Анна Старобинец

Серебряный Ашолотль. Рассказы

Художественное оформление и иллюстрации Ольги Медведковой

© Анна Старобинец © ООО «Вимбо»

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Аргентус

Они переехали в середине августа. Я видел с балкона, как грузчики таскают их вещи. Матрасы, стулья, коробки, ящики, сумки. Что-то бесформенное в чехлах.

Юрец был в кепке. Он стоял и смотрел – но не на вещи, а вверх. На небо. На крыши. На кроны деревьев. На облака. На меня. В руках он держал коробку, обернутую в фольгу. В ней отражалось солнце – так ярко, что у меня закололо в глазах. Я помню, как вглядывался с балкона в это сияние и думал: там что-то очень важное, в той коробке. Поэтому он так сжимает ее в руках. Подошла его мать, хотела забрать коробку, но он не отдал. Потом она что-то сказала грузчику, и тот поставил один из стульев рядом с Юрцом. Тогда я ещё не знал, как его зовут. Она положила руку Юрцу на плечо, и он сел – осторожно и медленно, будто боялся, что стул развалится.

Так он сидел – на стуле, посреди улицы, с сияющей коробкой на коленях. Тогда я ещё не знал, откуда он прибыл. Солнце ушло, его коробка потускнела, заморосил дождь, и мне опять стало скучно. До школы оставались еще две недели, лишенные всякого смысла: я уже вернулся в Москву, море кончилось, солнце кончилось, а каникулы продолжались. Я считал дни до первого сентября – пустые, серые, длинные, как пробелы на клавиатуре компьютера. Мне было семь лет, и я собирался идти в первый класс. До этого я, правда, ходил в нулевку в эту же школу. И все же от первого класса я ждал чего-то особенного.

Они поселились в нашем подъезде, в квартире напротив. Спустя пару дней наши матери познакомились. Скорее всего, они вместе курили на лестнице. Моя тогда еще верила, что я не знаю, что она курит. Каждый раз, отправляясь на лестницу, она придумывала какие-нибудь «дела». Она закончила курсы психологов и почему-то считала, что, если я узнаю, что она курит, у меня будет травма. Но, сколько я себя помню, я всегда это знал, и мне было все равно. Если что-то меня и бесило, так это ее вранье. Не только про сигареты. Про отца тоже. Наверное, ее научили на курсах психологов. Она говорила – да и сейчас иногда говорит, – что он меня любит, просто живет не с нами. Вранье. Он плевать на меня хотел.

А вот тетя Лена, мама Юрца, никогда ему не врала. Когда она шла курить, всегда так и говорила: «Пойду курну» – я сам слышал, когда стал бывать у них дома. Что же касается юрцовского отца – его просто не было. Вообще не существовало. Так мне сказал Юрец. «Там, где я раньше жил, самцы не участвуют в размножении. Но это тайна. Не рассказывай никому». Еще он сказал, что и матери у него, в сущности, нет. Что тетя Лена – не биологическая мать, а приемная, но это, во-первых, тоже тайна, и они вместе ее от всех скрывают, а во-вторых, она ему все равно как родная, поэтому разницы нет. Эти и некоторые другие тайны он вывалил на меня в первый же день, но все они меркли по сравнению с самой главной.

Тот день, когда я познакомился с Юрцом, начинался как самый обычный серый пробел. Я тихо давился шоколадными хлопьями, которые мне давно разонравились, но матери я об этом не говорил, потому что, во-первых, решил тренировать в себе силу воли, а во-вторых, подозревал, что хлопья других сортов еще хуже. Она спросила, хочу ли я пойти в гости к новым соседям, у которых мальчик моего возраста. Мне было скучно, у меня за щекой лежала лепешка из пережеванных хлопьев, я вспомнил, как блестела его коробка, и я сказал, что хочу.

– Тогда пойдем вечером. Но я должна тебя подготовить, – ее голос звучал так торжественно, будто речь шла не о визите к соседям по лестничной клетке, а о тяжелом, но героическом испытании вроде прыжка с парашютом или просовывания головы в пасть льву. – Андрюша. Дело в том, что этот мальчик особенный. Не такой как все. Не такой как ты или я. Понимаешь?

Она взглянула на меня своим специальным проникновенно-психологическим взглядом, и я сказал, что понимаю, хотя ничего не понял. И все же в каком-то смысле она действительно меня подготовила. К той первой встрече с Юрцом.

…Я взял с собой радиоуправляемый автомобиль – почти что новый, с каким не просто не стыдно явиться в дом к мальчику моего возраста, но и вполне логично рассчитывать на определенное уважение. Еще я взял крео-трансформера, который сам по себе не мог произвести такого уж впечатления, но как дополнение к радиоавтомобилю должен был смотреться достойно; к тому же робота я втайне любил куда больше, чем автомобиль, в конце концов, я сам его сделал…

Когда мы вошли, моя мама протянула тете Лене коробку печенья, тетя Лена сказала, что можно не разуваться, а потом стала звать Юрца. Он вышел из своей комнаты не сразу, и вид у него был такой, будто его отвлекли от важных и увлекательных дел. Он подошел ко мне очень медленно, на ходу словно бы размышляя, а стоит ли вообще приближаться, и несколько секунд молчаливо и совершенно беззастенчиво меня изучал. Его глаза были странными, немного раскосыми, но странность была в другом. Они казались какими-то опрокинутыми – как будто у человека, стоящего вверх ногами. Потом, по-прежнему не отводя взгляд, он протянул мне пятерню. В моей левой руке был автомобиль, в правой – робот, так что мне пришлось положить робота на пол, чтобы ответить на это дурацкое приветствие. Мне нравилось, когда со мной здоровались за руку взрослые, но рукопожатие с мальчиком моего возраста?.. Противоестественно. Его пальцы были теплые и липкие, как куски размятого пластилина. Мне стало противно, и я отнял руку. Юрец ухмыльнулся. И сказал: «Я покажу, где у нас раковина».

Он отвел меня в ванную, смотрел, как я мою руки, и ухмылялся. Потом пригласил к себе в комнату. Он ходил очень медленно и как-то немного криво, словно передвигался по дну реки, преодолевая течение и сопротивление воды.

Ни мой автомобиль, ни мой крео-трансформер не произвели на него ни малейшего впечатления. Он сказал, что это все «детский сад». У него самого, как оказалось, была целая куча трансформеров, а также имелся радиоуправляемый вертолет. Он разрешил мне его посмотреть, мимоходом сообщив, что «такие вещи его в последнее время мало интересуют». Это было унизительно.

– Какие же вещи тебя в последнее время интересуют? – Я постарался вложить в вопрос как можно больше иронии, но прозвучало скорее сварливо.

– Биоинженерия, – заявил он.

Это было еще унизительнее. Потому что я вообще не знал, что это такое.

Потом в комнату зашла его мать и сказала быстро и очень тихо, так что я сначала подумал, что мне послышалось. Она сказала:

– Юра. Пора дышать, – и кивком позвала его за собой.

– Давай прямо здесь, – распорядился Юрец. Она слегка удивилась, но послушно кивнула и вышла. Потом я не раз замечал в ней эту покорность. Как будто он был главнее в их паре, и она это признавала.

Она вернулась с баллончиком, вставленным в пластмассовый ингалятор. Юрец сделал выдох, обхватил ингалятор ртом и, пуча глаза, начал делать вдох, а тетя Лена, пока он вдыхал, дважды нажала на баллончик, пшик-пшик. Действовали они слаженно, молча, и вся процедура заняла от силы тридцать секунд.

Когда она вышла, я спросил его:

– Ты больной?

Я знал, что спрашивать об этом нельзя, тем более вот так в лоб, но все же спросил. Возможно, из мести. Из-за его вертолета, который его мало интересует.

– Я не больной, – спокойно сказал Юрец. – Я с другой планеты.

Пробелы кончились. Дни перестали тянуться. Теперь каждый день был как новая серия фантастического кино, я больше не думал про первое сентября и про шоколадные хлопья, про крео-трансформеров и про то, какой бы мне хотелось айфон. Теперь мне каждый день хотелось лишь одного – пойти к Юрцу и слушать про планету Аргентус. С которой он прибыл и на которую он обещал меня взять.

Конечно, сначала я не поверил. Когда он сказал, что его корабль неправильно вошел в атмосферу Земли и потерпел крушение во время жесткой посадки, и весь экипаж погиб, все погибли, кроме него. И что тетя Лена нашла его, тогда еще пятилетнего, в лесу рядом с дачей, погибавшего в непривычных био-, метео– и гравитационных условиях, и, по счастью, она оказалась медиком, и, по счастью, у нее оказалось доброе сердце и она взяла его к себе и стала любить как родного, и она подобрала ему поддерживающую терапию с учетом условий Земли…

Сначала не верил – по крайней мере, не вполне верил, мне просто нравилось его слушать. Но чем больше Юрец говорил, тем правдоподобнее и логичнее звучали его слова и тем реальнее становился Аргентус, планета серебристых камней, и тем лучше я видел, что Юрец действительно не землянин.

А доказательства? Их было довольно много. Реальных, медицинских доказательств. Юрец говорил, что его организм не усваивает местную пищу, что у него иная кишечная микрофлора. И он действительно принимал специальные порошки с живыми бактериями, он их вытряхивал из пакетика в стакан, заливал водой и глотал. И он действительно сидел на диете. Он говорил, что на Аргентусе содержание кислорода в три раза выше, чем у нас на Земле, что здесь ему трудно дышать. И тетя Лена действительно делала ему ингаляции, утром и вечером, для восполнения недостающего кислорода. И ему правда, даже несмотря на ингаляции, бывало трудно дышать, я несколько раз это видел. Во время приступов у него синела кожа вокруг рта и он выталкивал из себя воздух со свистом. Тогда тетя Лена прибегала с баллончиком и делала ему два дополнительных пшика. Он говорил, что на Аргентусе очень слабая гравитация. Поэтому здесь у него болезнь притяжения, его буквально тянет к Земле. И он действительно двигался как будто бы через воду, и у него даже была инвалидная коляска с колесиками – на случай обострения гравитационной болезни. А там, на Аргентусе, рассказывал он, все животные – даже те, у кого нет крыльев, – могут немножко летать…

– И ты летал? – спросил я его однажды.

– Да, я летал, – сказал Юрец, погрустнев. – Мне до сих пор иногда снится, что я летаю. Я просыпаюсь – и… вот я снова здесь. На Земле.

– Мне тоже снится, что я летаю, – признался я. – Приятное ощущение.

Юрец сощурил свои неземные, перевернутые глаза и долго, молча меня изучал. Как тогда, когда мы встретились в первый раз. Потом сказал:

– Опиши подробнее, как ты летаешь.

Я описал, как мог. Юрец кивнул:

– Возможно, ты нам подходишь.

– Подхожу… для чего?!

– Скоро узнаешь, – сказал Юрец.

Он по-прежнему встречал и провожал меня рукопожатием, но я больше не мыл после него руки. Уродство, как оказалось, перестает быть уродством, когда объясняется инопланетным происхождением, и мое отвращение довольно быстро превратилось в восхищение тем, как он круто справляется в чужих для себя био-, метео– и гравитационных условиях.

Однажды вечером, когда я вернулся домой от Юрца, мама сделала «психологический взгляд» и спросила:

– Что ты можешь сказать о Юре?

Мне почему-то захотелось сказать ей правду, и я ответил – не рассчитывая, что она мне поверит:

– Он с другой планеты.

Ее реакция меня удивила. Она кивнула, очень серьезно, в знак моей правоты. И прошептала:

– Да, он как будто с другой планеты.

Сейчас мне кажется, что именно эти ее слова окончательно укрепили меня в моей вере в Аргентус. Уж если мама, которая закончила курсы психологов, считает, что Юрец не похож на землянина… А впрочем, ей просто могла рассказать тетя Лена. Что только лишний раз подтверждало: Юрец – аргентянин.

– …И мы, обычные люди, – у нее дрогнул голос, – должны хорошо принять его в нашем мире, правда?

– Правда.

– Ты молодец, Андрюша.

Она обняла меня, но я вывернулся. Не люблю, когда меня тискают. И я не понял, что она имела в виду и за что меня похвалила. Какой дурак будет плохо принимать инопланетянина с планеты Аргентус?

Юрец увлекался биоинженерией. Поэтому, во-первых, у себя в комнате на подоконнике он выращивал растения из косточек и семян, причем с прекрасным результатом – у него взошли помидор, перец, лимон, мушмула и финик, – а во-вторых, занимался выведением улитки из яйца. Яйцо было похоже на небольшую белую бусину, Юрец держал его в кокосовом грунте, в пластиковой баночке из-под сметаны, и ежедневно увлажнял грунт водой. Он говорил, что для его биоинженерии важны именно собственноручно выращенные им, Юрцом, образцы земной флоры и фауны – только в этом случае есть шанс, что ему удастся вступить с ними в контакт и создать хотя бы примитивную, но все-таки Цепь и замкнуть ее. Из растений наиболее перспективными ему представлялись финик и мушмула. Что такое Цепь, Юрец мне не объяснял, он просто упоминал ее время от времени и, кажется, исходил из того, что я, конечно же, в курсе, о чем речь. Сначала я стеснялся обнаружить свою неосведомленность и с умным видом кивал. Но потом, проведя несколько часов в интернете, но так и не обнаружив сколько-нибудь подходящую «цепь» в нужном контексте (я вводил запросы «флора фауна создать цепь» и «флора фауна контакт замкнуть цепь» и даже «помидор финик мушмула улитка цепь»), я все же спросил его.

– Ты правда не знаешь? – Юрец уставился на меня так, словно я на его глазах превратился в говорящую мушмулу. – Да, ты не знаешь… Вы, земляне, не знаете. То есть все еще хуже, чем я предполагал. Вы не просто разомкнули Цепь. Вы ее уничтожили. Причем так давно, что сами забыли о том, что она когда-то существовала.

Юрец замолчал, отвернулся и принялся опрыскивать свое ненаглядное яйцо из водяного пистолета. Я смотрел на его перекособоченную спину, и мне казалось, что она перекособочена как-то осуждающе.

– У нас была миссия, – сказал наконец Юрец, по-прежнему стоя ко мне спиной. – У нашего корабля на Земле. Найти подходящего, обучаемого аборигена и отвезти на Аргентус. Для установления дружественных контактов, но главное – с образовательными целями. Наша цивилизация значительно более развита, чем ваша, и мы хотели по-дружески показать вам, как все должно быть. И вот теперь, когда я…

– И чем это наша цивилизация хуже? – мое самолюбие было задето.

– У вас нет Цепи, – Юрец повернулся и посмотрел мне в глаза. – Но речь сейчас не об этом. А речь о том, что выполнить миссию теперь могу только я, единственный выживший из команды. Я много думал, анализировал. Ты подходишь. Корабль прибудет за мной через шесть недель, и я готов тебя взять, – он полуприкрыл свои перевернутые глаза и стал похож на сову. – Готов ли ты отправиться со мной на Аргентус, планету серебристых каменей?

Я ждал этого давно. Наверное, с самого первого дня. Приглашения. Но сейчас, когда Юрец и правда меня позвал, я вдруг почувствовал панику. Как будто паркетные доски в юрцовской комнате стали вдруг неустойчивыми и зашатались под моими ногами. Как будто по спине, вдоль хребта, заскользила целая стая улиток. Шесть недель. Так скоро. Корабль прибудет так скоро.

– Но… это же уже будет учебный год, – проблеял я. – А ехать надолго? Навсегда? Как же мама? А… сколько длится полет?

Обрывки из фантастических книг и фильмов замелькали в моей голове и посыпались друг на друга, как фигурки из тетриса, когда ты уже проигрываешь. Такие перелеты обычно длятся много световых лет. Тебя замораживают, погружают в анабиоз, и ты летишь и не портишься, и ты при этом даже не дышишь. Но потом, когда ты возвращаешься обратно – если ты возвращаешься, – даже нет, еще пока ты летишь туда, на Аргентус, здесь, на Земле, все уже давно изменилось, и твои товарищи из нулевки уже постарели, и твоя мама давно уже умерла (в одиночестве), а может быть, к этому времени солнце уже взорвалось и Земля погибла…

– Полет недолгий, длится всего три дня, – ответил Юрец и, словно он читал мои мысли, добавил: – Никакого анабиоза. У нас очень развитая цивилизация и техника соответствующая: сверхбыстрые корабли. Далее. По нашим расчетам, на Аргентусе посланец Земли – то есть ты – пробудет около месяца. Для первого раза это вполне достаточно. Потом, конечно, предполагаются еще стажировки. Я думаю… – он прикрыл глаза и зашевелил губами, что-то подсчитывая, – …где-то раз в полгода.

Улитки свалились у меня со спины, паркетные доски снова застыли, и я испытал облегчение. Сначала облегчение. А потом, секунд через десять – счастье. Я буду посланцем Земли. Я стану первым, кто побывал на Аргентусе. Моя фотография – в полный рост, в скафандре – будет висеть на стенде при входе в школу…

– Так ты согласен? – спросил Юрец.

И я сказал, что согласен.

Чтобы подготовить меня к первому визиту на Аргентус, Юрец рассказал мне, как там все устроено.

Там все летают – это я уже знал, – потому что гравитация очень низкая. Там нет морей, зато есть множество озер с сияющей серебристой водой, такой густой, что в ней невозможно утонуть. А цвет воды объясняется тем, что дно озер плотно покрыто светящимися серебристыми камнями. На берегах тоже много таких камней. Вообще светящиеся серебристые камни – главное украшение планеты.

На Аргентусе нет такого разнообразия видов, как на Земле. Оно и не нужно. Земное разнообразие, как объяснил мне Юрец, избыточно, каждый новый вид и подвид явно появлялся в попытке воссоздать нормальную Цепь, но в итоге Цепь все равно не получалась, а звеньев становилось все больше, то есть все только усложнялось. Заколдованный круг.

На Аргентусе в этом смысле все просто. Там есть растения – всего один вид растений, – это кустарник с пушистыми серебристо-зеленоватыми листьями и сладкими оранжевыми плодами. Кустарник отдаленно напоминает нашу земную мушмулу. Он плодоносит круглый год. Когда плоды кустарника созревают, они отрываются и из-за низкого притяжения просто летают по воздуху, довольно низко, так что ты можешь в любой момент протянуть руку и взять.

Там есть улитки с серебристыми панцирями. Они отлично присасываются и ползают по земле и камням, но иногда, если им захочется, тоже могут немножко летать.

Там есть грызун – один-единственный вид грызуна, – похож на нашего хомяка, но с белыми птичьими крыльями, причем довольно большими. То есть в целом это некая помесь летучей мыши, хомяка и чайки.

Там есть собаки – что-то вроде собак, они представлены двумя видами. Собака с крыльями и собака без крыльев. У каждого вида есть свои преимущества. Собака без крыльев летает низко, но зато ее проще выгуливать, это животное-компаньон. Собака с крыльями парит высоко, и при определенном навыке ее можно оседлать и использовать в качестве воздушного транспорта.

Сразу же за собаками следует человек – никаких промежуточный видов между этими животными нет. Юрец – человек, вполне типичный для планеты Аргентус, – в сущности, земляне и аргентяне похожи.

Но, в отличие от Земли, человек на Аргентусе – не «венец творенья». Есть еще один более совершенный вид. Это арги. Высшие существа.

Внешне арги напоминают людей, но они в два раза выше ростом, у них есть дополнительный глаз на затылке, короткий гибкий хвост и крылья. Арги летают – не благодаря низкому притяжению, а самостоятельно, они умеют летать выше всех – выше грызунов и даже выше крылатых собак. Арги сильнее, умнее и добрее людей. На корабле, на котором прибыл Юрец, был один арг – он был, конечно же, капитаном команды – но он погиб, как и все остальные, во время жесткой посадки…

А Цепь Аргентуса – это очень простая вещь. Растения, самые примитивные организмы планеты, слушают улиток. Юрец необычно использовал слово «слушать», когда объяснял мне про Цепь. Слушать – это как бы и подчиняться, и уважать, и просить совета, и просить защиты. В земном языке нет эквивалента для этого слова, «слушать», по мнению Юрца, просто наиболее близкое. Так вот, кустарники слушают улиток. Улитки слушают грызунов. Грызуны слушают бескрылых собак. Бескрылые собаки слушают крылатых собак. Крылатые собаки слушают человека. Человек слушает аргов. И тут вот – самое интересное. Арги – они слушают растения. Подчиняются, уважают, просят совета и просят защиты. У кустарников. А те у улиток. Это и есть Цепь. Замкнутая Цепь Аргентуса.

И все-таки этот вот фокус с аргами и кустарниками я понял не сразу. Если арги – высшие существа, то как могут слушать какие-то бессмысленные кусты, похожие на мушмулу?

– Они не бессмысленные кусты, – оскорбился Юрец. – Их корни связаны под землей в одну общую сеть. Их корни прорастают даже через серебристые камни. Кустарники – они как нервные окончания планеты.

Соединенные под землей корни меня смутили. Такое было, кажется, в «Аватаре».

– Да, авторы фильма в этом смысле приблизились к пониманию… – снисходительно согласился Юрец. – Но все остальное – полнейший бред.

В тот день, когда из яйца появилась маленькая улитка, Юрец попытался создать короткую замкнутую Цепь в условиях Земли.

Мы вынесли на улицу горшок с мушмулой и банку с улиткой, и я подманил куском колбасы собаку, которая живет в соседнем дворе на помойке. Хомяка нам раздобыть не удалось, но, по замыслу Юрца, короткая Цепь могла бы получиться и без него. Мушмула должна была слушать улитку, улитка собаку, собака меня, я – Юрца, потому что он представитель более развитой цивилизации, то есть что-то вроде арга для меня, а Юрец должен был слушать мушмулу.

Но у нас ничего не получилось. Цепь не замкнулась. И, возможно, именно я оказался слабым звеном. Не знаю, слушала ли мушмула улитку, а улитка – собаку, но собака меня, кажется, слушала, а Юрец утверждал, что слушал мушмулу. А вот я не смог нормально слушать Юрца. Мне было слишком обидно, что он стоит выше, чем я, в цепи эволюции. Мне казалось, что здесь, в условиях Земли, аргом должен был быть как раз я, потому что я уж точно совершеннее Юрца в смысле здоровья, и для поддержания жизни мне не нужны никакие баллончики и таблетки.

Я не сказал об этом Юрцу. Просто сказал, что не услышал его, и все. Юрец ответил:

– Наверное, это потому, что у нас не было хомяка.

Накануне первого сентября Юрец сообщил, что мне пора принести присягу. Клятву верности Аргентусу, которую все живые существа на его планете дают в последний день лета.

– Обычно каждый берет серебристый камень и подходит к ближайшему озеру. Кто хочет, погружается в воду, а кто не хочет, может просто стоять у берега. Там все собираются – люди, и арги, и грызуны, и собаки, и улитки, и прилетают плоды с ближайших кустарников и опускаются на камни. Очень важно касаться серебристого камня, когда произносится клятва.

– Как же я произнесу клятву, если здесь нет ни озера, ни камней?

– Озеро не так важно, – ответил Юрец. – А серебристый камень у меня есть. Один-единственный. Я привез его с Аргентуса, чтобы он напоминал мне о доме.

И он вытащил из-под кровати коробку. Ту самую, которую я видел, когда они переехали. Обернутую в фольгу.

Он долго разворачивал фольгу, стараясь ее не порвать, как будто даже она стала ценностью в результате соприкосновения с коробкой, в которой хранился камень. Потом он медленно открыл коробку. Я ждал, стараясь зачем-то не дышать и не сглатывать. Я ждал, что из коробки польется сияние, но этого не случилось.

– Смотри, – торжественно произнес Юрец. И я заглянул в коробку.

Там был обычный, не серебристый и не светящийся, камень. Серый. Похожий на пляжную гальку.

Юрец увидел разочарование у меня на лице и удивленно спросил:

– Тебе что, не нравится серебристый камень?

Я не знал, что ему ответить. Сам он щурился, как будто в глаза ему бил нестерпимый свет.

– Он… не серебристый, – мне не хотелось огорчать Юрца, но камень действительно был просто серый.

Юрец взял камень в руку и повертел его, другой рукой прикрывая глаза. Потом положил его в коробку и тихо сказал:

– Я понял. Ты просто не различаешь эту часть спектра.

Он сказал, что мой глаз устроен иначе, чем его, так что некоторые вещи я просто не могу видеть. И что мне остается просто поверить – этот камень сребристый, и он очень ярко сверкает.

И я поверил.

И, держа этот камень в руках, я принес клятву верности планете Аргентус в последний день лета.

Слова были простые:

«Клянусь всегда любить Аргентус и всех живых существ, которые его населяют. Клянусь всегда помогать им в беде. Клянусь быть частью Цепи».

Тетя Лена хотела, чтобы Юрец пошел в мою школу, и обязательно в тот же класс, что и я. По возрасту он подходил для первого класса, по умственному развитию – тоже, и директор согласился, даже несмотря на то, что Юрец не ходил в нашу нулевку и «был на инвалидности» (естественно, тетя Лена не стала рассказывать директору про Аргентус и особенности адаптации к земным условиям). У нас хороший директор, и он считает, что «особые дети» должны учиться с обычными. Тетя Лена очень обрадовалась, что Юрца взяли. Она считала, что я помогу ему влиться в коллектив. И моя мама так считала. И я так тоже считал. Более того. В глубине души я верил, что и Юрец, в свою очередь, поможет мне не то чтобы влиться в коллектив – я ведь ходил в нулевку и уже был его частью, – но заслужить уважение, что ли. Я не был изгоем, нет. Но если вообразить, что мужская часть нашего класса – это обезьянья стая, я в этой стае за год нулевки не дослужился до альфа-самца. С гаммы я едва дотянул до беты. Поэтому я возлагал достаточно смелые надежды на дружбу с Юрцом. Было совершенно очевидно, что никто, кроме меня, не приведет в школу собственного подшефного, практически ручного инопланетянина. И никто, кроме меня, не улетит через шесть недель на Аргентус в качестве посланца Земли.

Все пошло не так. С первого же сентября. Когда мы выстроились с букетами на торжественную линейку у школы, а хор из нулевки запищал «Первоклассник, первокла-а-а-ассник, у тебя сегодня пра-а-а-аздник», а мама и тетя Лена зачем-то заплакали – уже тогда я понял, что что-то идет неправильно. Мы с Юрцом стояли рядом, а Оля Котина и, конечно, все ее девочки на побегушках (она у них считается самой красивой в классе и все девчонки ей вроде как поклоняются) стояли сзади и хихикали нам в спину. А ребята – например, Леша Семин и Макс Францев, наши альфы – те вообще ржали в голос, как кони. И даже Петя Грачев, очкарик, несчастная недогамма, который в прошлом году искал моей дружбы, – так вот, даже он принимал участие в общем веселье, беззвучно как-бы-давясь-от-как-бы-неудержимого-хохота.

– А новенький – даун, – сказал после линейки Макс Францев.

Юрец в это время отошел к тете Лене, она пшикала его из баллончика.

– Он не даун! – возмутился я.

– Не совсем даун, – осторожно встрял Петя Грачев. – Мой папа врач, я немножко разбираюсь… То есть он, конечно же, с серьезными отклонениями… но я полагаю, что это какой-то другой синдром. – Петя Грачев поправил очки, при этом умудрившись украдкой мне подмигнуть. Он, кажется, считал, что не только набирает себе лишние баллы, но и делает мне некое одолжение, снимая диагноз «даун» и заменяя его чем-то более расплывчатым.

– В любом случае он урод недоразвитый, – констатировала Оля Котина своим специальным «принцессным» голосом. – А Андрей Макаров с ним дружит.

– Вот именно, – поддакнули ее фрейлины.

Я не помню, в какой момент ко мне вернулось то отвращение, которое я испытал к Юрцу в день знакомства. Наверное, не первого сентября, а позже. Я помню, что первого сентября мы еще были вместе. Я пытался объяснить им, откуда прибыл Юрец и почему он так странно ходит, – но они только ржали. Я пытался, правда, пытался побороть в себе это вновь возникшее отвращение. Но уродство, как оказалось, снова становится уродством, когда перестает быть инопланетным. Я не сразу потерял веру в то, что Юрец – аргентянин. Но я сразу увидел его чужими глазами. Урод недоразвитый.

Я перестал пожимать ему руку, но я старался вести себя достойно. Я не обижал его, не участвовал в травле, просто соблюдал нейтралитет. У нас хорошая школа и хорошие дети из хороших семей. Поэтому никто никого не бьет, тем более недоразвитых. Так что физически Юрца никогда не трогали. Но они называли его разными обидными кличками. И отказывались сидеть с ним за партой. И передразнивали, как он делает ингаляции из баллончика. И отнимали ручку, или линейку, или учебник, и бегали с его вещами по школе, а он не мог их догнать. И еще они рисовали противную зеленую тварь со щупальцами и слюнями, текущими изо рта, и подписывали ее «Юра с другой планеты», и подсовывали ему в рюкзак.

Поначалу я даже заходил к нему в гости после уроков. По старой привычке и потому, что ребята из класса не могли нас увидеть. Но в школе я его избегал. Если он очень просил, я даже соглашался сидеть с ним за одной партой, но старался не смотреть в его сторону. Наверное, поэтому я даже не могу вспомнить, как Юрец реагировал на насмешки. Плакал ли он – или сохранял лицо. Скорее всего, второе. У Юрца ведь было чувство собственного достоинства.

Но я помню, какое у него было лицо в тот день. Они отняли у него серебристый камень с Аргентуса, который их зрение воспринимало как серый. Я понятия не имею, зачем Юрец притащил его в школу – вероятно, надеялся, что камень его защитит. До прилета его корабля оставалось еще две недели… Они отняли камень и бегали с ним, как обычно, и Юрец, конечно, не мог их догнать и очень пыхтел, а они нарочно иногда поддавались, подпуская Юрца к себе очень близко и протягивая ему камень на раскрытой ладони, а потом, в последний момент, когда он уже протягивал руку, перебрасывали камень кому-то другому. Как обычно, я был в стороне, но в тот раз они захотели и моей крови тоже. Кто-то кинул камень прямо на парту, за которой я тихонько сидел и делал вид, что читаю. Камень стукнулся об парту и покатился, и ткнулся мне в руку. Серебристый камень, который казался мне серым. Серебристый камень, который я недавно сжимал, принося клятву верности Аргентусу. Машинально я взял его в руку. Он был теплый. Нагретый чужими пальцами.

– Дай мне камень, – хрипло сказал Юрец и пошел ко мне. Он не сомневался, что я отдам. И я действительно собирался отдать. Я протянул ему камень.

– Так я не понял, – сказал Леша Семин. – Макаров, ты с нами – или все-таки с этим уродом?

Юрец был уже близко. Он шел за свои камнем. Доверчиво. С облегчением. И тогда мне вдруг стало страшно. Я испугался, что тоже стану как он. Неприкасаемым. Недоразвитым. Недостойным их уважения.

Юрец мне врал, – я постарался себя накрутить. – Он врал, что прилетел с планеты Аргентус. На самом деле он просто больной. Недоразвитый. Обманывал меня все это время. Он ниоткуда не прилетел. И никакого Аргентуса нет. И никакой корабль не прибудет в Москву через две недели. Он просто врал. Точно так же, как моя мама врет про отца. Он врал и подло пользовался тем, что я слишком доверчив. Он выдавал обычную гальку за камень с Аргентуса. Да еще и заставлял меня верить в то, что он более совершенный, чем я…

…Я постарался себя накрутить – и у меня получилось. Я подождал, пока Юрец подойдет совсем близко, и кинул камень Оле Котиной, самой красивой девочке в классе.

Юрец застыл. Он молча смотрел на меня своими инопланетными, своими мерзкими перевернутыми глазами, и в них я не увидел обиды. Только огромное удивление.

– Ты же дал клятву верности Аргентусу, – тихо сказал Юрец.

– Ну же, Андрюха, скажи этому дебилу, что никакого Аргентуса нет! – подал голос Францев. – А то он все никак не поймет.

Они уставились на меня. Макс Францев, Петя Грачев, Леша Семин, и Оля Котина, и все ее фрейлины. Весь класс уставился на меня.

И я сказал Юрцу, что никакого Аргентуса нет. Потом Оля Котина отдала ему камень. Простой серый камень. Он был ей совершенно не нужен.

Он больше ни разу не пришел в школу. Они с тетей Леной уехали через неделю. Опять были грузчики, и чехлы, и матрасы, и я чуть-чуть постоял на балконе. На этот раз Юрец не смотрел на меня и на небо, только себе под ноги, а коробки у него не было. Он вышел из подъезда и сразу же залез в грузовик.

Когда они уехали, моя мама протянула мне серый камень. Она сказала, что Юрец просил его мне передать. И что он сказал, у него таких скоро будет много, так что ему не жалко.

– Несчастный больной ребенок, – сказала она. – Он, кажется, очень любил эту гальку.

Потом она попыталась меня обнять, но я вырвался.

Не знаю, рассказал ли Юрец тете Лене, что случилось там, в школе. Но, думаю, нет. Потому что, во-первых, Юрец для этого был слишком гордым. А во-вторых, его мама тогда рассказала бы моей маме, и моя мама обязательно заговорила бы психологическим голосом и провела со мной разговор, или просто бы наорала.

Не знаю, прилетел ли за Юрцом через неделю корабль и увез ли его на Аргентус. Наверное, нет. Ведь Аргентуса не существует. Сейчас, когда мне уже скоро одиннадцать, я в этом совершенно уверен.

Я потерял серебристый камень – а может быть, просто выбросил. Уже давно. Я даже не помню, как и когда.

Но иногда по ночам мне снится, что я лечу над прекрасной планетой. Я пролетаю сияющие озера и холмы из серебристых камней. Я не машу руками, как птица, просто легонько толкаюсь ими о воздух, и он меня держит. А мимо меня летят крылатые арги, и грызуны, и собаки, и рыжие плоды мушмулы. И мне хорошо, мне так хорошо, что хочется плакать. Но каждый раз я вдруг начинаю падать – и просыпаюсь. И вспоминаю, что нарушил клятву верности этой планете.

И понимаю, что я никогда, никогда там не окажусь.

В хорошие руки

vhoroshie_ryki/otdam_vozmu/forum

Previous Entry | Next Entry

Малыш ищет дом:)

jun. 14th

olya_la

Отдается только в очень добрые и хорошие руки породистый клейменый голден-леган двухлетка. Активен, здоров, любопытен, игрив, умен, очень-очень ласковый, совершенно не агрессивен, обожает людей и животных (у нас кошка, так они даже спят вместе). Окрас светло-палевый, ровный, без пятен и залысин. Приучен к туалету. Имеются все прививки. Замечательный молодой леган самых чистых кровей станет вашим надежным и преданным другом и принесет счастье в ваш дом!

Отдается срочно.

Самовывоз с метро Битцевский парк.

neznayka

Чего ж вы его отдаете, такого прекрасного?

olya_la

Очень не хочется, но это вынужденный шаг. У детей обнаружилась аллергия на пух 🙁((

drugaya

Здравствуйте. Заинтересовало ваше предложение. Фото есть?

olya_la

Выслала вам в личку.

drugaya

Прелесть! Но глазки не разглядеть. Какого цвета глазки?

olya_la

Синие

olya_la

То есть два глаза синие, а тот, что сзади, скорее голубой… Вывесила у себя в жж фотки в нормальном разрешении, можете глянуть.

drugaya

)))

karkusha

Какой масик 🙂

Особенно улыбнула та, где они с котом.

olya_la

Да уж, у них высокие отношения 🙂 Кот его, правда, гоняет иногда, когда не в настроении.

drugaya

Бедняга

olya_la

Да он не обижается

neznayka

Кошку тоже отдаете?

olya_la

Не поняла

neznayka

Если у детей на пух аллергия, то уж на кошачью шерсть должна быть точно. В связи с этим вопрос: кота тоже отдаете?

olya_la

Кота не отдаем.

neznayka

Странно как-то. Может, не из-за аллергии отдаете?

olya_la

Русского языка понимаете, нет? Сказано же, у детей сильная аллергия.

i_da_inet

Подумаешь алергия. Тавигил в серопе пусть пьют а друга то зачем отдавать?! Что за люди.

olya_la

Попрошу без советов.

pove_zlo

А вам бы к стати советы не помешали. Вы вобще в курсе, что животное такого возраста может не привыкнуть к новым хозяевам? Вы вобще понимаете что обрикаете невинное существо на страдания?

drugaya

Антинаучный бред.

inter_yes

+100

grosh_tsena

Любой дурак знает, что до трехлетнего возраста леганы считаются детьми и легко привыкают к новым людям. Спросите любого ветеринара! Это же азы!

karkusha

Леган чем-то болел? Что кушает?

olya_la

С трехмесячного возраста совершенно здоров. Кушает фрукты-овощи, петрушку любит, кинзу, но вообще сладкоежка. Предпочитает сладкие фрукты типа хурмы, меда может целую миску вылизать.

karkusha

А до трехмесячного возраста чем болел?! Да, и кстати, укажите плиз размах крыльев и пол.

olya_la

Размах крыла 60 см. Бесполый. Читайте внимательно, сказано же: чистопородный.

karkusha

Чем болел до трех месяцев????????

olya_la

До трехмесячного возраста, думаю, тоже ничем не болел. Со слов ветеринара, никаких проблем со здоровьем не имел и не имеет.

karkusha

Что значит, вы думаете со слов ветеринара???!!! Что говорит заводчица?

olya_la

Контактов заводчицы нет. Нашли малыша на улице, в парке. Но он уже был клейменый.

karkusha

Так он потеряшка?

olya_la

Да.

grosh_tsena

Люди, блин! Ну сколько можно объяснять вам азы! НЕ БЕРИТЕ леганов-потеряшек. Вы НЕ ЗНАЕТЕ, что с ними было и через чьи руки они прошли. Возможны болезни. Возможны необратимые изменения психики. Подобранные леганы и леганы без родословной могут представлять опасность для вас и окружающих!

olya_la

Полный бред. Малыш с нами уже два года. За это время НИ ОДНОГО случая агрессии или каких-либо других дивиаций поведения (надеюсь, вам знакомо это слово, раз вы такой всезнающий) не наблюдалось. Добрый и отзывчивый малыш, отличный помощник!

grosh_tsena

Девиаций

olya_la

Ах простите простите

neznayka

У моего друга тоже был потеряшка, шварцен-леган. Тоже такой, без девиаций. Друг нашел его вообще месячным. Пять лет с леганом было все хорошо. Потом оказалось, он все-таки порченый. За три недели друг потерял всю семью!!! Жена ждала автобуса НА ОСТАНОВКЕ, в нее врезался мотоцикл. На смерть. Сын заболел, не хочется даже говорить чем, «сгорел» за несколько дней. У матери паралич, лицо все перекошено, ходит под себя. Отец, доктор наук, умница – инсульт. И привет. Даже собака у них издохла.

olya_la

Друга вашего жалко. Но у нас ситуация в корне другая. Малыша смотрел врач, и не один. Малыш здоров. И в семье все здоровы и счастливы. Чего и вам желаю.

drugaya

neznayka, бывают еще и просто несчастья. Легко свалить все на легана.

neznayka

Вы что несете? Постыдитесь любому ясно леган был порченый.

drugaya

Ну мало ли, всякое бывает, зачем пугать людей.

inter_yes

Юзер neznayka, хорош засирать форум!! Не нравиться ни берите, а то что вы лезите со своими вонючими коментами, нет если бы люди за деньги продовали а они отдают даром нечего нос воротить

i_da_inet

+100

Юзера neznayka ф топку

drugaya

Что умеет то, из естественного?

olya_la

Да все умеет. Читать, писать, говорить, использует много языков (10 точно а может и все 20 свободно, мы-то люди темные там хинди от удмуртского поди отличи))) Латынь, греческий свободно. Отлично поет, особенно колыбельные (фольклор), ну и так, по мелочи – тапочки носит… Рисует красиво.

karkusha

а сверх?

olya_la

Очень преданный, добрый леган. Внимательный и заботливый. С тех пор как у нас, ни муж, ни дети ни разу не болели. Мама (у нее сахарный диабет был в тяжелой форме) приезжала на неделю, целыми днями держала его на руках, гладила, совсем избаловала, зато вылечилась.

olya_la

Да и у соседки снизу опухоль почти полностью исчезла. Мы его когда взяли, она даже встать не могла, из квартиры не выходила. Теперь гуляет каждый день в парке или на лавочке сидит у подъезда. Говорит, стойкая ремиссия.

drugaya

А что рисует? Разное или что-то одно?

olya_la

рисует бабочек

olya_la

один раз нарисовал птицу, очень смешную, вроде голубя, но с очень длинными лапами.

drugaya

Рисунки пришлете?

olya_la

Скинула сканы вам в личку

drugaya

Спасибки

Поговорю с мужем, он вообще-то против домашних животных, но может уговорю. Уж очень хочется!

olya_la

Буду рада, если ваш муж уговорится. А опыт с леганами вообще есть?

drugaya

Да, у сестры есть, и у друзей, я с ними много общалась! И даже литературу специальную читала. Давно мечтаю о легане)

karkusha

А запах от него есть?

olya_la

Как от любого легана, который не на сухом корме) Все-таки им трудно переваривать натуральную пищу. Зато так они здоровее, чем когда их консервантами пичкают. Мы его моем шампунем клубничным (устраняет запах из-под крыльев, да от него и перышки здоровее), а пасть и вообще всю мордочку обрабатываем спреем «Арома-скай», продается сейчас в любом зоомагазине. И практически никакого запаха.

drugaya

Уговорила мужа!!! Можем подъехать завтра, забрать!!! Переноска у вас есть или нам купить?

olya_la

Переноска есть!! Скинула вам адрес.

grosh_tsena

Опасайтесь перекупщиков!

len_ok

У подруги шварцен-легана из под носа увели перекупщики, она оставляла на перидержку думала надежные люди оказалось вот как. Умоляю, проверте все!! А то жалко вашего малыша

pove_zlo

+1

Проверте девушку на предмет перекупщицы. Может она его перепродать хочет.

olya_la

уж я проверю)))

jun. 15h

drugaya

Внимание! Ахтунг! Не берите голден-легана у olya_la! Вчера приезжали с мужем думали заберем. К счастью муж светлая голова сказал, давай сначала поговорим с ним, поиграем, посмотрим. А то мало ли что… Как в воду он смотрел! Поиграли-поиграли, полчаса наверное, или больше, он нам песенку спел, красиво так, по-испански или даже на латыни что ли, картинки свои принес показывать… Блин, хороший на самом деле леган…. Но потом он вдруг сел так, знаете, как выключился… А глаза такие тоскливые-тоскливые – и вверх смотрит. Ну и мы поняли – верный признак. Я в книжке про заболевания леганов даже видела в точности такую фотку. Мы поняли точняк. Если вверх смотрит с такой тоской – значит, он помнящий. Конечно, пока только проблески у него, в остальное время адекватен, но если уже начал вспоминать, остановить процесс невозможно. Увы.

pove_zlo

Вот поэтому они и отдавали сволочи. Сами заметели что он помнящий решили избавится пока не поздно.

neznayka

Я так и думал

olya_la

Клевета! Леган абсолютно здоров, drugaya просто истеричка, а муж ее вообще параноик. Малыш на секунду присел отдохнуть – а у них сразу глаза квадратные от страха. Если такие тараканы в голове, не надо заводить домашних животных. Лечиться надо.

jun. 16h

karkusha

Мы тоже ездили к olya_la смотреть легана. drugaya, к сожалению, права. Леган помнит. Вспоминать стал явно недавно, но симптомы налицо. А жалко! Так хотелось легана, на клубного за всю жизнь не накопишь…

olya_la

Бред! Малыш абсолютно здоров! Не считая небольшой простуды. Поэтому он и грустный.

grosh_tsena

Люди, говорю вам, берите леганов только в клубах, у проверенных заводчиков. Заводчики СПЕЦИАЛЬНО производят селекцию, направленную на генетическое забывание. Недаром при наличии хотя бы одного помнящего легана в помете помет уничтожается полностью, а производители стерилизуются. Люди, не берите леганов у случайных людей, даже если дешевле. Помнящие леганы неизлечимы и к тому же заразны. Болезнь очень мучительна для животного и быстро прогрессирует. Помнящих леганов приходится умерщвлять.

i_da_inet

olya_la, срочно в ветеринарку и сжигать легана!!

inter_yes

Не мучийте животное. Отвизите в нормальное место, сжигайте.

anonimous

+1

jun. 17h

olya_la

Не знаю… Может он и правда заболел… Вчера перестал разговаривать. Сидит в углу. Глаза больные.

drugaya

Увы – только сжигать.

olya_la

Жалко…

len_ok

Не убивайте животное!!! Помнящие леганы не опасны и не могут причинить зла!!! Убийство – страшный грех!!! Не смейте сжигать!

karkusha

Много вас таких, жалостливых. Если так жалко – берите себе, гринпис тоже мне.

olya_la

И кушать перестал. Даже мед не кушает.

drugaya

Сочувствую… Но нужно сжигать.

olya_la

Не могу на такое пойти.

karkusha

Увы. Это не лечится. И кушать он уже не будет. Так что все равно помрет от голода.

olya_la

Нет. Он друг семьи.

neznayka

Если друг семьи, зачем отдавать хотели?

i_da_inet

Юзер neznayka, у вас совсем совести нет?! У людей такое горе а вы со своими вопросами. Модератор форума удалите срочно коменты юзера neznayka!!

jun. 18h

olya_la

Сегодня отвезли малыша в ветеринарку. В 12.20 его не стало. Сначала укол сделали, обезболивающий что ли… Потом сожгли. Не кричал, даже не плакал. Доктор сказал, мы правильно поступили.

drugaya

Сочувствую вашему горю.

i_da_inet

Другого выхода не было

karkusha

Пусть земля ему будет пухом

grosh_tsena

Как говорится, и это пройдет. Если деньги есть. Поплачете месяц, и купите нормального здорового легана. Могу порекомендовать заводчицу.

jun. 19h

olya_la

Нужен хелп!!!

Звонили в санэпидемнадзор, и в службу спасения, отказываются приезжать. Куда обращаться? Сказали да это иногда случается, я думала это просто фигура речи, может, кто-нибудь сталкивался, помогите, пож. не знаем что делать!

neznayka

Что случилось то?

olya_la

Леган вернулся. Сидит под дверью, рычит. Говорить кажется не может. Рычит, скулит. И у него там что-то как будто булькает. Цвет изменился. Пятна какие-то. Бурые и серые. Рычит и скулит, бьется в дверь. И запах. Ни ветеринарка не приезжает, никто. Я думала, это просто так говорят, что они могут восстать из пепла. Это же из научной фантастики, так разве бывает?!

grosh_tsena

Очень редко. Два случая за всю историю разведения леганов.

olya_la

Рычать перестал. Даже пытался что-то сказать. Теперь скребется в дверь и тихо скулит. Муж пытался его спугнуть громкими звуками (раньше он хлопушек и петард очень боялся), не уходит. Помогите! Что делать???

drugaya

Попробуйте обратиться еще раз в службу спасения.

karkusha

Не выходите из дома и предупредите по телефону соседей.

anonimous

Молитесь.

Инкуб

Суббота, 10 апреля

8.00

Сегодня с утра у Вадика кожа чистая! Ни корочек, ни налета, ни слизи. Такое – впервые за все девять дней болезни. Постельное белье сухое, без пятен – значит, он не потел. Я думаю, это поворот к выздоровлению. Но температура все еще высокая. Написала про Вадькино улучшение на своей страничке в социо. Все держат за нас кулачки!

14.00

Чуть не поссорились с Вадиком. Курьер принес доставку продуктов, звонит. Я говорю через дверь:

– Оставьте на лестничной клетке!

Надеваю респиратор, перчатки, иду разбирать. Опрыскиваю дезинфектором упаковки. Ну все как обычно. Тут Вадик встает и выходит на кухню. Без маски, кстати. Зачем ты, говорит, дурью маешься? Я прямо в шоке от такого вопроса. Спрашиваю, что он имеет в виду. А он такой:

– Зачем эти маски-шоу? Перчатки, спирт?

Ну как зачем, говорю, чтоб не заразиться! Мало ли с кем этот курьер нюхался. А он мне:

– Какой смысл устраивать маски-шоу, если я все равно уже заболел, а ты со мной в одной квартире живешь?

Я просто в осадок выпала. Маски-шоу! Я вообще дома все время теперь хожу в трехслойной марлевой маске! Иногда только в окно высовываюсь без маски, подышать. И именно потому, что он заболел – а мне как-то совсем не хочется заражаться!

Можно подумать, мне приятно в маске ходить. Если бы он думал о ком-то, кроме себя, мне бы не пришлось «устраивать маски-шоу». И пижамы его стирать, и белье кипятить, и корочки у него от спины отскребать – опять же, с риском для моего здоровья, хоть и в респираторе и в перчатках. Я его, между прочим, просила сидеть дома, не шляться, когда всем нормальным людям уже стало ясно, что эпидемия вышла из-под контроля. Уже и офис его закрылся, и нормальные люди по домам засели, а он все шлялся и шлялся, ему, видите ли, необходимо гулять и «смотреть на людей», чтобы чувствовать себя человеком. Зная Вадьку, несложно догадаться, что там были за «люди». Наверняка какие-то бабы. Да я привыкла. Мне уже почти по фигу. По крайней мере, я знаю, что бабы меняются, а я остаюсь. Раньше я устраивала скандалы, в телефон его залезала, мы чуть с Вадькой не развелись. Но потом нашли компромисс. Он сказал: «Надюш, ну вот такой вот я человек. Полигамный. Изменить, сломать себя не могу. Но тебя всегда любил и буду любить, для меня ты – номер один. Что мне сделать, чтоб ты не страдала? Уйти?» Я сказала: «Не уходи». В общем, мы договорились: я не спрашиваю – он не рассказывает. Как будто ничего нет.

Так что я не спрашивала, куда он по вечерам бегает, говорила только, чтоб он хотя бы маску носил, потому что я не знаю, с кем он там нюхается, чью заразу в дом принесет. Но ведь он у нас гордый, он у нас «в наморднике не гуляет»! Что в итоге? Подхватил вирус и слег. И теперь имеет наглость мне выговаривать про мои «маски-шоу»!

В общем, высказала ему это все. Ноль эффекта. Человек просто не способен признавать свои ошибки! «Хватит меня пилить» – вся реакция.

Хорошо, что мне психологиня сказала вести на карантине дневник. И выплескивать в него свои эмоции. Помогает. Вот сейчас написала – и стало легче, сбросила раздражение. Вообще с тех пор, как веду дневник, отношения с Вадькой улучшились.

19.00

Температура у Вадюши упала!

22.00

Предложила ему вернуться в спальню, в нашу постель, раз он уже не потеет, но он отказался. Типа неудобно ему спать в маске. А на диване в другой комнате можно без маски. Я, конечно, немножко обиделась, но виду не подала, просто сухо сказала: «окей». Воскресенье, 11 апреля

Вадик чувствует себя хорошо, кожа чистая, температура нормальная. Я считаю, это победа! Обошлись без госпитализации в стационар, слава богу. В эти центры СЭС по борьбе с вирусом лучше не попадать. Что там делают с людьми, вообще не понятно, телефоны у них там отбирают, связи нет никакой вообще. Непонятно, почему так долго там держат, ведь известно, что человек обычно болеет этой гадостью девять дней плюс, допустим, какой-то еще инкубационный период – это в случае, если вирус определили по тесту раньше, до начала симптомов. В любом случае вряд ли дольше двух недель должна длиться госпитализация. Но при этом из наших, кого я знаю, из спеццентра до сих пор не выписан ни один. А ведь Вадькину сестру положили аж месяц назад, а Красовкина вообще, кажется, еще в феврале.

Ужасно в такой ситуации быть одиноким. Человек ведь сам не может сдирать с себя эти корки. Приходится добровольно ложиться в больницу. А там еще неизвестно, что происходит. Может, там вообще никого не лечат, а только ставят над больными эксперименты, чтобы сделать лекарство.

Хорошо, что мы с Вадькой есть друг у друга. Если я от него все-таки заразилась, он сделает для меня то же, что и я для него. В этом я могу быть совершенно уверена. У него есть свои недостатки, но в трудные времена на него можно положиться.

Весь день тупим, читаем в социо про incuvid-38. По сути, ничего нового, в новостях и блогах переливают из пустого в порожнее. Никто не знает, как произошло инфицирование, какое животное – изначальный хозяин вируса. Есть версия, что эту заразу откуда-то с востока принесли мухи, от мух заразился человек через пищу и прикосновения к поверхностям, а дальше инкувирус мутировал, и люди начали заражаться уже друг от друга – и болеть очень тяжело. В нашем городе «нулевой пациент» запустил цепочку инфекции, посетив церковь. Он поцеловал стекло над святыми мощами – и все целовавшие после него, а это около трехсот человек, заразились. Вирус очень контагеозен (вот, я выучила новое слово, Вадька доволен!). И пока от него нет лекарства.

Вадим называет этого «нулевого пациента» из церкви фанатиком, он вообще недолюбливает все, что связано с верой. А я вот к церкви тепло отношусь. И я верю, что наш мир не мог возникнуть сам собой из каких-то атомов и молекул, и люди слишком сложно устроены, чтобы просто произойти от инфузории-туфельки. Кто-то явно нас всех сотворил (непонятно только, зачем Он сотворил вирусы?)!

Не то чтобы я была прямо настоящей, правильной христианкой: посты не соблюдаю, к причастию не хожу. Но в церкви мне всегда как-то очень надежно, уютно. Так жаль, что все церкви сейчас закрыты. Да если бы они и работали – не пошла бы, боюсь заразы. Но зато я заказала два десятка яичек к Пасхе, буду их красить. Обожаю это дело! Я крашу при помощи натуральных ингредиентов: беру веточку укропа, кладу на яйцо, заматываю это дело в капроновый чулок – и варю в дубовой коре. Получается коричневое яичко с белым рисунком в форме веточки, очень красиво!

15.20

Вадик что-то закашлялся. Я сразу паниковать. Но он уверен – это не из-за болезни, а аллергическое. Реакция на химию, которой теперь улицы поливают. Я закрыла форточку – все прошло, и больше не повторялось. Кажется, и правда реакция. Эта штука, которую везде прыскают, действительно плохо пахнет.

17.00

Экстренная новость в социо: ровно через 24 часа, с 17.00 завтрашнего дня, город вводит пропускную систему. Выход из дома только по спецпропускам, спецпропуска выдаются только курьерам доставки, работникам полиции и сотрудникам вирусных центров. Остальные не имеют права покидать место жительства. Вадька злится. А я считаю, все правильно. Жестко, но правильно. Изоляция – единственный способ задавить эпидемию. А жесткие меры – единственный способ заставить всяких безмозглых товарищей сидеть дома.

17.30

Вадик рвется на улицу, но я против категорически! Какая улица, когда он день назад бредил, а я слизь за ним выносила?! Я вообще-то не люблю людей шантажировать, но тут уже просто ситуация за гранью добра и зла получается, человек вообще не соображает, никакого чувства самосохранения, я уж не говорю про ответственность. В общем, я сказала:

– Уйдешь – назад не пущу.

17.40

Ушел.

20.00

Вернулся.

22.00

Предложила Вадику лечь со мной, разрешила даже без маски, раз он уже здоров. Отказался! На диване, говорит, спать удобней, в спальне слишком мягкий матрас. Я заплакала. Он сказал, что это манипуляция.

23.30

Вадик спит. Лоб холодный. Телефон он забыл на тумбочке – обычно кладет под подушку. Сейчас главное не сорваться и не залезть в его телефон. Это будет ошибкой. Этого делать нельзя. Я не лазила в его телефон уже год. И сейчас не буду.

23.40

Ну, конечно. А чего я ждала? Конечно, у него баба. Очередная. Записана как «Машустик». Сердечки ему в социо-мессенджер шлет. И фоточки с голыми сиськами. Спокойной ночи желает. Сучка. Моложе меня. Но грудь у меня лучше. Не буду читать переписку. Тошнит от этих машустиков.

23.50

Ну, вообще супер. Получается, сразу после заявления мэра, в 17.05, она ему написала: «Котик, нас закрывают! Как же я без тебя?!» И десять трагических смайлов. А он: «Сейчас я к тебе приду!» Значит, вот куда побежал, кобель. Я, впрочем, не сомневалась.

23.55

Ой, ну все-таки она совсем дура. Вот что пишет ему в девять вечера: «Котик, я не хочу давить, ты же знаешь. Но надо определиться. Нас закроют завтра. Совсем закроют. Выбирай, с кем ты будешь». И груда сердечек и грустных мордочек. Ответ от Вадика: «Угу. Выберу». Она ему: «Я приму любое твое решение». Ха-ха. Примет она. Как будто и так не понятно. По сухому ответу.

Идиотка ты, Машустик. Мне тебя даже жаль. У тебя нет шансов. Эти котики – они ведь всегда остаются с женами, когда машустики припирают их к стенке. Пока не приперли – конечно, будут мотаться, сердечки слать и во все дыры трахать. Но если надо выбрать – они выбирают жену. Потому что жена, Машустик, это номер один. А ты так – мотылек-однодневка.

Понедельник, 12 апреля

17.00

Не могу поверить. Вадик ушел. Полчаса назад. Не знаю, как дальше жить. Не могу писать. Не могу дышать. Не могу простить. Как он мог. Как он мог. Как он мог. Я совсем одна.

23.30

Все равно не засну. Попробую записать и осмыслить.

Утром завтракали, как обычно. Я приготовила любимую Вадькину глазунью с сыром и помидорами. Я хотела вообще не упоминать, что знаю про его эту сучку, но не удержалась. Скандал никакой не устраивала, вообще была спокойна как танк. Просто процитировала ее сообщение: «Котик, надо определиться. Выбирай, с кем ты будешь».

Он тогда отодвигает тарелку. Встает. Глаза бешеные.

– Ты лазала в мой телефон! В мою личную переписку!

Я спокойно говорю:

– Да.

Он:

– Зачем? Ведь мы же договорились.

Ну и я сорвалась. Стала плакать, кричать, разбила его тарелку, глазунья шмякнулась на пол. Это ты, говорю, договорился, как тебе одному удобно! Эгоист, нарцисс, извращенец, всех вокруг себя хочешь мучать и трахать!

А он мне:

– Тебя послушать, так я просто демон. Прямо инкуб!

– Кто такой инкуб?

Прогугли, говорит, если не знаешь. И смотрит, презрительно так.

А эта твоя, спрашиваю, Машустик – типа образованная? С ней можно про демонов говорить, а со мной тебе скучно, да? Поэтому ты к ней бегаешь?

– Я к ней бегаю, потому что она меня принимает таким, как я есть. Не пытается меня переделать.

Знаешь, Вадик, говорю, я так жить больше не могу! Выбирай, действительно, она или я!

Он ответил:

– Выберу.

И ушел в ванную. Включил душ.

Дальше все как в тумане.

Вышел из ванной. Сверху голый. Полотенце на бедрах. Подошел ко мне вплотную. Обнял. Надюх, прости меня, говорит. Я прижалась к нему. Подумала: Господи, какой он красивый… Как он пахнет, когда потеет… Диким зверем. Мускатным орехом. Кленовыми листьями под дождем.

Переспали. А потом он оделся и говорит:

– Прости, Надюх. Я выбираю ее.

Я пыталась его остановить, унижалась, плакала, угрожала. Он кидал свои вещи в рюкзак – я вытряхивала, орала, что никуда не пойдет. Он сказал:

– Тогда уйду без вещей.

Я спрятала его паспорт. Вот без паспорта, говорю, точно не выйдешь. Сейчас на каждом углу менты караулят.

Пока скандалили, пока он паспорт искал – уже почти пять. А в пять же пропуски вводят – и все, птички в клетках. В общем, он ломанулся к входной двери без вещей и без паспорта, в без четверти пять. Как-нибудь, говорит, дойду, она в соседнем доме живет.

А я дверь загородила собой и говорю: не пущу! Говорю: я этого не заслуживаю! Не смей меня оставлять! Я, пока тебе майки мокрые, все в слизи, меняла, температуру сбивала, корки твои черные отколупывала, продукты закупала и с ложки тебя кормила, была тебе, значит, нужна, – а теперь ты переболел и к ней идешь чистенький?! Не пущу!

А он мне орет:

– Я тебя не просил отколупывать! И жратва твоя, которой ты всю квартиру забила, мне не нужна! Мне нужна свобода!

Он не просил отколупывать! Потрясающе. Можно подумать, он не читал рекомендации в социо: обязательно вытирать с кожи слизь и соскребать корки, не допустить возникновение кокона. Под коконом человек может погибнуть. Это смертельно опасно! Я спасла ему жизнь!

…Надел маску, перчатки. Оттолкнул меня от двери – я чуть не упала. Подскочила к нему, с морды маску сдернула. Ты зачем, кричу, сволочь, маску напялил? Когда я просила – ты не носил! А теперь переболел – и напялил, только чтобы меня позлить! Ты же знаешь, что повторное заражение невозможно и что маски нужны ослабленным и врачам!

Он опять меня оттолкнул – и оскалился как-то страшно. Как будто лицо чужое. Снова маску надел и сказал очень тихо, шепотом. Как змея прошипел:

– Ты, Надюша, не понимаешь. Ты пока еще не понимаешь, что происходит. Эта дрянь, которой они все поливают, гораздо хуже, чем вирус! Они врут, очень много врут. В том числе про инкубационный период.

И все. Ушел.

Он ушел. Ушел. Ушел. Ушел. Ушел.

Он бросил меня одну.

Вторник, 13 апреля

6.00

Всю ночь не могла заснуть. Плакала.

Посмотрела в социо, что значит «инкуб». От латинского incubus – мифический распутный демон. Умеет принимать вид похотливого козла (вот уж точно!), вороны, аиста или крылатой змеи. В некоторых средневековых манускриптах указывается, что инкуб – бесплотная тень, умеющая вселяться в покойников. При помощи тела покойника инкуб вступает в извращенные сексуальные связи с живыми людьми. Инкуб не испытывает при этом ни радости, ни удовольствия, он стремится лишь унизить человека (святая правда!), потому что втайне завидует его бессмертной душе. Римляне полагали, что инкубы посещают людей во сне. С визитами инкубов связывали сладострастные сновидения и грезы, особенно у женщин.

12.30

Удалось поспать пару часов. Снилось, что Вадик ко мне вернулся. Я обрадовалась, стала его целовать, и вдруг почувствовала, что у него раздвоенный, длинный язык. Испугалась, но не смогла закричать. Он сказал: «Надюша, пожалуйста, прими меня таким, как я есть». Я хотела сказать, что приму любым – но не успела. Проснулась.

16.00

Написала Вадику: «Мне без тебя очень плохо». Он даже мне не ответил. Даже сообщение не доставлено. Похоже, заблокировал меня в социо. Ничего. Пожалеет – но будет поздно. Пока не кончится эпидемия, все равно будет сидеть со своей сучкой Машустиком, без пропуска-то выйти нельзя. А когда кончится, когда нас всех выпустят, захочет вернуться. Уж я-то Вадика знаю. Приползет на брюхе как миленький. Но я его не пущу. С меня хватит всей этой мерзости, которая красиво называется полигамией. Захочет вернуться – поставлю условие: никаких других баб.

18. 00

Написала: «Забудь меня навсегда!» Сообщение не доставлено. Попыталась позвонить – что-то не то со связью: «соединение невозможно».

19.15

Проявилось сообщение в социо: по техническим причинам в городе отключена мобильная связь. Не волнуйтесь, все коммуникации можно осуществлять через социо.

А как же мама? У нее нет социо, она умеет только по телефону. А я ей так давно не звонила!

Среда, 14 апреля

Вадик так мне ничего и не написал. Мои сообщения не доставлены. А вдруг с ним что-то случилось. Вдруг он вышел на улицу, пошел к ней, потом передумал, пошел обратно. И не успел до пяти. Его повязали и куда-то отправили. Куда отправляют тех, кто нарушил режим пропусков? Весь день пыталась найти информацию в социо, но об этом ни слова. Зато сто раз пришлось прочесть и прослушать социо-инструкцию про меры безопасности. Теперь куда ни кликни, сначала вылезает эта инструкция. Я наизусть ее уже знаю:

Если вы заметили у себя хотя бы один из симптомов заражения, как то:

– высокая температура

– повышенное потоотделение

– странная консистенция «пота» (слизистая, студенистая)

– появление черной коросты на теле

– чувство нехватки воздуха, кашель, удушье

– галлюцинации

НЕМЕДЛЕННО обращайтесь в Санитарно-Эпидемиологическую Службу (СЭС). Сотрудник службы определит, нуждаетесь ли вы в экстренной госпитализации (в этом случае за вами приедет специальная бригада) или можете оставаться дома. Консультация необходима! Даже если вам кажется, что вы переносите болезнь в легкой форме, состояние может ухудшиться в любую секунду. Тяжелых пациентов спасти невозможно.

Ни при каких обстоятельствах не выходите из дома самостоятельно.

18.00

Пришло оповещение социо. Текст странный: «Если вы видите, что люди летают, – это галлюцинация. Никто не летает. За вашим окном нет людей. Оставайтесь дома. Не пытайтесь выходить и тем более прыгать. Терпите. Это пройдет».

18.30

По решению мэра всех, кто не соблюдает режим самоизоляции, с сегодняшнего дня будут расстреливать на месте: «Это тяжелое, но необходимое решение: в последнее время на улицы выходят только граждане с крайне тяжелой формой болезни, полностью утратившие способность самоконтроля, практически потерявшие человеческий облик. У этих граждан нет шансов выжить – и при этом очень высокая заразность. Их необходимо уничтожать. Оставайтесь дома!»

19.40

С улицы доносятся выстрелы. Вадюша, мне страшно.

22.00

Наносила ночной крем перед зеркалом. Заметила на лбу какую-то корочку. Сковырнула – оттуда выступила как будто капелька слизи. Сейчас почти уверена, что это был просто засохший прыщ, но сначала так запаниковала, что чуть не позвонила в эту жуткую СЭС. Сейчас успокоилась. Смотрю в зеркало – прыщ как прыщ. С гнойной головкой. Перед месячными такие бывают. Прижгла раствором календулы.

Четверг, 15 апреля

Ночью сильно потела. Утром увидела бурые пятна на подушке, одеяле и простыне. Такие же пятна были в первые дни болезни у Вадика. Но у него еще сразу поднялась температура под сорок. А я померила – 37,5. Ерунда. Такую температуру даже сбивать не надо. Я вообще против лекарств, почти никогда их не принимаю, поэтому у меня сильный иммунитет. Перенесу болезнь в легкой форме. Не буду в СЭС сообщать. Чем они мне помогут? Увезут в больницу на опыты. А лечить вряд ли будут, тем более лечения нет.

Хорошо, что у меня есть запас еды. В ближайшие дни не буду заказывать доставку с курьером. Кто их знает, этих курьеров, может, они не только еду доставляют, а еще следят за людьми. Вычисляют заболевших и стучат куда надо.

Написала Вадику сообщение в социо – что я заболела. Что мне нужен уход. Пусть придет домой, найдет способ! Когда он болел, я ухаживала. Это нечестно!

Что-то странное. «Сообщение невозможно отправить».

19.15

Температура подскочила до 39,3. Постоянно потею. Пот необычный – густая, клейкая слизь. Почти весь день провела под душем, чтобы эта гадость сразу смывалась. Сейчас сил нет больше стоять – прилегла. Слизь застывает темно-коричневыми чешуйками. Я их отколупываю.

В социо почему-то не открывается нормально ни один сайт: куда ни пытаюсь зайти – перебрасывает на страницу СЭС. Там новости про инкувирус (мелкий шрифт, глазам больно читать) и большая красная плашка: «Чувствуешь симптомы болезни? Вызови СЭС. Жми сюда!» Хотела нажать – но в последний момент передумала. Почему-то чувствую, что это опасно. СЭС опаснее для меня, чем болезнь. «Они врут, очень много врут», – так, кажется, сказал Вадик. Я тогда не обратила внимания. Сейчас мне кажется, он был прав.

Что еще он говорил? Инкуб… Похотливый крылатый демон… От латыни… Кто говорит на латыни? Латыши? Нет, древние люди… Древни люди знали толк в извращениях, у них даже мертвые живых ублажали… И они умели летать, они совокуплялись в полете… Почему инкуб? Потому что инкубационный период… Девять дней – инкубационный период, стадия куколки, стадия куклы, на девятый день душа отлетает…

21.18

Вадик вернулся! Но в дом не зашел, летает на улице, за окном. Наверное, в подъезд без пропуска не разрешают, поэтому он решил с воздуха. У него красивые крылья, странно, что я их не видела раньше… Он вообще всегда умеет меня удивить, даже после 10 лет брака…

21.22

Открыла окно, чтобы Вадюшу впустить, но он внутрь не захотел. Говорит, ему свобода нужна. Лети сюда, говорит. Но у меня-то нет таких крыльев… Разве не опасно – с пятого этажа? Он сказал, ты что, никакой опасности, они врут! Ну, давай же, лети сюда, к нам! Я говорю:

– К кому это – к нам?

– К нам с Машустиком! Смотри, как нам хорошо!

Я смотрю, а Вадик-то – голый. И она к нему голая подлетела! У нее небритый лобок… Они занялись любовью. Зачем они меня мучают? Вот зачем они прилетели ко мне под окна? Чтобы я была третьей? Третий – лишний. Я не прыгну. Не полечу. Я закрою окно. Если кажется, что кто-то летает, значит, кто-то летает… У инкубов есть крылья, отчего бы им не летать…

22.00

У меня, по-моему, бред. Приняла жаропонижающее. Нужно поспать, пропотеть.

Пятница, 16 апреля

Проснулась вся в корках. Содрала, поменяла белье. Заставила себя принять душ. Ужасная слабость. Хочется лежать и не двигаться. По-моему, я не справлюсь.

Опять мерещилось, что Вадик за окном совокупляется с женщинами, на этот раз сразу с тремя. Я зашторила окна. Это галлюцинации. Очень частый симптом. Это нужно просто перетерпеть. Пить много воды.

17.00

Отрубилось социо. Совсем. Напоследок пришло сообщение: «Команда социо прощается с вами. Счастливого полета, друзья!» Это, наверное, какая-то хакерская атака. Я надеюсь, починят. Невозможно же оставаться совсем без связи.

Очень страшно. Жалею, что не вызвала помощь, пока это было возможно.

Приняла жаропонижающее, но оно вышло обратно. Господи, помоги. Дай мне дожить до Пасхи, пожалуйста, Господи, я хочу красить яички!

18.00

По громкоговорителю с улицы объявляют, что нашли лекарство от вируса! Говорят, через час будет пущен санитарный газ, прямо с этим новым лекарством! Нужно открыть все окна! «Для здоровых людей газ будет безвреден и неощутим. У заболевших возможны побочные эффекты, придется потерпеть! Запомните: мы убиваем болезнь, а не вас! Вместе мы уничтожим заразу!»

Открыла окна. Спасибо, Господи, что услышал мои молитвы!

19.05

Я задыхаюсь. Этот газ убивает меня. Именно меня – не болезнь. Слышу крики и стоны из распахнутых окон. Нас морят, как тараканов.

19.08

Закрыла окна. Заткнула щели простынями и полотенцами. Надела маску, а поверх еще респиратор. Мое последнее маски-шоу. Дышать тяжело. Ужасно потеет лицо.

Легла в постель. Сейчас замотаюсь с головой в одеяло. Ну где ты, бог? Если ты меня создал – зачем оставил теперь?

Девять дней спустя. Воскресенье, 25 апреля

Мне снились яркие сны. Мне снился Тот, кто все сотворил. И я летала. И пела. И я познала Его любовь.

А на девятый день я проснулась – и оказалась в черной, удушливой, тугой пустоте. Я стала царапать пустоту ногтями, я билась в нее головой, ногами, всем телом – и тогда она треснула. И оказалась черной, шершавой коркой – моим спасительным коконом. Без этого кокона яд, который они распыляли, меня бы, вероятно, убил.

За девять дней маска почти приросла к лицу, я отдирала ее с криком и кровью. Я два часа стояла под душем, смывая с кожи остатки ткани и черных корок.

Я подхожу к окну: город пуст. Неужели нас выморили, как тараканов? Мне хочется верить, что кто-то еще уцелел, как я.

Я лезу в социо, чтобы узнать, есть ли кто живой – но социо не работает. Там так и висит последнее сообщение: «Счастливого полета, друзья!»

Мне хочется выйти, но я никуда не выйду. Боюсь заразы. Останусь дома. Как хорошо, что у меня есть запас еды.

Останусь дома. Буду смотреть в окно, одна на всем белом свете.

Сегодня Пасха. Пожалуй, я покрашу яйцо.

4 июня. День Вознесения Господня

Спустя сорок дней на улицу вышли люди. Какое счастье, Господи! Я все-таки не одна.

Они смеются. Они целуются, обнимаются, празднуют. Они с цветами и воздушными шариками. В них столько радости, столько света, тепла.

Ищу глазами Вадика и его женщину – но в толпе их не видно. Мне все равно. Я простила и отпустила. Я готова к новой любви.

Я принимаю душ, надеваю платье – и выхожу к людям. Я так хочу целоваться, что целую первого встречного. Он сладко пахнет алкоголем и табаком. Я щупаю языком жвачку у него за щекой – с клубнично-банановым вкусом – и говорю:

– Поделись.

Он отдает мне жвачку – рот в рот – и смеется:

– Теперь это можно. Мы победили заразу!

– Мы победили! – говорю я в ответ, а потом шепчу ему в ухо: – Зараза не пройдет через кокон.

Он хмурит брови непонимающе: был здоров, когда началась обработка. Ничего не почувствовал.

Я оставляю его и иду к соседнему дому. К дому женщины, которую предпочел мой мужчина.

Я захожу во двор, снимаю платье, снимаю трусы – и взлетаю. Я зависаю у окна одной из квартир на пятнадцатом этаже.

Как я и думала – два посиневших, скрюченных трупа. Мой мужчина и его новая женщина. Отравлены газом, как тараканы.

Сухие крылья мужчины – не крылья даже, культи – беспомощно растопырены: хотел улететь и не смог. Все потому, что он прошел инкубационный период неправильно: я счищала все его корки. Но я хотела как лучше. Я не знала, что приношу вред… А его женщина – в самом начале метаморфоза, с тончайшей вязью желтоватой, засохшей слизи на лбу и груди. Она не успела сформировать кокон. Мне повезло больше.

Ни сожаления во мне, ни злорадства. Они погибли – меня Господь уберег.

В день Вознесения Его я лечу над городом, над праздничным городом.

Закат обматывает крыши высоток густым, воспаленным коконом, и кровеносные сосуды заходящего солнца врастают в окна домов. А я лечу над домами и над закатом, и тот, кто создал меня и весь мир, любуется мной.

А я любуюсь мужчиной внизу – тем, который мне отдал жвачку.

Всем интересно, как передается зараза от одного вида к другому, от твари летающей – к человеку. Да очень просто. Вирус крайне контагиозен, а у людей такие нежные губы. И если ты единственный уцелевший инкуб – достаточно поцеловать одного.

Пой-пой

Психолог Нина выключила аппарат, склонила голову набок и оглядела пол и белые стены – как помойный голубь в поисках крошек. Потом стянула с рук медицинские перчатки и уставилась на него этим своим заученно-заинтересованным, клянчащим взглядом:

– Есть какая-то обратная связь?

Курлык-курлык. Есть крошки? Нет крошек?

Ян стянул с головы наушники.

– Я не вижу никакого эффекта, – сказал почти со злорадством. Он выкладывал десять тысяч за каждый сеанс.

Она сделала пометку в блокноте – так поспешно, как будто давно ждала этой прекрасной возможности: зафиксировать, что она не специалист, а пустое место, и что от ее работы нет толку.

– Как вы думаете, почему нет эффекта? – Она уютно сложила пухлые руки на животе, обтянутом белой синтетикой.

Зачем они носят обтягивающие вещи с такими фигурами? Ах да, бодипозитив. Наверняка она была на его концертах, и там оглядывалась по-птичьи. Интересно, ее кто-нибудь вообще трахает?..

– Вы не обязаны давать ответ сразу, – сообщила психолог Нина. – Как я уже говорила, все попутно возникающие мысли могут быть ценными, их имеет смысл озвучивать.

– Нет никаких попутных мыслей. Все просто. Ваша игрушка не избавит меня от чувства вины. Никого не избавит. Это было сразу понятно.

– Вообще-то эффективность аппарата Эксилиум подтверждена и научными исследованиями, и опросами. Я отсылала всю информацию вам на мейл, вы не ознакомились?

– Нет времени. Репетиции каждый день.

– И все же вам следует понимать принцип действия аппарата. Наша с вами задача – вытеснить из вашего сознания разрушительное, деструктивное чувство. Чувство вины. Определенные движения глазных яблок – когда вы фиксируетесь на огоньке и за ним следите – воздействуют на те зоны мозга, которые мы называем «рептильными». Это самые древние мозговые структуры, и именно в них находится очаг возбуждения чувства греховности.

– Я не верю в бога, – поморщился Ян. – Понятие греха мне не близко.

– Вам – нет, а вашему рептильному мозгу еще как близко. Сцепка грех-вина-наказание вшита в человеческое сознание с древнейших времен. Наша с вами задача – от этой сцепки избавиться. И движения глаз в сочетании с определенным звуковым ритмом способствуют избавлению.

– В моем случае – нет.

– В вашем случае я вижу явное неприятие как самого аппарата, так и цели, к которой он вас ведет. Вы как будто дорожите своим чувством вины, сопротивляетесь действию аппарата. Почему?

– Мне не нравится аппарат.

– Чем не нравится?

– Он похож на распятие.

Она сделала пометку в блокноте.

– Типичная ассоциация: грех – распятие. Порождение древней, рептильной зоны вашего мозга. Между тем аппарат сконструирован из двух перпендикулярных пластин исключительно для того, чтобы огонек двигался по ним верх-вниз-вправо-влево, потому что именно такие движения глазных яблок…

– Как будто я крещусь не рукой, а глазами.

Психолог Нина кивнула и стала строчить в блокноте, склонившись над ним так низко, как будто поклевывала бумагу. Как будто ей наконец насыпали пригоршню жирных крошек.

– Сегодня мы заметно продвинулись, – прокурлыкала она сыто. – Вы дали обратную связь. Теперь давайте вернемся к чувству вины. Откуда оно у вас?

– Вы издеваетесь?!

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваете?

– У нас сегодня с вами третья сессия, Ян. Вы обратились ко мне с чувством вины – но до сих пор не рассказали, что его вызывает.

– Вы знаете, кто я. Вы прекрасно знаете, кто я. Уверен, вы слышали мои песни. Я публичный человек. Все знают мою историю. Все знают, что случилось со Стешей, моей женой.

– Конечно, я знаю, кто вы. Я, можно сказать, ваша поклонница. Я знаю «Столик на шесть» наизусть, – она энергично сглотнула, как будто в горле застрял слишком большой кусок вчерашнего хлеба, и, не попадая в ноты, запела. – «Позвони мне в ад! Мы закажем столик на шесть! Позвони мне в ад! Помоги голодной душе! Позвони мне в ад! Мы закажем столик в огне…»

– «…Позвони мне в ад! Помоги мне!» – закончил Ян, просто чтобы заглушить ее голос.

Чтобы не слышать, как эту песню марают чужим птичьим клекотом.

Она польщенно улыбнулась:

– Не каждому психологу выпадает шанс спеть со звездой дуэтом… Вернемся к вашей истории. Конечно, я ее знаю. Давайте я для наглядности ее изложу – как я ее вижу. Но это может быть травматично. Если понадобится, на столе коробка с салфетками.

– Я не собираюсь рыдать в кабинете психолога.

– И напрасно. Если слезы все же придут, не стоит их сдерживать. Это часть терапии, – она быстро царапнула ручкой блокнот. – Ваша история для меня звучит так. Ваша жена покончила с собой три года назад. Ровно в шесть вечера. Вы в это время исполняли на концерте свой хит – песню «Столик на шесть». Ее предсмертную записку кто-то выложил в инстаграме. Она написала: «Пой обо мне». Я что-нибудь упустила?

– Все так, – его голос звякнул, как брошенная в шляпу в переходе монета. Подайте нищему музыканту.

– Салфетки в коробке на…

– Мне не нужны, блядь, салфетки!

Она кивнула как сестра милосердия, полная снисхождения и смирения.

– Я рассказала вашу историю, Ян. Но я не вижу в ней вашей вины. Поэтому спрашиваю у вас. В чем вы виноваты?

– Я должен был взять ее с собой на концерт. Или остаться с ней дома.

– Почему?

– Я знал, что у Стеши было в тот день… плохое настроение.

– У вашей жены был какой-то психиатрический диагноз?

– Нет, не было.

– Вы полагаете, что должны были оставаться рядом с психически здоровым человеком неотлучно, как сиделка, из-за его плохого настроения?

– Но это я был человеком, который испортил ей настроение, – Ян сунул в рот электронную сигарету. – Так сильно испортил, что она вышла в окно.

– Простите, в моем кабинете не курят.

– Это айкос.

– Неважно. Таковы правила.

– Плевать на правила! Мне тяжело говорить об этом, вы понимаете?!

– Я понимаю. Я запущу аппарат. Следите за световым кружком, это вас успокоит.

Психолог Нина натянула медицинские перчатки и включила Эксилиум. Зачем ей перчатки?..

– Зачем вам перчатки?

– Таков протокол.

Мерцающий, льдисто-голубой огонек заметался по пластиковому распятию вверх-вниз, вправо-влево, и Ян покорно уцепился за него взглядом и отложил айкос.

– Не забываем наушники. Музыка помогает соблюдать ритм.

– Вот только не надо называть музыкой это ваше трыц-пыц, – Ян раздраженно надел наушники.

– Как я уже говорила, я с удовольствием поставлю музыку на ваш выбор. Эксилиум может подстроиться под любой ритм.

– Как я уже говорил – не хочу.

– Имеете право. Теперь давайте вернемся к вашему чувству вины в связи с настроением вашей супруги в тот день. Вы полагаете, что взрослый человек может быть ответственен за настроение другого взрослого человека?

– Да. Полагаю.

– И вы считаете, что взрослый человек, испортивший настроение другому взрослому человеку, несет ответственность за дальнейшие действия взрослого человека?

– Ну… в целом – нет. Но в случае со Стешей – конечно.

– А почему?

– Потому что она была как ребенок!

– Насколько я знаю, вашей жене было двадцать семь лет.

– Она была ребенком в душе!

Психолог Нина перелистнула страницу и записала что-то в блокнот.

– Чем вы, по-вашему, испортили настроение вашей жене?

– Она мечтала выйти со мной на сцену. Всего один раз. Она говорила: «Давай вместе споем, как Генсбур и Биркин».

– Вы раньше не говорили про Гинзбурга и Биркина, это ваши друзья? – Она склонила голову набок. Тупая, жирная птица.

– Неважно. Не имеет отношения к делу.

– Все может быть важным. Лучше озвучивать все попутные…

– Я отказался петь вместе с ней. Сказал, что это нелепо. Что у нее нет голоса. Она не профессионал. Не надо позориться. Не надо позориться – и меня публично позорить. Давай я просто посвящу тебе эту песню, так я сказал ей. Я буду петь не с тобой. Я буду петь о тебе.

– Но ведь она действительно не была профессиональной певицей?

Он проводил глазами голубой огонек: вверх-вниз, вправо-влево.

ложь-ложь… ври-ври… грех-грех… пой-пой обо мне…

– Действительно не была.

– Тогда ее просьба, Ян, для меня звучит как каприз. А ваш ответ представляется адекватным. Я снова не вижу вашей вины.

ложь-ложь… ври-ври… пой-пой…

– Я за три года не написал ни одной новой песни, – сказал Ян с хрипотцой. О новых песнях он так всегда говорил – с хрипотцой и устало. Специальный голос человека, расписывающегося в своей импотенции сексуально и мужественно. – Я выезжаю за счет старых хитов, но публика ждет. Они прощали мне молчание в первый год после Стешиной смерти. Не просто прощали – молчание было подвигом. Им это нравилось: убитая горем звезда померкла. Когда прошел второй год, они заскучали. У моего горя вышел срок годности. Теперь три года… И они просто меня забыли. На выступления их каждый раз приходит все меньше. Мы не можем продать билеты.

– Я знаю, Ян, почему вы не пишете новых песен.

– Вы? Неужели?

– Да. Вы так наказываете себя за свой мнимый грех.

– Мой грех не мнимый. Я виноват объективно. Я недостоин того, чтобы придумать новые песни. Я и старых был недостоин…

вверх-вниз, вправо-влево… грех-наказание… распятие-исповедь…

Она опять оглядела кабинет – голодный падальщик в поисках вонючих чужих объедков.

– Я просто чувствую, как вы снова сопротивляетесь, Ян. Но, раз вы пришли, значит, запрос на терапию у вас все-таки есть. Вы пришли ко мне за избавлением.

распятие-исповедь… грех-искупление… избавление…

– Я не хочу избавляться от всей вины целиком. Мне нужно избавиться… только от того, что мешает придумывать песни. Я ведь могу рассчитывать на ваше молчание?.. на тайну исповеди?..

– Я гарантирую конфиденциальность. Конечно! – она сделала пометку в блокноте и замерла. Облизнула тонкие губы.

Сейчас я брошу тебе жирный кусок. Не подавись им только.

– Я не подавлюсь.

– Я что, сказал это вслух?..

– Все в порядке. Говорите все! Продолжайте!

– Она придумала все мои лучшие песни.

– Не поняла.

– Она пела их в ванной. Когда принимала душ. Или когда мыла посуду. Она придумывала их под журчанье воды. Без всяких усилий. Просто слова ее наполняли, и она их выплескивала… Что вы там пишете? Вы должны отдать мне блокнот… Она дарила их мне… Она говорила: Ян, мне не жалко… Я дорабатывал, я делал аранжировки, слегка менял слова и мелодию… Свое я тоже писал, но это было слабее… Она придумала «Столик на шесть»… Кабацкое кабаре… Веселая песня про ад… Сказала, мне такое подходит. Хотите, я напою? У вас здесь можно петь?

– Конечно.

Он закрыл глаза и запел:

– Ты помнишь наизусть номера телефонов мертвых… Я знаю язык, на котором

они говорят… Никто другой не услышит, никто другой не поймет их… Прошу тебя, пожалуйста, позвони мне в ад… Позвони мне в ад!.. Мы закажем столик на шесть.

Позвони мне в ад!.. – он открыл глаза. – Что я сейчас говорил? Я сбился.

– Вы пели, Ян. У вас невероятный, фантастический голос, я даже…

– Пел? Какая чушь… Она сказала: давай споем эту песню вместе, а я сказал «нет»… Она сказала: ну пожалуйста, всего один раз, ведь это я сочинила!.. А я ответил… Я заорал: тебе никто не поверит, для них ты пустое место! Ну, как вам теперь мой грех?! Она была как птичка! Вы понимаете?! Не такая, как вы! Не голубь с помойки!.. Она была птичка певчая!

Горячее, едкое выплеснулось из горла, из глаз, из носа.

– Да! Плачьте, плачьте! – психолог Нина переключила движение огонька на максимальную скорость. – Не отводите взгляда от аппарата! Вина выходит… уже выходит!.. выходит с водами! Глубокий вдох! Выдох!

На пике вдоха он почувствовал боль, но она длилась недолго. За болью сразу пришло облегчение, избавление – как после рвоты.

Психолог Нина вдруг кинулась к дальней стене, и через мутную пленку слез он заметил там, на полу, что-то подрагивающее, блестящее – похожее на оторванное перепончатое крыло. Психолог Нина завернула крыло в пакет и быстро вышла из кабинета в подсобку.

Она вернулась спустя минуту, выключила Эксилиум и уселась напротив Яна. На медицинской перчатке блестела полоска слизи.

– Вы можете снять наушники, Ян. У вас мокрое лицо, я советую воспользоваться салфетками. Есть какая-то обратная связь?

– Что это… было? – он выдрал из коробки комок салфеток и вытерся. – Что я только что видел?

– Не знаю, Ян. Что бы вы ни увидели – это фантом.

– Но вы… подняли с пола… и унесли…

– Я не выходила из комнаты. То, что вы видели, создано вашим воображением. Это принцип действия аппарата. Процесс вытеснения, или, если хотите, изгнания. Как в экзорцизме. Галлюцинация. Визуализация травмы – целиком или по частям. Я отправляла всю информацию вам на мейл. Вы не ознакомились.

– Но ведь у вас…

Ян посмотрел на ее перчатки в засохшей слизи. Психолог Нина быстро их сдернула.

– Ян, наше время, к сожалению, истекло, – она закрыла блокнот. – Надеюсь, в самое ближайшее время вы сможете оценить терапевтический эффект от аппарата Эксилиум. Я вам желаю успехов в творчестве.

– Но… я приду к вам на следующей неделе в это же время?

– Нет, к сожалению, терапия аппаратом Эксилиум предполагает только три сессии. Таков протокол.

– Тогда давайте продлим эту сессию. Пожалуйста! Я заплачу. Я прошу вас!

Она мотнула головой отрицательно.

– Но я решился! Я хочу избавиться от этого полностью. Хочу искупить свой грех. Я заплачу вам… тридцать! Нет, даже сорок. Кину на сбер! – Ян потянулся за телефоном.

– Ян, дело тут не в деньгах. – Она швырнула использованные перчатки в мусорное ведро. Потом обработала из пульверизатора спиртом то место, где валялось крыло. Наклонила голову, осмотрелась. Ленивый, обожравшийся голубь.

– Но я поверил в ваш метод. Слышите?! Я уверовал!

– Это не вопрос веры.

– А что тогда?! Я вам стал противен? Вы хотите, чтобы я нес этот грех до смерти?

– Я не оцениваю вас, Ян.

– Но вы больше не говорите, что на мне нет греха.

– Смотрите, Ян, как вы активно сейчас используете религиозную лексику. Рептильная зона мозга, которая отвечает за ощущение вины и греховности, у вас сейчас крайне возбуждена. Аппарат активно ее стимулировал. Вы в экзальтации. Продолжение терапии опасно для вашей психики.

Она поднялась, давая понять: разговор закончен. Ян тоже поднялся. Он был выше ее на голову.

– Вы знаете, Нина, – он подошел к ней вплотную. – Я вам не сказал одну вещь. В тот день я сделал еще кое-что. Я ее ударил. Это же важно для исповеди?

– У нас не исповедь, – в глубине ее сизых глаз он заметил страх. Она шагнула влево и тут же вправо – суетливо, как голубь в тщетной попытке выпрыгнуть из-под колес.

– А если я ударил Стешу, мою девочку, мою сладкую птичку – что помешает мне сейчас ударить вас, Нина?

– Я думаю, репутация… – прошептала она. – Вы испортите себе репутацию…

– Так вам никто не поверит. Я – звезда. Вы – пустое место.

Он вынул из ее пухлой руки блокнот и убрал в карман пиджака. Вельветовый пиджак в стиле кэжуал, он носится на простую футболку. Они купили его вместе со Стешей. Она выбирала.

Он взял психолога Нину чуть выше локтя – за дряблую кожу, облепленную дешевой синтетикой – и повел из кабинета в подсобку. Там было холодно. Очень холодно. Вдоль стены стояли черные мусорные пакеты. Не выпуская ее руки, Ян заглянул в один из пакетов и согнулся в рвотном позыве.

– Пожалуйста, Ян, – проворковала она. – Вам сейчас только кажется, что вы что-то видите. Этого нет!

Ян нашарил в кармане штанов, обтягивавших ее жирный зад, ключи от подсобки. Отшвырнул ее к стене, на мусорные пакеты – она противно заныла, – запер дверь и вернулся назад в кабинет.

Аппарат был простой. Всего несколько кнопок. Он включил движение огонька по распятию вверх-вниз-вправо-влево, но музыкальную кнопку не тронул.

Он сам будет петь.

Играю на крышах домов,

ушедших под воду.

И мне наливают на баре

крафтовый яд.

Но ты больше никогда,

Никогда ко мне не приходишь.

Прошу тебя, пожалуйста,

Позвони мне в ад.

Он не знал, как установить связь между голубым свечением и ритмом, но огонек сам подстроился. Мелодия легла идеально.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик на шесть.

Позвони мне в ад!

Чтоб за столик к грешникам сесть.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик в огне,

Позвони мне в ад!

Помоги мне.

На этот раз слезы шли тяжелее, а боль впилась коготками и острым клювом в грудную клетку. Ну, выходи, выходи же сюда, на свет, птичка певчая!

Я нюхаю черную соль

их мертвого моря,

Я вижу тех, кто уплыл,

Но вернулся назад.

Они говорят, ты тоже

Тоже вернешься скоро

Прошу тебя, пожалуйста…

На пике вдоха, когда огонек метнулся резко к вершине распятия, он вспомнил ее разбитое тело. Когда он приехал, она все еще лежала там, на асфальте, раскинув руки, растопырив тонкие пальцы. Как будто в последний момент передумала падать и попыталась взлететь. Одна рука была выгнута выше локтя под невозможным углом, и к черному небу, и к распахнутому окну их квартиры тянулся обломок сломанной кости.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик на шесть

Позвони мне в ад!

Я хочу с тобой рядом сесть.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик любой.

Позвони мне в ад!

И я сяду рядом с тобой…

Она разжала клюв и выскользнула тихо, почти без боли. Как будто пожалела его. Как будто, как всегда, уступила.

Он обнаружил ее в самом дальнем углу кабинета, за плюшевым зеленым диваном. Она лежала на полу. Нет, не птица. Скорее рептилия с перепончатым скользким крылышком. Второе было оторвано.

Он взял ее на руки – и она беспомощно зашипела.

– Пожалуйста, Ян! – психолог Нина замолотила в запертую дверь кулаками. – Ее нельзя выпускать! Она опасна! Ее надо утилизировать! Их обязательно нужно утилизировать!

Она затрепетала в его руках, и глаза ее подернулись белесой, в мелких морщинках, пленкой.

– Не бойся, милая. Я больше тебя не обижу, – прошептал Ян.

Он беспокоился, что она не перенесет дорогу домой: ее перламутровые чешуйки и бисеринки высохшей слизи сыпались на кожаное сиденье.

Он гнал на красный. И он успел.

На этот раз он сделает все как надо.

Он положил ее на дно ванны, включил душ и сказал:

– Пожалуйста, пой мне.

Она молчала, прижимаясь обрубком крыла к холодной эмали.

Но к ночи освоилась, прислушалась к шуму воды и запела.

ТЕКСТ ПЕСНИ

Ты помнишь наизусть номера

телефонов мертвых,

Я знаю язык, на котором

они говорят.

Никто другой не услышит,

Никто другой не поймет их.

Прошу тебя, пожалуйста,

позвони мне в ад.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик на шесть.

Позвони мне в ад!

Помоги голодной душе.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик в огне,

Позвони мне в ад!

Помоги мне.

Играю на крышах домов,

ушедших под воду.

И мне наливают на баре

крафтовый яд.

Но ты больше никогда,

Никогда ко мне не приходишь.

Прошу тебя, пожалуйста,

Позвони мне в ад.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик на шесть.

Позвони мне в ад!

Чтоб за столик к грешникам сесть.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик в огне,

Позвони мне в ад!

Помоги мне.

Я нюхаю черную соль

их мертвого моря,

Я вижу тех, кто уплыл,

Но вернулся назад.

Они говорят, ты тоже

Тоже вернешься скоро

Прошу тебя, пожалуйста,

позвони мне в ад.

Позвони мне в ад!

Только чтобы наверняка.

Позвони мне в ад!

Только не звони праведникам.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик на шесть

Позвони мне в ад!

Я хочу с тобой рядом сесть.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик любой.

Позвони мне в ад!

И я сяду рядом с тобой.

Позвони мне в ад!

Мы закажем столик в огне,

Позвони мне в ад!

Помоги мне.

Серебряный Ашолотль

Он и сам не знал, что увидел раньше, а что потом. Лапку белки, вросшую в розовый снежный ком, как в заледеневший арбуз – или хвост чешуйчатой твари. Сначала, кажется, все же белку. Она будто махала ему из-под снега скрюченной бурой лапкой, зазывая – иди, я здесь! – и он просто взял и перешагнул через ограждение и спрыгнул в заледеневший сугроб, серой коркой выстилавший дно бассейна у выключенного фонтана, и послушно пошел на зов. Он, конечно, понимал, что так нельзя делать – но вдруг ее еще можно было спасти, отогреть, эту замерзшую белку. И пока он шел по дну Большого каскада, увязая в снежном крошеве и поскальзываясь на льду, и пока из оставляемых им следов сочилась вода, и пока вся группа визжала ему в спину «Шимон пошел к Шамшону! Шимон пошел к Шамшону!», и пока историчка на весь Петергоф голосила «Запрещено!», и пока охранник лениво бежал в их сторону, Шимон заметил хвост твари. Извивающийся, серебристый, полупрозрачный, хвост мелькнул в разинутой пасти одной из восьми позолоченных рыбин, окружавших позолоченного Самсона и раздираемого им льва, – на секунду мелькнул и тут же исчез, как будто рыбина эту тварь проглотила. И Шимон подумал, что ему, наверное, показалось.

Он успел вскарабкаться на скользкую гранитную груду раньше охранника. Он копнул ботинком арбузную мякоть снега. Там, под снегом, у мускулистых позолоченных ног Самсона, на камнях должно было быть продолжение лапки – вся остальная белка. Но не было. Только скрюченная, мерзлая, покрытая мехом конечность, с одной стороны обглоданная.

И тогда Шимон метнулся к позолоченной рыбине, одной из восьми, и заглянул ей в рот. Никого. Никакой чешуйчатой твари, сожравшей белку. Рот у рыбины был наглухо заделан позолоченной бронзой, а из глотки торчал металлический краник, из которого в летний сезон выпрастывался фонтанчик. И зачем-то – прежде чем подумать, прежде чем понять, что не сто́ит, – он сдернул варежку и сунул пальцы в проржавевшее ледяное отверстие краника в рыбьей пасти. И ему стало больно.

– Укусила! – взвизгнул Шимон и выдернул руку; из указательного пальца шла кровь. – Она меня укусила!

– Кто тебя укусил?! – как раз подоспел охранник. – Белка, что ли? Ты чо, парень, совсем дурак? Куда лезешь? Тут же табличка, для дураков, читать умеешь? «Проход закрыт»! И еще вон! – охранник ткнул в другую табличку. – Что написано?!

– «Осторожно, белки!» – покорно прочел Шимон.

– Понимаешь, что это значит?!

– Понимаю. – Шимон покосился на беличью лапку. – Значит, белкам тут находиться опасно.

Шимон шмыгнул носом. На холоде у него всегда текли сопли, а бумажные платочки он потерял, поэтому просто шмыгал.

– Идиот! Тут тебе находиться опасно, а не белкам! Белки разносят бешенство! Если белка тебя укусила, придется уколы делать. Сорок уколов в живот от бешенства. А если ты просто об кран поранился, то от столбняка. Кран-то ржавый.

– Меня не белка укусила, а рыбина! Или ящерица, не знаю… Чешуйчатая.

– Чешуйчатая, значит, – ухмыльнулся охранник, явно не веря.

– Да! Чешуйчатая! С хвостом! Она, наверное, съела белку. – Шимон указал распухшим, кровоточащим пальцем под ноги Самсону.

Охранник уперся взглядом в беличью лапку:

– Ё!.. кэлэмэнэ!.. Это что такое?!

– Это белка… была.

– Так. Давай отсюда. Чтоб больше мне за заграждение не лез. – Охранник подтолкнул Шимона в сторону притихшей группы и рявкнул историчке: – Ваш ребенок? Чего не следите? С какой стати вообще экскурсия в феврале?

– У нас программа «Русская зимушка-зима в Петергофе». – Историчка сочла за благо ответить только на последний вопрос. – Так, пятый «бэ», строимся парами и идем за мной!

– Я с Шимоном в пару не встану, у него сопли, – сказал Петя Беленкин, шарахнувшись от протянутой Шимоном руки. – Сопли и бешенство!

Все захихикали.

– Шимон со мной теперь будет. – Историчка взяла Шимона за рукав и потащила по утоптанной снежной дорожке в сторону от бассейна с Самсоном; остальные покорно последовали за ними.

Она прошла с десяток шагов, уводя свое стадо на безопасное расстояние от охранника, и остановилась.

– Так и будем с Шимоном в паре ходить, пока я не встречусь с его родителями, – мстительно добавила историчка и выпустила рукав.

– А у него только мама! – сказал Беленкин. – А папа у Шимона предатель!

– Откуда ты знаешь?! – крикнул Шимон, и тут же, конечно, сообразил, что надо было ответить не так, и тут же добавил: – Мой папа не предатель, ты врешь! – но это прозвучало фальшиво и запоздало, как будто бы сам он врал.

Откуда он знает? Откуда знает Беленкин, что говорит Шимону за ужином мать? Они ведь ужинают на кухне одни, их ведь никто не слышит! Откуда он знает, что она говорит, что папа их бросил, что папа завел себе другую семью, что папа – предатель? Не может же быть, что она рассказывает об этом не только Шимону, а всем вообще, приходит, к примеру, на родительское собрание и там объявляет, что муж ее бросил одну с ребенком?

– Предатель? – историчка выпучила глаза и застыла, как хищная ящерица, почуявшая запах несвежей раны. Отец ему рассказывал, что бывает такая ящерица, которая ходит по пятам за раненым зверем много дней или даже недель и ждет, когда он совсем ослабнет, чтобы его сожрать. Все думают, что так делает игуана, но папа сказал, что это неправда про игуан, игуаны исключительно травоядные, а это другая ящерица, Шимон теперь не помнил какая, а папу было уже не спросить. Сообщения больше не доставлялись, даже когда Шимон тайком от матери включил ви-пи-эн. Наверное, папа сменил телефонный номер и удалил свои страницы во всех соцсетях. И у него, Шимона, тоже был теперь другой номер – мать поменяла.

Шимон хлюпнул носом и подумал, что они ведь сейчас все думают, что он плачет. А он не плачет, это просто от холода сопли, и слезятся глаза, и нечем их вытереть.

– Да, предатель! – затараторил Беленкин. – Он уехал! В Америку! В лабораторию НАТО! Разрабатывать оружие против России!

– Мой папа не предатель, – выдохнул Шимон с облегчением: слава богу, речь шла не о том настоящем предательстве, о котором знали они вдвоем с мамой, а о другом, несправедливом и ненастоящем. – Он не разрабатывает оружие. Он ученый. Биолог.

– Вот он и разрабатывает биологическое оружие против нашей страны!

– Он изучает амфибий и земноводных! – взвизгнул Шимон, и струйка соплей и слез скользнула в сугроб – уже не от холода, а оттого, что его укусила за палец тварь, а никто не верит, оттого, что еще год назад у него был папа, а теперь нет, оттого, что его папа предатель, оттого, что папа уехал туда, а они с мамой остались здесь, в Петербурге, оттого, что он взял с собой туда другую женщину и другого ребенка, оттого, что он сменил телефон и удалил свой аккаунт, оттого, что мама запрещает Шимону про него даже спрашивать и не дает его номер, и говорит, что не знает, как с ним связаться, и врет. Оттого, что от папы ему осталось только вычурное, нелепое имя Шимон, из-за которого над ним все смеются и дразнят, как будто он шепелявит и не говорит букву «сэ», а он правда не Симон и не Семен, а Шимон, потому что это древнееврейское имя, и «шэ» там правильно, и папа его так назвал.

Историчка брезгливо протянула Шимону салфетку и тут же отдернула руку, будто боялась соприкоснуться с сыном предателя пальцами. Обвела глазами выстроившийся парами пятый «бэ»:

– Я хотела распахнуть для вас дверь, ведущую в гроты под фонтанами Большого каскада! Приоткрыть вам дверь в прошлое, показать вам старинную систему подачи воды! – в голосе исторички позвякивал и подрагивал ледяной колокольчик праведного гнева. – Уникальная возможность увидеть подземные коммуникации царской России, прежде чем они будут реконструированы в ходе ремонта! В эти гроты зимой не пускают. Но как экскурсоводу со стажем мне сделали исключение. Дали ключ, – историчка вынула из сумочки увесистый, мутно поблескивавший, на вид весьма древний ключ и торжественно продемонстрировала пятому «бэ». – Это ключ от подземных гротов, в которые мы НЕ пойдем.

– Почему это?.. Как это?.. – заканючили все, кроме вытиравшего сопли Шимона. – Ну пожалуйста!.. Мы хотим в гроты!.. В подземные гроты!..

– Нет. С таким поведением… – историчка стрельнула взглядом в Шимона, – …с таким непредсказуемым поведением это просто опасно. В гротах тесно и скользко.

– Ну пожалуйста, пожалуйста!.. Давайте пойдем без Шимона!

– Невозможно. Я не могу его здесь одного оставить.

– Я буду вести себя хорошо, – заверил ее Шимон. Ему тоже хотелось в грот.

– Нет, – историчка была непреклонна. – Я не готова нести ответственность. Экскурсия сегодня будет только на воздухе, – она бросила ключ назад в сумочку. – Итак, центральный фонтан – Самсон, раздирающий пасть льву…

– Из-за тебя все, придурок! – прошипела Шимону Настя Шмелева, самая красивая девочка в классе, у которой уже даже наметилась грудь.

– А чо ты ждала от предателя? – философски поинтересовался Беленкин.

– …Изначально по замыслу Петра I это должен был быть не Самсон со львом, а Геракл, побеждающий Лернейскую гидру. Кто знает, кто такая Лернейская гидра? – Историчка победоносно оглядела пятый «бэ», явно не рассчитывая на ответ, но Шимон подал голос – о гидре он читал в черной книжке, там на обложке был оранжевый мужик в юбке и с арфой:

– Это древняя греческая змея со ста головами!

Все с воодушевлением засмеялись, уверенные, что он сказал глупость, но историчка поджала губы – не с презрением, как сделал бы победитель, а с досадой, как делает проигравший, и смешки тут же стихли.

– По разным версиям мифа, у чудовища было от семи до ста змеиных голов, – сварливо уточнила она. – Средняя голова – бессмертна. Согласно мифу, Лернейская гидра являлась самой ядовитой на земле тварью: от одного лишь ее дыхания все живое вокруг гибло…

– Вау, это же получается, у нас было химическое оружие! – восторженно встрял Беленкин. Историчка снова скривила рот – на этот раз брезгливо.

– Не у нас, а у греков, придурок! – сказала Настя Шмелева.

Беленкин хотел было возразить, но в последний момент сдержался: лишиться расположения сразу и исторички, и Насти Шмелевой было страшно. Он плотно сжал губы и нелепо, по-кроличьи задвигал напряженным ртом, как будто невысказанные слова норовили прорваться наружу, а он их всеми силами сдерживал, – а потом вдруг харкнул Шимону под ноги, как будто слова превратились в слизистую ядовитую гидру и бросились в снег, и проделали там себе норку, и теперь будут жить под снегом, под мерзлой землей, под фонтанами…

– При Петре фонтан так и не был построен, – продолжила историчка. – Новый подъем строительства в Петергофе случился при императрице Анне Иоанновне…

Шимон аккуратно, носком ботинка, подтолкнул мерзлый комочек грязного снега к тому месту, в которое харкнул Беленкин, расположил его так, чтобы комочек полностью заблокировал вход в «норку», и вдавил подошвой в сугроб. Чтобы слюни Беленкина, которые стали гидрой, никогда оттуда не вылезли.

– …В 1735 году по распоряжению императрицы в ковше Большого каскада появился фонтан-монумент в честь победы России над Швецией…

– Йес! – прошипел Беленкин и дернул согнутой в локте, сжатой в кулак рукой. – Шведы сосут!

– …под названием «Самсон, раздирающий пасть льва». От первоначальной идеи с Гераклом и Лернейской гидрой Анна Иоанновна отказалась, объяснив это так: «оной гидры низложение нашему ашолотлю бесприятно будет, понеже ако гидра, тако и ашолотль суть ползучие твари».

– Чо? – выпучил глаза Беленкин. – Какие твари? Ничо не понял.

– Для особо одаренных – государыня императрица сказала следующее: «Победа над этой гидрой будет неприятна моему аксолотлю, поскольку и гидра, и аксолотль – ползучие твари». Судя по документам той эпохи, любимым питомцем императрицы Анны Иоанновны в течение какого-то времени был аксолотль. Кто знает, что это за животное?

– Змея, – уверенно ответил Беленкин. – Раз ползает.

– Не змея, – тихо возразил Шимон. – Аксолотль – это личинка амбистомы.

– Ну ты бо-о-о-тан! – презрительно протянула Настя Шмелева и закатила глаза.

И тут же, как по команде, опять раздались смешки – на этот раз не звонкие, как когда смеются над чем-то глупым, а сдавленные, как когда смеются над чем-то умным. Над Шимоном часто смеялись, и он давно уже вывел закономерность: над тем, что им кажется глупым, они смеются через рот, звонко; над тем, что им кажется слишком умным и «ботанским» – хихикают через сморщенный нос, с подфыркиванием, как если бы обнюхивали что-то несвежее.

Шимон был «ботаном» только по биологии. Он и раньше любил биологию, потому что любил отца – но теперь, когда отец исчез из Шимоновой жизни («Он предатель! Считай, что он умер! Для нас он у-умер!» – вопила мать с подвыванием.), Шимон полюбил биологию еще крепче, полюбил ее неистово, потому что эта любовь к науке была как будто наследственной, генетической, подтверждавшей ту, другую любовь, кровную. А еще потому, что именно в биологии как будто бы заключалась надежда на новую встречу. Когда-нибудь Шимон станет большим ученым, приедет с докладом на международную конференцию, и там, на высокой кафедре, в свете прожекторов, из первого ряда его увидит отец, уже постаревший и даже, наверное, с бородой. Услышит блестящее Шимоново выступление и как все ему хлопают, и тоже будет хлопать ему из первого ряда, и выбежит на сцену, и скажет: «Это мой сын!..»

– Амбистома – взрослая форма, земноводное типа ящерицы, обитает у берегов Карибского моря, вымирающий вид, – продолжил Шимон громче, как будто уже стоял на той самой кафедре. – А аксолотль – личинка, детская форма. Как гусеница для бабочки или как головастик для лягушки. Он такой, типа сплюснутой рыбы с лапками. Аксолотль проходит метаморфоз и превращается во взрослую амбистому, только если сам так решит или его заставят. А если он сам не хочет и никто его не заставляет – навсегда остается детской формой.

Смешки стихли. Более того – они его слушали. Даже Беленкин слушал, вычерчивая носком ботинка в снегу букву Z. Даже историчка слушала почти с интересом.

– …При этом аксолотль увеличивается в размерах и способен размножаться, – продолжил Шимон. – То есть он может рожать новых аксолотлей, которые тоже сами решают, взрослеть им или нет, – он обвел взглядом аудиторию и выложил козырь: – А если аксолотлю оторвать лапку, она снова отрастет!

– Да ладно? – недоверчиво скривился Котич. Котича в классе уважали, потому что у него брат был в десятом и Котич вместе с десятым каждую субботу лазал в заброшки.

– Сто пудов! – заявил Шимон и тут же выложил еще один козырь, самый главный: – У нас дома жил аксолотль, в аквариуме. Мой папа его изучал! Так что про лапу – это я лично видел!

…Аксолотль прожил у них недолго. Он умер позапрошлым летом – скорее всего, оттого, что в Петербурге несколько дней стояла жуткая жара и вода в аквариуме нагрелась, а аксолотлям нужно, чтобы вода была не выше 20 градусов. А может быть, оттого, что отец попытался превратить его в амбистому и снизил уровень воды, и что-то ему туда добавил, в аквариум. Сразу после гибели аксолотля отец от них съехал к «этой». К другой жене. Как будто вместе с бледно-розовым, дохлым, всплывшим брюшком вверх аксолотлем издохла и их семья. Как будто эта теплая вода вдруг стала последней каплей. Как будто мамина любимая присказка, что папа сам и есть аксолотль – большой ребенок, умеющий размножаться, – его наконец взбесила, и он вдруг совершил метаморфоз, и повзрослел, и стал кем-то совсем другим, и ушел…

– Так я не понял, твой папа что же – лапу этому зверьку оторвал? – гневно вопросил Беленкин.

– Ну… для науки, – неуверенно отозвался Шимон; ему и самому тогда не понравилась история с лапой. – Она потом отросла! Я сам видел.

– Я в шоке, – сказала Шмелева.

– Фашистские эксперименты, – со знанием дела кивнул Беленкин.

Все зашушукались.

– Это называется регенерация… – продолжил было Шимон.

– Дегенерация! – заржал Вася Луньков, лучший друг Котича.

– Регенерация – это когда…

Они засмеялись над ним как над глупым – открытыми ртами, звонко. Они больше его не слушали. Шимон потерял симпатию аудитории так же быстро, как завоевал. Историчка отвернулась и двинулась вдоль канала в сторону Финского залива. И они все тоже от него отвернулись и пошли за ней следом. Беленкин пристроился третьим к Лунькову и Котичу.

Шимон побрел за всеми последним, без пары.

– …Как вы видите, все фонтаны дворцово-паркового ансамбля Петергоф – золоченые. Единственный серебряный фонтан ансамбля, называвшийся Щучий, располагался вот здесь, – историчка махнула рукой в сторону невнятного месива из снега, строительного мусора, труб и металлических свай на дне обезвоженного канала. – Серебряный Щучий фонтан был демонтирован в 1736-м году по приказу императрицы Анны, а ведшая к нему из грота серебряная труба наглухо заделана. Императрица была суеверна и вбила себе в голову, что в этой трубе поселилось чудовище, которое нужно замуровать.

– Какое чудовище? – синхронно спросили Шимон и Беленкин.

– Тот самый аксолотль, любимый питомец Анны. В один прекрасный день, прогуливаясь у Щучьего фонтана с чашей, в которой сидел аксолотль, Анна споткнулась. Чаша упала и разбилась. Анна Иоанновна подобрала аксолотля и сунула его под струи фонтана – вероятно, чтобы спасти животное от пересыхания. Тогда аксолотль укусил хозяйку за палец – а она сочла его демоном. «Ибо кровью нашей обагрившись, богомерзкая тварь в пасти Щуки сокрылась, а речь твари диавольская в голове нашей зазвучала».

– Вообще голоса в голове бывают, когда кукуха уехала, – со знанием дела сказала Настя Шмелева: ее мама была психологом.

– Голоса в голове – действительно признак помешательства, – историчка зачем-то пощупала свой вязаный вишневый берет, будто хотела удостовериться, что ее кукуха на месте. – Судя по всему, у императрицы случился дебют шизофрении, в результате которого она испугалась несчастного аксолотля и решила, что он страшный монстр.

– А еще она говорила о себе «мы». Это тоже симптом: раздвоение личности, – закрепила успех Шмелева.

– Интересная теория – но неверная. Это языковая норма того времени для царской особы, – возразила историчка почти беззлобно.

– Идиотская норма была в том времени, – обиделась Настя Шмелева.

– Времена не выбирают, – одернула ее историчка. Она часто повторяла эту фразу – и всегда с той же строго-предостерегающей интонацией, с какой взрослые говорят детям, что с набитым ртом не смеются. Как будто она опасалась, что они вдруг возьмут – и выберут себе время, хотя время выбирать не положено.

– А аксолотль – он что, там до сих пор замурован? – Шимон покосился на дно канала.

– Акшолотль там до ших пор жамурован? – шепелявым эхом передразнил Беленкин, но захихикали не все и без энтузиазма, для виду: им самим было интересно.

– Прошло почти три столетия, – сказала историчка специальным торжественным голосом. Она применяла его, когда хотела подчеркнуть либо что время неумолимо и все проходит, либо что времена не меняются и все повторяется. – Время неумолимо. Едва ли от аксолотля что-то осталось.

– Он мог мумифицироваться, – упрямо возразил Шимон.

– В таком случае мумию скоро найдут в трубе. Сейчас ее как раз демонтируют, – историчка снова указала на развороченное дно канала, и Шимон вдруг заметил, что одна из труб – довольно тонкая, серебристая – торчит из снега голодным, раззявленным хоботком. А еще он заметил что-то темное на снегу, похожее на мертвую птицу. И следы перепончатых лап. Возможно, утиных. Или… дьявольской твари, которая умеет говорить в голове? Может, он и не заметил бы лапку несчастной белки там, у Самсона, если б кто-то не прошептал «иди, я здесь» в его голове?..

– Трубу что же, размуровали? – Шимон шмыгнул носом. – Труба больше не заделана?

– Не жаделана! – обрадовался Беленкин. – Но ты не парься, придурок, оно давно уже ждохло!

– Оно могло быть в анабиозе, а теперь от света проснулось, – сказал Шимон. – И вылезло, чтоб поесть.

Они опять над ним засмеялись – весело, звонко, ртами. Их смех разнесся в воздухе над гранитными берегами, над треугольными елками, над царским дворцом, над снежными аллеями парка, над золотыми фонтанами, надо львом с разорванной пастью, над всем этим сверкающим сказочным местом, а Шимон ждал конца их смеха и представлял, как там, внизу, под фонтанами, в канализации сидит голодная тварь, которая проспала триста лет и тоже слышит их смех.

* * *

Он знал, что нельзя копаться в чужих вещах, и уж тем более чужую вещь нельзя брать. Но этот ключ – он как будто кричал Шимону из распахнутой пасти крокодиловокожей сумки, как будто его упрашивал: возьми меня, унеси меня, верни меня на мое законное место – в дверь подземного грота.

В забегаловку рядом с парком они зашли, чтоб не мерзнуть на улице, пока к ним по пробкам едет школьный автобус: историчка, Шимон и еще шестеро шимоновых одноклассников, которых родители не забрали сразу после экскурсии. Они заняли самый большой стол в забегаловке, историчка взяла кошелек и пошла на кассу, а сумку оставила на сиденье, чтобы застолбить свою территорию у окна. Остальные – все, кроме Шимона – рванули следом за ней за маффинами и шоколадными круассанами, а Шимон остался один за столом: карманных денег у него не было. И вот теперь раскрытая сумка лежала на стуле прямо рядом с Шимоном, и в раскрытом сумочном зеве, между лекарственной упаковкой и замызганной пудреницей, тускло поблескивал старый, массивный ключ. Тот самый, от подземного грота. Шимон покосился на историчку: она по-прежнему стояла на кассе в окружении счастливчиков, выбиравших круассаны и маффины. Они все прилипли к витрине, на него никто не смотрел.

– Это ради науки, – шепнул Шимон крокодиловой сумке, как будто она требовала от него объяснений.

Он вынул из сумки ключ, сунул к себе в карман куртки, осторожно выскользнул из забегаловки – и побежал обратно. К золотым фонтанам, к Самсону, к дворцу, к шахматно расчерченной черно-белыми клетками дворцовой террасе, с которой, по словам исторички, они вошли бы в Верхний грот, а из Верхнего грота в Нижний, если бы не Шимон и его ужасное поведение.

Вход на шахматную площадку был огорожен весьма условной и хлипкой металлоконструкцией, через которую Шимон легко перебрался. Но внизу, у подножия Большого каскада, маячил тот самый охранник, который прогнал его от Самсона – и теперь он смотрел, как Шимон семенит через скользкое, продуваемое ледяным балтийским ветром шахматное поле одинокой, отчаянной пешкой. Это ради науки. Тварь наверняка скрывается в гротах. Если б он, Шимон, был вышедшей из анабиоза древней тварью, он бы скрывался в гроте…

– А ну назад, придурок! На террасу зимой нельзя! – заорал охранник; ему явно было лень карабкаться вверх по дворцовой лестнице, и он надеялся, что Шимон уйдет сам. И уж конечно, охраннику в голову не могло прийти, что у Шимона есть ключ.

Шимон торопливо, с третьей попытки, окоченевшими пальцами вставил ключ в навесной замок на кованых чугунных воротах в полукруглой арке и попробовал повернуть. Получилось. Ключ сделал два оборота – и запорная дужка отщелкнулась.

Шимон вбежал внутрь, в холодный и сырой полумрак Верхнего грота, и включил в мобильном телефоне фонарик. Стены из бежевых известняковых булыжников – как древняя кладка драконьих яиц. Мраморная раковина в груде строительных инструментов и сложенных змеиными кольцами шлангов. Золотая морда рыбоподобной рогатой твари на стене над мраморной раковиной. И два темных сводчатых коридора, расходящихся из Верхнего грота вправо и влево. Нужно выбрать, направо или налево, как в русских сказках на перепутье. Правда, в сказках обычно есть три пути, а тут только два… Или тоже три? Точно, три. Третий путь – это выйти назад, наружу, пока не поздно. Пока его не поймал охранник. Как там было?.. Кажется, «налево пойдешь – коня потеряешь; направо пойдешь – себя потеряешь; назад пойдешь – и себя, и коня потеряешь». Нет, назад он не пойдет. Он пойдет налево – тем более коня у Шимона нет, так что терять ему нечего. Интересно, сколько минут у него в запасе, пока охранник его догонит? Наверное, зависит от того, какую дорогу выберет охранник: ту же, что и Шимон (тогда минуты три максимум), – или другую, правую (тогда, может, и все пятнадцать). Есть ли шанс за это время найти гнездо твари в Нижнем гроте? Или, если ему повезет, вдруг он даже сфоткает саму тварь? Это станет настоящим научным открытием. Фото твари опубликуют в журнале «Сайенс». От отца он знал, что «Сайенс» – это главный научный журнал в Америке. Там, конечно, в Америке, сейчас одни русофобы – но такое фото они точно опубликуют: тварь, проспавшая триста лет под фонтанами. Отец откроет журнал – и увидит фото. А под фото увидит подпись: «Автор – Шимон Левитский».

Он пошел налево – по сводчатому старинному коридору, по скользким лестницам, становившимся все у́же и круче, по другим коридорам с обледеневшей кирпичной кладкой и свисавшими с арочных сводов сталактитами, вдоль зеленой толстой трубы, покрытой инеем и наледью, потом вдоль красной трубы. Он спускался все ниже, переступая через смерзшиеся мотки проволоки и проржавевшие, брошенные поперек прохода стремянки, огибая бурые хитросплетения подводок и вентилей, облепленные сосульками, как вспоротые и вывешенные на морозе кишки великана. Пахло сыростью, землей и почему-то гнилой картошкой. Шимон спустился еще на один уровень вниз по металлической лестнице и пошел вдоль косо, под наклоном установленной голубой трубы по узкому лазу, пригибая голову, чтобы не задевать потолок. Пару раз он, поскользнувшись, упал, и чуть не разбил мобильник – но вроде бы обошлось. Сигнала не было – его и не могло быть на такой глубине, – но фонарик исправно работал, только вот телефон из-за этого фонарика стремительно разряжался.

Голубая труба привела Шимона в грот Спрута. Это не было официальным названием, Шимон понятия не имел, как называется грот, но для себя так назвал. Потому что труба оканчивалась чем-то очень похожим на железного спрута, воздевавшего более узкие, чем основная труба, извивающиеся, заледеневшие, голубые щупальца-трубы вверх и вонзавшего их в круглые дыры в сводчатом потолке. У основания каждой из голубых труб крепилось по вентилю – и Шимон подумал, что вдруг это не вентили, а рули, которые управляли движением щупалец, и попробовал их даже покрутить, но вентили промерзли и не поддались.

Пол в гроте Спрута был с одной стороны разломан и вскрыт, и от свинцового туловища спрута к разлому вела глубокая, присыпанная заиндевевшей землей траншея. И там, в траншее, на тонком, как слой пудры на шоколадном маффине, налете инея Шимон увидел следы. Отпечатки перепончатых лапок амфибии. Два ряда следов, разделенные тонкой, волнистой линией, прочерченной, вероятно, хвостом.

Мобильник противно пискнул, требуя подзарядки. Три процента. Надо бежать назад, пока он совсем не сел. Пока фонарик работает. Следы исчезали в центре траншеи – как будто тварь нырнула под землю, оставив после себя крошечный кратер. Мобильник снова пискнул, и фонарик потускнел, перейдя в режим экономии энергии. Шимон надел на укушенную руку перчатку, чтобы столбняк не попал через рану в кровь, и осторожно разгреб кусочки замерзшей грязи в том месте, где обрывались следы. Под слоем грязи оголилась культя распиленной серебристой трубы, и на поверхности ее, прямо рядом с черным, вонявшим плесенью зевом, в тусклом свете фонарика Шимон увидел выгравированную на позеленевшем серебре надпись:

Въ сей трубѣ во вѣки вѣковъ замурованъ демонъ, близъ острова Тобаго изловленный, Ашолотль Серебристый (Axolotl Teocuitlatl) именуемый, въ даръ государынѣ императрицѣ Аннѣ Іоанновнѣ супругомъ преподнесенный.

– А вот и не во веки веков, – сказал Шимон вслух, но не себе, а сам не понимая кому; у него было ощущение, что в гроте он не один. – Ремонтники распилили трубу.

Шимон сдернул перчатку, дрожащими пальцами включил камеру и попытался сфотографировать надпись для журнала «Сайенс», но не смог сфокусироваться: слишком темно, а вспышка не хотела работать – вероятно, из-за фонарика. Шимон выключил фонарик, но вспышка не заработала. На экране мобильного появилась надпись «функция вспышки недоступна, зарядите устройство». Тогда Шимон сфотографировал надпись без вспышки, но для телефона это оказалось последней каплей: коротко пискнув, он выключился совсем, и Шимон оказался в кромешной, холодной тьме.

И во тьме он услышал тонкий, почти невыносимый, как вилкой по стеклу, скрежет, и внутри его головы сквозь этот скрежет раздался шепот:

«мне нуж-жна вода

под с-самсоном с-слиш-шком мало талой-й воды»

А потом Шимону в глаза ударил ослепительно-яркий свет фонаря и пронзительный тонкий скрежет и шепот мгновенно стихли, утонув в разъяренном оре охранника. Его ор разбивался о стены и низкие своды грота, разлетался на куски, и эти куски метались вокруг Шимона в напрасных поисках выхода, и сталкивались друг с другом, и дробились на все более мелкие части:

– Идиот!.. иот!.. от!.. т-т!.. Урод!.. род!.. от!.. т-т!.. Придурок!.. дурок!.. урок!.. рок!.. ок!.. к-к!.. Ну ты получишь!.. ты получишь!.. получишь!.. лучишь!.. чишь!.. ишь!.. ш-ш!..

* * *

Мать не орала. Только прошипела по-змеиному, когда охранник и историчка передали ей Шимона с рук на руки, что он вес-с-сь в отца, такой же не думающ-щ-щий ни о ком, кроме с-с-себя, ч-ч-человек, – а потом и вовсе перестала с ним разговаривать. Ходила по дому с застывшим, бледным, безжизненным, как у отрубленной головы Лернейской гидры, лицом, и если обращалась к Шимону, то только, как она сама это называла, в рамках материнских обязанностей: «еда на плите», «запись в поликлинику на укол в пятнадцать ноль ноль», «пора спать».

От столбняка Шимон был уже привит, а от бешенства оказалось всего-навсего шесть, а вовсе не сорок уколов, и не в живот, а в плечо. Он попытался и матери, и в поликлинике медсестре объяснить, что и эти шесть уколов ему ни к чему, потому что укусила его не белка, а амфибия, которая вылезла из разлома в трубе после трехсотлетнего сна, и что это земноводная тварь, а земноводные не переносят бешенство. Как доказательство существования твари он попытался предъявить им снятый там, в гроте, кадр с гравировкой на серебряной трубе – но оказалось, что без вспышки фото вообще не вышло и в памяти телефона остался только мутный темный квадратик.

Они ему, конечно же, не поверили. Мать ничего не сказала, только отвернула от него лернейское, злое лицо, а медсестра посмеялась – звонко, открытым ртом, как если бы Шимон сказал глупость.

Тем не менее Шимон считал, что ему повезло. Ведь фактически, если не считать шести уколов в плечо, он остался без наказания. Ледяное молчание, которое мать использовала в качестве пытки не в первый раз, с годами он научился переносить достаточно хорошо, а сейчас и вовсе использовал демонстративное ее невнимание как возможность спокойно заниматься своими делами. Она, конечно, хотела бы лишить его доступа к ноутбуку и интернету, но не могла: часть школьных заданий была в Сети в электронном виде, поэтому она просто запретила ему соцсети и игры. Пару раз она нарочно врывалась к нему в комнату без предупреждения и без стука, надеясь подловить на нарушении запрета, чтобы тогда, со своей стороны, не роняя достоинства, нарушить обет молчания, тяготивший ее в этот раз больше, чем провинившегося Шимона, и вволю на него поорать – но оба раза заставала его за чтением статей про Российскую империю и Западную Европу в XVII веке. И решала, что он делает домашнее задание по истории. И уходила молча, ни с чем.

Это не было домашним заданием. Это было в тысячу раз важней – то, что делал Шимон. Революция в биологии – вот что он делал. Революция, о которой узнает весь мир, а вместе с миром – отец.

Первым делом Шимон проанализировал источники в интернете на предмет того, как вообще эта тварь в XVIII веке могла попасть c острова Тобаго, упомянутого на серебряной трубе в гроте, к императрице Анне Иоанновне в Петергоф. Он создал документ под названием «Ашолотль Серебристый» и, как и полагается настоящему ученому-исследователю, по ходу работы делал выписки, а заодно набрасывал фрагменты своей будущей статьи в журнале «Сайенс», или даже, может быть, не статьи, а своей будущей речи с высокой кафедры. Того самого выступления на международной конференции, где он будет рассказывать о своем открытии всему миру, но главное – папе, сидящему в первом ряду.

«В чем первейшая задача ученого-биолога, стоящего на пороге открытия? Что ученый обязан сделать, прежде чем приступить непосредственно к отлову открытого им животного? Он обязан собрать информацию и сопоставить факты и данные. Факты же таковы. В 1710 году Анна Иоанновна, тогда еще не императрица, вышла замуж за герцога Курляндского по имени Фридрих Вильгельм. Брак продлился недолго: через два месяца Фридрих умер, а вдова провела еще какое-то время в Курляндии и вернулась в Россию. Получается, аксолотля она получила в дар от супруга в эти два месяца. А заодно и Курляндию, которая после его смерти досталась русским.

Смотрим, что такое Курляндия и не город ли это на побережье острова Тобаго. Это было бы логично: курляндец выловил аксолотля в приморской Курляндии, что на острове Тобаго, и подарил на свадьбу жене… Но нет. Остров Тобаго – это в Карибском море. А Курляндия – это вообще так в то время называлась территория Латвии. Между Латвией и Карибами, казалось бы, никакой связи. Но! Курляндия и Тобаго, вбитые вместе в поисковой строке, дают потрясающий результат! Выясняется, что в XVII веке, за сто лет до преподнесенного Анне подарка, остров Тобаго был на несколько лет колонизирован Латвией, то есть Курляндией. Значит, тварь курляндцы выловили еще тогда, в XVII веке. Привезли ее в Латвию – на память о пальмах, белом песке и изумрудной воде, на память о потерянном рае…»

Шимон долго копался в родословной Фридриха Вильгельма, мужа русской императрицы, но так до конца и не понял, был ли Фридрих внуком, правнуком или внучатым племянником того курляндского герцога, который колонизировал остров Тобаго. По большому счету, это было неважно…

«…По большому счету, это неважно. Очевидно, что тварь прожила в Курляндии сотню лет, прежде чем достаться сначала их латышскому Фридриху, а потом нашей русской Анне. Просто герцоги умирали один за другим, а карибская тварь жила себе и жила в какой-нибудь банке или аквариуме. Да еще неизвестно, сколько она прожила до того у себя на Тобаго. Зато точно известно, что после того она прожила еще триста лет замурованной в канализации Петергофа».

«Резонный вопрос: живут ли аксолотли по четыреста с лишним лет? Ответ очевиден: нет». Их собственный аксолотль прожил всего три года. Отец говорил, что в неволе продолжительность жизни аксолотля – максимум четыре-пять лет. В морских условиях – самое большее лет двадцать.

«Так с кем мы имеем дело?» Нет, не так. «С кем или с чем мы имеем дело?» Нет, лучше так: «Будучи ученым биологом, я задал себе вопрос: с кем или с чем я собираюсь иметь дело? С какой неизвестной науке тварью? С какой удивительной формой жизни? В тот момент я еще не знал ответа…» Тут он сделает паузу, посмотрит с кафедры в зал и встретится взглядом с отцом… Кстати, на каком языке он собирается выступать? А вдруг на русском не разрешат? Тогда придется отложить выступление на несколько лет, чтобы выучить английский. Хотя нет. Ведь речь идет об открытии мирового масштаба. Наверняка ему дадут переводчика.

«…но я уже понимал, что это уж точно не аксолотль. Аксолотли столько не живут. Ни одна из амфибий, известных современной биологической науке, не живет столько. И тогда я подумал: если современная наука бессильна, не следует ли обратиться за поиском ответа к мифологии, в которой отражена биологическая наука древних времен и в которой остался след доисторических земноводных? Возможно, Ашолотль Серебристый уже описан в легендах?»

А вот о чем Шимон точно не станет рассказывать на конференции – так это о том, что поиском следов Серебристого Ашолотля в легендах он занялся после того, как увидел в интернете рекламный баннер. Скорее всего, это была просто адресная реклама, и баннер всплыл потому, что Шимон делал много запросов про остров Тобаго, амфибий, аксолотлей, рыболовные снасти (надо же как-то поймать эту тварь для дальнейшего изучения!), а также про науатль – язык ацтеков, то есть древних индейцев, населявших остров Тобаго. Из «Википедии» Шимон узнал, что ашолотль, он же axolotl, состоит из двух слов, «атль» и «шолотль», и с языка ацтеков переводится как «морская собака» или «водяное чудовище». То есть по-русски называть его «аксолотлем» неправильно – так же как и Шимона неправильно звать Семеном. Ашолотль и Шимон произносятся через «ш» – потому что это правила древних языков.

Так вот, на баннере было изображено нелепое разноцветное существо с приплюснутой зубастой головой, обрамленной перьями, как у индейцев, со змеиными глазами, четырьмя кривыми перепончатыми лапами, чешуйчатым телом и серебристым рыбьим хвостом. Существо болталось на рыболовном крюке, причем как будто по доброй воле: оно, как питбуль, сжимало крюк челюстями и, видимо, мечтало быть выловленным. Морда твари отдаленно напоминала карикатурного аксолотля.

Надпись на баннере гласила:

«Рыболовный магазин

СЕРЕБРЯНЫЙ КАШАЛОТ

Ловим всех – от карпа до кашалота, от ерша до шолота.

В нашем ассортименте:

– современные высококачественные крючки, спиннинги, удилища, лески, поплавки, сети, жерлицы;

– все виды приманок, в том числе заговоренных шаманом;

– традиционные ненецкие мордушки из прутьев и неводы для перволедья, берестяные поплавки, грузила из оленьего рога;

– древняя нанайская анга для глухозимья;

– традиционные амурские остроги и колотушки для последнего льда;

– ацтекские трезубцы и копья для ловли на мелководье».

Шимон перечитал текст баннера трижды. Он не понимал значения половины слов, но звучали они магически, и все эти жерлицы, остроги, трезубцы, грузила из рогов, перволедье и глухозимье манили и завораживали, щекотали спину сзади, между лопаток, там, где дыбом встала бы на загривке шерсть у древнего человека. И как будто кровь от этих слов разогревалась и наполнялась мелкими шипучими пузырьками – как бульон в котелке над огнем, который развел первобытный нанайский или ацтекский охотник.

Но особенно впечатлили Шимона в рекламе кашалот и шолот. Что за рыба такая – шолот – он не знал, но на пару с серебряным кашалотом они были так удивительно созвучны Серебристому Ашолотлю, словно это был намек для Шимона лично, словно эти продавцы рыболовных снастей хотели разделить какое-то сокровенное, особое знание именно с ним.

Шимон ткнул в баннер.

На сайте рыболовного магазина не было почти ничего. Похоже, сайт находился на реконструкции. На главной странице помещался текст без картинок:

«Шолот – в ацтекской мифологии демон с собачьей головой, покровитель уродов и монстров, проводник в мир мертвых. По одной из древних легенд, в начале времен Шолот совокупился с Ледяной Саламандрой, умевшей находиться в огне, не сгорая, а также с Огненной Рыбой, умевшей поджигать море, и втроем они породили дитя, которое стало бессмертным, ибо умирая, не умирает, но перерождается в нечто иное. Однажды дитя Шолота проголодается и превратится в того, кто сожрет весь мир – и после ряда эпидемий и войн настанет конец времен. Согласно древнему календарю ацтеков, конец времен случится в этом году.

Окунь обыкновенный – вид лучеперых рыб рода пресноводных окуней семейства окуневых. Водится в пресных, в основном равнинных водоемах Европы и Северной Азии. Нерест происходит ранней весной, самка окуня откладывает икринки в виде длинной студенистой ленты. Окунь – излюбленный объект любительского рыболовства, в отдельных регионах имеет важное промысловое значение.

Рыбак! Ты хочешь кого-то поймать? У нас есть все необходимое для этого. Адрес: Петродворцовый р-н, Петергоф, Ропшинское шоссе, 1».

Телефона на сайте не было.

Шимон скопировал текст про Шолота в свой файл с заметками и напечатал еще несколько слов для своей будущей речи на конференции: «После тщательного анализа ацтекских мифов я пришел к выводу, что мы, похоже, имеем дело с древнейшим видом земноводного, проходящего через бесконечный метаморфоз. Есть ли основания верить, что он уничтожит мир? Даже если риск невелик – мой долг как ученого поймать его, обезвредить и изучить».

* * *

После укола от бешенства Шимон поехал не в школу ко второму уроку, а в Петергоф, на Ропшинское шоссе.

«Серебристый кашалот» располагался в длинном сером здании, неприметный в ряду многочисленных магазинчиков, между «Детской обувью» и «Бытовой химией». Даже вывеска на двери была какая-то блеклая, мелким шрифтом – как будто специально, чтобы рыболовный магазин никто не заметил, чтобы все проходили мимо.

Шимон вошел. Внутри тоже не было ничего примечательного. Штабеля разнокалиберных удочек, на вид вполне современных и совсем не нанайских; катушки с лесками; крючки в целлофановых пакетиках; металлические конструкции со спицами, пружинами, колесиками и флажками; разноцветные силиконовые и металлические рыбки-приманки; стеллаж с прикормками, какими-то вообще человеческими: «жареные семечки», «перловка», «кукуруза зеленая тутти-фрутти»… Ни грузил из оленьего рога, ни острог, ни трезубцев, ни копий.

Продавец, тощий мужичок с покрытой пигментными пятнами лысиной и бородой цвета ржавчины, такой длинной, как будто она призвана была компенсировать отсутствие растительности на голове сверху, неподвижно сидел за прилавком, сонно уставившись в одну точку. Он был похож на дремлющую в камнях ящерицу и не проявлял ни малейшего интереса к бродившему среди рыболовных снастей Шимону.

Покружив по помещению, Шимон подошел к прилавку сам.

– Мне для последнего льда что-нибудь, – сказал он, стараясь звучать как можно более бесстрастно и профессионально. Так, будто для первого льда и для глухозимья у него все уже есть.

– Че? Для какого льда? – продавец поморщился со смесью раздражения и изумления, как будто по магазину летала муха, а потом вдруг заговорила.

– Ну… чтобы кого-то ловить… кто плавает подо льдом, – смутился Шимон.

– Ты, мальчик, лучше летом рыбу лови. Подледная рыбалка – это для новичков не годится. Провалишься – и привет.

– Не провалюсь! Там мелко.

– Где – там? – в сонных глазах продавца насадочным мотылем шевельнулось любопытство.

– Ну… кое-где. В одном месте, – туманно ответил Шимон.

– А вот это правильно! – продавец еще больше оживился. – Если знаешь клевное место, никому о нем не надо рассказывать. Это ты молодец.

– Так где у вас остроги, копья, трезубцы? – вдохновленный внезапным успехом, спросил Шимон. – И еще эта… – он суетливо вынул из рюкзака тетрадку по математике, на последней странице которой были выписаны слова, чтобы не забыть, – …мордушка. И анга! У вас на сайте это все есть. А здесь почему-то нет.

– Да не, какие остроги, какие мордушки! Мы обычный, простой магазин рыболовных товаров. У нас сайт взломали.

– Кто взломал?!

– Ну как кто? Враги. Недоброжелатели и предатели. Устроили дидос-атаку на нас и все нам испортили.

– А зачем врагам устраивать атаку на простой магазин?

– Так они же нас ненавидят, простых. Пытаются навредить.

– И у вас нет совсем-совсем ничего ацтекского и нанайского? – огорчился Шимон.

– У нас – русское! – с гордостью сказал продавец. – И китайское.

– Ладно. Мне тогда нужна удочка, такая… складная. Чтоб в рюкзак помещалась. И крючок еще. И приманка, только не червяк и не мотылек, а пластмассовая рыбка какая-нибудь, вот из этих, – Шимон ткнул в витрину. – И леска. И чтобы недорого. И еще чем дырку сделать во льду. Хотя нет, чем дырку не надо, там лед тонкий.

– Там лед тонкий… – задумчиво повторил продавец и внимательно уставился на Шимона.

Шимон вдруг заметил, что глаза продавца, показавшиеся ему сначала невыразительными и мутными, на самом деле стального цвета с серебристым отливом, такого же цвета, как выложенные на витрине крючки, и эти стальные глаза впились в него так цепко, что он не может отвести взгляд, а в горле саднит, как будто он проглотил что-то твердое и холодное.

– Для начала научись называть вещи своими именами, Шимон, – продолжая глядеть на Шимона в упор, сказал продавец.

«Разве я называл ему свое имя? Откуда он знает, что я Шимон?»

– Твое имя написано на тетради, – сказал продавец, как будто услышал Шимоновы мысли. – Не дырка, а лунка. Не пластмассовая рыбка – а воблер, или блесна, или поппер. Пластмассовых рыбок мы тут не продаем. И не удочка, а складной спиннинг. А если по уму – то для зимней рыбалки не спиннинг лучше, а это.

Он подвел Шимона к металлической конструкции с красным флажком, напоминавшей настольную лампу, переделанную в орудие пыток. На ценнике значилось: «Жерлица зимняя для щуки „Русский рыбак“, с флажком, высота 26 см, диаметр 20 см, Россия, цвета в ассортименте, цена 357 рублей».

– Жерлица – она как раз для подледного лова. Правда, на хищника. А ты ж вряд ли хищника ловишь?

– Я ловлю хищника, – тихо ответил Шимон. – Хищную тварь.

– Значит, хищника… Тварь… – продавец снова впился в Шимона взглядом. – На мелкой воде и под тонким льдом… Любопытно. Если жерлицу берешь – тогда только на живца.

– А живец это кто? Червяк?

– Нет, какой червяк! Живая рыбка: пескарек, плотвичка, маленький окунек…

Шимон заранее твердо решил, что червя накалывать на крючок он не будет, потому что это противно. Идея с рыбками звучала гораздо лучше, но оттого, что продавец называл этих жертвенных рыбок так ласково, Шимону их стало жалко.

– Нет, я все-таки лучше не буду ловить на живую. Дайте мне, пожалуйста, этот воблер, – Шимон ткнул в самую дешевую блестящую рыбку с красным перышком вместо хвостика и раззявленной круглой пастью с колечком.

– Этот поппер, а не воблер, – ухмыльнулся продавец и пробил на кассе упаковку с блестящей рыбкой. – Сто девяносто девять рублей тридцать пять копеек.

Шимон выудил из потайного кармашка рюкзака две мятые сторублевки и протянул продавцу. Мать и раньше ему почти никогда не давала карманных денег, а теперь, после того, как на него нажаловались сторож и историчка, тем более. Деньги из потайного кармашка он должен был отдать в школе классной руководительнице, это была ежегодная подать на празднование Дня защитника Отечества 23 февраля. В этом году праздновать собирались особенно пышно. Деньги собирали не только на подарки всем сотрудникам школы мужского пола, но еще и на пошив военных мундиров и пилоток детского размера, на закупку колонок и микрофонов для концерта, ну и заодно уж на ремонт сцены в актовом зале. В общем, денег было сейчас у Шимона целых три тысячи рублей, и Шимон решил потратить часть из них на рыболовные снасти, а что останется, на следующий день отдать в школе и сказать, что мама велела передать, что у них больше денег нет.

Шимон вскрыл упаковку, вынул маленькую серебристую рыбку, потрогал красное перышко – и еще прежде, чем почувствовать боль от впившихся в кожу тонких крючков, увидел, как по ладони стекает алая капля. Такого же цвета, как хвост серебристой рыбки.

– Вот ты и попался, прямо как окунек! – обрадовался вдруг продавец.

Шимон осторожно осмотрел измазанное кровью силиконовое тельце рыбки. На поппере было два тройных крючка с зазубринками, один спрятан под хвостом-перышком, другой крепился под брюшком. Шимон представил, как разрываются внутренности пойманной твари в шести местах. Имеет ли он право – как ученый – повредить организм уникального существа, которое изучает? Конечно же, нет. Одно дело – копье для самозащиты, если тварь на него набросится. Совсем другое – эти вот подленькие замаскированные крючочки.

– А есть у вас что-нибудь такое, чтобы аш… то есть окунек чтобы не поранился?

– Ты что, гуманист? – спросил продавец так презрительно, что не оставалось сомнений: в его представлении «гуманист» было оскорблением не менее серьезным, чем «подлец» или «трус». – Ты ж все равно его потом зажаришь и съешь.

– Не съем, – ответил Шимон и добавил с вызовом: – Не зажарю.

– Допустим, не съешь… – в глазах продавца опять появился металлический отлив и какая-то охотничья цепкость. Как будто Шимона насадили на два острых крючка с насечками. Как будто они оба, не только Шимон, но и продавец, понимали, что речь не об окуньке. – …Но ты же его в итоге убьешь?

– Не убью.

– Что же ты с ним будешь делать?

– Я буду его изучать.

– Не надо его изучать, – металлический блеск в глазах продавца померк, и взгляд сделался тусклым и неживым, как будто его глаза были замочными скважинами в двери и в комнате по ту сторону погас свет. – Его необходимо убить. Он – зло. Если его не убить, он уничтожит весь мир.

– Кто – он? – на всякий случай спросил Шимон, хотя знал ответ.

– Серебряный Ашолотль. Демон. Дитя Шолота.

«Я разве говорил, кого я хочу поймать?..»

– Нет, ты не говорил. Но я же не идиот, – ответил продавец на невысказанный Шимоном вопрос. – Давай начистоту. Откроем карты. Мы оба знаем, кого ты ловишь.

– Откуда вы знаете?!

– Рыбак рыбака чует издалека, – уклонился от ответа продавец.

– Кто вы такой?

– Рыбак. Так меня и зови.

– Обычный рыбак?

– Потомственный. Наш род прослеживается до семнадцатого века, а то и глубже. И все мои предки по линии отца были балтийскими рыбаками. Кто в Финском заливе рыбачил, кто в Рижском, кто в Нарвском… А пра-пра-пра-пра-пра-пра-прадед мой так и вовсе с курляндским кораблем доплыл аж до Карибского моря. Вот там они эту чертову тварь и поймали. В невод. Предок мой – он сначала не понял, кого поймал. Думал, просто забавная такая зверушка. Они в банку ее посадили – и в Курляндию повезли. А пока они плыли, предок мой разобрался, что тварь-то – бесовская, прости Господи. – Продавец осенил себя крестным знамением, а Шимон вдруг заметил, что голос продавца изменился: стал как будто ниже, и интонация сделалась размеренной и немного напевной, и добавилось простонародное оканье, которого минуту назад еще не было. – …Потому как бесовское это отродье с моим предком заговорило, да не ртом, а прямо внутри головы. Ну а кто, как не демон, такое может?

– Ангел? – предположил Шимон неуверенно.

– Да какой же ж ангел с чешуей, хвостом и собачьей пастью?! – возмутился продавец. – Чисто демон. Но пра-прадеду моему другие рыбаки не поверили – решили, пьяный. В общем, тварь они не убили, а довезли до Курляндии, а оттуда уже спустя время сюда доставили. В Петергоф. Так что я так рассуждаю, что я за своих предков в ответе, и мой долг – поспособствовать, чтоб демона-ашолотля поймали и уничтожили.

– Так почему же вы сами его до сих пор не поймали? – удивился Шимон. – Вы же рыбак.

– Справедливый вопрос, – Рыбак помрачнел. – Мне смелости не хватило. Говорят, что тварь отнимает разум – это в лучшем случае, если уйдешь от нее живым. А еще меняет размер и форму, может стать огромной, проглотить тебя целиком, и снова сделаться маленькой, и потом веками тебя в животе переваривать, и ты будешь гореть там, словно в геенне огненной… Получается, трус я. А ты, выходит, бесстрашный. Я специально ведь повесил в интернете эту рекламу – чтоб ко мне пришел тот, кто меня смелее.

– Но ведь… вы же сначала сказали, что у вас сайт взломали.

– Ясен пень, сначала сказал, – из голоса продавца исчезла напевность. – Я же должен был убедиться, что ты в теме, а не левый какой-то чувак. Что ты именно тот, кто мне нужен. Ко мне знаешь сколько левых чуваков заходило? Я им всем сказал, что нас враги хакнули. А на самом деле главный Враг Человеческий – это Серебряный Ашолотль.

– Я предпочитаю его называть Ашолотль Серебристый, – экспертно заметил Шимон; теперь, когда стало ясно, что он не только умный, но еще и отважный, у него, безусловно, было право высказываться экспертно, на равных. – Ашолотль Серебристый более научно звучит.

– Называй как знаешь, – уважительно кивнул Рыбак и вышел из-за прилавка. – Главное, поймай его, парень. А я дам тебе все, что понадобится для этой рыбалки.

Продавец повесил на дверь магазина табличку «Закрыто», потом лихо отодвинул стеллаж с приманками – и Шимон увидел, что там, за стеллажом, не стена, а дверь с табличкой «Подсобное помещение».

– Следуй за мной, – сказал продавец и включил фонарь. – Осторожно, ступеньки скользкие.

Они спустились в подсобку по крутой витой лестнице, и Рыбак включил свет. Электрическая лампочка конвульсивно замигала и зажужжала, как опаленное огнем насекомое. И в дрожащем этом жужжании Шимон увидел все то, что было в рекламном баннере – плетеные из прутьев конусовидные ловушки-мордушки, поплавки из бересты, грузила из оленьего рога, старинные остроги, трезубцы, копья – а также то, чего в рекламном баннере не было: террариум, в котором сидел небольшой аллигатор (скорее всего, кайман, Шимон таких видел в книгах отца на картинках) и порхали оранжевые бабочки с черными подпалинами на кончиках крыльев, как будто крылья у них были обуглены.

– Ловить на поппер с крючком Серебристого Ашолотля и правда нельзя, – сказал Рыбак, и Шимон с восторгом заметил, что тот использовал именно его, Шимона, вариант названия твари. – Он гораздо сильней, чем кажется. Крючок его только разозлит. Сорвется – и тебя растерзает. С копьем или трезубцем на него было б можно пойти, и есть у меня как раз подходящие… – Рыбак погладил массивное серебряное копье, – …но это нужен крепкий мужик. Ты пацан – не справишься. Так что ловить ты его будешь в мордушку.

Рыбак оглядел плетеные мордушки, недовольно цыкнул зубом и открыл помещавшийся в дальнем конце подсобки массивный сейф, введя комбинацию цифр «1, 7, 1, 0» и даже не попросив Шимона отвернуться и не подглядывать. «1710-й год», – догадался Шимон. Год, когда императрица получила в дар Ашолотля.

Из сейфа Рыбак извлек мордушку из двух серебряных конусов. Серебро было темное, с прозеленью, явно старинное.

– Заговоренное, – сказал Шимону Рыбак, как будто опять прочел его мысли. – Поймаешь его в эту мордушку, а потом прямо вместе с мордушкой сожжешь. Убьешь его, понял?

– Нет, – ответил Шимон. – Сначала я должен изучить и описать его для науки. Потом убью.

– Это очень опасно, – заволновался Рыбак. – А вдруг он вырвется и сбежит? Это сейчас он хоть как-то заперт там, в бассейне фонтана, на мелкой воде, пока канал осушили. А если он вырвется и уйдет на большую воду – превратится в самое страшное на свете чудовище и уничтожит весь мир. А нам потом скажут, что это ядерная бомба была.

– Не вырвется, – уверенно ответил Шимон. – У меня в лаборатории все надежно.

Насчет лаборатории он почти что даже не врал. Когда отец ушел, мать захлопнула дверь в отцовскую комнату с лабораторным столом, пробирками, колбами и всяческим оборудованием – и заслонила дверь шкафом. Как будто этой комнаты вовсе не существует. С тех пор она туда ни разу не заходила. А вот Шимон как раз заходил, когда ее не было. Шкаф был довольно тяжелым, но Шимон наловчился его отодвигать, а потом придвигать обратно.

– Вы лучше объясните, как эта штука вообще работает. – Шимон осторожно потрогал пальцем старинное серебро.

– Обычная мордушка. Тут так устроено, что вход, как воронка, сужается. Опускаешь мордушку в воду, под лед. Заплыть-то он в нее заплывет, а обратно уже не вылезет.

– А почему он в нее захочет заплыть?

– Потому что внутри для него будет приманка. Вот такая, – Рыбак показал на террариум.

– Кайман?!

– Не кайман, а бабочки. Они называются Дриас Июлия, или еще Пламя и Факел. Питаются цветочным нектаром, а также слезами каймана.

– Вы шутите?

– На серьезные темы я никогда не шучу. Дриас Июлия щекочет и раздражает кайману глаза, они начинают слезиться – и бабочка пьет эти слезы. Дриас Июлия водится на Карибах, в том числе на острове Тобаго. – Рыбак просунул в террариум через специальную дверцу сачок и принялся ловить в него бабочек, и Шимону показалось, что кайман взглянул на Рыбака с благодарностью воспаленным печальным глазом. – Тамошние аксолотли питаются этими бабочками, упавшими в воду. – Рыбак вынул из сачка одну оранжевую бабочку левой рукой; в правой он держал иглу с серебряной нитью. – Наша с тобой тварь уже несколько веков не ела таких, и ей ой как захочется…

Шимон отвернулся, чтобы не видеть, как Рыбак протыкает иглой оранжевое, мохнатое, сегментированное туловище бабочки – единственное напоминание о том, что до превращения в крылатое существо она ползала. Шимон смотрел на каймана, а кайман наконец устало закрыл глаза, которые больше никто не трогал.

– А ты все-таки гуманист, – с сожалением констатировал Рыбак. – Все, можешь поворачиваться. Готово.

Шимон повернулся, и Рыбак продемонстрировал ему гирлянду из нанизанных на нить бабочек. Их рыжие крылья трепетали как языки огня на ветру. Как будто они горели заживо, эти бабочки.

– Положишь их внутрь, вот так, – Рыбак сунул гирлянду в мордушку. – Это лучшая вкусняшка для Серебристого Ашолотля. И вот еще что, – он извлек из кармана маленькую прозрачную коробочку с оранжевыми драже «тик-так». – Прежде чем займешься рыбалкой, угости вот этим Сан Саныча.

– Кого?

– Сан Саныча – охранника, который у Самсона пасется. Апельсиновый вкус. Любимая вкусняшка Сан Саныча. Он душу за них продаст. Я повадки его давно изучил.

– То есть… что же… он их съест – и что с ним случится? Он что, умрет?

– Что за чушь! Я Рыбак, а не убийца. Он просто захочет спать. Часа два у тебя там будет, пока не проснется.

Продавец сунул «тик-так» туда же, к бабочкам, и протянул Шимону мордушку.

– Только… сколько это все стоит? – с тревогой спросил Шимон. – Серебро – это очень дорого. У меня столько нету.

– На благое дело, на подвиг, на победу над злом – бесплатно.

* * *

Когда тварь заглотнула связку оранжевых мертвых бабочек, попыталась выбраться, не пролезла в узкую горловину, попыталась снова, не смогла и забилась бешено и отчаянно в серебряной клетке-ловушке, Шимон не испытал ни радости героя-победителя, ни торжества поймавшего добычу охотника, ни счастья ученого-исследователя, получившего в свое распоряжение уникальную особь. Все прошло так строго по плану, так удачно, легко и просто, так не похоже на подвиг, что Шимону стало казаться, что это все вообще не взаправду: и охранник, послушно уснувший в своей будке после щедрой горсти «тик-така», и туристы, и пенсионеры, тетки с колясками, дисциплинированно покинувшие территорию парка ровно в шесть вечера, и тускло поблескивающие в густеющих сумерках лев и Самсон, и он сам, Шимон, оставшийся в парке после закрытия и расковырявший ледяную коросту в бассейне у ног Самсона, и серебряная мордушка, которую он погрузил в ледяную воду, и вода, такая мелкая, что часть мордушки высовывалась наружу, и тропические бабочки, нашедшие избавление от страданий в этой воде, и Серебристый Ашолотль, клюнувший на приманку почти мгновенно, – все казалось ненастоящим, придуманным, неслучившимся.

Только голос, звучавший не из мордушки, не откуда-то извне, а внутри головы Шимона, этот голос, тихий и безнадежный, – только он казался реальным.

«отпусти меня

отпусти меня

отпусти меня»

Шимон резко выдернул из воды мордушку с Серебряным Ашолотлем – все же был он не серебристым, а именно серебряным, темным с прозеленью, точно такого цвета, как и его ловушка – и взглянул в его рыбьи глаза, черные с красными крапинами, похожие на два круглых тлеющих уголька.

– Ты разумное существо? – спросил Шимон. – Это ты со мной сейчас говоришь?

«я с тобой говорю

отпусти меня»

Рот у твари даже не дрогнул. Он был сложен в гримасу, в подобие застывшей грустной улыбки.

– Ты демон? Древнее зло?

«я не демон

я никому не делаю зла»

– Я как же белки? Я видел беличью лапку. Это ведь ты?

«мне хотелось есть

я спал в трубе, а потом проснулся

я не мог выбраться из фонтана, канал осушен, мне нельзя без воды

я поймал белку

отпусти меня

ну пожалуйста»

– Я не могу тебя отпустить. Я ученый, – Шимон втянул сопли. – То есть я хочу стать ученым, как папа. Я поймал тебя, чтобы изучать. Ты – неизвестный науке вид. Я опишу тебя и прославлюсь, и обо мне расскажут на всех каналах, я буду ездить на научные конференции, и обо мне услышит мой папа и будет гордиться, а весь класс мне будет завидовать, а я буду над ними смеяться, как смеются над дураками – открытым ртом.

Шимон не знал, зачем он все это рассказывает пойманной твари. Тем более если тварь ему врет, притворяется безобидной, а на самом деле – древнее зло. Но он внезапно перестал контролировать свою речь, как будто стерлась разница между мыслями и словами, и он просто говорил то, что думает.

«ты можешь говорить со мной молча

я слышу твои мысли, как ты слышишь мои

я слышу твою правду, как ты слышишь мою

я не вру, потому что мыслями врать невозможно»

«Тогда почему они – и Рыбак, и предок Рыбака, и царица, и вообще все – сочли тебя адской тварью?» – спросил Шимон молча.

«они испугались собственных страшных мыслей

и того, что я эти мысли слышу

я не вру, Шимон

я тот, кто я есть

ашолотль теокуитатль на языке ацтеков

это дословно значит серебряный ашолотль

но вы зовете меня иначе

золотая рыбка – так вы меня зовете»

– Золотая рыбка?! Которая исполняет желания? – от изумления Шимон потерял концентрацию и снова заговорил вслух. – Но ты же совершенно не золотой!

«это ошибка перевода

на самом деле, конечно, рыбка серебряная

в языке ацтеков не было разницы между золотым и серебряным

просто что-то драгоценное и блестящее

отпусти меня, и я исполню твое самое большое желание»

– Я хочу, чтобы ко мне…

«я слышу, чего ты хочешь

чтобы к тебе вернулся твой папа»

– Да. Если ты правда волшебная рыба и исполняешь желания, пусть папа вернется прямо сейчас! Исполнишь желание – отпущу! – Шимон оглянулся, шаря взглядом по тускло-желтым, восковым в свете фонарей сугробам и золотым статуям, как будто и правда верил, что папа сейчас возникнет из ниоткуда.

«А не исполнишь сейчас же – не отпущу, – добавил Шимон уже молча, – буду на тебе ставить опыты».

«„сейчас же“ я не могу

только позже

отпусти меня, и я исполню твое желание»

– Врешь, врешь, врешь! – Шимон сорвался на визг: на секунду, на пару секунд он поверил, что сейчас увидит отца; расставаться с этой надеждой было почти физически больно. С того дня, как отец их предал, Шимону в солнечное сплетение, как в бабочку-наживку, воткнулась тонкая, невидимая игла. И теперь эту иглу из него как будто бы вынули – и тут же снова насадили его на другую, еще более острую. – Ничего ты не исполнишь! Ничего ты не можешь! Мог бы – сделал бы сразу!

«я могу

но для этого мне надо сначала превратиться во взрослую особь

желания исполняют только взрослые рыбы

серебряные рыбы

а я еще личинка»

– Ты – личинка?! Ты ведь живешь уже много веков!

«я не хотел превращаться

видишь, у меня лапки»

Через широкие щели в мордушке Шимону хорошо видны были лапки твари: недоразвитые, беспомощные, короткие, с перепончатыми, тонкими, полупрозрачными пальчиками.

«у меня лапки, а после превращения их не станет

я не хотел терять лапки

и еще я совсем разучусь дышать над водой

сейчас я умею немного дышать на суше»

– Значит, ты никогда не исполнял никаких желаний? Тогда откуда все эти сказки про золотую рыбку и рыбака?

«мои предки исполняли желания поймавших их рыбаков

если рыбаки их отпускали обратно в воду

я последний представитель рода серебряных ашолотлей и рыб

я пока не исполнял

хотел продлить детство»

– Хорошо, я тебя отпущу.

В конце концов, ну что он, Шимон, теряет? Если тварь не выполнит обещание, он поймает ее опять. Ведь бежать-то ей из этого бассейна в сущности некуда. Он поймает ее и тогда уже перейдет к плану А. Изучение – научные публикации – всемирная слава. А пока что – отчего не попробовать. Кто не рискует, тот не пьет из пробирки спирт, как говорил его папа.

Шимон распахнул мордушку и вытряхнул ашолотля в покрытый ледяной коростой сугроб. Тот мгновенно скользнул в проковырянную Шимоном лунку, шмякнув серебряным чешуйчатым хвостом по воде. Но под лед не нырнул. Не сбежал. Смотрел на Шимона из своей этой лужи круглыми глазками. Вокруг плоской его головы колыхались нелепым венчиком слизистые отростки. Как серебряная корона.

– Сколько дней тебе нужно на превращение? – строго спросил Шимон.

«здесь метаморфоз невозможен

слишком мелко

превратиться в рыбу я могу только в море

пожалей меня

отпусти меня на большую воду

отнеси меня в Финский залив»

– Но… Если я отпущу тебя в море, какие будут гарантии, что ты превратишься в рыбу и исполнишь желание? Вдруг ты снова не захочешь лишиться лапок?

«никаких гарантий

только мое честное слово

пожалей меня

отпусти меня»

Шимон заметил, как пульсируют, распахиваясь и снова захлопываясь, его серебристые жабры. В узких прорезях, когда они раскрывались, проглядывало красноватое с прозеленью слизистое нутро, как в гноящейся ране. Стало очень противно. И немножечко грустно. Эта жалкая тварь с короткими безвольными лапками едва ли превратится в морскую владычицу, исполняющую желания.

– Хорошо, – Шимон засунул мордушку в лунку. – Залезай обратно. Отнесу тебя к заливу, пока не проснулся сторож.

«можно на ручки?»

– Что?!

«возьми меня на руки

отнеси меня на руках

мне в этой клетке страшно

мне вообще страшно»

Ашолотль был скользкий, холодный и вонял рыбой. Шимон пронес его на руках вдоль канала. Выбрел к заливу, утопая в мокром снегу. Зашел по колено в ледяную, темную воду, выпустил ашолотля в эту холодную тьму – и только тогда осознал, что даже его не сфоткал.

«Пусть случится метаморфоз, – беззвучно сказал Шимон, – пусть папа ко мне вернется».

Так же беззвучно, только в своей голове, загадываешь желание, прежде чем задуть в день рождения свечи на торте. Прежде чем погрузиться во тьму.

Все превращения происходят во тьме.

Все рождается и умирает во тьме.

Только желания, как правило, не сбываются.

* * *

Отец приехал в последних числах мая. Мать открыла ему дверь, впустила в квартиру и молча ушла. Он стоял перед Шимоном с удивленным лицом и глупой улыбкой – как будто сам не вполне понимал, как здесь оказался. А Шимон смотрел на него и думал: какой долгий, оказывается, метаморфоз у этого вида, ашолотля теокуитатля. Целых три месяца.

– Ты вернулся навсегда? – спросил Шимон.

– Я на неделю, – сказал отец.

«Идиот. Какой же я идиот. Я забыл загадать, чтобы навсегда. Забыл сказать это слово. Идиот. Идиот. Урод».

– Меня Лена… мама… твоя мать попросила меня приехать.

– Мама?

– Да. Она мне не давала с тобой общаться, а потом сама позвонила. Сказала, что с тобой… не в порядке и тебе надо срочно к врачу, а ты отказываешься идти. Что ты слышишь какие-то голоса… И видишь вещи, которых нет. Какого-то серебристого аксолотля. Который превращается в волшебную рыбу, – отец покосился на дверь в свою бывшую комнату, загороженную шкафом, как будто комнаты больше нет. – Ты скажи мне, Шимон… только честно… ты же это придумал? Ты на самом деле осознаешь, что такого существа нет в природе?

– Как же нет? Ведь ты потому сюда и приехал, что Серебряный Ашолотль превратился в Серебряную Рыбу и исполнил мое желание!

– Я приехал, потому что мама мне позвонила, – с тревогой сказал отец. – Я хочу поговорить с тобой как со взрослым, Шимон. Есть такое расстройство, при котором формируется бредовая система…

– Я могу доказать, что я не придумал и не сумасшедший! Я тебя отведу в магазин к Рыбаку! Рыбак докажет, что это правда! То есть он сначала считал, что Серебряный Ашолотль – злой демон, но я выяснил, что на самом деле он добрый и исполняет желания, а Рыбак мне не верил и говорил, что я гуманист и его упустил, но теперь, когда я тебя к нему приведу, он поймет, что ошибся и что ашолотль – хороший! И ты сможешь с ним поговорить, и он тебе подтвердит, что я нормальный и это все существует! Ты пойдешь со мной в магазин, да, папа? Пожалуйста!

– Хорошо, я с тобой пойду.

За три месяца может многое измениться. Ашолотль превращается в рыбу. Мать, которая ненавидит отца, сама просит его приехать. В школе вдруг разрешают учиться по облегченной программе – причем только Шимону. На тот город, в котором родилась Шимонова бабушка, папина мама, падает бомба. А на Ропшинском шоссе в Петергофе на месте «Серебряного Кашалота» появляется совсем другой магазин. «Кошки-Мышки», зоотовары для ваших питомцев.

Без особой надежды, просто раз уж они все равно приехали, Шимон зашел внутрь, и отец покорно зашел за ним. У прилавка за кассой, среди собачьих ошейников, кошачьих лотков и сухого корма сидел Рыбак. Шимон бросился к нему, таща отца за рукав, как упрямого домашнего питомца, плохо поддающегося дрессировке.

– Рыбак, здрасте! Это мой папа! – возбужденно затараторил Шимон. – Он приехал! А вы не верили! Расскажите ему про Серебристого Ашолотля! А то он думает, что я сумасшедший!

Посетители магазина – бабулька с трехногим седым спаниелем и две девицы, хихикавшие у клетки с морскими свинками, – уставились на Шимона. Продавец с остервенением почесал лысину, как будто пытался отскрести пигментные пятна. Потом застыл, как ящерица перед молниеносным броском, и мазнул где-то в области Шимонова лба безразличным и сонным взглядом.

– Ты меня с кем-то путаешь, парень. Я не рыбак. Вообще не понимаю, о чем ты.

Ну конечно. Естественно. Ведь Рыбак никогда не раскрывается чужакам. Всегда притворяется. Да к тому же тут не только отец Шимона, но и совсем случайные люди. Вот на что он вообще рассчитывал? И тем более Рыбак до сих пор обижен, что Шимон отпустил ашолотля…

Они вышли из «Кошек-Мышек», и отец взглянул на Шимона вопросительно и со страхом. Он никак не решался задать этот свой вопрос, но Шимон услышал его и так.

«Ты действительно болен, или это затянувшаяся игра?»

– Ладно, папа. Я все придумал, – сказал Шимон.

И они купили орешки, и пошли гулять к золотому Самсону и истязаемому им льву, и кормить орешками белок. Ведь не портить же эту единственную неделю поездками к психиатрам. Неизвестно, когда они потом еще встретятся, он и папа. По большому счету неважно, что Шимону никто не верит.

Важно только, что Серебряный Ашолотль выполнил обещание.

Линия матери

«Страдаете ли вы заболеваниями, требующими медицинской помощи? Если да, укажите в графе ниже».

На этом вопросе Маша в очередной раз запнулась. Это было даже сложнее, чем заполнить графу с данными матери. Она почувствовала, как становится влажной ткань подмышками. Не стоило надевать синтетику. Если бы она знала, что придется четыре часа провести в этом душном отстойнике с зарешеченными окнами, набитом раздраженными людьми, желающими уехать на постоянное место жительства, надела бы хлопковую футболку.

Она поднесла ручку к крошечному белому квадратику напротив слова «нет», но галочку поставить не решилась. Это же будет вранье. А врать в анкете нельзя. Вот, допустим, придет она уже там на первый медицинский осмотр. Опишет свои симптомы. А она их обязательно опишет, она ведь, собственно, для того и хочет уехать, чтобы получить хорошую медицинскую помощь и гуманный подход. Гуманный, а не как здесь. Уж ей-то прекрасно известно, как такое здесь лечат. Так вот, она все расскажет, а доктор ей на это ответит: «Так что же ты, милочка, соврала нам в анкете? Написала, что ты здорова, а у самой – вон что». У него ведь наверняка будут данные из анкеты, у этого доктора. Или не будут?..

– Ч-ч-черт! Ч-ч-черт! Ч-ч-черт! – зашипел плешивый лупоглазый дядька, мучительно заполнявший анкету на сиденье напротив. – Опять ошибку сделал!

При нем были две женщины. Одна – пышногрудая, бальзаковского возраста, с брезгливым оскалом, – вероятно, жена. Другая – сухая старуха с пергаментной кожей и растерянными детскими глазами. Очень старая. Мать – или даже бабка. Она выглядела напуганной и явно не понимала, где находится и зачем.

– Что теперь, новую анкету просить? – Дядька испуганно посмотрел на бальзаковскую.

– Аккуратно зачеркни и напиши сверху правильно. – Бальзаковская закатила глаза. – Тебе же уже сказали, новую не дадут.

Дядька зачеркнул и, высунув от усердия кончик языка, принялся мелкими буковками писать правильный ответ.

– Хабкэни… – прошептала старуха и протянула к дядьке тонкие и узловатые, как сухие сучья, руки для объятий. – Хабкэни…

– Да ш-ш-штоб тебя! – дернулся дядька и истерически зачеркнул что-то уже в новом варианте ответа. Старуху он игнорировал, но, каждый раз, когда она пыталась к нему прикоснуться, бесился и ошибался.

Маше захотелось подойти к старухе, обнять ее, успокоить. Объяснить, что она не обязана сидеть рядом с этими злыми и равнодушными людьми. Что есть выход из этого душного, зарешеченного места на волю. Что не нужно так унижаться перед плешивым дядькой. Она сдержалась. Это было не ее дело.

Маша отвела глаза от старухи и уткнулась в анкету. «Страдаете ли вы заболеваниями, требующими медицинской помощи? Если да, укажите в графе ниже». Она поднесла подрагивающий кончик ручки к пустому квадратику напротив «да». И снова застыла. Вот напишет она, что страдает заболеванием. Что подумает консул? Правильно. Что она решила уехать только ради лечения. И окажется прав. И откажет ей в визе на ПМЖ. Что она тогда будет делать? В чем вообще тогда смысл? Нет. Указывать заболевание в анкете нельзя. Да и не может она, если вдуматься, ничего в этой графе указать. Ведь диагноза у нее нет. Никакой официальной бумажки. У нее есть только симптомы. Но она ведь не врач, она не в праве сама себе ставить диагноз. Так что – нет. Ничем она не страдает.

Она решительно поставила крестик в квадратике «нет».

В остальном анкета была простая. Мужа – нет. Мог бы быть – но в последний момент испугался. Ей же лучше. Ничего не нужно про него заполнять. Детей – нет. Родственников, проживающих в Израиле или претендующих на израильское гражданство, – нет. Уже нет. Родственников, проживающих в других странах, – тоже нет. Не религиозна и не судима. Число, дата, подпись.

– Я все. – Она сунула заполненную анкету и загранпаспорт в окошко.

– Ждите, – ответила из-за стекла усталая горбоносая женщина. – Мы вас позовем.

* * *

Позвали не скоро. Сначала зашли все семьи с раскрасневшимися, зареванными маленькими детьми, обезумевшими от жары и тесноты. Зашли бездетные пары, стоявшие в очереди после нее. Зашел занудный мужик в кипе, который к ней клеился. Зашли, а потом снова вышли и уселись чего-то ждать плешивый дядька, его бальзаковская жена и испуганная старуха. Старуха снова попыталась его обнять, а он снова отвел глаза. Старуха закрыла лицо руками.

– Старики не должны плакать, – сказала Маша достаточно громко, чтобы плешивый ее услышал.

Старуха посмотрела на Машу непонимающими, нездешними глазами и медленно протянула руки к ней:

– Хабкини…

– Что вы сказали? – неприязненно переспросил Машу плешивый.

Не ее дело. Это было не ее дело. Пусть плешивый дядька сам разбирается. Она вдруг вспомнила, как бабушка объясняла ей в детстве: когда видишь на дороге раздавленного голубя, трогать его не надо. Надо просто сказать: «Тьфу-тьфу-тьфу три раза, не моя зараза, не я довела, не мои дела». Старуха напротив была как раздавленный голубь. Не ее зараза. Тьфу-тьфу.

– Ничего, – ответила Маша.

– Но вы же к нам обращались?

– Нет. Не к вам.

– Мария Йомдина! – донеслось наконец из динамика. – Пройдите, пожалуйста, к консулу.

Она прошла, сжимая влажными пальцами файл с документами и с отвращением понимая, что едкий запах пота, который все эти часы окутывал ее ядовитым облаком, – это все-таки от нее, а не от кого-то из ее соседей по отстойнику.

Консул оказался смуглой, высокой женщиной с нарисованными бровями, большими цыганскими серьгами и одесским выговором. Она почему-то сразу стала называть Машу «госпожой». В кабинете ее царил идеальный порядок, за исключением небольшого закутка, отделенного невысокой решетчатой загородкой. В закутке были беспорядочно свалены коробки с бумагами, детские раскраски и зарядки от мобильников. В груде хлама, увлеченно сопя и тихо побулькивая на своем языке, возилась девочка месяцев десяти. Тоже смуглая и очень похожая на консульшу.

– Ну так и зачем вы ко мне пришли, госпожа… – консульша сверилась с анкетой, – …Мария Петровна Иомдина?

– Как зачем?.. – смутилась Маша.

Ребенок за загородкой распотрошил одну из коробок, и, возбужденно подхохатывая, принялся рвать лежавшие там бумаги. Очень похожие на чьи-то заполненные анкеты.

– Там, может быть, что-то важное? – Маша кивнула в сторону коробок.

Консульша раздраженно покосилась за загородку, но ребенка не одернула. Звякнув серьгами, повернулась обратно к Маше.

– Госпожа! Я разве задала вам непонятный вопрос? Вы пришли в консульство Израиля, заполнили анкету на пээмжэ, а теперь сами не знаете, зачем вам там жить?

– Нет, я знаю… – Маша окончательно растерялась. Она, конечно, заранее готовилась ответить, почему она хочет уехать в Израиль. Готовилась рассказать полуправду. Не всю правду. Про то, что ей срочно требуется лечение, и что именно в этом заключается главная причина ее «побега», она бы не стала рассказывать. Зато про дедушку, благодаря которому она с раннего детства воспринимала эту страну как место, где возможно любое чудо, где всегда светит солнце, шумит море, лопаются спелые фрукты и звучат прекрасные песни, – это бы она рассказала. Про то, что для нее это с детства – страна-мечта. Страна-убежище. Страна-счастье. Еще про то, что российское общество кажется ей недостаточно человечным. Она не чувствует себя здесь своей, так она собиралась сказать. Возможно, она бы даже сказала, что медицинская система в целом в России не очень гуманна, в Израиле куда лучше. Таков был план ответа на вопрос «Зачем вам в Израиль?». Когда она мысленно репетировала разговор с консулом, ей представлялось, что это будет своего рода доверительная беседа с человеком одной с ней крови. С пожилым, печальным евреем, годящимся ей в отцы. Она не ожидала этой сварливой, хамской манеры. Не ожидала этой громкой, восточной женщины, похожей на рыночную торговку.

– …Хорошо, госпожа Иомдина. Будем считать, что вы знаете, зачем вам в Израиль, но мне сказать не хотите. Ваше право. А мое право, как вы понимаете, отказать вам в визе.

– Но я хочу сказать. Дело в том, что я с детства…

– Госпожа! Я не могу потратить на вас одну все свое время. Перейдем к вашим документам. Кто из ваших родителей еврей?

– Мать. Она наполовину еврейка.

– А отец ваш?..

– Русский.

– Родители живут вместе?

– Нет, они даже не были в браке.

– Вы взяли фамилию матери.

– Да.

– Будьте добры, ваше свидетельство о рождении.

Маша дрожащими руками выковыряла из прозрачного файла свидетельство и положила перед консульшей.

– Что ж. Раз отец не еврей, пойдем по линии матери. Да, госпожа Иомдина?

– Да.

– И по материнской линии у вас евреем является кто?

– Дедушка. Отец моей матери.

– Замечательно. Таким образом, вы претендуете на репатриацию в Израиль как кто?

– Как еврейка? – растерялась Маша.

– Нет, госпожа. Вы должны тут очень хорошо понимать. Вы претендуете на репатриацию и гражданство как внучка еврея. Но ваши дети на гражданство уже не имеют права.

– У меня нет детей.

– Вам тридцать восемь лет и у вас нет детей? – Консульша бросила взгляд за загородку и в голосе ее прозвучало непонятное торжество.

– Да. Я это все указала в анкете.

– Очень хорошо, госпожа Иомдина. Тогда вопрос с гражданством детей отпадает. Будьте добры, свидетельство о рождении вашей матери.

– Вот.

Девочка с грохотом опрокинула коробку, упала и тонко, горестно заплакала. Консульша устало посмотрела за загородку. Прикрыла на несколько секунд глаза; цыганские серьги мелко закачались из стороны в сторону.

– Просто невозможно работать. – Консульша взяла в руки документ и брезгливо сморщилась, будто прикоснулась к скользкому насекомому. Плач продолжался. – Почему не подлинник, а нотариальная копия? – Она повысила голос, то ли чтобы перекричать ребенка, то ли просто от злости. – Да еще и не с копии, а с какого-то дубликата?!

– Я не знаю. Наверное, мама потеряла подлинник.

– Госпожа! Вы что здесь мне, как маленькая девочка?! – Она яростно уколола пальцем воздух в направлении загородки. – «Я не знаю», «мама потеряла»… Так ответственный человек, желающий уехать на пээмже, себя не ведет! Если утрачен подлинник, это очень плохо. Тогда вы должны мне принести дубликат. А вы мне приносите даже не дубликат, а я не знаю что. Вот это вот – это я вообще не знаю что, понимаете, госпожа Иомдина?! Это филькина грамота! Это не документ! – Она потрясла «недокументом» и звякнула серьгами. – Ваша мать должна получить в ЗАГСе повторное свидетельство. Это ясно?

– Моя мама… она не сможет ничего получить, – тихо сказал Маша.

– Она что, умерла? – Консульша заглянула в анкету.

– Нет, она… Мама болеет.

– Мамамамамамама!.. – трагически загудела девочка. Ей удалось наконец подняться на ноги, и теперь она покачивалась из стороны в сторону, одной рукой вцепившись в загородку, а другую протягивая в сторону консульши.

– Гос-с-спож-ж-жа, – прошипела консульша. – Мне не интересно про вашу маму. Не интересно, как она болеет и что она не может. У меня хватает своих семейных проблем. Если мать не может, вы сами идете в ЗАГС и получаете дубликат.

– Но… почему это обязательно? Нотариальная копия – это же тоже официальный документ?

– Госпожа. Вы тут мне не будете обсуждать, что обязательно для посольства Израиля. Между прочим, почему у вас в анкете не заполнены данные о матери? Почему нет адреса, телефона?

– Потому что у мамы нет телефона. И она живет не дома, а в таком… специализированном месте. Я подумала, что нужно писать именно домашний адр…

– Госпожа! Таки мне не интересно про вашу маму и ее ситуацию!..

– Мамамамамама-а-а!

– …Но вы пришли официально в консульство государства Израиль! И вы должны заполнить официально анкету. Все сведения! Если специализированное учреждение – пишите адрес специализированного учреждения! И телефон специализированного учреждения! Это вам ясно? Очень хорошо. Теперь давайте мне все документы, касающиеся вашего деда по материнской линии. А именно: свидетельство о рождении деда, свидетельство о смерти деда, а также свидетельство о браке деда и бабки.

– К сожалению, от дедушки никаких документов не осталось. Он воевал. Потом был репрессирован. Потом освобожден. Но все документы пропали. Может быть, что-то было у бабушки, но она тоже умерла… Теперь не спросишь.

– Свидетельство о смерти бабушки есть?

– Есть. – Маша протянула консульше бумагу.

– Ну, хоть один документ в подлиннике. – Она хищно улыбнулась. – Но, к сожалению, он вам не поможет. Потому что у вас нет ни одного документа, который подтверждает, что ваш дед – еврей. По вашим документам никто у вас не еврей и вы не имеете права на возвращение в Израиль.

– Но как же!.. Вот же, в мамином свидетельстве о рождении…

– Это не свидетельство, а копия с копии!

– …в копии свидетельства указано про ее родителей: мать – русская, отец – еврей. Йомдин Абрам Львович. Как вы можете говорить, что он не еврей? Он, между прочим, был репрессирован именно из-за своей национальности! За организацию сионистской ячейки. По делу врачей.

– Я уважаю всех людей, пострадавших за свое еврейство. – Консульша слегка сбавила обороты. – И вашего деда тоже, если он действительно пострадал. Но у нас тут официальное учреждение. И мы принимаем только официальные документы. По официальным документам я не вижу, что вы – внучка еврея.

– На-на-на-на! – Девочка показывала растопыренными, измазанными в пыли пальчиками на письменный стол консульши. На столе, прислоненный к массивному стакану с карандашами и ручками, сидел, скрючившись, тряпичный розовый заяц. – На-на-на-на-на… – Она посмотрела полными надежды глазами сначала на консульшу, а потом на Машу. – Тни-ли-тни-ли-тни-ли…

Маша потянулась к зайцу, но консульша почему-то пришла в неистовство.

– Нельзя! – Она сунула зайца в ящик стола и хлопнула им так, что девочка вздрогнула и застыла за загородкой. – Нельзя ничего здесь трогать!

Лицо девочки сморщилось, нижняя губа задрожала, и через несколько секунд безмолвного детского ужаса она зашлась в плаче.

– …Игрушка – для тех, кто пришел с детьми! У вас нет детей!

– Что вы за человек?.. – Маша повернулась к рыдающему ребенку и попробовала состроить смешную рожицу.

– Вы не можете брать игрушку! И нечего туда все время смотреть!

– Наш-ки-ни… – проскулила девочка; лицо ее блестело от слез и соплей. – Наш-ки-ни-наш-ки-ни-наш-ки-ни…

– Не смотрите туда, куда вас не касается! – продолжала бесноваться консульша.

– Ло йивке ха-йелед од, – тихо сказала Маша. – Ло яэ ле елед ливкот.

Консульша застыла с полуоткрытым ртом, только ее цыганские серьги покачивались из стороны в сторону. Девочка перестала плакать и смотрела на Машу огромными, влажными глазами. Они были похожи на глаза консульши формой и цветом, но в них не было злобы. Только печально недоумение.

– Что это за странный иврит, на котором вы говорите? – впервые за все собеседование в голосе консульши прозвучал неподдельный интерес.

– Почему странный?

– Потому что – странный, госпожа. Устаревший. Вас кто-то, наверное, обманул. У нас так не говорят.

– Меня научил нескольким фразам мой дедушка. По линии матери.

– Госпожа… Вы хотя бы сами понимаете смысл того, что сказали здесь на иврите?

– Мне кажется, я сказала: «Ребенок не должен плакать».

– Ла-ла-ла-ла-ла! – крикнула девочка из-за загородки и засмеялась.

– Так. Госпожа, – консульша нахмурила нарисованные брови, – я скажу вам честно. Я хотела отказать вам в визе на пээмжэ. Потому что у вас нет никаких документов, подтверждающих еврейство, и вы ведете себя вызывающе. Вы должны здесь очень хорошо понимать. Я вообще не поверила в этого вашего дедушку по материнской линии… пока вы не заговорили на этом вашем странном иврите. Поэтому мы сделаем так. Вы соберете недостающие документы. Во-первых, повторное свидетельство о рождении матери. Во-вторых, документы на деда, все, что удастся найти и получить через ЗАГС или архивы: выписка из домовой книги – это будет самое простое, документ о том, что был репрессирован, партбилет и выписка из партийного дела, если состоял в партии…

– Не состоял.

– …свидетельство о рождении, о смерти, о браке с бабушкой. Все, что найдете. После этого вы снова запишетесь на прием в консульство.

– Если я найду документы, в следующий раз я получу… – она напряглась, вспоминая нужные слова на иврите – хотелось впечатлить консульшу еще больше, – …цдака лашув?

– Получите что?!

– Ну… цдака лашув. Право на возвращение…

– Боже мой, «цдака лашув», ну и слова вы берете… очень странный иврит. Но мне даже нравится. Так что – да, госпожа Иомдина. Если вы принесете недостающие документы, вы получите право на возвращение. Только это называется «зхут а-швут».

* * *

Кто последний в шестой кабинет?

Двое стариков, сидевших, ссутулившись, под дверью в шестой кабинет, окинули Машу мутным взглядом больных помойных птиц и ничего не ответили.

– В архив кто последний? – Маша повысила голос: вдруг плохо слышат.

– Нет туда никого, – нехотя отозвалась тетка с банкетки напротив. – Мы в пятый. – Она потеребила за локоть толстого подростка, уткнувшегося в мобильный. – Опять сидишь в телефоне? Глаза сломаешь.

– Угу, – не отрываясь от экрана, отозвался тот.

Маша осторожно постучала в дверь шестого.

– Ждите! – капризно отозвались изнутри и громко звякнули чашкой о блюдце.

– Смотреть, что ли, больше не на что? – продолжила тетка педагогическую работу.

Подросток на секунду оторвался от телефона, оглядел помещение ЗАГСа, скользнул рассеянным взглядом по тетке, по Маше и старикам и снова уткнулся в гаджет:

– Здесь смотреть не на что.

– А где же вашему величеству есть на что смотреть?

– На Красном море, – буркнул подросток. – Там коралловые рифы.

– А это ты папаше своему спасибо скажи, что мы сейчас не на Красном море, а здесь торчим, понял?

– Почему же папаше? Тебе спасибо. Это ж ты захотела, чтобы я фамилию менял. Могли бы со старой фамилией по старому загранпаспорту поехать.

– А-а-а, я, значит, захотела? – совсем окрысилась тетка. – То есть ты бы спокойно фамилию его козлиную продолжил носить, и плевать тебе, как он со мной поступил?!

– Если б ты его постоянно не доводила, он бы нас не бросил. – Подросток оторвался от телефона и уставился на нее абсолютно взрослыми, злыми глазами.

– Ты – такая же сволочь, как твой отец, – прошипела тетка.

– Я рад! – голос его по-петушиному сорвался.

– Я бы тоже сейчас могла быть в Израиле, на Красном море, – встряла Маша. – Но тоже пока не складывается. – Ей хотелось как-то замять этот стыдный, чужой скандал, защитить чужого, толстого, озлобленного ребенка.

– Мы в Израили не ездим, – с ненавистью срезала ее тетка.

– Русские люди в Египте купаются, – вдруг солидаризировался с матерью толстый. – В Израиле одни евреи.

– Следующий! – утомленно воззвали из-за двери шестого кабинета.

Маша на всякий случай сначала трижды заискивающе постучала, а потом вошла в тесную каморку.

– Опять вы, женщина? – Сотрудница ЗАГСа резко отодвинула от себя чашку с недопитым чаем и воззрилась на Машу через мутное окошко выпученными глазами. Она была похожа на раздраженную рыбу, которой не дают спокойно опуститься на дно аквариума и впасть в анабиоз, а вместо этого потехи ради тревожат, стучат в стеклянную стенку. – Я же вам в прошлый раз сказала. Документы ваши готовы, но вам я их не дам. Их должна получать ваша мать.

– Моя мать больна.

– Значит, вы должны принести от нее нотариально заверенную доверенность. Принесли?

Маша молча сунула в мутный аквариум бумагу.

– Это что еще? – скривилась в окошке Рыба. – Это не от нотариуса.

– Из больницы, – тихо сказала Маша.

Рыба недоверчиво приняла бумагу, выпучила глаза еще сильнее и погрузилась в чтение.

– И что из этого?

– Физическое состояние моей матери не позволяет ей сделать доверенность, – отозвалась Маша. – Я – ближайший родственник. В этой ситуации вы обязаны выдать мне дубликаты документов. Я посоветовалась с юристом.

– С юристом она посоветовалась! Ха-ха! – Рыба попыталась сделать вид, что ей смешно, но явно напряглась. – Да на здоровье. Выдам я вам документы. Мне ваши документы, женщина, не нужны. Берем бланк, пишем заявление. Куда потребовались документы?

– В консульство.

– В какое консульство?

– В консульство Израиля.

– Израиля, – неприязненно повторила Рыба. – Хотите уехать из России?

– Это имеет отношение к выдаче документов?

– Нет, женщина. Не имеет. Просто мне интересно, почему некоторые люди бросают свою Родину. Особенно в такой трудный час.

– А что у Родины за «такой трудный час»? – не сдержалась Маша.

– А то вы, женщина, не знаете. Весь мир против нас. Потому что мы за правду. За справедливость. Да что я вам буду объяснять. Вы же Родину свою не любите. Не гордитесь. Вы Израиль любите и Америку. Вот и уезжайте. А мы тут все равно выстоим. Всем на зло!.. Вот, получите. Повторное свидетельство о рождении вашей матери, Йомдиной Натальи Абрамовны. Повторное свидетельство о браке Йомдина Абрама Львовича и Петровой Людмилы Павловны, которой после заключения брака присвоена фамилия Йомдина. Повторное свидетельство о смерти Йомдиной Людмилы Павловны. Вопросов нет?

– А свидетельство о смерти дедушки?..

– Если вы имеете в виду Йомдина Абрама Львовича, то его свидетельства о смерти в нашем ЗАГСе нет.

– Как это нет?

– А вот так.

– А где же мне его брать?

– А я откуда знаю? Где он умер, там и берите.

– Я не знаю, где он умер… Может быть, вообще не в России. Мой дед был репрессирован в 1952 году, но потом освободился.

– Женщина, вы чего от меня хотите? Не видите, сколько у меня тут дел? – Она выпучила глаза на раскисший чайный пакетик в блюдце, словно тот был главным свидетелем ее трудовых подвигов. – По поводу репрессий – это вообще не к нам. Это вы обращайтесь в архив КГБ, то есть ФСБ. Или в Генеральную прокуратуру. Вот здесь распишитесь в получении документов.

– Подождите. – Маша протянула в окошко аквариума дубликат свидетельства о рождении матери. – Тут какая-то ошибка.

– Какая еще ошибка?

– Ну вот тут в графе «мать» указана моя бабушка: Йомдина Людмила Павловна, национальность – русская. А в графе «отец»… стоит прочерк.

– И что?

– Как что? Должен быть указан мой дедушка, Йомдин Абрам Львович, национальность – еврей.

– Женщина. Ну что вы мне тут как маленькая. Что значит – «должен быть указан»? Прочерк в графе «отец» ставится, если отец неизвестен. Или если он не признал ребенка. То есть когда нет отца, понимаете?

– Но… ведь вот, смотрите… – Маша трясущимися руками полезла в свой файл с документами и протянула Рыбе бумажку. – У меня тут есть нотариальная копия оригинала маминого свидетельства о рождении. И в графе «отец» указан мой дедушка. Вот, смотрите. Абрам Львович Йомдин, национальность – еврей. Как же так? Почему в дубликате прочерк?

– Да вы что тут, женщина, издеваетесь? – Рыба потрясла за стеклом бумажкой. – Тут ни номера, ни серии свидетельства – ничего! Я такую вам нотариальную копию хоть сейчас нарисую. Хоть сто штук! Я не знаю, кто над вами, женщина, подшутил, но это – не документ. Это просто филькина грамота!

«Вдох – выдох, – приказала себе Маша. – Вдох – выдох». Нужно прямо сейчас успокоиться. Нужно просто представить себе безопасное место. Убежище. Ярко-синий зонтик на пляже, на теплом белом песке. Она там. Под зонтиком. В разноцветном купальнике. Ей не жарко. Ей хорошо. Ее ноги зарыты в теплый песок. Даже нет. Пусть будут не только ноги. Она вся зарыта в теплый песок, ей уютно, ее никто не найдет. Никто не обидит. Рядом с ней шумит и плещется Средиземное море. Выдох-вдох. Она успокоилась. Она снова спокойна. Она мыслит ясно.

– А если отец известен, но не явился в ЗАГС, в графе тоже ставят прочерк?

– А вы как думали, женщина? Конечно, ставят. Раз не явился – значит, не признал ребенка.

– Хорошо. Спасибо вам. До свиданья. – Маша аккуратно сложила все документы в прозрачный файл и вышла из каморки. Рыба молча проводила ее выпученными глазами.

– …Извините, гражданка!

Она остановилась. Вдох – выдох. Обернулась назад. Один из стариков, сидевших под дверью в архив, ковылял за ней следом по коридору:

– Вы меня, конечно, простите, – он пошамкал ртом, и что-то отвратительно скрипнуло, будто он жевал землю, – я не то что подслушивал. Просто очень хорошая слышимость. Деревянные переборки. Так что я, гражданка, услышал ваш разговор про евреев. – Старик хихикнул и снова хрустнул зубами. – И что вы хотите в Израиль. И про деда вашего репрессированного. Я хотел поделиться с вами соображением. Если вам интересно.

– Извините, но я очень спешу. – Маша отвернулась и пошла по коридору, ускоряя шаг.

– Ген предательства! – визгливо крикнул старик ей вслед. – У меня такое соображение – в тебе сидит ген предательства! Твой дед был врагом народа! И ты – враг народа!..

Маша остановилась. Медленно повернула лицо к старику. Почувствовала, как поднимается в ней ледяная и черная, как будто бы не ее, как будто бы чья-то чужая, древняя, бесплодная, как мерзлая земля, злоба.

– У тебя грязный рот, – тихо прошипела она. – Но ты скоро иначе заговоришь.

– Это угроза? – старик противно скрипнул зубами.

– Нет. Это правда.

…Она вышла из ЗАГСа на улицу, задыхаясь. В лицо подуло сыростью и мертвой листвой. Попыталась опять успокоиться. Попыталась представить себя в теплом песке – но песок забивался в глаза и ноздри. В ушах гудело. Перед глазами плавали серые точки. Как песчинки, – подумала она. – Как грязные, липкие комья песка.

Гул в ушах становился все громче – как будто кто-то врубил для нее одной воздушную тревогу. Она осторожно прислонилась к заплеванной бетонной стене – переждать. Достала из кармана мобильный, думала позвонить Диме – он бы мог приехать за ней сюда на машине, – но взяла себя в руки. Да, наверное, он бы за ней приехал. Он отвез бы ее домой – и тут же слинял. Он ведь сам ей честно сказал, что ему с ней в последнее время жутко. Эти приступы. Он не хочет видеть ее такой. Он не медик и не знает, что предпринять. Он не хочет быть рядом. Ее отец в свое время точно так же не захотел быть рядом с ее матерью. Да что там отец – она сама не захотела быть с ней рядом. Нужно к ней съездить. В конце концов, ведь мама не виновата в своей болезни. И даже в том, что передала ее Маше. Это просто генетика. «Ген предательства!» – каркнул в мозгу стариковский голос.

Маша убрала мобильный, закрыла глаза и попыталась думать про синий зонтик на пляже. Осенний ветер продувал насквозь одежду, кожу и кости, он дул прямо в сердце. Ее зонтик покосился от ветра. Где-то там, далеко, было вечное лето и гуманная медицина. А она была здесь. С нарастающими день ото дня симптомами. И по-прежнему без визы на пээмжэ. Без права на возвращение.

* * *

Многофункциональный центр предоставления госуслуг на Якиманке был похож на поддельный дворец. Псевдомраморные лестницы, псевдохрустальные люстры, псевдоримские колонны. Высоченные потолки. Просторные коридоры. Огромные, абсолютно пустые залы. По крайней мере, по выходным в МФЦ было пусто. Маша специально пришла за выпиской из домовой книги в субботу, чтобы не сидеть в очереди.

Но сидеть все равно пришлось. Три субботние бабульки, сиротливыми воробушками ютившиеся за тремя прозрачными окошками в бесконечном ряду прозрачных окошек, встрепенулись и снялись с мест как раз в тот момент, когда Маша подошла со свидетельствами о рождении и паспортом.

– Извините, мы на обед, – жизнерадостно пояснила самая бодрая из бабулек-воробушков. – Нам же тоже нужно когда-то кушать, правда? Вас-то много, – она махнула пухлой ладошкой в сторону абсолютно пустого помещения, в котором ни единой живой души, кроме Маши, не было, – а здоровье у нас одно. Вы согласны, что нам тоже можно покушать?

– Да, конечно, – кивнула Маша. Воробушек говорила и выглядела беззлобно. – Кушайте на здоровье.

– Вот спасибо! – Воробушек обрадовалась так искренне, как будто без Машиного одобрения удалиться на обед не смогла бы. – Вы пока заявление тут заполните. И посидите вон там, в зале, на стульчике. А выписку из домой книги я вам прямо сегодня, если хотите, сделаю. Вот сначала только покушаю. А потом пойду искать в книге. Вы располагаете временем?

…Маша села на стульчик в зале. Во дворце МФЦ время тянулось медленно и торжественно, словно вынуждено было соответствовать масштабам пространства. Высоте потолков и колонн, длине лестниц, сотням квадратных метров, с театральной щедростью освещенных гигантской люстрой с висюльками.

Маше вдруг подумалось, что в этом сияющем, необитаемом, застывшем пространстве ей, возможно, удастся наконец-то сосредоточиться и собраться с мыслями. Систематизировать имевшуюся у нее в голове информацию. Она вытащила блокнот и впервые за многие дни улыбнулась. Настроение было хорошее. Голова не болела.

Значит, что она знает о деде. Только то, что рассказывала бабуля. Но и это ведь не так мало. Она записала: «факты». Подчеркнула двумя жирными линиями. Поставила цифру «один».

1) Йомдин Абрам Львович, 1912 или 1913 года рождения, национальность – еврей. Место рождения – г. Мстиславль Могилевской области, Белоруссия (уже сделала запрос о выдаче св-ва о рожд. в Минский архив, жду реакции)

2) Профессия – врач-хирург (сделать запрос в Боткинскую больницу!!)

3) 15 мая 1940 года – брак с бабулей

4) Война. Прошел войну военным врачом (где получить документ об этом?)

5) После войны – попытки завести детей. Бесплодие у бабули или у деда (к делу не относится, но вдруг где-то остались результаты медицинских анализов с указанием национальности? Или тогда не было таких медицинских анализов??)

6) 1952 – арест. Дело врачей. 10 лет без права переписки (больше месяца назад сделала запрос в ФСБ и прокуратуру, позавчера – крайний срок ответа. Где ответ?? Звонить, писать им)

7) 1952 – побег. (точная дата? как узнать подробности об этом деле? Или тоже будет в ответе из ФСБ?)

8) 6 октября 1952 года – зачатие моей мамы)))

…С зачатием было смешно. Бабушка говорила, что абсолютно точно знает дату, потому что дедушка, сбежав из лагеря, пришел к ней на Якиманку ровно на одну ночь. Он позвонил в дверь около полуночи. Обнял ее и повел в постель. В ту ночь они почти что не разговаривали. Они занимались любовью. И впервые за столько лет неудачных попыток ей удалось зачать. Он ушел до рассвета. И больше они никогда не виделись. Бабушка говорила, что он сначала долго скрывался и не выходил с ней на связь, чтобы не ставить ее под удар. Потом, когда его оправдали, он, по ее словам, уехал в Израиль навсегда.

Тут возникает большой вопрос. Почему дедушка не встретился с бабушкой в тот свой приезд в Москву, когда он гостил у них с мамой? Ведь бабушка тогда еще была жива. Она жила в двух станциях метро. Почему он к ней не пришел? Стыд? Раскаяние? Обида? Разлюбил? Имел другую жену в Израиле? Не хотел видеть бабулю старой? Бабули уже нет, ее не спросить. А от матери толку не добиться. Очень жалко. Прямо ужасно жалко. Все же зря он к ней не зашел…

9) Дедушка где-то скрывается.

10) 5 марта 1953 – смерть Сталина. У дедушки появляется шанс на оправдание.

11) 7 июля 1953 г. – родилась мама.

…Со свидетельством о рождении матери и прочерком в графе «отец» ей, слава богу, все стало ясно. Конечно, дедушка не явился в ЗАГС. Он ведь был в бегах. Не совсем понятно, зачем бабуля подделала ту «нотариальную копию» с заполненной графой. Может быть, для мамы? Чтобы она не чувствовала себя безотцовщиной? Или, может быть, к примеру, для школы, чтобы ее не травили?..

12) 1957 – дедушка реабилитирован (точные данные об этом должны быть в ответе ФСБ и прокуратуры!!)

13) Дедушка уезжает в Израиль (как выяснить точную информацию, дату и т. д.? в израильском консульстве отказались отвечать. Сделала запрос в Сохнут)

14) 25 сентября 1978 – родилась я.

15) начало 80-х (82-й или 83-й год??) – дедушка приезжает в гости к нам в Москву (сколько он пробыл? Приезжал 1 раз или несколько?..).

16) Примерно тогда же, в начале 80-х, маме впервые плохо.

17) 1985 – смерть бабули. Мама уже совсем заболела.

…Ее собственные воспоминания о дедушке очень отрывочны. Когда он приезжал, она была еще маленькой. Ей ведь было года четыре, максимум пять. Она помнит, как он ей улыбался – грустно и в то же время с хитринкой. Помнит, как он ее обнимал. Как он вытер ей слезы, когда она больно ударилась лбом об угол. «Ло йивке ха-йелед од… – говорил он ей и гладил по голове. – Ло яэ ле елед ливкот… Ребенок не должен плакать…»

Она помнит, как он рассказывал ей о своей стране, где всегда светит солнце, шумит море, шуршит песок и лопаются спелые фрукты. Где звучат прекрасные песни. Где даже ветер оставляет сладкий вкус на губах.

Она помнит, как он произносил свои странные, такие сказочные, загадочные слова. Она помнит то ощущение чуда, которое захлестнуло ее, когда она вдруг постигла их смысл. «Аламдэх эт сфати, – говорил он. – Я научу тебя своему языку» – и она научилась. «Ата тавин эт сфати, – говорил он. – Ты будешь понимать мой язык» – и она поняла. «Хабкини, – говорил он. – Обними меня». – И раскрывал ей объятья. «Нашкини! Ну, поцелуй меня!» – и она его целовала.

Сколько он с ними пробыл? Неделю? Месяц? Полгода? Она не помнит. Но помнит, как он сказал ей:

– Ховати лашув ле-арци. Прости, малышка, но я должен вернуться в свою страну. А ты должна знать, что у тебя есть тоже «цдака лашув». У тебя есть право на возвращение. По материнской линии.

Почему же консульша так изумлялась ее ивриту? Может быть, тридцать лет назад язык значительно отличался от современного? Наверняка за это время появились какие-то новые разговорные формы…

– …Мария Петровна! – радостно чирикнула Воробушек из окошка. – Подходите за выпиской.

* * *

Маша в третий раз пробежала глазами документ. Гул в ушах был таким свирепым, что смысл записей ускользал. Гул в ушах был похож на перезвон церковных колоколов.

ВЫПИСКА ИЗ ДОМОВОЙ КНИГИ ДОМА 27 ПО УЛ. Б. ЯКИМАНКА

ФИО: Йомдин Абрам Львович

Место рождения: г. Мстиславль Могилевской губернии, Беларусь

Год рождения: 1912 г.

Прибыл из: ст. Кусково 16 мая 1940 года

Цель приезда: пост. жительство

Национальность: еврей

Паспорт выдан: МЦ 610 905 2 о/м г. Москвы

Род занятий: врач

№ квартиры: 41

Отметка о прописке: 20.06.1940

Выбыл: 14 августа 1941 года на военную службу

Прибыл: 5 августа 1945 года на пост. жительство

Выбыл: 2 июля 1952 (арестован, в том же году расстрелян)

– Плохо себя чувствуете? – забеспокоилась бабулька-воробушек. – Может, водички? Или «скорую» вызвать?

– Это ошибка, – хрипло, чужим голосом сказала Маша.

– Где ошибка? – встрепенулась Воробушек. – Я где-нибудь описалась?

– Мой дедушка не был расстрелян.

– Как же не был? В домовой книге об этом штамп стоит.

– Нет. Вы врете.

– Как так – вру? Ничего себе! Ну и люди! Им все делаешь быстро, в день обращения, покушать не успеваешь, – а они потом оскорбляют! Ну хотите, девушка, я вам книгу сюда домовую принесу? Чтобы вы сами увидели и вам стыдно стало?

– Да, хочу, – ответила Маша. – Покажите мне книгу.

Воробушек нахохлилась, поджала губы и удалилась.

«Тумбала, тумбала, тумбалалайка!» – проголосил мобильник из Машиного кармана. Звуковое оповещение о приходе нового письма. Она специально завела себе отдельный электронный адрес на гмейле для переписки с архивами, ЗАГСами, прокуратурами и прочими бюрократическими инстанциями на тему еврейства. И оповещение поставила соответствующее.

Дрожащей рукой Маша открыла в мобильном почту. Письмо было из архива Генпрокуратуры. Вот и отлично. Сейчас она ткнет этой воробьиной бабульке в морду выпиской из личного дела деда. Расстрелян, как же. Не дождетесь. Она открыла письмо.

Уважаемая Мария Петровна Йомдина!

Подробная выписка из личного дела репрессированного Йомдина А.Л., 1912 г.р. (арестован 2 июля 1952 г., расстрелян 6 октября 1952, реабилитирован посмертно в 1957 г.) была отправлена почтой по адресу вашей постоянной регистрации.

Невозможно… 6 октября – невозможно. Это день зачатия матери. Они врут. Вероятно, они просто скрыли его побег. Написали «расстрелян», чтобы не отчитываться, что его упустили. Кто-то просто спасал свою шкуру. Но они не на ту напали. Она во всем разберется…

– Вот, пожалуйста! – Воробушек впорхнула за свое окошко и плюхнула на стол огромный раскрытый талмуд с пожелтевшими, замусоленными, истлевшими по краям страницами. – Полюбуйтесь! Домовая книга. Вот сюда смотрите! – Она ткнула пальцем в выцветшую запись, сделанную чьим-то каллиграфическим почерком больше полувека назад. – Видите, тут написано: «Йомдин Абрам Львович, выбыл 2 июля 1952 года, арест». А вот тут – вы смотрите, смотрите, девушка! – штампик. – Она подняла книгу и прислонила ее разворотом к стеклу. Справа от рукописной записи красовался выцветший фиолетовый прямоугольничек. А внутри прямоугольничка было десять печатных фиолетовых букв. На всякий случай Маша пересчитала их несколько раз: точно, десять. Р А С С Т Р Е Л Я Н.

– Тни ли… – скрипучий голос послышался прямо за Машиной спиной. – Тни ли, тни ли, тни ли…

Сухая и узловатая, как ветка мертвого дерева, рука того, кто стоял позади нее, потянулась к домовой книге, но уперлась в стекло. Поскреблась в него длинным, с траурной черной каемкой, ногтем. Маша зажмурилась. Но и с закрытыми глазами она чувствовала на себе гнилой запах старческого дыхания.

– Хабкини… – послышался другой голос.

Холодные, дрожащие пальцы погладили ее по щеке. Это неправильно. Они не должны ее трогать. Она попробовала подумать о безопасном, надежном месте, о синем зонтике на пляже, о теплом белом песке. Но представлялась только поломанная, похожая на треснувший осиновый кол, стойка и рваная синяя ткань, которую трепал в песке ветер.

– Нашкини…

Она почувствовала, как кто-то прикоснулся к ее губам, открыла глаза и резко обернулась назад.

Она увидела очередь.

Унылая вереница растерянных, беспокойных, в основном пожилых людей змеилась за ней к окошку с домовой книгой. Людей было много. Они занимали каждый свободный метр. Они толкались. Они сидели на стульях. Переминались перед окошками. Стояли в зале, и в коридоре, и на ступенях мраморной лестницы.

Они тянулись руками к книге, скреблись в стекло. Они тянулись руками к Маше. Они просили обнять их. Они канючили. Они говорили с ней на иврите. Только одна, с коротким седым ежиком тетка, совсем потерянная, бестолковая курица, кудахтала снова и снова по-русски:

– Кто тут крайний? Кто тут крайний? Кто тут крайний? Кто крайний?

Маша заметила в очереди того мерзкого старика, который проповедовал ей про ген предательства в ЗАГСе всего неделю назад. Теперь он просто тянул к ней руки и говорил ей «нашкини». Теперь он просто хотел, чтобы она его обняла. Как быстро это у них происходит. Всего неделя. Она тогда ведь предупредила его, что скоро он иначе заговорит. Они обычно говорили по-русски только в первые дни. Потом переходили на иврит. На более древний язык. Так полагала ее мать – что дело именно в древности языка. Она называла его не ивритом, а древнееврейским. И говорила, что он близок к арамейскому, поэтому они его используют. Мертвецы. Она говорила, что это мертвый язык. Она была филологом, Машина мать, пока не сошла с ума. Пока не начала видеть призраков.

Теперь и Маша тоже их видит. Наследственность. В ней действительно сидит плохой ген. Но не предательства, как говорил тот старик, а шизофрении. Ей нужно срочно лечиться. А она ждет, она не идет к психиатру, она теряет драгоценное время. Она боится. Она-то знает, как лечат в России эту болезнь. Какими методами. Уж ей ли не знать. Она ведь раньше навещала мать постоянно.

Так что – нет. Она для себя твердо решила: никаких психиатров в этой стране. Она уедет в Израиль. У нее есть право на возвращение. И на хорошую, гуманную медицину. А пока она здесь, она будет использовать метод, про который прочла в Интернете. Для того, чтобы избавиться от кошмара, нужно просто представить себя в безопасном месте. Для нее это место – синий зонтик на пляже. И еще, конечно, нельзя себе позволять в них верить. Они выглядят очень реальными – но их нет. Это важная грань. Пока она знает, что все эти люди – только плод ее воображения, все под контролем.

– Тумбала-тумбала-тумбалалайка! – пискнул в кармане мобильный.

– Тумбала-тумбала… – мечтательно повторила тетка, которая спрашивала, кто крайний.

– …тумбалалайка! – подхватил изможденный мужчина с морщинками вокруг глаз.

– Тумбалалайка! Шпильбалалайка! – фальшиво взвизгнул старик из ЗАГСа и поцеловал ее в щеку холодным, пахнущим землей ртом. – Нашкини!

…Вот только раньше они не смели к ней прикасаться. Это неправильно. Что мертвые целуют живых.

– Не трогайте меня! – закричала Маша и оттолкнула от себя старика. – Вы не можете меня трогать! Вас нет! Вы мертвые! – Она оглядела внезапно притихшую очередь. – Понимаете? Вы все – мертвые!

– Ой-ой, сумасшедшая… – Воробушек перекрестилась и уронила на пол домовую книгу. – Вы, девушка, сумасшедшая!

– Да. Я сумасшедшая. – Маша кивнула и засмеялась.

Тетка с седым ежиком нерешительно захихикала вслед за ней.

– Но это не значит, что меня можно обманывать. Мой дедушка не был расстрелян. Он убежал. А вы специально там штамп поставили, чтобы скрыть этот факт!

– Я сейчас милицию вызову, – испуганно сказала Воробушек. – Уходите.

– Не волнуйтесь, я ухожу, – сказала Маша покладисто. – Мне проблемы с милицией не нужны. Это может не понравиться в консульстве.

Она направилась к лестнице. Люди в очереди забеспокоились и потянулись за ней.

…Фиолетовый штамп нарочно поставили в книгу, это же ясно. Человек сбежал из сталинских лагерей. Кому нужна такая огласка? Кто захочет за это сам оказаться в лагере? Дед сбежал и ночью 6 октября был у бабушки. И у них была ночь любви.

– Расстреляли его! – ответила на ее мысли тетка с седым ежиком. – Расстреляли. Я точно знаю! – Она подмигнула и захихикала. – Он был видный такой мужчина. Я его видела.

– Поклянись, – прошептала Маша.

– Вот те крест! – Тетка с готовностью перекрестилась.

– Нет. Не так.

Тетка наморщила лоб, соображая. Потом лицо ее озарилось:

– Нишбаат анохи швуат шеоль.

Маша застыла. Это была серьезная клятва. Эти твари никогда не клялись страной мертвых, если врали. Так говорила мать. Нет, стоп. Не то. У матери ведь шизофрения. И нету никаких тварей. Они ей мерещатся… Однако это не исключает, что его и впрямь расстреляли. Тогда все равно все сходится. Допустим, бабушка – от одиночества, от тоски, кто ее поймет? – привела домой мужика. Они зачали ребенка. С мужем не получалось, а с чужим – раз, и готово. По роковому стечению обстоятельств это случилось в ту самую ночь, когда мужа ее расстреляли. Мужик был да сплыл. А может быть, он был ей даром не нужен. В итоге в графе «отец» в свидетельстве о рождении – прочерк. Потом она сочинила романтическую историю – про бегство, про ночь любви, про отъезд мужа в Израиль. Подделала, как могла, свидетельство о рождении. Для дочери, не для официальных инстанций. Ну просто чтоб та гордилась своим отцом.

Тогда, получается, она, Маша, не внучка еврея? И не имеет права на возвращение? А как же ее детские воспоминания про деда?.. Да как угодно. К примеру, это могли быть ложные воспоминания.

– А как же… еврейский… язык? – с трудом подбирая слова, поинтересовался старик из ЗАГСа. Он локтем отпихнул женщину с седым ежиком, чтобы стоять рядом с Машей.

Уроки иврита, да. Не сходится…

– Вы уйдете, девушка, или нет? Или я все-таки звоню ноль-два?

– Уйду, уйду. – Маша решительно зашагала по мраморной лестнице. Вся очередь покорно потянулась за ней.

…А может, и сходится. Допустим, тот, кого она помнила, был вовсе не дед. Какой-нибудь другой родственник. Друг семьи. Мамин коллега. Еврей. Филолог. Он научил ее нескольким фразам на иврите. Она их запомнила. Дети ведь быстро схватывают… Короче, возможны разные логичные объяснения.

Самое главное – не верить в объяснение матери. В ее мрачный бред про мертвого жениха, вернувшегося домой на одну ночь. Не впускать этот бред в свою голову. В свою душу. Не переходить последнюю грань. Пока она понимает, что мать ее несет бред, она имеет все шансы на излечение.

Маша вышла из дворца МФЦ на улицу. Старик из ЗАГСа сунулся в дверь за ней:

– Нашкини! Нашкини! Тешакэни ми-нэшикот пиа!

Маша вдруг поняла, что впервые за последние полгода ей совершенно не страшно. Эти твари – хотя нет, почему твари? люди! – больше ее не пугали. Они были такими жалкими и беспомощными. Они просили ее любви. К примеру, этот. Ну что ей стоит его обнять? Обнять – а потом отпустить. Она ведь сможет убедить его вернуться туда, откуда он вышел. Наверняка она сможет подобрать для него слова.

Она обняла старика. Он прижался к ней тщедушным, трясущимся телом.

– Ховатха лашув леарцэха, – шепнула она ему в ухо.

Он кивнул, заковылял вверх по улице и скрылся из виду.

Она улыбнулась. Это было так просто. Она имела над ними власть.

…Нужно будет все-таки навестить маму. Мама не виновата. Виновата дурная наследственность. Бракованный ген.

В последнее время Маша практически к ней не ходила. Тяжело было сидеть с ней в душной палате.

Тяжело было слушать, как она бормочет стихи – раз за разом, раз за разом, будто где-то у нее в животе крутит ручку осатаневший шарманщик:

– Ах, невеста, где твой милый… Где венчальный твой венец… Дом твой – гроб… Жених – мертвец…

Или как она разговаривает с невидимыми гостями на мертвом, чужом языке.

Как она переходит на крик, и ее увозят «на процедуры».

Тяжело было видеть, как она лежит потом на кровати с поломанными пружинами, обколотая нейролептиками и транквилизаторами, бесчувственная, беспомощная, полумертвая. Наполовину мертвая. Как и положено дочери мертвеца.

А еще тяжелее было однажды вдруг тоже увидеть ее гостей.

Но нельзя же совсем к ней больше не приходить. Она ведь все-таки мать.

И еще нужно снова записаться на прием в израильское посольство. Визу на пээмжэ ей теперь, конечно же, не дадут. У нее ведь нет документов, подтверждающих еврейские корни. Но она просто обязана встретиться с той маленькой девочкой. Объяснить, что мама ее больше не видит. Что никто ее больше не видит. И обнять ее. И сказать, чтобы она уходила в свою страну.

В ту страну, где всегда светит солнце, шумит море, шуршит песок и лопаются спелые фрукты. В ту страну, где звучат прекрасные песни. И где даже ветер оставляет сладкий вкус на губах.

Крио

Для Саши

– Секс? – Я смотрю в ее пухлое, доброжелательное лицо. Я прикидываю, сколько платят за материнскую теплоту, которую оно излучает. Вроде клиника государственная – так что вряд ли очень уж много. Но, с другой стороны, это главная в стране клиника – тут и платные пациенты со всего мира, и научные эксперименты – взять хотя бы моего Оську… Так что, может, и много. Но когда я отвечу, что-то искреннее наверняка выглянет из ее понимающих глаз, сколько бы ей ни платили, – на ту долю секунды, пока она не возьмет себя в руки. Что-то бабское, лузгающее семки на лавочке у подъезда.

– Разумеется, никакого секса, – говорю я. – Все эти двадцать пять лет.

– Что, ни разу? – не сдержав любопытства, спрашивает сидящая внутри нее на невидимой лавочке баба.

– Нет, ни разу. Я храню верность своему мужу.

– Такая позиция… не может не вызывать уважения. – Она снова превращается в опытного психолога, работающего с родственниками терминальных больных. – Но ваш муж, к сожалению, умер. Его смерть снимает с вас все моральные обязательства. Даже религиозные клятвы содержат фразу «пока смерть не разлучит нас». Безусловно, ваша половая жизнь – это ваше личное дело. Но мне хочется, чтобы вы понимали: вы не обязаны хранить верность мужу. Самое сложное здесь…

Я улыбаюсь.

– …принять сам факт смерти. Это очень болезненный, но необходимый этап, без которого невозможно двигаться дальше. У меня пока складывается ощущение, что за двадцать пять лет вы так и не приняли…

Я стараюсь сдерживаться, я заслоняю лицо руками, чтобы она не заметила, что я смеюсь, потому что это может им не понравиться, потому что смеяться в такой ситуации, наверное, странно. Но она сует мне пачку салфеток и говорит этим своим шелестящим и тихим голосом, изъеденным до дыр и заплат, истертым до патефонного треска поставленной на риплей задушевностью:

– Поплачьте, если вам плачется.

И я не выдерживаю – я прыскаю от смеха в ладонь, как нашкодившая малолетняя школьница.

– Я разве сказала что-то смешное? – она делает пометку в блокноте.

Черт, черт! Она сделала пометку в блокноте…

– Простите, – я уже не смеюсь. – Это у меня нервное. Просто вы говорите такие странные вещи.

– Что вам кажется странным в моих словах?

– Ну, ваше предложение перестать хранить верность мужу.

– Я вам ничего не навязываю, я просто…

– Конечно, конечно. Но, видите ли, мне шестьдесят три. Я выгляжу отвратительно. У меня двойной подбородок, обвисшая грудь, гнилые зубы и запах изо рта, складки жира на животе, я не менструирую уже тринадцать лет. Так что, во-первых, секс для меня в любом случае неактуален…

– То, что вы говорите – бодишейминг и эйджизм по отношению к себе самой. Вы как будто наказываете себя. Вы как будто сознательно не замечаете, как изменился мир вокруг нас. Мы победили рак. Мы скоро победим старость. Уже сегодня современные достижения фармакологии, заместительная гормональная терапия и бодипозитивный подход позволяют людям пожилого возраста…

– …А во-вторых, он не умер.

– Что?

– Мой муж. Он не умер. Он заморожен. Это разные вещи.

Она снова делает пометку в блокноте. Наверное, это плохо. Я открыто сказала то, о чем обещала молчать. Или, может быть, это, наоборот, хорошо? В конце концов, они проверяют меня на прочность. Да, я не должна разглашать, но я и не разглашала. За двадцать пять лет я никому не сказала ничего лишнего, я выслушивала причитания и соболезнования, я терпела сочувственные взгляды, прикосновения чужих, холодных от страха пальцев к моим рукам, предложения «держаться в память о нем» и предложения «вместе поплакать». Я старалась не плакать одна – и уж точно не стала бы плакать с кем-то из них. Я кивала и говорила, что я в порядке, что я держусь. Но внутри себя я его ни разу не предала – пусть они это знают. Ося, кстати, не любил мои слезы в те последние дни. «Что ты плачешь? Не хорони меня. Не хорони раньше срока». Я не плакала. Я не хоронила. Двадцать пять лет. Так что пусть она пишет, что хочет, в своем блокноте. Уж она-то, их представитель, – она знает правду. И я вовсе не нарушаю пункт о неразглашении, разговаривая с их представителем.

– Вы же знаете правду, – говорю я.

– Вы тоже знаете правду. Я хотела бы с вами поговорить про последние дни вашего мужа… – она быстро подглядывает имя в блокноте, – …Иосифа. Воспоминания могут быть травматичны – но это важный этап принятия. Вы готовы?

– Да без проблем. Это праздник, который всегда со мной.

– В смысле? – Она хищно заносит ручку над блокнотом. Она похожа на птицу, готовую склевать беспечного мотылька.

– В смысле – это цитата из Хемингуэя. В смысле – я всегда помню последние дни моего мужа Иосифа. Он всегда у меня перед глазами. За двадцать пять лет я привыкла.

– Расскажите мне.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы снова не рассмеяться. Рассказать ей? Рассказать этой резиновой, лицемерной кукле про смерть? Рассказать ей, что смерть не похожа на то, чего ты ожидаешь, даже если ты прочел о ней все, от научных статей на английском до публикаций на форумах «Десять признаков, что ты скоро умрешь», даже если ты спросил о ней все, даже если ты видел ее на видео и на фото? Рассказать, что от раковой смерти ты ждешь истощения, бледности, худобы – а она вдруг приходит к тебе тугой, налившейся плотью, и холодными, распухшими, ярко-синими пальцами, и отекшими щиколотками, которые всегда были тонкими, как у цапли… Рассказать об этом бабке на лавочке, которая лузгает семки? Бесполезно. Она не поймет, пока сама не увидит.

– У него были длинные ноги и узкие щиколотки, – зачем-то говорю я. – Очень узкие. Сзади хрящик – не знаю, как называется – тонкий, как перепонка. У него были очень красивые ноги. Тонкие, как у цапли.

Она кивает, как китайский болванчик:

– Понимаю. Он очень похудел в последние дни?

– Нет. В последние дни он опух. Он смотрел на свои раздутые ноги и спрашивал, противно ли мне от их вида так же, как ему самому.

– Что вы отвечали?

– Я отвечала, что эти ноги – ненастоящие. И что я знаю, что там, внутри, под отеком, спрятаны другие, тонкие, как у цапли, просто сейчас их не видно. Он кивал и говорил мне, что я хорошая.

…В последние дни перед заморозкой он часто подобное говорил. Как будто вернулся к детскому и единственно правильному варианту оценки любой живой твари: плохая или хорошая…

– …И еще он шутил, что превратился в Ждуна.

– Что такое… Ждун?

– Очень странно, – не могу отказать себе в удовольствии. – Вы не выглядите такой молодой, чтобы не помнить Ждуна. Четверть века назад это был популярный мем. Каплевидный такой персонаж как будто из теста, с толстым складчатым пузом и сложенными на нем лапками… Мой Иосиф как-то сказал, что он стал Ждуном. Потому что он теперь каплевидный. И потому что ждет смерти.

– Это очень тяжелое воспоминание, – ее голос шуршит от битого молью сочувствия.

– У меня есть и тяжелее, – говорю я. – Я кричала на него. За то, что он не дал мне детей. Все откладывал – а потом заболел… И еще – за то, что он меня обманул. Что обещал провести со мной старость – и обманул. Что оставляет меня одну.

– Вы вините себя за это?

– Больше всего – за то, что не родила от Оси детей. Я должна была его уговорить до того, как он заболел.

– Вы не знали, что…

– А когда он заболел, я должна была попросить его сохранить сперму. Тогда я могла бы иметь от него детей даже без него. Но мне слишком поздно пришла в голову эта мысль. Я просила Алекса, но он сказал, что уже слишком поздно. Он сказал, что сохранять сперму нужно было до химии.

– Алекс? Кто это?

В ее голосе звучит показное непонимание. Притворяется. Интересно, зачем. В любом случае, у меня нет сил играть в эти игры.

– Алекс – врач паллиативного отделения, кто же еще. Он был первым, кто честно мне все объяснил про Осю. Он сказал: «Вам тут прямо никто не скажет. Вам тут скажут: сейчас как никогда нужна поддержка семьи. Или скажут: вас ждут трудные времена. Или: мы сейчас боремся за улучшение качества его жизни, чтобы ему не было больно. Они трусы. Они не могут сказать вам правду. Я – скажу. Он умирает. Ему осталось несколько дней».

– Между прочим, в Израиле принято говорить терминальным больным и их родственникам только правду. Сомневаюсь, что наш сотрудник мог так странно отзываться о своих коллегах, которые…

– Они его не любили. Коллеги.

– Алекс – как? Как фамилия? – она снова заносит острие ручки – как клюв над мухой.

– Алекс Тремс, – у меня впервые возникает подозрение, что она и впрямь не из их конторы. – Вы ведь знаете Алекса Тремса? Он до сих пор здесь работает.

Она молча делает пометку в блокноте.

– Что еще вам рассказал Алекс Тремс?

Нет, все-таки она с ними. Просто решила меня прощупать.

– Алекс Тремс – замечательный доктор, – я пытаюсь замять неловкость. – Про таких говорят: от бога. Хотя поначалу он меня очень пугал. Он был слишком спокойным. И слишком честным. И глаза у него были слишком небесного цвета. Когда он говорил, по спине бежали мурашки. Поначалу он казался мне монстром. Казался ангелом смерти. Но в итоге… Сейчас я за многое ему благодарна. Не только за «Крио». Например, за то, что он посоветовал кормить Осю мороженым. Ося ведь уже ничего не мог есть – но мороженое у него получалось. Умирающим легче глотать холодное… И еще доктор Тремс научил меня разворачивать смерть.

– Что, простите?!

– Он научил меня делать Осе массаж для оттока лимфы – разворачивать течение смерти вспять. Смерть течет от центра к периферии – к пальцам рук и ног, к губам, к тонким щиколоткам, особенно если они как у цапли. Губы, пальцы и щиколотки наливаются смертью, набухают, становятся синими и холодными. Они умирают первыми. Доктор Тремс научил меня делать массаж против течения смерти – от периферии к центру, от кончиков пальцев ног к паху, от кистей рук к подмышкам. Я часами делала Осе этот массаж. Я направляла смерть вспять. На одну его ногу уходило у меня часа два – и она обретала почти что прежнюю форму, и мы с Осей видели – да, мы видели проступавшую сквозь отек цаплю. А потом я бралась за вторую ногу, и еще через два часа добивалась эффекта… Но та, первая нога за это время опять распухала до неузнаваемости…

– Значит, в этом массаже не было смысла? – в ее голосе я узнаю ужас и любопытство. Ужас всякого живого существа перед таинством, которое ему предстоит. И любопытство бабки на лавочке.

– Смысл был. Я уже вам сказала. Я направляла смерть вспять.

– Но она возвращалась.

– Да, она возвращалась… И однажды доктор Тремс отозвал меня для беседы.

– Отозвал? Куда?

– Это важно?

– Он позвал вас в свой кабинет?

– Нет, в кафе… Он угостил меня ванильным мороженым.

Она снова делает пометку в блокноте.

– Это важно? – я беспокоюсь. – Почему это важно?

– Продолжайте, пожалуйста. Что вам сказал доктор Тремс?

– Он сказал, что… Ему очень жаль нас с Иосифом. Что он редко видит большую человеческую любовь. Он сказал, что готов включить Осю в программу.

– В какую программу? – она снова притворяется, что не в теме.

– Экспериментальную израильскую программу по криозаморозке. Он сказал, что до массовых клинических испытаний еще далеко. Что пока все это очень секретно и исключительно для своих. Но суть в том, что неизлечимых терминальных больных – избранных больных! – допускают в программу «Крио». С тем, чтоб годы спустя, когда будет разработана терапия, когда будут созданы лекарства от их болезней, вывести их из заморозки и исцелить. Он сказал, что гарантий никаких нет. Что обычных людей в программу вообще не берут, но что он замолвит за нас словечко.

Она снова что-то пишет в блокноте.

– И как? Замолвил?

– Да. Замолвил. Я подписала все необходимые документы. Секретные документы.

– Кто принес вам документы на подпись? Сам доктор Тремс?

– Нет, какие-то медсестры.

– Что было в тех документах?

– Я не знаю точно – я тогда не умела читать на иврите. Информированное согласие, что-то вроде того.

– Почему вы решили, что это были документы на участие в программе «Крио»?

– Они сказали, что без моей подписи не смогут совершить «процедуру по сохранению жизни». Что без подписи они просто дадут ему умереть. И настанет смерть мозга. Так что я подписала.

– А Иосиф, ваш муж, подписал?

– Нет, Иосиф… Ося, он уже не мог подписать. Он не мог дышать. Так что я все сама подписала – и его увезли на «Крио».

– Я вернусь через пятнадцать-двадцать минут, – говорит она. – Подождите меня, пожалуйста, в коридоре.

Мне не нравится ее тон. В нем – тревога и недовольство. И в нем больше нет никакого сочувствия. Я вскакиваю и бегу за ней следом, как собачонка.

Я хочу быть жалкой, как собачонка. Но при этом потенциально опасной.

– Подождите! Поверьте, пожалуйста, я благонадежна! Я молчала двадцать пять лет! И я буду дальше молчать, если вы мне его покажете!

Она оглядывается по сторонам – не слышит ли кто – но коридор пуст. Она застывает посреди коридора ко мне спиной. Настороженно. Напряженно. Угроза сработала.

– Я надежна! И я готова! Спросите доктора Тремса! Я готова пройти ваши психологические тесты повторно! Я, наверное, отвечала недостаточно внятно. Я исправлюсь. Понимаете, мне звонил доктор Тремс! Я ждала этого звонка с тех пор, как нашли лекарство от рака. Он звонил – и сказал, что меня ждут в кабинете психолога. И по голосу, по его голосу я поняла, что это проверка. И что Осю скоро…

– Ждите здесь, – говорит она одними губами и указывает на противоположный конец коридора.

Я сижу ровно там, где мне сказали сидеть.

Я сижу, как собачка, которой велели «ждать».

Я сижу и жду моего человека. Любовь моей жизни.

Я сижу и жду Осю.

Он выходит из кабинета, останавливается и поправляет очки. У него по-прежнему нет волос из-за химии, но что волосы, волосы отрастут. Он высокий, стройный и молодой, ему по-прежнему сорок лет. Он в больничных штанах, которые ему коротки. И я вижу торчащие из штанин щиколотки, тонкие, как у цапли.

Он оглядывается – чуть растерянно, чуть смущенно, – ищет кого-то взглядом.

Он бросает взгляд на седую старуху с двойным подбородком – бросает взгляд на меня.

– Вы случайно не видели тут… с короткой стрижкой такую девушку?

Этот голос. Я не слышала этот голос двадцать пять лет.

– Нет, не видела, – мой голос дрожит, и от этого кажется еще более старым.

– Странно. Это моя жена. Она должна была меня ждать.

– Я надеюсь, вы встретитесь.

Он кивает, улыбается уголком рта и поправляет очки. И уходит. А я смотрю ему вслед. Я смотрю на его ноги – тонкие, как у цапли. А потом смотрю на свои – со вздутыми венами, с пигиментными пятнами.

Через пять минут возвращается психолог в сопровождении какой-то врачихи. Они тихо садятся рядом со мной, одна слева, другая справа. Будто конвой.

– Я хочу кое-что сказать вам, – в голосе психолога сладкая гниль. – Это будет непросто принять. Но это необходимо. В нашей клинике никогда не работал доктор по имени Алекс Тремс. Ни в паллиативном отделении, ни в каком-то еще. В нашей клинике нет и не было разработок по криозаморозке людей. Вы действительно подписали бумаги, касавшиеся вашего мужа. В них вы дали согласие на его интубацию и введение в состояние искусственной комы. Ваш муж Иосиф провел сутки на ИВЛ аппарате и умер в реанимации. Вы отказались забрать его тело. Он был похоронен за счет государства.

– Да, конечно, – я улыбаюсь. – Я понимаю, зачем вы так говорите. Я понимаю, что «Крио» – тайна. Я никому не скажу. Спасибо вам за все, что вы для нас сделали. Спасибо, что дали его увидеть…

– Вы больны, – говорит она. – Вы больны давно, но сейчас болезнь стремительно прогрессирует. Познакомьтесь, это Ханна, наш психиатр, лучшая в своем деле.

Психиатр Ханна, лучшая в своем деле, сует мне липкую лягушачью ладонь.

– Я настоятельно предлагаю вам курс лечения в стационаре. Ваша страховка покрывает эти расходы. Я готова принять вас прямо сегодня, так что…

– Я могу съесть мороженое?

– Что, простите?

– Перед тем, как вы меня заберете, я могу съесть мороженое?

– Мы никуда вас не «заберем». Мы просто окажем вам необходимую помощь. И вы, конечно, можете съесть мороженое, тем более палата еще не готова.

Я кидаю монетки в аппарат на втором этаже. Это новый аппарат с новыми сортами мороженого, но стоит он ровно на том же месте, что и четверть века назад.

Я беру ванильное. Ося его любил. И сейчас, наверное, любит.

Он подходит так же, как раньше – неслышно появляется за спиной. Он практические не изменился – разве что загорел, и глаза поэтому кажутся еще голубее.

– Сколько мне осталось? – Я откусываю кусочек мороженого.

– Месяц. Может быть, два, – говорит Алекс Тремс, и мурашки бегут от затылка по позвоночнику вниз. – Вам проведут терапию. Выведут вас в ремиссию. И вы убьете себя. Странно, правда? Мы научились лечить рак, но не научились лечить людей, которым не хочется жить.

– Ваша программа «Крио» еще работает?

– Конечно. После такого успеха. Вы ведь видели мужа? Кстати, волосы обязательно отрастут…

– Доктор Тремс. Вы многое для нас сделали, но я рискну попросить еще. Я хочу, чтобы меня заморозили. На двадцать пять лет. К тому времени Ося станет таким же, как я сейчас.

– Вы хотите вместе провести старость? Я угадал?

Я киваю. И он говорит:

– Я вам помогу.

Статус

1

Ola La, Женя Шульц, Издатель. ру и еще 967 нравится ваше фото.

Итого – ровно 970 лайков. Фотку он выложил в три часа ночи, сейчас восемь утра. 970 лайков за пять часов – это очень даже неплохо. Тем более это пять ночных часов. Сейчас вот народ проснется – и к полудню наверняка будет уже пара тысяч.

Женя Шульц и еще 73 прокомментировали ваше фото. Соня 917, Барабас Ка и еще 30 хотят стать вашими друзьями в социо.

С Бегемотиком всегда так. Напишешь про него статус или выложишь фотку – и сразу все очень активно лайкают и комментируют. Во-первых, просто потому что принято умиляться при виде младенцев. А во-вторых, Бегемотик и правда очень смешной и умильный.

Он открыл фотку, пробежал глазами комменты:

* Какие щеки)))

* Вселенская задумчивость и нежность

* По щечкам сразу видно, что сын писателя. И что жена у писателя тоже замечательная, настоящая Мать, кормит сисей малыша. Мамочкино молочко ничто не заменит! Поверьте личному опыту.

Щеки у Бегемотика действительно выдающиеся. Здесь они кажутся даже немного меньше, чем в жизни. Но фото очень удачное все равно. Писатель и сын писателя у окна. Писатель держит сына писателя на плече столбиком, чтобы тот успешно срыгнул. Он, кстати, через минуту после той фотосессии и правда срыгнул, причем не воздух, а молоко, испортил писателю свежевыстиранную майку. Но на фото приближение отрыжки не видно. На фото Бегемотик улыбается невинно и трогательно в объектив, а писатель стоит спиной и, прижимая к себе ребенка, смотрит в окно на предзакатную реку. И в этой позе – задумчивость и нежность, да. И к тому же вид из окна отличный. Хорошо, что они уехали на все лето на дачу. Комаров, правда, много, и санузел вонючий – но природа шикарная. Река, сосны. Бегемотику хорошо. Им всем хорошо.

* Сынок точная копия папы.

* Какой сладкий! Это самое лучшее ваше Произвидение, Матвей, извинити если что. Некакая книжка ни сравниться с малышом, с радостью новой жизни на Земле.

* Щечки действительно выдающиеся!

…Но злоупотреблять младенцем все же не надо. Некоторые у него в ленте чуть не каждый день младенцев или котят выкладывают – это уже перебор. Раздражает. Сегодня нужно бы написать какой-нибудь осмысленный статус. Остроумный. Про кино или про политику. Или, может, быстро сходить на речку, снять вот этот золотистый утренний свет?

С первого этажа донесся крик Бегемотика. Недовольный, требовательный. То ли хочет есть, то ли уже поел и начались колики. Хоть бы хотел есть. Тогда покой обеспечен еще минут на сорок как минимум. Матвей снова полез в комменты – посмотреть, кто ему написал эту мимимишную пошлость про жену писателя, которая кормит сисей малыша. Нашел. Какая-то незнакомая тетка. Пора, наконец, закрыть комментарии для нефрендов. Он удалил про сисю и молочко и полез в настройки. В конце концов, он не нанимался любой идиотке предоставлять площадку для высказывания.

Крик Бегемотика на несколько секунд стих – а потом послышался снова, уже ближе, с лестницы, возмущенный, пронзительный, с истерическим заиканием: рня! ня! рнь… рнь… рня! ня! нь… рнь… рня-а-а! Значит, все-таки колики. Сейчас она сюда его принесет. Плач младенца – это невыносимый какой-то звук. Специально задуманный так, чтобы его хотелось любыми средствами прекратить, чтобы нельзя было его игнорировать…

Вошла жена с Бегемотиком на руках, страдальчески посмотрела на смартфон в его руке.

– Вот ты проснулся – и сразу же лезешь в социо. А я, между прочим, всю ночь его то кормила, то качала. Пока ты спал.

– Извини. Мне взять его?

– Да, возьми. Его надо подержать столбиком. Чтобы он выдал воздух. У меня уже сил нет. Дико тяжелый…

Он взял ребенка и прижал его к себе «столбиком». Тот сразу затих и обмяк у него на плече. Действительно, Бегемотик. Такое ощущение, что за ночь он прибавил еще килограмм. Мамочкино, блин, молочко.

– Наташ, тебе не кажется, что ты его перекармливаешь? Для двухмесячного он и правда тяжеловат.

– Вообще-то ему три.

– А… точно. – Он сделал специальный старушечий голос: – Ой, время-то, время-то как летить… А жизнь-то, мил моя, проходить…

Наташа не засмеялась.

– Твоя жизнь точно не здесь проходит, – сказала зло. – А там, в социо.

– Да ладно. Я в социо максимум пару раз в день заглядываю.

– Ты просто не замечаешь. Ты все время туда лезешь, каждую свободную минуту. У тебя это уже как нервный тик.

– Знаешь что, – Матвей встряхнул Бегемотика, сползшего с плеча, тот печально крякнул, – Ты чем, Наташ, недовольна? Вообще-то я все время провожу дома. Хотя я, между прочим, мужчина. И, кстати, я пытаюсь работать. Я, если ты вдруг не заметила, вообще-то творчеством занимаюсь. А нервный тик у меня если и будет, то оттого, что я сижу пытаюсь писать, а тут то вопли на весь дом, то подержи столбиком, то срыгнул, то принеси памперс, то еще что.

– Ага. Ты пытаешься.

– Да, представь, несмотря ни на что, я пытаюсь! – Он повысил голос, и Бегемотик вздрогнул и захныкал.

– Не пугай ребенка!

– Прости.

– И много ты за последний год написал? Кто тебе весь год мешал? Он? – Она ткнула пальцем Бегемотику в спину. – Его еще не было! И сейчас дело не в нем! Ты вместо того, чтобы сладенькие фотки выкладывать, ребенка, которого ты не любишь, который тебя раздражает, лучше бы действительно что-нибудь написал!

– Вот что за бред, а, Наташ? Во-первых, я ребенка люблю. Во-вторых, фотку выложить – одна минута. Что я тебе, за минуту «Войну и мир» напишу?

– Не знаю, что ты мне напишешь. Но про работу давай не надо, ладно? Весь год мы на деньги от бабушкиной квартиры живем! Да и раньше твоих гонораров на поездку в Турцию дай бог хватало!

– Отлично. Давай меня попрекать деньгами.

Бегемотик напрягся, дрыгнул ножками и шумно срыгнул. Теплая жижа потекла по плечу, по спине.

– Вот ч-черт! Последнюю чистую майку испортил!

– Почему последнюю? – Ее голос вдруг зазвучал примирительно. – У тебя еще есть сиреневая.

– Какая сиреневая?

– Ну как. Та самая, в которой ты на фото с Бегемотиком у окна. Весь такой вселенски задумчивый и нежный, – она хихикнула.

– Я там в другой майке. У меня вообще нет сиреневой!

Он отдал ей Бегемотика и полез в социо посмотреть.

На фото у окна он был в сиреневой майке. Уже, кстати, тысяча и четыреста семь лайков… Откуда у него эта майка? Наташка, что ли, купила?

– Тебе ее мои родители подарили. На день рождения. – Она снова надулась. – Ты пользуешься – и даже не замечаешь…

Какая-то все же странная история с этой майкой…

Оповещение социо: Издатель. ру прокомментировал ваш статус.

– Сейчас, Наташ. Тут важное. Дай мне минуту.

– Да хоть весь день! – Она потащила Бегемотика к выходу. – Пойдем, подышим воздухом… Мы папе только мешаем…

– Щас я тоже спущусь… – Он ткнул в оповещение.

Открылся статус – какой-то стародавний, Матвей уже даже не помнил, как его написал: «Друзья, что скажете. Убить человека в первом же абзаце – или только напугать?» Три тысячи лайков. Четыреста перепостов. Десятки советов – убить или помиловать персонажа, – сотни пожеланий успеха с новой книгой. Он так ее и не написал. Увлекся другой идеей. Потом родился Бегемотик… Но комментарий от издателя был сегодняшний:

Матвей, как продвигается книга? К концу недели ждать?

Вот что за бред. Но все же надо ответить. Он открыл чат.

– К концу недели вряд ли((

– Как это понимать Матвей есть же договоренности

– Какие договоренности?!

– Могу продлить дедлайн еще на неделю но не больше

– Какой дедлайн?

– А, вижу Ваш новый статус. Ну вы шутник))) Так можно и до инфаркта довести человека. Жду рукопись с нетерпением. Привет жене красавице.

Какую рукопись, какая красавица, какой новый статус?.. Он обновил страницу – но все подвисло. Ужасно медленно открывается социо на этой чертовой даче… На чем он вообще сидит, этот издатель точка ру? Тут без веществ каких-то явно не обошлось. Грибы, или кислота, или…

– Матвей, ну я же просила меня в социо не выкладывать! – заголосила с первого этажа Наташа. – Мне неприятно, что на меня какие-то незнакомые люди смотрят! И Бегемотика тоже перестань все время показывать!

– Я ничего не выкладывал!

– Ну Моть, что за детский сад, вот только что выложил! А что, ты правда сегодня книгу допишешь? Зачем же ты притворялся, что ничего не выходит?

Социо наконец загрузилось.

Привет, Матвей Осокин, вы снова с нами!

Он почувствовал тошноту. Как будто это он Бегемотик и ему надо срыгнуть. На обновленной его странице висел статус, который он не писал, и фотография, которую он никогда не выкладывал. Которой вообще не существовало. Наташа с распущенными по-русалочьи волосами с Бегемотиком на руках сидела у реки, в золотистой лужице света.

Сегодня заканчиваю новую книгу. Спасибо моей семье! Без вас этой книги не было бы.

Выложено пять минут назад. Уже шестьдесят семь лайков.

– Наташа! – Он побежал на первый этаж. – Я не писал никакую книгу! Мою страницу взломали!

– Что, правда? Ужас какой! – Она сделала большие глаза и покачала коляску. – Все равно говори тише. Видишь, он спит… А откуда у них наша фотография?

– Они ее просто подделали, – сказал он шепотом. – Наверное, в фотошопе. У нас такой фотки нет.

– Что значит «подделали»? Что значит «у нас нет»? Ты же сам нас сфотографировал. Сегодня утром. Это то самое фото.

Тошнота вернулась – тяжелой, мутной волной, скользким угрем из желудка в горло, он с трудом добежал до раковины. Потом вытер рот влажной детской салфеткой. От салфетки уютно пахло ромашкой и Бегемотиком.

– Наташ, я не помню, – прошептал он. – Не помню, как мы сегодня ходили на реку. Когда мы это успели? Сейчас же только восемь утра…

Он заметил, что она инстинктивно откатила коляску подальше. Подальше от него.

– Сейчас восемь вечера. Он скоро проснется, и я буду его кормить. А ты приляг. У тебя переутомление, так бывает. Попробуй заснуть.

2

Перед тем как лечь, он удалил статус с фотографией Наташи и Бегемотика и написал новый:

Похоже, мою страницу взломали. Сообщение про завершение книги – фейк. К сожалению, я еще далек от финала.

Потом поменял пароль, немного покопался в настройках. Закрыл возможность оставлять комментарии для не-друзей. Отфрендил десятка три-четыре незнакомцев – еще недавно он принимал дружбу от всех желающих, но теперь нужно будет с этим поаккуратней.

А что прогулка на реку вылетела из головы – так это действительно с недосыпу. Вот он поспит – и в голове прояснится. И мутить перестанет. Возможно, это какой-то вирус. Без температуры. Он лег на софу в маленькой комнате, которую про себя называл кабинетом, а вслух стеснялся.

Во сне он брел по дну мутно-зеленой реки с Бегемотиком на руках. Идти через воду было тяжело и холодно, течение покачивало его из стороны в сторону, нужны были руки, чтобы держать равновесие, но в руках был ребенок. Он знал, что Бегемотик мог дышать этой мутной речной водой, но ее нельзя было пить. Очень важно было не разбудить Бегемотика. Если он проснется – начнет глотать эту воду, отравится и умрет. Поэтому даже неплохо, что так сильно качает… Потом он вдруг обнаружил, что в руках держит не ребенка, а мобильник, и этим мобильником фотографирует дно и лежащего на дне Бегемотика. У Бегемотика открыты глаза, он улыбается ему всем лицом и глотает, глотает, глотает мутную воду…

…Проснулся, задыхаясь и кашляя, с прилипшими ко лбу волосами, – как будто и правда всплыл со дна затянутой илом реки. Стемнело, пока он спал. Заметил, что Наташка накрыла его теплым пледом. Из форточки тянуло гнилыми грибами и холодом, по крыше занудно тарахтел дождь, как будто на огромной швейной машинке пристрачивали к кровле черный небесный войлок.

Полез, не вставая с постели, в социо – и снова почувствовал тошноту. Последнего его статуса – про взломанную страницу – не было. Зато было сообщение социо: «Невозможно сохранить настройки, которые вы пытаетесь применить», – и новый статус. Короткий, из одного слова: Хвастаюсь. И дальше – ссылка на какой-то литературный портал: «Новый роман Матвея Осокина «Под водой» вошел в пятерку самых продаваемых книг России».

Похоже, его преследует псих-фанат. Или фанатка. Типа Мизери у Стивена Кинга. Какие действия следует предпринять в этом случае? Наверное, обратиться в какую-то службу социо?.. Должны же быть какие-то способы защиты персональной страницы от психопатов…

Матвей отложил смартфон и сел на кровати. Хотелось пить, кружилась голова, как с похмелья. Наверное, действительно вирус. Теперь бы не заразить Бегемотика.

С трудом, по стенке, добрел до ванной. Вид в зеркале был ужасен, как у утопленника: отекшая морда, землистого цвета кожа, гнойные катышки в уголках глаз. Седая щетина на подбородке. Когда это она так поседела?.. А он и не замечал… Умылся. Вода из крана пахла болотом, но стало немного легче. Снова глянул в зеркало – не на себя, а в отражавшееся окно. В темноте, едва различимые, покачивались мокрые еловые лапы. Окошко в ванной – это все-таки дико приятно. Вроде просто зашел отлить или высморкаться – а заодно выглянул в большой мир…

Полпервого ночи. По крайней мере, темно, и это точно ночь, а не день, не спутаешь. Наташка, наверное, кормит внизу Бегемотика. Обычно он просит грудь в районе полуночи и сосет больше часа. Наташка в это время любит сидеть у камина.

Матвей спустился в гостиную – там никого не было. В камине тлели обугленные поленья, на полу валялись исчерканные фломастером бумажки, недособранный пазл – фрагмент автомобиля со ртом и глазами – и отдельные его неприкаянные кусочки. Похоже, приехала сестра Наташки с племянником. А вроде собиралась через неделю.

Матвей поднялся обратно наверх, осторожно, чтобы не разбудить, приоткрыл дверь в спальню – но петли пронзительно заскрипели.

– Ну я же просила не шуметь! – в темноте зашипела Наташка.

Послышалось хныканье – капризное, тихое, непохожее на плач Бегемотика.

– И-и-хи-и… их-хи-и… ма-а-ам…

– Ну вот. Разбудил. – Она включила ночник.

В постели рядом с Наташкой лежал ребенок. Не Бегемотик. Мальчик лет четырех. Он щурился на свет ночника и противно ныл.

– Ты писать хочешь? – спросила его Наташа.

– Не хочу пи-и-и-са-а-ать…

– Наташа, – Матвей схватился рукой за дверной косяк. – Кто. Это. Такой. Наташа. Где Бегемотик?

– Ну нет, это уже все-таки слишком! – Она вскочила с кровати. – Матвей, я так не могу. Я больше так не могу! Пожалуйста, перестань!

Он заметил, что у нее короткие волосы.

– Вот папа присёл, – мальчик заулыбался. – Наш папа присёл.

– Наш папа очень устал, – мрачно сказала Наташа.

– Папа усьтал, – послушно повторил мальчик.

– Наташа, где Бегемотик? Зачем ты отрезала волосы?..

Потом он упал. Обратно, на дно реки. Сквозь шум в ушах он услышал, как закричала Наташа.

3

Когда он очнулся, их уже не было. Светало. Дождь перестал. Она забрала все вещи и мальчика.

Мальчика, который называл его папой.

Тут два варианта. Галлюцинации либо провалы в памяти. То есть мальчик ему просто привиделся, никакого мальчика вообще не было – либо мальчик был, но он, Матвей, по какой-то причине не помнил, откуда он взялся в их доме. И совсем непонятно, где в это время был Бегемотик… Потому что, даже если остановиться на варианте с провалами в памяти, не могли же туда провалиться несколько лет? Ведь не мог же этот ребенок быть Бегемотиком?.. А с другой стороны, если предположить галлюцинации, то вполне может быть, что мальчик и был Бегемотиком, а ему по какой-то причине показался другим ребенком. Да, такой вариант даже более вероятен.

В любом случае, это что-то серьезное. Что-то с мозгом. Что-то очень плохое с мозгом.

Ее бегство вполне объяснимо. Он, наверное, ее напугал, он вел себя как безумец, и она беспокоилась за ребенка. За Бегемотика.

Хотя он никогда не обидел бы Бегемотика. Уж она должна понимать… Как она могла оставить его в таком состоянии? Одного, прямо на полу… Как могла хотя бы не вызвать ему врача?

Да, врача. Ему необходимо к врачу. Но не в «скорую». Если в «скорую» – его заберут в психушку. Нет, сейчас ему лучше обратиться в платную клинику. У него в телефоне был вроде бы номер невролога из «Семейного доктора»… Они в месяц водили к нему Бегемотика на осмотр, потому что он странно выгибал спину и дрыгал ножками, оказалось, ничего страшного… Да, к нему-то он и запишется. Он был вроде приятный дядька, этот невролог…

Телефона в кармане не было. Вероятно, он оставил его в кабинете. А может, в ванной. Да, скорее в ванной. Матвей вечно забывал его на полке под зеркалом…

Он добрел до ванной, пошатываясь, на ватных ногах. В доме было ужасно холодно – или, может, его знобило. Вот сейчас он примет горячий душ, выпьет кофе, потом позвонит врачу, потом – Наташе, все наладится… Это вряд ли что-то смертельное. Вряд ли опухоль или Альцгеймер. Скорее, что-то вроде нервного истощения. От хронического недосыпа. Возможно, назначат капельницы…

Он открыл горячую воду – кран вздрогнул, захлебнулся кашлем и выплюнул в раковину порцию ржавой жижи, – и только потом взглянул в зеркало. Он закричал не сразу. Сначала, молча и не дыша, смотрел на ослепительно-белые, прогнувшиеся под тяжестью снега еловые лапы, отражавшиеся в квадрате окна. На собственные, такие же белые, длинные патлы, на седую стариковскую бороду, на исполосовавшие лоб и щеки морщины. И только потом закричал. Крик получился хриплым и сдавленным, как будто его душили.

…Бурая вода заполнила раковину. Он выключил кран старческой, с пигментными пятнами и ороговевшими ногтями, рукой.

Это все – неправда. Это галлюцинации. Он безумен.

Но, однако же, он осознает, что безумен – значит, шанс на выздоровление есть. Шизофрения успешно лечится медикаментозными средствами. Был же этот, как его, математик, про него еще фильм был с Расселом Кроу, он вообще разговаривал с несуществующим рыжим парнем. Тут ведь главное – понимать, что реально, а что фантом. Сейчас – не зима, а лето, а он – Матвей Осокин, он не старик, ему 35 лет, и он прекрасно все понимает; это уже полдела.

Он нашел в мобильном телефон невролога. Слава богу, он его сохранил!.. Нажал «вызов».

– Игорь Викторович! Добрый день! – Он старался звучать как можно бодрее. – Это вас беспокоит Матвей Осокин! У вас найдется минутка?

– Плохо слышу. Кто? – Голос доктора звучал настороженно.

– О-со-кин. Матвей Осокин. Если помните, я у вас был недавно с грудным ребенком. А теперь вот, – он неловко хохотнул, – консультация нужна уже мне.

– Писатель Матвей Осокин?

– Э-э… Да, в сущности, я… писатель.

– Что ж, тогда, прежде чем мы продолжим беседу, я должен задать вам вопрос: первый вариант названия «Под водой»?

– Простите, что?!

– Будьте добры назвать первый вариант названия романа «Под водой». Вы ведь сначала планировали назвать книгу иначе, не так ли?

– Это какая-то ошибка, – сказал Матвей. – Это… безумие. Пожалуйста, мне нужна медицинская помощь!..

– Ну, во-первых, мил-человек, я уже пять лет, как на пенсии, так что за помощью – это не ко мне. Во-вторых, Матвей Семенович Осокин меня специально предупредил, что вы можете позвонить и представиться его именем. И сказал, какой нужно задать контрольный вопрос. Так что этот номер у вас, мил-человек, не пройдет – ни со мной, ни с одним другим доктором в этой стране. Мы писателя Матвея Осокина чрезвычайно уважаем и любим. Перестаньте его преследовать! И верните его документы! Это, в конце концов, низко!..

4

* Сообщение социо: неверное сочетание пароль-логин. Забыли пароль?

*Сообщение социо: неверное сочетание пароль-логин. Попробуйте еще раз. Если ошибка будет повторяться, обратитесь к системному администратору.

* Сообщение социо: похоже, вы пытаетесь зайти на персональную страницу в социо под чужим именем. Вы уверены, что вы действительно Матвей Осокин? Попробуйте зарегистрироваться повторно. Введите свои персональные данные в графе ниже.

* Сообщение социо: извините, пользователь с такими персональными данными уже существует. Попробуйте еще раз.

* Сообщение социо: извините, пользователь с такими персональными данными уже существует. Пользователь Матвей Осокин закрыл возможность повторной регистрации в социо. Если вы хотите видеть публикации Матвей Осокин, открытые для всех, пройдите по внешней ссылке.

Крошечные мутные буквы расплылись радужными пятнами по экрану мобильника, как бензиновые капли в луже. Он сощурился – стало видно чуть лучше, но все равно тяжело разобрать. Он отложил мобильник и прикрыл глаза. Глаза болели.

Осторожно, держась обеими руками за перила, спустился на первый этаж. Колени ныли, в голове тяжело и ритмично пульсировала кровь – как будто густой комок слипшихся водорослей то прибивался к берегу, то откатывался обратно на глубину.

Открыл оставленный на столе в гостиной ноутбук. У ноутбука большой экран, на большом экране будет хорошо видно. Возможно, он просто сослепу что-то не то нажимал в мобильном, поэтому и не смог зайти на свою страницу. На ноутбуке все получится.

Все получится.

* Сообщение социо: Пользователь Матвей Осокин закрыл возможность повторной регистрации в социо. Если вы хотите видеть публикации Матвей Осокин, открытые для всех, пройдите по внешней ссылке.

Пальцы дрожали так сильно, что он с трудом попал в ссылку. Длинный ороговевший ноготь царапнул экран.

Здравствуйте, Неизвестный! Вы зашли на страницу пользователя писатель Матвей Осокин. Вы можете ознакомиться с его публикациями, открытыми для всех. Вы не можете комментировать публикации. Приятного просмотра!

Он вытер слезящиеся глаза и уставился в экран. Открылась фотография. На ней он, Матвей, с чуть тронутыми сединой висками, в незнакомой белой футболке с неразборчивым принтом, но в целом абсолютно узнаваемый, довольный, загорелый, с ребяческими веселыми искорками в глазах, расположился за столиком в кафе. Рядом с ним – нет, даже не рядом, а тесно прильнув к нему – сидела Наташка. У нее были светлые – зачем перекрасила? – короткие волосы, она смеялась. Она располнела. Позади них, обнимая их обоих длинными худыми руками и нерешительно глядя в объектив, застыл подросток. Он был очень похож на Матвея, но глаза карие, Наташкины. И в нем было что-то от Бегемотика. Потрясающая подделка! Бегемотик, когда он вырастет, наверняка станет таким.

У Наташи на коленях сидела кудрявая щекастая девочка лет примерно трех. Глаза у нее были темно-серые, как у Матвея.

Фотографию сопровождала запись:

Для всех, кто за нас волновался: ребята, мы снова вместе! Наша семья переживала непростые времена, но теперь все позади. У нас второй медовый месяц. Я благодарен моей прекрасной жене за ее терпение, благородство и любовь. За то, что она дала мне второй шанс. Я благодарен нашим детям за счастье, которое они мне дарят каждый день.

P.S. Еще одна приятная новость: я приступил к продолжению так полюбившейся вам книги «Под водой».

Матвей Осокин с Наталья Осокина в кафе-бар Vitanova

Девять тысяч лайков. Больше тысячи комментариев с пожеланиями счастья в личной жизни и успехов в творчестве.

…Он просмотрел несколько десятков более ранних статусов. Американцы купили права на экранизацию романа «Под водой». Путешествие по Италии с многочисленными фото. Поездка в Париж на книжную ярмарку. Получение литературной премии в Петербурге. Фото, сделанное в питерском баре. Фото, сделанное в лондонском баре. Фото, сделанное в московском баре. Фото, на котором кареглазый мальчик, похожий на подросшего Бегемотика, стоит у ограды школы с букетом цветов, и подпись: «Мой шестиклассник». Фото, на котором перемазанная шоколадом щекастая девочка с большими серыми глазами обиженно смотрит в объектив: «Моя булочка». Фото Наташи. Статус: «Вот она, слава! Меня преследует психопат, утверждающий, что он – это я». Опять поездки, кафе, коктейли, пляжные зонтики, Матвей, Наташа и дети лежат на песке, раскинув руки в стороны, как четыре морские звезды, обложки книг, ссылки на интервью и рецензии…

Красивая, интересная жизнь. Счастливый, успешный человек.

Кто он?

Кто ты, монстр? – трясущимся указательным пальцем набрал Матвей.

Сообщение социо: Неизвестный, вы не можете комментировать статус Матвей Осокин, если вы не являетесь его другом в социо. Вы хотите стать другом пользователя Матвей Осокин? Зарегистрируйтесь в социо и отправьте запрос на дружбу.

Он засмеялся – скрипучим, старческим смешком, – и тут же закашлялся. Стать другом Матвея Осокина. О да, он хочет.

Он зарегистрировался в социо под именем Nastoyashiy Matveyka и отправил запрос на дружбу. К запросу предлагалось присовокупить «комментарий, объясняющий желание дружить с Матвей Осокин», и он написал: «Кто ты? Что ты такое? Как ты украл мою семью, мою книгу, мою молодость, мою жизнь?»

* Сообщение социо: Пользователь Матвей Осокин отклонил ваш запрос на дружбу.

* Сообщение социо: Пользователь Матвей Осокин сопроводил отказ комментарием. Если вы хотите увидеть комментарий Матвей Осокин, пройдите по ссылке ниже.

Заныло сердце. Ему нужна передышка. Дать отдых глазам и немного успокоиться. Минута-другая – потом он пройдет по ссылке. Он прикрыл глаза.

5

…Очнулся оттого, что стал клевать носом. Похоже, он задремал. Компьютер ушел в спящий режим. В почерневшем экране отразилось его иссохшее лицо в обрамлении седых спутанных косм. Он клацнул коричневым ногтем по клавиатуре.

Если вы хотите увидеть комментарий Матвей Осокин, пройдите по ссылке ниже.

За окном капало. Весеннее солнце слепило даже через грязные стекла.

Он ткнул в ссылку.

Матвей Осокин: Ты прекрасно знаешь, кто я. А я знаю тебя. Ты мне завидуешь. Всегда завидовал. Моему успеху, таланту, остроумию. Моей личной жизни. Моему статусу. Ты писал мне комментарии под разными именами, преследовал меня, искал встречи с моим сыном, угрожал моей жене. Ты сумасшедший. Ты ничтожество. Ты – никто. Отправляйся в бан.

* Сообщение социо: Вы больше не можете видеть публикации Матвей Осокин, открытые для всех.

Он услышал, как поворачивается ключ в замке входной двери. Потом шаги, шуршание полиэтиленовых пакетов, голоса в прихожей. Один – женский, непрерывно стрекочущий, с хрипотцой – как будто в дом ворвалась прокуренная сорока. Другой – мальчишеский, ломающийся. Третий голос он узнал. Родной, домашний, правильный голос. Наташа.

На какие-то несколько секунд он поверил, что этот голос разрушит морок, поглотивший его. Что сейчас все снова станет как раньше. Она зайдет в комнату, с Бегемотиком, обмякшим у нее на животе в эрго-рюкзачке, пожалуется, какой он тяжелый. Бегемотик сразу проснется и потребует грудь. А потом Матвей возьмет его на руки. Он будет держать его столбиком, на плече. Долго, сколько угодно, ему будет некуда торопиться. Он будет молод, у него впереди будет целая жизнь. Он будет стоять у окна и смотреть на реку. И беседовать с Бегемотиком…

– Тут не прибрано, мы очень давно сюда не приезжали, – сказала из коридора Наташа.

– Не проблемка, не проблемка! – заголосила тетка-сорока. – Уборочка входит в наши услуги! Сначала все приберем, старье выкинем, чтобы было уютненько покупателям, потом устроим просмотры…

– Мам, где тут розетка? Мне надо… – басовито прогудел мальчик, но тут же дал петуха, сорвался в детство, – …телефон зарядить!

Первой в комнату ворвалась Сорока.

– Очень миленько, миленько, и местечко хорошее, стародачное, думаю, цену мы немножко опу… – Она застыла с вытянутым в трубочку ртом. Потом пронзительно заорала:

– Помоги-и-и-те! Граби-и-и-итель!

Вбежали Наташа и мальчик.

– Я вызываю полицию, – застрекотала Сорока и принялась тыкать пальцами в экранчик мобильного. – Прямо срочно вызываю полицию!

– Да ладно, – Наташа брезгливо поморщилась. – Не надо полицию. Это же просто бомж. Залез погреться. Давай, пшел отсюда. – Она повернулась к Матвею. – Иди, ну? А то полицию вызовем.

– Наташа, – Матвей тяжело поднялся, – Наташа. Это же я. Матвей.

– Мам, он тебя знает? – изумился мальчик. – Это что за Дед Мороз, а?

Наташа взяла мальчика за руку и потянула назад, к выходу:

– Уходим. Это тот психопат, который преследует папу…

Сорока взвизгнула и отбросила от себя мобильник, как будто он ее укусил.

– Уходим, – тихо повторила Наташа. – Все срочно уходим.

Он стоял у окна и смотрел. Он видел, как они бегут по двору – тетка-сорока нелепо размахивала руками, Наташа тянула за собой мальчика, а он все оглядывался на дом, – видел, как они садятся в машину и отъезжают, разбрызгивая весеннюю грязь. Когда машина скрылась за деревьями, он вышел на улицу, и, щурясь на солнце, заковылял к реке.

Вода была мутной и ледяной. В кронах деревьев истошно вопили птицы. Он зашел по пояс, широко раскинул руки и лег лицом вниз. Река подхватила его, чтобы укачать, как младенца. Чтобы никакие птицы не смели его тревожить.

Матвей Осокин обновил свой статус в социо:

Печальная новость: мы продаем нашу чудесную дачу. Я очень люблю наш дом, наш лес, нашу реку… Там я задумал и написал свой лучший роман. Там сделал первые шаги мой сын. Там мы были счастливы. Но мы слишком редко теперь там бываем, а дом не должен пустовать и разрушаться. Пусть там будет счастлива какая-нибудь другая семья. С тяжелым сердцем я принял это решение. Я буду скучать. Какая-то часть меня навсегда останется там, среди сосен, на берегу деревенской илистой речки.

Ola La, Женя Шульц, Издатель. ру и еще 4053 это нравится.

Content

Анна Старобинец
Серебряный Ашолотль. Рассказы

Аргентус

В хорошие руки

Инкуб

Пой-пой

Серебряный Ашолотль

Линия матери

Крио

Статус