А потом его и вовсе вызвали в Москву, так что перед Варей распахнулся огромный захватывающий мир ничегонеделанья. Первозданный огромный континент безделия.

Но Варю Смирнову, дочь программиста и арт-директора издательства, так просто лень одолеть не могла. Она была готова к испытаниям. Она знала, куда судьба её закинет. Ещё в Москве Варя погуглила посёлок Спас-Салем, попросила папу накачать карт, и теперь пришло время исследовать окрестности более тщательно.

Посёлок обступали распаханные поля ещё сохранившегося совхоза «Призрак коммунизма», два довольно крупных леса – в одном пряталась бывшая военная часть, в другом, огромном, обозначенном как особая природоохранная зона, по словам местных экспертов, имелось сфагновое болото (Варя сделала пометку в блокноте). Ещё рядом была коровья ферма, развалины старой усадьбы помещика графа Курёхина, россыпь деревушек, несколько мелких речек (ещё одна пометка), а также несколько прудов. Ближайший безымянный водоём был как раз между посёлком и деревней Гуляй-Гора.

Вот туда Варя и решила прогуляться в тот день, когда впервые встретилась с Никитой и Вадиком. Сказала бабушке: «Я погулять», та лишь кивнула, поглядывая в телевизор и нарезая лук. Варя схватила поводок, свистнула Рыжика, и поминай как звали.

2. Бигль Рыжик наводит суету

Поскольку посёлок был обжитой, его обитатели уже протоптали тропки, как муравьи, в обход официальных трасс. Пробили где надо двери в сплошном заборе и ходили короткими путями и на речку, и на автобусную остановку, и в лес за грибами. Администрация посёлка это самоуправство не одобряла, особенно огорчался сторож Виталич, потому что такие проходы низводили его роль до говорящего придатка к шлагбауму, который он открывал утром и запирал вечером. Двери периодически заделывали, но против стихийно выражающей себя воли народа идти было совершенно невозможно.

Таким полулегальным выходом Варя и воспользовалась, чтобы выбраться за пределы посёлка. Миновала по деревянному мостику осушительную канаву, похожую на крепостной ров, прошла берёзовую рощицу. И окунулась в простор полей, клещей раздолье. К клещам она была готова – не первый день в поле. Штаны, репеллент и суровый вид. Белое носить, «да» и «нет» не говорить – и ни один клещ не прицепится.

Рыжик летел вперёд, размахивая ушами, как вертолёт при взлёте, распугивая кузнечиков. Варя шла следом, изучая растительный и животный мир Подмосковья. Это ли не красота! Едва выйдя за порог, она тут же идентифицировала четыре растительных эндемика: лютик, остролист, иву серебристую и ещё синюху голубую. Иву, остролист, лютик Варя легко опознала, а вот с синюхой помогло мобильное приложение «Паганель». Отличная штука: фотографируешь неведомую фигню, загружаешь и сразу получаешь ответ с привязкой к местности. «Вы только что сфотографировали иксодового клеща, надеюсь, он вас не укусил» и всё такое.

Рыжик резвился и скакал, как кенгуру, а не приличная породистая собака. Никакого почтения к родословной, которая, между прочим, восходила ко временам короля Артура, у него не было.

– Твои предки древних британских лис гоняли, – укоряла его Варя. – Возможно, вступали в бой с викингами. А ты от жабы шарахаешься.

Рыжик не выражал никакого стыда, он веселился. Залезал под каждую корягу, совал нос во все норы и отнорочки, нырял в поросшие осокой овражки, откуда с шумом улетали ржанки, мелькая пёстрыми крыльями с золотистыми крапинами.

Едва заметная тропа вела Варю краем заросшего разнотравьем поля. Небо, синее и жаркое, висело перевёрнутой чашей, в которой застыл раскалённый солнечный зрачок. Где-то в этом слепящем мареве, над её головой, тенькал жаворонок, но разглядеть его было невозможно. Ветер гулял над полем, пригибая травы прозрачной ладонью, обдавал Варю запахами и пыльцой. Кузнечики орали, как в последний день Помпеи. Вдали синел лес – тот самый, природоохранный, с болотами и мхами. Поле загибалось вниз и упиралось в лесополосу, вьющуюся по оврагу.

Варя спустилась ниже, и жара отступила, поднялась над ней, как зыбкий полог. Дышать стало легко и свежо. По дну овражка тёк небольшой ручей, Рыжик радостно запрыгал по влажному песку, покрутился, сунулся в заросли осота и помчался вверх.

Варя отогнала наглого комара, аккуратно перешагнула ручей, стараясь не запачкаться – глинистая почва берегов была распахана протекторами велосипедов и квадроциклов. Видно было, что тут катаются много и часто. Варя слышала и видела, как парни проносились группами по двое-трое на краю посёлка. Крутили круги на полях и исчезали за лесополосами.

Откуда эта кавалерия приезжала, Варя понятия не имела и особо узнавать не хотела. Главное, чтоб её не переехали, пока она гуляет, и на Рыжика не накатились, а там пусть гоняют.

Собак, кстати, кажется, что-то нашёл – вон лает, разоряется.

Она преодолела короткий подъём по холму и наконец увидела Гуляй-Гору.

Поле плавно уходило вниз, и деревня спускалась по нему неторопливыми шагами домов. Там, впереди, на карте значилась синяя лента реки Берёзовки, в которую деревня Гуляй-Гора своим противоположным концом и упиралась.

Рыжик между тем совсем разбушевался, и Варя поспешила на шум, размышляя, откуда взялось такое странное название деревни. Она обогнула куст ракиты, с которой сорвалась и полетела прочь стая бабочек-капустниц.

– Рыжик, чего ты… – Варя осеклась. Бигль, поджав хвост, мчался к ней, а за ним бодро скакала белая коза. За козой неслись два парня примерно её лет. На их лицах читался охотничий азарт.

Бигль спрятался за спиной хозяйки, обиженно подвывая. «Ах ты, скотина ушастая!» – Варя бы сама с радостью удрала, но позади Рыжик, отступать некуда.

Коза мчалась к ней, не сбавляя ход. Поводок, прицепленный к ошейнику, хлопал по пухлым бокам. Жёлтые глаза горели яростным огнём, рога были размером с кавалерийский палаш, борода тряслась, и в целом было ясно, что сейчас Варя будет испытывать боль и унижение. Если только не предпримет ничего экстраординарного.

Варвара стремительно выхватила из сумки бутылку воды и, когда коза была на расстоянии вытянутой руки, со всех сил выдавила струю воды прямо в зловещую бородатую морду. Эффект, как говорится, превзошёл ожидания. Коза упёрлась в землю всеми четырьмя ногами и с изумлением вылупила на Варю глазища.

– А ну, отвали! – заорала Смирнова и стукнула её пустой бутылкой по носу. Коза издала потрясённое меканье и попятилась. Пацаны застыли как вкопанные. Рыжик одобрительно тявкнул. Коза обтекала.

– Это… ты зачем Аглаю обижаешь? – хрипло спросил парень повыше, худой, светловолосый и темноглазый. Он прихватил козий поводок и намотал на кулак. – Ты вообще знаешь, что это премиальная коза?

– Какая? – опешила Варя.

– Рекордсменка, – подтвердил второй парень, темноволосый и коренастый. – Первое место по району по надоям.

– Ну я вас поздравляю, – холодно сказала Варя. – А зачем она к моему псу полезла?

– Она полезла?! – изумился худой. – Аглая паслась, травку ела, никого не трогала. А твоё чудо ушастое на неё накинулось.

– И вы её с поводка спустили, да? – догадалась Варя.

– Да ладно, – примирительно сказал коренастый. Ему, видимо, не хотелось ссориться. – Все же целы.

– Ничего не ладно, – обиделся худой. – Аглая – коза породистая, нервная. А она ей в морду водой. А если она испугалась и больше доиться не будет? Это ж какой убыток!

Варя фыркнула и тоже взяла Рыжика на поводок.

– Вот когда перестанет, тогда и приходите. Я там живу.

Она махнула в сторону лесополосы. Парни переглянулись.

– Ты из посёлка? – спросил коренастый. – Меня Никита зовут. А это Вадик.

Варя подумала немного, стоит ли заводить знакомство с подозрительными козовладельцами, но потом кивнула.

– Варя, – сказала она. И добавила: – Вы уж простите, Рыжик – скотина невоспитанная.

– Аглая тоже, – хмыкнул Вадик. – А чего ты делаешь?

– Изучаю живую природу, – объяснила Варя и с большим удовольствием прочла короткую лекцию о природе Подмосковья.

Так и стали проходить по полям её походы – вместе с Никитой и Вадиком. Егорушка вылечил зубы, но умудрился вместе с мамой подхватить ковид – так что они остались в Москве на карантине. Папа с красными глазами выходил из кабинета, чтобы перехватить бутерброд и завалиться обратно в болото своей необъятной работы – его компания сдавала большой проект агрофирме «Веснушкины луга». На сочувственные Варины вопросы он отвечал:

– Ох, трудно, Варя, работу одному тащить из болота.

И исчезал в кабинете.

Бабушка её не напрягала, и Варя была вольна как ветер.

Обычно после завтрака она уносилась в поля со смартфоном, куда папа ей закачал кучу разнообразных карт. Закачивал он карты по принципу «чтобы было», поэтому среди прочих у неё были историческая карта усадеб Подмосковья, геологических аномалий, дозиметрическая карта Московской области, карты генштаба Царской армии Российской империи и атлас обеспеченности сельского населения библиотеками и клубами от 1983 года. Но Варю это не волновало, она скрыла все ненужные слои и оставила обычную карту с треками маршрутов. Она была свободна в своих исследованиях, и руки чесались сделать какой-нибудь проект. Вот только хотелось бы с кем-то обсудить житие юного биолога. Но чат в телеграме «Жывотные», который кружковцы запустили в этом году, совсем заснул. Только Антон постил бесконечные цветочки и коровок на альпийских лугах, потому что уже третью неделю бродил с родителями по Кавказу где-то в районе Фишта. Вика ушла на дно где-то у бабушки в Ленинградской области, а Семён отвечал на её восхитительные лютики односложными «ага». Варя остро нуждалась в публике, потому что бабушка при рассказах о живой природе делала заинтересованное лицо и телевизор погромче, а с папой вообще разговаривать бессмысленно, если ты не оденешься в костюм переменной. Так что единственными невольными слушателями стали Никита с Вадиком. Это было не так уж плохо – оказалось, что она хорошо умеет объяснять, а парни слушали с редким для их возраста интересом.

– Вообще ты лучше, чем наша училка, – заметил Вадик после того, как Варя на пальцах растолковала ему про фотосинтез – не специально: «Привет, Вадик, какой чудесный день, давай расскажу тебе про хлоропласты и молекулы АТФ. И Аглаю веди сюда, ей полезно послушать», а так, к слову пришлось.

Так прошло полторы недели – Варя реализовывала свой открывшийся талант лектора и всё больше расширяла маршруты вокруг Спас-Салема. Она заглянула и на ферму (но быстро сбежала – любовь к живой природе была не так сильна, как запах навоза), уже несколько раз наведалась в ближний лес и внимательно исследовала одну из мелких речушек, прячущихся по оврагам меж полей. Там были рачки, мальки, а ещё мимо пробегала лиса, но Рыжик её спугнул.

Потом Варя на пруду нашла утку! И гнездо. И утят, совсем мелких, только-только вылупившихся. Они были смешные и пушистые. Варя тут же начала вести дневник наблюдений за уткой (кряква обыкновенная, если вам интересно). Вот из-за этой чёртовой утки она с парнями и поссорилась. И ведь показывала им это гнездо, и рассказывала, что птенцов надо беречь и не тревожить! А тут приходит и видит, что они набрали их в охапку и тащат куда-то. Да ещё улыбаются как идиоты. Поэтому она и схватила палку, чтобы научить их уважать личные границы крякв. Вот так ребята оказались там, где оказались: парни на дереве, а она – внизу.

Хотелось плакать. Почему у неё всё не как у людей? Что в школе, что тут, что этот чёртов кружок. Нигде ей места нет, никто её не понимает.

3. Перемирие, которое очень странно закончилось

– Варька, хорош уже! – заорал Никита. – Мы честно не хотели их трогать!

– Спасали мы их, дура! – добавил Вадик. – Там псина была!

Варя тяжело дышала, опустив руку с кирпичом. Рыжик лаял как подорванный, скакал и махал своими дурацкими ушами.

– Идите вы… идиоты, – устало сказала она.

– Не будешь больше кидаться? – Вадик опасливо высунул голову.

– Не буду. – Варя выкинула кирпич и села, обхватила колени. Рыжик замолк, подбежал и сунулся к лицу слюнявой мордой. Варя отпихнула его – отстань, мол, без тебя тошно. Она будто осыпалась внутрь себя. Опять накосячила, долбанутая Смирнова.

– Ну мы тогда слезаем, да?

Варя махнула рукой – делайте что хотите. Вадик осторожно полез вниз, а следом за ним и Никита.

Вдали послышался звук мотора. Где-то в полях пылил мотоцикл.

Вадик добрался до последней широкой ветки, зацепился руками и спрыгнул вниз. Подошёл (но не слишком близко) к Варе.

– Ну ты даёшь… – сказал он. – Из-за утят…

– Иди ты, дурак. – Варя отвернулась. Смотреть на него сил не было.

– Никитос, ты там как? – поднял голову Вадик. – Чё застрял?

– Нормально, – коротко ответил Никита. Он спускался медленно, нащупывая мысками сучья, и старался не смотреть вниз.

– А чего копаешься?

– Живот… болит, – выдохнул Никита. Ему и правда было хреново как никогда. И живот крутило, и всё тело ломило.

– Вот, застрял чего-то, – сочувственно сказал Вадик, поглядывая на Варю. Та коротко посмотрела наверх и отвернулась. Загнала, значит, на дерево и не смотрит. Понятно, куда им, с их рылом-то, к городским…

Никита обнял дерево, прижавшись щекой к шершавой коре. Руки била крупная дрожь. Мимо по своим делам бежал муравей – деловой и сосредоточенный. Ему бы кепарик, совсем серьёзный товарищ будет. Он бы точно не парился, что эта рыжая в сторону смотрит. Хотя, может, и хорошо, что в сторону, – не видит, как он тут раскорячился. Никита с тревогой понял, что с его телом и правда что-то не так. Он никогда не боялся высоты. Он сто раз залезал на эту иву. Так какого чёрта с ним сейчас случилось? Это из-за Смирновой? Как там говорила Варя: слово королевы для муравья закон? То есть не слово, а феромон королевы. Да какая она королева… какой он муравей… чего-то у него мысли путаются.

– Может, помочь? – встревожился Вадик.

– Да щас я… – Никита окончательно разозлился. И на себя, и на Варю, и на Вадика с его суетливыми вопросами. Он торопливо опустил ногу вниз, зацепился ею за сук… точно зацепился, вот, он его чувствует. Отпустил ветку и сполз вниз, обнимая ствол.

– Не туда… ногу не туда! – крикнул Вадик.

В глазах у Никиты потемнело, подкатила невыносимая тошнота – он разжал руки и упал спиной вниз, прямо на старое кострище, откуда Варя выковыривала кирпичи.

– Никита, ты как? Никита!

– Помер, что ли? (О, это Вадик, добрый мальчик.)

– Щас врежу, сам помрёшь!

(А это, понятно, Варя.)

Мальчик открыл глаза.

– Живой, – выдохнул Вадик.

– Что болит?! Руками пошевели! Ноги чувствуешь?! – Варя отодвинула его и склонилась над Никитой. – Корнеев!

– А, больно же! – заорал Никита. – Ты зачем меня за попу щипаешь?

– Проверяю чувствительность! А на этой ноге?

– Да больно же! Вадик, убери эту садистку!

– Дурак, я тебя спасаю!

– Я из-за тебя навернулся, дура!

– Не вставай, у тебя позвоночник может быть повреждён!

– Да в норме я! – Никита сел, судорожно ощупывая себя. Улетел он знатно, но вроде бы ничего не сломал. А вот дрожь и белые точки перед глазами никуда не пропали.

– У вас тут ритуальные убийства? Мы помешали?

Варя обернулась. И как они не заметили подъехавший квадроцикл? Заляпанный грязью жёлтый аппарат был похож на агрессивную земляную осу. За рулём сидел долговязый белобрысый парень. Из-за его спины выглядывала девушка в джинсовом комбинезоне, панамке и синих солнечных очках. Волосы у неё были длинные, каштановые и текучие. Варя поморщилась – никогда таких девчонок не любила. По её опыту, всякая девочка, которая заморачивается с тем, чтобы отращивать волосы ниже плеч, опасна. Если ей хватает терпения таскать такую палатку на голове, мыть и ухаживать за ней, можно представить, на что она ещё способна. За спиной у девочки был аккуратный кожаный рюкзачок, на руке фитнес-браслет, и Варю совсем закачало. Единственное, что делало это создание похожим на человека, так это пятна травяного сока на комбинезоне и грязь на кроссовочках, розовых, как пяточки котёнка.

– Помощь нужна? – спросил парень.

– Да нет, всё нормально. – Никита улыбнулся, но тут же поморщился. Присмотрелся к парню. – Антон, ты, что ли? Федотов? Обалдел по полю катать? Арам-агроном, если увидит, прямо тут закопает.

– А кто ему скажет? – усмехнулся парень. – Привет, Никит. Вы чем тут занимаетесь?

Мальчики задумались.

– Несчастный случай, – быстро сказала Варя. – Никита вот сорвался.

Никита поймал взгляд Антона, развёл руками – да вот, сорвался.

– А ты ему помогала спускаться, ага, – саркастически сказал Антон. – На всё поле было слышно.

Варя, покраснев, встала. Отряхнулась, подцепила шлейку и подтянула Рыжика, который обнюхивал колёса квадроцикла.

– Пора нам.

– Да и нам тоже, – сказал Вадик и протянул руку, помогая Никите встать.

Тот поднялся, но едва выпрямился, как его вновь повело. Он замотал головой, сделал шаг.

– Никита, ты как? – встревожился Вадик. Он подскочил к другу, взял за плечо. С другой стороны Никиту подхватила Варя, а он выбросил руку и опёрся об иву.

Едва пальцы его коснулись шершавой коры, произошло нечто необъяснимое. Стало очень тихо. Ветер, шептавшийся с зелёным морем ячменя, стих. А потом Варя вздрогнула – Никита почувствовал это по её пальцам, которые сжали его плечо. Он обернулся.

Огибая старую иву, вверх по склону, сквозь зелёное поле, медленно приближалась полоса. Казалось, нечто массивное движется, раздвигая стебли ячменя и приминая их к земле. Нечто невидимое. В звенящем шелесте злаков эта полоса обогнула иву, прошла мимо Вари, Никиты и Вадика, мимо Антона и девочки на квадроцикле и пошла дальше, вверх по склону.

И едва полоса миновала дерево, как он увидел, что в воздухе над бороздой в море ячменя проступает силуэт. Сперва зыбкий, а потом всё более плотный, явный. Чёрный конь выходил из воздуха, воплощаясь на глазах. На его спине сидел белоголовый мальчик в тёмных штанах и белой рубашке. Он небрежно управлял конём чуть заметными движениями ног.

Солнце сместилось, теперь оно висело не над головой, а прямо над полем, било в глаза, вынуждая щуриться и отворачиваться.

И поле, само поле будто вставало на дыбы, с каждым шагом коня оно становилось всё круче, загибалось перед ними неприступным зелёным склоном горы, по которому неторопливо продвигались чёрный конь и белоголовый всадник. Вот они добрались до вершины. Остановились, охваченные пламенем солнца… И исчезли.

Ветер ударил в лицо, овеял, зашумел, зашептал. Вернулись и звуки, и запахи, и солнце вновь сияло, где ему должно сиять, и поле было прежним.

Несколько мгновений никто ничего не говорил. Потрясённые, они не смотрели друг на друга, а отводили глаза, пытаясь успокоить разум движением трав и шёпотом ветра.

– Это чего такое… – нарушил молчание Вадик.

– Я сваливаю, – очнулся Антон. – Ты как? – обернулся он к пассажирке.

Девочка что-то неслышно буркнула, Антон кивнул, включил зажигание и рванул к краю поля. Никита, Варя и Вадик смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Грохот мотора почти разрушил странное гипнотическое состояние, в котором они находились, но что-то незримое висело в воздухе, что-то завязывалось в невидимые узлы. Рыжик залаял, и ребята очнулись.

– Мы тоже пойдём… – быстро сказал Вадик. Он подхватил Никиту. – Двигаем, Ник.

Никита взглянул на девочку и пошёл, мерно переставляя ноги.

Варя хотела что-то сказать, но не смогла. Девочка опустила руки и просто смотрела, как друзья уходят по прокатанному в ячмене следу. Налетел ветер, закружился вокруг, и ей стало зябко, несмотря на жару. Она поёжилась и пошла вслед за парнями быстрым шагом. Рыжик бежал чуть позади. Пару раз он обернулся, недоумённо поводя носом, но потом припустил за хозяйкой.

История вторая

Ульяна, Антон и дед-дождевик

1. Хорошая девочка Уля

Ульяна Хвостова всегда была послушной девочкой. Да, я доем кашу. Да, я не буду бегать с пацанами, я же девочка, – поиграю в песочнице. Да, бабушка, я надену шапку. Да, я вернусь с дня рождения вместе с подругой в восемь. Да, я поеду с тобой на дачу дедушки, которого не видела никогда в жизни, потому что вы с ним развелись ещё до моего рождения и ты никогда о нём не рассказывала, а потом оказалось, что он отписал дачу на меня.

В смысле, на внучку Ульяну.

Она никому не доставляла проблем. Отличные оценки, рисование, английский и итальянский, чтение, чтение и ещё раз чтение, шахматы и никаких избыточных физических нагрузок, ведь у Улечки бронхиальная астма.

Казалось, так и будет дальше: они с бабушкой и мамой пошли в детский сад, поступили в хорошую школу к сильной учительнице, выиграли олимпиаду, успешно сдадут ОГЭ и ЕГЭ, поступят в вуз и потом, наверное, все вместе выйдут замуж за мальчика из хорошей семьи. Из тех, с которыми можно играть.

И мама, и бабушка уверены, что Ульяна движется по правильной траектории, как шар для боулинга, брошенный уверенной рукой, и никуда со своего пути не сойдёт.

Вот только в прошлом году у неё появилась тетрадка, о которой никто не знал. Тетрадка, в которой Ульяна могла позволить себе всё. Можно было сказать, что это фэнтези-эпопея про юную школьницу из Чертаново, которую межпространственный шторм занёс в магический мир Эхинацеи, где она оказалась обладательницей короны Бессмертия – одного из четырёх предметов, созданных Древними богами. Можно сказать, что это история восхождения девочки из другого мира к Янтарному трону империи Трёх лун и одного Солнца. История, в которой она преодолевает препятствия и проходит испытания, обретая настоящих друзей. История, в которой она постоянно сражается со злой волей короны Бессмертия, что жаждет её подчинить, и только юноша-полуэльф, которого она спасает из лап минотавров, в силах помочь ей. Короче, обычный исэкай, история про попаданцев и в целом романтическое фэнтези.

Но для Ули эта тетрадка значила гораздо больше. Шестьдесят четыре листа эскизов, сотня заметок в телефоне, девять глав первого романа мира Эхинацеи, десятки персонажей и сюжетных линий, любовь, предательство, интриги и убийства, магия, кровь, война и древние тайны богов – и над всем этим только её воля и взгляд. Она хозяйка этого мира, она полностью в нём свободна.

Тот, кто не был узником в своём доме, никогда не поймёт радости этой тайной свободы. И власти, конечно же, власти над персонажами, которых она сотворила, вытащила из небытия и безжалостной рукой отправляла на смерть.

Джордж Мартин, почитав тетрадочку Ули, свалился бы в жёсткий творческий кризис. Кровь хлестала бы со страниц и брызгала в глаза читателям, если бы они были.

Слава всем Древним богам, никто из родных не интересовался Улиным творчеством. И Ульяна бы сильно удивилась, если бы заинтересовались, – она давно поняла, что следует жить, скользя мимо родных. Как тот самый шар для боулинга, катись, находя в самой себе основания для жизни, в своей железной сердцевине.

Если ты не доставляешь неудобств и не обращаешь на себя внимание, то жизнь твоя довольно комфортна – в тех зазорах и изгибах общего семейного организма, куда не достаёт взгляд старших.

Поэтому завещание дедушки выбило её из колеи. Ульяну стало видно, её обсуждали, с ней оказалась связана какая-то и-с-т-о-р-и-я. А Уля ненавидела истории, в которых не являлась автором.

Бабушка предлагала продать дачу немедленно и деньги положить на счёт Ули, раз уж блудный дед решил ей оставить наследство. Мама была за, папа – человек хозяйственный и владелец строительного магазина – тоже был не против, но сказал:

– Может, для начала поживём там летом, посмотрим, что к чему? Надо ж понимать, что мы продаём?

Бабушка Лера поджала губы, но согласилась. Вот так они с Улей и оказались в СНТ «Мороки».

Название было странное, но, как объяснила бабушка, пока они тряслись в электричке, раньше рядом с СНТ был хутор Мороки, вот в его честь и назвали.

Они вышли на остановке и долго брели по разбитой лесной дороге. Сначала под ногами попадался кусками асфальт, потом его сменили выщербленные бетонные плиты. Склоны глубоких кюветов заросли борщевиком и крапивой выше Ули, а дальше начинался серый лес, полный тонких, дрожащих на ветру осин. Гулять в таком лесу не хотелось.

У калитки бабушка завозилась, отпирая замок. Полная женщина на соседнем участке пропалывала клубнику. Подоткнув платье, она, нагнувшись над грядками, медленно переступала бледными полными ногами и быстро-быстро обрывала сорняки и лишние усы в клубнике. Увидев бабушку и Ульяну, женщина выпрямилась, утёрла лоб и присмотрелась.

– Лера! – воскликнула она. – Это ты, что ли? Валерия Михална?

Бабушка нехотя повернулась и всплеснула руками.

– Нина?

– Ну точно, Лера. – Женщина бросила клубнику, подошла к забору. – А я думаю, кто это к Фёдорычу приехал. Это внучка твоя?

– Да, Ульяна. – Бабушка тронула её за рукав, и Ульяна вежливо поздоровалась.

– Надо же, какая большая! – восхитилась Нина. – А вы чего тут?

– Да вот Николай дачу отписал на Ульяну, приехали разбираться, – пояснила бабушка.

Нина посмотрела на девочку жадным любопытным взглядом.

– Да разве он её видел? Вы ж разошлись когда ещё!

– Не видел, но вот – отписал. – Бабушка покачала головой, словно и осуждая деда Николая за развод, и одновременно одобряя его последнее решение.

– Я открою пока, бабуль. – Ульяна взяла ключи и отвернулась к калитке. Нина ей не понравилась – болезненно полная, с толстыми щеками, вздёрнутым носом и липким взглядом бледно-синих глаз, она ей напоминала какое-то противное животное. Возможно, магическое.

Дача дедушки Николая Фёдоровича Ульяну не впечатлила. Шесть соток, небольшой дощатый домик, обитый сайдингом, с мансардной ломаной крышей. Небольшой сарай. Яблони и груши на участке. Мангал, дорожки из квадратной плитки. Ровная лужайка с невысокой шелковистой травой. Аккуратно сложенные поленья в дровнике. Топор, воткнутый в колоду. Возле колоды его и нашли, как говорили вполголоса родители. Дрова колол, и сердце прихватило. И вот топор в колоде, в отличие от дачи, Ульяну поразил – как будто дедушка знал, что сердце откажет, и воткнул его, чтобы не оставлять беспорядка. Хорошая деталь, подумала она, надо бы использовать.

В остальном ничего необычного, типичная пенсионерская дача. Только забор оказался странным: сетка, окружавшая его, не была похожа на привычную рабицу[1]. На забор натянули тонкие серебристые листы со сложным, не повторяющимся рисунком. Словно сотни тонких расходящихся дорожек текли, сплетались и расходились вновь. В некоторых местах она находила логику и знакомые символы – как ни странно, символы магические и древние: многоконечные звёзды, магические квадраты, – в других будто бы проступали руны, но тут же превращались в древний кельтский огамический алфавит, клинопись и иероглифы. Конечно, всё это ей только казалось, просто игра воображения, но забор был очень загадочным. Уля указала бабушке на эту странность, когда та закончила погружение в прошлое и попрощалась с Ниной. Но бабуля только фыркнула.

– Да Господи, Улечка, эти дачи когда строились? В восьмидесятые! Я ж помню, ничего не достать было – люди тащили с работы всё что могли. Что охраняешь, то и имеешь.

– Как это?

– А так. У одного на производстве краска есть, много жёлтой краски, например, – он всё и выкрасит у себя на участке в жёлтый. А у другой друг в таксопарке, так у него полно старых покрышек, он из них и клумбы делает, и лебедей вырезает, и от зайцев деревья покрышками обшивает, и черепицу на сарай тоже из покрышек вырезает.

– Так они что, крали все эти вещи?

– Не крали, а доставали! Купить невозможно ничего было! Я помню, один сосед себе дом из списанных железнодорожных шпал построил, они же раньше были деревянные, это сейчас стали бетонные. Ну и помер скоро.

– Почему?

– Потому что они креозотом пропитаны были, для сохранности. А он ядовитый.

Пальцы у Ульяны зачесались. Тетрадочка звала к себе. История человека, который построил себе ядовитый дом из украденных шпал, и дом его убил, засела у неё в голове. Никаким японским мангакам такие сюжеты не снились.

– А однажды, я в другом СНТ видела, один мужик себе забор поставил из алюминиевых листов. В которых были выбиты вилки.

– В каком смысле? – оторопела Уля.

– Ну ты же видела алюминиевые вилки? Как их делают? Из цельного тонкого листа выбивают прессом заготовки. Остаётся такая рамка из алюминия, в которой пустые места в форме вилок.

– Он построил себе забор из отсутствующих вилок? – сообразила Ульяна. – Такой антивилочный забор? Офиг… то есть удивительно. А дедушка тогда что охранял? Откуда у него… это?

Ульяна даже затруднялась с определением формы забора.

– Не знаю, – отмахнулась бабушка. – Давай в дом зайдём, чаю выпьем. Уболтала меня эта Нина, хочу передохнуть.

Они забрались на крыльцо (у входа лежал чёрный резиновый половик и стояли красные резиновые сапоги) и вошли внутрь.

С порога девочку ошеломила пустота и чистота этого дома.

Дедушка Николай жил скупо, даже аскетично. Комната, в которой они оказались, была одновременно прихожей и кухней. Слева от входа – вешалка, на которой три куртки: лёгкая льняная для лета, спортивная ветровка для осени-весны и дублёнка для зимы. Две кепки на крючках, обувь у стены. Холодильник, шкаф для посуды, плита, стол, два стула. Часы на стене. Дверь в соседнюю комнату, узкая лестница на мансардный этаж. Ни пылинки. Ни грязных чашек, ни непомытой посуды. Ни брошенного носка, ни забытых вещей на столе.

Уля заглянула в холодильник. Пусто.

– А тут кто-то убирался? После смерти дедушки?

– Да кто тут будет прибираться, – сказала бабушка, распахнув шкаф и разглядывая посуду. – Надо же, я помню эти чашки. Мы их в восемьдесят втором купили, югославский сервиз…

А ещё здесь не было телевизора. Нет, серьёзно. Какой пенсионер без телика?

Ульяна заглянула в две жилые комнаты, но там были только кровати, печки-буржуйки и книжные шкафы. Книг оказалось много, но все какие-то непонятные. Эволюционная биология, введение в структуры мозга, системные механизмы высшей нервной деятельности, проявления спонтанной биоэлектрической активности, какие-то звёздчатые ганглии и прочие гормоны и гипофизы. И отдельная полка с книгами про какую-то эзотерику – но не такую, какую любила Ульяна. Нет, там были старые, рассыпающиеся брошюры, блёклые от старости томики на плохой газетной бумаге и даже самодельные рукописные книги. Ульяна не поверила глазам – реально распечатанные на каком-то древнем принтере и вручную переплетённые книжечки про диагностику кармы, биолокацию, иглоукалывание и прочие битвы экстрасенсов.

Она подняла глаза и вздрогнула – со стены на неё смотрела чёрная маска резного дерева. Африканская? Австралийская? В общем, какая-то этническая. Жёсткие складки рта, хищный нос, высверленные зрачки в тёмном дереве и сложная, из переплетающихся жил, корона на голове. Очень странная вещь, совсем не подходящая для этого дома.

– Уля, чай готов! – позвала бабушка, и девочка с облегчением вышла из комнаты.

– А чем он вообще занимался? – спросила Ульяна, когда они сидели за столом, застланным старой клеёнкой в крупную красно-белую клетку. – Что охранял?

– Ничего Николай не охранял, – сказала бабушка, устроившись в кресле. Она пила обжигающий чай мелкими глотками из старинной пузатой ребристой чашки. – Он в НИИ биологии мозга работал. Доцент был. Изучал эволюционные возможности. Оклад триста двадцать рублей и продуктовый набор на Новый год: сервелат «Финский» и конфеты «Мишка на Севере».

– Но ты же сказала: что охраняешь, то имеешь. А этот забор…

– Да забудь ты про него! – махнула бабушка. – Достал где-то по знакомству. Тогда всё так было: ты мне, я тебе. Договорился с кем-то на каком-нибудь производстве.

– А что он взамен дал? Чьи-то мозги?

Бабушка Лера поперхнулась чаем.

– Уля, что ты несёшь! Какие мозги. Заплатил, вот и всё. Дался тебе этот забор!

– Но…

– Хватит, – отрезала бабушка, и Уля послушно замолчала. Встала, чтобы сполоснуть чашку – водопровод дед Николай обустроил уже по стандартам двадцать первого века и поставил насосную станцию.

– Пойду разбирать сумки, – сказала бабушка.

Уля поставила чистую чашку обсыхать на полотенце, посмотрела на окно и поняла, почему дед Николай развёлся с бабушкой. На подоконнике стояли квадратные бумажные коробочки. В одной лежали спички. А в другой, так же аккуратно, обгоревшие. И ни одной на подоконнике. Для бабушки, которая не могла без суеты даже стол протереть, такого аккуратиста, конечно, вытерпеть было невозможно. Наверняка это она с ним развелась.

Уля прошлась по прихожей и поднялась в мансарду. Здесь тоже стояла печка, пристроенная к дымовой трубе, которая вылезала из пола и уходила в потолок. Одна кровать. И книжные шкафы вдоль стен. Уля провела пальцем по тёмным корешкам и наугад вытащила книгу – Джозеф Кэмпбелл «Тысячеликий герой».

Девочка открыла и прочла пару абзацев. Захлопнула книгу, положила её на журнальный стол, заботливо накрытый кружевной салфеткой, достала следующую. Александр Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу». В задумчивости спустилась на пару ступенек.

– Ба, а можно я буду наверху спать?

– Да пожалуйста, – отозвалась бабушка. Судя по звукам, она заполнила холодильник привезёнными продуктами и теперь разбиралась с посудой в шкафу.

Ульяна затащила наверх рюкзак, потом принесла чашку какао, распаковала все привезённые книжки, добавила к стопке на журнальном столике ещё пару дедовских, поставила планшет на зарядку и завалилась на кровать читать.

От старого тканого покрывала на кровати чуть пахло пылью, от стен – деревом. Свет из мансардного окна ложился на страницу тёплыми мазками.

Ульяна грызла карамельки и засовывала фантики в пустую чашку, плотно, чтобы ни один не выпал. Может, она и не зря приехала. Библиотека у деда любопытная. Зачем биологу книжки по фольклору и мифологии?

День прошёл, за ним опустилась ночь. Ульяна спала прекрасно и видела во сне свой мир – Эхинацею, которая почему-то была юной девочкой с зелёными волосами. И одновременно древней старухой. Девочка жила в странном доме, разделённом на две части, и, переходя из одной в другую, то старела, то молодела.

Ульяна бродила по её дому, где пол в каждой комнате менялся местами с потолком. По стенам текла тёмная чистая вода, и серебристые рыбки плавали вверх и вниз – от пола к потолку и обратно. Их было так много, что стены походили на заставку из старого фильма «Матрица», в котором герой видел, как всё в его мире было составлено из потоков зелёных цифр. А тут всё из рыбок. Но не страшно. Абсолютно.

Сон был необычный, но совсем не тревожный. Девочка вложила ей что-то в ладонь – непонятное, но очень важное. Ульяна проснулась и немедленно посмотрела, но в руке была лишь щепка, упавшая с потолка. Нельзя снам верить, всё это игры воображения и чушь полная.

Первую неделю Ульяна читала, писала, читала, выписывала какие-то удивительные факты, думая, как их пристроить в свою книжку, и снова читала. Она и не знала, что существует столько мифологических существ, богов и демонов.

Спускалась девочка вниз, только чтобы перехватить еды: оладьев, яблочко, какао, печенья, котлетку. Иногда, увы, мерзкий борщ, который в неё впихивала бабушка. Ульяна морщилась, но послушно ела, капая свекольной кровью на страницы справочника по славянской мифологии. Иногда бабушка выводила её на прогулку, как хилого больного зверька, но Уля не страдала – она прокручивала в голове сюжетные линии и говорила сама с собой на разные голоса. У неё как раз юная волшебница Алина (правда же, имя намного круче, чем Ульяна?) добралась до столицы королевства тёмных эльфов и думала, как вытащить из тюрьмы своего товарища-полуэльфа – Азафена, Синтамицина, Колгеля – Уля ещё не определилась с именем. А меж тем коварная королева тёмных эльфов Дульсинея явно вознамерилась использовать запретные силы короны Бессмертия для победы в войне с кланами зверогномов из Хрустальных гор. В общем, замес намечался масштабный, и Алине надо было делать ноги, но как же бедный полуэльф Дюфалак, он же погибнет! Если его не убьёт подлая Дульсинея, то прикончит кровожадный зверогномский хан Хулахуп. Такой жёсткий писательский забег продолжался до субботы, а потом безжалостные музы покинули её. И всё. Тишина. Недописанные черновики, брошенные эскизы, застывшая на половине эпическая битва с участием орлов, сильфид и героического карлика-минотавра. Врагу не пожелаешь. Только что ты держала целый мир на кончиках пальцев, горела в огне, чувствуя, как под ручкой рождаются персонажи, тебя швыряло в адреналиновом шторме, по телу прокатывались жаркие волны и каждый волосок вставал дыбом. В тебе танцевала жгучая звезда, свитая из сотен воплощающихся судеб. И вот ты пуста и лишена жизни, как череп, из которого жестокие зверогномы хотели сделать кубок, но просто выкинули. Потому что не понравился. Чокнуться можно. И книги не спасают, ещё хуже становится.

От тоски Ульяна даже дрова пробовала поколоть, но бабушка отобрала у неё топор и отправила погулять: «Сделай кружок, купи молока в магазине и обратно».

Девочка взяла сумку-шопер и ушла шататься по пустынным улицам СНТ и пугать дачников впалыми глазами и бледным лицом. До магазина она честно добралась, молока купила, а затем кривая вывела её на край посёлка.

Девочка постояла, посмотрела на протоптанную тропинку, которая вилась между двух покосившихся железных столбов. Подёргала в задумчивости волосы и двинулась в лес. Совершенно самоубийственное решение. Вот в чём она совершенно не разбиралась, так это в выживании в дикой природе. Какие грибы есть, каких зверей бояться, куда в лесу ходить можно, а куда совсем нет – ничего этого Ульяна не знала. Да что там звери, она мох не распознает, если тот на ней вырастет.

И вот такой-то человек шагнул в лес, и папоротники, качнувшись, сомкнулись за ней. И тени лесные скрыли её следы.

Дуракам (и дурочкам), как известно, везёт. А Ульяна в этом случае была стопроцентной идиоткой. Она пошла в незнакомый лес, не имея ни телефона, ни ножа, а только бутылку с молоком, и при этом никому не сказала, куда идёт. Бабушке Лере в самом страшном кошмаре не могло привидеться, чтобы их Улечка могла что-нибудь эдакое выкинуть.

Хотите погибнуть – будьте как Уля. Ох, сожрут её волки и молоком запьют (три с половиной процента жирности, вчерашнее). Но удача была на стороне слабоумных. Тропинка оказалась проторённой, и Уля шла по ней легко, как по родному парку возле дома.

В лесу всё шепталось и вздыхало, он был пронизан солнечными лучами, а берёзовые стволы радостно и розовато светились в зелёном сумраке. Какие-то птицы порхали туда-сюда, сопровождая Ульяну вдоль тропы. Ветки склонялись над дорогой, но девочка легко пригибалась и шла дальше. Пока берёзы не сменились соснами, лес не вытянулся готическим собором, а тропа не стала глуше и незаметней. Под ногами хрустела хвоя и шишки. Где-то стучал дятел. Скакала белка. Возможно, куда-то крался бурундук. Сосны расступились и дали простор небу. Ульяна встала на краю песчаного обрыва и увидела заброшенный город троллей. Огромные бетонные сферы среди зелени лежали в котловине перед ней. Прямые линии дорог делили этот заброшенный город на кварталы. Город был пуст.

2. Ульяна, город троллей и дед в дождевике

Никогда не разговаривай с незнакомцами, особенно с мужчинами. Ходи по освещённым улицам. Не суйся в незнакомые места. Будь вежливой и осторожной. Особенно осторожной. И никогда не ходи на неизвестные заброшки – там, в тёмных местах, запросто могут встретиться подозрительные незнакомцы мужского пола, которые захотят с тобой поговорить.

Всё верно, Ульяна? Верно, Хвостова. Так какого же чёрта ты тогда стоишь посреди примерно ничего в пустом военном городке? Под ногами у тебя дорога из серых бетонных плит, которая упирается в высокий песчаный склон. Такие склоны окружают городок со всех сторон, словно его не строили на поверхности, а вырыли в теле большого песчаного холма. Наверху, по краю обрывов, растут сосны, а внизу травы, бурьян и борщевик обступают дорогу, как десант марсиан. Помнишь, два дня назад ты стояла на одном из этих склонов и считала каменные сферы – забытые дворцы троллей? А теперь ты уже здесь, в твоей сумке лежат травы, свечи и мел для обряда, и тебе одновременно страшно и весело? Ты ли это, Ульяна Хвостова, ученица восьмого «А» гуманитарного класса гимназии тридцать два с углублённым изучением… Что вы там изучаете, Уля?

Какая разница, если тёплый ветер толкает тебя в лопатки и шепчет: «Иди вперёд»?

Чёрные чугунные фонари, витые и изящные, стоят по краям дороги. Их стеклянные колпаки давно разбиты или украдены. Или сначала украдены, а потом разбиты. Под ногами хрустит стеклянная крошка. Из буйной зелени, захватившей военный городок, выступают бетонные сферы разных размеров: иные с деревенский дом, иные – циклопические, больше пятиэтажек. Сферы стоят на основаниях высотой с трёхэтажный дом. На стене одного из оснований плакат, ещё не потерявший краски: «Советский солдат, крепи оборону Родины!». Гигантский румяный солдат смотрит в бледное небо над соснами, сжимая автомат у груди. В небе плавится желток солнца. Ржавые фермы антенн, рога трансформаторов, обвисшие лианы проводов. Жарко. Душно. Ни души. Меж стыками плит пробивается трава, жёсткая, как пластиковая щетина зубной щётки.

В этом абсурдном пространстве железа, травы и бетона нет никакого смысла. Зачем сюда, в глухомань, загнали сотни машин, зачем разворотили нутро холма и влили в него тысячи кубометров бетона, зачем вырыли подземные ходы и опутали километрами проводов? Чтобы спустя годы просто бросить и уйти?

Горячий ветер бродит между серых бетонных сфер, и Уля думает, что всё вокруг похоже на кладку исполинских ящеров. Яйца Годзиллы – вот что это, в каждом из них дремлет будущая смерть Земли, и однажды они проснутся, чтобы уничтожить нас.

Именно сюда ей и надо. Потому что вы помните: у Ули была тайна: свой мир в тетрадке (шестьдесят четыре листа, скрепка, Ульяновский бумкомбинат им. Ленина). Этот мир был больше внутри, чем снаружи. И она никому о нём не рассказывала. Именно поэтому ей надо было сюда. Мел, освящённый при полной луне, высушенные на обогревателе мать-и-мачеха и подорожник, нож, омытый в крови размороженной курицы (свежей гусиной не нашлось), ждали своего часа в сумке. Для ритуала ещё требовался девственный пергамент, но у неё был только лист из новой тетради, на котором она нарисовала печать планеты. Уля надеялась, что планетарный дух не будет против листа в клеточку. Сегодня она хотела попробовать вызвать духа Меркурия. По правде, она не разобралась в расчётах, какой час какому духу соответствует (да и будем честны, вообще мало что поняла из инструкций позапрошлого века, которые вычитала в томе под названием «Деревенская магия»), зато у неё была модная палочка со светящимся кончиком и набор зелий из «Гарри Поттера». Зачем ей всё это надо? Потому что волшебница Алина застряла в том мире, не в силах снять корону Бессмертия, а Уля застряла тут, и у неё творческий кризис. Может быть, ритуал, который она вычитала в одной из дедовских книг, подтолкнет её воображение. Ну или она хотя бы просто красиво опишет это действо в книге. Мама всегда говорила: готовишь суп – так пробуй. Борщ у Ули, кстати, получался так себе. Но по пути она уже всякого натерпелась и не собиралась отступать.

Во-первых, девочка наврала бабушке, что пойдёт гулять по СНТ. Во-вторых, когда она искала проход к военному городку, то вляпалась в муравейник. Вы когда-нибудь вытряхивали муравьёв из кроссовок? А из-под джинсового комбинезона? А в-третьих, когда Уля нашла сырую тропу через какой-то стрёмный замусоренный лес, то её чуть не сбили парни на квадроциклах. Серьёзно, пролетели мимо, как на пожар, грязь во все стороны, а лица такие важные, как будто управляют имперскими шагоходами из «Звёздных войн», а не китайскими квадроциклами. Последний беспечный ездок вообще остановился и попытался завести с ней светскую беседу посреди леса, пока она грязь из волос выковыривала. Пришлось уйти с видом Снежной королевы – это она умела.

Ульяна сошла с дороги и направилась по узкой тропе из обломков бетона и кирпича, втоптанных в плотный суглинок. Борщевик и крапива обнимали тропинку, душили её в зелёных объятиях, и Ульяну сразу окутало жаркое дыхание трав. Перед лицом затанцевали мошки. Уля отмахивалась и упрямо пробиралась вперёд, к развалинам. Чертополох цеплялся за джинсовый комбинезон, который она, как самый износостойкий, выбрала для похода за вдохновением. Исполинский серый бок сферы нависал над головой, девочка уже различала тёмные следы раствора, соединявшего бетонные сегменты конструкции. Ещё немного, и Уля будет рядом с этим… что бы это ни было! Там наверняка найдётся укромное местечко, где она сможет провести ритуал.

Уля на ходу полезла в сумку, проверяя походный магический набор – как-то ей теплее становилось, когда она касалась волшебной палочки (десять и три четверти дюйма, сердцевина – сердечная жила дракона, материал – виноградная лоза, сделана, вероятно, неизвестным китайским мастером Оли Ван Дером).

Она в очередной раз пересчитала свои зелья, проверила сушёную мать-и-мачеху, подняла глаза и… ухнула вниз. Всё завертелось, замелькало, а потом Ульяна ударилась головой и на мгновение отключилась.

Очнулась Уля оттого, что ей на лицо что-то капало. Чёрная вонючая жижа из ржавой водопроводной трубы. Она дёрнула головой, уворачиваясь от очередной капли, и долбанулась затылком об камень. Отлично. Теперь помимо ноги ещё и башка болит. И на кой чёрт она сюда попёрлась? Больно-то как!

Ульяна подняла голову. Огляделась. Она была в широкой яме, заросшей доверху травой. Понятно, почему она не заметила её – со стороны было никак не понять, какая тут глубина на самом деле. Выше Ули. Девочка сидит на самом дне, опершись на крутой склон ямы. Над головой из песчаной подушки выпирают камни, щебёнка, кирпичи. Ржавая труба капает своими соплями теперь в затылок. Спина ноет, потому что она её ободрала, когда кувыркнулась, голова – потому что приложилась сейчас об камень. А вот левая нога…

Уля попыталась подняться, оперлась руками, подогнула здоровую правую, но, едва пошевелила раненой конечностью, в глазах разом потемнело. Вот здорово, если ты ногу сломала? И, разумеется, Уля, ты не сказала бабушке Лере, куда идёшь? Конечно, не сказала! Что я скажу: «Бабушка, я иду проводить магический ритуал в заброшенной военной части, не волнуйся, это всего часа на четыре, мне ничего не угрожает, у меня есть сушёная мать-и-мачеха?»

Про военную часть Уля вычитала в интернете. Пошла гуглить бетонные шары Подмосковья, вот ей и выпал список на десять страниц. Популярное место для любителей экстрима и заброшек.

Так что есть шанс, что её найдут. День, два, максимум неделя. Вода у неё есть, червяков накопает, вместе со свежей крапивой это будет царский завтрак. А также обед и ужин. От такой перспективы девочка на стенку полезла. Буквально. Она попыталась встать ещё раз, потом ещё – поползла по склону, цепляясь за корни, но только зря обожгла о крапиву руки. Едва Уля поднималась, боль распускалась внутри неё, словно дерево молний – цветок, соединяющий небо и землю, – и бросала девочку на землю.

Ульяна раскинула руки, зарыла их в измятую траву. Нашла и в отчаянии сунула в рот горький измочаленный стебель одуванчика. Сразу же выплюнула. Гадость какая. Делать нечего, надо звонить бабушке.

Заранее предчувствуя, что сейчас на неё обрушится, Уля нащупала телефон, приложила палец к детектору отпечатка, но пальцы, измазанные жирной глиной, сканер не определял. Руки были грязные, красные и холодные. Что же делать, так она весь экран изгваздает. Но Уля вспомнила, как выкручивалась зимой, когда было лень снимать перчатки: ловко нарисовала графический ключ носом, и экран блокировки исчез. Уля так же, носом, полезла в контакты, но остановилась. Связи не было. Сеть в яме не ловила вообще. Ни СМС, ни сообщения. Ни-че-го.

– Да блин! – Хвостова сунула бесполезный телефон в сумку.

Посмотрела в голубое небо, на быстрые облака, летящие вдаль. Травы шумели. Вода капала. Жаворонок пел в вышине. Мир равнодушно жил мимо.

– Пама-а-агите! – пискнула Ульяна. Потом громче: – Эй, помогите! Люди! Кто-нибудь? Ау!

Через полчаса она охрипла и устала. Сил орать не было, поэтому девочка нашла железку и колотила ей по трубе. Не бог весть что, но звук. К тому же ритмичный. До неё постепенно начал доходить масштаб проблем, которые пришли к ней в гости. Она вполне может пролежать тут до зимы. Птицы выклюют ей глаза, лисы и хищные мышки растащат тело, снег покроет её кости. Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле… Она поняла, что выстукивает на трубе ритм песни «Звезда по имени Солнце», и разозлилась разом на всё: на себя, на бабушку, на это дебильное солнце, на заброшку, на яму, опять на себя.

– Да пошли вы! – заорала она и швырнула железяку вверх.

В этот момент послышался шорох. Над краем ямы показалась чья-то голова, но, когда Уля запустила железный прут, она тут же исчезла.

– Ну, как знаешь, – сказали наверху. – Я пойду тогда.

– Нет, нет, не надо! – завопила Ульяна. – Я не на вас, я просто так ругалась!

– Ну, смотри…

В яму спрыгнул старик. Невысокий, коренастый дед в старом брезентовом дождевике и чёрной шерстяной шапочке, сдвинутой на затылок. Он упёрся кирзовыми сапогами, расставил ноги как циркуль, сунул руки в карманы. Глянул на неё темными глазами.

– Это ж как ты тут, девонька, оказалась?

Нос у него был крупный, как слива, рот был полон металлических зубов, а лицо коричневое и морщинистое, как сушёная хурма. В общем, дед, мимо которого пройдёшь возле деревенского магазина и не обернёшься. Но сейчас ему Уля была рада как родному.

– Помогите. – Ульяна дрожащей рукой потянулась к ноге, и её опять накрыло, закружило. Когда она очнулась снова, дед присел на корточки и ощупывал лодыжку твёрдыми и точными пальцами. Боль вспыхивала, но от его прикосновений будто гасла на мгновение.

– Ох, деточка, хорошо приложилась. – Дед давил и стискивал ногу, Уля вскрикивала. В лодыжке было горячо, там шумела и пульсировала кровь, но, несмотря на жуткую ситуацию – она валяется в яме, и какой-то дед щупает ей ногу, – ей вдруг стало спокойно.

– Давай-ка вставай. – Дед потянул её.

Уля замотала головой. Ей стало страшно – сейчас опять как накатит, пробьёт раскалённой иглой от пятки до головы! Но дед был настойчив, он тянул её, потом надавил как-то на ключицу, и голова у девочки разом прояснилась. Страх отступил, она взялась за его руку и на раз-два поднялась на ноги. Встала, качаясь на правой. Осторожно наступила на левую и замерла. Нога болела, конечно. Но терпимо, на неё можно было опираться, и не только – а даже идти. Ничего себе!

– Вот и славно, Уля, вот и хорошо. – Дед покрутил головой, будто услышал что-то, и заторопился: – Давай потихоньку, вот сюда становись, ага, вот сюда. Давай, давай, потихоньку…

– Спасибо. – Ульяна отцепилась от деда, только когда они выбрались на бетонку. – Большое вам спасибо… Я бы там…

В носу защипало, и Ульяна разрыдалась, уронив руки.

– Всё хорошо, хорошо, – сказал дед. – Обошлось, всё путём. Запачкалась немного, так это ничего, отстираешь. А нога пройдёт, не бойся. Там ушиб, ничего там нет, ушиб там.

Дед говорил немного странно, повторяя слова, но голос у него был глубокий, хоть и глуховатый. Он как будто обнимал тебя целиком, и ты погружался в него, как в тёплое молоко или горячий воздух бани.

– Ты лучше не ходи в такие места одна, вот и кроссовочки запачкала, и комбинезон…

Уля, которая начала успокаиваться, опять разрыдалась. Кроссики было особенно жалко. Дед поморщился, наклонился поднять сумку, которую она уронила, сунул ей в руки.

– И чего ты там забыла, чего?

– Да так… я…

Сумка раскрылась в её непослушных пальцах, и оттуда выпали Улины магические припасы: и палочка, и мел, и все волшебные зелья. Последним спланировал листок с печатью духа. Дед ничего не сказал. Наклонился, быстро собрал вещи и сложил в сумку. Взгляд его – цепкий и тёмный – задержался на палочке и несколько дольше – на магической печати, но он только вздохнул и похлопал Ульяну по плечу.

– Ты не плачь, Уля, не плачь, не надо тебе плакать. Тебе сильной надо быть.

– Да я стараюсь… не плакать. – Девочка повесила сумку на плечо и закрыла. Господи, какое позорище! Хорошо, что он даже не понял, что это магические ингредиенты.

– Ты уж постарайся. – Взгляд деда вдруг обрёл неожиданную остроту, но Ульяна не успела испугаться. Он сдвинул шапку на затылок и улыбнулся, сверкая металлом окованных зубов. – Ну вот и транспорт.

– Какой?

Дед поднял корявый палец, и Ульяна услышала отдалённый звук мотора. Он нарастал, и вскоре вдали показался квадроцикл. Подъехал и остановился. Жёлто-чёрная агрессивная раскраска сразу бросилась в глаза, и Ульяну аж пот прошиб – именно этот парень к ней в лесу с дурацкими вопросами приставал.

– О, дядь Витя, – сказал светловолосый парень, глуша двигатель. – А вы чего здесь…

Тут он взглянул на Улю.

– Да вот, помоги ей, Антоша, помоги. Видишь, упала девочка.

– Ага, вижу, – согласился Антон, глядя на неё серыми глазами. – Хорошо так упала.

– Ну вот ты чего лыбишься, возьми, довези человека, ей же в СНТ надо. Тебе ж в Мороки, да?

– Да, СНТ «Мороки», – выдавила девочка. – А вы откуда…

Дед сноровисто подсадил её на квадроцикл. Антон явно не возражал.

– Ну ты ж знаешь, как до Мороков доехать, да, Антоша? – обратился он к парню. – Прямо, прямо, потом через овраг и левее, по ячменю, в объезд Гуляй-Поля.

Антон кивнул, включил зажигание.

– Ну вот и езжай, езжай, – заторопился дед. – А то мне пора уже.

– Спасибо вам, – сказала девочка.

Дед Витя сжал её плечо.

– Ты помни, что сказал, помни, девочка. Никак нельзя тебе слабой быть, иначе и сама не разглядишь, и других запутаешь.

– Что вы… о чём вы…

Дед нагнулся к её уху, продолжая удерживать за плечо.

– Ногу, говорю, смажь календулой на ночь. И левомеколем ссадины. Ну всё, бывай!

Он отпустил её и шагнул в сторону.

– Отцу привет, Антон. Ну всё, давай.

Дед повернулся и сошёл с дороги. Шапочка его мелькнула над густыми зарослями борщевика, выплыла возле ракиты, а после пропала. Антон повернулся к девочке.

– Тебя зовут как?

– Ульяна, – пролепетала она. – А откуда… он знал?

– Что?

– Ну имя моё… И что я в Мороках живу?

Лицо у Антона стало скучное, невыразительное. Он сунул ей шлем.

– Надевай, трясти будет.

– Так откуда? – не отставала Ульяна.

– Да не знал он, угадал просто, – буркнул Антон. – Держись давай.

Двигатель взревел, и квадроцикл рванул вперёд.

3. Большая и маленькая ложь

Антон добросил её до въезда на дачные участки. Он бы и дальше повёз – предложил широким купеческим жестом, мол, давай, красавица, но Ульяна представила, что скажет бабушка, когда они с пафосом подкатят к калитке, и наотрез отказалась.

Нет уж, спасибо, дальше она сама, ножками. А ты бы, добрый молодец, валил отсюда подобру-поздорову, пока соседи бабушке не донесли, что внучка разъезжает на квадроциклах. А с виду такая приличная девочка!

Уля представила, как бабушка заходит в комнату, садится на кровать и начинает «серьёзный» разговор о мальчиках, и её закачало. Она слезла на землю. После прыжков на квадроцикле всё тело дрожало, как холодец на танцполе, и это безумно раздражало Улю. Хотя её всё сейчас бесило: и больная нога, и то, что Антон оказался не таким гадом, и то, что ей было приятно, что он её довез, и… вообще всё. Да. Улю бесило всё.

Знакомое, в общем, чувство, здравствуй, старый добрый чёртов мир, ты не даёшь расслабиться. И ещё она хотела забыть то, что случилось на поле, потому что это в голову вообще не помещалось.

Уля дошла до ворот, неловко повернулась и буркнула:

– Ну, я пошла. Спасибо…

– Ага, – сказал Антон. – Точно дойдёшь? Нога уже прошла?

– Нет-нет, всё хорошо! – замотала она головой. – Всё в порядке. Я, короче, пойду…

– Ну давай, – неуверенно сказал Антон. Ему мешала улыбка, которая прилепилась к губам. Уля подумала, что серьёзность ему больше идёт.

– Ага, давай. – Ульяна повернулась и, стараясь сохранять равновесие, торжественно поковыляла на участки.

– Точно всё в норме?

Он ещё, гад, тревожится! Ульяна показала большой палец и с лицом Гарольда, скрывающего боль, двинулась дальше. Зашла за угол сетчатого забора, оплетённого плющом, и почти упала на бетонный столб, который так удачно подвернулся. С облегчением услышала, как мотор зарычал и стал удаляться. Слава всем богам, он свалил! Как же больно-то! Если бы лодыжка могла заявить протест, то это была бы очень громкая публичная демонстрация. Разумеется, несанкционированная. Ульяна растёрла её рукой. Что за дичь сегодня случилась? Сначала на заброшке, с этим дедом Витей, а потом на поле? «Я подумаю об этом завтра, – решила Уля. – Если оно наступит».

Боль неожиданно испарилась. Уля удивилась, опустила глаза и поняла, что водит по ноге тем самым особенным способом, которым водил тот дед в дождевике. Осторожно встала. Перенесла вес на больную ногу. Не больно.

– Вот чудеса, – сказала Ульяна. И торопливо зашагала домой.

Как бы мимо бабушки Леры проскочить, тогда она точно в чудеса поверит.

Она шла разбитой асфальтовой дорогой. Солнце зацепилось уже за верхушки леса, который рос по краю их СНТ. Было тихо – ни души, и Уля шла, машинально считая столбы и оглядывая чужие участки – как это делают все дачники.

СНТ «Мороки» было старинным садовым товариществом, осваивали и распахивали эти бросовые земли ещё в восьмидесятые, обитали сейчас там пенсионеры, и потому далеко не все участки были обнесены профнастилом. Везде торчала рабица, проницаемая для взгляда. Прозрачная жизнь, доступная всем соседям и прохожим, тихая пастораль на шести сотках.

Вот и участок соседки Нины, с фонариками и адскими садовыми гномами, которые выныривали из самых неожиданных мест: из клумбы с петуниями, из зарослей форзиции[2], из раскидистого можжевельника. Гномы притаились под крыльцом, следили за ней своими бессмысленными глазками, они сторожили выходящих из садового туалета и считали капли, падающие в бочку с дождевой водой. Вдобавок Нина имела обыкновение периодически переставлять их. Вот и сейчас гномы выстроились в шеренгу у забора, уткнули курносые пластиковые носы в сетку и тянули к девочке свои коротенькие ручки. Крипота.

Уля сбилась с шага. Возле их дома гудел полицейский уазик. У калитки стояли бабушка Лера и Нина и разговаривали с молодым участковым в голубой рубашке. Бабушка растерянно вертела в руках телефон. Глаза у неё были заплаканы. Участковый задирал фуражку и чесал лоб.

– Валерия Михайловна, вы не волнуйтесь так, наверняка она скоро придёт, – говорил он. – Встретилась с друзьями и засиделась. Это же дети.

– Да какие друзья, мы только приехали!

– Так завела. Это же дети.

– Сергей Сергеич, вы её искать будете?!

– Да не могу я сейчас дело открыть, поймите. – Полицейский снял фуражку и прижал её к груди. – Я вообще мимо проезжал, когда мне позвонили, поэтому и заскочил. По закону в розыск через три дня, а она три часа…

Тут Валерия Михайловна увидела Ульяну и всплеснула руками. Участковый обернулся и победно воскликнул:

– Вот! Я же говорил!

Он торжествующе надел фуражку.

– Уля, ты где была, что с тобой? – трагическим голосом спросила бабушка. – В каком ты виде!

– Бабушка… я… упала… – сказала Ульяна и замолчала. Губы у неё задрожали. Валерия Михайловна подскочила и повела её в дом. Хромота и боль очень удачно вернулись, поэтому Уля хромала и плакала, совершенно не притворяясь.

Вечер прошёл в хлопотах и живописных описаниях. Участковый Сергей Сергеевич уехал, удовлетворившись коротким объяснением – шла, шла, упала, – но от Валерии Михайловны и Нины так просто было не отделаться. Так что Уле пришлось в красках и лицах описывать свои хождения по мукам. Она призналась в малом грехе: что пошла в лес и там свалилась в овраг, пытаясь сфотографировать красивую паутину, которая сверкала на солнце, и тем самым скрыла большой грех – что на самом деле потащилась в заброшенную военную часть – и ни словом не обмолвилась про самый ужасный грех – что её подвёз домой неизвестный бабушке деревенский мальчик на квадроцикле. Почему не позвонила? Так телефон разрядился (он и правда выключился сразу после того видения на поле). Они выплакались, поругались, помирились, обработали травмы Ульяны (дед Витя оказался прав, это был сильный ушиб и ссадины, а не перелом). Бабушка хотела уложить её внизу, но Уля настояла, что будет спать в мансарде.

Принцесса-хромоножка доковыляла до кровати и рухнула в прохладную постель. Зарылась под одеяло. Наконец-то она дома и, кажется, знает, что будет писать завтра. Она поняла: надо ввести ещё одного персонажа! Союзника Алины – возможно, какой-нибудь древний маг Звездобород сможет ей помочь… Возможно… Ульяна ещё пыталась придумывать, но сон подступал всё ближе, мысли путались, и она уснула, так и не дотянувшись до тетрадки. Сон пришёл, прохладный, как вода, и серебристые рыбки закружились вокруг неё, увлекая в мягкую темноту.

Никита вернулся домой поздно. Варя и Вадик довели его до деревни, но дальше он пошёл один. Не хотел, чтобы они к нему домой заходили. Мусора во дворе полно. И ещё дед. Не надо, чтоб с ним лишний раз пересекались. Нет уж, ему и деревенских хватает.

Он уже не сердился на Варьку. Что уж делать, такой характер у девки, куда деваться. Да он и сам виноват, сам сорвался с дерева.

Никита пересёк всю деревню насквозь. Дальше асфальт кончался, и он потопал по грунтовке, уходящей в сторону Семидворья. Голова гудела, в ней что-то дёргалось и шумело. Она была как скорлупа яйца, которое пробует на прочность птенец изнутри. Вот-вот вылупится.

Никита сошёл с грунтовки и двинулся по узкой травянистой дороге, которая поднималась по дну лесистого оврага. Там, в конце подъёма, был дедов дом. Деревья склонялись над дорогой, опускали ветки. Мальчик сорвал осиновый лист, лизнул и прилепил ко лбу. Зачем дед построил дом на отшибе, за краем деревни, Никита не знал. Жутко неудобно. Но дед весь такой был: неудобный, шутник и балабол, ни в какую строку не уложишь, ни в какой мешок не засунешь. Старое шило, пропахшее табаком и кислой кожей. Рожа морщинистая.

Никита миновал вечно раскрытые железные ворота, вросшие в землю. Прошёл по покрытой мхом каменной дорожке, которая вела от ворот к крыльцу. Куча мусора, лежавшая во дворе, сколько мальчик себя помнил, приветственно махала ему метёлками иван-чая и крапивы. Старая сирень простёрла над двором узловатые руки, сжимала воздух сухими пальцами, грозила закату кулачками цветочных бутонов. Крыльцо, крашенное старой белой краской, давно уж просело, припало на сгнившие колени бревенчатого фундамента.

Никита открыл скрипучую дверь, прошмыгнул в тёмные сени и зашёл в комнату. На дощатом коричневом полу при свете голой лампочки, повисшей на чёрном толстом проводе, мальчик увидел деда. Тот лежал на спине, лицо его было спокойно, и только одна рука стискивала ворот потёртой клетчатой рубашки. Старый зелёный брезентовый дождевик валялся у входа. Никита нагнулся и машинально его повесил, не отводя взгляда от деда. Он сразу понял, что случилось.

История третья

Корона бессмертия

1. Дед Горгыч никогда не обрезал сирень

Мобильного у них в доме не было. Удивительно, но дед и без него справлялся. Как-то так выходило, что он всегда был в курсе всех сплетен и новостей, особенно тех, которые его касались. А те, кто хотел встретиться лично, приезжали к нему домой. И, что самое интересное, всегда заставали деда дома – хотя он на месте не сидел. То на пасеку, то на дальний участок, то вообще в леса за каким-то чёртом. И всё время со своей вечной клетчатой сумкой на плече. Сумка была родом из девяностых, сам дед – из пятидесятых, а то и раньше. Словно паук, который протягивает социальную паутину, Виктор Георгиевич, или Горгыч, как его называли, знал всех, и все знали его. Интересно, что грибов и ягод у них в лесах особо не было, всё уже дачники вытоптали, но он всегда притаскивал полные корзины.

Один раз Никита выпросил на день рождения смартфон, так тот приказал долго жить через два дня. Телевизор, правда, был, но старинный, громадный, как гроб, и чёрно-белый, как сорока. Дед его по выходным включал и уходил из комнаты. Как ритуал какой-то. Так что у них в доме электроники не было. Не выживала. А вот всякую технику дед любил. Скутер был, он на нём в совхоз катался, мотоблок был. В покосившемся дощатом гараже навороченный мини-трактор, то ли японский, то ли шведский. И ещё куча оборудования – от ковша и снегоуборочной насадки до плуга и картофелекопалки. Картошку трактор и правда копал резво. Никита даже не знал, сколько такой может стоить. Дядя Леша, Вадиков отец, как узнал, только засвистел – мол, откуда у Горгыча такие деньги. Откуда-откуда. Наторговал, понятное дело. Вот уж что дед всегда умел. На тракторе с прицепом он гонял на пасеку и дальние участки. По деревне или в магазин – на стареньком велосипеде. А так-то пешком. И везде поспевал.

Нет мобильного. Как позвонишь? Как скажешь, что он лежит весь синий на полу и уже не хрипит? Вот Никита оседлал дедов велик и доехал до крайнего дома. Постучался к бабе Тане. Долго стучал, не жалел кулаков – баба Таня уже глухая, сразу не услышит. Сказал, что к чему, просил вызвать скорую. Потом вышел, сел на скамейку, тёр кулаком сухие глаза. Смотрел бессмысленно на оранжево-жемчужный закат над Сорным лесом.

Это так дед его называл, хотя сам туда ходил постоянно. Никиту с собой не брал. Везде брал. На рыбалку ночью – ставить верши в озере или ловить на новомодный спиннинг, который ему подарили покупатели. На пасеку. На дальние поля, картошку сажать и убирать. В город брал. А в лес не брал. Почему – непонятно. Дед Витя, Виктор Георгиевич, или Горгыч, не любил объяснять. Он чаще шутил – так, что всякая охота пропадала спрашивать, – или отмалчивался. Нет, и всё. Никита молчанию не огорчался, давно привык. Дел и так полно в доме было, особенно после того, как мамы не стало. А теперь вот и деда.

Таня охала и говорила, что всё обойдется, что и не после такого Горгыч поднимался, но Никита чувствовал, что нет. Не обойдётся.

Парень посидел ещё немного у Тани, взял каменные сушки, которые она насовала ему в руки, и пошёл на дорогу встречать скорую. Спина почти прошла, а вот голова то кружилась, то переставала. Наверное, у него сотрясение.

Скорая прикатила часа через два. Фельдшер уронил пару дежурных фраз, выяснил обстоятельства: да, пришёл, лежал на спине, а рука вот так на груди была. Нет, не говорил, только смотрел и скрипел. А потом перестал скрипеть. Фельдшер покивал. Закурил. Поглядел на сирень.

– Здоровая какая. Не стригли, что ли?

– Не стригли, – сказал Никита. – Зачем?

– Для красоты. У меня дома сирень как куколка, вся такая аккуратная, глаз радуется.

Они помолчали.

– Дед у тебя сорокового года, что ж ты хочешь, – вздохнул фельдшер. – Время уже.

– Какое время? – Мысли в голове у Никиты ворочались тяжело, как каменные жернова из дедова сарая. И всё так же шумело, как в тот момент, когда он свалился с дерева.

– Такое, брат, время. – Фельдшер затянулся.

– Куда вы его, – вяло спросил Никита.

– В Дебряново, в морг, – пожал плечами фельдшер. – Родные-то у тебя есть? Есть к кому пойти?

Никита помолчал. Потом сказал:

– Конечно есть, не волнуйтесь.

– Мобильный есть? Нет? Ну ты даёшь. Ну ладно. – Фельдшер сунул ему распечатку с телефонами. К листу бумаги скрепкой была прикреплена визитка. – Позвони сюда, скажут, что и как с дедом. А тут, – он щёлкнул ногтем по визитке, – ребята хорошие. Помогут, всё оформят и как надо сделают. Ну, чтоб всё по правилам. Дед-то крещёный у тебя?

Никита пожал плечами. Ни иконы, ни крестов в доме он не видел, и в ближайшие церкви – в Смоляниново и в совхозе «Путь коммунара» – Горгыч не захаживал.

– Ну, разберётесь! – Фельдшер хотел ещё что-то сказать, но просто выбросил окурок и полез в машину. – А сирень постриги.

Скорая увезла Виктора Георгиевича по сырой лесной дороге. Сотни раз он шёл по ней – зимой и летом, после дождя и в самый жар, на велосипеде, пешком или на тракторе. Сколько раз они вместе шли по ней. А теперь вот один уехал.

Никита посидел на скамейке. Покидал сушки в кучу крапивы у забора. Потом тётя Алина, мама Вадика, пришла и позвала его к ним домой. Никита согласился. Они поужинали, помотались по двору, покормили кур, обсудили дуру Смирнову, посмотрели телевизор. Дядя Лёша, папа Вадика, шумел, болтал и подбадривал. Под ногами моталась пухлая пушистая кошка Колбаса, вопила младшая сестра Вадика Олеся – она ругалась с Ваней, их самым младшим, нахальным трёхлеткой, который уже успешно раскидал лего и претендовал на Олесиных кукол. Во всём этом бардаке было столько жизни, что Никита забыл о том, что дед умер.

Накатило только вечером, когда они легли спать. Тётя Алина положила их на большом крытом крыльце, на раскладушках, и выдала по одеялу. Вадик ворочался, говорил о всякой ерунде, не решаясь сказать о том, что встало между ними тенью. Да и спроси он, что бы ответил Никита? Давай, держись? Даю, держусь.

Они будто бродили вокруг огромного невидимого провала, от которого тянуло холодом, и никак не могли перебросить через него мостик из слов.

– Жалко, что твой дедушка умер, – сказал наконец Вадик.

– Да, – ответил Никита. – Жалко.

– И что теперь будет? Как ты теперь один?

Никита молчал. Вадик поворочался ещё немного и заснул.

Сумерки наползали, становилось прохладно. Над холмом выплыла луна, как торжественный серебристый корабль.

Никита полежал ещё немного, потом встал и надел сандалии.

Тихо открыл дверь, вышел во двор. Осторожно, чтобы не греметь, отпер и закрыл калитку и пошёл по утоптанной тропинке, белой в призрачном ночном свете. Трава, раздробленная на полосы белого и чёрного, казалась отлитой из чернёного серебра. Шумел, то надуваясь, то сдуваясь, хор ночных кузнечиков и прочих тварей, купающихся в остывающем жаре, который поднимался от земли и клубился в травах. За околицей над головой пролетела сова. Никита снял сандалии и пошёл по тёплой земле и жёсткой траве босиком. Когда он шагал по оврагу, над ним замелькали летучие мыши. Наконец он поднялся на холм. Дом, припавший к его вершине, казался старым зверем, спящим во всякое время суток.

Никита вошёл, не зажигая света. Автоматически запер дверь на крючок. Обычно дед спал в той комнате, где он его нашёл. Никита – за стеной. Изба у них была пятистенок, и пятая стена делила её пополам. Никита сел на постель, снял со стены гитару, которая тускло блестела струнами в полутьме, провёл по ним. Взял аккорд. Лёг на кровать, положил гитару на живот и начал водить ногтем по ребристой поверхности басовой струны. Если бы кто-то спросил: «Что ты чувствуешь?» – он бы смог выдать этот звук. Это было то, что Никита чувствовал, – вибрирующее, металлическое, дребезжащее. Наверное, боль.

Отца Никита не помнил вообще. Александр Петрович, или Сашка, как его определял дед, исчез с жизненного горизонта их семьи, когда Никите исполнилось полтора года. Он был приезжий, не гуляевский, и мама с ним встретилась на ферме. Говорила, тракторист он, тверской, что ли.

Маму Никита запомнил. Она умерла, когда ему было шесть. Что случилось, он не знал. Дед сказал, что мать утонула. Взрослые, с которыми Никита пытался говорить, обычно меняли тему или отвечали: «Ну утонула, что уж тут». Сердце схватило, когда на пруду купалась, откачать не успели. Почему она его с собой тогда не взяла? Никита не помнил. Он вообще это время различал как сквозь пыльное стекло. Помнил, как скучал по ней, как ему было плохо. Помнил, как плакал – долго, безутешно и так сильно, что заболел. Его крутило, жгло и било. И сны, липкие, бесконечные сны, чёрная трясина, которая засасывает, и остров посреди этой болотины. Никита идёт, идёт и всё время оступается с кочек в тёмную грязь. Та тянет его вниз. Там, на дне, что-то страшное. Оно ждёт, хлопает толстыми губами, но Никита выгребает и снова идёт к острову. Он его видит – такой плоский, весь в редких тонких берёзках и сосенках, а ещё камень там, белый. На камне сидит мама. Его ждёт. А потом как-то отпустило: сны прекратились, температура спала. Полегчало.

Когда Никита встал с постели, он уже зажил другой жизнью. С дедом.

Горгыч мало с ним разговаривал, но много был рядом – и в обычном, повседневном, смысле, и в телесном. Часто придерживал за руку, приобнимал за плечи, касался запястья и всякий раз как-то вовремя – когда на Никиту накатывал давний озноб, отголоски болезни. Его отпускало, и можно было жить дальше. Дед оформил опекунство, и на следующий год Никита пошёл в школу в Василькове.

Когда Никита проснулся, то не сразу вспомнил, что случилось вчера. Полежал немного, повернулся. Рука коснулась гитары, которая лежала на полу. Тут он всё вспомнил, и вставать расхотелось. Мальчик накрылся одеялом и приготовился спать долго и яростно – о, Никита при желании мог и часов двенадцать выдать. Но сон не шёл.

Обычно дед в это время уже уходил по делам. На кухонном столе, который летом стоял на крытой террасе, всегда лежала пара бутербродов с крупно нарезанной колбасой и стоял стакан молока. И откуда его дед брал – загадка. В холодильнике Никита ничего такого никогда не видел, в магазине дед молока не покупал. Да и не магазинное это было молоко, домашнее.

Никита всё же встал и вышел, сонно щурясь. Ступая босыми ногами по прохладному полу, доплёлся до умывальника, долго фыркал, лил воду на затылок, тёр уши. Затем утёрся полотенцем, взглянул в зеркало. На него смотрел усталый и всё ещё сонный Никита Узов.

Мальчик вышел на крыльцо. Полосы утреннего света, разлинованного окнами в мелкие ромбики, лежали на истёртом коричневом полу и старой скатерти в синюю клетку. На столе стоял стакан молока и тарелка, накрытая блюдцем. Никита так и застыл. Подошёл, приподнял блюдце. Два бутерброда: белый хлеб, горбушка, отрезанная от кирпичика. Ещё тёплый. Как он любит. Никита осторожно попробовал – хрустящий. И молоко парное. Вчера на столе ничего не было. Да и если б дед оставил, за ночь остыло бы. Никита отложил бутерброд, подошёл к двери. Закрыта на крючок: как он вчера накинул, так и лежит. Мальчик поднял крючок, открыл дверь. На верхней ступеньке бетонного крыльца лежали сушки, те самые, баб-Танины, каменные, не прожуешь. Хлебобулочные были выложены в ряд. Никита зачем-то сосчитал их. Десять. Собрал в башенку и швырнул в крапиву. Туда же, куда отправил вчера.

Парень вернулся и проверил холодильник. Колбаса была, вот она, краковская, дед позавчера купил. Хлеба не было. Он прошёл по дому, подёргал окна – может, залез кто? Нет, в половине окон они зимние рамы ещё не выставили, а где перевели окна на летний режим, везде шпингалеты повёрнуты намертво. Никита проверил и дверь, которая вела на птичник – старую пристройку к дому, где когда-то держали скотину и птиц, а последние лет двадцать Горгыч сбрасывал всякий мусор. Но там в дверной засов был вогнан мощный железный болт.

Мальчик сел за стол. Чёрт знает что. Кто мог сюда ночью залезть и приготовить ему завтрак? Вадик? Тётя Алина?

Он взял бутерброд, сунул ноги в сандалии и вышел на двор. Роса ещё не сошла, и следы на траве оставались за ним чёткие и тёмные. А других не было. Никита добрёл до железных ворот. Туман затопил Гуляй-Гору. В его белом море исчезли и ближние дома, и поля, и леса, и низина, заросшая ивами, в которой лениво вилась речка Берёзовка, и молочная ферма, и трасса. Машин не было видно, только глухой шум долетал из глубины туманного моря. Шум усиливался, из тёмного оврага высунулись два столба рассеянного света, заворочались в тумане взглядом слепого Вия, потом сосредоточились на воротах, стали ярче и отчётливей.

Из оврага выехал серый уазик с синей полосой по боку. Никита вздохнул и откусил бутерброд. Участковый припарковался на склоне, у дикой яблони, и выпрыгнул из машины. Пошёл к Никите через луг, поправляя фуражку. Он её почему-то всегда поправлял. Велика, что ли?

– Привет, Никит.

– Здрасьте, Сергей Сергеич.

– Завтракаешь?

– Улики уничтожаю.

– Чего? – Участковый напрягся.

– Завтракаю. Хотите тоже, у меня ещё есть?

– Спасибо, я уже. – Участковый вздохнул и вынул чёрную папку. Вид у неё был невеселый. Ничего хорошего от чёрных папочек ждать не надо, это Никита давно понял, после первого визита к директору школы за драку в третьем классе. И сейчас он догадался, что участковый вряд ли сообщит ему что-то приятное.

– Я вот зачем приехал… Я тут вообще проезжал по вызову и решил заскочить… – Сергей Сергеевич замялся. – Прими, в общем, соболезнования. По поводу Валерий Георгиевича.

Никита кивнул. В носу у него защипало, но он резко утёрся рукавом.

– Я вот зачем… – Участковый поворошил распечатки в папке и захлопнул её раздражённо. – У тебя родственники есть? Тётки, дяди?

– Вроде нет, – пожал плечами Никита. – Дед не рассказывал.

– Ага, ага… и я вот не нашёл. Но, может, есть у него в записных книжках там? Номера, адреса?

– Я посмотрю, – сказал Никита. Он уже догадывался, но пусть это будет не так, пусть Сергей Сергеич просто так приехал. Пусть он не говорит.

– В общем, я это к чему. – Участковый выдохнул. – Дед у тебя опекун был, единственный. Раз его нет, мы тебя пристроить должны.

– В смысле пристроить? – обалдел Никита.

– В детский дом, – сказал участковый. – По закону ты несовершеннолетний.

– Не поеду я никуда, – запротестовал Никита. – У деда пчёлы. Скоро роиться будут. Картошка ещё. Куда я от картошки?

– Да, блин, какие пчёлы! – Сергей Сергеич снял фуражку и протёр зарождающуюся лысину. – Тут ещё с наследством разбираться сто лет, – пробормотал он себе под нос. – Вот же дал Горгыч, столько дел на него завязано…

– Чего?

– Я говорю, ты не можешь сам жить! – переключился Сергей Сергеич. – За тебя взрослые должны ответственность нести. У тебя ни денег, ни паспорта.

– Мне через два месяца четырнадцать, – упёрся Никита. – Паспорт будет.

– Так, Никит, давай без ерунды, – строго сказал участковый. – Закон есть закон. Станешь совершеннолетним, всё твоё будет. Никуда не денется.

– Это когда?

– Ну, года через три.

– Да тут дом развалится, – возмутился Никита. – Пчёлы передохнут, всё зарастёт нафиг.

– Давай без дискуссий. – Участковый надел фуражку. – Я чего приехал? Сказать, чтобы ты вещи собрал, какие тебе нужны, документы там – и свои, и деда. Мы с опекой сегодня вечером приедем и тебя отвезём.

– Куда?

– Сначала в центр временного содержания. Потом оформим документы и в детский дом.

– А зачем?

– Ё-моё, ты снова! – Участковый снял фуражку. – Никит, я вот серьёзно: сейчас тебя в машину запихну и отвезу в отделение. К нему по-человечески, а он…

– Я про этот ваш центр… – сказал Никита. – Зачем мне туда?

– Так положено. Кормят там, одежду стирают, лечат, если больные. Туда всех детей помещают, кто без присмотра, бездомных, кто бродяжничает.

Никита обвёл рукой двор и дом и проникновенно сказал:

– Сергей Сергеич, так я не бездомный.

Участковый нервно надел фуражку.

– У нас стиралка есть, в холодильнике продуктов полно, – укреплял свой успех Никита. – Куда я отсюда денусь? Можно я тут пока поживу, пока вы там свои документы будете оформлять?

Сергей Сергеич вздохнул.

– Мне твоё свидетельство о рождении нужно, оригинал.

Никита без запинки выпалил:

– Так оно в школе.

– Да? Ну ладно, позвоню им. Учти, через два, максимум три дня мы с Людмилой Петровной приедем за тобой.

– Это та, что ли, крашеная? – прищурился Никита.

– Не крашеная, а мелированная, Узов, – твёрдо сказал участковый. – Она тебя тоже помнит. Как вы в позапрошлом году с Вадиком Мурашёвым на ферму забрались и коров из баллончика раскрашивали. Всё, я поехал. Два дня, Узов.

Участковый пошёл к машине. Никита смотрел, как уазик разворачивается и исчезает в редеющем тумане. Потом вернулся в дом и сел доедать второй бутерброд. Непривычная холодная сосредоточенность, которая пришла к нему во время разговора с участковым, исчезала. Что делать дальше, парень совершенно не знал. Поэтому пошёл снова спать.

2. Клад Николая Фёдоровича

Когда Ульяна проснулась, в ладони у неё лежала щепка. Продолговатая, узкая щепка сухого дерева. Уля её понюхала – пахло пылью и чуть заметно сосной. Девочка закинула щепку за кровать и забыла. Дом принимал новых жильцов, согретый их теплом, потрескивал и расширялся. Дом дышал. Неудивительно, что сыпалась всякая дрянь.

За завтраком Уля завела светский разговор. Сначала они обсудили неожиданный ночной холод и удивительные туманы, которые затопили участки этим утром. Яблони за окном смутно выступали из белизны, а забор и дорогу и вовсе было не разглядеть. Сквозь лесные верхушки солнце протянуло золотые пальцы, и туман стал редеть, поддаваться под их давлением и таять. С погоды они свернули на дедушкину жизнь. Не сказать, чтобы бабушке была очень интересна эта тема, но игнорировать Николая Фёдоровича, сидя на его даче, было сложно.

– Да я не помню, чем он занимался, – сказала она, складывая чашки в раковину. – Что-то с мозгом. Я не вникала. Работал в Институте Бессмертия.

– Где? – изумилась Ульяна.

– Его так в народе называли. Институт биологии и мозга, что ли. Они там изучали неизвестные возможности мозга. Ещё со сталинских времён.

– Неизвестные – это всякие суперсилы? Телекинез? Телепатия? Серьёзно?!

– Разные, – уклончиво ответила бабушка. – Он о работе не много рассказывал. Тебе, говорил, будет неинтересно.

– Ничего себе неинтересно, – пробормотала Уля. – А как ты с ним вообще встретилась?

– На дне рождения… – Валерия Михайловна остановилась, припоминая. – Да, Лены Ищенко. Она моей подругой была по институту, а Николай – младшим братом её тогдашнего кавалера.

– И влюбилась. – Ульяна взяла салфетку и принялась её заполнять абстрактными узорами.

– Ну, заинтересовалась. Он про Рериха рассказывал, про Блаватскую. Интересно. Тогда модно было, вся эта мистика.

– Вот почему у него такая библиотека.

– Да уж, – вздохнула бабушка. – Придётся всё вывезти на помойку… Или сжечь.

Ульяна остолбенела.

– Зачем книги сжигать?!

– А что с ними делать?

– Можно же отдать кому-то! Соседям…

Бабушка ушла в комнату, вернулась со стопочкой книг и с выражением зачитала названия:

– «Типы высшей нервной деятельности крупного рогатого скота и лошадей»? «Физиология мозжечка»? «Переживающие срезы мозга»? Как думаешь, Нина возьмёт?

– Ну, может, кто-то ещё возьмёт, – неуверенно предположила Уля. – Или в Москву увезти.

– Да тут вся дача в книгах! – всплеснула руками бабушка. – Грузовик нужен. И потом – кому они в Москве нужны?

Уля встала. Внутри у неё завивалось что-то похожее на зародыш злого урагана. Сейчас она почти ненавидела бабушку.

– Нельзя жечь книги, – отчеканила она.

– Ох ты, Господи, что ж с ними делать, – изумилась бабушка.

– Беречь! Отдать в библиотеку!

– Папа приедет и выбросит всё, вот увидишь.

Уля даже окаменела от ярости на секунду, но потом выпалила:

– Это моя дача! Мне её дедушка оставил!

Бабушка заморгала.

– Ульяна, я тебя не узнаю! Ты как со взрослыми разговариваешь?

– Я вам запрещаю трогать книги! – прошипела Уля.

Она поднялась на второй этаж и хлопнула дверью так, что в шкафчике жалобно звякнули свежевымытые чашки. Потрясённая бабушка осталась на кухне.

Это был первый раз в жизни, когда Уля повысила голос на старших, и Валерия Михайловна решила всё обдумать, прежде чем принимать воспитательные меры. Для начала надо позвонить дочери.

Ульяна лежала на кровати. Внутри ярость боролась с недоумением. С чего она так набросилась на бабушку? Дались ей эти книги. Девочка села и провела рукой по корешкам. Представила, как их облизывает пламя. Как темнеют страницы и на них проступают коричневые, а после чёрные пятна. Как синевато-жёлтый огонь закручивает листы и буквы становятся серебристыми, отпечатанными на пепле. Уле стало так противно, что она будет к этому причастна. И ещё в самой глубине, так глубоко, что ей самой трудно было разобраться, пряталось удовольствие. Она была рада, что накричала на бабушку. Эта мысль её обожгла, Уля так и села на кровати, вцепившись в подушку. Она кричала на бабушку, и ей понравилось. Всё это требовало времени для обдумывания.

– Привет, Ритусь, – долетело снизу. – Да, доехали хорошо. Да-да, без проблем. Вода есть, хорошо, да. Как Уля? Да знаешь, вчера такое вот случилось… ничего страшного… нет-нет…

Ульяна вскочила и зашагала по кровати. Это же бабушка нарочно так громко говорит, чтобы она слышала! Конечно, Уля знала, что бабушка обязательно расскажет маме и всё ей доложит. Но чтобы вот так, напоказ, чтобы всё было слышно! Могла бы дождаться, пока она уйдёт гулять.

Девочка в бешенстве запрыгала по кровати. Это. Просто. Несправедливо! Плевать, что пол шатается, и шкаф качается, и книги летят на пол. Плевать, что люстра над головой у бабушки ходит ходуном. Просто плевать.

Ульяна подпрыгнула, вытянула руки вверх и ударилась ладонями о потолок. Приземлилась и тут же упала, подвывая от боли. Щиколотка, которую она травмировала, болела в два раза сильнее. У Ули даже слёзы выступили от боли и общей несправедливости. Она опрокинулась на спину, качаясь, как игрушечный конь-качалка, и обхватила ногу руками. Сжимала, растирала, шипела сквозь зубы, и постепенно боль начала отступать. Пальцы танцевали сложный танец – тот самый, который использовал дед в дождевике. Ульяна откинулась, зажала уши подушкой, чтобы не слышать бабушку, которая методично перечисляла её грехи и вздыхала, как ей тяжело.

Девочка уставилась в потолок. Кажется или этой щели раньше не было? Точно. Прямо над её кроватью одна из пластинок вагонки чуть отошла. Наверное, Ульяна её рукой сдвинула, когда прыгала. Она встала, подпрыгнула ещё раз и легко сдвинула дощечку внутрь. Что за дом, всё разваливается. Теперь оттуда будет мусор сыпаться, пока она спит.

Девочка поставила табурет и, шатаясь на зыбком и мягком матрасе, добралась до потолка. Надо срочно поправить, а то бабушка навесит на неё и разрушение дачи. Она засунула руку, подцепила дощечку, потянула. И почувствовала, что зацепила что-то массивное. Там что-то было. Коробка? А если там крысы? Или осы? Она видела ролики, что осы очень любят селиться в таких местах. Уля пошевелила дощечкой, готовая бежать в любой момент. Тихо и пыльно. Была не была! Она сунула руку и нащупала край коробки. Потянула, подтащила. Да, так и есть, картонная коробка. Довольно тяжёлая, там явно что-то есть. Ей пришлось выдавить ещё две доски, чтобы вынуть таинственную коробку. Она кое-как поставила их на место, надеясь, что бабушка не будет присматриваться, и села на кровати. Внизу между тем продолжался разговор. Бабушка уже забыла про Ульяну и перешла к насущным проблемам – погоде и местной дороговизне. Сейчас вот обсуждала, какие конские цены заламывают фермеры на творог.

– Хотела сырнички сделать, представляешь? Ага, и сметана так же, да. Ужас просто, – причитала бабушка.

Это ещё на полчаса, если маме не надоест.

Ульяна закрыла дверь. Потом подумала и придвинула к двери ещё и стул. Ну, посмотрим, что за тайны у деда Николая. Была, конечно, вероятность, что там новогодняя гирлянда 1988 года выпуска Елабугского игрушечного завода, или пыльная борода Деда Мороза, или набор паяльников, или ещё какая-нибудь техническая фигня. Может, у него вообще был склад на потолке, и Ульяна просто проглядела дверцу, которая открывала доступ к этой пещере дачного Али-Бабы. Но проверить стоило.

Клад выглядел как пыльная картонная коробка, пролежавшая на чердаке лет тридцать: бурые пятна, грязный скотч, мятые углы. Уля разрезала её канцелярским ножом и открыла клапаны. Девочка удивлённо потрогала металлизированную фольгу, в которую, как курица в духовке, было завёрнуто содержимое.

Фольга рассыпалась хлопьями, клочками и полосками. За эти годы она склеилась, и девочка больше пилила, чем разворачивала. Но наконец убрала последний слой. Блин. Точно, гирлянда. Только какая-то странная. Видимо, ретро. Винтажный дизайн. Оборонная мишура, дождик массового поражения, советский киберпанк. Гибкие проводочки, много серебристой проволоки, какие-то металлические антенны. Узоры этой проволоки показались Уле смутно знакомыми. Полная чушь.

Ульяна вытащила чудо советской технической мысли. Встряхнула, сбрасывая остатки фольги, и вдруг эта штуковина гибко качнулась, полоски металла упруго развернулись и со щелчком собрались в круг. Все проводки, проволочки и антенны заняли свои места, и из бессмысленного хаоса в руках Ульяны возникла красота. Гибкий обруч, который расширялся и сжимался под руками, тончайшего плетения ажурная металлическая сетка, куполом опирающаяся на этот обруч, рожки антенн симметрично по шести секторам. Что-то похожее на прозрачные проволочные крылышки по бокам. Но точно не гирлянда. Больше всего штуковина походила на корону. Никаких проводов, разъёмов и отсеков для батареек. Просто хитроумно сплетённое из металла изделие. Дедушка, вы в своём НИИ праздновали Новый год и кто-то нарядился советской кибер-Снегурочкой?

Уля подошла к зеркалу и, недолго думая, примерила. Нет, не Снегурочка – Снежная королева. Обруч сжался, мягко обхватывая голову. Рожки изогнутых антенн упёрлись в виски и затылок. Ажурная сетка легла на волосы. Крылышки поднялись по бокам. Да, корона Снежной королевы. Конечно, если пустить белые светодиоды, будет круче, но тогда светодиодов не было. Нет, в её книге корона Бессмертия выглядит гораздо круче. Она сияет зелёными огнями, а острое навершие выковано из метеоритного железа. Она дарит бессмертие и могущество. А это просто забавная вещица.

Уля поморщилась. Обруч, который казался сперва мягким, теперь давил на виски. Девочка сняла корону, положила её в коробку и засунула под кровать. Надо будет зимой на ёлку повесить. Жалко, что тайник оказался пустышкой.

Уля упала на кровать и достала тетрадь для заметок. Вообще у неё их было целых четыре: для заметок, для наблюдений и впечатлений, для планов, набросков и эскизов и ещё одна для её великого романа. Они различались по дизайну, типу бумаги и оформлению. Ульяна методично подходила к охоте на свою музу.

Надо срочно записать всё, что случилось вчера: и на заброшке, и на поле, и про Антона, и про эту корону. Пока не исчезла первая свежесть впечатлений и в памяти живы подробности.

Ульяна действовала не абы как, а по науке, следуя бестселлеру «Секреты великих писателей. Сто и один способ начать и закончить свою книгу». Не все советы ей подходили – например, творческие методы Сартра или Чарльза Буковски были слишком. А вот совет с тетрадками понравился. Но сегодня ручка выскальзывала из рук. Странно, вроде и выспалась, а так рубит. Уля едва успела вывести слово «вчера», как провалилась в глубокий сон. В очень странный сон. Всё те же рыбки влекли её по коридору, полному зелёной прохладной тьмы, пока не привели в большой тёмный зал, полный странных и притягательных созданий: люди, бывшие рыбами, деревьями, камнями, мёртвые люди, которые никак не могли умереть, и ещё множество существ, никогда не бывших людьми. Они стояли по одному и группами, перемещались, кружились, но будто бы всегда держались вокруг некоторого центра. Течение влекло её дальше, сквозь эти призрачные толпы, всё глубже и ближе к точке невидимого, но ощущаемого тяготения, пока Ульяна не увидела Её. Она была выше любого создания на этом подводном балу, рыбки составляли её струящееся живым серебром платье, мёртвые и живые кружились вокруг неё. Уля узнала её, это была та самая девочка и одновременно старуха. Она была красивая и чудовищно ужасная, Уля не могла разглядеть её лицо, но знала, кто это. Она повернула голову. Она посмотрела на неё. Она поманила её. И Ульяна проснулась.

– Ульяна, выходи! – Дверь в комнату открылась, стул отъехал и упал. Бабушка просунула голову, нахмурилась. – Что это за новости. Уля, я тебя зову, а ты спишь посреди дня.

– Я себя неважно чувствую… – Девочка села на кровати.

– Скандалы устраивать она может, а ответить бабушке нет, – забурчала Валерия Михайловна. Но сразу же смягчилась: – Ладно, лежи. Скажу, что ты заболела.

– Кому скажешь? – встрепенулась Уля.

– Там мальчик пришёл, тебя спрашивает.

– Какой мальчик? – похолодела Ульяна.

– Да вот и я бы хотела знать, – хмыкнула бабушка. – Говорит, Антон его зовут.

– Антон… – Девочка спрыгнула с кровати. – Вот блин.

– Что-что? – оторопела бабушка, которая никогда таких слов от внучки не слышала.

– Ничего, ничего. – Ульяна распахнула дверь. – Я пойду сама скажу, что голова болит.

Голова и правда была какая-то звенящая, пустая. Уля слетела вниз по лестнице, надела босоножки и сбежала по крыльцу. Нет, только не это. Вчерашний Антон стоял у калитки и обдирал по ягодке несозревшую гроздь калины. Парень увидел её и расплылся в дурацкой улыбке.

Ульяна двинулась к калитке, полная решимости и вопросов: как он нашёл её участок и какого чёрта тут вообще забыл?

– Привет, – поздоровался Антон. Гроздь калины мелькала в его пальцах, Ульяна мимоходом заметила, какие они длинные.

– Сегодня без квадроцикла, – заметила Уля, хотя хотела завернуть его так, чтоб он вообще к участкам не приближался. Теперь же бабушка ей учинит допрос часа на два: кто он, откуда, как Уля с ним встретилась и почему ничего не сказала. А потом ещё и соседи пойдут языками чесать, им, пенсионерам, делать больше нечего. Вон Нина уже вышла, ходит, переваливается, наблюдает. Уля стремительно становилась персонажем истории «Про одну девочку». Нет, если ей дорога жизнь и рассудок, то его надо отсюда побыстрее отправить.

– С квадроциклом не пускают, – пояснил Антон. – Сторож у вас строгий.

Его серые глаза смеялись, а зелёные ягодки так и летели вниз.

– Ты как узнал, где я живу?

– Так у сторожа и спросил, – пожал плечами Антон. – Выйдешь? Покатаемся?

Ульяна покачала головой. Нет и ещё раз нет. У неё роман в самом разгаре, как же там бедный полуэльф Карамель, чёрт, надо уже ему одно имя придумать. Как же Алина и её корона Бессмертия и весь мир Эхинацеи? И даже если бы вся толпа волшебных персонажей согласилась подождать, как она всё это объяснит бабушке. И маме. И папе. Особенно папе.

– Я… – Ульяна облизала пересохшие губы и взялась за причудливую сетку забора. – Я…

Мир вздрогнул, замер на мгновение и весь поплыл – вращаясь вокруг Ули, как медленный калейдоскоп. Будто она была центром карусели, а всё на свете решило разом купить билет и покататься. Потекли по кругу облака, задрожало солнце, побежали друг за дружкой дома, заборы, дальние верхушки леса и ближние яблони, печные трубы и электрические столбы. И она сама от себя отделилась и потекла со всеми, как зыбкий тягучий образ: и каштановые волосы, и тонкие нежные губы, и узкий нос с горбинкой, и вытянутый овал лица, и опять волосы, и белые запястья, и розоватые пальцы, вцепившиеся в сетку забора… Вся её фигура, стройная и хрупкая, на которую хотелось смотреть и смотреть, а потом украсть и спрятать внутри себя, как то драгоценное, о чём никому не рассказать, потому что нет языка, который сможет передать эти зелёные глаза, которые мерцают… И опять губы, и нос, и волосы…

Уля отшатнулась. Прижала руки к лицу. Ощущение обруча, который сдавил ей голову, вернулось с новой силой. Что она только что почувствовала?

– Ульян, ты чего? – Антон бросил терзать калину и смотрел на неё встревоженно.

– Я… не могу, – хрипло сказала девочка. – Не могу сейчас…

Её опять накрыло щемящей волной нежности и тяги, уже слабее, отголоском того сложного ощущения. Она замотала головой.

– Не сегодня, нет. Плохо мне, у меня голова… – Она повернулась к дому. – Голова болит.

– Тогда завтра, да?

Ульяна обернулась, и в третий раз её накрыла та же волна – совсем слабо.

– Да, – сказала она. – Завтра давай. Только не приходи сюда.

– Погоди, погоди. – Антон опёрся на калитку. – Может, номер дашь?

Уля покачала головой. Её мутило.

– Давай завтра, – шёпотом попросила она. Антон просиял.

– Я тебя за воротами подожду тогда? Во сколько, в одиннадцать?

Девочка слабо помахала рукой. Пусть будет одиннадцать. Ей бы в комнату, ей бы на кроватку. Лишь бы он свалил.

И он свалил, весёлый как чёрт.

Уля вернулась в дом. Бабушка, которая за всем, несомненно, наблюдала, сунулась к ней с вопросами, но только взглянула на внучку, как сразу переключилась в режим жизнеобеспечения. Потрогала лоб, охнула, уложила Улю в кровать и поставила градусник – тот выдал тридцать восемь и два.

Уля, Уля, что ты почувствовала?

При виде температуры у Валерии Михайловны все вопросы окончательно отпали, она принесла чай с малиной и лимоном, сунула внучке таблетку жаропонижающего и на цыпочках удалилась консультироваться с мамой.

Что это было, Уля?

Ульяна осталась одна в странном мерцающем состоянии – сон не сон, а какое-то забытьё. На этот раз видений с рыбками не было. Ей чудился забор вокруг их участка. Он разворачивался у неё в голове, как лента папируса, двигался под пальцами, и те символы, которые ей воображались отлитыми в металле, оживали и соединялись в предложения. Весь забор казался книгой, написанной на сотне языков сразу, и эта книга металлической змеёй обнимала участок, текла по рукам, превращалась в ажурное платье, вилась вокруг головы, как обруч. И давила, давила, давила…

Уля услышала треск. Головная боль не давала ей покоя. Девочка села. Снова этот треск, но только слабый, откуда-то из-под кровати.

Что ты почувствовала там, у забора? Отчего у тебя так болит голова?

Озноб бил её, мурашки прокатывались по телу. Девочка сползла на пол, встала на колени и заглянула под кровать. Треск оттуда, из старой коробки. Дрожащей рукой Уля подтянула её ближе, открыла клапаны. Корона кибер-Снегурочки светилась холодным чистым светом, похожим на лунный.

Ты же знаешь, что это было, да? Это то, что он чувствовал, когда глядел на тебя.

Ульяна толчком загнала коробку поглубже, к самой стене. Она отвернулась, и её вырвало.

История четвёртая

Сушки и черепа в подвале

1. Волшебные пчёлы деда Горгыча

Дед торговал мёдом. Тот у него был особый, целебный какой-то, так что каждый сбор выкупали почти сразу же хмурые братья Майсурадзе. На старенькой «Субару» подъезжали и увозили бидоны с мёдом, толстые соты, истекающие тягучим золотом, молочко, пергу[3], прополис[4] и прочие пчелиные радости. Горгыч этими пчёлами и лечил. Ставил укусы разным толстым тёткам, которые приезжали к нему в домик на пасеке. Никита не вникал в такую ерунду. Ходят и ходят, денег дают за то, чтобы их пчёлы покусали. Мало ли дурных людей.

А больше вроде ничего и не делал Горгыч. Никита никогда не задумывался, откуда у деда деньги на японскую технику и велосипед с обвесом «Шимано». Подарили, по дешёвке с дефектом купил, мало ли… Что, у Никиты других дел нет? Жили нормально, еда была, одежда тоже, гитару дед ему купил хорошую. Но тут пришлось задуматься.

* * *

Никита проснулся от стука. Сначала похолодел – неужели опека? Обманул Сергеич, три дня ж давал! Глянул в окно – вроде нет, стоит у ворот какая-то иномарка, а по двору тётка ходит в брючном костюме. Стрижка короткая, почти ёжиком, плечи широкие, подбородок тяжёлый. На их учительницу ОБЖ похожа. И в окна заглядывает, по телефону говорит. Совсем не крашеная Людмила из опеки.

Никита приоткрыл окно в своей половине и прислушался.

– Валентин Фаридович, не открывает он. Не знаю, может, и нет дома. Но договаривались… Ну не знаю я, у него ж мобильного нет. А я откуда знаю, что делать?

Никита успокоился – это точно не опека. Он вышел на террасу, скинул крючок с двери. Прошёлся по траве босыми ногами, ёжась от холода

– Вам чего?

Тётка обернулась.

– А… – растерянно поглядела она на него. – Виктор Георгиевич дома?

– Нет. – Никита понял, что ему теперь это придётся говорить часто. Но легче от этого не становилось. Может быть, она просто уедет, может, ему не надо будет это говорить вслух? – Нет его.

– Мы о встрече договаривались. А когда он приедет?

Нет. Эта так просто не отстанет.

– Не приедет он, – сказал мальчик. – Вчера умер. Инсульт.

– Как умер? – опустила руки тётка. – Мы же договаривались…

Никита пожал плечами, развернулся и пошёл к крыльцу. Он не видел, как на лице тётки появилось не сочувствие или печаль, а самый настоящий ужас. Она попятилась и почти побежала к своей машине. Дала по газам и уехала.

Никита захлопнул дверь, встал на крыльце. Это теперь каждый раз так? Каждый раз, как он будет говорить про деда, внутри будет что-то трескаться? Или он привыкнет?

Никита опустил голову. На полу лежала сушка, та самая, баб-Танина. Он же вчера их выкинул!

Мальчик присел, поднял баранку. Понюхал, прикусил. Ну да, точно, те самые, не сгрызёшь. Что за ерунда? Он повернулся и увидел на пороге в сенях ещё одну. Поднял. Следующая лежала у входа в дедову комнату, в пятне белого света из окна. Сверкала, словно слепленная из снега. Никита медленно, как во сне, подошёл и поднял её. Открыл дверь в комнату деда. Четвёртая сушка лежала на полу посередине комнаты. Никита поднял её, встал, озираясь. Комната как комната: угловая, два окна в одной стене, два в другой. Три рамы двойные, ещё зимние. Старые, покрашенные белой краской и облетающие шелухой при любом прикосновении, проложены ватой понизу. Стол, покрытый тёмным лаком, давно облупившийся по краям, со следами царапин и порезов, с выжженным пятном посередине – это дед однажды утюг забыл. Два стула. Полка с книгами. Старый комод для разных бумажек. Наверное, надо будет поискать документы деда и его, Никиты, свидетельство о рождении. Кухонный шкафчик, в котором кроме банок тушёнки и пыльной крупы, давно съеденной молью, лежали разные гаечные ключи и баночки с шурупами. Лампочка без абажура, свисающая с прогибающейся потолочной балки. Потолок из досок, из щелей сыплется сухая труха и сено – там, наверху, чердак завален землёй и соломой для тепла. Четверть комнаты занимала русская печь, осевшая от старости и пошедшая трещинами, которые дед каждую весну замазывал глиной и белил поверх. Печка дымила, но грела исправно. В комнате Никиты стояла металлическая печка и ещё обогреватель, а дед обходился этой. И ведь грела! Хоть он по полдня дома не бывал, а всё равно приходил с мороза – и тепло! В «красном углу», напротив печки, висел какой-то веник из трав и вымпел за трудовые успехи моторизованной бригады колхоза «Путь коммунара» за 1978 год. Вот и всё.

Никита повернулся к комоду – хватит забивать голову, самое время поискать документы. Он совсем не горел желанием отправляться в детдом, но что делать дальше, ещё не придумал. Может, пока будет искать документы, придумает.

Стуча и подпрыгивая, по полу прокатилась сушка. Судя по траектории, её запустили с подоконника. Был бы у них кот, Никита б на него подумал. Но кот у них не жил. И сушек на подоконнике не лежало, только толстый овальный плотницкий карандаш, каким дед любил пометки делать, красный, с обгрызенным торцом.

Ровно-ровно, подпрыгивая на стыках досок, сушка докатилась до печки, повернула и стукнулась о кирпич в основании. Никита подошёл, поднял её. Проверил карманы. Это была пятая. Чертовщина какая-то. Откуда она тут вязалась? Кирпич, о который сушка стукнулась, чуть отходил от стены. Никита вздохнул – печку давно пора было переложить. А ещё лучше – заменить железной, конвекционной или вообще газ провести, если бы он у них в деревне был. Он чуть стукнул мыском ноги кирпич, загоняя его глубже, но вместо этого тот ещё больше вывалился. Мальчик поморщился, нагнулся. Потолкал кирпич – нет, не идёт, что-то мешает. Вытащил его, нагнулся, пошарил, выгребая мусор, и вытянул свёрток из тёмной ткани. В пропылённой мешковине лежал каменный нож, как из учебника истории (раздел «Первобытные орудия труда»), с деревянной ручкой, обмотанной изолентой, кривой кованый гвоздь и какой-то моток шерсти.

– Что за хрень? – не удержался Никита, и тут в дверь постучали.

Парень быстро спрятал нож, задвинул кирпич, глянул в окно – опять эта тётка! Что ей ещё надо? Он нехотя открыл.

– Мальчик, тебя ведь Никита зовут? – с порога затараторила тётка. – Ты Виктор Георгича внук?

Никита кивнул.

– Тут такое дело, у нас с твоим дедушкой договорённость была одна. Насчёт… – Тётка замялась. – Он нам должен был сделать одну вещь.

– Вещь? – Никита ничего не понимал. – Какую вещь?

– Ну да, я так и говорю Виталию: он же, говорю, маленький ещё, откуда он может знать? – забормотала тётка. При разговоре она рубила воздух рукой со смартфоном, как ножом. – А он – иди, спроси! Ну вот я спросила, а что толку? Надо же, как неудачно всё…

Она вздохнула.

– Водички у тебя нет?

Никита сходил, принёс из холодильника бутылку – дед обычно замораживал в морозилке, а потом выставлял в холодильник, чтоб со льдом была. Особенно хорошо так в июле делать, когда жарища. Тётка успела уже сесть на стул на крыльце и, судя по её бегающему взгляду, всё крыльцо осмотреть. Никите это очень не понравилось.

– Ой, спасибо. – Она схватила стакан, отпила и закашлялась. – Холодная какая. Я Вера, Вера Николаевна. Зоотехник я. С фермы «Веснушкины луга». Может, слышал? У нас комплекс за Мартьяново, через дорогу.

Километрах в пяти, за дорогой, и правда года три как назад затеялось большое хозяйство – огородили два поля, построили фермы. Коровы там ходили упитанные, красивые, на вольном выпасе, ночью светили фонари, да и техника была вся новая. Хорошая ферма, совсем не такая, как маленькая совхозная за рекой, где они коров из баллончика красили. Между прочим, это Вадькина идея была. Частенько Никита с Вадиком катались мимо заборов «Веснушкиных лугов» с жёлтенькими табличками «Опасно. Высокое напряжение». Знает он «Веснушкины луга». Только дед им зачем? Он же пасечник.

– Беда у нас, – объяснила зоотехник Вера. – Коровы болеют. Уже десять околело. И это не первый год. В прошлом пятнадцать, в этом уже десять.

Двадцать пять коров за два года – это очень много. Тем более таких породистых. Это очень хреново, если по-честному.

– Анализы ничего не показывают. Здоровы они все, здоровы! – Зоотехник отпила ещё, поморщилась. – И мрут. Вчера смотрела – нормальная корова, никаких отклонений, анализы в норме, пищевое поведение в норме. А утром прихожу – лежит! Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Никита, хотя не понимал. – Вы что, коровам анализы делаете? Они в баночку писают?

– Не смешно, – отрезала Вера Николаевна. – Надо будет, и в баночку пописают, и в пипеточку. В общем, нам люди сказали, ну, посоветовали, что Валерий Георгиевич может помочь. И мы договорились с твоим дедушкой.

– Помочь? С чем? С коровами?

– Ну, то есть я в это всё не верю, но вот директор наш… он верит.

– Во что «это»? – Никита никак не мог сообразить, что от него хотела эта тётка.

– В это… что твой дедушка делал. – Вера Николаевна покачала головой с видом «мы же оба понимаем, что на самом деле происходит». – Договорились, что он вылечит.

Вера Николаевна склонилась и шепнула:

– Отвадит болезнь.

– Кто, Горгыч? – изумился Никита. От зоотехника пахло молоком, навозом и цветочными духами. – Он же пасечник. Пчёлами лечил. Вы хотели, чтобы он коров пчелиным ядом лечил?

– Да какие пчёлы! – Зоотехник со стуком поставила стакан. – Ты про деда своего совсем ничего не знаешь, что ли? Оберег он нам обещал, чтобы болезнь ушла.

Никита внимательно посмотрел на Веру Николаевну. Одета она была в новый бежевый брючный костюм, который явно носила не каждый день, а нарядилась специально для визита к старому пасечнику, посмотрел на её машину – красную «Тойоту Камри», не самую новую, но не дешёвую. На сумасшедшую женщину та не была похожа. Да и вообще, сколько раз он видел таких же тёток, которые деду за пчелиные укусы отваливали хорошие деньги? Да, всё верно. Но оберег? От коровьего мора?

– Бред какой-то.

– Слушай, Никит, я тоже думаю, что это полная чушь! – Вера слегка рассердилась. – Но директор наш так не считает. И ещё… думай что хочешь. Я в эту мистику не верю, я вообще в церковь хожу. По праздникам. Но я видела, как твой дед заставил всё стадо по кругу ходить.

Она макнула палец в стакан с водой и описала по столу круг.

– Просто прошёл по полю, и всё – ни одна корова его след не пересекла. Ни одна.

Зоотехник поставила стакан в центр водяного круга.

– Посмотри, а? Или давай вместе посмотрим? – Она потянулась, заглядывая через плечо Никиты в темноту сеней. – Что-нибудь для коров, а? Они ж мучаются, Никит, у них кровь из ушей идёт. Поищи…

– Да нет у нас ничего для коров, – сказал он. – Откуда…

– А ты посмотри? – Вера Николаевна приближалась к отчаянию, как солнце к закату. – Чёрт со мной, если уволят, но так же всё стадо погибнет.

Никита упрямо замотал головой. Он бы и рад был помочь, но тут нужен психиатр, похоже. Какой оберег? Дед у него колдун, что ли, получается? Да ну, бред!

– Слушай, ты не подумай, мы же не даром. – Вера Николаевна полезла в сумочку, выложила толстый незапечатанный конверт и придвинула к Никите. Он с недоумением взял, приоткрыл. – Виталий Фаридович сказал, что если ещё надо, для организации похорон, с гробом там… то мы поможем. – Зоотехник криво улыбнулась.

Никита не знал, что думать. Ничем он этот бедной Вере и её коровам помочь не мог, но… столько денег он только в кино видел. И тут его как стукнуло. Никита встал.

– Я сейчас. Вы тут посидите. Посидите, хорошо? – сказал он, глядя ей в глаза. – Не надо вам никуда ходить.

Последние слова выскочили у него какие-то странные, словно в горле что-то задребезжало. Вера Николаевна вздрогнула и кивнула.

– Ага, я тут побуду, да. Прямо вот тут.

Она похлопала по столу. Никита вошёл в комнату деда, вынул кирпич и развернул свёрток. Нож, гвоздь, клубок шерсти. Нехорошее он дело затеял. Но, блин, такие деньги сами в руки идут. А, ладно, всё равно его сегодня-завтра в детдом увезут. Что из этого могло быть оберегом для коров? Наверное, гвоздь. А, может, и клубок. Вряд ли нож. Как вообще может выглядеть оберег от коровьего мора? Нет, наверное, клубок! Он выглядел самым безопасным.

Никита завернул моток в тряпочку – полоску от старого растерзанного махрового полотенца, остатки которого дед использовал для самых разных нужд – от протирок до прихваток. Парень вернулся на крыльцо. Тётка, лихорадочно стучавшая в телефоне сообщения, подняла глаза и прямо расцвела, как тюльпаны в апреле.

– Ой, это оно? Это ты нашёл? Вот спасибо, вот спасибо, Никита!

Едва Никита положил свёрток, она цепко схватила его и сунула в сумочку. – Спасибо тебе. А как им пользоваться?

– Да это… – Никита задумался на миг. – А вы оботрите корову, какая больной выглядит.

– Ага, ага, – покивала Вера Николаевна. – Обтереть, всё поняла. Ну я поеду.

И бодро побежала к машине, не оглядываясь.

Никита ещё раз открыл конверт и снова офигел. Даже на первый взгляд, без пересчёта, выходило очень прилично.

Мальчик проводил взглядом красную «Тойоту», запер дверь, на этот раз хитрее – на замок снаружи, потом влез в дом через окно у себя в комнате и пошёл осматривать комнату деда.

2. Стремительное и весьма опасное обогащение

Спустя два часа Никита сидел на полу и пил кефир со вчерашней булкой-плетёнкой. И икал. Это было нервное. Перед ним разноцветными стопками лежали рубли, евро и доллары, примерно тысяч четыреста в рублях и по десять тысяч в иностранных валютах. В конверте от фермы «Веснушкины луга» находилось ещё двести тысяч рублей. Всё это – в конвертах, пакетиках, пачках, обтянутых резинками, – было буквально распихано по углам и дырам, спрятано за отстающими обоями, в ящиках столов и так далее. Возникало чувство, что дед, получая очередные деньги, прятал их туда, куда глаз упадёт. А потом, по мере необходимости, вынимал. Наверняка у него где-то лежали и другие деньги, закопанные в банке, но Никите и этого на первое время хватит. Золотое первое время.

Ещё он обнаружил ржавый неисправный пистолет, выкрашенный чёрной краской, времён Второй мировой, немецкий нож в хорошем состоянии и пробитую немецкую каску. А ещё перед ним стоял грязный строй всяких древних бутылок – в мутной жиже внутри них плавали корешки, палочки и, кажется, кое-где змейки и кроты. Открывать их не хотелось. Имелся и кремнёвый нож с ручкой, обмотанной изолентой, чёрный кривой гвоздь, много мотков разной шерсти, разных куколок из порыжевшей соломы, свечки разной формы и цвета, зеркальца, иглы, нитки, ворох колец, пуговиц, кованые подковы и гвозди, россыпи всяких пузырьков, старые советские расчёски, две тупые бритвы, электробритва «Нева» с закрученным, как волосы у Вари, проводом и прочая чушь, которая копится годами в любом деревенском доме. Что из этого имело отношение к колдовству, а что просто было неизвестным артефактом ушедшей советской цивилизации, Никита не понимал. В сыром земляном подполе, куда вёл люк прямо из комнаты деда, он нашёл вещи и более странные. Например, четыре коровьих черепа по углам избы, закопанные во влажную землю. Они смотрели мордами наружу, будто ожидая кого-то. И ещё каменный валун, сверкающий в свете фонарика. Похоже, цельная глыба кремня. В сказки Никита не верил. В колдунов и обереги тоже. А вот в то, что Горгыч мог заставить всех поверить, что он колдун, – запросто. Дед и не такое мог провернуть. Например, пчёлы на него не нападали и по его приказу из улья в улей перелетали. Когда начинали роиться, он просто открывал пустой улей, и новый рой послушно туда перемещался. Ничего мистического, просто сила убеждения у человека была звериная.

Так что Никита во всю эту колдовскую чушь не верил. Но и отказываться от таких деньжищ, когда их в руки суют, не собирался. Он не идиот. Единственное, что его смущало, – кремнёвый нож. Такой не купишь, такой самому делать надо, долго и умеючи. Это вот странная вещь. А всё остальное – нет. В каждом доме в деревне, если пошарить, и самогон, и патроны найдёшь, и что посерьёзней.

Денег могло хватить года на два. Если тратить понемногу, прикинул Никита. А если мёд продать… то он может и гитару себе купить. Может, даже «Гибсон». Вот только… Мальчик вздохнул. Не светит ему гитара. Завтра приедет крашеная опека, и всё, ступай, Никита Узов, в детский дом до достижения совершеннолетия. Деньги стырят, конечно, защитники правопорядка. Он посмотрел на пачку долларов. Может, если дать их участковому, то тот отстанет от него? Ага. Или заберёт и всё остальное. А его в детдом. Или можно…

С улицы долетели голоса. Да что ж такое, какой-то проходной двор! Он на корточках подобрался к окну. Неужели опять Вера Николаевна? Никита приоткрыл штору. Вместо зоотехника из «Веснушкиных лугов» по двору шатались двое мрачных мужиков лет тридцати в бейсболках. Под футболками виднелись рельефные мышцы, кроссовки ослепительно сверкали. А у ворот стоял чёрный «Лексус».

– Повадились, – пробормотал Никита. – Хоть собаку заводи.

Стук в дверь. Нет уж, больше посетителей он не принимает.

– Горгыч! Ты там? Выходи!

Раздалась ещё пара ударов, от которых зазвенели стекла. Никита молчал.

– Горгыч, дело есть. Нам срочно нужно. Горгыч! Ты где, пень старый?

Голос был грубый, молодой. Человек явно нетерпеливый и не очень вежливый.

– Да нет его. Он обычно сразу выходит.

А этот вроде постарше и, кажется, спокойней.

– Куда ж его понесло? На пасеке тоже нет. Горгыч! – По двери бухнули. Стёкла снова жалобно задребезжали. Большой кулак у человека, одарил Господь.

– Тише ты! Проблем хочешь?

– Проблемы будут, если мы Ашоту не привезём эту хреновину. Ему край надо, ты же знаешь, у него переговоры завтра.

– Ты про себя подумай. Если ты дверь деду разнесёшь, мало не покажется.

– Да что он…

– А ты у Лапина спроси. Он как-то Горгычу невежливо сказал, так у него… – Тут второй голос пробормотал что-то неразборчиво, и первый охнул.

– Да ладно! Насовсем?

– Ни один врач не смог поднять. А когда извинился, дед дал ему травку пожевать, и всё снова заработало, как часы.

– Блин, ну что делать? Ашот же нас прессовать будет.

– Поехали, пожрём. Потом ещё раз приедем, – предложил второй.

«Лексус» скрылся из виду, и только тогда Никита, немного взмокший, смог выдохнуть. Дед, ну что за ерунда? Сначала нервный зоотехник, потом такие же нервные бандиты. Раньше Никита думал, что дед у него просто странный. Но это уже чересчур.

Он быстро прибрался: распределил деньги по трём кучкам, спрятал по разным углам, закинул всё остальное барахло в подпол. Взялся за кремнёвый нож. Задумчиво провёл по прозрачной кромке лезвия. Всё-таки откуда… ай! Никита порезался. И сильно. Кровь брызнула на пол и на нож. Он зажал липкими пальцами левой руки ранку и поскакал искать пластырь.

Дед всех пчёлами лечил, а аптечка у него была будь здоров: и тонометр, и пульсометр, и ингалятор, и целая россыпь таблеток на все случаи жизни – от лихорадки Конго до птичьего гриппа, – и бинты, и физраствор, и йод, и перекись водорода. И витаминок полно. Следил Горгыч за здоровьем, следил, а от инсульта не уберёгся.

Никита заклеил рану пластырем, закинулся горстью витаминок из разных банок – хуже точно не будет – и вышел на крыльцо.

По двору прокатился размытый клубок перекати-поля и скрылся в куче мусора, заросшей крапивой.

Надо было суетиться, а он сел и стал бессмысленно сидеть на крыльце. Как-то накрыло. Солнце клонилось к вечеру, заливало золотом поля и било прямой наводкой в окна. Стояла тишина. Вдали по трассе проносились машины. Тёплый воздух навалился на дом, как зверь брюхом. Небо уже было тронуто розовым цветом, как спеющее яблоко. В доме лежало полно денег, но куда их тратить, непонятно. Всё бессмысленно. Послезавтра его отправят в детдом. Бежать надо. Завтра. С утра.

И разом, будто только и ждал этой мысли, Никита поднялся и пошёл собирать рюкзак. Он выкинул школьные учебники, запихал носки и трусы и вдруг встал. А дед как же? Он там, в морге. Получается, он с ним не попрощается? Не похоронит?

Никита швырнул рюкзак в угол, разыскал бумажки, которые оставил фельдшер, вылез из окна и пошёл на двор к Мурашёвым звонить. Но только он успел выйти из ворот, как навстречу вынырнул чёрный «Лексус». Никита так и застыл. Быстро они обернулись. Бежать? С чего бы, он ничего не сделал. Притвориться, что сам тоже просто зашёл к деду? А зачем ему врать? Да затем, что мужики эти стрёмные и связываться с ними совсем не надо!

Пока Никита колебался, джип подъехал к дому. Стекло опустилось. За рулём сидел жизнерадостный парень в чёрных очках. Белая футболка лопалась на груди. Волосы сияли гелем. Красиво. Он жевал хот-дог по-французски. Ну да, подумал Никита, они на заправку смотались, там кафешка с такими хот-догами. Не ценят здоровье ребята, нет бы супчику в городе поесть.

– Здрасьте, – как вежливый деревенский юноша, поздоровался Никита.

– Слышь, пацан, ты не к Горгычу? Где его черти носят?

– Дело у вас к нему, да? – спросил Никита.

– А ты откуда знаешь? – насторожился парень.

Никита вздохнул. Он уже входил в роль наследника деда-колдуна. Колдудеда.

– Ты кто, пацан? – спросил второй мужик. Он и правда был постарше, с тщательно подстриженной бородой. Да нет, он её даже заплетал. Причёска у него тоже была модная.

– Внук я его. – Он повернулся к воротам. – Подождите во дворе.

Парень нахмурился.

Когда Никита вышел во двор со свёртком, который тут же скрутил в доме, молодой лихо подтягивался на ветке сирени, протянутой над двором, как длинная рука к дому.

Сирень качалась и скрипела, сухие веточки сыпались вниз, парень молодецки ухал. Старший смотрел в телефон.

– Сирень оставьте, – сказал Никита хмуро. Отчего-то у него не было страха, хотя мужики были действительно жутковатые. Такие уедут с тобой в лес по грибы, а вернутся без тебя.

– Елисей, хорош, – сказал старший, и молодой спрыгнул.

– Чё принес? – Елисей помахал руками. Был он весь дёрганый, громкий, будто внутри что-то у него искрило. – Где дедок твой?

– Где Горгыч? – спросил старший.

– Умер вчера. От инсульта.

На этот раз слова вылетели как бабочки. Покружились и опустились. Умер вчера. Кто-то. Какой-то человек. Как будто внутри наркоз начал действовать. Старший цокнул языком – как, мол, неудачно вышло.

– Как умер? – возмутился Елисей. – Кто разрешил?

– Елисей, охолони, – сказал старший. – Горе у человека.

– Добр, у нас дела, а он скопытился!

– Я тебе не Добр, а Добрыня Геннадьевич, – снова осадил его старший. – Извини, парень. Тебя как зовут?

– Никита.

– Никита, мы, в общем… сочувствуем. Все под Богом ходим, никто не знает, сколько отмерено. У нас дело к твоему деду было.

– Знаю, – сказал Никита, который несколько обалдел от знакомства. Добрыня и Елисей, серьёзно? «Три богатыря в Гуляй-Горе»? – Вы от Ашота, – продолжил он. – И Ашоту край надо.

– Верно, – сказал Добрыня. Он смотрел на Никиту спокойно и оценивающе, как обычно взрослые мужчины не смотрят на тринадцатилетних пацанов. – Дед говорил?

– Говорил, – в тон ему ответил мальчик. Он чувствовал, что у этого разговора есть нить. Она то ослабевает, то натягивается, как леска. И следует правильно её вести. Иначе будет нехорошо. Откуда он это чувствовал, Никита не знал. Но действовал, как ему подсказывал странный инстинкт.

– Так давай, что там надо, чего мы тут ковыряемся? – Елисею не сиделось на стуле под сиренью, не стоялось на тёплой траве и никак не ждалось.

– Елисей, – со значением сказал Добрыня. Молодой нервно защёлкал пальцами. Что-то его корёжило, бедного. Никита взвесил в руках свёрток. Посмотрел на Добрыню. Тот хмыкнул. – Принеси, Елисей. Отдай пацану, о чём договорились.

– Да ты чего, Добр… – Парень взвился, но, встретив взгляд старшего, поправился. Подошёл к нему ближе, забубнил: – Добрыня Геннадьевич, да как же… дед… бу-бу-бу… откинул. Такие бабки… бу-бу-бу… Тыщу на конфеты, и хорош. Геннадь…

Добрыня покивал с пониманием, положил руку на плечо, как-то приобнял, и тут Елисей охнул. Здоровенный, как горилла, он припал к земле и на трясущихся ногах побрёл вместе с Добрыней к машине. Заполз кое-как на сиденье, там и застыл. Добрыня вернулся с небольшим белым пакетом плотного полиэтилена.

Положил на стул под сиренью. Никита, соблюдая тот же ритуал, положил рядом гвоздь, завёрнутый в тряпицу.

– Ты уж извини, дурак он немного, – сказал Добрыня. – Не понимает, кого кидать можно, а кого нет.

Никита только кивнул. Старший взял свёрток и молча удалился. «Лексус» заурчал и укатился, шелестя шинами по горячей траве.

Мальчик присел на стул. Дождался, пока машина исчезнет окончательно, потянулся к пакету. Удивлённо посмотрел, как дрожат пальцы. Спина была вся мокрая. Спасибо, Господи, Добрыня не спросил, что с гвоздём делать. Никита даже не представлял, как Ашоту его использовать на переговорах, чтобы те прошли успешно. Он приоткрыл пакет и сказал нехорошие слова, которые знают все тринадцатилетние подростки. Вернулся на крыльцо, захлопнул дверь. Мальчик вывалил на стол стопку пятитысячных купюр, перетянутых резинкой. В каждой пачке по десять купюр. То есть пятьдесят тысяч. А пачек в пакете одна, две, три… десять… двадцать. На столе лежал миллион.

3. Глиняный замок и украденное время

– Как это умер… – оторопела Варя. – По-настоящему?

– Ну вот так, – вздохнул Вадик.

– Вчера? – В голове у Вари не укладывалось. Вчера, когда они ругались и Никита падал с дерева, дома его дедушка…

– Кошмар какой. И что теперь? – задала Варя самый нелепый вопрос.

– Похороны будут.

– Да нет, что с Никитой?

Вадик пожал плечами.

– Папа говорит, что его в детдом отправят. Никого, кроме деда, у него не было.

– В детдом? И ничего не сделать?

– По закону только так, – сказал Вадик. Они помолчали. На скамейке под старой липой было прохладно.

Рыжик в шутку гонялся за одной из мурашёвских куриц, а та хлопала крыльями и истошно вопила. Потом из-под забора выскочил петух и налетел на бигля. Тот струсил и тут же спрятался за ногу Вари, под скамейку. Девочка пристегнула поводок.

– А ты чего пришла? – спросил Вадик.

– Ну… – Варя замялась. Новость о деде Никиты так её ошеломила, что все причины теперь казались глупыми. – Извиниться хотела. Я почитала вчера, утки запахи не различают. Так что нет разницы, брали вы их или нет. Если вернули на место, то всё хорошо. Так что я на вас вчера… В общем, зря.

– Ага, – сказал Вадик. – Понятно.

– И всё?!

– Хорошо, что утята не пропадут. Думал, мы их угробили.

Варя посмотрела на Вадика. Они были с Никитой похожи – не внешне, а по характеру. Оба упёртые, независимые и себе на уме.

– И ещё… – Варя помедлила. – Кое-что. Про вчерашнее. Ну, про то, что мы видели.

– Ты про галюны?

– Чего? – заморгала Варя.

– Ну, галлюцинации. Всё вот это: конь, пацан на коне.

– Я тут подумала: может, это не просто глюки, – сказала Варя. – Вчера весь день в сети сидела. Ты знал, что у вас тут рядом было поместье помещика Асмоловского?

Вадик поднял пару камешков, кинул курице. Та заинтересованно клюнула, потом отошла. Судя по скучающему лицу, мальчик про помещика Асмоловского не слышал.

– Это лет двести назад было, – продолжила Варя. – Тут находилось имение Александра Асмоловского, и все деревни вроде как ему принадлежали.

– И наша?

– Нет, с вашей вообще какая-то другая история, – отмахнулась Варя. – Слушай дальше. Асмоловский был загадочный тип. Много путешествовал. Бывал и в Европе, и на Востоке, и в Египте. Говорят, у него имелся личный зоопарк.

Тут глаза у Вари загорелись.

– И он привёз кучу всяких экзотических зверей. Обезьян, крокодилов, всяких рептилий, гиен. Слухи ходили, что, мол, у него даже звери жили, каких не бывает.

– Это какие? – заинтересовался Вадик.

– Типа оборотней и всяких криптидов. Но это всё чушь и суеверия, – поморщилась Варя. – Слушай лучше про Асмоловского. Он богатый был страшно, а замок себе построил в лесу из глины.

– Чего? – Вадик очнулся от дрёмы.

– Нет, у него и нормальное поместье было, его сожгли в революцию. А где-то в лесах и правда построил замок. Даже рисунки сохранились.

Варя показала фото на телефоне.

– На наш ДК в совхозе похож, – заметил Вадик. – Этажа три всего… И зачем из глины? Мог же из кирпича.

– Вот! Это первая загадка, – сказала Ульяна. – Вторая загадка – куда пропал сын помещика, Пётр Асмоловский. Мальчику было всего десять. Говорят, однажды он уехал кататься на лошади и не вернулся. А знаешь, какая у него была лошадь?

– Чёрная? – покосился Вадик.

– Именно! А вот его портрет! – Варя сунула ему под нос смартфон.

Вадик опустил глаза.

– А чего волосы такие длинные? Как у девчонки.

– Мода такая была, – сказала Варя. – Похож же!

Вадик пожал плечами.

– Может, и похож, – буркнул он. – Я не разглядел. Ты это всё к чему?

Варя хлопнула смартфоном по ладони.

– Давай найдём этот замок?!

– Ну… – Вадик почертил ногой пыль. – Я не знаю.

– У тебя другие планы есть?

– Папа на рыбалку завтра берёт. А сегодня надо кур накормить. И ещё полно других дел.

– Ясно. – Варя поднялась. – Сама пойду. Слушай, а я тебе не сказала, что он был страшно богатый? И деньги держал в золоте, при себе. В банк не сдавал.

– Ну и чего?

– А то, что после смерти у него в поместье ничего не нашли. Ни копейки. И замок так в лесах и не разыскали.

– Прямо вот так, да? – задумался Вадик.

– Именно, – подтвердила Варя.

– Ни копейки?

– Ну, может, и нашли парочку, под ковёр закатились. Но не больше. У него ещё коллекция оружия, старинная, и камни он редкие коллекционировал, и всякое искусство европейское. И ничего, прикинь? Пришлось имение продавать за долги.

– Ну и что, до сих пор его клад не нашли? Ты же в сети прочитала всю эту историю? Небось куча народа за двести лет здесь всё прочесала.

– Да, – признала Варя. – Но они не видели того, что мы видели. Сына Асмоловского.

– Ты серьёзно? Будем искать клад помещика, а призрак нам поможет?

– Ага, – радостно подтвердила Варя. – Так ты идёшь?

Вадик вздохнул.

– С курами помоги, – сказал он.

– Легко!

После кур пришлось разобраться с кроликами, которых надо было переселить в вольер побольше, потом отвести козу Аглаю на новое место, потому что на прежней поляне она уже всё сожрала, потом потребовалось проследить, чтобы гуси, которые купались в пожарном пруду возле дома Мурашёвых, не удрали через дорогу, потом пришло время обеда, где Варю усадили за общий стол.

– Вообще, я думаю, это не призрак, – развивала мысль Варя, когда ребята вырвались наконец на свободу. Сегодня они оба были на великах: Варе отец привёз из ремонта её розовый бурбулятор – она так назвала велосипед, потому что, чёрт возьми, вы бы видели, с каким звуком он врезается в тёплые лужи и как его протекторы разбрызгивают плотную илистую грязь. Мегавелик, истинный бурбулятор, покоритель вселенной. В общем, Варя пилила на верном Бурбе, Вадик – на своём многоскоростном чёрно-красном Стелсе, и пока они преодолевали кукурузные пространства, излагала теорию:

– Это мираж.

Вадик аж подпрыгнул на кочке.

– Я думаю, это особый временной мираж. Мы видим то, что происходило когда-то на самом деле.

– Я чего-то не понимаю, – признался Вадик. Рыжик, скакавший рядом, был солидарен. Он тоже не понимал. – Миражи отражают то, что есть на самом деле? В смысле то, что есть сейчас?

– Именно, – согласилась Варя. Подъём был крутой, они соскочили и катили велики в руках. – Вообще говорят, что миражи – это просто искажения и обман зрения. Но есть случаи, когда отражения реально существующих вещей в силу особых атмосферных условий видели за много километров от места событий. А теперь представь…

Она закатила велосипед на горку и встала, отдуваясь.

– Представь. Вдруг могут возникнуть такие условия, когда отражение реальных вещей попадает в такие воздушные слои, которые сохраняют его сотни лет? И мы видели именно такую картину? Реального Петра Асмоловского?

– Да ну, не может быть, – хмыкнул Вадик. – Проще в призраков поверить.

– Так давай проверим, – предложила Варя. Они стояли на вершине ячменного поля, а там, внизу, была та самая злосчастная ива. Она вынула смартфон, открыла заметки. – Сейчас четыре… Тогда было пять. Ветер юго-восточный, два метра в секунду, тогда тоже такой был, но посильнее. Ага, влажность, давление…

Варя подняла голову.

– Может повториться, – сказала она. – Условия неидеальные, но похожие. Лучше наблюдать с той же точки. Ну, покатили?

Она рванула вперёд.

– И как ты с ней выживаешь? – спросил Вадик у Рыжика.

Тот подпрыгнул, придурошно хлопая ушами, и с лаем умчался за розовым бурбулятором. Ну да, какая хозяйка, такая и собака. Вадик запрыгнул на велосипед и покатил за охотницей на призраков. Такого они ещё не делали, надо признать. Интересно, что Никита скажет.

Тут Вадика укололо как иголкой противное чувство, что он тут веселится, а у Никиты дедушка… Но он его отогнал. Ничего же не сделать. Ничем не помочь. Чего он будет лезть?

Ветер ударил в лицо. Велосипед прыгал на кочках, Вадик набирал скорость, словно хотел уехать от всех неприятных мыслей, которые его догоняли.

Под ивой их ждала неожиданная встреча. Тот самый парень на квадроцикле, который проезжал вчера, Антон Федотов.

– Здоро́во! – сказал он, отходя от квадроцикла. – Давно не виделись. Вы снова здесь?

– А ты чего тут? – недружелюбно спросил Вадик.

– Гвоздик поймал, – сказал Антон и постучал по колесу. – Запаску ставлю. Помочь хочешь?

– Обойдусь, – сказал Вадик. Варя не очень понимала его внезапной враждебности. Видимо, это было что-то биологическое. Борьба за территорию. Битва в иерархии крутых самцов.

– Так всё-таки вы зачем сюда приехали? Тоже про вчерашнее думаете?

– А ты? – встрепенулась Варя.

– Конечно. Я такого никогда не видел, – признался Антон.

Варя тут же изложила ему свою гипотезу про Асмоловского, глиняный замок, сокровища и временные миражи. Тот вежливо покивал, поглядывая на Вадика. Тот делал отчаянные глаза: мол, не спорь, иначе она лекцию на два часа развернёт. Сам Вадик уже прослушал информационное сообщение о том, как формируются ураганы, инструкцию, как выхаживать новорождённую панду, и рассказ, на что она потратит свою долю найденного клада.

– А вам помощь не нужна?

– От тебя? – Вадик фыркнул.

– Ну как хотите, – пожал плечами Антон. – Видел я тут холм, похож на развалины замка. Мог бы показать.

– Где?! – подскочила Варя. – Где видел?

Антон посмеивался, покачиваясь на сиденье. Варя посмотрела на Вадика. Тот вздохнул.

– Вот зря ты, – с упрёком сказал он. – Потом будешь сама ругаться. А тебе это зачем?

– Да всё равно делать нечего.

– А кого ты вёз вчера? Откуда девчонка?

– Да так, с Мороков, – сказал Антон, невольно улыбаясь. – Ульяна. Я её на шарах встретил. Она ногу подвернула, вот я и довёз.

– На шарах? – Вадик уставился на него. – Она туда одна потащилась?

– Сам в шоке. – Антон пожал плечами. – Сказала, что хотела поснимать видео.

– Совсем больная, – пробормотал Вадик. – В прошлом году там пацаны из совхоза играли, два провалились, одного достали.

– Да знаю, – сказал Антон. – Я просто срезал по центральной дороге.

– Так! – возмутилась Варя. – Что за шары? Почему я не в курсе?

Мальчики стали рассказывать про заброшенную военную часть (собственно, к которой раньше и относился военный городок), где полно огромных бетонных шаров – то ли складов, то ли антенн, – и что место это неприятное. И потому, что там тусуются разные заезжие любители заброшек и прочие подозрительные персонажи, и потому, что там земля изрыта, наверное, на километр вниз и сгинуть легче лёгкого. И что нормальные люди туда вообще не ходят. Парни говорили с таким знанием деталей, что Варя засомневалась насчёт последнего пункта.

– Ну вот, я сначала её в лесу встретил. Когда мы с парнями катались. Ещё удивился – куда её несёт, городскую. А потом домой уже ехал и чего-то думаю: дай срежу через шары. Гляжу, там Горгыч. Дед Витя. Он мне машет. Он её нашёл, из ямы достал.

– Горгыч? – напряжённым голосом спросил Вадик. – Точно он?

– Ну да, – пожал плечами Антон. – А что?

– Он помер вчера.

– Да ладно… – Антон остолбенел.

– Мы Никиту довели до дома, ну, после того как он навернулся и все тут вместе видели глюки…

Он покосился на Варю и поправился:

– Временные миражи, ага. Он домой пришёл и деда нашёл. Скорая вчера его поздно вечером увезла в Дебряново.

– Так это Горгыч от шаров до дома дошёл и там, получается, умер? – растерялся Антон. – Вот дела.

– От шаров до деревни километров семь, – сказал Вадик. – Если на велике, мог доехать. Пока мы тут ловили галюны.

– Шесть девятьсот, – сообщила Варя, глядя на смартфон. – Если я точку правильно выставила.

– Чего-то не получается. Я Ульяну подхватил где-то в два на шарах. Тут мы с вами в полтретьего пересеклись. Ну а потом разошлись. Я её забросил в Мороки и дома был…

Лицо у Антона стало задумчивым.

– В шесть с копейками. Да ну, бред какой. Отсюда до Мороков на квадрике пилить максимум полчаса, от Мороков до городка – ещё столько же. Я в четыре должен был приехать.

– Если мы в три разошлись, то до деревни идти медленным шагом час, ну полтора. – Варя копалась в трекинге. – Ну да, вот у меня трек стоит, отсюда до Гуляй-Горы…

Она подняла на них круглые глаза.

– Три часа. Это как?

Вадик шевелил губами. Лицо его было сосредоточенным.

– Мы с Никитой из дома утром свалили. Чай попили дома у меня и к нему не заходили потом, – сказал он. – Нашёл он его часов в шесть. Я помню, баба Таня пришла как раз после того, как он от неё позвонил в скорую, сказала, что Гогрыч того.

Он посмотрел на них испуганно.

– И фельдшер сказал Никите, что время смерти: часов десять-одиннадцать утра.

– То есть получается, что, когда я Горгыча встретил на шарах, он уже был четыре часа мёртвый? – Антон глубоко вздохнул. – Вы серьёзно?

– И ещё у всех куда-то пропало два часа времени, – сказала Варя. – Никто не знает куда? Есть идеи?

С идеями было туго.

История пятая

Тёмная ночь в парке Асмолова

1. Святой человек и грешный медок

Никита проснулся и продолжил лежать, изучая потолок. Вчера, после того как его прекратили засыпать деньгами, он дошёл до бабы Тани и сделал два звонка. Звонок первый – в похоронное агентство «Тризна плюс». Выяснил, как скоро они смогут всё оформить и организовать похороны. Да, всё как полагается. Да, деньги есть. Да, вообще есть, на всё, включая оркестр с ручной обезьянкой, которая жарит «Лед Зеппелин» на электрогитаре. Нет, обезьянки не надо, это он так сказал. Дед у него был человек простой, без закидонов, всё надо сделать как полагается. Гроб, могила, венок, памятник. Какую надпись? «Драйв фаст, дай янг»[5]. Нет, это он оговорился. «Дорогому дедушке Виктору Георгиевичу от внука Никиты». Мужик на том конце так воодушевился, что дальше называл Горгыча дорогим дедушкой и разговаривал с Никитой ласковее их учительницы Хомячихи в первом классе на первом уроке. Он даже хотел каталог прислать, узнал, что телефона нет, обещал заскочить, показать образцы продукции лично: фото венков, альбом древесных спилов, коллекцию образцов камней для памятников. Обещали управиться дня за три. С моргом они договорятся. Поминальный обед организуют в кафе «Лютик и плотва» в совхозе. Автобус закажут для доставки. Поразительно, что деньги с людьми делают.

Второй звонок был участковому, и Никита приготовился было к тяжёлому разговору: официально он хотел попросить отсрочку от детдома, пока деда не похоронит. Конечно, никакой детский дом в планы Никиты не входил, он собирался сбежать из деревни и области сразу же после всей церемонии. Деньги в сумку, сесть на скутер, и пусть Сергеич с Людмилой бумажки заполняют до конца года – куда подевался их подопечный Никита Узов. А у него будет гитара, бабки и скутер. Поедет Никита на юг. На юге хорошо, на юге абрикосы в рот падают. Никита любил абрикосы.

Скутер без дела пылился в гараже. Его, как теперь понимал Никита, подарил деду какой-то благодарный клиент за оказанные колдовские услуги. Ох, дед, и развернул ты мошенничество в районных масштабах!

Но, к удивлению Никиты, Сергей Сергеич охотно согласился. Да, поживи пока, почему бы и нет. Свидетельство о рождении-то нашёл? Он на днях заедет, оригинал заберёт. Никита покивал, посшибал ногой одуванчики. Точно, заезжайте, дорогой страж правопорядка, жду не дождусь.

И вот теперь Никита лежал и думал, как всё удивительно складывается. Когда он в тёмной комнате стоял над Горгычем и понимал, что дед не дышит, ему казалось, что под ногами пол проломился и он падает, падает и не может ни за что зацепиться.

То, за что он держался, исчезло. Дедушка был всегда. Он гремел во дворе ведром, стучал молотком, подбивая старый сапог, точил косу, сидя на стуле под сиренью – расставив ноги и напрягая жилистую шею. Он возился с мини-трактором, гонял Никиту в магазин за колбасой, уходил и возвращался, но всегда был. На него можно было злиться, с ним можно было спорить или вдрызг разругаться и спокойно заснуть. Потому что утром он снова был. А теперь исчез. И от осознания этого кружилась голова – как от чувства, когда стоишь на краю пропасти и заглядываешь вниз. Ещё немного. Ещё. И она утянет тебя. И страшно, и невозможно не смотреть. Теперь у него только дедовы деньги. Можно ли жить, опираясь на деньги? А у него есть варианты? У других и того нет.

Никита откинул одеяло, рывком встал и стряхнул мусор на пол. Дом, конечно, совсем старенький, из всех щелей сыплется.

Пошлёпал по холодным доскам в сени, шумел, умывался водой так долго, что в пристройке включилась насосная станция, загудела, добирая давление. Парень дотянулся до электрического чайника и щёлкнул выключателем. Выдавил пасту, пошёл по дому, елозя во рту щёткой. Он заглянул на крыльцо и так и замер. Там стоял стакан молока, а рядом хлеб с колбасой. Свежий хлеб. Парное молоко. Колбаса, судя по температуре, из холодильника.

Этого уже было достаточно, чтобы выбить его из колеи. Но ещё на столе лежали десять беленьких сушек. Тех самых, которые гонялись за ним два дня и которые он вчера спалил в печке. Теперь они лежали, мягко светясь своими хлебобулочными боками и образуя стрелку, указывающую куда-то в сторону покосившегося туалета на улице.

– Твою ж бабушку. – Никита выплюнул щётку, утёрся. Взял тяпку из угла, которой лук пропалывал, оббил присохшую грязь. Вышел. Осторожно подкрался к туалету и открыл дверь.

Внутри не было ничего необычного, за исключением того, что вся туалетная бумага была размотана и аккуратно развешана по стенам. Никита задумку неизвестного декоратора не оценил. Вернулся, ругаясь, к дому.

Кто бы мог так дурить в деревне? Обычно Никита назвал бы себя с Вадиком и на этом остановился. В Гуляй-Горе местных оставалось немного, дворов десять, и из них они с Вадиком самые старшие. А остальные дома давно выкупили дачники-москвичи и привозили детей на лето, но там все мелкие. К тому же сюда ещё добраться надо. Нет, тут кто-то другой.

Никита, не выпуская тяпку, вернулся в дом и заглянул в дедову комнату. Комод был аккуратно поставлен вверх ногами в центр комнаты. На нём лежало зелёное клетчатое полотенце, которого Никита у деда не помнил напрочь. Посредине полотенца стояло пыльное белое блюдце, на блюдце – серый камешек и фигурка лего. Мальчик осторожно постучал тяпкой по комоду. Тот отозвался глухим деревянным стуком. Никита приблизился. Это было их блюдце, дед наливал туда молоко и ставил в угол, хотя кошки у них не было. На вопрос внука «Зачем?» говорил – мол, соседушку покормить. Вряд ли дядя Лёша Мурашёв или баба Таня приходили лакать из этого блюдца. И лего он помнил, года два назад набор дед подарил. Там был вертолёт, который таскал сейф на пластиковом тросе, и несколько фигурок.

Никита и забыл про него. Ладно туалет, но хлеб и молоко? А сушки, которые он сжёг? И как ночью могли переставить комод так, чтобы он ничего не услышал? И главное – зачем?

Ему стало страшно – просто оттого, что он никак не мог найти разумного объяснения происходящему. Но страх схлынул, и пришла злость.

– В жопу, – решительно сказал Никита. – Идите вы все в жопу. Не поверю я в вашу чертовщину.

В дверь постучали, и мальчик чуть не выронил тяпку. Перехватил поудобнее, вышел на крыльцо. Он был готов увидеть вчерашних бандитов, зоотехника из «Веснушкиных лугов», Вадика (кстати, где его носит?), участкового, похоронного агента, говорящего кота с золотой цепью на груди. Но у крыльца переминался и нервно озирался священник. За воротами стояла его старенькая бежевая «Лада». Да это просто дом открытых дверей! Никита выглянул на улицу.

– Здрасьте, батюшка, – сказал он растерянно. – Вам тоже надо?

Священник покосился на тяпку в его руках. Был он молод, и двадцати пяти нет, голубоватые глазки ласково и близоруко смотрели сквозь круглые маленькие очки. Ветер колыхал мягкую курчавую бородку. Вопрос сбил его с толку.

– Доброе утро… Никита. Мы не знакомы… Я отец Власий… Что мне надо?

– Ну так… – Мальчик не знал, можно ли говорить с священником про колдунские дела, поэтому на всякий случай решил изъясняться намёками. – За чем сюда народ едет…

– За мёдом? Мёду можно было бы, да, – обрадовался батюшка.

Никита задумался, мысль его заработала в практическую сторону. У деда ещё литров пять майского сбора осталось. И чай как раз вскипел. Деньги не лишние.

– Заходите, попробуете, – предложил мальчик. – Вам какой чай?

– Зелёный. Может, есть жасминовые жемчужины? Улун?

– У нас только чёрный, – сказал Никита. – Краснодарский.

Отец Власий вздохнул, усаживаясь на продавленный кухонный диванчик.

– Давай чёрный, Бог терпел и нам велел.

Никита подставил перед ним дымящуюся чашку, в которой, кружась, плавали чаинки, палочки и ещё какой-то явно целебный по виду сбор. Придвинул блюдце с мёдом. Отец Власий взялся за чашку, осторожно отпил. Глаза его затуманились – то ли от пара, то ли от нахлынувших чувств. Святой человек взял ложечку, набрал каплю мёда, поднял, глядя на тягучую золотистую нить.

– Так вот я зачем пришёл…

– Сушку? – дружелюбно перебил Никита.

Отец Власий вздрогнул, закивал. Оставил мёд и взял ближайшее хлебобулочное. Рука у него была маленькая, почти женская, а пальцы тонкие и изящные.

– Да, спасибо. – Он задумчиво постучал по столу. – Так вот я о чём…

Никита с интересом уставился на священника. Сушка мелькала в его пальцах.

– Я насчёт дедушки твоего. Соболезную, конечно же. Я его не знал близко, но, говорят, хороший человек был. И крещёный, кажется.

Никита вспомнил вымпел за победу мотобригады номер два в красном углу дедовой комнаты.

– Возможно.

– Думаю, был. Время такое, все скрывали, крестов не носили. Но вера, вера православная в народе жила!

Отец Власий поднял палец, отложил сушку и опять взялся за мёд. Разговор тянулся такой же длинной клейкой нитью и никак не кончался.

– Так вот, мы его отпоём, само собой! – с неожиданной уверенностью сказал он. – Ты не сомневайся, денег это будет стоить…

Священник грустно вздохнул.

– Немного будет стоить. Да ничего не будет, да, совсем ничего. Дело богоугодное.

– Спасибо большое, – удивился Никита. – Вы так ко всем приезжаете?

– А как же! – воскликнул священник. – Как же оставить без окормления паству. Все нуждаются в утешении, в любви Божией.

– А говорят, в прошлом году бабушку Мурашёвых отпевали, десять тысяч взяли, – заметил Никита.

Священник отхлебнул, но обжёгся и поставил чашку.

– Правда? Я не помню. Может быть, там дополнительные требы заказывали… Ты не волнуйся, мы Виктора Георгиевича отпоём по всем правилам.

Раздался стук. Никита повернулся. На досках крыльца лежала фигурка лего. Та самая, с комода. Отец Власий снова отпил чай. Фигурку он, кажется, и не заметил.

– А ты сам не хочешь в церковь зайти?

– Я? – изумился Никита. – Зачем?

– Разные испытания Господь посылает. Некоторые по силам, а с некоторыми одному не справиться. Приходи в церковь, поговорим. Тебе легче будет.

– Спасибо, мне нормально. – Батюшка начинал его раздражать.

– У нас при церкви и молодежный центр есть, – обрисовал перспективу Власий. – «Возрождение».

– Это там, где Кудряшка? – вспомнил Никита. Говорили про него всякое, про это «Возрождение».

– Алексей Андреевич Кудряшов, – с укором поправил его батюшка. – Очень интересный человек. И образованный.

– Ага, – сказал Никита, гадая, когда же святой отец свалит. Мёд он, похоже, покупать не собирался.

– Ты не гордись, не на себя уповай, а на Бога, он силу даёт и силу забирает. – Отец Власий подцепил ложечкой горку мёда, отправил в рот. Зачмокал губами – видать, пришёлся по вкусу медок. Тут же раздался стук – громче прежнего. Это упала тяпка, которую Никита поставил у стены.

– Что это у тебя всё падает, – покосился батюшка.

– Сила притяжения, – сказал Никита.

Священник покивал, почесал курчавую бородку, слопал ещё две ложки мёда.

– А когда похороны?

– Через четыре дня.

Зачем Никита соврал, он и сам не понял.

– Так вы мёд брать будете?

Отец Власий старательно выгреб остатки мёда с блюдца, тщательно облизал ложку и запил краснодарским чаем.

– Обязательно… М-м-м, – пробормотал он. – Пришлю… м-м… на днях. Сколько у тебя там?

– Пять литров есть.

– И… м-м… почём?

Никита назвал дедову цену для случайных покупателей. Священник сморщился, но кивнул:

– Всё возьму. Жди…

И сунул в рот сушку. Раздался хруст. Отец Власий весь перекосился и вынул сушку, положил на край стола, поднялся, разглаживая рясу тонкими женскими пальцами.

– Ну, пора мне. Пойду я, с Богом.

Это он сказал, не разжимая губ, да ещё и побледнел.

Никита заботливо открыл дверь, убрал тяпку и заодно лопату с граблями, которые сунулись из угла под ноги священнослужителю. Держась за щёку левой рукой, батюшка забрался в свою «Ладу» и укатил.

Мальчик вернулся в дом. Фигурки лего на полу уже не было. Сушки перестроились на столе в какую-то похабную фигуру.

– Ёлки-палки, – пробормотал Никита. – Полтергейста мне ещё не хватало.

2. Тайна жизни и смерти неофита Асмоловского и поцелуй на поле

Холм, который вчера Антон показал, Варя раскритиковала. Она сказала, что имение Асмоловского находилось совсем в другой стороне и что леса тут и в помине нет – одно чисто поле. А главное, битый кафель, бутылочные пробки и одноразовые маски, которые в этой глине встречаются повсеместно, во времена Асмоловского были крайне редки.

– Мы другим путём пойдём, – сказала она. – Я поведу тебя в музей.

Вадик заранее испугался. В музее он был два раза вместе с классом и запомнил, что это очень скучно. Много старой мебели, на которую нельзя садиться, древних вещей, которые нельзя трогать, и тётечек в шалях, которые затаились в углах, как совы, выслеживающие добычу, которые подлетали к тебе в самый интересный момент, когда ты пролез за ограждение или выяснил, что антикварный слуховой рожок отлично засовывается в ухо приятеля. И среди всей этой скуки жили древние скучные писатели и поэты. Неудивительно, что они все умерли.

Варя пообещала оградить его от шальных тётечек. В крайнем случае Вадик сможет переждать на улице. На Вариных картах были обозначены все местные краеведческие музеи. Вот в музей в Калитах они и отправились. Конечно, не на велосипедах, сели на автобус. Раз в два часа мимо остановки возле Смалино проезжал тридцать восьмой, в Калиты.

Папа у Вадика вчера уехал в очередной рейс – он, как и многие гуляевцы, шоферил по области. Мама отпустила Вадика легко, потому что Варя считалась хорошей компанией и у неё был телефон (в отличие от Вадика, который ещё в мае утопил свой новогодний подарок в речке, пытаясь запилить стрим). На этот раз Рыжик остался бегать по участку и доставать бабушку своей прожорливостью.

Автобус ехал по полям, тень бежала по дороге. Вадик задремал, прислонившись к горячему стеклу, и приснилась ему какая-то чушь – будто он бродит по лесу, рядом с людьми, его зовут, и он кричит в ответ, а его никто не слышит. Стоит рядом, а никто не видит. Тянет руки, а дотянуться не может. Будто тонкая плёнка отделяет его от людей, невидимая и неразрушимая… Варя толкнула его в плечо:

– Выходим.

Вадик, протирая глаза, выбрался из автобуса. В Калитах всё недалеко. Так, например, на автобусной станции был вокзал, в котором заключался целый мир – там одновременно помещались кассы, пирожковая, фотоуслуги, ксерокопия, магазин одежды, обуви и канцтоваров, так что некий пассажир, зайдя в здание голым и сжимая в руке лишь банковскую карту, мог бы пройти вокзал насквозь и выйти одетым, обутым, сытым, имея фото на паспорт и визу, сесть в автобус и записать эту историю свежим шариковым пером в купленную тетрадку в сорок восемь листов.

А через дорогу – старинные торговые ряды, где сей пассажир, если бы ему не хватило вокзала, мог купить всё, что душе угодно. Слева от рядов – мощённая булыжником площадь, за ней здание администрации, однако без обязательного памятника Ленину. Там все службы, отвечающие за быт и бытие горожан и сельских жителей округи: свет, газ, вода и власть. Вниз с крутого холма с площади кидается дорога, она бежит к пешеходному мосту через тихую реку Мерклу, заросшую камышом и водорослями, похожими на волосы утопленницы Офелии. Там, на низком берегу, улицы, по которым стоят дома в один и полтора этажа, каменные и деревянные, а у заборов тополя и ивы. Тихо во всякое время года и прохладно тоже.

По эту сторону над рекой, на высоком бугре, за администрацией, церковь, где давно уж спят герои войны с Наполеоном и два солдата грозят врагу с высокого земляного вала. Чёрный гусар двенадцатого года и белый пехотинец сорок первого. Но туда Варе и Вадику не надо, нет там помещика Асмоловского, а надо им в краеведческий музей. Перейти через площадь, шугануть голубей, и вот она, массивная дверь рядом с магазином электроинструментов и садовой техники. Видите, как быстро? Перешёл дорогу, миновал газонокосилки и прикоснулся к истории за сто рублей взрослый, сорок рублей – ребёнок, а дети до семи – бесплатно.

В Калитах всё по делу. За двоих они заплатили восемьдесят. Варя сразу потащила Вадика в исторический зал, хотя он залип на природе.

– Ух ты какое. Выхухоль… – прочитал он. – Эндемик России. Варь, что такое эндемик?

– Абориген. Только тут живёт, – выпалила девочка. – Как ты, короче.

Вадик приосанился – вот мы какие, эндемики, – но Варя уже утащила его в зал девятнадцатого века. Там было много разных вещей, даже карета, в которой, по легенде, на местных колдобинах перевернулся государь-батюшка, едучи на открытие канала, соединяющего какие-то важные реки. Видимо, путь «из варяг в греки». То ли Николай, то ли Александр. Государь даже сломал себе что-то. Наверное, веру в европейский путь развития страны. Но Варю заинтересовал угловой стенд.

– Вот! – Она ткнула в стекло. – Смотри! Имение помещика Неофита Асмоловского. А вот и он сам.

С нечёткого портрета на них смотрел довольно неприятный человек в мундире. С тонкими усами и чёрными волосами, зачёсанными набок. Взгляд у Неофита Асмоловского был пристальный, тяжёлый. Варя сфотографировала каждый экспонат.

– Смотри, он из старинного польского рода, в шестнадцатом веке Асмоловские выехали из Польши и поступили на службу русскому царю, приняли православие… Ну это я знаю. А, смотри! Неофит Асмоловский отличился в войне 1812 года, сам Кутузов говорил… Ага. Вот, семь лет был за границей. Посетил Египет, как утверждают, с тайной миссией, пытался добраться до Мадагаскара… Ага, его считали масоном, подозревали в тайном католичестве. В архитектуре имения Асмоловских соединились идеи польского барокко и классицизма, ну, это скучно….

– Вовсе нет, – раздался голос позади них. Варя обернулась. Пузатый мужчина в растянутой футболке, обширных, как Варварины планы, шортах и белой панамке улыбнулся и сказал: – Как приятно, когда дети интересуются историей.

– Здравствуйте, – кивнула девочка. – Я Варя. А это Вадик. А вы что-то знаете про Асмоловского?

– Немного, немного, – промурлыкал мужчина. Он был весь округлый и уютный. Сцепил на животе пухлые руки и смотрел благожелательно. – Меня Алексей Андреевич зовут. Вот ты сказала, что классицизм – это скучно. А на самом деле дико интересно. В основе любого архитектурного стиля лежит идея.

Он указал пухлым пальцем на гравюру, изображающую имение. Провёл по картушам[6] колонн.

– Барокко любит завиток и кружение, потому что они скрывают тайну. Вообще барокко – это движение вокруг тайны, внимание к деталям, потому что целое всё равно недостижимо и непостижимо. А классицизм ценит ясность, линию, гармонию и разум. Что получится, если мы соединим эти стили?

– Ясную тайну? – попытался угадать Вадик.

– Почти, – кивнул Алексей Андреевич, – или чёткий план, который основан на тайном знании. Смотрите, как гармонична и соразмерна вся постройка. Вы знаете, что Асмоловский разбил французский парк у себя в имении? Из Петербурга приезжали к нему учиться. А какой зоопарк у него был! Рыбная ферма, форели и японские карпы! А экзотических птиц более ста видов! Говорят, в день его смерти кто-то открыл все клетки в орнитарии, и птицы разлетелись по окрестным лесам. Ещё долго охотники удивлялись, когда им вместо вальдшнепа попугай ара попадался на мушку…

– Очень интересно, – сказала Варя, которая хотела всё же свернуть на тайну замка. В принципе она уже всё сфотографировала, включая список литературы, так что можно было и поболтать. Главное – навести собеседника на нужную тропу.

– А ещё говорят, что не только птицы улетели, – понизил голос Алексей Андреевич. – Но и звери убежали. Крупные.

– Слоны?

– Слонов у Асмоловского не было. – Мужчина решил не реагировать на издёвку. – А вот кавказские барсы были. Шакалы, гиены…

– Так они замёрзли, – неуверенно сказал Вадик.

– Гиены – да. А вот барсы вряд ли.

– Это двести лет назад было, – сказала девочка. – К тому же, даже если пара сбежала, этого мало, чтобы возникла устойчивая популяция. И людей тут полно, и кормовая база не очень. Они бы ушли на север, где меньше народу.

Алексей Андреевич с уважением на неё посмотрел.

– Я вижу, в биологии ты разбираешься. Но откуда такой интерес к Асмоловскому?

– Мы живём рядом, – осторожно сказала Варя. – Узнали, что был такой помещик. Вот и стало интересно.

– Да она ищет замок глиняный, – тут же спалил её Вадик. – Говорит, там золота полно.

Зелёного огня в глазах Вари хватило бы на то, чтобы сжечь средних размеров средневековый город.

– А, вы ищете Неофитов клад! – засмеялся Алексей Андреевич. – Не могу тебя ничем порадовать, Варенька. Его уж двести лет как найти не могут.

– Да я знаю, – кивнула Варя. – Но, может, у нас получится. А вы здесь работаете?

– Нет, живу неподалёку. Тоже просто интересуюсь. Загадка, зачем ему такое строение понадобилось. Вообще технологию землебитного строительства в России разработал архитектор Львов ещё в восемнадцатом веке. Он построил Приоратский замок по этой технологии для Павла Первого. А Асмоловский хотел распространить этот опыт среди крестьян, чтобы те строили из земли, а не из дерева – для экономии.

– Заботливый, – заметил Вадик.

– Но почему замок так и не нашли? После ареста Асмоловского. Должны же были остаться люди, которые его строили…

– Загадка. В том месте, где его строили, осталось много заготовленной глины, просто горы. Но замок исчез. А был в три этажа: анфилада покоев, парадный зал для приёма гостей, людская, погреба и кухня. И всё сгинуло в одночасье. Кстати, вы знали, что он светился?

– Кто? – не поняла Варя.

– Замок. В часть глины Асмоловский добавлял какой-то светящийся состав. Так что ночью на нём были видны узоры и линии – и внутри, и снаружи. Поэтому его масоном считали, думаю, хотя, как мне кажется, он был просто чудак. Талантливый архитектор и дизайнер. Но вот властям так не казалось. Так что его обвинили в государственной измене.

– А сын Пётр? – вдруг спросила Варя.

– Что сын? – захлопал ресницами мужчина.

– Куда он делся?

– Никто не знает, – развёл руками Алексей Андреевич. – Последние дни Асмоловского покрыты мраком. Он разогнал дворню, рассчитал управляющего, работников, гувернантку, учителей и заперся в имении. Тогда сын ещё был с ним. Когда приехала воинская команда из Калит, он стал отстреливаться. Троих застрелил, между прочим. Двери взломали, Неофит принял яд, но никаких следов Петра Асмоловского не обнаружили.

– Он просто уехал вверх, – пробормотала Варя.

– Что-что? – заморгал мужчина.

– Ничего, я так, – вздохнула девочка. – Спасибо вам большое! Вы нам очень помогли.

– Всегда рад, – улыбнулся Алексей Андреевич и сомкнул пухлые руки на животе. – Удачи в поисках клада.

Варя взглянула на часы и стремительно потащила Вадика из музея. Алексей Андреевич помахал им на прощание. А потом снял панаму и вытер лоб зелёным клетчатым платком.

Варя выдернула Вадика не просто так. Автобус отходил через пять минут, и это была не фигура речи. Беги, Вадик, лупи кроссовками по камням, а то застрянешь в Калитах ещё на полтора часа. Хорошо хоть билеты на рейсовый покупать не надо, у водителя шлёпнул карту по терминалу – и влетай в салон, вались на свободное место. Одно обидно – мороженого не успел купить. Жарко.

– Я тебе куплю, – пообещала Варя. – Два. Завтра.

– С чего это? – насторожился Вадик.

– Вечером нам надо в лес.

– Тебе тоже мороженку надо. – Вадик сочувственно посмотрел на неё. – Перегрелась.

Варя сверкнула глазами.

– Забыл, да? Про выхухоль всё это время думал?

– Ничего не думал я прохухоль! – возмутился мальчик. – Ты вообще о чём? Что хотела?

– Замок Асмоловского светился! – шепнула Варя. – Значит, искать его надо ночью, дурень! Даже если он рассыпался, всё равно светиться будет.

– Ну не знаю, – засомневался Вадик. – Столько лет прошло. Никто не нашёл. Может, всю краску смыло дождями.

– Да, скорее всего, смыло. Но… – Варя подняла палец. – Мы будем искать с помощью ультрафиолетовых фонариков. Следы краски должны светиться. Многие минералы светятся.

– Чего? Это у тебя откуда такие штуки?

– У меня папа умные теплицы делает! У нас столько садовой техники дома, что я могу филиал «Леруа Мерлен» открыть.

– А что такое "умная теплица"? Это которая сама продукты выращивает и сама продаёт?

– Ага, а потом сама в Египте отдыхает. Умные теплицы – это теплицы, которые сами регулируют уровень влажности, включают полив, проветриваются и так далее. Там везде датчики и автоматика. Вот папа такие теплицы проектирует и программирует.

– И как твои фонарики нам помогут?

– Ну, мы же можем попробовать? – сказала Варя. – Смотри.

Девочка открыла карту на телефоне.

– Вот тут лес. Вокруг бывшего имения Асмоловского. Видишь, здесь река делает почти полную петлю. Неофит там канал прокопал и мост перекинул, так что получается, что имение и парк на большом острове. Вот план парка, видишь, он квадратный. А сама усадьба как бы с краю. Почему не в центре парка?

– Понятия не имею.

Варя постучала по смартфону.

– Вот она, тайна, лежащая в основе ясного плана: линии и завитки, завитки и линии. Замок не в лесах, замок там, в парке! Внутри квадрата, вписанного в круг. Понимаешь?

– Нет, – честно сказал Вадик. – Тебя этот толстяк покусал? Если замок там, то его должны были давно найти. А его нет. Почему?

– Вот это и надо выяснить. В общем, я примерно понимаю, где искать, нам в центр парка, – сказала Варя. – Но идти надо вечером.

– И?

– Мне страшно одной, – призналась девочка.

– Ага, – сказал Вадик. – А так нам вдвоём будет страшно.

– Ты пойдёшь иди нет? – вспыхнула Смирнова.

Мальчик вздохнул.

– Пойду. Во сколько?

Варя сунула нос в смартфон.

– Заход солнца в семь.

– А тебя-то отпустят?

– Совру что-нибудь, – отмахнулась Варя. – Смотри, короче, вот на великах через овраг, и там, за полем, начинается лес. Переходим реку вот здесь… тут трек проложен, пишут, что можно пройти по плотине старой мельницы. В бывшем имении санаторий для астматиков. Только в само имение нам не надо, там ничего нет, всё сожгли в революцию, а потом в войну. Нам в парк. Часа за два должны справиться.

– В темень? – уточнил Вадик.

– Ну да.

Мальчик вздохнул.

– Три мороженых.

– Два, – твёрдо сказала Варя.

– И газировку.

Варя скрепя сердце согласилась на грабительские условия и живописала мучения, которые он примет от демонов ожирения, диабета и кариеса.

– О себе подумай. – Довольный Вадик уставился в окно. Никакого трепета перед визитом в какой-то парк он не испытывал, он и не в такие места ночами забирался, одни шары чего стоят. Вот там и правда было страшно, а тут – по лесу пробежаться, фонариками посветить. Никиту бы с собой взять.

Его будто укололо. Надо к нему зайти: как он там, один в доме?

Вадик чувствовал, что это неправильно. Когда в прошлом году у него умерла бабушка, Никита никуда не пропадал, он приходил, и они играли, как обычно. Но все хлопоты на себя тогда приняли родители, и тяжесть утраты словно распределилась между всей семьёй: мамой, папой, Олесей, Ваней, дядей Гришей и остальными родственниками. А на Никиту смерть навалилась в одиночку, и столкновение с ней Вадика пугало.

Антон Федотов, юноша четырнадцати с половиной лет, больше всего любил квадроциклы. Это начиналось постепенно: сначала велосипеды, потом мопед, который папа подарил в двенадцать, и вот квадроцикл. Антон назвал его Ромчик. Он был такой жёлтый с чёрным, нахальный и резкий. Чистый Ромчик.

Всё прошлое лето он подрабатывал, а этой весной, на день рождения в апреле, отец добавил денег, и они его купили. Как подсохло, Антон каждые выходные катался с пацанами из городка. А летом так и каждый день, как к отцу приехал.

Родители разошлись, когда ему три было. Папа в военном городке, Запад-семь он назывался, остался, а мама вместе с ним маленьким к своей маме, бабушке, в Златогорск уехала. Это сейчас Антон понимает, что недалеко – от Златогорска до городка километров тридцать, пятьдесят минут на автобусе. А тогда казалось – вечность. Другой край земли.

На лето мама его в городок сплавляла, и он тут с отцом отрывался. Пацаны опять же тут, девчонки в посёлке. Он любил лето. Но в этом году всё было иначе.

Уля Хвостова никак не выходила у него из головы. Серьёзно, Антон не мог перестать о ней думать, его как магнитом тянуло в СНТ «Мороки». Были у него девочки – и в городке, и в школе, – влюбляться он начал во втором классе и к седьмому уж раз сто это проделывал и точно мог сказать, как это обычно происходит. Шёл, шёл и влюбился, как-то так. Он был как порох, ему одной искры хватало. Но сейчас всё происходило странно. Как будто не с ним, словно он смотрит со стороны, как человек сползает в пропасть, как пальцы его скользят по верёвке, всё ниже и ниже, и никто не может помочь. И он тоже не может, а только смотрит в своё напряжённое лицо. А под ногами – бездна, и она ждёт, тянет.

Сначала было всё как обычно. Там, в лесу, Антон просто обратил на Улю внимание – ничего так девочка. И когда подвёз домой в первый раз, тоже было всё как обычно. А вот после второго раза, когда она не вышла гулять, его и накрыло.

И сейчас он приехал заранее, ещё одиннадцати не было, а он уже оставил квадрик у ворот, немного поругался со сторожем Равилем о правилах парковки квадроциклов и шёл к её участку. Скрёб ключами по рабице, стучал по бетонным столбам, и внутри у него искрилось от уверенности, что он делает всё правильно.

Ульяна встретила его у поворота. Девочка шла с двумя пакетами мусора в том же джинсовом комбинезоне и джинсовой панаме. Розовые кроссы и круглые синие солнечные очки завершали образ.

– Привет, – сказал Антон. Улыбка лезла на лицо сама по себе, как нахальный домашний кот на живот хозяина, в полной уверенности, что там его законное место.

– Привет, – тихо сказала Ульяна, качнув пакетами.

– Что, ругается бабушка? – спросил Антон. Дескать, я понял, почему ты навстречу с мусором вышла.

Ульяна кивнула. Сегодня она была особенно бледна и особенно грустен был её взгляд.

– Ты как? Болеешь?

Девочка пожала плечами.

– Температура вчера была. Сегодня нет.

– Слушай, у тебя не ковид? Может, ты заразная?

Уля посмотрела на него серыми глазами.

– Нет, не ковид. Сегодня уже лучше.

Чёрт, да что ж такое – грусть-тоска и мировая печаль. Мальчик вздохнул. Это её так бабка накрутила, что ли? Ладно! Он решил, что не будет забивать себе голову – они просто гуляют и катаются. И вообще всё хорошо и долго будет хорошо. До конца лета точно.

Они дошли до мусорки. Один пакет Ульяна выбросила, второй покачала в руке и поставила у железного заборчика, каким был огорожен контейнер. Медленно, в сонном молчании они дошли до ворот.

– У тебя сколько времени?

– Часа три, – вздохнула Уля. – Я сказала, что в магазин пойду, в Смалино. И погуляю.

– Куда поедем? – Антон покрутил ключи на пальце. – Хочешь на озёра? Тут карьер старый, затопленный, там красиво.

Но Ульяна не хотела на карьер. Она хотела на то самое поле, где они видели… непонятно что. Антон сразу решил, что про это думать не будет, и успешно не думал. Но все вокруг сговорились!

И Вадик Мурашёв, и эта рыжая Варя, и теперь вот Ульяна.

– Мёдом вам там намазано? – Он завёл квадроцикл, сел. Уля села позади, обхватила его руками, и под неодобрительные взгляды сторожа Равиля Шаукатовича они выдвинулись в поля.

Когда Ульяна обняла Антона, её опять накрыло, но сейчас иначе. Теперь девочку окутало такое облако счастья и безмятежной радости и уверенности в своих силах, что она почти задохнулась – так это было хорошо и будет хорошо ещё очень долго. Она даже зажмурилась, и её почти перестал раздражать этот дурацкий квадроцикл. После того как Улю стошнило, она свалилась в кровать и проспала часов десять. То, что было с ней этой ночью, она не могла не только забыть, но и полностью вспомнить. На этот раз никаких рыбок. Она летела высоко, и всё было перед ней на ладони: и Мороки, и Гуляй-Гора, и далёкий Златогорск, и Калиты, и другие деревеньки, СНТ и посёлки, разбросанные меж полей и стянутые нитками дорог. Это было картой романа, который она писала во сне. Светилась белым светом Гуляй-Гора, пульсировал разноцветными огнями Златогорск, отливали тревожным синим бетонные шары в котловине бывшего холма, мерцал красный огонёк в призрачном замке на большом острове, в самом сердце большого леса дышала темнота, от неё ползли во все стороны гибкие чёрные нити грибницы, мерцали в лугах, рощах и лесополосах изумрудные, янтарные и алые огоньки.

В этом сне Ульяна писала роман из прошлого в будущее, перелистывала десятилетия, и хороводы карточек персонажей кружились перед ней. Она выхватывала их и укладывала на стол, как пасьянс, пытаясь найти каждой место. Их тоже объединяли нити отношений, родственных, дружеских и вражеских связей, связей памяти и забвения. Всё это вместе раскрывалось в руках, как бутон большой сказки, которая рассказывает себя каждому, кто готов слушать. Проснулась девочка, когда увидела в руке карту Антона, которая, которая, которая что?.. Не вспомнить, не вернуться обратно в сон, не добыть силой то, что ушло. Только держаться за него, только утыкаться в твёрдую спину и слышать треск двигателя и ветер в ушах. Ничего ей не снилось, и никакая корона не светилась. Она на мусорке осталась. А Уля свободна.

На краю поля Антон заглушил мотор, и они посидели в тишине. Волнами от них расходился звон кузнечиков. Зелёный ячмень танцевал под пальцами ветра. Высоко над головой, утонувший в солнечном сиянии, пинькал жаворонок. Зачем она попросила сюда приехать?

Ульяна глубоко вздохнула и почувствовала, как напряжение, которое не отпускало её всю ночь и утро, исчезает. Всё хорошо и будет хорошо ещё очень долго.

– Ну вот, – сказал Антон. – Поле.

Повернулся и поцеловал её. Ульяна молчала. Смотрела на него серыми глазами, куда он уже не сползал в бездну, а просто обрушивался, и молчала. Это сбивало с толку. Девочки или хихикали, или стеснялись. Губы у неё были мягкие, и пахло от неё клубничной жвачкой. Антон отстранился и посмотрел. А потом взял её за плечи и улыбнулся. И не отпускал, пока она не улыбнулась в ответ.

– И чего? – Уля опустила глаза.

Антон ещё раз поцеловал её.

– Давай кататься. – Он завёл двигатель, и они помчались краем поля в сторону военного городка.

Домой вернулись часа через три. Бабушка звонила раз в час, и каждый раз приходилось глушить мотор и ждать, пока Уля не расскажет, на какой стадии прогулки она находится. Продукты они купили в городке, так что алиби у неё было. Главное, чтобы сторож их не сдал – но представить Валерию Михайловну, которая с Равилем Шаукатовичем на скамейке семечки лузгает, было очень трудно. Бабушка предпочитала слушать радио «Орфей» на стареньком дедовском приёмнике и читать биографию Цветаевой. Она вообще томилась тоской и считала дни, когда приедут Улины родители, чтобы сдать им вахту и вернуться в город, к любимому фитнес-центру и театрам.

Антон высадил Ульяну у ворот. Целоваться на глазах сторожа было опрометчиво, поэтому он просто нежно придержал Улю за локоть, когда она слезала. Договорился, что завтра так же покатаются, и уже по пути домой вспомнил, что так и не сказал ей о смерти Горгыча.

3. Не ходите, дети, во поле гулять

Вечер пришёл, тёплый и тёмный, и вместе с ним пришла Варя.

Покрутилась у ворот на своём бурбуляторе, дождалась, пока Вадик выкатится из ворот. Рыжик опять остался дома, хотя в ночной экспедиции девочка бы не отказалась от его компании. Но тогда они будут бояться уже втроём, и Рыжик к тому же обязательно потеряется, напорется на какой-нибудь сучок или упадёт в яму. Пёс он жизнерадостный, но бестолковый.

– Фонарики взяла? – спросил Вадик.

Варя энергично кивнула. А как же! Два мощных ультрафиолетовых фонаря, обычный фонарь, садовая лопатка, перчатки, пакетики для образцов светящейся глины и пакет из «Пятёрочки» для найденных сокровищ.

– Погнали, – коротко сказал Вадик. Он прихватил с собой обычный фонарик и папин охотничий нож с роговой рукояткой в форме головы оленя. Так, на всякий случай. Уж больно нож крутой: если б папа дома был, ни за что бы не дал.

Когда они вырулили в поле, из-за чёрного леса взошла луна. Как светлый корабль, она плыла через небо и заливала призрачным светом луг. Светодиодные фонарики на велосипедах оказались не нужны – всё видно: и кочки, и рытвины, и заросшую тракторную колею. Высокие травы, белые от лунного света, шептались, провожая их.

Велосипеды скрипели, Варя шла первой, навигатор вёл её: они миновали овраг, пересекли второе поле, и вот он, остров Асмоловского. Чёрная полоса деревьев вдоль русла Берёзовки, левее встаёт бугор старого леса, его сосновые и хвойные зубцы, а правее видны круглые кроны старого помещичьего парка. Вадик тяжело дышал – Варя задала бешеный темп. Наверное, торопилась вернуться домой вовремя. Мальчик пожалел, что так дёшево продал свою свободу. Всего за два мороженых и газировку.

Они спустились к реке, где их радостно встретили друзья-комары, немного поплутали в высоких зарослях в поисках старой плотины, влетели в крапиву, но потом с потерями и приглушёнными воплями нашли тропу. По ней недавно явно кто-то прошёл – тяжёлый и большой. Проломил травы, придавил крапиву к земле.

Варя подкатила к реке, оценила обстановку и завела бурбулятор за широкую иву.

– Дальше пешком, – отчего-то шепнула она.

У воды было прохладно и число комаров удвоилось. Опорные камни плотины чуть выступали из воды. Поверх были брошены доски, а под ними вода с шумом лилась через старые чёрные брёвна. Выше плотины тёмное зеркало воды мерцало, удваивая лунный свет, ниже светлая струя вилась меж опущенных ветвей вётел и ив.

– Пошли, – скомандовала Варя. Шагнула первой на шаткие доски, подсвечивая светодиодным фонариком. Вадик проверил нож на поясе и пошёл следом.

Они миновали плотину быстро, только в самом конце мальчик шагнул мимо камня и черпанул воды. В кроссовке захлюпало.

Потом любопытный комар залетел в рот. Вадик его выплюнул и понял, что не любит искать сокровища.

Варя полезла вверх по скользкой от ночной росы тропинке. Они проникли сквозь дыру в покосившемся бетонном заборе и оказались в парке Асмоловского. Было темно, деревья закрывали луну, её свет ложился пятнами на заросли малины, на какие-то кусты, на давно заросшие низкой травой дорожки. Идти было легко, здесь были дубы и липы, огромные, под которыми ничего не росло, и только на отдельных лужайках вставала высокая трава. Варя сверилась с навигатором.

– Нам туда, – шепнула она. – Чёрт, надо торопиться.

– Ага, я говорил, что не успеем, – мрачно сказал Вадик. – Тебе ещё от Гуляя минут двадцать домой ехать.

– Двенадцать! – отрезала Варя, и Вадик решил помолчать – опасная она всё-таки девчонка.

Тёмный строй лип уходил в ночь. Там вдали что-то двигалось, дрожало и перелетало. Рой лунных бабочек, белое платье давно умершей барыни, которая прогуливалась по этим аллеям с томиком Гоголя, огни мёртвых светлячков… Как хрустели под ногами ветки и сухая листва, как шелестел ветер, он следовал вдоль аллеи за ними, овевал их горячие лица и вновь скрывался за чёрными стволами. Томительно медленно ребята приближались к этому свету, Варин фонарик будто тускнел, слабел, и вот они остановились перед рощицей молоденьких осин. Это их листва трепетала косяком мелкой плотвы, играла древесной чешуёй под взглядом луны.

– Центральная просека, – пояснила Варя. – Заросла совсем. Если пойдём вдоль осин, выберемся к месту, где должен быть замок. – Она недоуменно посмотрела на смартфон. – Странно, как батарея быстро садится. Полный заряд был.

– Может, по домам? – робко предложил Вадик. Понятно, что Смирнову так просто не уломаешь, но мороженку он уже отработал. Не нравилось ему тут.

Варя, разумеется, презрительно фыркнула и направила их экспедицию вдоль осинника. Что за люди в этом санатории, могли бы расчистить парк, всё же заросло этой гадостью. Поганые деревья, тонкие, противные, растут часто – глаз и днём тоскует. А уж ночью… Белые стволы частили, текли мимо рекой, и ещё листва – не шелестела, а лила в уши шелест. Вадик нащупал нож, огладил оленью голову и чуток успокоился. Он вспомнил отполированный клинок, его тяжесть в руке, и ему стало легче. Варя неожиданно остановилась, как Рыжик, увидевший гуся.

– Пришли, – сказала она. Осинник кончался резко, как обрубленный. Дальше было поле, поросшее травой примерно по пояс, а в центре – бугор с красивыми берёзками. После осин глаз им радовался.

– Думаешь, он?

– Навигатор показывает, что да. Карта, конечно, старая, наложена поверх нового плана, но… – Варя пожала плечами. Потом глянула на время и охнула. – А, чёрт, давай быстрее!

Она сдёрнула рюкзак, вынула фонарики, сунула один Вадику, второй схватила сама и как сайгак запрыгала через траву к холму. Бешеная девка. Вадик твёрдо решил стрясти с неё ещё и шоколад. Если мама узнает, где они шлялись, убьёт. А когда приедет папа, то убьёт ещё раз. Он рванул за Варей – бежать было легко, Смирнова оставляла просеку, что твой грейдер. Доскакал до холма, Варя уже ковырялась наверху, что-то копала и бурчала под нос.

– Надо до глины добраться! – Она встала на верхушке и начала зарываться вглубь.

Вадик добрался до неё, тронул за плечо и указал на что-то. Весь холм был изрыт ямами. Одни были старыми, уже затянутыми травой, другие совсем свежими. Копали здесь давно и увлечённо, иные ходы уходили метра на три в холм. Варя растерянно опустила лопатку. Посветила в яму. Потом в другую. Потом в третью. Глина молчала, не отзываясь ни малейшим проблеском.

– Вот чёрт, где ж я ошиблась…

Смирнова вздохнула и начала спускаться с холма. Вадик отстал на шаг. Обернулся, окидывая поле напоследок, мазнул по нему лучом ультрафиолета. Столбы прозрачного света, как прожекторы, упёрлись в небо из корней травы. Воздух в них искрился. А меж них стояли и медленно бродили тёмные фигуры, собранные из ночного воздуха и окаймлённые лунные светом. Пузыри пустоты, похожие на людей, но руки их были слишком длинны, а головы остры, как заточенные карандаши, они дрожали в рассеянном свете фонаря.

Вадика снесло с холма. Он не помнил, что орал Варе, что она отвечала ему, не помнил ничего. Это был первобытный ужас, продиравший до самого хребта. Липы, раздавленные собственной старостью, выеденные изнутри. Осины, кривящие в спину сотни сухих губ. Дубы, чёрными силуэтами врезанные в небо. И белый палец луны, упёршийся ему в макушку. Мальчик не выключил фонарик, и каждый взмах высекал невидимое пламя из ночи. Зелёный свет, текущий в трещинах коры. Чьи-то огромные синие следы на влажных листьях. Сверкающие завитки тумана, в которых ему чудились те самые фигуры, слепленные из пустоты.

Очнулся парень только на том берегу, когда толкал велик вверх по склону.

Ребята пролетели обратный путь быстрее ветра и остановились на краю деревни под фонарём, на центральной улице. Руки у Вадика тряслись так, что руль ходил ходуном.

– Ты что там увидел? – допытывалась Варя, но Вадик только головой мотал. – Ну скажи… а, чёрт!

Варя возмущённо уставилась на телефон, как будто он её предал.

Нажала «ответить».

– Да, ба. Да, я знаю, сколько времени. Я не одна, я с Вадиком. Где-где… Да я сейчас приеду! Да ничего не страшно, у меня фонарик. И баллончик. И фонарик на баллончике. Нет, я не издеваюсь, нет, я…

Тут она запнулась.

– Так нечестно! Да… да… да я знаю, когда обещала приехать! Я нормально разговариваю! Я… Да, пап. Всё, сейчас буду.

Она повесила трубку и глубоко вздохнула.

– Хреново? – Вадик немного успокоился, хотя сердце ещё колотилось.

– Ну так… – туманно сказала Варя. – Терпимо. Короче, если меня завтра не выпустят, мороженое отдам послезавтра.

Вадик кивнул, возвращая фонарик. Сладкого ему расхотелось совершенно.

– Всё, я полетела! Завтра расскажешь, что видел, лады? Ничего, отрицательный результат тоже результат!

Она сунула фонарик в рюкзак и укатила.

– В гробу я такие результаты видел, – пробурчал мальчик.

Он закатил велик во двор, закрыл ворота. Маленьких мама уже уложила, а сама мыла посуду на кухне. Отругала, конечно, за опоздание. Вадик помыл руки, слопал бутерброд с колбасой, выпил чай. Почистил зубы и, зевая, заворочался в кровати – ох, умотала его сегодня Смирнова. Надо бы завтра к Никите зайти, надо бы…

И тут Вадик понял, что потерял папин нож. Он сел на кровати. Сон тут же отшибло. Отец приезжает завтра. Сразу, конечно, не заметит, но тут без шансов – рано или поздно он узнает. И всё.

Вадик заметался, нащупал штаны, торопливо провёл по ремню – так и есть: вот они, ножны, а ножа нет. Он зажмурился, в глазах стало горячо, замелькали зелёные и белые мухи, в носу защипало.

Он помнил его тяжесть! Он помнил, как касался роговой рукоятки, как проверял, плотно ли тот сидит в ножнах и выходит оттуда, сверкая, как луна из-за туч.

Когда парень лез на холм, нож был на поясе. Когда они бежали, тот был у него. Когда ехали назад… Может, он его у ворот обронил или в траве в поле? Вадик так явно представил – до мельчайших деталей, – где и как лежит нож. На повороте, у края дороги. Под широким листом лопуха, свет играет на кончике клинка, голова оленя на рукояти упёрлась в щебёнку, на которой лежит засохшая раздавленная жабка. Надо было пойти и забрать его. Прямо сейчас, утром найдут, и всё пропало.

Он вытер глаза. Тихо-тихо встал, босиком прошёл по коридору в прихожую. Замер, когда в комнате заворочалась Олеся, сонно что-то забормотала. Взял сандалии, тихо сдвинул щеколду на двери, очень медленно открыл дверь. Затем сбежал по тёплым деревянным ступеням, надел сандалии. Открыл калитку и побежал по улице. Вадик добрался до края улицы, пересёк границу последнего фонаря и исчез в темноте.

История шестая

След деда Горгыча

1. Подвиги участкового Геракла Воронова, или двенадцать злобных кабанов

Неделя только началась, а Сергей Сергеич Воронов, младший лейтенант полиции и участковый Чумаковского сельского округа, был уже замордован до крайности. Я на вас посмотрю, когда на вашем участке будет тридцать две деревни, совхоз, три посёлка городского типа, десять коттеджных посёлков и сто пятнадцать СНТ. Вы бы рапорт об увольнении подали бы в первый же день, а Сергей Сергеевич третий год колесит по вверенной ему территории на уазике в целях правопорядка.

В последнюю неделю все как с цепи сорвались. Телефон Воронова не замолкал. Вчера было три драки, одна попытка поджога общественного имущества, три кражи и пьянка с мордобоем. Сегодня утро началось с разговора со сторожем СНТ «Мороки», который утверждал, что по ночам в лесополосе он самолично видел синих людей, которые жгли синие огни, и требовал всю эту голубизну проверить. Участковый был уверен, что главный синий человек в этой истории – сам сторож Равиль Шаукатович, но тот клялся, что ни капли в рот не брал, а синих людей снял на телефон и немедленно пришлёт Воронову видео, дабы тот, маловерный, убедился. Вот только сеть поймает. Участковый сказал, что ждёт с нетерпением, сбросил вызов, потянулся выпить чаю (заваренного час назад) и открыл книгу «Двенадцать подвигов Геракла», которую начал читать с дочкой да сам увлёкся.

Телефон опять запиликал. Сергеич с грустью посмотрел на входящий номер. Этот не сбросишь. Звонила глава сельского поселения Антонина Фёдоровна.

– Беда, Воронов. – Антонина была лаконична.

– Какая именно? – Участковый отхлебнул чаю и принялся подрезать канцелярским ножом кутикулу на ногтях. Он в принципе был готов ко всему. НЛО приземлился в расположении десантной дивизии в Калитах – это к воякам. Годзилла блокировала Минскую трассу – отлично, пусть ДПС разбирается.

– Кабаны.

Ах, чёрт. Лучше бы Годзилла.

– Какие кабаны?

– Дикие. В количестве двенадцати рыл. Или морд. Харь! Перешли границу области вчера в районе Самородов.

– И?.. – Участковый как бы намекал, что действия кабанов не подпадают ни под Уголовный, ни под Гражданский кодекс. Кабаны, строго говоря, – природа, а не подвластные ему граждане. Стихия.

– Ты же органы! – возмутилась глава. – Разберись!

– Куда я их, в браслеты и в отделение?

– Я не знаю куда! Они на кладбище в Самородах беспредельничают. Еду с могил жрут. Три надгробия повалили.

– А вот не надо еду на кладбище оставлять, – проворчал Воронов. – Развели суеверия.

– Сергей Сергеич, миленький, ну ты с лесничеством свяжись, что ли, – взмолилась глава. – Меня бабки заклевали уже. «Прогони, Антонина, кабанов, прогони». И потом, скоро сезон начнётся. Представляешь, если на них грибники набредут?

– Вот кабанчики попируют, – сказал Воронов. – На москвичах-то.

– Ты же сам потом будешь оформлять останки, зверски найденные в лесу. – Иногда глава изъяснялась косноязычно, но при этом очень доходчиво.

– Твоя правда, Антонина Фёдоровна. – Участковый полистал книжку. – Знаешь, был такой царь в Древней Греции, Эврисфей. Всё время Геракла гонял по пустякам.

– Это ты, что ли, Геракл? – насторожилась глава.

– Нет, Антонина Фёдоровна, я говорю, что заеду, посмотрю на этих вепрей звероподобных.

– Чего?

– А потом в Самородах поставим памятник, – предложил Воронов. – Антонине-кабанобойке от благодарных жителей полиса.

– Всё, отбой, Воронов.

Сергей Сергеич потёр глаза. Геракл хотя бы протоколы не оформлял. А у него… Участковый с ненавистью покосился на стопку незаконченных материалов. Ничего так лето начинается. А тут ещё Горгыч помер, и хоть участковый до конца не понимал почему, но чувствовал, что смерть старого пасечника что-то поменяла, привела в действие какие-то скрытые пружины. Зазвенело, задребезжало в районе, потянулись колебания во все концы и дальше, в область, а то, может, и в Москву. Люди, очень разные и по своим занятиям, и интересам, оказывается, знали Горгыча и выказывали живой интерес, узнав о его смерти.

Воронов в шаманство пасечника не верил. Но гораздо важнее, например, что Ашот Акопян, человек в районе видный, у которого имелась металлобаза, склад пиломатериалов, заправка, сеть отделений микрофинансовой организации «Занимайка», два фитнес-центра, один кабак в Дебряново, а также три срока за грабёж и мошенничество в составе организованной группы, в Горгыча верил.

Позавчера звонил внук Горгыча, Никита, просил подождать с оформлением. Воронов и сам хотел ему дать время, да и Люда из опеки не возражала. Пусть парень с дедом попрощается. Жалко мальчишку, конечно. Воронов посылал в архив запрос, но когда этот ответ придёт… Нет родных у парня, и под опеку его никто из коренных гуляевцев брать не хотел. Оно и понятно, характер тот ещё у пацана. Разве что уломать Лёшу Мурашёва, пусть бы Никита жил у себя в доме, а опекуном у него Мурашёв только числился.

Сергей Сергеич мысленно сделал пометку: «Не забыть заехать в Гуляй-Гору и поговорить с Мурашёвым». Телефон опять зазвонил.

– Ага, участковый Воронов слушает, – устало поднял он трубку. – Конечно, узнаю, Нина Алексеевна. Опять сосед хулиганит? Ага, даже так. Ну ждите, приеду.

Повесил трубку. Сейчас бы он с удовольствием взял лопату в руки и разгрёб конюшни царя Авгия вместо вот этого вот. Вообще участковый чувствовал себя героем бессмертной поэмы «Телефон» Корнея Ивановича Чуковского, за тем исключением, что лирическому герою звонили неадекватные звери, а ему, Воронову, – неадекватные люди. И если бы ему дали выбор, он бы предпочёл зверей. Куда приятнее общаться с двумя истеричными газелями, бегемотом, крокодилом и выводком гиен, чем с одной склочной пенсионеркой Ниной Алексеевной Гусевой из деревни Малые Лужки.

Воронов взял ключи от машины, запер кабинет, спустился вниз, в холл, где за стеклом сидел сонный дежурный Паша, и вышел через вертушку.

– Вечером буду, – махнул он рукой Паше, который даже не поднял глаза от кроссворда.

2. Почётная ведьма, древнегреческая язва и пропажа, которой не ждали

Нина Алексеевна была почётной ведьмой Малых Лужков. С ней даже старожилы не рисковали связываться лишний раз. Сороки на забор не садились. Собаки её двор обегали и не гавкали. Сосед-москвич, которого угораздило купить рядом соседний участок, был для неё завтраком, обедом и ужином. Каждое утро, заточив клыки, она выходила из дома и вонзала их ему в нежную шею. И пила кровушку до самого заката.

– Ходит и ходит по моему двору, как я лягу! – рассказывала она. – Я так думаю, спереть что-нибудь хочет.

Сосед – толстый рыжебородый мужчина в очках – страдальчески морщился за забором.

– Да что там у вас красть? Садовых гномов?

– Ты найдёшь, что скрасть! – молниеносно отреагировала бабка.

– Отдыхать вам надо, Нин Лексевна. Лежать почаще. В тёмном прохладном помещении.

– Вот, Сергеич, запиши – смертью мне грозит! – Старуха ткнула корявым пальцем в соседа. – Морда очкастая.

– Так, давайте без оскорблений, – нахмурился Воронов. – По существу вопроса.

– Мерзкое он существо, – убеждённо сказала пенсионерка. – Воду из колодца ночами ворует и свой огород поливает.

Сосед закатил глаза.

– И ещё… – тут она понизила голос. – Я так думаю, он в мой туалет гадить повадился.

К такому в колледже МВД его не готовили, но Воронов был человеком опытным. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Участковый невозмутимо сделал пометку в блокноте.

– Ещё что-то?

– Да вроде всё, – пожевала губами бабка. – Ты его приструни. Я тут одна живу, сын в городе, невестка так вообще в Златогорске. Кто за меня вступится, если что? Надумает меня прибить…

Голос её сорвался в плач, и она привычно утёрла глаза платочком. Горестно вздохнула и продолжила деловым тоном:

– Ещё он у меня полметра забрал. Вот на столько заступил! – Она показала руками. – Я ему говорю: сдвигай забор, тутова всегда моя земля была, у меня там всегда лучок рос, я его деду-покойнику сажала, любил он очень, чтоб свеженький. А этот захапал!

– Да я всё по кадастру выставил! – не выдержал сосед. – Что ж вы глупая такая, Нина Лексевна?

– Вот! – торжествующе заметила бабка. – Запиши. Он меня дурой назвал. А ругается, Сергеич… – Она схватилась за сердце и покачала головой в платочке. – Я таких отродясь не слышала! Вот сколько живу на свете, никогда так не ругалась! А у него такой мат изо рта льётся! Как выйдет утром и пойдёт чесать.

– Да что ж вы врёте как дышите! – взорвался сосед. – Вы ж меня поливаете почём зря. У меня и записи есть.

– Вот. И вру я, и дура я, один ты умный. – Пенсионерка пригорюнилась. – Ничего, поговорит с тобой участковый, поговорит!

– Вы, Андрей Петрович, не ругайтесь, держите себя в руках, я к вам потом подойду, – сказал участковый. Он посмотрел на страдающую бабушку и ласково, но твёрдо сказал: – Нина Алексеевна, по земельному спору вам надо в кадастровую палату. Вызываете земельного инженера, оформляете документы и устраняете нарушение.

– Так ему платить надо, землемеру, – поджала губы бабка. – Ты лучше этому скажи, чтоб забор сдвинул.

Участковый снял фуражку и потёр голову. Что-то он уже с утра вспотел.

– Вы поймите, закон так не работает, – попытался в сотый раз объяснить он.

– А посадить ты его не можешь? – с надеждой спросила бабка. – Или хотя бы оштрафовать? В мою пользу за оскорбления всякие?

Воронин покачал головой.

– Вот же, пользы от тебя никакой, – оскорбилась пенсионерка. – Дождёшься – зарежет он меня ночью.

– Да никто вас не зарежет, – сказал Воронин, но Нина Алексеевна не унималась:

– Ты в огород сходи, посмотри, что он там наделал. Сходи, сходи!

Пришлось идти. В огороде и правда кто-то порезвился. Натоптал в бабкиных пионах и прошёлся поперёк грядок с картошкой огромными сапожищами. Воронин примерил свой ботинок и крякнул. Выходил размер шестидесятый. Богатыри, конечно, на Руси местами ещё не перевелись, но бородатый Андрей Петрович к ним не относился – у него был максимум сорок пятый. Воронин поставил себе памятку: поглядеть, может, у соседа снегоступы припрятаны, хотя на охотника он никак не походил. Участковый прошёлся по следам и озадачился. По всему выходило, что неизвестный появился в грядках с пионами, в метрах трёх от забора. Протопал до середины рядов с картошкой и так же загадочно испарился. Земля была в картошке рыхлая, мягкая, и такой увесистый нарушитель никак не мог исчезнуть бесследно. Но исчез.

Участковый пообещал во всём разобраться, попросить у начальства выслать наряд для засады в огороде и повесить над участком патрульный дирижабль для круглосуточного наблюдения и ещё раз клятвенно заверил Нину Алексеевну, что днём и ночью стоит на страже исключительно Малых Лужков. Потом поговорил с соседом – тот изложил свою версию конфликта, куда более правдоподобную: бабка обнаружила утром разруху в огороде и обрушила на него свой дикий нрав. Воронин ему посочувствовал, попросил отнестись с пониманием к слабостям бабушки, поглазел по сторонам и мимоходом заглянул в открытый сарай – нет, снегоступов не было. И наконец отчалил из Лужков.

Сейчас бы пельменей. Воронин представил миску горячих пельменей с бульоном, укропчиком и горкой холодной сметаны, и руки сами закрутили руль в сторону кафе «Лютик и плотва». Но только Сергей Сергеевич сделал заказ и Наиля выставила на стол двойную порцию, как позвонила Алина Мурашёва из Гуляй-Горы. Вадик Мурашёв пропал. Воронин втянул носом пельменный пар и предположил, что пацан с утра просто бегает где-то. Может, к Никите Узову пошёл. Или на Берёзовку карасей ловить, лето же. Алина заплакала и сказала, что он не завтракал и одежда вся на месте, нет только сандалий. И никто его в деревне не видел, и к Никите он не заходил. Одежда Воронова смутила, это было странно. Он залпом выпил компот и пообещал приехать.

– Наиля, сделай с собой, пожалуйста.

Буфетчица, смешливая, черноволосая и черноглазая, всплеснула маленькими руками.

– Язву так получишь, Воронин. Тебе зачем язва? Плохо это.

– Сам знаю, – вздохнул участковый. – А что делать? У Геракла вон тоже язва была.

– Геракл – кто такой? – удивилась Наиля.

– Родственник мой, – сказал Воронин. – Дядя двоюродный.

– Значит, семейное! – цокнула буфетчица. – А ты не кушаешь. Надо кушать. Горячее обязательно!

Воронин пообещал хорошо кушать.

Уазик вырулил на трассу, и тут участковый понял, что так и не доехал до кабанов – расхитителей гробниц. Гуляй-Гора направо. Самороды налево. Что выберешь, участковый? Воронин вздохнул и повернул направо.

Когда участковый подъехал к дому Мурашёвых, там уже собралась большая толпа народу. Участковый узнал Сергея – двоюродного брата Лёни Мурашёва – и его дядю Василия, и ещё много кто показался ему знакомым. Мурашёвы широко расселились по окрестностям, так что собрали всю родню, какую могли. Да и соседи подошли. Весь луг был заставлен машинами, скутерами и велосипедами. «Поел пельмешек», – подумал с тоской участковый. Того гляди начальство нахлобучит за народные волнения. Леня Мурашёв, который руководил поисками, мрачно подошёл и сунул ему руку.

– По деревне уже искали? – спросил Воронин, сжимая широкую красную пятерню.

– Два раза объехали. Сейчас по полям пройдёмся.

– Ты тут целую армию созвал, – заметил участковый.

Леня посмотрел на него исподлобья, провёл ладонью по взмокшему красному лицу, затем по лысеющей круглой голове.

– Ну вот дочка твоя пропала бы, что б ты сделал?

Да уж понятно что. Мурашёва многие в округе знали, и он знал многих. Раньше был в совхозе механизатором, потом в «Ромашках» работал, у психов шоферил, а теперь в транспортной компании в Златогорске. Мужик здоровый, роста среднего, но широкий, крепкий в кости. Лишний вес не мешал ему ни ворочать мотоблок по весне в рыхлой земле, ни запрыгивать в трактор, чтобы распахать поле или прочистить дорогу от снега. И хозяйство у него было такое же – широкое, крепкое. И куры, и гуси, и кролики, и нутрии. А в этом году купил пару страусов, сколотил для них загон в полях за околицей и с нетерпением ждал яиц. Очень хотелось страусиной яишенки. Подошла его жена, Алина, заплаканная и усталая. Ещё раз пересказала обстоятельства исчезновения. Нет, не ссорились, никто его не наказывал, ни на кого Вадик не обижался. И не рвался он никуда. Не было у него причин убегать из дома. Но есть ещё кое-что…

– Вот. – Алина подвела к участковому заплаканную рыжую девочку. Её Воронин раньше в Гуляе не видел. – Расскажи, что вчера было.

Варя Смирнова, всхлипывая, поведала, как они вечером пролезли на территорию парка Асмоловского, как испугались и вернулись обратно, а потом Варя его не видела. Показания её подтверждала и мама Вадика, поэтому участковый записал данные девочки и отпустил.

В парк и они в детстве залезали, эта байка про глиняный замок тут всю жизнь кочует. Там сейчас санаторий «Ромашки». Участковый снял фуражку, почесал залысины. Как всё неудачно. Санаторием ведал реабилитационный центр «Возрождение» при церкви Георгия Победоносца в Васильково. Там отец Власий настоятель, но управляет санаторием руководитель «Возрождения» – дядя Лёша Кудряшов. Надо бы позвонить ему, рассказать про случившееся, попросить разрешить доступ в центр посторонним. Нехорошо будет, если они там будут просто так шляться. А они будут, к гадалке не ходи. Поди объясни Мурашёву про законный порядок поиска пропавших.

– Так ты розыск будешь объявлять?

Воронин постучал карандашом по папке. Что ж все чуть что в розыск норовят подавать. Насмотрятся телевизора.

– По закону через три дня. Раньше никак. Я по нашему району разошлю ориентировку, но это пока так, неофициально.

Мурашёв кивнул, видно, того и ждал. Зато Алина всплеснула руками и начала голосить. Пока Воронин её успокаивал, Мурашёвы действовали слаженно: разбились на группы, расселись по машинам и разъехались в разные концы деревни.

– Сергеич, ты едешь? – спросил Мурашёв, залезая в свой серый «Дастер».

– Вы в санаторий? По дороге мимо карьера? К Федотовым мосткам? – уточнил участковый. – Не входите на территорию без меня, я сейчас позвоню их начальству. А то я знаю тебя.

Лёня Мурашёв пробормотал что-то нехорошее и хлопнул дверью. Воронин сел в машину, пролистал контакты, ища «Ромашки». Ага, вот. Дядя Лёша Кудряшов. Ожидая ответа, он проводил задумчивым взглядом чёрный «Паджеро», который как раз в это время проехал по дороге и завернул в поля. Дальше по дороге, если только джиперы не собирались ловить бычков в пожарном пруду, стоял один дом, и Воронова это встревожило. Потому что это был дом Горгыча и потому что он узнал джип. Акопянова дружина: Добрыня и Елисей. Что им надо от Никиты Узова? Но тут Кудряшов ответил, и участковый отвлёкся. И совсем зря. Потому что у Никиты день не задался.

3. Слишком много снов

В эту ночь Уля спала так крепко, что бабушка еле её добудилась. Никаких снов! Никаких рыбок, воды и прочего мистического ужаса. Всё-таки правильно она выбросила эту корону! К чёрту советское старьё!

Было прекрасное утро. Пахло блинчиками. Играла какая-то старинная музыка – то ли Пугачёва, то ли кто-то такой же древний. Уля потянулась и вспомнила… Антон её поцеловал вчера! И она даже ничего не записала! Тоже мне писатель!

Вообще Уля, конечно, немного забросила свой роман. Бедный полуэльф! Бедные цветочные королевства! Бедная волшебница Алина! Кто же знал, что в этом скучном СНТ такое начнётся. Но ничего, сейчас она позавтракает и возьмётся за текст. Антона сегодня отец в гараже припахал, и Уля предоставлена сама себе, а значит, у неё впереди плодотворный писательский день.

Телефон мяукнул. Она глянула сообщение, заранее улыбаясь – потому что узнала номер, но радость тут же исчезла. Как пропал? Этот тот самый Вадик, которого они видели в тот странный день на поле. Пропал? Ушёл из дома ночью.

Уле стало зябко, и она залезла под одеяло. Лучше здесь побудет. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Набила в ответ: «И что теперь?» Телефон мяукнул: «Будут в розыск объявлять». Вадик Мурашёв. Белобрысый тощий пацан с кривыми зубами. Она про него вообще ничего не знала.

Девочка полежала секунду и сбросила одеяло. Она же его видела! Именно Вадика. В последний раз, когда примерила эту штуковину. Почему Уля вообще решила выкинуть такой уникальный артефакт, как советская магическая корона, разработанная её дедушкой? Да потому что накануне вечером, перед историческим поцелуйным свиданием, она ещё раз её надела и перепугалась до чёртиков.

Вообще дело было так. Она не собралась её брать, но карандаш улетел под кровать. Уля полезла его доставать, зацепила коробку и подтянула ближе. А там, конечно, любопытство победило страх, и она коробку открыла. Погладила холодный металл, вынула корону и развернула со звоном. Ну и надела. Чем Уля думала – неясно. Возможно, спинным мозгом. Или решила, что ей привиделось, будто корона светится? Или её не тошнило накануне? Мало ей приключений на пятую точку? Здравствуй, Уля, я расскажу тебе сказку. Одна девочка играла в магов и доигралась.

В этот раз не была водоворота чувств, её будто выдернуло из тела. Раз и всё – Уля стала взглядом, плывущим в пустоте, и это поначалу было приятно. Её не видел никто, а она видела всё.

Стоял день. Уля была в лесу. Старом лесу, где многие годы не рубили деревья. Высокие ели, поросшие мхом, сцепились сухими ветвями внизу и живой зеленью хвои наверху в единую стену. Сосны были ещё выше, они несли свои макушки над древесным морем. Кора их золотилась в синем небе. А внизу – среди ёлок – мох. Да такой, что нога по колено уходит. А ещё сухостой чёрных, будто обугленных берёз и песчаные бугры, усыпанные рыжей сосновой хвоей, которая ломко трещала под ногами. Внизу ямы, налитые чёрной водой, и узкие сырые овраги. И паутина, клочьями висящая на ветках, и сизая борода лишайников на серых осинах…

Сорный лес. Откуда такое название всплыло в голове, Уля не знала. Она скользила по невидимым линиям, которыми был расчерчен лес. Девочка ощущала их так же ясно, как ощущала бы натянутую шерстяную нить, вдоль которой она шла, закрыв глаза. Но это были не нити, а дороги. Пути, по которым кто-то ходил, и Уля чувствовала, что, если ступить на такую дорогу, тебя мигом унесёт. Стоишь ты на краю большого леса, скажем, возле Малых Лужков (опять незнакомое название), но только сделай шаг – и ты уже возле старицы реки Берёзовки, где цветут ночами кувшинки и выпь, чей вопль качает темноту, бродит на длинных ногах. А там, за старым речным руслом, поросшим камышом, уж новое русло, которое река проточила своим живым телом, а за ним чёрной стеной на высоком обрыве встаёт господский парк старого Асмоловского. И тянет туда, но Уля пересечь реку не может – тут невидимые дороги кончаются, – и потому её влечёт обратно, в чёрный ельник. А в ельнике люди бродят, странные люди, в разной одежде: иные в старинной, другие – в современной. Кто промеж деревьев блуждает, кто страдает и мечется, подходит к краю леса, бредёт к человеческому жилью, но не может сделать шага наружу, будто в стеклянную стену тычется. А кто-то стоит по колено, по пояс, по грудь или даже совсем мхом покрылся и никуда уже не идёт, а только смотрит пустыми глазами и даже не шелохнётся, если мимо человек пройдёт. Да он его и не заметит, а если и заметит, то за гнилой пень примет. А иных и вовсе в деревья утянуло, корой обернуло, и стоят они, от осин не отличить.

А там, в глубине леса, что-то ворочалось – большое и тяжёлое, – задевало за невидимые нити-дороги, отчего они звенели и содрогались. И Уля, которая была в этот момент не собой, а чем-то иным, нечеловеческим, и прочие, такие же, как она, разлетались во все стороны – взбудораженные, растревоженные, жадные до чужой жизни, как осы до сладкого. В таком-то лесу Ульяна блуждала, водила за собой этих горемык, проведывала, кто как: достаточно укоренился или пусть ещё помается. Словно садовник, который вместо растений возделывал людей. И под самый конец сна она и увидела Вадика. Тот бродил, потерянный, по лесу и что-то искал: заглядывал под коряги, кланялся ёлкам, спотыкался под соснами. Порой поднимал голову, поводил шальными глазами и снова с головой нырял в брожение. К чему ей такое привиделось, Уля не поняла. Плохое это было видение. Плохо Вадику, всем там плохо, и выхода никакого у них не было, кроме как стать травой, деревом, листом, забывая в себе всё человеческое.

Ульяна сдёрнула корону деда с головы в коробку, коробку – в пакет, а пакет на мусорку. И тут Антон ей пишет, что Вадик пропал. Это же, получается, она увидела будущее? А значит…

Ульяна додумывала мысль уже на бегу. Сорвалась вниз, как пожарный на вызов. Бабушка не успела и рта открыть, как девочка вылетела из дома, прыгнула на старенький велосипед, который они откопали вчера в сарае, и рванула к мусорке. Долетела до неё пулей, минут за пять – и всё это время в голове колотилось: «Только бы, только бы…» Если корона на месте, то Ульяна сможет найти Вадика. Уля была в этом уверена. Она так отчётливо видела то место, где он бродил: поляна, заросшая малинником, а за ней резко вниз – канава. И кривая берёза на краю оврага, характерная такая, изогнутая буквой Ч. Только бы…

Пакета не было. И коробки не было. Мусор мирно гнил в железном контейнере, ожидая, когда его вывезут, пакетов прибавилось, но коробки не было! Она поставила её тут, у входа. Прямо вот тут… Ульяна трижды обошла контейнер, осмотрелась вокруг и даже заглянуть внутрь не побрезговала. Ни-че-го. Девочка вздохнула и собралась уже лезть в контейнер, чтобы разгребать мусор руками, когда её окликнули:

– Ульяна, ты чего тут забыла?

– Э-э-э… Здравствуйте… – замялась Ульяна, пытаясь понять, откуда этот дед её знает.

– Семён Петрович, – представился вежливый старичок в льняной кепочке с тросточкой, и Ульяна просияла. Ну конечно же, председатель СНТ, который нанёс им визит в первый же день. Долго пил чай с бабушкой, с вниманием расспрашивал про их обстоятельства и оставил о себе самые приятные воспоминания.

– Да вот… серёжку потеряла, – на ходу придумала Уля. – Может, в мусорке.

Семён Петрович покачал головой, сочувствуя.

– Плохо как. Я уж грешным делом подумал, Финоген себе помощника нашёл.

– Финоген?

Председатель указал в сторону узкого прохода, заросшего травой, вдоль осушительной канавы. Вёл он куда-то в глубину СНТ, куда Уля ещё не заходила.

– Сашка Афиногенов, Финоген, сторож наш бывший. Я его за пьянку выгнал, когда он сторожку спалил. Живёт на брошенном участке Селивёрстовых. Я его не гоню – жалко мужика. Он так-то нормальный, когда не пьёт.

Семён Петрович пожевал губами.

– Только пьёт он всё время, – заключил он со вздохом. – А на что, спрашивается? Не работает, пенсия гроши у него. Барахло собирает, металлолом, все железки, какие найдёт. Что-то продаёт, что-то чинит людям. Руки у него золотые. Раньше-то он инженером был, в НИИ работал. Ну ты знаешь, мы все там работали.

Уля кивнула, мол, она в курсе.

– Ну вот, Афиногенов был МНС, то есть младший научный сотрудник. В лаборатории…

Семён Петрович задумался.

– Где ж он работал-то…

– Да неважно! – в нетерпении сказала Уля. – А где он живёт?

– Прямо до конца, потом направо, и не ошибёшься, – указал председатель, и Ульяна, пробормотав: «Спасиб», закрутила педалями в заданном направлении.

– Ага, давай, удачи, – рассеянно сказал Семён Петрович и продолжил свой моцион. Дойдя до поворота, он остановился. – Ну точно! В лаборатории Николая Фёдоровича и работал, стало быть! Вот как! Подавал надежды.

Председатель покачал головой, удивляясь жизненным поворотам, и пошёл дальше, постукивая тросточкой по разбитому асфальту.

4. Не всё наследство стоит принимать

Никита проснулся рано. Долго лежал с открытыми глазами, пялился на крашенные белой краской доски потолка. В голове крутились обрывки дичайшего сна – после смерти деда Никита ни разу нормально не выспался. На этот раз в голове у него топталась какая-то бабка – толстая и неопрятная. Она долго ходила по дому, ворчала, заглядывала в углы, фырчала, как кошка, плевалась и грозила пустой комнате корявым пухлым пальцем. Никита таскался за ней, не понимая, чего ей надо и кто она такая, пока старуха не повернулась, не уткнулась в него крупными, навыкате глазами и не сказала отчётливо:

– Иди на болото. Принимай дела дедовы. Два дня тебе осталось.

А потом всё завертелось, как это во сне бывает: какие-то корявые то ли люди, то ли пеньки с руками, то ли тени с зубами водили хоровод вокруг его дома, и почему-то среди них он увидел Вадика. Он был в одних трусах и майке и всё повторял про какой-то ножик. Никита вздохнул, отгоняя всю эту сонную дичь. Вспомнил про завтрашний день и привычно обрушился в пустоту.

Завтра похороны. Всё готово. Вчера приезжал агент, они подписали какие-то бумаги. Агента даже не смутило, что у Никиты паспорта нет, он заказчиком похорон себя вписал. Мальчик вынес ему стопку купюр, тот сноровисто их пересчитал и заверил, что всё будет в лучшем виде. Ещё он порывался обсудить меню в кафе, но тут Никита увильнул – сказал, пусть сами что-нибудь придумают. Дед ел что придётся и особых пристрастий не имел. Разве что окрошку любил. Да, пусть окрошка будет. На квасе. Ага. Завтра.

Никита растёр лицо ладонями. Он боялся вставать. Боялся, что опять все вещи будут перевёрнуты, что опять пойдёт стучать в стенах и ухать в печной трубе, как вчера, боялся мусорной кучи во дворе, куда шмыгали круглые юркие тени, заметные лишь краем глаза. Страшно спать в доме, но ещё страшнее на улице. Неудивительно, что ему такие сны снятся.

Вчера он повесил гамак под сиренью и попытался покемарить на свежем воздухе. Но едва солнце село и край неба стал двигаться от оранжевого к тёмно-синему, как по двору заметались, налетая друг на друга, серые, будто дымящиеся от шерсти клубки, у которых нельзя было различить ни ног, ни рук, лишь одно движение – бессмысленное, резкое, неукротимое. Эти существа проходили через предметы, деревья, кусты, доски и сквозь друг друга. Останавливались и вновь начинали кружиться по двору. Потом взошла луна, и её свет будто придал им чёткости, наделил голосом. Никита почувствовал, как воздух дрожит от их беззвучных воплей. Ещё немного, и он, казалось, начнёт их понимать. Вид двора, в котором копошились эти создания, был так противен, что Никита хотел и вовсе убежать спать к Вадику. На него эти твари вроде не обращали внимания. Но едва он вышел во двор, как все дымные тени замерли и будто бы повернулись к нему, хотя Никита не мог различить, где у них перед, а где зад (да и есть ли эти существа вообще). Они разом считали его желание уйти, потекли к воротам, завертелись, закружились в беспокойстве. Его тени не трогали, лишь наскакивали, словно пробуя, и тут же отшатывались.

Никита уже решился сбежать и пошёл в обнимку с одеялом сквозь взволнованную толпу теней. Но как взглянул за ворота, так и замер на месте. Там горел слабый фонарь, который его дед сто лет назад выбил у главы сельского поселения. Круг света выбеливал траву. Луна дрожала, цепляя брюхом дальний лес. Вдоль границы светового круга бродили твари куда страшнее круглышей, колготившихся у него во дворе. Этих он видел куда отчётливей – хотя лучше бы не видел вовсе. Длинные вытянутые передние лапы, крюкастые и когтистые, остроконечные головы, широкие пасти, усаженные иглами зубов. Глаза как плошки, налитые доверху лунным светом. Существа бродили и в темноте вдоль забора, и по кромке светового круга, вскидывали безносые морды и втягивали воздух дырками ноздрей. Они искали что-то или кого-то. Вот одна повела глазами как прожекторами, прошлась башкой вдоль забора, и Никита буквально ощутил, как протянулся от её жутких глаз незримый упругий шнур. Вот он цепанул по столбу, прошёлся по секциям забора, чуть качая их, надавил на створку ворот, так что ржавая цепь в замочном кольце слабо шевельнулась, и в конце концов хлестнул в проём, где стоял Никита. Тот не выдержал, шагнул в сторону, прячась за ворота, и взгляд твари проскользнул мимо. Круглыши суетились у ворот, проходили сквозь друг друга, словно старались преградить ему путь.

Нет, он точно не будет ночевать на улице, и за пределами двора тоже не будет. Никита помотал головой, отгоняя воспоминания. Сел, взял гитару. Мальчик выставил аккорд и ударил по струнам.

– Валить, валить, пора валить, – пробормотал он, пытаясь нащупать ритм. – Подальше на юга. Купить билет, купить, купить. И к чёрту на рога.

Он ударил раскрытой ладонью по струнам, гася звук. К чёрту не хотелось. В последнее время представления Никиты о возможном сильно расширились. Из комнаты он вышел с опаской, и тут же под ногами захрустело. Опять эти сушки! На этот раз они выстроились в знак вопроса. Никита застонал и пинком расшвырял их. Прошёл мимо дедовой комнаты, не заглядывая, подкрался и одним глазом глянул на террасу. Чёртово молоко! Чёртовы бутерброды! Молока в холодильнике нет, хлеб давно зачерствел, колбаса протухла. А тут всё свежее.

– Хватит! – зло сказал Никита. – Отвалите все от меня!

Он вышел на улицу и хлопнул дверью так, что стёкла задрожали. У ворот стояла тётя Алина и почему-то не заходила. Сначала Никита подумал, что та пришла про поминки поговорить. Она уже заходила, спрашивала, будет ли Никита собирать народ в деревне после похорон, ведь Горгыча много кто знал. Тётя Алина предлагала помощь, и вроде как сегодня они должны были всё обсудить. Но лицо у неё было какое-то слишком печальное, и Никита, уже подходя к воротам, почувствовал, что произошло что-то нехорошее.

– Вадик у тебя? – спросила она с надеждой.

Никита покачал головой.

– С позавчера его не видел.

– Вот беда, – пробормотала тётя Алина. – Куда же он подевался?

– То есть как это? – не понял Никита. – Вадик?

Он никак не мог сообразить. Как это Вадик пропал? Как это ушёл ночью, никому ничего не сказав. Даже штаны не взял – в трусах, майке и сандалиях.

– В одних трусах? – переспросил Никита, холодея.

Нет, он понятия не имеет, куда он мог пойти. А на поле смотрели? А возле трассы? Нет, он с ним никуда не ходил и даже не знает, куда тот мог бы…

Тётя Алина ушла, унося с собой тёмное облако тревоги. Никита тупо сидел на крыльце и бросал проклятые сушки в траву. Конечно же, когда он вернулся в дом, они ждали его на крыльце.

– Эта долька для бобра, – бормотал он слова из старого мультика. – Это долька для ежа. А для волка – кожура.

Сон, значит. Никита поднял сушку, глянул сквозь неё и увидел круглую тень, которая юркнула через двор и скрылась в мусорной куче. Навёл сушку на кучу, вздрогнул, плюнул и швырнул её через весь двор.

Духота. Солнце стоит над головой и жарит вовсю. Горячие доски крыльца под руками, тёплый воздух, в котором носятся мошки и бабочки. Жаворонок, паразит, пищит сверху: пинь-пинь, пинь-пинь. Почти заглохшие в бурьяне георгины распускаются у забора.

И они рядом. Круглые, неуловимые глазом, суетливые, как эти мошки. Роятся, крутятся во дворе по соседству. Если постараться, то ты их услышишь и увидишь. А может, и дотронешься.

Ворота скрипнули. Никита поднял глаза. Вот Смирнову он точно не ожидал увидеть. Как дед умер, они больше не пересекались. Сначала ему было не до неё, а потом, наверное, и ей. Девочка подошла к нему.

– Привет.

– Привет. – Никита подвинулся, и Смирнова села на ступеньки.

– Про Вадика знаешь?

Никита кивнул. Варя сидела, с силой сплетая и расплетая тонкие пальцы. Голос у неё, обычно громкий, сейчас был тихим и слабым:

– Я с ним вчера была. Мы глиняный замок искали. Ты про него слышал?

Никита покачал головой.

– Офигительная история, – оживилась девочка. – Двести лет назад здесь помещик жил, Асмоловский, и он построил глиняный замок, в котором скрыл все свои сокровища. И вот мы пошли искать его. Ну, то есть сначала мы в Калиты съездили, в музей, а потом…

На луг выехал чёрный джип, и у Никиты живот свело от страха. Это те самые… от Ашота. Он подскочил, затащил Варю в дом, захлопнул дверь и накинул крючок.

– Ты чего? – обалдела девочка.

– Тихо! – Он утянул её в сени, в темноту, чтобы в пыльные стёкла окон крыльца их невозможно было разглядеть. И вовремя, потому что в дверь тут же забарабанили.

– Пацан! Открывай, на! Пацан! Ты что Ашоту подсунул?!

Елисей колотился, как Финист Ясный Сокол в окошко, Никита узнал его руку и голос. Удар, ещё удар.

– Ты же там, на! Изнутри заперся! Я сейчас дверь вынесу!

Дверь заходила ходуном.

– Бабки взял, а палёный товар вкинул! – Удар и звон стекла. Никита заторопился, потащил Варю дальше, в комнату – там можно было вылезти через окно и огородами свалить, – но за занавесками мелькнула широкая тень. Вдоль дома расхаживал Добрыня. Вот они попали. Никита рванулся обратно, волоча за собой ничего не понимающую Варю, – оставалась только комната деда, а там подвал, – но встал как вкопанный. В сенях лампочка давно перегорела, и свет туда попадал только из террасы, через дверной проём. Но теперь его перегородил здоровенный силуэт.

– Ну всё, пацан, задолбал, – сказал Елисей. – Сейчас я тебя поучу немного, а потом мы к Ашоту поедем. И ты всё исправишь, на!

Никита попятился, и Варя за спиной пискнула от ужаса. В кармане он нащупал сушку и, недолго думая, швырнул её в Елисея.

– Иди жаб покорми, дерьмоед!

Елисей оскорблённо всхрапнул, шагнул вперёд живой стеной мышц и тестостерона. И как-то странно всхлипнул. Скрючился, схватился за живот и со стоном выкатился прочь. Со двора долетел треск досок, невнятные вопли, потом крик Добрыни:

– Елисей, ты чего делаешь? Елисей, перестань!

В крике ужас смешивался с изумлением. Вопли и грохот усилились, потом резко оборвались и сменились слабыми стонами. Затем стихли и они.

– Это кто? Это что?

Никита вдруг понял, что Варя держит его за руку, часто дыша ему в спину, и мелко дрожит.

– Да так… знакомые, – шепнул он, хотя его колотило не меньше Вари.

– Хреновые у тебя знакомые…

– Самому не нравятся.

Он осторожно пошёл к террасе, но Варя вцепилась в него, как якорь.

– Я быстро, – шепнул Никита.

– Я с тобой.

Они прокрались на террасу. Пол был усеян битым стеклом: Елисей вышиб его, чтобы снять крючок. Джип стоял за воротами, но никого рядом не было. Никита осторожно спустился с крыльца, огляделся и обалдел. Елисей полностью разнёс их старенький туалет, который дед выкопал ещё лет двадцать назад. Покосившаяся деревянная будка пережила и финансовый кризис, и ураган восьмого года, и эпидемию коронавируса, а вот качка Елисея – нет. Он развалил сортирную будку, разломал сидушку и даже доски основания. В земле теперь была дыра, от которой тянулась цепочка тёмных следов с характерным запахом. Она исчезала за воротами.

– Не спрашивай, – сказал Никита, встретившись глазами с Варей. – Сам не знаю.

И что теперь делать? Он бы дёрнул сейчас в город на автобусе, денег-то полно. Завис бы там до утра на вокзале, а потом на автобус и на юга. Но завтра похороны.

Похоже, Никита всё-таки перепутал обереги. Ашоту, значит, коровий достался. А коровам – бандитский. Интересно, как там дела на ферме «Веснушкины луга»? Наверное, и они скоро заявятся с криками. Сами виноваты: набежали, деньги в карман насовали – возьми, Никитушка, наши бабки, они нам руки жгут. Не оставил дед никаких инструкций к этим фиговинам, поди разберись, где какая. Вообще всё это чушь. Нет ведь никакого колдовства. Разве что…

Он нащупал сушку в кармане. Елисея корёжить начало после того, как он в него попал. Никита вытащил её. Посмотрел сквозь. В воротах стоял человек. Никита взглянул, так сказать, не вооружённым хлебным изделием взглядом – нет никого. Посмотрел сквозь хлебное изделие – женщина. Никита протянул Варе.

– На, посмотри.

– Я такое не ем, – запротестовала девочка, но он поднёс сушку к её глазу.

– Ой… – Варя закрыла один глаз, потом другой, потом снова. – Это как… это чего? – пролепетала она.

– На крыльце посиди, – хмуро сказал Никита, и Варя – удивительное дело – послушно осталась на месте. Мальчик вытащил лопату из угла и пошёл к воротам, стараясь не вляпаться в следы Елисея. Его уже колотило от гостей. Левой рукой он удерживал сушку на манер монокля.

– Картошку копать собрался, Никит? – ласково спросила женщина. Была она точно такой же, как он видел во сне: толстая, замотанная в десяток разномастных юбок, в тёплой кофте, а поверх неё ещё и синтепоновая безрукавка. Как только не упарилась. – Рано для картошки, Никит, – продолжала она. – Или ты чего другое копать удумал?

Мальчик повертел головой – нет ни одного кругляша, ни единого, все разбежались, а ведь так и кишели. И чего, спрашивается, испугались?

– Не пригласишь в дом? – Бабка смотрела своими крупными, навыкате глазами спокойно, но чувствовалась какая-то скрытая в ней ехидца. На деда она была похожа, вот что, понял Никита. Чем-то внутри.

Никита помотал головой. Ещё чего не хватало, всяких призрачных старух во двор пускать. Он и говорить с ней не будет.

– Плохо тебе? – сочувственно спросила бабка. Никита вздрогнул. – А будет ещё хуже. Не должен был Горгыч помирать так рано, мал ты ещё для его дела. Но тут уж – или пан, или пропал, Никита. Два дня осталось.

– А потом что? – не выдержал Никита. Бабка смотрела на него, и в этом взгляде было только сожаление.

– Мал ты ещё, ох, мал. Куда тебе сдержать её.

– Кого её? Для чего мал?! – Никита ничего не понимал, и это ужасно бесило. – Вы кто вообще?

– Мы с дедом твоим коллеги, – сказала бабка. – Я Марьяна Велимировна.

– Велимировна? – изумился Никита.

– Дед мой поэзию любил, – улыбнулась Марьяна. – Вот папу Велимиром и назвал.

При чём тут поэзия, Никита не понял. Но переспрашивать не стал.

– Круглых видел? – спросила бабка.

– Видел, – признался мальчик. – Они что такое вообще? Кто вы? Чем дед занимался?

– Коловёртыши они, беспокойное племя. Ты работу им давай. Хоть ты в дедов след не вступил пока, они тебя за хозяина признают.

– Работу?! Какую работу?

– Любую. Молока принести. Завтрак приготовить. Дурака прогнать. – Марьяна зыркнула на него со значением. И тут до Никиты дошло.

– Так я ж не знал… я испугался. Он… Елисей то есть… дверь выбил.

– Сам виноват, – сказала бабка. – Ты чего Ашотику коровий оберег подкинул? Он из бани второй день выйти не может. Уже мычит, болезный, а естество требует своего.

– Не удались переговоры, – пробормотал Никита.

– Ну, это как сказать, быковал он знатно. – Марьяна хихикнула, но глаза её оставались серьёзными. – А острых видел? – спросила она невпопад, и Никита вздрогнул.

– Они тоже… деду служили?

– Эти-то? – Бабка хмыкнула. – Эти только одной служат, она их с места на место гонит, покоя не даёт, спать не даёт. Видел, сколько нагнала к дому? Чует, что Горгыч ушёл. Ослабело его слово. Во двор-то они не войдут, а только выйди ночью на улицу, и всё, утянут.

– Всё равно не понимаю, – сказал Никита. – Кто она такая? Какое слово? Что дед делал?

– Дед её держал. А ещё раньше, до него, опекун его, Семён старый, – объяснила Марьяна. – А до него и другие были. А теперь нет Горгыча. Кто его слово поднимет?

Никита помотал головой. Нет, ничего такого ему точно не надо.

– Два дня, – повторила Марьяна Велимировна. – Потом слово кончится, и старуха из болота вылезет. Тогда никому мало не покажется.

– И что… надо делать?

Марьяна склонилась ближе, но не пересекла линию ворот.

– В Сорный лес иди на болото. Там камень есть белый. Нож с собой возьми.

– И… что там?

– Сам поймёшь, когда доберёшься.

Никита сжал ручку лопаты так, что пальцы побелели. Пойдёт он, как же.

– Друга твоего они забрали, – Марьяна кивнула назад, и мальчик сразу догадался, о ком она. – Если слово Горгыча поднимешь, найдёшь его. А нет – так и будет до конца жизни в лесу бродить.

Мальчик глубоко вздохнул.

– Не хочу, – сказал он. – Я не хочу вот этого. Коловёртышей, колдунства вашего. Просто хочу жить, как хочу, и всё!

– Тогда беги, – предложила Марьяна. – Пока есть время. Может, сумеешь.

Никита опустил глаза. Всё правильно он придумал. Завтра после похорон и рванёт. Никому он помочь не может, чушь это всё.

– Там и мама твоя на камне слово держит. Все там.

Мальчик вздрогнул, вскинул взгляд. Перед воротами никого не было. Вдалеке на тропинке, ведущей к пожарному пруду, показалась фигура. Мальчик невольно приобнял лопату. Добрыня шёл, нервно покачивая здоровенным чёрным пистолетом.

История седьмая

Похороны

1 Бомж Незнайка и корона Никфеда

Участок Финогена Ульяна узнала сразу. Она миновала раскидистую калину, которая разрослась и просунула ветки сквозь ржавую сетку забора так, что перегородила узкую тропинку, и оказалась перед царством травы и металлолома. На покосившиеся деревянные столбы ворот были насажены, как черепа циклопов, два старых телевизора. Ржавая решётка переброшена через канаву к воротам. Правее от них старые мостки для ремонта машин сползали в канаву, меж них уже росли молодые деревца. На мостках стоял облупившийся велосипед, на котором восседал скелет, спаянный из белых полипропиленовых водопроводных труб. Он простирал длань над дорогой, калиной и садовыми участками. Отсель грозить мы будем бреду. По забору в живописном порядке висели велосипедные цепи, фрезы, пилы, обрезки железных труб, мотки колючей проволоки, похожей на повесившихся ежей, красные от ржи болты, рамы велосипедов, рули, звонки, корпуса радиоприёмников, спинки от старых металлических кроватей и прочий хлам. Кажется, в Финогене умер художник. И уже давно. За забором, прорастая сквозь металлические решётки и старые шины, вставала по пояс трава, шумливая рощица осинок и берёзок выше Ули. За ними, в глубине участка, проглядывал синий дощатый домик. Туда уходила протоптанная тропинка. Уля осторожно прошла по шаткому мостку. Толкнула калитку. Потом сильнее, ещё сильнее и, наконец, налегла всем телом, продавив её со страшным скрипом внутрь.

Вдали прозвенел мелодичный звонок. Уле показалось, что в тёмных окнах мелькнуло лицо, но точно было не разглядеть. Она перевела дыхание – что за адская калитка! – и решительно пошла к домику. Времени мало. Его вообще нет!

Финоген встретил её на пороге. Мужик лет шестидесяти в синем матерчатом комбинезоне с живописными пятнами масла и грязи. Из одного кармана у него торчала рукоятка отвёртки, из другого – банан, уже пошедший старческими пятнами. Половину круглого небритого лица закрывали массивные солнечные очки. На голове – подранная соломенная шляпа, из тех, которые носят дачницы за шестьдесят, с кокетливым искусственным белым цветочком на боку. Был он низенький, коренастый и в целом напоминал постаревшего и сильно пьющего Незнайку из Солнечного города, которого порядком потрепала подлая жизнь.

– Заблудилась? – хмуро спросил Финоген. – Магаз на следующем повороте.

Уля помотала головой.

– Нет. Я к вам.

– Ко мне? – Финоген изумился и импозантно опёрся на косяк. – Ты? А зачем?

– За короной.

Финоген снял очки и зацепил их за лямку комбеза. Шагнул ближе, морщась от солнечного света. Глаза у него были красными и воспалёнными. Он внимательно осмотрел девочку с ног до головы. Крепкий запах давно не мытого тела пополам с перегаром окутал Ульяну. Она скривилась, но устояла на месте.

– За короной, – задумчиво повторил Финоген. – Ну заходи.

Он скрылся в темноте домика. Уля глубоко вздохнула, запоминая свежий запах травы, ласку солнечных лучей, и нырнула в логово Финогена, пока остатки благоразумия не взяли верх. «При подготовке заклинания адепту следует сохранять решимость духа и твёрдость намерений», – всплыли в памяти советы из магических книжек, каких она начиталась у деда.

Внутри было, разумеется, пыльно, грязно, неприбрано и в целом достаточно ужасно. Так Уля себе и представляла логово бомжеватого тролля-механика. Но вообще некоторый шарм у жилища был. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные тряпками и хламом, в дальнем углу – койка с продавленным матрасом, над которой висел здоровенный диско-шар. Посередине комнаты стоял стол, на нём – словно мёртвое сердце – какой-то разобранный двигатель и электрический самовар. Рядом, в кружке, недопитый чай, в котором вместо ложки стояла отвёртка. Разномастные кружки, кстати, были расставлены повсюду – из них Финоген пил, ел и там же хранил разные шурупы и гаечки. Повсюду выпотрошенные приборы: часы, приёмники, телевизоры, кишки проводов, платы, лампы, опять провода, гаечные ключи и всё такое техническое, в чём Уля совсем не разбиралась. На столе уютно дымился паяльник. Из перехваченного изолентой и горячим клеем приёмника играл хриплый блюз. У стола ютился трёхногий табурет, сваренный из старого колеса и трёх водопроводных труб. Уля заметила, что, сидя на этом табурете, мужчина мог бы без труда дотянуться до любого стола. В логове Финогена было довольно тесно.

Мужчина сел на табурет. Вынул смятую сигарету из очередного кармана и прикурил от паяльника.

– Ну излагай, какая корона тебе понадобилась, принцесса.

– Ту, которую вы забрали с мусорки.

– Я забрал? – Финоген затянулся и задумался. – Ну забрал… наверное. Я вчера датый был, не помню.

– Она мне нужна. Я её случайно выкинула!

– Нужна-а-а, – протянул бомж. – Вот оно как.

Он стряхнул пепел на пол, чем сделал его немного красивей.

– А что это за корона, ты хоть знаешь? Нашла игрушку себе.

В ленивом голосе Финогена неожиданно проявилась злость.

– Дачу купили, всё старьё на помойку, да? А теперь девочке игрушка понадобилась. Иди, девочка, слайм лучше себе купи с блёстками.

– Это правда, – упрямо сказала Ульяна. – Она мне очень нужна.

Финоген затушил бычок в блюдце.

– Зачем? Для фоточек? – Он потянулся, взял с полки и бросил ей какой-то клубок проводов и иголок. – Возьми лучше этот.

Уля рефлекторно поймала.

– Это что? – оторопела она.

– Аппарат для электросудорожного иглоукалывания лица и кожи головы «Гудвин», – сообщил Финоген. – Экспериментальная разработка НИИ экспериментальной биологии мозга. Писк моды в тыща девятьсот девяносто первом. Питается от трёх батареек типа «Крона».

Аппарат в руках Ули хищно растопырил короткие пластиковые иголки и вздувал толстые жилы проводов. Он был похож на выпотрошенного морского ежа, и надевать это на голову не было никакого желания.

– Мне такое не надо… – Уля осторожно положила «Гудвин» на краешек стола, он тут же своевольно развернулся и стёк на грязный пол. И, кажется, попытался уползти под верстак. – Мне корона нужна.

Мужчина вздохнул. Достал банан, повертел в руках, зачем-то постучал по столу. И начал есть.

– Зря, – прочавкал он. – Хорошая штука. Масса положительных отзывов. С первого раза устранял девяносто пять процентов мигреней. Улучшал мозговое кровообращение. Студентам полезно, старшеклассникам опять же. Тебя как зовут?

– Ульяна.

– Ты возьми его, Ульяна. Спасибо скажешь. – Финоген подмигнул красным глазом, и Уля поняла, что он просто глумится.

– Корону отдайте, – неприязненно сказала она. – Я в полицию позвоню.

Мужчина потянулся к электроплитке, покрытой чёрным слоем подгоревшего жира, и поднял крышку на алюминиевой кастрюле. Там что-то булькнуло, и Ульяна, даже стоя в дверях, почуяла спиртовой запах. Финоген черпанул половником, попробовал, закинул туда банановую кожуру и накрыл кастрюлю крышкой. Потоптался, вернулся, черпанул от души и залпом выхлебал. А затем довольный вернулся на табурет.

– Звони, – безмятежно сказал он, утираясь. – Что с меня возьмёшь? Я скотина пьяная, куда что девал, не знаю. Оно на помойке лежало, значит, ничьё.

Ульяну качнуло – мир поплыл немного вправо, в голове зашумело, заискрилось. Девочка схватилась за косяк – ровно в том месте, где на него опирался мужчина. И её накрыло. Рука болит, потому что вчера упал. И ещё мутит немного. Сейчас бы полечиться. Вот свалит эта дурочка, и полечится он. Потерпи, Сашенька, потерпи, дорогой. Уходи уже, девочка. А может, плюнуть и прям сейчас взять? Стоит в шкафчике, родимая, его ждёт за её спиной. Да свали ты уже…

Ульяна не глядя протянула руку и раскрыла шкафчик. Вытащила бутылку. В ней тяжело качнулось какое-то кровавое пойло. Вампир он, что ли…

– Корону отдавайте… Сашенька.

Финоген вздрогнул и медленно встал. Глумливое выражение разом сползло с его лица.

– Да ладно… – сказал он изумлённо. – Ты её что, надевала?

Ульяна кивнула.

– И она… заработала?

– Ещё как.

– Погоди, погоди… а ты как вообще на этой даче оказалась? – спросил он, обалдевая всё больше.

– В наследство получила от дедушки. Николая Фёдоровича.

Финоген плюхнулся обратно на табурет. Поковырял в ухе отвёрткой. Вытащил ещё сигарету.

– Не знал, что у старика была внучка.

Он повёл радушным жестом, указывая на седло от велосипеда, приваренное на здоровенный столб с пружиной так, что выходил своеобразный барный табурет.

– Садись, внучка Ульяна.

Уля присела на сиденье и почувствовала, что немного к нему прилипла. Чистота не была сильной стороной Финогена.

Мужчина поморщился, указывая глазами на бутылку, и Уля поставила её на стол. Финоген выплеснул в открытое окно недопитый чай, налил до краёв кровавого пойла и выпил длинным тягучим глотком. Блаженно выдохнул. Улю передёрнуло.

– Чистый берёзовый сок этого года, – оскорбился Финоген. – Ну и сахар там, брусника, клюква давленная. Водно-солевой баланс знаешь как восстанавливает.

Он залпом допил бутылку.

– Ну, слушай…

2. Старик, который жил в «голове»

Александр Дмитриевич Афиногенов, которого тогда называли Шурик, всегда знал, что его шеф (Старик, НикФед, профессор Кудряшов) гений. Потому что он сделал корону. В «Голове», как между собой называли НИИ экспериментальной биологии мозга сотрудники, у Старика был свой отдел – эволюции мозговых структур, где четыре бородатых МНС колдовали над срезами и микроскопами. Там пахло формалином и было тихо. По-домашнему уютно гудел морозильник, где НикФед держал всю органику. Изредка, раз в неделю, распахивались двери подземного коридора, и на каталке ввозили очередное безымянное тело, которое должно было послужить ступенькой в научной карьере Старика.

В соседнем отделе общей эволюции обычно стоял ор и вопли: скреблись крысы, скакали по клеткам мартышки, предчувствуя свою печальную судьбу. Однажды, говорят, одна обезьяна с перебинтованной головой совершила побег из подземелий общей эволюции. Неведомо как открыла замок клетки, отперла двери с кодовыми замками, прошла четыре этажа и выбралась через главный ход. Иные говорили, что она использовала для маскировки ходули, халат лаборанта и шляпу-боливар. Прошмыгнула мимо вахтёров и укатила по проспекту на угнанном велосипеде. Врут, конечно. Где бы она взяла ходули? Но история произошла ещё до Шурика, это он в курилке байки слышал. Много выдумок бродило по «Голове», толкалось в толстые стены, как эхо.

Вообще Шурик был хороший спец и толковый программист. Его задача – обслуживать виртуальную машину, собранную на базе ЕС-1190-бис. Слышала про такую? Нет? Вот и никто не слышал. Экспериментальный образец в единственном экземпляре. И он, тоже в единственном, отдан ей в услужение: менять дисковые накопители, работать с периферией, писать коды, отлаживать компиляторы и всё остальное. Эту машину выбил НикФед – предполагалось, что для всего НИИ, но на самом деле процентов восемьдесят машинного времени он забрал себе. Вообще Шурику свезло: конечно, не по возрасту и опыту ему такая машина была, к ней в штате человек десять полагалось, но НикФеда лишние люди раздражали, и потому для постановки задач и общения он выбрал почему-то совсем зелёного Шурика, чтобы тот передавал задачу дальше.

– А разве в СССР были компьютеры? – не удержалась Ульяна.

Финоген закатил глаза и потянулся за гаечным ключом. Девочка клятвенно пообещала молчать.

Чем в «Голове» занимаются, Шурик долго не понимал. Его дело было маленькое: вносить показатели измерений, обсчитывать математические модели, которые приносили растрёпанные математики из Отдела вероятной схизматики, и расписываться в ведомости за расход спирта и растворителей, отпущенных на нужды суперкомпьютера ЕС-1190-бис. Оные жидкости их техническая команда дружно использовала по назначению, закусывая институтскими пирожками с кислой капустой по пять копеек. Кому как, а в пределах их берлоги программистов коммунизм наступил уже почти полностью. Да и зачем совать нос за порог, от уютно потрескивающих ламп дневного света, от сосредоточенно гудящих процессорных стоек и булькающего в трубах охладителя? Не ровён час набредёшь на невесть что. Кого только Шурик в высоких подземных коридорах НИИ не встречал! И бородатые мужики в свитерах на голое тело, которые уверяли, что те связаны из шерсти мамонта и обладают целебной силой древних зверей, и буддистские ламы с отрешёнными лицами медных идолов, и психотерапевты с красными дипломами, и вдохновенные экстрасенсы с бледными лицами и безумными глазами, и похищенные пришельцами и получившие после этого невероятные силы, и очевидцы снежных людей и прочих криптидов.

Но Старик на всю эту ерунду не разменивался. Он резал мозг и испытывал его, атаковал всем, что могло прийти в голову: свет, звук, запах, все мыслимые сочетания сенсорных раздражителей и препаратов. А Шурик записывал, записывал и снова записывал результаты и переносил их в машину. Его задача была грандиозной – он думал, что НикФед хотел создать виртуальную модель мозга.

– А зачем? – опять подала голос Ульяна. Сашенька-Шурик-Финоген почесал немытую шею ногтями.

– Чтобы знать, как мы думаем. Чтобы понять, где в мозге возникает безумие. Чтобы просто знать…

– И получилось?

– Что-то точно получилось…

Мужчина задумчиво постучал по столу. Снял крышку с электрического самовара, который стоял на столе, и достал оттуда… корону. Он надел её на голову. Уля даже ойкнуть не успела. Финоген вытянул к ней руку и довольно мерзко завыл.

– Не смешно, – сказала девочка.

Мужчина стянул прибор с головы, надел на самовар.

– Не бойся. На меня не действует.

Когда они собрали первую виртмодель, Шурик думал, что теперь они её будут дорабатывать и тестить, но профессор торопился. За стенами «Головы» закипало, бурлило человеческое море, и волны его приносили на чёрные гранитные ступени НИИ разные тревожные новости. Снаружи шёл 1988 год, дождь и перестройка.

– Извините. – Уля покосилась на корону. Может, схватить её и бежать? Но Финоген знал дедушку. И она хотела понять, что же это за корона на самом деле. – Вы сказали, что он испытывал мозг. Подвергал его… всяким воздействиям. А чей мозг?

– Ну, в основном свой, – затянулся Финоген. – Ещё мы набирали добровольцев. Опираясь на первичную виртуальную модель, Старик собрал прототип короны. Стимулятор нейронной активности мозга и чего-то там ещё… – Финоген покрутил в воздухе сигаретой. – Но оказалось, что корона не работает. Вернее, работает, но не так, как НикФед ожидал.

Финоген пошевелил губами, припоминая.

– Процентов девяносто испытаний дали негативный отклик. Чего-то тут не хватало. – Он постучал по лбу. – Ещё около шести процентов показали нестабильные результаты. Сильный первичный эффект, потом затухание. Мозг переставал реагировать на стимуляцию и адаптировался.

– А ещё четыре процента?

Мужчина кинул тяжёлый взгляд.

– Парадоксальный отклик. При слабой первичной стимуляции образовывались сверхустойчивые нейронные связи. Регистрировались проявления сверхчувственных феноменов первого, второго и третьего порядков. При повторном использовании короны – гиперболическое усиление способностей. Сильная аддикция. При многократном использовании – летальный исход. В ста процентах случаев.

Ульяна покачалась на стуле, поскрипела пружинами.

– Это значит…

– Если после использования короны появилась сила и потом не исчезла, тебе нельзя её надевать, – пояснил Финоген. – С каждым разом ты будешь всё сильнее. И каждый раз она будет тебя тянуть к себе всё больше. Мозг подсядет на стимуляцию и будет хотеть ещё и ещё, пока просто не сломается.

– И… сколько так сломалось? – спросила девочка.

Финоген отвёл глаза.

– Трое. Ещё троих откачали после инсульта, всё обошлось частичным параличом.

– Обошлось… – повторила Ульяна. – Вот спасибо, дедушка, за наследство.

– Ну вот. – Мужчина хлопнул по коленям, поднялся. Убрал корону в самовар. – Теперь всё знаешь, можешь идти. Дверь вон там.

Уля не сдвинулась с места. Финоген пошарил взглядом по столу, подтянул кружку, с тоской и надеждой заглянул туда. Видно было, как его томит девичье общество.

– Ну вот зачем тебе эта советская дрянь? – с тоской спросил он. – Послушай совета, купи слайм. Он с блёстками, реально радость приносит, а не кровоизлияние в мозжечок.

Девочка покачала головой.

– Мне только разочек. Это не для меня… Надо помочь одному мальчику.

Мужчина усмехнулся, раздавил окурок в блюдце.

– Ещё хуже, – со злобой сказал он. – Вот это вот ваше «положить живот за други своя» и прочая чушь, она никогда ничем хорошим не кончается. Думать надо о себе, и только о себе.

– Так я о себе и думаю. Как я буду дальше, если ему не помогу.

Уля коротко объяснила, что случилось с Вадиком.

– Без тебя найдут, – отмахнулся Финоген. – Набежит полный лес эмчээсников, под кустом присесть нельзя будет. Погоди… К тому же ночи тёплые. Ничего страшного…

– Ему страшно, – невежливо перебила Уля. – Он там один. И только я знаю, где он.

Они замолчали. Бывший подающий надежды программист задумчиво ковырял разогретым паяльником стол, выжигая цветочек на столешнице. По домику плыл синий дымок. Уля сидела прямо, обхватив себя руками, словно пыталась сдержать что-то крылатое, рвущееся из тела.

– Ведь это не случайно всё, – убеждённо сказала она. – То, что дед отписал на меня дачу, что я нашла корону, что вы рассказали про неё…

– Угу, – пробормотал Финоген, не поднимая глаз от стола. Он даже высунул язык от усердия. Чисто первоклашка на уроке труда. Поддатый небритый первоклашка, выжигающий подарок бабушке – доску для разделки с картинкой ромашки на лугу.

– А вам зачем она? – спросила в лоб девочка.

Мужчина пожал плечами.

– Память, – сказал он. – К тому же это опасная штука. Даже неактивированная, она оказывает воздействие на мозг, модулирует электромагнитные поля…

– Что значит «активированная»? – не поняла Уля. – Разве она не всё время включена?

Паяльник у Финогена соскользнул и попал по пальцу. Мужчина подскочил, матерясь, и швырнул паяльник в окно. Удлинитель змеёй метнулся туда же, вслед за прибором. Бывший научный сотрудник сунул палец в рот и уставился на Ульяну свирепо и ошеломлённо.

– Покафи!

– Чего? – обалдела Ульяна.

Финоген выплюнул палец и вытащил корону. Положил на стол.

– Покажи! – потребовал он.

Девочка осторожно подошла и не без опаски взяла дедовский артефакт, угробивший трёх человек. Фигоген метнулся к полкам, загремел банками, скидывая на пол всякую рухлядь, вытащил металлический ящичек, оснащённый разными стрелочными индикаторами, вытянул из него провод и подсоединил к короне клеммы. Уставился на индикаторы.

– Отпусти, – велел он.

Уля отпустила. Стрелки качнулись влево.

– Возьми.

Она взяла, и стрелки скакнули вправо.

– Мама моя Ада Лавлейс! – охнул Финоген.

– Всё… плохо? – забеспокоилась Уля.

– Погоди, а так… – мужчина защёлкал тумблерами, переподключил клеммы. Затем взял корону и как-то хитро вывернул её, сместив сразу в трёх направлениях, так что все блестящие проводочки переплелись в новый узор.

Уля не поняла, что случилось, но её качнуло ещё раз – на этот раз гораздо сильнее. Она чувствовала корону – так сильно, как никогда раньше, металлическая звезда, свитая из сотен нитей, будто бы светилась в его руках. Так вот что значит активирована…

– Чё, серьёзно? – Мужчина покосился на прибор. – Ты ж её даже в руки не взяла, ничего себе резонанс…

Финоген восторженно таращил красные глаза.

– Короче, девочка Уля, корону я тебе не дам, – сказал он твёрдо. – Пусть у меня будет. Ещё не хватало, чтобы ты померла от передоза. Но разок надеть её можешь. Попробуй найди своего Вадика. Но только один раз!

– Спасибо… – Ульяна протянула руку, но Финоген отпрыгнул в сторону вместе с короной.

– Погодь!

Он нырнул в шкафчик и вылез оттуда с мотком фольги.

– Серьёзно?

– Извини, клетки Фарадея под рукой нет. – Финоген старательно намотал фольгу на голову. Поверх фольги он надел кастрюлю. Потом прицепил к короне ещё штук пять приборов неизвестного назначения и укрылся за пузатой дверцей холодильника «Бирюса». Махнул оттуда. – А теперь давай.

Уля надела корону. И мир стал прозрачным.

3. Похороны

Со вчерашнего дня Никита был дёрганый и сам не свой. Ещё бы, сначала Елисей разнёс его туалет. Потом застращала призрачная Марьяна Велимировна, назвавшаяся коллегой и подругой деда (в чём Никита сильно сомневался – очень уж нехороший взгляд был у этой бабки, и во двор она так и не зашла). Потом Добрыня, который, мешая матюги с угрозами и мольбами, махал перед носом у него здоровенным стволом и требовал расколдовать Елисея. Тот, по словам напарника, после дегустации содержимого сортира залез в пруд целовать лягушек. Пришлось, сохраняя серьёзность, повернуться в направлении пруда и торжественно сказать: «Отпускаю тебя, раб Божий Елисей» (Добрыня настаивал на именно такой формулировке). Никита чувствовал себя идиотом, но у Добрыни была пушка, а у него за спиной – Варя в доме, так что он сделал как просил этот ущербный богатырь. Что поразительно, Елисею полегчало. Он вышел из пруда, как болотная тварь, и, постанывая, заполз в машину, не поднимая глаз. Добрыня, зажав нос, сел за руль и стремительно укатил. Никита только и успел сказать, чтобы кованый гвоздик они у шефа забрали и ему обратно привезли во избежание. Уж простите, техническая накладка, перепутали заказы. Это не его талисман, это для бурёнок. Хотя, впрочем, всё равно, пусть как хотят, так и делают. Завтра ноги его уже не будет в Гуляе. Скутер заправлен, бабки упакованы, сумка собрана. Пора валить.

Варя тоже укатила домой совершенно потрясённая, и Никита сомневался, что она ещё к нему заглянет. Он бы на её месте точно не стал бы. Да и зачем? Вадика он не сможет найти…

Никита вздохнул. Да нет, точно не сможет. Он за ворота вечером выйти боится, куда уж ему искать друга. Нет, он может только убегать. Вон сколько народу Вадика ищет, обязательно найдут. А ему ноги делать надо.

Пока солнце не зашло, он смотался к бабТане, поговорил, как лучше обустроить поминки в деревне – тётю Алину тревожить не хотел, но она сама пришла, и они всё ему растолковали: и где столы во дворе поставить, и какой еды заказать в кафе, чтоб наготовили и с собой выдали. Так что Никита потом отзвонился агенту и всё надиктовал. За этими хлопотами и Никита забылся, и Алина успокоилась немного.

Никита ушёл домой, не дождавшись дяди Лёни. А тот с роднёй и участковым колесил по полям до вечера, вернулся усталым и мрачным. Вадика так и не нашли. Ни на шарах, ни в карьере, ни в парке Асмоловского, куда всё же их пустили, хоть и со скрипом. Участковый пообещал поговорить с егерями, чтобы прошли завтра по заказнику и пошарили в лесничестве, потом ему позвонили, он долго ругался про каких-то кабанов, затем уехал.

Но всего этого Никита не знал, потому что едва успел докатить на велике до дома, пока солнце висело над горизонтом. Уже в овраге он чуял, как по пятам за ним катится и струится холодная липкая волна, потом за спиной загудело, будто по дороге вихрь пошёл, и Никита припустил, как на велогонке «Тур-де-Франс». Стрелой пролетел через луг, вломился в ворота – велик в одну сторону, Никита в другую, прокатился по траве и шасть в дом. Там валялся на полу, долго, до одури, пил холодную воду и жевал – чёрт бы с ними – чёртовы бутерброды. Даже глянуть на улицу было страшно.

Когда оклемался – уже после захода солнца, – то по совету Велимировны вышел и прямо с крыльца, как председатель колхоза на собрании в доме культуры, накидал заданий этим круглым тварям: чтоб туалет разобрали и обратно собрали, чтоб картошку окучили и чтоб ещё пчёл смотрели, потому как там рой отделяться скоро будет. И лук полить надо, и морковь тоже, а краковская колбаса ему уже надоела, хочет московской, с жирком, а ещё чтоб забор на задах поправили, и чтоб…

Тут он запнулся, глянул на двор как бы вскользь, краем глаза. Мошкара дрожала под фонарём, и по жёлтой от его света траве метались прозрачные тени. Круглые дрожащие тени, размытые пятна. Как только Никита дал им дело, такая коловерть началась, что он попятился от этого чёртова энтузиазма, плюнул и захлопнул дверь. Но уснуть так и не смог. Сидел в обнимку с подушкой, включив свет, и вздрагивал от каждого шороха. А утром всё завертелось. Сначала приехал похоронный автобус, отвёз его и всех, кто хотел попрощаться с дедом, на кладбище. Народу в автобусе набралось немного: баба Таня, Володя с бугра, ещё пара тёток из Смалино. Дядя Лёня приехал на своём «Дастере». Осунувшийся и усталый, он до ночи мотался по полям в поисках Вадика, а сегодня собирался проехать по окрестным СНТ и деревням. Никита в его сторону старался не смотреть. Из головы никак не выходили слова Марьяны – о том, что это острые забрали Вадика. Видел он их лапы, они кого хошь забрать смогут. Только Никита тут ни при чём и ничем помочь не может. Он вчера распоряжений надавал, участковому опять же про хозяйство затирал, а на самом деле ничего не чувствовал. Нечего ему тут больше делать, умер дед, и всё разом обрушилось. И старый дом, и заросший двор, и пасека их в лесу, и бесконечная картошка – ничего не имело больше значения. Ещё Вадик пропал…

Никита вспомнил рюкзак, спрятанный на чердаке, гитару в чехле и скутер, заправленный под завязку, и ему стало легче. Скоро.

Он был в своём выходном костюме: белой рубашке и синих спортивных штанах, чёрных носках и ботинках, которые дал дядя Лёня. Он сказал, что в шлёпанцах хоронить деда нельзя. Что не так со шлёпанцами? Дед вон вообще и зимой и летом в убитых ботинках бродил.

На старом кладбище народу было намного больше, и никого из них толком Никита не знал. Если честно, казалось, что хоронили не старого пасечника, а местного авторитета, павшего в роковой борьбе за накопление и перераспределение капитала. Подошли братья Майсурадзе – коренастые, перекачанные, бородатые, похожие на гномов в чёрных футболках, – жали руку, гудели сочувственно. Мелькали ещё заказчики и дедовы клиенты, старинные приятели Горгыча по колхозу, мехбригаде или даже армии (Никита и не знал, что дед служил). Совалась какая-то востроносая деваха с тупыми вопросами. Воронин отогнал её, сказал, что это журналистка – стажёр «Златогорских новостей». Покрутилась возле участкового и пропала Вера-зоотехник, и будто прошла по краю зрения фигура в цветастых юбках, Марьяна свет Вельяминовна, но близко не подошла. Но ещё больше людей просто как бы присутствовали – не приближаясь слишком и не отдаляясь. Роясь, как пчёлы, разбрелись они по могилам, встали поодиночке и группками за надгробиями и деревьями. Ждали молча и дождались.

Привезли гроб. А затем сняли крышку. Дед лежал в непривычном тёмном костюме, какого от роду не носил. Лицо у него было жёлтое, чужое, а нос нависал над ним больше обычного и казался перезревшим дождевиком. К гробу потёк тоненький ручеёк тех, кто хотел попрощаться, Никиту вытолкнуло первым, он опёрся о край гроба, обитого дешёвой тёмной тканью (обманул агент, скотина такая), и склонился над дедом. Внук коснулся сухими губами лба. Шепнул что-то – сам не понимая, скорее просто шевельнул губами, продолжая ту связь, которая была у них в жизни, и не желая признавать, что все земные связи Валерия Георгиевича по прозвищу Горгыч уже оборвались. Никита отступил, прислоняясь к дереву. Из него будто весь воздух выпустили. Глаза жгло. Отец Власий, кривясь на левую сторону своего кукольного личика, торопливо отчитал молитвы, гроб заколотили и опустили в чёрную яму. Два кладбищенских сухопарых мужичка бойко закидали её землёй. Сверху воткнули крест с блестящей медной табличкой «Валерий Георгиевич Узов», даты жизни и надпись с завитушками «Покойся с миром».

– Сервис на уровне, – хмуро сказал Никита на ухо агенту. Тот нервно дёрнулся, отвлекаясь от переписки в телефоне и скорбно улыбаясь, позвал всех в автобус – в кафе на поминки. Никита упаковался вместе со всеми, автобус шёл по трассе мимо Гуляй-Поля, и он попросил по пути притормозить возле поворота – мол, забыл кое-что подготовить. Он чуть позже приедет, ага. Парень выскочил, пропустил небольшую колонну машин с желающими помянуть Горгыча и припустил по дороге в деревню, на ходу расстёгивая рубашку, вконец его задушившую. Дела у него точно были, да только не те. Хоронясь за кустами, тропинками вдоль огородов Никита добрался до оврага и рванул вверх по грунтовке, скользя на жирной глине. Утром прошёл дождик, и до сих пор дорога не просохла. Он пулей влетел в дом, вместо рубашки натянул футболку и водолазку, сдёрнул с чердака рюкзак и чехол с гитарой. На крыльце замер на миг, оглядел старый дом: стол на террасе, за которым он столько раз делал вечером уроки, а мотыльки стучались о лампочку, надписи и рисунки корректором, которым он расписал брёвна, скрипучие половицы, шкафчики, распахнутую дверь в дедову комнату (а ведь запирал, опять черти круглые хозяйничали). Оглядел разом всю ту тьму вещей, к которой прирос сотнями нитей чувств, воспоминаний и отношений, уткнулся глазом в чёртовы сушки, выложенные кокетливой снежинкой на столе, плюнул и сошёл с крыльца. Выкатил скутер и ударил по газам.

Никита знал, что на трассу соваться не надо. Нужно добраться до любого салона связи, купить телефон и двигать на юг по навигатору, а не по бумажному атласу дорог СССР от 1981 года, который раскопал у деда в шкафу. А значит, ему мимо военного городка до Златогорска, а оттуда уже по бетонке на трассу. Поэтому он рванул по грунтовке.

4. Давно, усталый раб, замыслил я побег

Но едва Никита миновал ячменное поле – то самое, с ивой, откуда он навернулся, как сбоку вывернул жёлто-чёрный квадроцикл. На нём сидели двое – парень и девушка. Девушка отчаянно махала руками. Никита мог бы оторваться – скутер у деда был зверь, – но он узнал квадрик. Тормознул, подождал, пока нагонят, но мотор глушить не стал.

– Привет, – сказал Антон, когда они поравнялись. – Катаешься?

Никита буркнул что-то неопределённое – дескать, а что б ему и не кататься. Колёса вот есть, и катается.

– Вроде похороны сегодня были, да? – Антон смотрел на него с каким-то странным недоумением, и это Никиту насторожило. Они с Федотовым так-то редко пересекались, у них своя тусовка была в городке. Знакомы, конечно, были. Что ему надо вообще?

Девушка спрыгнула с квадроцикла и подбежала к нему.

– Нельзя. Не уезжай! Тебе нельзя уезжать! – торопливо и сбивчиво сказала она. Ульяна, вспомнил Никита, вот как эту девчонку зовут. Её Антон в тот день и подвозил, она на шарах ногу подвернула.

– Чего? – заморгал он.

– Если ты уедешь, она заберёт Вадика, – сказала Ульяна. – Без тебя его не вернуть.

Никита качнулся вместе со скутером назад. Да что они, сговорились, что ли?

– Больная совсем? – буркнул он. – При чём тут я? Вадик просто так потерялся…

– Ты же всё знаешь. – Ульяна подошла ближе. Зрачки у неё были расширенные – колодцы, а не зрачки. Тонкие губы чуть дрожали. И пальцы тоже. Всю её будто крутила изнутри сухая злая электрическая сила. – Про острых. Про болото. Про неё. Помоги ему, он там застрял, Никита, он же там ходит по кругу и выйти не может. Ты должен, Горгыч ведь не случайно…

У Никиты мороз по коже прошёл.

– Да пошли вы! – Он толкнул её, и Уля, не устояв на ногах, упала на землю. – Ничего я никому не должен! Отвалите все от меня!

Он ударил по газам и полетел вперёд. Антон соскочил с квадроцикла и помог Уле подняться.

– Мы догоним, садись. Я ему все зубы выбью.

– Не надо зубы. Не надо догонять. Он в городок едет.

– И что? Ты же сказала, что только он может Вадика спасти!

– Верно, – подтвердила Уля. – Но нам ловить его не надо. Он… чёрт, как всё рассыпается, ничего не понять… Это когда… это где…

Уля тяжело задышала, прикрыла глаза и сонно забормотала:

– Там берёза, берёза, пятёрочка, кирпичи…

– Уля… ты как? – с тревогой спросил Антон.

– Нормально я… тут гнездо, там ворона, ворона, ах да, точно…

– Уля?!

Девочка открыла глаза и сказала спокойно:

– Чего ты орёшь? Телефон достань. Нет, мне не давай, забыл, что ли? Сам набери… ага, и громкую включи.

Она продиктовала номер.

– Участковый Воронин слушает, – раздалось в трубке.

– Сергей Сергеич, – сказала Ульяна. – Никита Узов через двадцать минут будет проезжать поворот на Семёновское, в сторону Златогорска. Он на скутере. С вещами. Ага… Он быстро едет, если что.

Участковый помолчал.

– А это кто?

– Неравнодушная общественность, – устало сказала Ульяна. Антон оборвал вызов.

– Он же пробьёт номер.

– Какая разница, мы ничего противозаконного не сделали. – Девочка клевала носом. – Подали сигнал.

– Какой сигнал? О чём? – Антон ничего не понимал.

– Как думаешь, через сколько солнце сядет? – спросила Ульяна. Антон обалдел.

– А, ты же не знаешь, это Варя будет знать… – Уля качнула головой. – Не могу чётко увидеть…

– Так, давай я тебя домой отвезу, – сказал Антон, садясь рядом. – Отоспишься. Этот бомж тебе какой-то дряни подсыпал.

– Мороженого хочу, – сказала Уля. – Малинового. Без него не вижу.

Антон ничего не понимал – уже примерно полтора часа, с тех пор как Ульяна позвонила ему и попросила срочно приехать в Мороки. Честно, она его немного пугала. Такой… экстравагантной он её ещё не видел.

– Ну, по пути можем купить.

Уля обхватила его руками, уткнулась в спину, как в подушку.

– Спасибо…

Антон развернулся, хмуро посмотрел в сторону, куда укатил Никита.

– Разок в зубы зарядить надо было, – вздохнул он. – Воронин его точно поймает?

– Ага, – сказала Ульяна, и Антон ей поверил.

– Тогда за мороженым! – Он погазовал, и квадроцикл пошёл боком, дрифтуя и прыгая на кочках.

– Ой, я забыла, там не будет малинового!

– Чего?!

– Ну давай крем-брюле, с ним тоже вроде сработает.

– Чего?!

– Да ничего, не тряси ты так, у меня мозги вываливаются.

Никита пролетел городок, не останавливаясь. Ужас гнал его, лупил по спине и бокам невидимой плёткой, и мальчик выжимал из скутера все силы. Пронёсся как ветер, подрезая велосипедистов, проскользнул перед рейсовым автобусом, который тяжело разворачивался на кругу возле остановки, и покатил дальше, в сторону Семёновского. Что там лепетала эта девчонка? Он. Тут. Ни при чём! И никому ничего не должен.

Лесополоса кончилась, мимо пошли заборы из профнастила очередного коттеджного посёлка, обсаженные хилыми ёлочками, столбы электропередач, порубленные дорожниками кусты ракит в кюветах, борщевик-исполин, иван-чай и прочая чушь. Слева его обошла машина ДПС, крякнула сиреной, врубила маячки и показала недвусмысленно: мол, принимай на обочину. Никита закивал, а у самого сердце заколотилось, взгляд заметался, но кювет был глубокий. А даже если и проскочишь, дальше профнастила не уедешь. Дотянуть бы до Семёновского, там он вбок и улочками уйдёт, но куда там – ДПСники напирали, прижимали его к краю дороги. Никита замахал – торможу, торможу. Сбросил скорость, потом резко наклонил скутер и развернул его обратно. И обмер. Знакомый уазик подкатывал навстречу со стороны городка. Участковый Воронин вылез из служебного транспорта. Снял фуражку, пригладил залысины.

– Никита, тебя там в кафе все заждались.

– Ага, – кивнул Никита. – Я вот хотел купить ещё конфеток. Сладкого мы не заказали, забыли.

– В Семёновском?

– Там карамельки вкусные.

Участковый оглядел его внимательно.

– В чехол от гитары карамельки насыпать хотел?

Никита пожал плечами.

– Давай за мной, и без глупостей, – сказал Воронин. – Ребята сзади проводят.

Мальчик оглянулся, изучил две рожи шире форменных фуражек. Ага, эти проводят. И по спинке погладят. Что ж делать-то? Справа кювет, слева кювет и менты со всех сторон. Придётся тогда так. Он вздохнул, снял рюкзак, сунул туда руку. Вынул пачку потяжелее и покачал со значением.

– Отпусти меня, Сергеич, – попросил мальчик. – Тебе ж надо, ты баню строишь.

Глаза у Воронина округлились. Он вынул носовой платок, обернул им руку и взял пачку. Посмотрел на неё, потом на Никиту.

– И ребят не обижу, – уверенно сказал Никита, снова ныряя рукой в рюкзак.

Участковый дал ему резкий подзатыльник.

– Ты чего, Воронин!

– Я Сергей Сергеевич, сопля! – Он ловко выдернул рюкзак у мальчика. Заглянул внутрь, охнул. Кинул пачку внутрь и быстро закрыл молнию.

– Ментяра ты поганый, – сказал Никита. Глаза щипало, он вцепился в руль.

– Как с человеком хотел, – устало и зло сказал Воронин. Он шагнул вплотную. Сдёрнул за шиворот со скутера и потащил к уазику. Никита орал и бил его куда придётся, но участковый держал стальной хваткой. Зашвырнул в собачник, отделённый от заднего ряда железным листом с решёткой посередине. На переднее бросил рюкзак. Вернулся к скутеру, который валялся на дороге, что-то коротко обговорил с экипажем ДПС и принёс гитару. Никита встретил его показательным выступлением – бил ногами в решётку, так что машину качало, и крыл последними словами.

– Не ори, – рявкнул Воронин. – Привезут ДПСники твой скутер. Тебе не про это надо думать.

– Да пошёл ты! – Никита перевернулся, схватился за решётку руками. – Не поеду я в детдом! Сбегу!

– Да какой детдом, – не выдержал участковый. – Ты в колонию отъедешь.

– Какую колонию? – Никита оторопел.

– Для малолеток. За мошенничество.

– Воронин, ты поминальной кутьёй траванулся? – спросил мальчик. – Какое мошенничество, ты чего?

– Причинившее значительный ущерб агроферме «Веснушкины луга».

Никита захлопал глазами.

– Это чё, Вера-зоотехник на меня заявила?

– Да, Никит, представляешь, как оно во взрослой жизни устроено? – сказал участковый. – Сначала ты фигню творишь, а потом за неё расплачиваешься.

– Да я тут ни при чём! – возмутился мальчик. – Она сама пришла и деньги мне сунула! Я не при делах, Воронин!

– Сергей Сергеич я, – повторил участковый. – Ты нигде ни при чём, как я погляжу, Никита. На всё болт положить, да? Сиди уже.

Он завёл двигатель. Никита долбанул в ярости по решётке, и со второго ряда сидений раздался душераздирающий визг.

– Это чего такое?! – Мальчик отскочил. – Это у тебя тут что?!

Он разглядел огромную тушу, которая ворочалась на втором ряду, обмотанная мешками и верёвками.

– Кабана разбудил, – с тоской сказал Воронин. – Ну что ты за скотина, Узов. Теперь он орать до отделения будет.

– Это я скотина?! – возмутился мальчик. – Ты свинью на сиденье посадил, а меня в собачник засунул?!

– Кабан – мирный человек, он по статье «хулиганство» проходит. – Воронин закрутил руль, разворачиваясь. – А ты, Никита, по совсем другой. Так что замолкни.

Кабан завопил пуще прежнего, Никита задолбил ногами в стенку, и Воронин выкрутил громкость магнитолы на максимум. Определённо даже жестокосердные боги не посылали такое испытание Гераклу. А Воронин вон тащит, как муравей, и не кряхтит.

Уазик трясся, Никиту мотало и било о железные стенки и деревянную скамью. Он устал. Кабан, кажется, тоже уже не вопил, а оскорблённо хрипел. В салоне гремел русский рок: то ли «Алиса», то ли «ДДТ». Никита посмотрел в окно, закрытое решёткой. Там виднелись дорога, лес и солнце, перевалившее уже зенит и катящееся вниз. Никита увидел дорожный указатель и заволновался.

– Воронин! Воронин! Тьфу, Сергеич Сергей! Ты меня куда везёшь?

– Чего? – Участковый убавил громкость.

– Куда везёшь? Почему не домой?

– Совсем дурачок? – покосился участковый. – На тебя заявление лежит, у тебя рюкзак баблом набит, как щука икрой. В УВД мы едем, родной. В Калиты.

– Как в Калиты? Мне нельзя в Калиты! – Никита заметался. – Воронин, Воронин! Отвези домой меня, пожалуйста! Можешь даже наручниками пристегнуть, только домой!

– Ох, Никита, ну ты даёшь. – Участковый покачал головой.

– Бабки возьми! Всё забери! – завопил мальчик. – Только домой отвези! Ну пожалуйста! Я тебя умоляю!

Участковый опять выкрутил громкость. Никита скорчился в углу и схватился за голову. Закачался. Что с ним будет, когда зайдёт солнце?

История восьмая

Бой в Калитинском ОВД

1. Иногда в тюрьме лучше, чем снаружи

Никита сидел на деревянной скамье, поджав ноги. Комната была – не разгуляешься: две скамейки, окошко с решёткой и глухая дверь. В ширину четыре шага и шесть в длину. Зашёл хмурый Воронин – Никита подскочил с надеждой, но участковый просто принёс гитару.

– Не скучай. Скажу дежурному, чтоб матрас и одеяло тебе дал.

– Воронин, мне домой надо! – взмолился Никита.

– Теперь тут твой дом, – вздохнул участковый. – До выяснения всех обстоятельств. Откуда такие деньжищи, Никит?

– Это дедовские. В доме нашёл. Может, я верну этой Вере бабки и они отстанут? – Он с надеждой посмотрел на Воронина.

– Завтра поговорим, – сказал участковый. – Граф Калиостро, блин.

– Мне нельзя завтра, Сергей Сергеич! Ну нельзя мне… – Никита умоляюще посмотрел на участкового. – Не будет у тебя утром подозреваемого.

– Сказочник. – Участковый покачал головой и вышел. Никита опустился на скамью без сил. И то верно, что он ему расскажет – что за ним черти придут?

Никита завернулся в тонкое шерстяное одеяло, которое принёс пузатый дежурный. От выкрашенных зелёной краской толстых кирпичных стен тянуло холодом. От кафельного пола тоже. Красная полоса заходящего солнца ползла по стене всё выше. Времени оставалось час с небольшим.

Он посидел немного, потом достал гитару. Всё равно в голову ничего не приходило – тупое ровное отчаяние томило его, и только одна мысль стучала: «Может, обойдётся, может, обойдётся». Но Никита понимал: нет, не обойдётся.

Воронин устал как слон. Второй день на вверенной ему территории происходила какая-то чертовщина: невидимый мужик, потоптавший георгины Нины Лексевны, пропавший Вадик Мурашёв, кабаны – расхитители гробниц. И ещё Никита Узов, кинувший агроферму «Веснушкины луга» и чуть не сбежавший с кучей бабла. Участковый подозревал, что этот беспечный ездок нагрел не только суеверных фермеров, но и кого-то более опасного. Как бы не самого Акопяна. Что-то его братья-богатыри в Гуляй-Поле зачастили. Да и похороны Горгыча были какие-то странные, половину народу на них Воронин видел впервые. А уж там, в кафе «Лютик и плотва»… Участкового передёрнуло. Какие-то вывернутые наизнанку похороны. Да и не только похороны.

Он снял фуражку, долго с отчаянием тёр лоб и виски. Посмотрел на карту, на которой карандашом был выделен неровный клин его участка.

– Вот же чёртов угол достался, – вздохнул он.

С утра Воронин разбирался с кабанами в Самородах. Эти твари продолжали бесчинствовать среди могил, деревенские названивали Антонине, а глава поселения просверлила мозг Воронину: чем он занимался вчера и почему до сих пор не усмирил окаянных вепрей.

Участковый доехал до кладбища только утром следующего дня, в день похорон Горгыча. Пенсионер Андрей Петрович Околышкин, чей дом был ближе всего к их самородовскому кладбищу и который в силу этого исполнял невольные обязанности смотрителя кладбища, охотно ввёл его в курс дела.

– Два раза в день кормятся, – сказал он. – Приходят с горохового поля. Яко тати в ночи крадутся.

Андрей Петрович за годы кладбищенского соседства приобрёл своеобразный чёрный взгляд на вещи этого бренного мира и нахватался лексики от местного батюшки. К тому же он по совместительству ещё и звонарём в церкви Георгия Победоносца подвизался, пока силы были. Так что тема посредничества между разными сторонами нашей жизни ему была понятна. Звонарь, он же к небу повыше, хоть немного. А могильные люди к земле, опять же. Вот и Околышкин жил на околице: был небесный, теперь стал земной, почти подземный.

– Так они горох жрут? – догадался Воронин.

– И жрут, и спят в горохе. Он сочный, сладкий.

– И сколько их, говоришь, Петрович? – Воронин взялся за планшетку. Дело ясное: позвонить в охотхозяйство, пусть пошумят, постреляют, шуганут этих свинокопытных обратно в Калужскую область. Хотя парочку можно и завалить, давно он сала не солил.

– Десять. Два кабана, три подсвинка и девки. Хотя нет, девять. – Пенсионер задумался. – Я ж одного поймал.

– Да ладно? – поразился участковый. – Руками?

– Мозгами, – обиделся звонарь-пенсионер. – Это вы всё руками да руками, грешники ментовские.

– Чего? – возмутился участковый, но Околышкин ушёл вперёд по протоптанной в высокой сухой траве тропе.

– Вот, Сергеич, живёшь и не знаешь, когда час твой придёт, – сказал он назидательно, стоя у края ямы. – Что, храпоидол, страшно тебе?

Из ямы долетал топот и сопение. Воронин подошёл и крякнул. На дне глубокой, метра два, ямы бродил упитанный кабанчик. Воронин прикинул на глаз – полугодовалый. Увидев участкового, он вздёрнул пятачок и жалостливо захрюкал.

– Вот ведь скотина какая, – озадачился участковый. – И что ты будешь делать с ним, Андрей Петрович?

– Думаю, колбасу… – потёр ладони пенсионер. – С чесночком. Верно, храпоидол?

Подсвинок завертелся, заголосил на всё кладбище. Сдёрнулась с ограды сорока, зазвенело в ушах Воронина.

– И как же ты такую яму выкопал? – Участковый присел у края. – Богатая яма.

Подсвинок запрыгал, потом опёрся о стенку и заглянул Воронину в глаза. Тот поморщился, отвёл взгляд. Ну что за свинья! Глаза огромные, ресницы пушистые, в голосе слеза. Не подсвинок, а красна девица.

– Пацанов попросил, деревенских наших, – сказал Петрович. – Ну что, лейтенант, ты его сам шмальнёшь или…

Пенсионер шевельнул туристическим топориком, а Воронин ещё гадал, зачем он отставному звонарю. Думал, заросли рубит вокруг могил, чтобы провести его к месту преступления. Тоже мне, Индиана Джонс.

– Что значит «шмальну»? – оскорбился Воронин. – Вы, Андрей Петрович, выражения выбирайте. На каком основании я буду использовать табельное оружие? Моей жизни и здоровью ничто не угрожает. Да я за одну пулю буду месяц отписываться.

Околышкин пожал плечами, примерился и деловито покачал топориком. Кабанчик вжался в грунт. Участковый представил, сколько будет кровищи в яме, и замахал планшеткой.

– Погоди с колбасой, Петрович. Ты хоть знаешь, сколько у него болячек? Ты бычий цепень захотел? Печёночного сосальщика?

– Не хочу, – оторопел пенсионер. – Что за сосальщик?

– Паразит такой, – объяснил участковый. – Эти свиньи везде бегают, всё жрут. Сегодня конфетки с могилы, а завтра чей-нибудь труп в лесу.

– Чей труп? – заволновался Околышкин. Воронин хотел сказать – москвича-грибника, но смягчился.

– Мёртвый труп, Андрей Петрович, мёртвый. Собаку какую-нибудь за милую душу.

– Это, конечно, да, они всё жрут, – согласился звонарь. – С другой стороны, из земли выходим, в землю уходим, и не знает человек времени своего. С третьей стороны… торопить свой час опять же грех. С четвёртой…

Он задумался. Околышкину явно хотелось кабанятины.

– В прошлом году в Мамонтово лисы старый скотомогильник раскопали, а там коровы с ящуром были, – нажал Воронин. – Пришлось всех местных лис отстреливать. А сторож, которого они цапнули, два месяца в больнице провёл.

Про ящур и лис Воронин сочинил на ходу. Он понятия не имел, могут ли лисы переносить ящур и опасен ли он для человека. Но форменная рубашка, фуражка, уверенный тон и ореол власти, каким облекается всякое должностное лицо, как незримыми доспехами, своё дело сделали. Пенсионер засомневался.

– Так что я бы на твоём месте его есть не стал, – закрепил успех Воронин. – Мало ли что…

– А что ж с ним делать? – задумался Околышкин.

– Не знаю, Петрович, не знаю. Ты ж его поймал, верно? В яму, которая… что?

– Что? – насторожился пенсионер.

– Является ловушкой-самоловом, такие ставить на диких копытных запрещено. К тому же ловушка в свою очередь выкопана организованной группой по предварительному сговору с целью… какой? Правильно: поймать дикого кабана. В то время как сезон охоты открывается только в августе и только в пределах охотхозяйств, к каковым сельское кладбище никак не относится. Да и разрешения на охоту и путёвки у тебя нет. Или есть?

Пенсионер помотал головой. С каждой фразой он мрачнел всё больше.

– Так что ж теперь делать? – развёл он руками. Посмотрел на участкового, и надежда зажглась в его маленьких впалых глазках. – А знаешь, забери ты его, Воронин?

Вот так участковый стал обладателем подсвинка, а потом с ним в машине повстречался Никита Узов и был до крайности этим возмущён. Но что делать, в собачник для задержанных Храпчик не вмещался.

Воронин привстал, дотянулся до окна и снял оттуда папки с материалами. Внизу, прямо под окнами, у них располагался пустующий вольер кинологической службы. Отдел строился в девяностые, и тогдашний начальник был уверен, что именно слаженная команда сотрудников полиции и служебных собак значительно продвинет сельскую милицию. Большой был фанат сериала «Комиссар Рекс». Но лет пять назад область урезала им расходы, и кинологи переехали в Златогорск. А вольер вот стоит, пустует.

Воронин прицелился и кинул в подсвинка сморщенное яблоко, которое инспектор по делам несовершеннолетних Лариса благополучно забыла на подоконнике за материалами по семье Гримуаровых, и оно там, болезное, мариновалось уже две недели. Кабанчик близоруко повёл рылом, нащупал угощение и благодарно хрюкнул.

Участковый умилённо наблюдал, как Храпчик – сокращённо от храпоидола – чавкает яблоком. До завтра в вольере перекантуется, а потом он его домой отвезёт и поселит в сарай, пока вольер не соорудит. Давно хотелось свинок завести: и для еды, и так, душа требовала. Не лежала она у Воронина к убийству наглого подсвинка. Зря, кстати, Никита возмущался, они были с ним чем-то похожи. Оба покинутые, одинокие изгои общества, чей богатый внутренний мир не разглядеть под налётом цинизма и склонности к правонарушениям.

Участковый помрачнел. Что делать с Никитой, он понятия не имел. Заявление о мошенничестве он принял и зарегистрировал – Воронин вообще все официальные заявления граждан обязан принимать, а дежурный их в КУСП (книгу учёта событий и происшествий) вписывает. Там и зоотехник Вера, и Лёня Мурашёв, и Нина Лексеевна с соседом, который ходит в её туалет, и преступные кабаны, и ещё десятки событий, из которых складывается жизнь вверенного ему участка. Зазвонил мобильный. Участковый взглянул на экран и удивился – номер был скрыт.

– Участковый Воронин слушает.

– Отпусти Никиту Узова, участковый, – сказал голос в трубке. Странный голос, не поймёшь, женский или мужской.

– Это кто?

– Не бери греха на душу, отпусти.

И положили трубку. Воронин задумался, присел на краешек подоконника и посмотрел в окно. Возможно, это друзья Никиты веселятся. А может быть, и нет. Может, и не друзья вовсе. Денег у пацана полный рюкзак. Отпустишь так вот его, а потом месяца через два он в Меркле всплывёт.

Завтра, решил Воронин. Завтра со всем разберётся. Никита не самая главная головная боль. И кабаны, и воровство профнастила с навесов деревенских мусорок, и пьяная поножовщина в Шапкино не так важны. Даже угон «УАЗ Патриот» (цвет фиолет-металлик, тонировка, ксенон, светящиеся диски, азот в шинах и ароматическая ёлочка с иланг-илангом) у председателя совхоза «Тень коммунизма» не так важны, как исчезновение Вадика Мурашёва. Тем более что часть «УАЗа» он уже нашёл: вот, передняя правая дверь, цвет фиолет-металлик, ободранная до железа, у стены стоит. Значит, и остальное на разборке всплывёт. А вот Вадик… Он этого пацана лично знал, и причин убегать у того и правда не было. А значит, дела хуже некуда – раз по горячим следам не нашли, есть большая вероятность, что его либо уже нет в районе, либо…

Воронин поморщился. Лучше бы он нашёлся в лесу. С лесничеством участковый связался, ребята говорят, что если мальчика занесло на болота, то пиши пропало. Но что Вадик забыл там, если ходил в парк Асмоловского? Он совсем в другой стороне.

С высоты второго этажа Воронину прекрасно просматривалась улица Красная, застроенная одноэтажными домами в меру благосостояния их обитателей. Окна светились и выглядывали из-за дощатых заборов. Красивая у них улица – дома все старые, ещё в наличниках, палисадники заросли сиренью и засажены цветами. Калиты – старинный город, ещё допетровских времён. Он стоит на Меркле, на двух берегах – высоком и низком. На высоком белая церковь в кольце земляных валов и старые купеческие дома, на низком – посад, чуть отступивший назад от поймы реки и будто привставший на цыпочки, чтобы по весне вода в ноги не затекала. Красная улица на высоком берегу, крайняя к реке. Вот спешит по улице весёлый человек – солнце ещё не село, а в нём уже радости грамм двести булькает, но идёт он ровненько к тёмному силуэту кирпичной колокольни одной из обветшалых калитинских церквей. Вот бегут через дорогу чёрная кошка и белая и исчезают за тёмными кустами сирени, которые сливаются в одну зеленоватую массу в наступающих сумерках. Чуть шумит тополь у забора ОВД, вписанный в темнеющее небо, вот протянулась вдоль улицы цепочка фонарей, и над железными серыми воротами отдела загорелся мощный фонарь – почти прожектор, который вырезал из накатывающей темноты яркий круг. На краю этого круга остановился серый «Дастер», и Воронин удивился: зачем Лёня Мурашёв приехал? Опять про розыск говорить?

Мурашёв вышел из машины, покрутил головой – будто в недоумении, что он тут вообще делает, – и подошёл к воротам. Воронин взял трубку, набрал дежурного.

– Валерий Михайлович, пусти человека. Он ко мне.

– Рабочий день закончен уже, Серёга. Домой иди, супруга ждёт, – посоветовал Валерий Михайлович. – Или боишься, что мы твоего кабана съедим? Парни не жрамши с обеда.

В трубке послышался довольный гогот и рецепты кабанятины от дежурного состава Калитинского ОВД.

– Пусть «Ролтон» грызут, – сказал Воронин. – Легко сказать, иди. Ты, что ли, мне все материалы оформишь? Человека пусти.

– Встречай, идёт уже.

Участковый положил трубку. Дверь открылась, и вошёл Лёня Мурашёв. Постоял, опять-таки недоуменно покрутил головой, потом шагнул к столу и сел. Лицо у него было ошарашенное, словно он и сам не очень верил в то, что сидит в Калитинском ОВД, а напротив – его старинный приятель по юношеской хоккейной сборной Златогорского района, Сергей Воронин.

– Привет. – Участковый пожал руку. – Ты чего? В розыск завтра объявим. Или нашёлся?!

– Да нет, не нашёлся пока… Я вот что хотел… – Лёня помялся. – Слушай, Серега, я вот о чём… Никиту отпусти?

– Та-а-ак, и ты туда же. – Участковый присел на кресло и заинтересованно заскрипел спинкой. – Очень интересно. И почему?

– Да как сказать. – Мурашёв замялся. – Жалко его, деда только сегодня похоронил.

– Ага, и сразу в бега. Ты знаешь, что он «Веснушкины луга» на двести тысяч опрокинул?

– Да ладно, – не поверил Лёня. – Никита?

– Ну да, были там какие-то старые договорённости с Горгычем, вот он его клиентов и развёл.

– Деньги взял, а мёд не продал, что ли? – захлопал белёсыми ресницами Мурашёв. Был он большой, белый и легко краснеющий. Со школы такой.

– Золотой мёд-то выходит, – заметил участковый. – Пятьдесят тыщ за литр, не меньше.

Мурашёв поковырял толстым пальцем корешок папки с материалами проверки пропажи премиальной овцы Галадриэль, сокращённо Гали, со двора личного подсобного хозяйства Карима Усманова. У Усмана все шашлычники от Калит до Златогорска закупались, хороший фермер, и бараны у него отличные, лучше некоторых людей. Да вот кто-то овцу прямо из сарая утащил. Дерево рухнуло, продавило железный забор, грабители прошли, проломили стену и вынесли овцу. А от двух алабаев Усмана и хвоста не осталось. Говорят, медведь. Ну да. Последние медведи здесь во времена наполеоновского нашествия водились, французов грызли в приступе патриотизма. Хорошо хоть Усман не на его участке, коллега просто принёс показать, какие ужасы на свете творятся.

– Понимаешь, они с Вадькой дружат. Всё время вместе. Он его… – Тут Мурашёв запнулся, но договорил: – Он его найти может.

– В смысле? Никита знает, где Вадик? – Воронин нахмурился. – Что ж ты молчишь? Сейчас мы его допросим.

Участковый поднялся.

– Слушай, я не то… – заморгал Лёня, но тут свет, который фонарь над воротами отбрасывал в окно, замигал и погас. Участковый выглянул в окно. И правда потух. Вот ведь, опять китайскую дрянь купили. Недавно же повесили. И тут Воронин увидел, как гаснут фонари по всей улице. Издалека, один за другим, приближаясь к ОВД. Казалось, невидимый великан шёл и задувал их, как свечки. Темнота заполняла Красную улицу, и робкий свет окошек домов не мог её разогнать. Воронин повернул ручку, открыл окно. Прислушался. Собаки будто с ума сошли в каждом дворе: выли, лаяли и орали, как Нина Лексевна на соседа. Темень. Воронин ничего в стекле не видел, кроме своего озадаченного лица.

– Лёнь, свет выключи, – попросил он.

Мурашёв щёлкнул выключателем, встал за спиной.

– Чё это собаки развылись? – спросил Лёня, но Воронин не отвечал. Он, не отрываясь, смотрел на тополь на обочине. Разве тот был такой высокий? Разве такой ветер на улице, чтоб дерево так качалось? На ночное небо над Калитами медленно выплыла луна. Тополь покачнулся и рухнул на забор. Подсвинок заметался в вольере и тревожно заскулил.

– Ого, – выдохнул Лёня. – Тополь навернулся…

– Ага, – пробормотал участковый, чувствуя, как его продирает мороз. В лунном зыбком свете что-то шевелилось. Что-то дрожало и текло по чёрному руслу ствола с улицы на бетонный двор ОВД. Снизу долетел грохот, звон стекла и сдавленный крик. Ударил выстрел.

Воронин остолбенел на миг, потом метнулся к стулу, вытянул кобуру и, на ходу открывая тугую застёжку, ломанулся в дверь.

– Тут сиди! – крикнул он. – Не вылезай!

Только террористов не хватало в Калитах для полного счастья! Матерясь, Воронин выдрал-таки пистолет из кобуры, слетел по лестнице и замер у железной двери. Прислушался и ударил по магнитному замку, распахнув дверь, вывалился в коридор, тыча пистолетом во все стороны. Темень. Лампы не горели. Дверь в дежурку оказалась распахнута. Петя Мартиросов, молоденький лейтенант, лежал на пороге. Половина лица у Феди была обычная, а половины не было вовсе. Воронин обошёл его, заглянул в дежурку. Там всё вверх дном: бумаги разодраны, стекло вдрызг разнесли, мебель в щепки. Второй дежурный, Фарид, лежал спиной вверх. Форма в клочья, будто медведь подрал. В ушах у Воронина застыл тонкий писк. Он сделал шаг в приёмную и окаменел. Старший дежурный, оперуполномоченный Валерий Михайлович, висел в воздухе, прижатый к стене. Он колотился затылком и пятками в кирпичи, сжимая в руке пистолет, но кто Валерия Михайловича держал, Воронин не видел. Он ничего не видел, кроме тел, двери на одной петле и сорванной вертушки, валяющейся на кафельном полу. И тишина. Только Валера хрипел, Петя Мартиросов булькал, стекло хрустело и осыпалось. В ушах у Воронина звенело и будто кто-то ворочался… Сергей Сергеич прицелился и мелкими шажками двинулся к старшему дежурному. Глаза слезились. Какой-то газ? Надо защиту, а она в дежурке…

– Валера… – позвал он. – Валерий Михалыч…

Оперуполномоченный захрипел и сполз по стене. Луна выкатилась над деревьями, осветила сквозь окно коридор. Воронин увидел… а что он увидел? Текучий дым, дрожащие тени, ползущие по нему от чёрной лужи крови, растекающейся под телом опера? Он замычал и выстрелил в этот дым, пуля ударила в стену и злой осой отрикошетила в сторону. Звон в ушах усилился. Сзади схватили за плечо, Воронин заорал, тыча пистолетом, выстрелил в темноту, но тут Лёня зарядил ему в ухо и дёрнул назад. Мурашёв полез в карман шорт и швырнул что-то в сторону двери. Та закачалась, стёкла зазвенели, окно, полное лунного света, надулось и разлетелось на куски. Решётка на нём прогнулась изнутри наружу, будто что-то очень тяжёлое швырнули в окно. Загудело, загремело по стенам, и Воронин увидел, как белый кафель лопается под невидимой тяжестью. Что-то шагало к ним. Лёня, матерясь от души, запустил обе ладони в карманы и опять что-то со звоном швырнул в дым и тени. А потом потащил участкового за собой к лестнице на второй этаж.

– Никита где?

Воронин помотал головой, ничего не понимая.

– Твою мать, где Никита?! Воронин?!

Лёня от души двинул ему в ухо, и взгляд участкового прояснился.

– Я при исполнении… – строго сказал он.

– Так исполняй! Пацана вытаскивать надо! Где он?

– За дежуркой. – Воронин ткнул в тёмный угол и потянул Лёню к серой двери. Тот втянул воздух, швырнул ещё горсть звенящего металла в сторону приёмной, отгоняя стоны, уханье, туман в глазах и свист в ушах. Участковый отодвинул засов, распахнул дверь. С ногами на деревянной скамье Никита Узов сидел с гитарой в обнимку и смотрел на них одновременно с ужасом и облегчением.

– Я ж говорил, Сергеич, – скривился он. Губы у него дрожали. – Я ж говорил…

– Говорил он! – Воронин шагнул, схватил его за плечо. – На выход давай.

Лёня Мурашёв сунул голову в камеру, удовлетворённо кивнул.

– Всё, валим!

– Да вы чё! – Никита заорал, упёрся ногами. – Я туда не пойду!

– Там уже троих положили. – Воронин махнул пистолетом. Никита обмер. – Выходи. Они за тобой пришли.

– Гад ты, Воронин! – прошипел мальчик. – Думаешь, они тебя не тронут? Они всё сожрут!

– Сергей Сергеич, а не Воронин. – Участковый влепил ему оплеуху и вытянул упирающегося пацана в коридор. Бегом потащил в сторону лестницы, захлопнул дверь. Магнитный замок щёлкнул, отсекая стоны и скрежет.

Воронин прислонился к стене. Его колотила холодная дрожь. Он толкнул Никиту на ступеньки, гитара жалобно зазвенела.

– А ты, вижу, много знаешь. Друзья твои, Узов? Ты у нас в кружок юных террористов записался? От них бабло, да?

– Какие террористы? – выпучил глаза парень. Он обнимал гитару и трясся всем телом. – Вы чё, вообще ничего не понимаете?

– Ну вот ты и объяснишь.

Он обратился к Мурашёву, который критически изучал дверь:

– Что это за хрень, Лёня?

Мурашёв пожал покатыми плечами.

– Так ты ж их отогнал…

Лёня повернулся. Глаза его белели, как сваренные вкрутую яйца.

– Я вообще не вдупляю, чего творится, – признался он. Вытащил руку из кармана. На ладони у него в лунном свете блеснули гвозди. – Сказали, что только Никита может Вадика найти. Сказали, что если не заберу Никиту до заката, за ним придут. Сказали, если за ним придут, гвозди могут помочь.

– Кто сказал?

Мурашёв посмотрел на него диким взглядом.

– Федотов Антон и девчонка его.

– Какой Федотов? Из городка? – оторопел Воронин. – Покатун этот?

Лёня тяжело кивнул.

– А девчонка какая? – По привычке Воронин продолжал собирать информацию.

– Первый раз видел. Дачница какая-то.

Никита издал сдавленный писк, полез вверх по ступенькам.

– Стоять! – Воронин схватил его за джинсы. – Ты куда, припадочный?

Мальчик обернулся, тыча пальцем в сторону стеклянных вставок из непрозрачного толстого стекла, которые были вмурованы в стены по обе стороны двери по моде восьмидесятых годов.

– Не видите? Не видите? Они лезут сквозь стекло!

Воронин пригляделся. Звон в ушах опять стал нарастать. Что там течёт? Дым? Тень? Копится внизу лестницы…

– Отходим, – скомандовал он, мягко отступая вверх и не сводя бесполезного пистолета с пустоты. Лёня запустил руку в бездонный карман, швырнул облако гвоздей в сторону двери. Звон в ушах уплотнился, стал ощутимым, как вата, а сквозь неё чей-то вопль, как вода, сочился, заполнял голову… Никита упал спиной назад на лестничную клетку, схватился за гитару и случайно ударил по струнам. И Воронин с Лёней Мурашёвым увидели. Тёмные дымные столбы, увенчанные остроконечными головами, клубились до потолка второго этажа. Руки их были многосуставчатые, с медвежьими когтями, тела – тени мха, деревьев, папоротников, глаза – окна в чёрной воде торфяных озёр. Они текли сквозь трещины стекла и щели камня, огибая металл двери. Они разбухали, росли, напирали…

Никита снова ударил по струнам, и облик их стал ещё явственней. Воронин поднял пистолет и, как в тире, расстрелял всю обойму в мерзкую харю. Чёрный дым пропускал пули, слегка вздрагивая и вновь смыкаясь. Зато от искрящейся дуги гвоздей эти твари шарахнулись назад. А двое мужчин и мальчик между тем опрометью взлетели на второй этаж.

Воронин с разбега высадил дверь, ведущую на пожарную лестницу. Мурашёв затормозил в коридоре и швырнул горсть в провал лестничной клетки. Он сунулся в кабинет участкового.

– Лёня, ты чего делаешь!

Хмурый Мурашёв вернулся, волоча за собой дверь председательского УАЗа.

– Это ж вещедок! – возмутился Воронин.

– Это двадцать кило железа, – сказал Лёня. – У меня гвозди кончились. Лови.

Он кинул ему предмет, в котором Воронин опознал «Нейлер» – аккумуляторный гвоздезабивной пистолет. Участковый купил неделю назад, да так и оставил на столе. Любил он разные строительные приблуды, грешен. Одних шуруповёртов пять штук дома по углам рассовано, жена Лиза ходит и спотыкается.

Воронин проверил заряд и обойму. Сто гвоздей. По правилам он не должен покидать ОВД, а обязан сообщить о нападении, да только мобильный остался в кабинете. И потом – это же он на убой сюда ребят пошлёт. Участковый подумал и решил действовать по ситуации, то есть спасать гражданское население.

– По лестнице, за угол налево и к воротам, – отчеканил он. – Прыгаем в твою машину и валим, Лёня.

Мурашёв кивнул и перевёл тяжёлый сосредоточенный взгляд на пацана.

– И что, Никит, эти твари Вадьку забрали? – спросил он.

Мальчик кивнул:

– Вроде как они.

– А ты его вытащить можешь?

– Не знаю. – Он помотал головой. – Ничего не знаю. Я вижу их, а что делать, не знаю.

Лёня Мурашёв прищурился, погладил лысеющую голову.

– Ну, и то хлеб, – пробормотал он. – И чё, Никит, ты какую музыку любишь?

– Блюз. Рок. Фолк-рок, – вяло перечислил парень.

– А я вот Михаила Круга уважаю, – вздохнул Мурашёв. – И Лепса. Ну что… играй.

Он потряс головой, точно вытряхивая мусор из уха.

– Рядом они?

Никита посмотрел в коридор.

– Уже возле кабинета. До нас метров пять.

– Всё, – сказал Воронин. – Двинули!

Мальчик взял аккорд, и участковый отправил первый гвоздь в острую голову ближайшей твари. Мурашёв принял дверь на грудь на манер средневекового щита и рванул на пожарную лестницу, тараня холодеющий вечерний воздух.

2. Девочка, которая слишком много знает

– Думаешь, дядя Лёня поверит?

Ульяна кивнула. Они сидели на трубе отопления, которая реликтовой змеёй протянулась почти через весь городок. То уходя под землю, то вылезая наружу, она заковала в свои кольца трёхэтажные дома, детский сад, школу, гаражи и магазины, оставляя за своими пределами лишь огороды, отвоёванные у мелкого гниловатого леса и отгороженные листами ржавой жести, рабицей и прочей старой фанерой. Там обитатели городка пытались выращивать картошку, помидоры и прочие плоды земные, там они жарили шашлыки и пили горячительные напитки, а после возвращались в свои дома, которые питала теплом царь-труба, труба-хранительница, матерь горячей воды.

– Ты это тоже… видела? Как мы с ним говорим? – Антон покосился на неё.

Девочка безмятежно грызла совершенно дубовое крем-брюле. Морозильники в «Пятёрочке» работали так, что мамонта могли законсервировать.

– А что ещё… видела? – осторожно спросил Антон.

– В смысле?

– Ну меня там, например… Или себя…

Ульяна перестала кусать мороженое, посмотрела на него отсутствующим взглядом. У Антона почему-то руки разом вспотели.

– Ты, Антон Федотов, проживёшь восемьдесят три года, – монотонно сказала она. – Умрёшь от столкновения с беспилотным грузовиком, когда будешь везти груз прессованной элитной саранчи в московский ресторан «У дядюшки Ляо», расположенный по адресу Москва, Китай-город, улица Защитников Ново-Огарёво, 32.

Мальчик чуть не упал с трубы.

– Я буду худая, импозантная, в траурной вуалетке, а два мини-дрона будут нести за мной шлейф чёрного платья из шёлка марсианских червей. Я брошу тебе в могилу кольцо из берилла…

– Да иди ты! – разозлился Антон. – Я серьёзно спрашивал.

– Ага. – Ульяна впилась в мороженое. – И я серьёзно. Наверное.

– Так ты видела… саранчу?

Девочка вздохнула.

– Тоша, это ж не кино! Ну ты представь… – Она в отчаянии задумалась, какой бы пример мог хотя бы отдалённо передать, что с ней произошло, когда Финоген включил корону. Сначала исчезли стены и заборы, затем свернулось пространство и она повисла высоко над миром, обозревая всю его округлость, но при этом могла быть в любой точке, куда её кидала беспокойная мысль или невысказанное желание. Но к этому можно было бы хоть как-то приноровиться, в конце концов. А вот затем случилось и вовсе неописуемое. Уля упала со своей невообразимой высоты и разбилась на тысячи осколков. И каждый из таких осколочков, мини-Уля, был отдельным самостоятельным существом. Некоторые из них были ею, некоторые – Антоном, Никитой, Вадиком, Варей, дядей Лёней, тётей Алиной, Рыжиком, десятью калужскими кабанами, Финогеном, а некоторые и вовсе не людьми и не животными, а чем-то совсем другим, невозможным. Все эти осколочки перемещались, оставляя за собой серебряные нити, эти нити сплетались, мелко дрожали и завязывались в узлы, от которых расходилась пульсация во все стороны. Всё это пространство связанных нитей и было Ульяной Хвостовой.

И пока Ульяна была там, в паутине причин и следствий, ей всё-всё было понятно и очевидно. Почему и как умер Горгыч, и куда делся Вадик, и что происходит с Никитой, кто виноват в происходящем и как и что будет происходит дальше. Но стоило ей снять корону, как вся обретённая ясность взгляда и точность понимания рассыпались. Форма исчезла, осколочки разлетелись, нити перепутались, и образы вспыхивали перед ней в хаотичном порядке. Она будто бродила, наугад вытягивая карты из разных колод – и поди угадай, какой играют сегодня. Множественное прошлое, настоящее и будущее перемешались в голове. По правде сказать, Уле хотелось поскорее всё это забыть. Но Вадик был важен или будет очень важен, и потому она тянула карты и пыталась понять, что всё это значит.

А ещё она чувствовала, что потерялась среди всех этих Ульян, будто они её заместили, проросли в ней. Ульяны из другого прошлого и другого будущего. Ульяны, у которых с Антоном всё было хорошо и всё кончилось ужасно. Ульяны, которые сбежали из дома. Ульяны, которые поступили как хорошие девочки. Все они толпились и напоминали о себе – даже не мыслями или воспоминаниями, а скорее эмоциональными следами. Она смотрела на Антона и не понимала, что сейчас чувствует. Какие чувства её, а какие нет? Какие слова принадлежат ей, а какие взрослой Ульяне, которая смеётся над этим маленьким мальчиком?

Именно поэтому она до одури ела ледяное мороженое, здесь и сейчас, обжигая рот и проясняя голову. Интересно, она это сама придумала или какая-то из Ульян? Как объяснить, что ты только что жила одновременно в прошлом, будущем и альтернативном настоящем, а сейчас схлопнулась до одной обалдевшей Ульяны? Антон смотрел на неё слегка испуганно, и девочка вдруг ощутила нежность и невероятную взрослость, будто бы наблюдала за ним с Луны. Она погладила Антона по щеке. Мальчик вздрогнул. Уля хотела что-то сказать, но зазвонил телефон.

– Да, бабушка. Где я? Гуляю. С кем? – Уля сморщила нос. – С Антоном. Антон – это мальчик, бабушка, это мужское имя. Не, я не сейчас домой. Нет, когда закончу дела, тогда буду. Важные дела, ба, важные. Ну всё, пока.

Она выключила телефон и замерла, тупо глядя на него.

– Ну ты даёшь, – сказал Антон.

– Что я даю… – прошептала Уля в ужасе. – Это что, я сейчас всё сказала? Это правда я?

Антон кивнул. Уля округлила глаза. Что она только что натворила? Какая Ульяна сейчас говорила с бабушкой? Как она всё это будет разгребать? И снова её переключило: паникующая маленькая Уля, не знающая, что делать со своей жизнью, отступила назад, села в зрительном зале, а на свет вышла другая. Которая проглотила остаток подтаявшего мороженого и элегантно вытерла пальцы о комбинезон. Поглядела на Антона – и тот опять поразился, какие у неё вновь другие серые глаза. Голова у него пошла кругом. Со сколькими девушками он встречается?

– Нам ещё кое-что надо сделать, – сказала она. – Завтра последний день.

– Для кого?

Девочка поправила лямку комбинезона.

– Для Никиты. Для Вадика. А если не повезёт, то и для всей округи.

– В смысле? – обалдел Антон. Он, конечно, следовал за Ульяной и выполнял её прихоти, но всерьёз не верил во все её выдумки. Конечно, нехорошо было так шутить про Вадика, но если это поможет вытащить Никиту из отделения – почему бы и нет. Правда, по их вине он там и оказался, так что логики во всей этой суете мальчик не видел. Он просто подыгрывал сумасшедшей девчонке с офигительными серыми глазами. Но тут она уже палку перегнула.

– Когда дядя Лёня его привезёт, Никиту надо доставить на болото, – сказала Уля. – Там только твой Ромчик пройдёт. Завтра.

– В Сорный лес, что ли? – Антон обалдело посмотрел на дальнюю полосу синего леса.

Уля кивнула.

– Там же егеря. Закрыто всё. Поймают – и штраф впаяют, и Ромчика отберут.

Уля вздохнула, похлопала его по руке.

– Если нас егеря поймают, это за счастье будет. А вот если другие…

– Да ну, хватит! – Антон решил, что с него достаточно. Всё, заигралась девочка.

– Не веришь? – Ульяна залезла на квадроцикл. – Поехали, покажу кое-что на поле.

– Покажет она, – пробурчал Антон. – Нашла себе шофёра.

Но квадрик всё же завёл. Сел за руль, и тут задрожал телефон в кармане – как он только его вибрацию уловил? Это звонил папа. Антон заглушил мотор, взял трубку.

– Да. В городке. У «Пятёрочки». Что?! И как… как это…

Мальчик открыл рот и слушал дальше молча.

– Да, – сказал он изменившимся голосом. – Я приеду, ага.

Положил трубку.

– Что случилось? – встрепенулась Уля.

– Ты это видела? – спросил он её зло, почти грубо. – Да?

– Что?

– В короне своей! Видела, скажи честно?

– Да что случилось? – Ульяна подступила к нему, схватила за руку. Но тут же побледнела. Отшатнулась и прижала руки ко рту.

– Видела?

Девочка покачала головой.

– Нет… Я бы сказала, ты что. Я бы обязательно сказала!

– Садись, – приказал он. – До Мороков подброшу.

Ульяна молча забралась на сиденье. Антон завёл квадроцикл и рванул с места так, что резина задымилась. Уля смотрела в его спину, обтянутую белой футболкой. В голове плыли, сменяясь, образы окровавленного халата, брошенного на землю, и поваленного забора. В деревне Малые Лужки пропала бабушка Антона, Нина Алексеевна. Ульяна вздрогнула. Она уже видела это название – Малые Лужки, оно приходило ей среди видений, которые посылала ей корона. Почему она пропустила? Почему она так зациклилась на Вадике и Никите?

3. Для чего нужна Варя Смирнова?

Варя Смирнова совсем не знала, что делать. Это было очень необычно. Как правило, она всегда понимала, куда идти, смотреть или хотя бы в каком направлении лежать. Беспокойная душа, Варя никогда не сидела без дела. Но сейчас… Куда идти, куда податься? В поля, пополнять коллекцию редких видов Подмосковья? Сидеть дома, тупить в сети? Смотреть телевизор и выгуливать Рыжика по пропылённым, геометрически правильным улицам посёлка Спас-Салем? Как будто ничего не случилось. Как будто Вадик просто уехал по делам. На рыбалку с папой, например. Нет, Варя так не могла. Ведь это она виновата, что он пропал! Это она потащила его в тот парк, она ему голову задурила глиняным замком Асмоловского. Из-за неё он отправился туда ночью и… пропал тоже из-за неё.

Варя не стала говорить папе и бабушке, что Вадик пропал. Просто потому что… даже не знала почему. Может быть, потому что побоялась, что её больше не пустят в деревню. А может, потому что, пока она в этом сама себе не призналась, оставалась надежда, что Вадик просто где-то бродит. Выйдет из-за угла. Мелькнёт его синий велик на том конце улицы Центральной, которая прорезáла деревню от края до края, а потом резко сворачивала под прямым углом и уходила в поля, к пожарном пруду и дому Горгыча.

Итак, она не стала говорить. После её сверхпозднего возвращения и скандала с бабушкой папа изволил прервать своё затворничество. Морщась, как вампир при виде солнца, он сказал, что всё это жутко эмоционально затратно и нерационально – страшное в его устах ругательство, – и сказал, что поставит трекер на её телефон. Он уважает её личные границы и права личности, но считает нужным немного обозначить и их с бабушкой границы. Так что Варя в девять домой как штык, телефон всегда с собой и отвечает на все звонки обеспокоенных родителей. Иначе пакует вещи и возвращается изучать богатый природный мир Чертаново.

Папа, конечно, мог блефовать, он был человек флегматичный, не склонный к репрессиям и в целом с сочувствием и пониманием относящийся к мировому катаклизму, который называют подростковым возрастом. А вот бабушка совсем нет. И если она начнёт оскорблённо зудеть, что её в этом доме не уважают и что Варя совсем от рук отбилась, то есть шанс, что девочку отправят в Москву. А ей туда нельзя. Не сейчас. Иначе получится, что она Вадика предала.

Варя поковыряла палочкой лопух. Пожалуйста, пусть он найдётся. Сорвала ромашку, начала выдёргивать лепестки. Найдётся – не найдётся. Глупость какая. Найдётся – не найдётся. Найдётся…

– Не найдётся, – заметил скрипучий голос.

Когда эта бабка подошла? Варя моргнула и уронила ободранную ромашку. Это же та, которая в баранке была! То есть та, которую она видела сквозь отверстие в сушке, а на самом деле её не было. Полная, с одышкой, в многослойных цветастых юбках и синтепоновой безрукавке. Чернявая, глаза у неё так и горят, а в руке обычная палка, с какой ходят старики и инвалиды.

Варя подскочила, оглянулась – куда подевался Рыжик?! Бежать же надо, и срочно! Ей было жутко – хоть она и сидит в центре деревни на брошенных бетонных плитах, которые какой-то хозяин урвал по случаю лет двадцать назад и сгрузил у забора. С той поры и хозяин сменился, и забор завалился, плиты лежат себе, и снег засыпает их зимой, а солнце жарит летом, и только вороны да ящерицы на них садятся. Ну и Варя сидела. А сейчас ка-а-ак побежит. Только её и видели!

– Не суетись, Варвара, – строго сказала бабка. – Садись.

Сказала она это мягко, но так повелительно, что девочка присела на горячий камень. В попу впивались камешки. Было очень страшно. Бабка вздохнула и села рядом, опираясь на палку.

– Любопытной Варваре что оторвали?

Варя знала продолжение, но эта шутка ей надоела ещё в детском саду, поэтому беседу она не поддержала. Старуха ещё раз шумно вздохнула.

– Ты зачем пацана к Нефелиму потащила?

– К какому Нефи… – не поняла Варя, но потом сообразила. – Неофиту то есть? Асмоловскому? Вы про него знаете?

– Зато ты не знаешь, – покосилась бабка. – Умная, а ум у тебя дурак.

Варя оскорбилась. С чего это она будет слушать какую-то деревенскую бабку? Она ей никто, и Варя ничего ей не должна. Так что девочка встала и пошла. Сначала по траве, потом по укатанной щебёнке, затем по заросшей бетонной решётке, уложенной на подъезде к дому, а потом по асфальту. Она встала и пошла. Встала и пошла. Встала… Но Варя не могла пошевелиться.

– Не отпускала я тебя, – сказала бабка. – Не договорили. Парня загубила. Не жалко?

– Очень жалко, – прошептала Варя. А если она закричит, её же услышат? Изо всех сил завизжит, она умеет. Да вот же идут мужики по дороге мимо, надо только крикнуть. Она… Она не могла кричать. Просто сидела, дышала и моргала. Моргать! Точно, она же может подать сигнал S.O.S., если будет моргать! Как там – три длинных, три коротких…

– Так, Варвара, заканчивай. – Бабка стукнула клюкой, и Варя вконец окаменела. Вцепилась в плиту пальцами, уставилась на лопух под ногами, как лягушка на комара. Ну всё. Теперь даже не моргнуть. И на бабку не посмотреть – только тень её рядом качается. – По твоей вине его утащили, тебе и помогать, – продолжала бабка. – Не то время вы выбрали для прогулок. И не там.

Варя заскрежетала склеенными челюстями.

– Орать не будешь?

Девочка всеми силами дала понять, что не будет.

– Кто… утащил? – выдохнула она, когда паралич немного отступил.

– Острые, – непонятно сказала бабка. – Твой друг Никита про них много знает. Без него Вадика вам не вытащить, они сейчас стали сильные. След Горгыча слабеет. А Никита, дурачок, упирается. Неладно всё идёт, с самого начала неладно. Слишком рано Горгыч ушёл.

Варя ничего не понимала.

– А тебе всё и не нужно, – сказала бабка. – Тебе вот что нужно сделать…

Когда она договорила, то стукнула тенью палки о землю, и всё исчезло. И странное окаменение, и сама цветастая бабка. Варя без сил повалилась на горячую плиту. Откуда ни возьмись выскочил Рыжик, запрыгал вокруг, залаял, облизал руку, которую Варя бессильно свесила вниз. Будто извинялся.

– Ты не виноват, – пробормотала Варя, чувствуя его жаркий липкий язык. – Это я виновата. Мне исправлять.

Она сползла с плиты и сразу пошла к двору Леонида Мурашёва. Медленно, как во сне, прошмыгнула между суетящимися взрослыми, вошла в открытые ворота. У калитки о чём-то говорили Антон, Ульяна и дядя Лёня. Антон махал руками, Ульяна что-то тихо объясняла, а Лёня Мурашёв смотрел на них совершенно обалдевшим взглядом и понемногу отступал к крыльцу. Внутри младшие дети, Олеся и Ваня, сидели на диванчике, уткнувшись вдвоём в планшет. Даже головы не подняли, когда она прошла мимо, – да и какая им разница, за последние два дня столько народу в доме перебывало. Варя нашла маму Вадика в спальне. Та сидела и складывала постиранные вещи – спокойно и сосредоточенно: носки к носкам, маечки к маечкам, штаны к штанам. Встряхнуть, расправить, сложить, разгладить, в стопку. Встряхнуть, расправить…

Варя села на кровать напротив. Дождалась, пока Алина поднимет измученные глаза, и заговорила горячо и сбивчиво, как плотину внутри прорвало. Заговорила, хотя сама не верила во всю эту чушь, но не сказать не могла – потому что так ей велели. Алина слушала её, положив руки на колени, и не перебивала. Закончив, Варя просто поднялась и вышла.

Она пошла по дороге известным маршрутом к дому старого пасечника – сырым оврагом, где в душном воздухе висела мошка и солнце пробивалось сквозь густую листву, пятная глину жёлтыми пятнами, пока не вышла на зелёный луг. Дом Никиты, дом его деда. Варя подошла к воротам и, не колеблясь, направилась между распахнутых железных челюстей ворот. Прошла по заросшим каменным плитам, поднялась по рассохшимся ступенькам. Дверь подалась под рукой – не заперта. Она вступила в полумрак чужого дома, налево, ещё раз налево. Нашла глазами, нащупала прохладную стенку русской печи. Девочка опустилась на колени и вытащила кирпич из основания. Затем вынула свёрток, прижала к груди, ощущая сквозь ткань тяжесть и остроту каменного ножа. Всё как сказала бабка. Всё как сказала…

Варя вышла, едва перебирая ногами. Добралась до ближайших кустов за воротами и там свалилась в каком-то сонном параличе. Она не слышала, как надрывался телефон и как скакал вокруг неё Рыжик, а потом лёг рядом. Варя заснула, и её словно утягивало, как листок волнами реки, всё дальше и дальше.

История девятая

Финал

Мурашёв слетел по пожарной лестнице. Как бульдозер попёр к воротам ОВД, толкая перед собой уазовскую дверь и тяжело сопя. Никита хаотично бил по струнам, и звуки гитары высекали из темноты огромные силуэты – здесь, на улице, они равнялись макушками с домами. Руки, увенчанные когтями, тянулись к ним, изгибаясь, звон в ушах оглушал, луна заливала улицу прозрачным молоком. Смотреть на них было нельзя, один взгляд, и всё – сердце укатывалось куда-то очень далеко. Всё вокруг делалось чужим и непонятным. Воронин лупил из нейлера, отгоняя острых тварей, но что им сделают один-два гвоздя? Водоворот этих теней кружился вокруг них, смыкаясь и размыкаясь, то заслоняя небо, то схлопываясь до высоты бордюров, выкрашенных белой краской. И вот уже Лёня стал сбиваться с шага и руки у Воронина начали опускаться от тяжести гвоздобоя…

Мурашёв ударился о родной «Дастер», с натугой швырнул уазовскую дверь в сторону нависающих тварей и прыгнул в машину. Следом Никита с разбегу нырнул в салон.

– Воронин, чего ты копаешься? Сожрут! – заорал Лёня, заводя машину. Фары осветили улицу и вырубили тоннель в мягкой темноте.

Участковый заколебался. Из темноты до него долетел истошный поросячий вопль. Подсвинок Храпчик орал на всю Красную улицу совершенно дурным голосом.

– Уезжайте! – выдохнул Воронин. – Они за вами пойдут. Я тут…

Лёня выпучил глаза.

– Крыша поехала, Серёга?

– Да валите уже! – Нейлер щёлкнул, и со свистом и оханьем остроголовая тварь втянула в себя лапу.

– Ты ж без пацана их не разглядишь!

– Ну, как-нибудь увижу. – Участковый подобрал уазовскую дверь, поднатужился левой, принял на грудь, подпёр её нейлером в правой – и бодро посеменил обратно в родное ОВД.

– Не помри только! – Мурашёв, матерясь, вдавил педаль газа, круто повернул руль и погнал из города. Никита скорчился на заднем сиденье, вцепившись в гитару. Струны звенели, когда машину подбрасывало на выбоинах. Тогда на фоне залитого лунным светом неба на миг проступали очертания остроголовых фигур. Тёмным потоком текли они по обочинам и полям следом за машиной Мурашёва.

– Мы… куда?

– Куда-куда, к чёрту на пироги! – Мурашёв тяжело дышал. – Верней, к тебе домой. А потом уж на пироги…

– Вы о чём, дядь Лёнь? – вздрогнул Никита.

Мурашёв повернулся и придавил его взглядом.

– Пацана моего вытащи, Никит.

– Да я не знаю как… – пролепетал мальчик. – Я ничего не знаю.

– Ничего, – пробормотал мужчина. – Там разберёшься.

Он кивнул неопределённо в темноту, но Никита прекрасно всё понял. Он затих, всхлипывая. Машина гудела, прорезая тугой воздух. Низко над дорогой повисла луна, высеребрила поля, затопила тьмой овраги и кюветы. Никита дрожал. Ему чудилось, что лунные лучи, как лезвия, снимают с привычных вещей их обычный облик и всё выворачивается наизнанку. И река, освежёванная этим светом, течёт иначе, чем днём, и деревья шумят тёмными листьями по-другому, и сам воздух, в котором мчалась машина, поменялся.

Те, острые, шли за ними. Не бежали, а именно шли – Никита бросал короткие взгляды в окно и каждый раз отворачивался. Существа вставали столбами в поле, отделялись от теней электрических столбов, выступали из мёртвой темноты оврагов. Затем поворот, новый пейзаж – и в ней они проступали снова. Было в этой неумолимости что-то жуткое, механическое. Они ехали и ехали, наматывая километры. Шипело расстроенное радио, в котором изредка всплывали чьи-то голоса, призраки шептали и вскрикивали на неведомых языках.

Мурашёв вспотел, утирая глаза ладонью, потом открыл окно, но стало ещё хуже – ветер задувал странные запахи, от которых першило в горле. Он хмурился, смотрел в телефон, но навигатор вис, выдавал какую-то чушь, а потом и вовсе пропала сеть. Никита, радостный, что избежал жуткой участи, а потом убаюканный ритмом дороги, забеспокоился. Они ехали слишком долго. Луна, казалось, касается уже земли – такой огромной она была. Вдоль дороги тянулись глухие кукурузные поля, где-то далеко плыли огоньки, но мест Никита не узнавал. На полях дымился туман, сквозь который шагали высокие тени.

– Где мы, дядь Лёнь?

Мурашёв помотал головой и налёг на руль. В тумане, меж тем, копилось что-то грозное, большое, оно толпилось в кюветах, поднималось вверх, выбрасывало дымные языки на дорогу. Туман топил и тёмные деревни со слишком длинными домами, и крыши их, поросшие травой и деревьями, и погасшие фонарные столбы, изогнутые и затейливые, каких Никита никогда не видел. Мелькнула и исчезла совершенно потонувшая в дымке железнодорожная платформа, на которой сиял и переливался зелёными и синими огнями какой-то странный поезд, похожий на серебряного призрака. Следом прогремела под колёсами колея с тремя рельсами, и всё это сгинуло. За ней вылетела остановка автобуса – Никита прикипел к окну взглядом, потому что на остановке стоял старик в брезентовом дождевике и стоптанных сапогах со старой клетчатой сумкой на плече. У его ног свернулась клубком собака… или это не собака? Никита не успел сказать и слова, как остановка унеслась назад. Они летели с невозможной скоростью, и всё, что отсекалось лунным ножом и туманом, падало в пропасть за их спиной. А потом туман повалил на дорогу, залил её густым молоком, и они окончательно потерялись в однообразном мареве.

– Тормози, дядь Лёня! – с тревогой сказал Никита. – Куда нас занесло?

Мурашёв что-то промычал, утирая лицо, и, наоборот, вдавил педаль газа. Голоса по радио зашелестели, забормотали громче, будто торжествующе. Никита вцепился в гитару. Пальцы его сами по себе взяли аккорд, и он ударил по струнам. Лёня Мурашёв вздрогнул всем телом и втопил по тормозам. Непристёгнутый Никита улетел вперёд, впечатываясь в сиденье. Что-то в гитаре хрустнуло, дзынькнуло. По лицу потекло липкое.

– Да блин… – Никита понял, что разбил нос. – Что случилось…

– Приехали… – хрипло сказал Мурашёв. Туман впереди разгорался от фар, в нём кружились хлопья и мотыльки. Мужчина заглушил мотор, погасил фары, но туман продолжал светиться и наполняться теплом.

– Это чего…

– Рассвет, – сказал дядя Лёня и вышел. – Вылезай, Никит.

Мальчик боязливо вышел из машины. Пахло лесом, водой и свежим воздухом.

– Какой рассвет? – пробормотал он. – Мы ж уехали, было часов десять. От Калиты до Гуляя полчаса ехать. Откуда рассвет?

– А мы не на Гуляе.

– А где? – Никита огляделся. Туман расходился. – Да нет. Нет же.

Он помотал головой.

– Нет!

Лес вставал перед ними – высокий, тёмный. Между ёлками в его сырую глубину уходила заглохшая просека. Весёлое солнце било сквозь узкую щель меж ёлок, полосовало лесной полумрак и золотило паутину.

Сорный лес. Никита не узнавал точного места, но лес он опознал наверняка. Тут один такой. Мальчик покачал головой, попятился. Нашарил глазами Мурашёва.

– Я не хочу, дядь Лёнь, – плачущим голосом признался он. – Страшно мне.

Мурашёв скривился, растёр глаза кулаками. Он с силой провёл по голове большими ладонями – измотанный, похожий на полысевшую панду. Посмотрел на мальчишку.

– Да и хрен с тобой, – пробормотал Лёня. – Сам пойду.

И он пошёл вперёд, раздвигая траву руками. Никита беспокойно вытянул голову – парень увидел, как ветер прошёл по траве и ёлки шевельнули своими лапами. Тонкий солнечный луч резал утренние сумерки, высвечивая тропу, но Мурашёв не видел её. Он просто шагал вперёд с упрямством трактора.

Не туда. Никита потоптался на месте. Сжал гриф истерзанной гитары так, что первая струна жалобно взвизгнула

– Дядь Лёня! – не выдержал мальчик. – Не туда…

Мурашёв обернулся. Мальчик бросился за ним, нагнал.

– Вы не туда идёте. Вы её не видите… Тропу.

Лёня молчал.

– Я пойду. – Никита отпустил голову. – Пойду.

И добавил с тоской:

– Сам знаю, что надо.

– Вместе пошли, – предложил мужчина.

Никита покачал головой.

– Мне туда одному надо. Иначе не дойдём.

– Я подожду, – сказал Лёня. – Я тут буду. Я дождусь.

Мальчик кивнул и, прижимая к груди гитару, вошёл в лес. Мурашёв смотрел ему вслед, пока он не скрылся за ёлками. Облачко набежало, заслонило солнечный луч, и он погас. Где-то простучал дятел. Мурашёв моргнул. Просека исчезла, лес изменился, туман схлынул, из кювета поднялись борщевики, проступил бордовый лист профнастила за тонкими осинками. Лёня завертел головой. Он стоял на обочине возле военного городка, километрах в двадцати от Сорного леса. Пискнул телефон, это сеть нашлась, и посыпались уведомления.

* * *

Участковый Сергей Сергеич Воронин очнулся от визга. Он открыл глаза и увидел, как вопящего Храпчика оттаскивает сержант Пилипенко. Багровый от злости и уже думающий, как бы применить к подсвинку спецсредства. Подсвинок рыл передними копытами землю и орал, как полицейская сирена.

Воронин сел, отшвыривая дверь от уазика, и прицелился гвоздобоем в сержанта.

– Пилипенко, не трожь свинью!

Сержант раскрыл рот и отпустил Храпчика. Подсвинок всхрапнул, рванулся к Воронину и притёрся ему под бок. Участковый потрепал его по мохнатым ушам и обвёл вокруг контуженым взором. Нет. Ему всё это не привиделось. Тополь лежал поперёк забора, дверь в здание ОВД снесло с петель, окна выбиты. Медики грузят носилки, накрытые простынями, в скорую. Мигалок на улице больше, чем иллюминации в Златогорске на Новый год. Скорая, полиция, пожарные, газовая служба, МЧС и характерные чёрные, будто лакированные, машины из районной администрации и ФСБ.

– Сергеич… – ошалел Пилипенко и гаркнул во всё богатырское горло: – Тут Воронин! Живой!

Собачий вольер разметало по всему участку, а его самого накрыло листом профнастила. Вот, значит, как он уцелел.

– Воронин! Живой! – нёсся впереди себя живот, затянутый в форменную рубашку: к нему летел по мере сил Рустам Алиев-оглы, товарищ полковник, отец родной всему Калитинскому ОВД. Переваливаясь, он подбежал быстрее спасателей и замахал руками. Речь его была подобна водопаду посреди пустыни: удивительна, скроена из междометий и восклицаний и совершенно нецензурна, хоть и полна подлинных эмоций.

– Так точно, товарищ полковник, – ответил Воронин, когда его уже уложили на носилки. – Всё изложу в рапорте. Только свинью ко мне домой отвезите.

– Зачем? – удивился Алиев-оглы.

– Она важный свидетель, – пояснил участковый. Тут его укололи целительным уколом, и он отрубился, временно покидая историю. Которая, впрочем, никого не ждала, а двигалась дальше, как движутся все истории от начала времён.

* * *

Вода плещется. Лежать мягко, но сыро. Варя открывает глаза. Мох. Рыжие сухие иглы в нём. Ветер гуляет между сосен, растущих из моховых бугров. Сосны кривые, редкие, низенькие, поросшие серым лишайником. Повсюду сфагнум, моховые болота. Сорный лес…

– Молодец, что пришла.

Старуха сидит на гнутом стволе сосны, спиной к ней. Опёрлась на свою клюку, карга старая. Как будто Варя сама сюда пришла!

– Конечно, сама, – замечает бабка. – Сама лесной путь нашла, сама нож принесла. Всё сама. Умница!

Варе хочется сказать гадость, но язык не слушается. Страшно хочется пить, а вода вот, рядом, в промоине. Хоть и чёрная, но сразу видно – прозрачная. Наклонись, дунь, сгони сор, зачерпни в ладонь. Холодная. Сладкая.

– Не пей, – равнодушно говорит бабка. – Выпьешь – и тут останешься. Телом уйдёшь, душой останешься. Будешь её.

Варя отшатывается – оказывается, она уже и зачерпнула, и ко рту поднесла. Схватилась за сосенку, поднялась, в отчаянии огляделась.

Утро. Солнце над лесом только-только встало. Болото дымит, исходит нежным розовым паром, проступают в нём рыжие сосны, мягкие горы мха, звёздчатые, седые и изумрудные, и рыжая павшая хвоя вперемешку с серыми шишками. Машет крыльями, улетает прочь цапля вдалеке.

Красиво. Очень красиво. И страшно отчего-то. Чудится, что это огромное болото – и не болото вовсе, а ладонь чья-то. И она, Варя, на этой ладони стоит, и её разглядывают – букашку, мелочь, на которую чуть дохни – испарится.

– Так и есть, – подтверждает бабка.

Солнце всё выше, и она, кажется, будто сливается со мхом, уходит из поля зрения. Всё труднее на неё смотреть. Зачем она здесь? Зачем здесь Варя?

– Такое ремесло у нас, – говорит бабка. Поводит клюкой, Варя осознаёт, что старуху зовут Марьяна. И что ремесло у неё…

Тут она опять садится во мхи, потому что ноги отказывают.

– Я тут при чём? – обиженно говорит она. – Что вы ко мне привязались?

– Потом поймёшь, – говорит Марьяна. – Скоро. Пока дело сделать надо. Надо помочь.

Она встаёт, выпрямляет сгорбленную спину и оказывается неожиданно высокой. Не по-человечески как-то высокой.

Варя видит то же, что и она. У ближнего к ним края болота, стоит, покачиваясь Никита. На шее у него гитара, в лице – ни кровинки. Он делает шаг, Варе кажется, что в самую трясину, но попадает на кочку. Потом на другую, потом на третью. Мальчик не смотрит под ноги, а идёт, не промахивается. Всё ближе. А смотрит не на них, смотрит он… Куда он смотрит, нет там ничего, кроме сосен, даже цапля улетела.

– Совсем измучился. – В голосе у Марьяны Варя вдруг замечает сочувствие. Никита делает шаг, оказывается на их островке, и Варя едва успевает его подхватить. Мальчик шатается. На лице у него засохшая кровь. Взгляд отрешённый. Он здесь и не здесь одновременно. Никита касается свёртка с ножом, глаза у него на мгновение наполняются жизнью. Он вцепляется в свёрток, шагает вперёд. Варя едва успевает удержать его – кочка уходит из-под ног, вода вздыхает.

– Камень здесь лежит, – говорит Марьяна. Она почти исчезла, голос её неотличим от шороха сухих сосновых иголок. – На сердце болота. Давно лежит. Запирает её. Камень сверху, она снизу. Доберись до камня, в дедов след вступи.

Никита что-то шепчет воспалёнными губами. Варя придерживает его, злится на Марьяну – пусть сама идёт, раз всё знает.

– Была бы живая, пошла, – отвечает Марьяна. – Время вышло моё. Теперь ты. Такое наше ремесло: повивать и акушерить.

Варя злится всё больше, да что толку – Марьяна ушла. Оставила ей что могла и убежала. Марьяна-то её боится – ту, которая под камнем. Слишком хорошо знают они друг друга. Потому она и убежала давным-давно, потому и блуждает по родной крови с тех пор, прячется…

В голове у Вари всё путается, и она упрямо подталкивает Никиту вперёд. Всё. Это. Совершенно. Не научно.

– Пойдём, пойдём, – шепчет она. Мальчик кивает и делает шаг. Мхи прогибаются, но держат их. По соснам идёт гул. По болоту – шум. По невидимой тропе бредут мальчик и девочка. Туманы сходятся, не поддаются жарким пальцам солнца, закрывают им путь. Никита разматывает тряпицу, вынимает нож и начинает резать туман, как сыр, на толстые рыхлые слои, прорубать тропу. Постепенно мхи начинают редеть, становиться суше. Твёрдая земля, в которую можно поставить ногу. Редкие камешки. Кустики брусники. Всё те же сосны.

– Ну вот, – бормочет Варя. – Почти дошли.

Куда дошли? Зачем дошли? Что она тут делает? Девочка выныривает на мгновение, но тут же возвращается обратно в это странное поддерживающее состояние. Она рядом с ним, следит за каждым его шагом, она нащупывает путь и протягивает его через болото, а Никита идёт. И каждый шаг что-то делает с ним. Необратимое. Никиту бьёт дрожь – Варя чувствует, какой он горячий. Она хочет снять и бросить гитару, которая страшно мешает, но мальчик вцепляется в неё, и оторвать его совершенно невозможно. Лоб у него раскалённый, как слиток железа, Варя на ходу окунает платок в воду, но вспоминает слова Марьяны и выбрасывает платок. Плюёт на ладонь и смазывает ему виски и лоб.

Впереди, раздвигая рыжие и седые мхи, встаёт ослепительно-белый валун. Глыба небесной соли, череп великана, сахарная голова, упавшая со звёздного воза. Камень лежит среди болота, и Варя обжигается о него взглядом – такой он горячий. Такой же, как Никита.

Мальчик отстраняет её, шагает вперёд. Нож блистает на солнце. Он почти падает на валун и со всей силы бьёт в каменный бок каменным ножом. Искры огня во все стороны, и осколки разлетаются брызгами, и грохот по лесу, и шум, и гогот встаёт на болотах до самых небес, будто разом все птицы, какие только на свете бывают, и все твари земные, и водные, и подземные, у которых голос есть, кричат в гневе, и Варя глохнет. Она падает на колени, зажимает уши, упирается лбом во мхи, лишь бы не слышать, ничего не слышать!

Никита валится без сил.

* * *

Было раннее-раннее утро. В СНТ «Мороки» в такое время только сороки на заборе трещат. Бабушка крепко спала – вчера она устроила внучке отменную выволочку, а сегодня наконец приезжают родители, обеспокоенные подростковым бунтом Ульяны, и бабушка сможет скинуть с себя эту ношу. Поэтому она спала в прекрасном настроении.

Уля не спала. Она сидела на втором этаже, обняв колени. Потрогала рукой печку – старую, сваренную из железа, которую сделал ещё Николай Фёдорович. Дымоход, как железный стержень, пронизывал весь дом насквозь. Снаружи его удерживали от натиска весенних ветров и зимних бурь четыре металлических шнура. Шнуры были присоединены к четырём трубам по углам дома. Трубы через сложную систему железных бортиков и подземных арматурин шли к забору. Тому самому забору, имеющему странный рисунок, будто бы отлитый из всех на свете магических символов.

Уля тронула трубу и увидела болото. Там шли двое: мальчик и девочка. Тот, кто должен родиться, и та, кто помогает ему. Под ними не было дна, лишь жидкая темнота. Над ними в воздухе сверкала белым неземным светом вершина и такой же искрой в черноте и зелени, соринкой в разгневанном глазу болота – белый камень.

– Есть верх, и есть низ, – бормотала она. – Есть болото, его хозяйка и Гуляй-Гора. Есть те, кто внизу, и те, кто наверху. Порядок.

Она видела Антона, который ворочался во сне. Она видела участкового Воронина на носилках и подсвинка Храпчика, который рвался забраться в скорую. Она видела Лёню Мурашёва, который сидел в машине, уткнув голову в руки на руле. Никита дошёл до камня. Варя довела его. Или они вдвоём упали на его горячую ладонь – так много вероятностей окружали её сверкающую сотнями магических слов ладью, в которой Уля плыла по небу, держась за холодную мачту дымохода. И она видела Алину Мурашёву – та стояла босая, в одной ночнушке на перекрёстке просёлочных дорог. Она звала сына, смотрела в туман, уходивший белой водой в темноту лесополосы. Из которой вышел Вадик Мурашёв.

Примечания

1

Плетёная сетка (рабица) представляет собой сеточное полотно из последовательно вкрученных друг в друга проволок, образующих ячейки квадратной или ромбовидной формы.

2

Кустарник семейства маслиновых, весной пышно цветёт насыщенно-жёлтыми цветами.

3

Пыльца, собранная пчёлами с цветков растений, сложенная и утрамбованная в соты и залитая сверху мёдом.

4

Также пчелиный клей – похожее на смолу вещество, которое пчёлы используют для замазывания щелей, дезинфекции ячеек сот, а также изоляции посторонних предметов в улье.

5

«Гони быстро, умри молодым» (пер. с англ.).

6

Лепное или графическое украшение в виде обрамлённого завитками щита или свитка с завернувшимися краями, на которых обычно изображаются надписи, эмблемы или гербы.

Content

Алексей Олейников
Чёртов угол

История первая Варя, Вадик и Никита

1. Двое на дереве в затруднительном положении

2. Бигль Рыжик наводит суету

3. Перемирие, которое очень странно закончилось

История вторая Ульяна, Антон и дед-дождевик

1. Хорошая девочка Уля

2. Ульяна, город троллей и дед в дождевике

3. Большая и маленькая ложь

История третья Корона бессмертия

1. Дед Горгыч никогда не обрезал сирень

2. Клад Николая Фёдоровича

История четвёртая Сушки и черепа в подвале

1. Волшебные пчёлы деда Горгыча

2. Стремительное и весьма опасное обогащение

3. Глиняный замок и украденное время

История пятая Тёмная ночь в парке Асмолова

1. Святой человек и грешный медок

2. Тайна жизни и смерти неофита Асмоловского и поцелуй на поле

3. Не ходите, дети, во поле гулять

История шестая След деда Горгыча

1. Подвиги участкового Геракла Воронова, или двенадцать злобных кабанов

2. Почётная ведьма, древнегреческая язва и пропажа, которой не ждали

3. Слишком много снов

4. Не всё наследство стоит принимать

История седьмая Похороны

1 Бомж Незнайка и корона Никфеда

2. Старик, который жил в «голове»

3. Похороны

4. Давно, усталый раб, замыслил я побег

История восьмая Бой в Калитинском ОВД

1. Иногда в тюрьме лучше, чем снаружи

2. Девочка, которая слишком много знает

3. Для чего нужна Варя Смирнова?

История девятая Финал

Примечания