Дарина Стрельченко

Не бойся меня

© Дарина Стрельченко, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

* * *

Часть 1. Москва

Глава 1

Не самая лучшая смесь

– Психопатка.

– Мразь.

– Овца.

– Паршивая сука.

– Королева говна.

Саша с Ариной накидывали все новые прозвища, реплики и фразы – и ржали все громче. На них уже косились с соседних столиков; но с каждой новой выдумкой реально сказанные слова становились невесомее, расплывались, смывались пьяным смехом.

– Оу, да я такая стремная, что лучше куплю маску, чтоб не пугать людей.

– И такая скучная, что заведешь блог по наблюдению за ростом растений.

«Контрсталия», «Фатум», «Мохито» – Саша чувствовала уже не тоскливую грызущую боль, словно в груди накололи льда, а только горьковатый привкус и легкое, почти приятное головокружение. Арина продолжала набрасывать:

– Извращенка. Болтушка.

– И вообще, ты умрешь от удивления, если я сумею закрыть рот сразу.

– А еще ты настолько бессмысленная, что твои кости превратятся в книги, посвященные искусству бесполезности.

Это было уже очевидным перебором, но Саша не обратила внимания, даже не разобрав толком суть сказанного. Под потолком вертелся стробоскоп, воздух был ледяным, пахло цитрусами и сладким пивом. Саша лениво катала во рту арахис. После второй «Контрсталии» Колино лицо не казалось ни симпатичным, ни стремным – просто никаким. И сама Саша уже не имела к Коле никакого отношения – так смысл анализировать?

Солоновато-сладкий арахис хрустнул. Саша прожевала, проглотила и запила. Арина чуть покачивалась в такт «Нелепым квадратам» и вращала бокал в руке. На стекле, коктейле, ее рыжих волосах, в глазах и на скулах прыгали блики. Саша потянулась за оливкой и взглядом зацепила край своего отражения в зеркале над стойкой. Недоверчиво прищурилась. Конечно, сумрак; конечно, дрожащие цветные искры в косах и в глазах, мягкая подсветка, безупречный макияж от Арины. Да. И все-таки кажется, она хороша; еще как хороша. А Коля – просто идиот. Не хватало еще удариться в анорексию из-за его слов.

Не обращая внимания на сидящих за соседними столиками, Саша встала и покрутилась перед синеватым зеркалом. Да, не худая. Но симпатичная и высокая. И пошел он в задницу.

Утренняя идея сесть на диету показалась дикой. Саша рассмеялась, пристроилась обратно на табурет и дернула Арину, разглядывавшую афишу на стойке.

– Пошли танцевать.

Арина отмахнулась.

– Пошли танцевать! – повторила Саша. «Квадраты» грянули со сцены «Крипотцу под горой», и пальцы сами принялись отщелкивать ритм. – Пошли!

– Погоди. – Перекрикивая шум музыки и танцпола, Арина протянула афишу. – Смотри. Если зарегистрируешься – отбоя не будет, по-любому.

– Да мне и не надо, – хмыкнула Саша, но внутри все равно опять заскреблось – даже сквозь «Фатум» и «Мохито».

– Утрешь нос Коле-руколе.

– Да не хочу я нос никому утирать.

– И поднимешь самооценку.

– У меня с ней и так в порядке. Пошли танцевать! – Саша выхватила у Арины афишу, смяла, огляделась, куда бы выкинуть, но не нашла урны. Сунула в карман джинсов и взяла Арину за руку. – Пошли!

Под строчки о том, что «ты каждый раз преодолеешь свой самый длинный трудный день» ей стало так хорошо, так восхитительно все равно на Колю, утренний разговор у реки и пустоту, которая едва не сожрала ее целиком, пока она ждала Арину на крыльце клуба… Так восхитительно все равно на отражения в зеркалах, состояние волос, души, разума и размер одежды. Ей было так хорошо, так легко, пока они кружились, взявшись за руки, и по их лицам летели блики, и пахло апельсинами. Саша чувствовала себя ловкой, гибкой, симпатичной, острила, ловила чужие взгляды, подмигивала и…

И все это оказалось всего лишь замечательным сном с отвратительным кислым послевкусием, рваными колготками, мозолями на ногах и пустотой внутри. Пустотой, которая никуда не отступила. И словами Коли, которые никак, никак не переставали звучать в ушах.

Серым утром, кое-как вытолкав себя из кровати, Саша натянула джинсы, чтобы идти в институт. Спросила себя: зачем? Не нашла толкового ответа. Бухнулась обратно на кровать и обнаружила в заднем кармане бумажный комок.

«Переиграй». Приложение для быстрых знакомств и долгих историй.

«Если зарегистрируешься – отбоя не будет, по-любому».

Саша мстительно содрала со стены над столом фото, где они с Колей катались на велосипедах. Раскрыла в окно и вышвырнула снимок в слякоть. Притянула к себе телефон и набрала в поиске: «Переиграй».

Нужное приложение вышло одним из первых. Саша вздохнула, прочитала анкету, коротко, едко расхохоталась и не глядя скопировала то, что набросала еще вчера, в пустом вагоне метро по пути домой:

Привет! Это я, и я решила, что пора добавить огонька в свою жизнь – и в твою тоже. Заполняя эту анкету, я позволила взять верх своей внутренней фее, но, честно говоря, это только прибавило хаоса и шарма. Я – из тех девушек, которые могут весело провести время как на вечеринке, так и за чашкой кофе. Я горжусь тем, что вижу в зеркале. Я – смесь загадок, вопросов и длинных кос. Кстати, я увлекаюсь макраме и морскими узлами. Если ты готов к капельке безумия и чувствуешь, что можешь угадать, как я выгляжу сегодня, – дай знать!

Загрузила фотографию – ту, что сделала вчера в туалете клуба. Заодно поставила ее на аватарку «ВКонтакте». На фото Саша была в летящем бордовом платье до колен, у нее искрились глаза, в зрачках сияли серебряные круги от светящейся зеркальной рамы, косы растрепались так удачно, что лицо казалось худым и почти загадочным, словно где-то внутри нее искрила лампочка.

Но это была совершенно не она. И этой совершенно-не-ей было совершенно все равно на все Колины слова.

«Ты слишком утомительная, Саш. Вечно в своих проблемах, в своих метаниях насчет журналистики. Приземлись! Вон он, реальный мир, вокруг тебя, а не на практике в „Эклектике“!»

Палец дрогнул, застыв над экраном.

«Чем бесконечно пялиться в свои методички, смотри в зеркало периодически. И перестань уже точить на ночь что попало, начни готовить нормальную еду. Эти вечные твои мармеладки, чипсы, кофе… Когда познакомились, ты такая симпатичная была, такая милая. А теперь…»

«А теперь?!»

Коля махнул рукой, а ее с силой потянуло к земле, словно она мгновенно набрала вес, и повыскакивали прыщи, и растерялись все слова и смыслы. Коля еще постоял, глядя на нее, а Саша смотрела только на его ботинки в брызгах грязи. Ветер задувал в рукава, хлестал по лицу шнурками капюшона. Начинался дождь.

«Ладно. Пока».

Коля развернулся и быстро пошел к метро вдоль набережной.

«Пока…»

Саша вспомнила его хмурый холодный взгляд; разочарованный, тоскливый, без капли эмпатии и интереса к ней-настоящей, а не к ней-удобной. И нажала «Готово». Закрыла приложение и забыла об этом.

Глава 1–1

Я смотрю на твою фотографию

Я смотрю на твою фотографию и не могу оторваться.

Я заставляю себя. Делаю почти невероятное усилие, чтобы поднять руку, положить ладонь на мышь, сдвинуть ее на несколько сантиметров вверх и вбок, чтобы закрыть окно. Я бывший админ, владелец и создатель «Переиграй», так что у меня есть десктопная[1] версия приложения. Обычно я захожу в режиме разработчика – делать это с ноутбука куда проще.

Твое фото сейчас занимает весь экран. У меня не хватает духу его закрыть.

Темно-бордовый комплект из полиэстера, который легко принять за платье, но на самом деле это раздельные верх и низ; увеличив фото, я вижу тонкую полоску бледной, совсем не загорелой кожи на талии. Выходит, ты живешь там, где зимой не бывает жарко. Не ходишь в солярий. И скорее всего, в спортзал тоже: ты вполне стройная, но модницы, глядя на тебя, наверняка сказали бы, что не помешает сбросить килограмм-другой.

Я продолжаю рассматривать тебя. Каждая следующая секунда – глоток все крепчающего коктейля. Возможно, «Фатума», который налит в твой бокал. Я узнаю́ его по серебристому блеску, по мягкому и глубокому оттенку черного ореха. Похоже, ты разбила копилку или разрешила себе потратить неприкосновенный запас этим вечером: «Фатум» – удовольствие не из дешевых, а ты, судя по часам с ремешком из саржи и потертой сумке, не купаешься в деньгах.

Браслет под серебро и серьги под золото; капроновые колготки с блеском, сморщившиеся над туфлями. У тебя нет не только денег, но и вкуса – в общепринятом понимании.

Зато у тебя есть длинные темные косы.

Много минут спустя я нахожу глазами анкету: раздел «О себе» в самом низу экрана.

Привет! Это я, и я решила, что пора добавить огонька в свою жизнь – и в твою тоже.

Я чувствую слабое жжение внутри; словно проснулся с головной болью. Словно во мне… пробуждается нечто. Воскресает после долгого и тяжелого сна.

Заполняя эту анкету, я позволила взять верх своей внутренней фее, но, честно говоря, это только прибавило хаоса и шарма.

Я снова перевожу взгляд на твое лицо. Родинка. Шрам на щеке. Редкие и бледные зимние веснушки. Искрящиеся глаза с неестественными кольцами вокруг зрачков: возможно, перед тобой специальная подсветка, но, скорее всего, ты просто фотографируешь себя в зеркале в туалете не самого дорогого бара.

Косы растрепаны, юбка перекошена; глаза горят. Хаос и шарм – ты все написала верно.

Я – из тех девушек, которые могут весело провести время как на вечеринке, так и за чашкой кофе. Я горжусь тем, что вижу в зеркале.

Тебе не нравится, как ты выглядишь, и ты изо всех сил, скорее всего выпив, пытаешься убедить себя в обратном.

Я – смесь загадок, вопросов и длинных кос.

Ты не знаешь меня. Ты не видишь меня. Ты наматываешь меня на раскаленный стержень, будто я нить или сам – коса. Которая может стать сколь угодно горячей, но никогда не загорится.

Кстати, я увлекаюсь макраме и морскими узлами.

Все внутри вспыхивает. Память. Память и глубоко спрятанные мысли прорываются и не дают мне дышать.

Если ты готов к капельке безумия и чувствуешь, что можешь угадать, как я выгляжу сегодня, – дай знать!

Я готов. Готова ли ты?

Мне нужна минута, чтобы выдохнуть. Чтобы забыть тебя. Чтобы признать, что я попался. Чтобы узнать, что ты учишься в МГИЖе и живешь в общежитии на улице Тупчикова. Я вижу, как сильно ты отличаешься от себя самой на фото в «Переиграй». Вижу, что именно его ты поставила на аватарку.

Я наклеиваю стикер на то место экрана, где написано твое имя в шапке профиля. Прикрепляю плотно, так, чтобы не просвечивало ни буквы.

Я просматриваю твой аккаунт – все, кроме личных данных. Читаю твои посты. Снова рассматриваю фото на аватарке; да, то же самое, что в «Переиграй», и так сильно контрастирующее со всеми прочими. Как же неосторожно. Именно по этому фото было легче всего найти тебя в настоящей жизни. Хотя я справился бы и без него.

Я изучаю твои рисунки, комментарии и ответы. Узнаю́, что ты родом из Вилюйска. Вижу, что подала заявку на стажировку в «Эклектику». О, «Эклектика»! Знатно порезвилась тогда – я дал им хороший инфоповод. Интересно, а ты читала?

Я пытаюсь отвлечься. Борюсь с собой. Закрываю сначала браузер, затем «Переиграй» и ноутбук. Ухожу, чтобы поставить греться воду. Возвращаюсь. В кухне щелкает вскипевший чайник. Я снова открываю ноутбук, браузер и твой профиль.

Бо́льшую часть постов ты пишешь поздно вечером и почти ночью. Котики на фото с расписанием такие милые. Ты учишься на журналиста, и тебе нравится предмет «Прикладная конфликтология» – а иначе зачем бы ты так яростно, до порванной бумаги, подчеркивала эту строку ручкой?

Ты подумываешь завести рыбок, если удастся согласовать это с комендантом общежития. Окна твоей комнаты в Кавенецке выходят на двор с синей сталинкой, и когда ты задумчиво смотришь вдаль, опершись о подоконник – фото сделано в профиль, – ты кажешься гораздо старше, хотя ты без макияжа и нет и намека на прическу или деловую одежду.

Я делаю еще несколько попыток отвлечься. Несколько упражнений на концентрацию внимания – естественно, на другом предмете. Встаю, ухожу, наливаю чай. Возвращаюсь.

Память против меня. И ты против меня. Я сам против себя, и мне сложнее обычного справиться с воспоминаниями этим вечером.

Часы показывают начало пятого, и за окном вот-вот рассветет, когда я закрываю ноутбук и сажусь на диван. Проходит минута, другая, третья. В квартире надо мной что-то падает, звенит будильник, а затем кто-то бежит, стуча по полу шлепанцами. Я открываю глаза, вдыхаю и выдыхаю. Встаю. Включаю ноутбук. И аккуратно отклеиваю с экрана стикер. Закрываю глаза, считаю до десяти, ни на что не надеясь. Открываю глаза и узнаю́, что тебя зовут Саша. Саша Тернова.

Са-ша.

Ты в ловушке.

И я в ловушке.

Всё.

Глава 2

Слишком эклектичные комментарии

В субботу неделю спустя, после ночи, посвященной интервью с журналистом из будущего, Саша проснулась почти свински поздно. В телефоне не было никаких уведомлений, Оля ушла на пары, в окно лилось февральское солнце, а небо выглядело синим-синим. Идеальное утро – поваляться в кровати, потом выпить кофе и позавтракать сырниками с курагой. Но чтобы обеспечить подобный завтрак в коридорной общаге, нужно собрать ингредиенты, отправиться на кухню, найти исправную плиту и пожарить сырники на виду всего этажа. Саша потянулась, закрыла глаза и спряталась обратно под одеяло.

Не сегодня. И не завтра. И наверное, даже не в выходные, а просто когда-нибудь. Когда-нибудь дома.

Воспоминание о доме кольнуло, и Саша побыстрее переключила мысли на другое. Скользнула глазами по пустой комнате: как всегда, полный бардак в вещах Оли, идеальный порядок на кровати, столе и тумбочке Ануш и нечто среднее – у самой Саши. Ануш уехала домой до следующей недели, Оля, скорее всего, вернется вечером, так что комната была в полном Сашином распоряжении. Она выбралась из кровати, включила чайник, натянула домашние штаны и, взяв полотенце и щетку, отправилась умываться.

В умывалке тоже было солнечно. Свет, отражаясь от кафеля, слепил глаза. Саша почистила зубы, по привычке не глядя на себя в зеркало, но, вытираясь полотенцем, все-таки бросила взгляд и поймала отражение. Какой ужас!

Лохматая, в перекошенной футболке, с опухшими после сна глазами и следами от подушки на щеке. Голову не мешало бы помыть, да и почистить скрабом лицо тоже: на переносице чешуйки, на подбородке – какая-то шелуха… Саша скривилась и уткнулась лицом в полотенце. Тут же дернулась и убрала его, вспомнив, как Коля рассказывал про прыщи, которые могут появляться от грязных полотенец и салфеток. Он вообще настаивал на том, что полотенца нужно менять каждый день, не веря, что в условиях общаги это нереально. Ну, реально, конечно, но… Но нет. Саша не готова заморачиваться до такой степени. Не готова намыливать руки по тридцать секунд, пить не больше одной чашки кофе в два дня и читать исключительно проверенную временем литературу в угоду чужим представлениям о мире – пусть они и правильнее, чем ее собственные. Не готова и не будет. Потому что никакого Коли в ее жизни больше нет, в памяти остались только комплексы и его нравоучения – но и их скоро не станет.

Саша еще раз умылась и, глядя, как вода утекает в замусоренный слив, решила: пусть ее воспоминания о Коле утекут туда же. В слив. Навсегда. Вместе со всеми мыслями, сожалениями и страхами.

По пути в комнату Саша заглянула на кухню и вытянула из холодильника втиснутую между стенкой и кастрюлей упаковку с вафлями. Она купила их сто лет назад; пленка надорвалась, и краешек вафли слегка размок. Спрятаны вафли были на мрачный день, чтобы съесть сладкого, когда на душе станет совсем грустно. Если раскинуть мозгами, за последние месяцы Саша вообще довольно редко ела сладкое. И в принципе, это пошло только на пользу… наверное. Но сегодня, несмотря на то что день был не мрачным, а, наоборот, очень даже солнечным, Саша решила, что вафли – самое то. Заткнув внутренний голос и мысленно показав Коле фигу, она разорвала упаковку по пути в комнату и с вожделением вдохнула сладковатый запах вареной сгущенки, которой были пропитаны тонкие вафельные слои.

В комнате уже вскипел чайник. Саша налила кофе (теплый, крепкий, совершенно ужасный, восхитительно прекрасный самый дешевый растворимый кофе!), устроилась за столом, надкусила вафлю… В голове словно вспыхнул фейерверк. Ну какая там «Контрсталия», какие «Фатум», сулугуни в миндальной корочке и сырная тарелка! Кофе с вафлями из «Ашана» – вот самый пьянящий аперитив на свете.

Сначала Саша откусывала вафлю маленькими кусочками и пила кофе мелкими глотками, но потом вспомнила: она же одна. Не перед кем притворяться леди. Как хорошо-то. Как, оказывается, хорошо! Саша забралась обратно в кровать, поставила кофе на край стола, чтобы легко было дотянуться, а пачку с вафлями положила прямо на одеяло. Коля был бы в ужасе от такой картины. Но Коли здесь нет. И хватит уже о нем!

Саша улыбнулась, с удовольствием доела вафли и допила кофе. Оглянулась, думая, чем бы заняться. Можно порисовать и закончить хоть что-то из начатого – она давно не выкладывала в группу ничего, кроме скетчей, пора порадовать подписчиков. Можно все-таки выползти на кухню и сварить гречку или приготовить котлеты – что-нибудь на несколько дней вперед, чтобы не заботиться о еде на неделе. Можно пойти погулять – Саша даже через окно почти слышала, как похрустывает, искрясь, снег, как морозно и зябко пахнет, совсем как в детстве, – или просто поваляться до самого обеда в кровати. Можно взяться за домашку, но та-а-а-к не хочется…

Саша удивлялась сама себе: бодрости, покою, веселому настроению. Много раз, когда она думала, что порвет с Колей, ей казалось, что после будет страшно и пусто – если не всю жизнь, то, по крайней мере, очень, очень долго. И вчера, до встречи с Ариной, до клуба все было именно так. Внутри плескалась темная речка, отовсюду дул ветер, Саша чувствовала себя пустой и продрогшей. В ней не было тепла; не было ничего, за что ее можно было бы ценить, любить, просто воспринимать как человека. Просто оболочка. Фон. Ничто – или, с большой натяжкой, нечто. И Саша удивлялась, удивлялась и радовалась, что сейчас все совсем по-другому. Как же меняется жизнь, если продолжать ее жить. Как же быстро, как стремительно может поменяться все.

Она снова выбралась из кровати, но вместо того, чтобы пойти погулять, порисовать или заняться учебой, смахнула со стола крошки и вытерла кофейные капли, оделась – уже нормально: в джинсы, свежую футболку и кардиган, – собрала волосы в хвост и села за ноутбук.

Друзья, у меня очень классная новость. Вернее, классная она пока только наполовину, но вторая половина зависит уже не от меня. Я все-таки собрала документы и характеристику, выполнила тестовое задание и отправила заявку на стажировку в «Эклектику».

Саша задумалась, затегать ли паблик «Эклектики». Решила, что пока это будет слишком самонадеянно – как будто она хочет выпятиться, мелькнуть перед ними лишний раз. Тегать не стала.

Кто следит за моей группой давно, тот знает, что я пробую попасть туда уже не первый раз. В предыдущие два года я не проходила отбор, но в этом году не оставила тестовое задание на последний вечер, а работала над ним больше двух месяцев. Кроме того, мне удалось раздобыть в деканате довольно приятную характеристику, хотя…

Что – «хотя»? Хотя мне пришлось высидеть два часа перед кабинетом декана, а потом упрашивать его дать мне эту чертову характеристику, когда он спешил в столовую? Хотя мне кажется, что там написаны совершенно банальные фразы, которые можно отнести практически к любому студенту? Хотя я снова не отважилась попросить характеристику у кого-то более адекватного и авторитетного, чем декан факультета? Хотя я совершенно не уверена, что этих фраз о студентке Терновой А.Л. хватит, чтобы хоть как-то заинтересовать редакцию?

Все это было правдой, но, само собой, Саша не стала писать ничего подобного.

Кроме того, мне удалось раздобыть в деканате довольно приятную характеристику, хотя это, конечно, не гарантирует, что меня возьмут. Правда, в этот раз я оформила все как следует, чтобы не погореть на криво заполненном титульном листе, как случилось в прошлом году.

О да. Это было эпично. Саша вспомнила, как проплакала тогда до вечера и с отчаянной досадой думала об ошибке еще неделю.

В качестве темы тестового задания я выбрала экологию. По сути, это часть моей курсовой, посвященной экологической журналистике в современном мире. Тестовое задание для «Эклектики» как раз помогло мне взяться за дело и максимально тщательно проработать один из пунктов курсовой. Я даже побывала на мусороперерабатывающем заводе (сделала там кое-какие наброски, выложу их, как только доведу до ума) и обязательно расскажу о своих путешествиях подробней. Но пока – пока мне просто очень радостно, что, несмотря ни на что, я все-таки собралась и сделала это.

«„Несмотря ни на что“ – это, например, на что?» – задумалась Саша. Потом ответила сама себе: несмотря на то, что с Колей все шло вкривь и вкось. Несмотря на то, что мама продолжает упрашивать завязать с журналистикой и вернуться в Кавенецк. Несмотря на то, что у Саши долги по половине предметов, прыщи, мешки под глазами и полное отвращение к мужчинам после того, как она слетела со стипендии из-за престарелого похотливого козла.

Саша разъяснила все это себе – но, разумеется, не подписчикам. Для них она все-таки прикрепила те самые скетчи с завода: рисунки сортировочных автоматов с руками, которыми те перебирают мусор, с глазами, которыми определяют, что тут вторсырье, а что можно отправить в компост, и с хвостами, которыми они щелкают по лбу тех, кто покупает кофе в одноразовых стаканчиках да еще и берет крышку.

Для меня это шаг к дисциплине, уверенности и осознанию того, что я делаю все от меня зависящее, учусь полагаться на судьбу без лишних вопросов, сомнений и самокопаний. А еще, конечно, для меня это шаг к мечте. «Эклектика» – это то место, где я не просто хотела бы стартовать как журналист и медийщик. Это команда, в которой я хотела бы учиться, расти, развиваться, проживать свою профессиональную и человеческую жизнь.

Саша пробежала глазами написанное, вдохнула, выдохнула и закончила:

Как говорится, feci quod potui, faciant meliora potentes. Я сделал что мог; кто может, пусть сделает лучше.

Повторяя про себя эту латинскую фразу, она закрыла ноутбук, посидела с минуту, глядя на отражение веток в глянцевой красной крышке, улыбнулась и встала из-за стола. В животе заурчало; вот теперь уже точно самое время что-нибудь приготовить.

Хорошее настроение держалось почти до вечера. Но потом пришло письмо из деканата насчет прогулов по физкультуре; затем – результаты теста по английскому; после мама скинула какую-то дичь – очередную статью, как журналистку подкараулили за гаражами, избили и облили кислотой. Саша закрыла статью, не дочитав. Просить не присылать такие тексты было бесполезно. Иногда на маму мог повлиять папа, но, к сожалению, он был рядом не всегда. Когда папа уезжал по работе в Питер, мама, видимо, принималась сходить с ума от одиночества и бомбардировала Сашу наставлениями, просьбами быть аккуратней и жуткими статьями о том, что случается с теми, кто ищет правды.

Саша против воли думала об этой статье – про кислоту – и не заметила, как пригорел рис. Затем обнаружилось, что из морозилки пропала ее пачка фарша, потом отвалилась ручка у сковородки. Ручка держалась на соплях еще с сентября, но все равно было обидно, а еще это значило, что придется тратиться на новую сковороду – а Саша в этом месяце и так перевалила за лимит трат, устроив этот дурацкий вечер в клубе вместе с Ариной. Зачем вообще она туда потащилась? При воспоминании о коктейлях во рту до сих пор чувствовался неприятный привкус, а то, что неделю назад казалось таким естественным и верным, теперь выглядело как минимум сомнительным.

Легкость ушла. Спокойствие тоже. Возвращались тоска и пустота. Саша сидела на кровати в сумрачной комнате, глядя, как за стеклом скрывается среди голых деревьев солнце. Обхватив себя руками, она тихонько раскачивалась; кровать скрипела. В комнате было душно, Саша открыла окно, и с улицы потянуло свежестью и прохладой. Тогда она решила, что, может быть, стоит прогуляться, чтобы разогнать хандру. Накинула толстовку, надела куртку, зашнуровала ботинки, разогнулась и вновь встретилась глазами со своим отражением в зеркале на двери.

Было ли виновато освещение, настроение или что-то еще – а может, виновата была сама Саша, – но в этот миг, в полутемной и пыльной комнате, она показалась себе еще более жуткой, чем утром. Неприятной, почти уродливой, какой не казалась еще никогда. Серые темные полукружия под глазами, спутанные, уныло повисшие волосы. Тусклый взгляд и россыпь черных точек на носу. Какие-то борозды на лбу – папа говорит, это оттого, что она постоянно хмурит брови.

Саша оглядела себя полностью. Покрасневшие худые запястья – сухие, сколько ни мажь кремом. Заусеницы на пальцах, криво подстриженные ногти. Живот и бока. Не критично, но как хотелось бы быть стройнее… Заляпанные грязью брюки, старые ботинки, толстовка, выглядевшая такой дешевой, куртка с дырой в кармане…

Саша зажмурилась, выскочила из комнаты, захлопнула дверь и повернула ключ. На ходу застегивая куртку, побежала к лестнице и вышла на улицу – в февральские сумерки, в шум машин, людской гул, в движение и жизнь. Она была такой маленькой в этом районе, во всей огромной Москве; пешкой в хаосе жизни. Но на улице, в отличие от пустой комнаты, она хотя бы была – наравне с другими людьми, спешащими или медлящими. Она была одной из них – незаметной и неразличимой, ничем не выделяющейся из толпы. Отчего-то Сашу успокоила эта мысль, ощущение песчинки, пульсирующей в общем ритме. Она сунула руки в карманы и через пустырь перед общежитием двинулась к заброшенному парку, за которым начинались гаражи, среди которых она так любила бродить.

Стоя на светофоре, Саша проверила уведомления и увидела тридцать лайков к посту про «Эклектику». Подумала: все-таки надо было затегать паблик. Усмехнулась. Ничего-ничего. Вот пройдет на стажировку – и затегает.

Пройду. Обязательно пройду. А не сложится – так пройду в следующем году.

Она подняла голову навстречу ветру. Он разметал волосы и как будто выдул лишние мысли. Саша ускорила шаг, пружинисто ступая, почти побежала знакомой дорогой – через двор многоэтажки, потом в арку, затем через сквер с голыми кустами сирени, вперед и вниз.

В конце концов, если не выйдет с журналистикой – будет рисовать на заказ. Невесть какое искусство, но хотя бы деньги. Тем более в группе такие хорошие отзывы иногда на ее скетчи, бывают даже репосты. Надо зарегистрироваться на какой-нибудь бирже, выложить работы. И может быть, уже сейчас начать искать заказы, собирать отзывы и портфолио.

А если пройдет в «Эклектику» – тем лучше! И вообще, журналистику вполне можно совмещать с рисованием. Говорят, в «Эклектике» сумасшедшие нагрузки у стажеров – ну и что. Саша и сама не знала, откуда в ней эта железобетонная уверенность в том, что она справится. Дайте только устроиться – а уж дальше я развернусь…

Добравшись до крайнего гаража, Саша снова заглянула в свою группу. Ого! Вот и комментарий. И еще какой!

Александра, спасибо за ваше творчество. Мне кажется, на самом деле ваши иллюстрации очень многослойны, в каждой можно найти сразу несколько смыслов. И конечно, эти сортировочные машины прекрасны. Спасибо, что таким оригинальным образом заставляете задуматься о серьезных вещах.

Вот! Вот! Именно так! Именно этого она и хочет добиться – неважно, журналистикой или рисунками.

Да пошел этот Коля. Да плевать на внешность.

Автор комментария прислал и личное сообщение:

Александра, спасибо еще раз за вашу иллюстрацию к работе, которую вы отправили на отбор в «Эклектику». С вашего позволения, я покажу иллюстрацию коллегам. У нас есть несколько человек, интересующихся экологией, и, возможно, они смогут использовать ваши рисунки в целях привлечения внимания. Вы так глубоко погружены в тему, вы так искренне делитесь своими мыслями – это бесценно.

Саша не смогла сдержать улыбки. Набрала в ответ:

Спасибо! Мне очень приятны ваши слова, и я буду очень рада, если мой рисунок послужит хорошему делу:).

Отправила. Автор комментария с забавным ником Sir_Kir попросился в друзья, и Саша добавила, а потом убрала телефон и, пританцовывая, пошла вдоль гаражей – в ожидании, когда вспыхнут фонари. Ей нравилось ловить этот момент. В целом где угодно, но здесь, в тихом тупике за железными стенами, – особенно.

Фонари вспыхнули. Саша увидела свою тень на стене. Склонила голову. Прядь, выскочившая из хвоста, качнулась в круге света почти изящно. Саша сунула руку в карман, достала телефон и открыла «Переиграй».

Двадцать девять сообщений. Почти четыреста лайков. И тьма стикеров – сердечек, цветочков и поцелуев. Что-то внутри поднялось, вспыхнуло и окатило тревожным холодком предвкушения пополам со страхом. Саша закусила губу и открыла сообщения. Прислонилась к стене гаража; сквозь куртку ощутила влажный металлический холод. Принялась листать, чувствуя, как разгораются щеки.

Алекс, фото потрясающее. Как насчет интересненько провести время?

Как здорово, когда девушка выглядит так естественно, когда она прекрасна естественной красотой. Чистота и гармония – большая редкость сегодня.

Секси.

Ты просто огонь.

Ищу кого-то для приятного времяпрепровождения без обязательств.

Привет, шикотушка! Представляю, как мы двигаемся в одном ритме.

Распечатал твое фото и положил на подушку. Хочешь попробовать немного безудержного веселья вместе, м-м?

Ты горячая и опасная, Саша.

Твои скулы и колени обворожительны. Эти округлые формы словно плавная теплая дорога в неведомое. Тропинка к приключениям и разврату.

Ты выглядишь так, будто создана для удовольствия. Хочу быть тем, кто сделает тебя счастливой.

Саша, все сильнее хмурясь, перешла на главную страницу и, подозревая подвох, перечитала информацию о приложении.

«Переиграй». Приложение для быстрых знакомств и долгих историй.

Да, все так. Но вот того, что она прочла дальше, неделю назад, кажется, не было… Или было?

Не время для скучных разговоров и нудных свиданий. Вступай в чаты, обменивайся фото и сообщениями, находи тех, кто разделяет твои фантазии и готов воплотить их в жизнь.

Что? Этого точно не было!

«Переиграй» – место, где ты отыщешь единомышленников, готовых к безудержному веселью и незабываемым приключениям без обязательств.

Приключения без обязательств. Я убью Арину!

Создай профиль, загрузи фото и заполни анкету, чтобы показать, кто ты на самом деле. Наш алгоритм найдет идеального партнера с учетом твоих предпочтений, фетишей и интересов.

Фетиши?! О чем она думала, когда регистрировалась?!

Присоединяйся и открывай мир возможностей и удовольствий. Твоя незабываемая встреча уже ждет в «Переиграй»!

Саша покачала головой, словно пытаясь вытрясти то, что прочитала в описании и сообщениях. Первым порывом было отшвырнуть телефон. Щеки горели, тряслись руки. Она свернула приложение, вытерла экран рукавом и набрала Арину. Та взяла почти сразу – в трубке слышался шум, рев мотора и смех, будто подруга ехала в веселой компании.

– Арина! Что за бредовое «Переиграй»? Там сумасшедшие мутные мужики какие-то!

– Эй, эй, спокойнее. Какое еще «Переиграй»?

– Приложение! – нервно и чересчур громко воскликнула Саша, с неприязнью чувствуя, как телефон, в котором только что было все это, касается лица. – Где ты заставила меня зарегистрироваться!

– Я тебя нигде не заставляла регистрироваться, Саш. Ты чего?

– На днях! В клубе!

– А-а-а, ты про то. Не парься. По-моему, обычное приложение типа «Тиндера», только повеселей.

– Ты бы видела, что мне там понаписали!

– Да ладно тебе. Не принимай близко к сердцу.

– Ты просто не видела!

В трубке раздался взрыв хохота, где-то рядом зазвенела сигнализация. Саша оглянулась и быстро пошла прочь от гаражей.

– А что там тебе написали? – с любопытством хихикнула Арина.

– Про фетиши… Про мою фотографию… Какие-то странные комплименты, очень сомнительные, я бы сказала…

– Так мы ведь этого и хотели, разве нет? Повысить твою самооценку.

– Арин, там не самооценка! Там явное заигрывание, пошлости, всякое такое!

Арина вздохнула. Шум в трубке стих, и подруга спросила куда более серьезным тоном:

– Саш, с тобой все в порядке? По голосу – так ты там чуть ли не истеришь. Ты где вообще? Тебе опять Коля писал? Он что, рядом?

– Да нет его тут! – выкрикнула Саша, минуя проулок и взбираясь по крутой лестнице к жилым домам. Многоэтажки нависали, вспыхивая окнами, дыхание сбивалось.

– Успокойся, пожалуйста. Это просто приложение. Да, во всех таких штуках встречаются неадекваты, но ведь там и нормальные комменты есть, так?

– Так, – выдохнула Саша, скользя ладонью по ржавым перилам с облупившейся краской.

– Вот и прекрасно. Саш, ты роскошная девушка, пожалуйста, не надо загоняться. Хватит быть такой моралисткой. Чуток раскованности – это ровно то, что тебе доктор прописал.

– Арина!

– Да успокойся ты, – велела Арина. – Успокойся.

Саша пересекла пустырь. У лавочек толпились общажники с другого потока, она машинально кивнула им и понизила голос:

– Я хочу удалить профиль.

Арина тяжело протяжно вздохнула, и Саша почти увидела, как подруга закатывает глаза. Против воли нервно усмехнулась.

– Как знаешь, Саш. Дело твое. Но я бы на твоем месте, – Арина хихикнула, – оставила еще на пару дней. Просто почитать комментарии. Согласись, там проскакивает то, от чего становится приятней смотреться в зеркало.

– Ты что, тоже зарегалась?

– А то!

Прокручивая в голове комментарии в «Переиграй» и слова Арины, Саша не заметила, как оказалась в общаге. Очнулась, обнаружив себя в темной комнате. Оля до сих пор не вернулась, в комнате было душно и тревожно. Телефон жег карман. Саша достала его, проверила почту, надеясь на ответ от «Эклектики». Ответа не было, писем вообще не было никаких. Тогда она проверила группу – несколько лайков и скромный комментарий-стикер.

Убрала телефон. Попыталась сосредоточиться на парке за окном и на плане курсовой. Тщетно. Плюнула и снова открыла «Переиграй».

Ты воплощение спокойной красоты и тихого очарования.

Красотка-фея, ищешь что-то конкретное или открыта экспериментам?

Если ждешь реальных ощущений – это ко мне.

Мне кажется, у нас много общего. Давай познакомимся. Посмотрим, что будет дальше.

Привет, девуля! А ты знаешь, как выглядеть привлекательно!

Не хочу упускать возможность познакомиться с такой музой. Как насчет встречи – для начала виртуальной?

Саша не ответила никому, но решила все же не удалять аккаунт еще какое-то время. Может быть, до утра. Или до завтрашнего вечера. Максимум – день-два, и хватит.

Глава 3

Первое голосовое

Оля не явилась и к утру: проснувшись, Саша обнаружила, что по-прежнему одна в комнате. Протянула руку и нащупала на столе телефон. Отключила будильник, повалялась еще немного, представляя, как разблокирует экран, а там – письмо из «Эклектики». Ее приглашают на собеседование по итогам тестового задания… Она идет в их шикарный офис на шоссе Некрасова, там ей выдают гостевой пропуск, предлагают выпить кофе из кофемашины на сверкающей кухне, где в корзинке лежат груши и мандарины, на столе в вазочке – шоколадное печенье, а на подносе около серебряного холодильника – белые пузатые кружечки, еще горячие после посудомойки…

Потом улыбчивая эйчар провожает ее до переговорки с каким-нибудь необычным названием. Внутри ждет такая же улыбчивая сотрудница или сотрудник, отвечающий за программу стажировок. Там низкие диваны или цветные пуфы, стеклянный стол неправильной формы, а на нем – букет сухоцветов. На стенах – строгие рамы, в которые вставлены сумасшедшие фото. Пахнет… лавандой? Бананами? Может быть, какой-то особой офисной смесью – озон, чернила, увлажнитель воздуха, кофе?

Разумеется, она проходит собеседование с блеском. Эйчар не может сразу ответить, что Сашу берут на стажировку, – таков регламент. Но по восторженному взгляду интервьюера Саша видит, что не просто подходит, а подходит идеально. Эйчар улыбается ей и, провожая к выходу, тепло прощается: «До встречи, Александра».

Саша уходит, окрыленная, и сдает гостевой пропуск, уверенная, что совсем скоро ей дадут пропуск сотрудника. И – вы только дайте мне тему; дайте начать; дайте полосу, чтобы разогнаться и взмыть в небо. А я взлечу. Взлечу так, что…

Саша сладко вздохнула, представив, как в «Эклектике» выходит ее первая статья. Может быть, не в «Эклектике-понедельник»; туда берут не сразу, конечно. Но в «Эклектике-субботе» или в «Эклектике.Young». Вот она едет утром в метро и видит людей с газетами, которые читают ее статью – может быть, даже с ее собственной иллюстрацией… А что? В качестве иллюстраций далеко не всегда ставят фотографии; иногда – арты и даже скетчи…

И конечно, статью читает Коля. А если повезет и ее текст возьмут в недельный дайджест – то и его мама, которая не пропускает недельных выпусков. Прочтут – и пусть кусают локти!

…Саша так замечталась, что едва снова не уснула, поняла, что опаздывает, вскочила, понеслась умываться… И только на обратном пути сообразила, что так и не проверила почту. Ворвалась в комнату, схватила телефон…

Никаких писем.

«Что ж, не стоит падать духом», – велела себе она. Время еще есть. Ответ обещали в течение двух недель. А прошло пока чуть больше одной. Все впереди.

* * *

Дни тянулись то размеренно, то летели галопом. Лекции. Семинары. Коллоквиум по «Игре в классики»[2]. Экскурсия в типографию и запах клея, который, как им рассказали, варят из костей. Запах въелся в волосы, забился в горло и в ноздри. Даже когда типография на Волгоградском проспекте осталась далеко позади, Саша по-прежнему дышала через рот и старалась подавить рвотные позывы.

«Экскурсия убедила меня в том, что в типографии я работать не хочу» – так Саша начала очередной пост, прицепив к нему несколько быстрых набросков. На них: автомат подрезает стопку листов; лежат книжные обложки – пока еще пустые, без единой страницы; стопка свежих сборников для подготовки к ЕГЭ выезжает из печатающего агрегата; на высоком потолке укреплены промышленные вентиляторы.

Несмотря на вентиляторы, в типографии было ужасно душно, и у Саши разболелась голова. К счастью, пар в тот день больше не было, и она отправилась в общагу – первым же делом выпила цитрамон, потом заварила сладкого чая с лимоном и улеглась в кровать, пытаясь отключиться от Олиного щебета и музыки, которая прорывалась сквозь наушники Ануш.

* * *

В конце недели Саша почти не спала перед тестом по английскому: повторяла профессиональную лексику журналиста и добивала последние главы пересказа «Скотного двора»[3], заданного в качестве домашнего чтения. В начале семестра под каждой главой Саша делала небольшой рисунок, посвященный персонажам или событиям, но теперь ни запала, ни времени на это уже не осталось. Она беспощадно сокращала содержание; читая, перескакивала через целые абзацы; скетчи делала кое-как черным линером – быстро и эффектно. К пяти утра закончила писать, к шести – разобралась с рисунками, завела будильник на девять и рухнула в кровать. Английский стоял второй парой, и можно было поспать… можно было бы поспать, если бы соседи сверху не устроили катку[4] в «Героев»[5] с соответствующим звуковым сопровождением.

Саша со стоном уткнулась в подушку. Соседки дремали, Оля похрапывала. Саша глубоко вдохнула, встала и поплелась умываться. Вернувшись, налила кофе и уселась по второму кругу повторять темы теста. Сил не было, но сон ушел; осталась только нервная, дерганая бодрость. Концентрации – ноль. Когда за окном начало светлеть, Саша махнула рукой на английский, налила еще кофе – правда, добавив молока – и принялась за тупые видосы. Все началось с каких-то клипов, а закончилось тем, что она уснула под прохождение финальной миссии «Вай Сити» без кодов. Спасибо, был будильник! Услышав звон, Саша вскочила, несколько секунд возвращалась из путаного сна в особняке Верцетти[6] к реальности в утренней суете общажной комнаты – а потом поскакала в универ, даже не позавтракав.

* * *

Вадим, привет! Слушай, можно попросить тебя пофоткать уличную рекламу в Кавенецке? Мне нужно для практикума.

Привет. Тебе какие?

Да любые. Просто по пути что попадется, то и сфоткай, не запаривайся специально. И если попадут в руки газеты, тоже можно из них рекламу, главное, чтобы была местная.

Ок.

* * *

В десятых числах февраля установилась удивительно солнечная ледяная погода, и Саша, закрыв практикум по фотожурналистике, с чистой душой отправилась гулять в «Царицыно». Сидя на лавочке у Русалкиных ворот и попивая из термокружки чай, Саша открыла телефон – и обнаружила еще один комментарий, снова от Sir_Kir, того самого, который хотел распечатать и показать коллегам ее скетч с мусороперерабатывающего завода.

Александра, как у вас получается выкраивать время для рисования в столь бурной студенческой жизни? Котики бесподобны!

Котики? Саша задумалась, а потом рассмеялась, вспомнив. На прошлой неделе из-за конфликта с ректоратом уволился преподаватель профессиональной этики. Вместо его пар поставили замены, расписание перекроили, и теперь по понедельникам у ее группы выходило шесть пар. Однокурсники взвыли, и Саша – вместе со всеми. Шесть! Это с половины девятого почти до семи! Чтобы на шестой паре было не так тухло, Саша принялась разрисовывать новое расписание, которое распечатала в терминале у столовой. Сначала просто добавила штриховку и узор-косичку, потом украсила понедельник котиками с кислыми сонными мордами и выложила рисунок у себя в группе. Видимо, этих котиков Sir_Kir и имел в виду. На его комментарий Саша ответила двумя смайлами: улыбающимся и пожимающим плечами. И внезапно, толчком, рывком, как от укола или укуса, вспомнила про «Переиграй». Палец сам потянулся к иконке приложения, но Саша заблокировала экран и сунула телефон в рюкзак. Из Русалкиных ворот выглянул укоризненный призрак Коли.

О да! Представляю, что ты сказал бы, узнай, где я зарегистрировалась!

Стало одновременно смешно и страшно при этой мысли. Саша поднялась и пошла дальше по парку, стараясь не думать ни о приложении, ни о Коле, но тучи уже набежали, и настроение испортилось. Она без всякого удовольствия допила чай; хотела прогуляться по мосту и не торопясь дойти до «Орехово», но промокли ноги, да к тому же она проголодалась – так что решила возвращаться к метро «Царицыно» и ехать в общагу.

Под ногами хрустели камешки вперемешку со снегом, на тропинках было скользко, ветер сдувал с ветвей и верхушек сугробов снежную крупу. Пахло приближающейся весной: холодно, свежо и отважно. Саша спрятала руки в карманы, подняла воротник и, сама себе напоминая воробьев, нахохлившихся на бортике выключенного фонтана, пошла к выходу из парка.

* * *

Привет. Реклама из «Мой город».

Вадим, спасибо!

* * *

К середине февраля Саше нужно было сдать статью в студенческую газету. Газета с жутко оригинальным названием «МГИЖ сегодня» давно была при смерти: в январе закончил учебу главный редактор, а его заместителя исключили после сессии, так что обезглавленный «МГИЖ» трепыхался, как лист на ветру. Но мартовский выпуск все же готовили, и Саша даже обещала сделать пару иллюстраций, если будет время. Времени катастрофически не хватало: препод по зарубежной литературе оказался зверем и задавал огромные домашки каждую неделю, а курсовую, помимо той части, что она проработала для «Эклектики», Саша еще даже не трогала. Но статью в газету нужно было сдать во что бы то ни стало: в конце концов, за это платили хоть какие-то деньги. Очень маленькие. Совсем маленькие. Но на баночку кофе хватало, а это лучше, чем ничего.

И да, что касалось «Эклектики». Ответа все не было, хотя две недели прошли. Но ни на сайте в разделе стажировок, ни в паблике новостей об отборе пока не вывесили, и Саша надеялась, что это просто перенос сроков. Не успевают проверить все заявки, не могут пока выбрать лучших, в редакции горят какие-нибудь более важные дела – мало ли. Это не сильно, но утешало, и Саша продолжала плыть сквозь студенческую жизнь: изредка обедала в столовой, пару раз в неделю созванивалась с родителями, по выходным отправлялась в долгие путешествия по Москве и старалась хоть иногда готовить что-нибудь, кроме гречки.

Погода неотвратимо портилась, подступали ветра́ и слякоть. Под скетчами и постами появлялись стандартные двадцать-тридцать лайков, «Переиграй» мигал уже почти сотней сообщений, но Саша держалась. Она решила, что это будет ее собственное журналистское испытание на терпение и смелость. Она дождется ответа из «Эклектики» и в тот же день, вне зависимости от того, возьмут ее или нет, откроет «Переиграй» и прочитает все сообщения, что бы в них ни было. Это вполне можно рассматривать как журналистский практикум – неформальный по содержанию, но весьма близкий к некоторым граням профессии по сути. Где-то на периферии сознания зрела идея сделать из этой истории свое собственное журналистское расследование или хотя бы попытаться: что будет, если зарегистрироваться в подобном приложении, но вовсе не для той цели, с какой оно создано? Что думают об этом другие? Что она сама будет чувствовать, оказавшись объектом столь резкой и циничной сексуализации?

С каждым днем соблазн заглянуть в «Переиграй» был все сильней. С каждым днем желание попасть в «Эклектику» становилось все навязчивей. С каждым днем мысли о Коле уходили все дальше; Саша верила, что когда-нибудь эти мысли исчезнут совсем и она перестанет вздрагивать, узнавая Колю в случайных прохожих, раз за разом проматывая в голове сцену у реки и дважды в неделю стабильно видя его во сне.

* * *

Привет. Реклама шуб по Ленина, реклама «Светляндии», реклама зоомагазина с Советской. Ты когда к нам?

О Вадим, спасибо тебе! За рекламу;) В Кавенецк приеду не раньше майских, и то не факт. Но летом точно. Надо будет повторить рыбалку.

Да, прикольно было. Можно будет повторить.

* * *

В последний день февраля Саша проснулась и обнаружила в почте письмо с темой «„Эклектика“. Результаты отбора на стажировку». У нее так заколотилось сердце, что она едва не уронила телефон. Письмо загружалось невероятно долго; Саша успела вылезти из кровати и перебраться на стул. Наконец оно полностью открылось.

Чтобы оттянуть момент – почему-то Саша была уверена, что с «Эклектикой» ничего не вышло, – она свернула письмо и зашла в «Переиграй». Почти тысяча лайков и полторы сотни непрочитанных текстовых сообщений. И одно – голосовое.

Саша нажала, слушая вполуха, и одновременно открыла письмо снова.

Здравствуйте, Александра!

Здравствуй, Са-ша. Мне нравится, как звучит твое имя. Оно вдохновляет. И не только оно.

Я с хорошими новостями: зову вас на собеседование! Это второй этап отбора на стажировку в творческий отдел «Эклектика.Young». Собеседование пройдет в офисе компании, по ссылке – адрес и карта, как нас найти.

Твоя фотография. Твои косы. Твои глаза.

Для того чтобы оформить пропуск, нам понадобятся сканы первой страницы паспорта и страницы с регистрацией…

Ты думаешь, что волнуешься из-за стажировки? Это ерунда, ты пройдешь, я уверен. Но если захочешь, я расскажу, каким может быть настоящее волнение. Приятное и глубокое.

…а также согласие на обработку персональных данных.

Ты так красиво поешь, Са-ша. Думаю, ты кричишь так же красиво. Уже три недели, засыпая, я представляю, как ты кричала бы, если бы я связал тебя твоими косами и оставил одну.

Ждем вас 5 марта к 18:00. Пожалуйста, сообщите, если не сможете подойти, – постараемся подобрать другое время.

Когда захочешь встретиться, дай знать. Я рядом.

С наилучшими пожеланиями, Татьяна, руководитель программы «Эклектика. Talents».

Низкий хриплый голос звучал в ушах. Сашу раздирало на части. Сердце колотилось так часто, что было трудно дышать.

Ее словно загипнотизировали, на мгновение лишили воли. Она сидела, погружаясь в эйфорию и ужас, забыв, что звук голосового сообщения можно просто отключить.

Отвращение. Испуг. Возмущение.

«Я представляю, как ты кричала бы, если бы я связал тебя твоими косами».

Саша подавила дрожь.

«Не заставляй меня ждать слишком долго».

Саша сглотнула, одним движением удалила «Переиграй», открыла почту на ноутбуке и принялась набирать, торопясь и опечатываясь:

Здравствуйте, Татьяна! Спасибо за такие долгожданные и радостные новости! Прикрепляю нужные документы к письму. Еще раз спасибо. Жду не дождусь второго тура!

Глава 3–1

Я плету паутины

Мне нравятся фотографии и метафорические карты. Нравится выкладывать их в случайном порядке, разбрасывать по столу, а затем искать, угадывать, обнаруживать связи: так, чтобы история была логически безупречна. Мне нравится скреплять нитями те карты и фотографии, которые следуют друг за другом. Нравится плести из них паутину. Собственная жизнь выглядит чуть более осмысленной, когда принимаешь: это такая же паутина, случайная комбинация картин, слов и встреч, которые ленты, провода и веревки стягивают в единственно возможный сюжет.

…В салоне красоты мерцает тусклая лампочка. Тетя просит помочь заменить ее. Я лезу на стремянку, выкручиваю, придерживая пыльный плафон. Тетя подает новую лампочку, я бросаю взгляд вниз – чтобы не поскользнуться, не потерять равновесие – и вижу волосы на весах. Рядом с весами – несколько непрозрачных пакетов. Я отдаю тете неисправную лампочку, слезаю, иду к пакетам. Я не знаю, что в них; я догадываюсь; оно притягивает меня. Пакеты невесомые, мягкие и объемные. В них лежат косы.

– Что это? – спрашиваю я, и все внутри натягивается и напрягается. Я еще не знаю, что этот день – последний, когда я ничем не связан.

…Сара выводит из себя всем. С первой встречи. Именем, идеальной учебой, лицом. Походкой и интонацией. Тяжелым узлом волос. Взрослая прическа, взрослые вопросы, взрослые рассуждения, взрослая отстраненность от остальных. Сара всегда одна. Ее не игнорируют и не травят – она добровольно отделила себя от класса, ей никто не нужен. И это выводит больше всего. Сара не смеется надо мной, когда я единственный не могу взобраться по канату на физкультуре. Канат – это коса; я чувствую себя принцем, который забирается в башню к Рапунцель; как я могу торопиться, как вообще можно забираться в башню под свистки, улюлюканье и стук мяча? Я съезжаю, не добравшись до середины. Класс гогочет. Сара не обращает внимания. Сара не обращает внимания и на мои победы, не подходит поздравить, когда я получаю стипендию администрации. Она остается равнодушна, когда я дарю ей анемоны на день рождения и когда приглашаю на выпускной. Мы оказываемся в одном такси после праздника, после бесконечно долгого вечера, немного пьяные, ужасно усталые. Позади экзамены, впереди поступление. Дом Сары ближе, чем мой; она выходит из машины и цепляется золотистой прядью за какую-то деталь над дверцей. Прическа уже помялась, кудри развились. В свете фонаря прядь блестит медью. Глядя, как Сара дергается, пытаясь выбраться, я глотаю что-то обжигающее и ледяное одновременно.

– Давай помогу.

Я протягиваю руку, опять сглатывая, не дожидаясь ответа Сары. Вместо того чтобы отцепить волосы, наматываю прядь на палец, затем на кулак. Сара бьется, как мушка, и вскрикивает. Оборачивается водитель. Я отпускаю ее. Я убиваю ее почти случайно, почти той же ночью – хотя, возможно, это уже день, но слишком темно в подсобке. Сара долго вырывается и хрипит, но в конце концов задыхается. Я запускаю пальцы в ее волосы. Мне страшно. Мне холодно. Осенью я поступаю на факультет информационных технологий, как и планировал.

…Свету я ищу вполглаза. Стараюсь не думать об этом слишком много. На какое-то время получается забыть совсем: мне нравится программирование, и я погружаюсь в учебу с головой. Но однажды поисковый запрос о регистрах процессора приводит меня к статье о вязании на волосах. Я рассматриваю прически; читаю, как парикмахер из Кохема соединяет две вещи: парикмахерское искусство и вязание. Я рассматриваю косы, плетения, ажурные сети, созданные из прядей. На следующий день встречаю в метро Свету: у нее идеально-белые волосы, которые на свету отливают платиной. Я представляюсь парикмахером, экспериментирующим с волосами. Показываю фото из статьи, выдавая их за свои. Мы приходим в тетин салон поздним вечером; он давно заброшен, Света чувствует запах сырости, видит неопрятные кресла и начинает что-то подозревать.

– Пожалуйста, сиди ровно. Не двигайся, пока я не скажу. – Я прошу очень вежливо и совсем не хочу делать ей больно, но Света не понимает. Мне жаль. Я зарываюсь лицом в ее волосы, обматываю косами ее тело. Она не дышит – но наконец и не сопротивляется.

…Сехмет оканчивает аспирантуру. Она из числа иностранных студентов, поэтому живет в недавно отремонтированном корпусе общежития, одна в комнате. Это меня и губит. Будь там хотя бы две девушки – я бы сумел замести следы и отвести от себя всякие подозрения. Увы. Сехмет – имя богини войны и охоты, древние египтяне изображали ее в виде женщины с головой льва. Сехмет и вправду сопротивляется как лев: отчаянно дерется, рычит сквозь кляп, умудряется несколько раз ударить меня почти всерьез. Я бы ни за что не подумал, что она способна на это: мягкая, ласковая, милая Сехмет, которая подарила мне карту звездного неба на годовщину встречи. Ей даже нравилось, когда я заплетал ее длинные волосы в необычные и сложные косы; она не распускала их, ходила так несколько дней. Ей не понравилось, когда я предложил добавить к косам веревки. В тот вечер я расстроился и слегка пережал, обезумев от вида плотной каштановой косы, обхватившей ее шею.

– Сехмет, прости, – повторял я, обращаясь вовсе не к судье и не к обвинителю. – Сехмет, прости. Сехмет, прости.

…В камере мерцает лампочка, но здесь запасной нет. Я закрываю глаза, чтобы свет не мешал. Я думаю о том, как отыскать ту, с которой не случится так же, как с Сехмет. Гадания, тесты, карты – все это мещански-глупо. Случайные знакомства и связи могут закончиться так же, как и с Сехмет. Нужно придумать способ узнавать заранее. Понимать, что интересы схожи. Плести очень аккуратную и нежную сеть.

…Меня просят помочь настроить локальную сеть – после того, как с этим не справляется сотрудник тюремной администрации. Садясь за компьютер впервые за три года, я разминаю шею и ловлю озарение. Приложение для знакомств – вот что мне нужно. Но не такое, как уже существующие, а что-то вроде… лужи отчаяния. Для тех, у кого ничего не вышло. Для тех, кого отвергли, не поняли или не послушались. «Неудачка» – вот так я называю его про себя. Когда, спустя годы, приложение воплощается в жизнь, вырастает и обретает аудиторию – а я выхожу на свободу, – мне приходится набрать команду: столько наваливается дел. И название, увы, приходится поменять: бренд-менеджер настаивает, ребята поддерживают, и мы становимся «Переиграй» – приложением для неудачных знакомств. Я даже не замечаю, в какой момент слово «неудачных» исчезает: к тому времени я уже отхожу от дел, слегка пораженный объемом прибыли. Премиум-аккаунты, режим невидимки, подарки, наборы стикеров, виртуальные свидания – люди так щедры, когда боятся остаться в одиночестве. Впрочем, не все ищут просто партнеров; кто-то разыскивает своих Сар, Свет и Сехмет. А я… Получив почти идеальный инструмент, я решаю, что не буду этого делать. Что не хочу больше случайных жертв. Что Сары, Светы и Сехмет достаточно, чтобы удовлетворить мою жажду.

Как бы не так.

Терапия. Подавление. Медитация. Общение сведено к минимуму. Спорт, изучение психологии и психиатрии, еще несколько проектов в сфере разработки приложений. Изоляция от стимулов и прием лекарств. Цветоводство. Книги. Поиск альтернативных способов. Я ищу безопасные и законные варианты выражения своих склонностей: макраме, театр, солома, хендмейд, ролевые игры. Я фотографирую то, что делаю, и добавляю в свой набор метафорических судьбоносных карт. Я борюсь. Я душу́ свой фетиш. Я отвлекаюсь как могу, время от времени вновь ныряю в разработку и в один из вечеров исправляю критичный баг[7] в проде[8] «Неудачки»: приложение падает при свайпах[9].

Я останавливаю раскатку[10], фикшу[11], выкладываю новую версию и снова включаю раскатку. Раз в час проверяю графики с крашами[12]; заметного роста ошибок больше не вижу. Скачиваю обновление приложения и на всякий случай, хотя в этом уже нет никакой нужды, проверяю его. Свайп, второй, третий… После третьего выходит фото девушки с длинными черными косами. В анкете сказано, что она любит макраме и морские узлы.

Еще одна карта сама укладывается в мой узор.

Глава 4

Все хорошо, мам, правда

Саша старалась не думать о письме, но думать об «Эклектике». О письме не думалось с трудом, об «Эклектике» думалось запросто. В голове роились радужные перспективы, вот только все – как сквозь грязную пленку, сквозь творожистую мыльную пену, как если бы залапанные мечты замочили в тазу с порошком и оставили на неделю. Саша тряхнула головой, проморгалась, потерла уши, но низкий и хриплый, какой-то бархатный с изнанки голос все равно прорывался сквозь окружающее.

– Да пошел ты!

Саша заткнула уши и начала думать о стажировке. Во-первых, зарплата. Это значит, не придется высчитывать в магазине все до рубля, не придется выбирать самый дешевый йогурт и закупаться в «Ашане» продукцией «Каждый день». Это значит, можно будет пополнить социалку[13] на автобус, а не только на метро и перестать бегать от метро до универа пешком. Это значит, можно будет отправиться в секонд-хенд и отвести душу, а заодно подобрать наряды для работы, не балансируя между экологичностью и ценой.

Во-вторых, опыт. Уже на третьем курсе у нее появится реальный опыт работы в одной из престижнейших редакций одного из престижнейших медиахолдингов страны! А это значит, что автоматически закрывается вопрос с производственной практикой, а в перспективе – с поиском научного руководителя для НИРа[14] и диплома.

В-третьих, рост. Саша была уверена, что в редакции она за неделю впитает больше, чем собирала по крохам в универе в течение трех лет. Кроме того, «Эклектика» не ограничивается онлайн-площадкой и бумажными спецвыпусками. У них есть радио, телеэфир, даже межотраслевые проекты… И во всем этом Саша сможет поучаствовать – если как следует зарекомендует себя. В конце концов, если ей понравится, никто не помешает ей остаться работать там и после универа. А это уже – минус одна головная боль.

В-четвертых, мама. Возможно, когда мама увидит ее лонгрид в «Эклектика. Story», она признает наконец, что выбранная Сашей специальность – настоящая профессия, которая позволит заниматься классными, прибыльными и интересными вещами. И возможно, мама перестанет вздыхать и уговаривать ее бросить МГИЖ и вернуться в Кавенецк, чтобы учиться на инженера-экономиста.

Саша представила, как мама показывает выпуск с ее статьей соседкам. Как сдержанно кивает в ответ на кудахтанье теть Ани и похвалы Светланы Владимировны. Как взахлеб обсуждает все с папой вечером за чаем. Саша улыбнулась своим мыслям… и снова вспомнила про голосовое в «Переиграй». Кольнуло, и внутри разлилось ледяное жжение: парализующее, щекочущее, отвратительно выбивающее из колеи.

Она коснулась ладонью лба, сжала и разжала пальцы, возвращая себе контроль. Это просто какой-то идиот. Мало ли их пасется в таких приложениях. Просто идиот. Закрыли, проехали и забыли. Зато – «Эклектика»! Сашу вновь затопила волна тепла. Она улыбнулась себе в зеркало. Быстро расплела косы, собрала волосы в хвост и отправилась в универ, и даже понедельник с шестью его парами больше не вызывал ни тоски, ни досады.

Арина! Меня позвали на второй этап, прикинь! Аринка, погнали в кафе после пар. Я сегодня поздно заканчиваю, но все равно – погнали! Только без коктейлей, а то…

Твоя фотография. Твои косы. Твои глаза.

Сашу замутило. Она попыталась выкинуть из головы слова и голос. Через силу дописала:

…а то я не хочу, чтобы меня опять мутило, как после прошлого раза.

* * *

Фотожурналистика, организация телевизионного эфира, отраслевая журналистика, обед (в честь «Эклектики» – аж из двух блюд), международная журналистика, организация работы редакции в печатных и интернет-СМИ, теория коммуникаций – и, наконец, свобода! Саша вырвалась из универа с гудящей головой – под прохладное звездное небо. Шагала к метро без шапки; ветер раздувал волосы. Нос и пальцы замерзли, но было так круто, так радостно на душе: наконец-то хотя бы первый этап поддался, она прошла, прошла, прошла!

В ботинках хлюпало, Саша скользила по подмерзшей грязи. Хрустел лед. Урчало в животе, и она с предвкушением думала о брауни в «Шоколаднице» на третьем этаже торгового центра. Добравшись вдоль пустынного шоссе до вестибюля «Каширской» – светлого, людного, недавно отремонтированного, – Саша уже не чувствовала пальцев ни на руках, ни на ногах. Из дверей пахну́ло знакомым теплым духом метро. Она вошла и расправила плечи. Ну наконец-то.

* * *

Вадим, привет! Я прошла во второй тур отбора на стажировку в Эклектике, представляешь?

Привет. Ого какая крутая новость. Поздравляю!

Помнишь, как мы в библиотеке на переменках читали развороты про кино?;) Прикинь, если меня возьмут, вдруг я буду заниматься этим разделом?

Круто. Когда второй тур?

5 марта

Тебе для этого реклама нужна была?

Не, не. Реклама – для проекта по медиакоммуникациям. А для Эклектики мне надо будет не фоткать рекламу, а освежить все знания за три курса;)

Удачи!

Спасибо:)

Саша топ:)

* * *

Фисташковый латте оказался горьким, едва теплым и в целом практически отвратительным… оказался бы в любой другой вечер. Но сегодня в Саше словно искрило что-то; и это что-то добавляло света полутемному залу, придавало сил после шести пар – словно она только-только проснулась; придавало даже паршивому кофе вкус прекрасного рафа из маленькой кофейни на улице Льва Толстого.

– Тащишь, – констатировала Арина, усаживаясь напротив. Выглядела она неважно: то ли не выспалась, то ли приболела. Но, как показалось Саше, подруга порадовалась за нее вполне искренне. – Что будем? Как обычно, пополам?

– Как обычно, пополам, – весело тряхнула хвостом Саша. Хвост за день успел растрепаться, пряди выбились и, наэлектризованные, липли к свитеру.

Твоя фотография. Твои косы. Твои глаза.

– Ты чего? Подавилась? – Арина привстала. – Саш?

– Все… нормально, – залпом допивая кофе, выговорила Саша. – Так. Просто.

Арина села обратно, откинулась на спинку полукруглого кресла в пятнышках на бежевой обивке. Саша, стараясь успокоиться, вынула из подставки салфетку и принялась скручивать ее в жгут. Потом вспомнила, что за год в одной Москве на туалетную бумагу и одноразовые полотенца уходит участок леса площадью с внутренность МКАДа. Отложила салфетку. Сцепила под столом руки и улыбнулась.

– Пятого марта. Я уже планирую, как Гермиона, составить себе расписание, какие предметы повторять в оставшиеся дни.

Арина кивнула.

– Норм идея. Только не упорись.

– Да уж постараюсь, – рассеянно ответила Саша и открыла меню. – Так… Ужин же?

– Ужин, – снова кивнула Арина.

У подошедшего официанта они попросили комплексный ужин: теплый салат, блинчики и дополнительный кофе. И брауни, конечно. Официант принес блюда и два набора приборов. Арина тут же вынула из бумажного пакетика вилку и принялась за салат. Саша взяла ложечку от кофе и стала пилить блинчики ею.

– Так вот же вилка. Или что? Опять упаковка?

– Вилка в пакете, – кивнула Саша. – Я не буду трогать. Не хочу плодить лишнюю упаковку.

– Ты поехала уже немного на этой своей упаковке, мать, – вздохнула Арина, вылавливая в салате помидор.

– Тебе что, мешает? – резко спросила Саша.

– Эй! Ты чего? Я же не…

– Вот именно – смеешься и осуждаешь!

– Саш, да что с тобой? Только что веселая была, и на́ тебе – осторожно, злая собака! Что случилось?

Саша сглотнула. Сунула в рот полблина разом. Посмотрела на Арину исподлобья. Говорить? Или нет?

Когда захочешь встретиться, дай знать.

– Арин, – быстро сказала Саша. – Я…

Я рядом.

Арина оторвалась от салата, внимательно посмотрела на Сашу. И Саша поняла, что не сможет сказать. Слова застряли. Не сможет она признаться, что этот тип написал… вернее, наговорил такое.

Не заставляй меня ждать слишком долго.

– Саш? Саша?..

Кусок блина встал в горле. Саша закашлялась. У Арины зазвонил телефон.

– Сейчас, минутку… Не теряй мысль, – быстро сказала подруга, прижимая телефон к уху. – Да, приветик, Андрюш.

Саша выдохнула и обмякла в кресле. Сердце опять колотилось как безумное. Забыть. Закрыла и забыла, проехали. Всё. Всё. Забыли.

Когда Арина договорила, Саша уже взяла себя в руки. Постаралась вести себя непринужденно; в конце концов, и правда почти расслабилась. Арина проводила ее до общаги, Саша скинула одежду, кое-как умылась и, уставшая до предела, все же начала читать прошлогодние конспекты по теории журналистики. Как хорошо, что она сохранила все тетради. Строки плыли перед глазами, но она не сдавалась, пока не осилила три темы. А потом наконец выключила ночник – Ануш и Оля уже видели десятый сон – и, счастливая, напуганная, провалилась во тьму.

* * *

Наутро Саша снова первым делом проверила почту – вдруг пришло что-то еще от «Эклектики». В принципе, совершенно не с чего, да и что они могут прислать? Список тем для подготовки к собеседованию? Было бы круто, но такой щедрости Саша, несмотря на уносившие ее временами мечты, не ждала. Однако, открыв уведомления, она все-таки обнаружила кое-что новое. Не от «Эклектики». Во «Вконтакте». Сообщение от незнакомца с ником Overlord. Голосовое.

Что-то нехорошо дрогнуло внутри. Саша нажала «Плей».

Привет, Са-ша. Это я. Уверен, что ты узнала. Пожалуйста, не нервничай так сильно, ладно? Ты снилась мне сегодня… Надеюсь, ты хорошо выспалась перед парами. И я рад, что вчера ты была так счастлива и так хорошо провела время с подругой. Она вполне симпатичная, но до твоих яркости, смелости и харизмы ей далеко-далеко. Куда дальше, чем мне – до тебя.

Ты спросишь, откуда я знаю об этом?

Саша попыталась выключить сообщение, но пальцы дрожали и проскакивали мимо кнопки.

Возможно, я сидел вчера где-то рядом. Возможно, я и сейчас где-то совсем рядом с тобой. Пожалуйста, не бойся меня, Са-ша.

Пальцы по-прежнему не слушались, словно принадлежали не ей. Вместо того чтобы заставить телефон замолчать, Саша случайно запустила сообщение с начала.

Привет, Са-ша. Это я. Уверен, что ты узнала…

Ее потряхивало от мерзости. Она резко убавила звук до нуля. Отшвырнула телефон. И замерла, полулежа в кровати, дрожа, боясь шевельнуться. Боясь, что он там – за окном. За дверью. Под кроватью.

Она инстинктивно подтянула ноги к груди. И кажется, впервые пожалела, что оказалась одна в комнате: рядом не было ни Ануш, ни Оли. Может быть, Оля отправилась на пробежку, а Ануш – на работу. А может, обе ушли на пары. А он… А он, возможно, прятался где-то здесь. Подглядывал, затаившись в шкафу между зимних курток. Или молча стоял за высоким холодильником, на котором к тому же громоздились микроволновка и хлебница; легко можно встать так, чтобы не было видно с кровати.

Саша попыталась рассмеяться вслух. Вышло сипло и глухо и больше походило на карканье, чем на смех. Но это, по крайней мере, был ее голос – испуганный, сухой, смазанный, но перебивавший голос из телефона.

Преодолевая отвращение, Саша дотянулась до телефона и, касаясь экрана кончиками пальцев, удалила голосовое. Потом, ошибаясь, вновь попадая не туда, закрыла личные сообщения – так, чтобы писать ей могли только друзья. Глубоко вдохнула. И рывком поднялась с кровати. Заставила себя подойти к подоконнику и выглянуть наружу. Никого; только стальной отлив в пятнах ржавчины, голубиного помета и белой краски, которой белили откосы. Засохший дубовый лист, прилипший к стене еще с прошлой осени. Паутина. И никого.

Тогда Саша подошла к шкафу и резко распахнула обе дверцы. С верхней полки упала шапочка Ануш, внизу пошатнулась пирамида из обувных коробок. Пальто, шарфы, пуховик, Олин кислотно-зеленый плащ и искусственная розовая шубка, Сашина куртка, красная болоньевая жилетка Ануш. Никого. Для верности – и оттягивая время – Саша пощупала куртки и несколько раз ударила кулаком в мягкое нутро шкафа. Нет; здесь определенно не мог спрятаться человек.

И тогда она наконец повернулась к холодильнику. Два шага на деревянных ногах. Полтора метра. Вечность и бесконечный простор для фантазий и страха.

– Естественно, там никого нет, – язвительно произнесла Саша.

Само собой, там никого не оказалось. Тумбочка, где хранилась всякая чепуха типа пустых коробок и старых тапок, и обувная полка. Всё.

– Никого, – вслух повторила Саша, а затем, пока страх не парализовал окончательно, рванулась к двери, распахнула ее – если кто-то подслушивает под дверью, ему здорово прилетит по лбу – и выглянула в коридор.

Чей-то смех из холла. Знакомая с параллельного потока идет с кухни, держа прихваткой кастрюлю; кивает Саше. Первокурсница расхаживает с тетрадью, беззвучно шевеля губами, – наверняка запоминает жанры и направления журналистики. Что ж, Саша на первом курсе тоже учила это до такого состояния, чтобы, разбуди среди ночи, отскакивало от зубов. Говорят, на истфаке так заставляют зубрить Рюриковичей.

Саша вернулась в комнату, аккуратно и плотно закрыла дверь и принялась собираться на пары. Отрицать бесполезно: из-за «Переиграй» она вляпалась в какое-то крайне неприятное дерьмо. Но подчиняться страху, собственным выдумкам и фантазиям какого-то больного идиота – нет. Нет и нет. Всё, она закрыла сообщения «ВКонтакте». Удалила «Переиграй». Больше он не…

Стоп. А как он нашел ее во «Вконтакте»?

Сашу снова пронзило ледяной иглой, она остановилась с чайником посреди комнаты. Пустой, легкий, давно не чищенный, он слегка подрагивал в руке.

Как этот ненормальный нашел ее?

Аватарка. Да. Она поставила одну и ту же аватарку и там, и там. Идиотка! Конечно, он просто нашел ее по поиску картинок. Совпадение сто процентов! Вот дура!

Саша поставила чайник, схватила телефон и быстро поменяла фото на первое, что нашлось в галерее, – какой-то случайный снимок из окна аудитории в главном корпусе: черные ветки на фоне зимнего заката.

Вдохнула. Выдохнула. Что еще? Главное – закрыла сообщения. Да, можно сейчас же удалить переписку и добавить этого Overlord в черный список.

Она сделала это – снова кончиками пальцев, будто трогала плесневелую тряпку. И только потом сообразила, что вообще-то могла подать на него жалобу в администрацию соцсети.

– Спокойнее, Саша, – пытаясь совладать с суетливой паникой, велела она. – Спокойнее.

Са-ша.

Она вынула из упаковки влажную салфетку, как следует вытерла телефон. Включила, наконец, чайник. И заставила себя выбросить эту историю из головы.

* * *

В универе день сложился неожиданно удачно: Саша получила пятерку за реферат по гротеску в трагедии, «МГИЖ сегодня» перечислил деньги за статью, а в перерыве ей даже удалось немного поразбирать конспекты. Во время практикума, когда предстояло за пару сверстать полноценный – насколько это возможно в таких условиях – газетный номер, Саша забыла о голосовом. Верстка, компоновка, шрифты и, конечно, само наполнение номера увлекли настолько, что она даже вступила в яростный спор с Антоном, заставила его перестать прогибать под себя всю группу и предложила название и концепцию, которые в итоге понравились всем: «18 –».

Добравшись до столовой и вдохнув запах горохового супа, Саша ощутила волчий голод. Сообразила, что это оттого, что она так и не съела ничего на завтрак. Да и вечером в «Шоколаднице» бо́льшая часть ужина тоже досталась Арине – у Саши совсем не было аппетита.

А потом она вспомнила почему. И снова расхотела есть. Но все равно купила рис с кукурузой и заставила себя проглотить хотя бы несколько ложек.

– Саш! – окликнул кто-то, и она приросла к стулу, прекрасно зная, что это совсем другой голос и что окликают, скорее всего, вовсе не ее, – сколько Саш сейчас сидит в столовой. И все-таки – ком в горле, мгновенно вспотевшая спина, замерзшие пальцы и одеревеневшие ноги.

Са-ша.

Она с усилием обернулась. Конечно же, окликали не ее. Окликали Сашу Кормушкину, админа «МГИЖ Культурики», которая распределяла по группам бесплатные профкомовские билеты на концерты, в театры и на другие культурные мероприятия.

Оставались еще две пары – цифровая периодика и редактирование медиатекстов, – и ни на одной Саша не могла сосредоточиться. К тому же заболела голова. Она запила цитрамон водой из термокружки, сунула ручку в пенал и, перестав записывать, подперла щеку кулаком и принялась тупо смотреть на препода у доски. В голове стоял гул; за спиной тихо смеялись Аня и Антон, слева Илья печатал что-то на ноутбуке – вряд ли лекцию; справа Дина жевала пирожное, чавкая и роняя крошки. Когда пары наконец закончились, Саша вышла на свежий воздух и сразу почувствовала себя лучше; хотя, наверное, воздух в Москве вряд ли можно назвать свежим. И все-таки снаружи ветер и прохлада и нет ни духоты, ни толпы, ни стен…

Нет толпы и стен! Она была совсем одна – и без всякой защиты.

Саша с силой укусила кулак. Она же решила не подчиняться страху! Тем более это просто какой-то идиот. Поиграл – и отвянет.

Мелькнула мысль позвонить и рассказать все маме, но… Во-первых, мама тут же примчится и утащит ее домой. Во-вторых, в таком случае уж лучше позвонить папе. А в-третьих… В-третьих, если он знал, где она была вчера, то вполне может прослушивать ее разговоры. И знать, где она находится сейчас.

Как это не пришло в голову раньше? Он может следить за ней прямо сейчас!

Саша сунула руки в карманы. Чувствуя, как изнутри ее выкручивает пустота, как все тело натягивается и леденеет, огляделась.

Нет. Нет, это все блеф. Если бы он знал – давно нашел бы ее.

Но упоминание «Шоколадницы»… Откуда? Откуда?!

В таком случае в общагу нельзя – ведь если он следит за ней, Саша приведет его к собственному дому. С другой стороны, если он следил за ней уже вчера – он и так знает, где она живет. С третьей стороны – куда ей еще идти?

Саша быстро, не оглядываясь, пошла в общагу. Местами – особенно мимо замороженной стройки и по пустырю – почти бежала. Забыла, что хотела зайти в магазин. Забыла, что договорилась заглянуть к Тине, живущей в соседнем корпусе.

Пошел снег с дождем, волосы хлестали по лицу, все внутри переворачивалось от страха, скручивалось и барахталось, как белье в стиральной машине. Саша оборачивалась на проходивших мимо парней, сторонилась мужчин, против воли пыталась представить, у кого мог бы быть низкий и хриплый голос. Холодный. Резкий. Словно трогаешь отвердевшую на морозе ткань, а с изнанки чувствуешь что-то вроде бархатной бумаги. Кто он? Как он выглядит? Вдруг это он – тот парень в больших черных наушниках? Или вот этот мужчина в плаще? Или вот тот, в джинсах и бордовой куртке, поблескивающей от дождя?

Саша взбежала по ступенькам крыльца, мокрая от дождя и пота, вошла в освещенный холл общежития, показала пропуск охраннику, который безразлично кивнул, скользнув по ней взглядом, – и наконец выдохнула, прислонилась к стене лестничного пролета.

Стучало сердце. Водолазка прилипла к телу, волосы облепили лицо, Саша дрожала от холода, мокрая, как мышь. Она почему-то была уверена, что он высокий, худой и темноволосый. Скорее всего, с залысинами. С прозрачно-льдистыми глазами.

Прочь. Прочь! Прочь!

Она вошла в комнату и, чувствуя, что выжата, опустошена, вымотана как никогда, прямо в одежде упала на кровать, с немым умилением слушая, как Оля болтает по телефону, а Ануш шумно мешает хлопья с молоком. Обычно Сашу угнетали звуки общажного быта, где почти невозможно выгородить себе личное пространство и выторговать тишину. Но сегодня, в ярко освещенной комнате, рядом с соседками, занятыми такими рутинными, такими привычными делами, она впервые за день чувствовала себя почти в безопасности. Почти-почти в безопасности.

Раздался звонок.

Саша вздрогнула.

Мама.

– Привет, мам. Да… Совсем забыла позвонить, как-то суетливо сегодня… Да, все хорошо, просто учеба. Все хорошо, мам. Правда.

Глава 4–1

Я не знаю точно, где ты

Ты так долго металась, не уверенная, возвращаться ли в общежитие. Боялась, что я узна́ю, где ты живешь, и найду тебя там? Нет, Са-ша. Нет, не бойся. Я не знаю точно, где ты. Я не прослушиваю твой телефон. Я только смотрю твои фото, я только читаю твои посты, я только сочиняю новое сообщение – которое пошлю тебе следующим утром.

Глава 5

Третье голосовое

Са-ша.

Ее окатило ужасом.

Я снова и снова рассматриваю твои фото. Пересматриваю видео – особенно мне нравится то, где ты целый час рисуешь, изредка глядя в камеру и улыбаясь. Чем больше я думаю о тебе, тем лучше понимаю: я не смогу отпустить тебя, Са-ша.

Она не могла нажать на паузу, не могла остановить звук. Сообщение вибрировало в наушниках. Ее парализовало настолько, что она не могла даже выдернуть их.

Ночью мне кажется, что я держу в руках твои косы. Ты стоишь на коленях передо мной – как марионетка. Когда я вспоминаю, что это всего лишь сон, я чувствую пустоту в груди и в пальцах – словно у меня украли нить. Я борюсь с собой; борюсь с желанием воплотить эту грезу в реальность слишком быстро. Я даю нам обоим время, Са-ша. Я надеюсь, ты не обижаешься на меня и успеваешь готовиться к собеседованию.

Это был тот же голос. Лезвие, которое обмотали бархатом. Завернули в темную густую косу.

Я держу твои косы, я знаю твои маршруты; я вижу твои глаза, полные страха и… страсти?

Смесь ужаса, отвращения и боли. Сука-набор – так называла такое состояние Арина. Если, правда, подруга бывала в таком состоянии.

Я зажму тебе рот. Ладонью. Это добавляет эстетики. А потом я отрежу твою левую косу и сделаю из нее кляп.

Стучало в висках, в ушах, в памяти всплыло прочитанное когда-то: «Мерзость притягивает». Саша судорожно вдохнула, когда голос замолк; поняла, что не дышала все это время. Руки тряслись. За окном разгоралось утро.

– Саш?

Она не слышала. Она в ужасе смотрела на телефон. Как он смог послать сообщение, хотя она закрыла личку? Кто он? Почему он привязался к ней? Откуда он знает про нее столько всего? Почему… почему?!

– Саш, все в порядке?

Она механически повернулась на звук. Сонная лохматая Ануш стояла рядом и смотрела с беспокойством.

– Да, – вытолкнула из себя Саша. Голос получился скрипучим, как у старухи. Она прокашлялась и повторила: – Да. Все в порядке. Просто… оценки скоро придут за полусем.

Ануш понимающе кивнула и отошла. На третьем курсе оценки за полусем – середину семестра – всё еще способны выбить из колеи.

Саша попыталась справиться с дрожью. Все это напоминало день сурка, или дурной сон, или какое-то извращенное состязание с самой собой: сколько еще сообщений нужно, чтобы вышибить ее из привычной жизни?

Уже вышибло.

Минут пять спустя, когда сердце чуть сбавило обороты и огненное кольцо, охватившее виски, чуть разжалось, Саша смогла вчитаться в строки на экране. Сообщение пришло от Sir_Kir, которого она в прошлом месяце приняла в друзья. Вот в чем дело! Он был в друзьях и поэтому сумел отправить ей голосовое.

Саша быстро просмотрела переписку. Так это тот самый, который хотел распечатать скетч для коллег! Вранье, конечно! Это все он, все один и тот же человек… Она почувствовала, как кожа покрылась мурашками, как волоски встали дыбом. Сколько еще таких «друзей» в ее соцсетях, среди подписчиков страницы и группы? Что делать? Удалять всех?

Саша удалила Sir_Kir из друзей и принялась лихорадочно просматривать список, удаляя едва ли не всех подряд. На второй сотне зазвенел будильник, и Саша притормозила. Попыталась подумать. Удалять всех – не выход. Если он пробрался в друзья здесь – значит, мог пробраться и в других соцсетях.

Удалить всё.

Она уже почти нажала на «Удалить группу», но все-таки отвела палец. Пять лет работы… Посты, опросы, иллюстрации, интерактивы, даже кое-какая реклама… Столько по-настоящему хороших знакомств, воспоминаний…

Так, ладно; оставим удаление группы на крайний случай. Пока будет достаточно просто закрыть сообщения от всех пользователей. И сделать это во всех соцсетях, даже там, куда она не заглядывала уже больше года.

Бывает всякое. Да, она вляпалась в нечто крайне неприятное, но это еще не значит, что нужно взять и порвать со всем, выпотрошить свою жизнь, удалить едва ли не самое ценное и дорогое. Нет. Не дождется.

Спустя пять минут, удалив группу и страницу «ВКонтакте», Саша считала иначе. Внутри полыхал ужас. Лицо горело.

«Са-ша», – написал ей тот, кого она считала едва ли не своим наставником. Скидывала ему черновики, задумки, готовые работы, которые не выкладывала в сети. Внимательно читала его советы и комментарии, прислушивалась к ним последние… последний месяц, да, все так. Он тоже возник ровно после ее регистрации в «Переиграй». Очень естественно, очень спокойно; с ним было легко общаться, у него был огромный опыт в графике, в работе с книжными иллюстрациями, с заказчиками… Саша даже надеялась когда-нибудь встретиться… И может быть, это был реально нормальный человек; но он взломал его профиль. И прислал: «Са-ша».

У Саши звенело в ушах.

Группы больше не было, страницы тоже, разархивировать или восстановить – невозможно. Не было больно. Только страшно.

– Ты ко второй? – прозвучал чей-то голос из нормальной жизни.

Саша подняла голову, невидяще посмотрела на Олю и кивнула.

– Пошли вместе, я тоже.

И они вместе пошли в универ: пустырь, круговая дорожка, тропинка между нестриженых кустов, высотка магистерского корпуса, минимаркет, школа и детский сад, переход – и проходная главного корпуса.

Саша выдохнула, оказавшись на территории МГИЖа. Почему-то казалось, что тот, кто проник в ее группу, в ее голову и в ее страх, не сможет проникнуть в универ.

– Силы, силы, силы! Воли, воли, воли! Вперед, вперед, вперед, – срываясь, шепотом повторяла она, взбираясь по лестнице и оглядываясь на каждой площадке между пролетами. – Даже сверхусилием, даже через самое унылое говно – вперед!

* * *

Арина написала:

Идешь вечером?

Это было только превью сообщения; Саша несколько раз вдохнула и выдохнула, подвергла себя жестокому осмеянию, словила что-то вроде легкой панической атаки – и только тогда открыла сообщение целиком. К счастью, Арина оказалась Ариной: привычные смайлы посреди строк, привычное отсутствие запятых, привычная насмешливая улыбка, сквозящая в любом ее тексте – будь то ночное послание, комментарий или введение к лабораторной работе.

Ты куда пропала? Весь день не отвечаешь. Короче я уверена что ты идешь, так что купила себе тоже билет.

Билет? Какой еще билет? Куда?

Саша недоуменно нахмурилась. Чувствуя лед внутри, нажала на ссылку под сообщением. Ссылка вела в группу «Моей нервной»[15], на пост о концерте. Сегодня вечером! Как она могла забыть!

Саша так громко выдохнула, что даже лектор обернулся от доски. Она быстро спряталась за спины одногруппников и принялась жать на «Купить билет». Вот что значит – преследователи, голосовые, «Эклектика» и Коля! Чуть не проворонила концерт! «Моя нервная» заезжала в Москву раз в тысячу лет – за три года в универе Саша побывала на их квартирнике лишь однажды, и то в самом начале первого курса. Будет совершенно неудивительно и крайне досадно, если билетов не окажется… Смешно: даже Арина, вообще-то не особая фанатка «Моей нервной», купила, а она, Саша, знавшая наизусть все песни…

Билет был. Один-единственный. Видимо, кто-то сдал.

Саша тут же ткнула «Оплатить» и, уже даже не пытаясь вслушиваться в слова лектора – что-то о том, как важно дифференцировать основные проблемы теории коммуникаций и оценивать перспективы их применения, – достала карту и в два счета купила билет. Возникла мысль: а ведь операции по карте легко отслеживать; а ведь ты снова дала ему сигнал, где окажешься этим вечером, – но Саша запихала мысль подальше, ощущая, как внутри поднимается радостное предвкушение. Уже сегодня, через каких-то несколько часов она попадет на островок адекватности в этом мире. Можно будет целый вечер не думать ни о сообщениях, ни о преследованиях. Не надо будет оплакивать удаленную группу, не надо будет переживать, сложится ли в «Эклектике». Только слушать музыку. Только впитывать волшебные, мощные, полные огромной надежды и силы тексты «Моей нервной».

Она набрала:

Спасибо, Аринка! Иду, конечно! Где встретимся? Во сколько?

Могу подхватить тебя после пар у проходной. До скольких ты?

Ах да, конечно, Арина же на колесах – летом сдала на права, и папа купил ей машину, что-то подержанное и неброское на первое время, Саша никак не могла запомнить марку.

До половины шестого. Супер!

Ок.

* * *

Вадим-Вадим-Вадим-Вадим! Представляешь, я иду на «Мою нервную» вечером!

Ого круто! Скинь потом фоточки. И запиши «Долину Смерти», если будут играть.

О «Моей нервной» Саша узнала именно от Вадима – еще в девятом классе, в другой жизни, тысячу лет назад. В тот самый теплый и веселый апрельский вечер, когда в ответ на ее внезапную, полушутливую, почти случайную фразу, брошенную после уроков, Вадим кивнул и сказал что-то в духе: «Да, я тоже был бы не против с тобой встречаться».

Глава 6

«Моя нервная»

Полноценные выступления «Моей нервной» – не квартирники, а настоящие концерты в клубах – порой затягивались на два-три часа, судя по записям, так что было логичным пообедать в универской столовой. По такому случаю – а еще в честь прохождения в «Эклектику» – Саша, кроме дежурного риса с кукурузой, позволила себе клюквенный морс и творожную запеканку. Обед был превосходным; свет за окном, закатный, золотой и мягкий, смывал страхи. Все кругом казалось позолоченным и спокойным; даже холл главного корпуса, где обычно царила невероятная суета, этим вечером выглядел тише и степенней обычного. Огромное панно из газет и журналов, старые сухие пальмы, фикусы и драцены в гигантских горшках – все это было розово-золотым, вплывающим в душу. Может быть, после сжимавшего, давившего страха это было неизбежно – пауза; умиротворение; покой.

Ложные ощущения.

Саша выскочила на крыльцо, подальше от этих мыслей, и даже не стала застегивать куртку. Хотелось впитать вечерний ветер – ледяной, но все равно несущий весну. Глубоко вдохнув, она сбежала по ступеням и увидела, что Аринина машинка уже ждет на парковке. Саша влезла на переднее сиденье, и Арина, не здороваясь, тронулась с места.

– Ну ты и копуша! Времени видела сколько? Я почти двадцать минут тебя жду.

– Ой… прости, – весело отозвалась Саша, даже не глядя на часы.

– Приедем ровно к началу, – предупредила Арина. – И ехать будем быстро. Так что не пищи и давай пристегнись.

Саша послушно пристегнулась.

– Слушай, а почему ты решила пойти?

– Считай, в рамках поддержки тебя, – ответила Арина, шаря в бардачке. – Помоги-ка… Там где-то конфеты.

Саша вытащила из пыльного, с крошками и бумажками бардачка горсть ирисок.

– Ты в «Шоколаднице» какая-то совсем кислая была. А сегодня еще группу свою снесла. Я подумала, тебя очередная волна зависти и депресняка накрыла, – добавила Арина. – Разверни мне.

Саша развернула фантик. Что ж. Ладно, пускай Арина считает, что это действительно волна депресняка. Ох, вот бы так и было. Но увы.

Увы.

Увы.

Внутри вновь начала подниматься тьма – несмотря на дорогу, скорость и концерт впереди. Клубиться, путаться, оплетать пузырьки счастья.

Отвратительный мерзкий страх.

Я зажму тебе рот. Ладонью. Это добавляет эстетики.

Сашу передернуло, и она сунула Арине конфету.

– Ты чего?

– Тошнит, – буркнула Саша, сосредоточенно вглядываясь в дорогу.

Кажется, это было очень глупым решением – ехать на концерт. Кажется, это вообще очень, очень глупо – быть такой беспечной.

А потом я отрежу твою левую косу и сделаю из нее кляп.

* * *

В «Птичке за поворотом» было прохладно, сумрачно и уютно. Саша бывала в этом клубе и раньше, как-то раз даже заглядывали сюда с Колей: выпили чаю, поговорили о теории вероятности и ушли. Коля проводил ее до общаги, дежурно кивнул. Исчез в сумерках – домой он возвращался не позже десяти, железно. Это было еще в ту пору, когда они не целовались на заднем крыльце общаги. Впрочем, «целовались» – громко сказано; возможно, поцелуями это можно было назвать только в воображении. В Колином воображении.

Правда, несмотря на тот скучный и не особенно теплый вечер, в «Птичке» Саше понравилось: тесно расставленные столы, стены, оформленные так, что казалось, будто ты сидишь на поляне в лесу, а лампочки на столах – крохотные светляки, вокруг которых гуще и гуще сходится тьма, но от этого только еще уютней. Впрочем, в этот раз теснота и тьма нравилась Саше далеко не по причине уюта. Столы стоят тесно – значит, никто не подберется к ней незамеченным; в зале темно – значит, разглядеть ее тоже будет не так-то просто.

Сдав куртку в гардероб, Саша натянула на голову капюшон толстовки.

– Зачем тебе капюшон? – удивилась Арина, подкрашивая ресницы перед большим зеркалом.

– Просто, – ответила Саша.

– Странная ты, мать, в последние дни.

Саше захотелось повернуться и резко, в лицо, выдать Арине все, что обрушилось на нее в последние дни. Все, что случилось после долбаной регистрации в долбаном «Переиграй». Саша уже открыла рот… и подумала вдруг, что, если именно этого он и ждет. Что, если он прячется где-то рядом и ждет, когда она выдаст себя. Что, если он караулит ее у крыльца клуба, готовясь схватить, как только закончится концерт… А может, он ждет начала, первых аккордов, ждет, когда весь зал погрузится в музыку и почти абсолютный мрак, едва разреженный лампами-светлячками, – и подкрадется, и схватит, и зажмет ладонью рот, и…

Это добавляет эстетики.

Саша сглотнула. Взяла Арину под руку и потянула в зал – прочь из холодного людного холла, где толклись непонятно какие местные барды, бородатые мужики и то ли нищие, то ли культурные отщепенцы.

* * *

Я зажигаю этот свет,

Идя на полночь без примет,

Без фонарей, без батарей.

Без опасений в голове.

Я зажигаю этот свет

скорей,

скорей[16].

Первой, как и на всех квартирниках и концертах, сыграли «Свет». Саша закрыла глаза, пытаясь раствориться в мелодии, но потом подумала, что жмуриться под эту песню – последнее дело. Ей всегда казалось, что «Свет» – история о донкихотах, о хрупкости бытия и о том, что именно те, кто не боится и не стыдится толпы, меняют в этом мире хоть что-то.

Арина сидела рядом, вглядываясь в солистку. Наверняка оценивала платье, а не вокал, мелодию или слова; может быть, подмечала, какие на сцене освещение и декор, – делала мысленные заметки для своих маленьких квартирников. Может, вообще думала о чем-то постороннем. Саша ощутила, как ее захлестывает громадная волна благодарности за то, что Арина сейчас с ней. Вытащила на концерт. Сидит рядом, хоть и вовсе не фанатка «Моей нервной». И наверное, даже не назвала бы сумасшедшей, если бы Саша рассказала ей обо всем. Впрочем, о чем таком – «обо всем»? Чем больше времени проходило с утреннего сообщения, тем быстрей после острых приступов разжимал липкие пальцы страх. Накатывал – и уходил.

Саша огляделась; да, это дерьмо, конечно. Но… ну разве тут, в «Птичке», может случиться что-то плохое? Под такие-то песни, на «Моей нервной»? Да нет, конечно. Нельзя давать страху волю и силу. Нельзя давать ему подпитываться собой.

«Я же удалила группу и страницу. Я закрыла все остальные страницы. Ему меня не достать».

Саша глубоко вдохнула и очень медленно выдохнула, представляя, что выпускает страх.

У него там спрятан дом,

Старый дом с окном на север,

Ты там будешь, ты поверь мне,

В этом домике с прудом.

Посреди Долины смерти

Для тебя открыты двери,

Для тебя открыты окна.

Там сирень под ливнем мокнет,

Видно сад, и дождь, и свет,

И в любую сотню лет

Для тебя открыты двери

В тихий дом в Долине смерти,

Только ты не торопись,

Продолжая эту жизнь,

ты держись,

держись,

держись!

За всеми мыслями Саша только в конце первого куплета сообразила: Вадим же просил записать! Она включила диктофон, стараясь как можно меньше прикасаться к экрану. Положила телефон на стол. Вспомнила, как летом перед одиннадцатым классом они гуляли с Вадимом – уже темнело, накрапывал легкий дождь – и напевали эту песню вдвоем, едва слышно. Саша просто начала тихонько, не думая даже, что в шуме ветра Вадим услышит. Но он услышал и принялся что-то бормотать; что-то, в чем она опознала:

В звездном ветре перемен,

В страхе, в холоде, во тьме

Для тебя открыты двери

В тихий дом в Долине смерти.

Только ты не торопись,

Побеждая эту жизнь,

ты держись,

держись,

держись!

Поначалу они еще прятали глаза – но «держись» пели, уже глядя прямо друг на друга. Саша заслушалась; Саша засмотрелась и чуть не поскользнулась. Вадим подхватил ее за руку и почти сразу же отпустил, но Саша хранила это прикосновение, сложила его в шкатулку воспоминаний, куда потом добавилось кое-что Данино, кое-что Ванькино – но за три года так и не появилось ничего от Коли.

Что касается Вадима… Встречаться они так и не начали, но все равно было что-то. Все равно что-то глубоко внутри было.

Я прорасту через все этажи.

Вёсны наступят, наступят бесспорно!

Слышишь – трубят серебристые горны,

Слышишь, у птицы хранится под горлом

Вёснам грядущим и вера, и верность?

Веря и зная, любя и надеясь,

Я захожу на судьбы виражи.

Я прорасту через все этажи!

Арина кивнула: эту песню «Моей нервной» она знала и обожала – за мощный текст и невероятно позитивный мотив.

Птиц птицелов отпускает в финале,

Мир раскрывается светом и трелью,

Силой добра в эпилоге и в зале,

Зеленью, талью, могучим апрелем,

Клевером, мятой, травой у межи.

Я прорасту через все этажи!

К концу «Дороге птицелова» подпевал – орал, пританцовывая, насколько позволяло пространство, – весь зал. И Саша ощущала волшебное освобождение. Словно не было ничего. Потому что жизнь сильнее, чем что угодно: жизнь, и правда, и свет.

Сопротивляться бессмысленно, милый,

Я прорасту с неизбежною силой,

И, заставляя подняться и жить,

Я прорасту через все этажи!

* * *

Взбудораженная концертом, Саша не могла уснуть – хоть и падала с ног от усталости. Приняв душ и переодевшись, она выпила холодного чаю и рухнула на кровать. И провалялась, рассматривая потолок, до глубокой ночи – улыбаясь, вспоминая то песни, то Вадима, то «Эклектику».

Уснуть все никак не получалось; и, когда возбуждение наконец начало отпускать, Саша почувствовала легкие уколы возвращающегося страха. Чтобы не дать ему шанса, она встала, включила настольную лампу, вскипятила в коридоре чайник – чтоб не будить соседок, – налила сладкий кофе с молоком и устроилась в комнате за столом с мини-рецензией на «Ареопагитику» для семинара по зарубежной литературе.

Время подходило к восьми утра, и Саша все чаще ловила себя на том, что страх спускается с потолка, как мелкий паук на слабенькой паутинке; касается ее хлипкими лапками, мохнатыми, едва ощутимыми, такими, которые невозможно стряхнуть. Хотя она все равно пыталась; искрутилась на стуле так, что Ануш подняла голову от подушки, пробормотала что-то и повернулась на другой бок. Саша постаралась усмирить тревогу, включив в наушниках треки со вчерашнего концерта. Вспомнила, как Арина, подпевая, в порыве чуть не смахнула со стола чайничек с чернично-имбирным чаем. Слабо усмехнулась и погрузилась в «Ареопагитику», велев себе не отвлекаться на интернет и отключившись от вайфая. Но взгляд сам собой то и дело соскальзывал на время в углу экрана. И когда часы показали 08:01, Саша не выдержала и вернулась в хлипенькую общажную сеть.

Мессенджеры молчали. В левой почте было пусто. В учебной и рекламной – тоже. Зато ее основная почта – часто и бережно использовавшаяся – моргала одним новым письмом. Внутрь словно упал кубик льда, и дернулся глаз. Чувствуя, что падает глубоко и далеко, что стены комнаты сменяются бесконечным полетом ниже, ниже и ниже, Саша открыла почту. И прочла в превью:

Зовем на собеседование в «Эклектику»!

Это еще что за новости? Падение замедлилось. Саша принялась читать.

Саша, здравствуйте!

Это Татьяна, руководитель программы «Эклектика.Talents». Просим прощения, что ждать ответа пришлось так долго – на конкурс поступило очень много работ, и ваша оказалась одной из лучших. Приглашаем на второй этап! Собеседование на стажировку в творческий отдел «Эклектика.Young» пройдет в нашем офисе, карту прикрепляю к письму. Ждем вас 6 марта в 19:00, собеседование займет примерно полтора часа. Будьте готовы к тому, что мы попросим вас выполнить творческое задание. После собеседования будет небольшая экскурсия по офису и пицца. До встречи! Если будут вопросы, обязательно задавайте – ответом на это письмо или в канал стажировок @eklektika_talents.

Татьяна,

руководитель программы «Эклектика.Talents».

Уже понимая, что случилось что-то очень нехорошее, Саша подняла глаза на адрес. talents@eklektika.ru. Отыскала предыдущее письмо. Вгляделась в адрес. talents@ekleсtika.ru. Вроде все так же? Но что тогда?..

У Саши опустились руки, когда она сообразила: дело в «c». В первом письме в домене была «c» – там, где во втором письме стояла «k». Саша машинально проглядела свой ответ на первое письмо. И в ужасе зажала рот. Она отослала паспортные данные – страницу с фото и страницу с регистрацией.

Что же, что же, что же ты наделала, Саша…

Это было делом его рук – она совершенно не сомневалась. Поднялась со стула. Захлопнула ноутбук. Словно во сне, выбралась в коридор. Прошла в дальний конец, до мужского туалета. Потом обратно, через кухню, где уже копошились ранние пташки, через холл, где сильно дуло из открытого окна, вперед, через вторую кухню и до женского туалета в другом конце коридора.

У него есть ее паспортные данные. Что он может сделать? Взять на нее кредит? Устроить какую-то подставу? Попытаться найти ее по адресу регистрации? Какое счастье, что она до сих пор прописана в Вилюйске, где родилась и прожила первые пару лет, но совершенно ничего об этом городе не помнила и ни разу туда не возвращалась.

Что же делать? Как реагировать на это? И кто ждал бы ее в офисе компании, приди она туда пятого марта к шести вечера? И что делать теперь – идти ли туда шестого?

Конечно, идти. Ты же так хотела! Я боюсь.

За окном светлело, вовсю щебетали птицы. Саша резко вдохнула, словно вынырнула из черной воды, и обнаружила себя совершенно окоченевшей на подоконнике в холле. Она отскочила от ледяного окна, вернулась в комнату и закуталась в одеяло. Плохо слушающейся рукой подтянула телефон. Почти девять утра, и ни одного нового сообщения – нигде.

До этого он всегда присылал голосовое в восемь.

Саша медленно выдохнула. И начала собираться на пары.

Глава 6–1

Я наблюдаю из тьмы

Тебя легко взять на слабо – это я понял, прислав тебе приглашение поучаствовать в марафоне скетчей. Удивительно, но даже в состоянии постоянной тревоги (мне жаль, что я заставляю тебя тревожиться; не бойся меня, Саша…) ты умудрялась рисовать ежедневные задачки.

Тебя легко спровоцировать на необдуманные действия – испугом или счастьем. Пока я организовал счастье. Это было несложно, учитывая, какую прекрасную запись ты сделала на своей стене – о высоком стремлении попасть в «Эклектику». Мне жаль, что ты снова почувствуешь растерянность и испуг, когда поймешь, что письмо было обманом.

Тебя легко порадовать – достаточно оставить приятный комментарий, или восторженный стикер, или написать что-то мотивирующее в личные сообщения. Зачем ты закрыла личные сообщения? Зачем удалила группу? Ведь на самом деле внутри себя ты уже поняла, что от меня не спрятаться. Ведь поняла же? На самом деле внутри нас всегда есть ответ на любой вопрос. Мы всегда знаем, хотим чего-то или нет. Сделаем что-то – или не сделаем. Решимся – или не отважимся. Любим – или не любим.

Я дал тебе столько подсказок, но в своих страхах и эйфории ты пропустила даже самую очевидную. Sir_Kir, Overlord[17], Лорд Камней, Кирилл, yourmajesty[18]. С каких еще ников нужно было оставлять комментарии, чтобы ты сообразила? Саша, Саша. Страх и эйфория. Я не хотел ни того ни другого, но так сложилось, Саша. Са-ша. Са… ша.

Прежде мне нравились только твои косы. Но чем дольше я наблюдаю за тобой, чем больше борюсь с собой – тем интересней мне сама ты и то, что может случиться с тобой, в твоей голове и в твоем сердце, если мы продолжим делать то, что делаем. Мне любопытно, можешь ли ты открыться. Готова ли взглянуть в глаза своим внутренним чудовищам, к которым ночами, в полусне, прижимаешься иногда так крепко.

Зачем ты натянула капюшон на концерте? Как горели твои глаза; я любовался тобой, я хотел бы шагнуть из тьмы и подойти к тебе прямо в клубе. Зачем ты перестала носить косы и делаешь хвост? Это тоже красиво, но косы идут тебе больше. Зачем ты позволяешь Арине так быстро и так неаккуратно водить машину, когда ты рядом? Увы, твоя подружка становится помехой. Я не уверен, что хочу, чтобы ты бывала с ней.

Если ты придешь ко мне повзрослевшей, я буду лишь рад. Впрочем, я буду рад тебе любой. А самое интересное – следить за тем, какой же ты явишься, прогнозировать, угадывать и ошибаться. Ведь ожидания никогда не совпадают с реальностью.

Глава 7

Ты дура, Саш?

По пути в универ Саша зашла в аптеку. Хотела попросить пустырник, но, стоя в очереди, сообразила, что вряд ли удастся отделаться таким безобидным средством. Подумала, не попробовать ли медитации, о которых постоянно трещала староста Лена. Когда подошла очередь, Саша неловко спросила:

– Можно успокоительное что-нибудь?

– Что именно?

– Что-то… посильнее, – кусая губу, криво объяснила она.

– Посильнее только по рецепту.

– У меня… нет, – тихо сказала Саша с быстрой, но отчетливой паузой – чтобы не дрогнул голос. – Но мне очень надо.

– Тогда могу только пустырник в таблетках предложить или сбор с валерьянкой.

Саша подумала, что сбор, наверное, будет лучше. Но сбор не выпьешь в универе. Так что…

– Дайте и то, и то, пожалуйста.

Это оказалось незапланированной, хоть и не слишком крупной тратой. Стало досадно. Но Саша вспомнила про зарплату в «Эклектике» и успокоилась. В том, что ее возьмут на стажировку, она даже не сомневалась. Если так конкретно не везет в одном, в другом просто однозначно должно повезти.

Одну таблетку, не запивая, Саша сунула в рот сразу, как вышла из аптеки. Кратчайшей дорогой до универа была тропинка вдоль забора психушки. «Символично», – вздохнула Саша, рассасывая сладковатый пустырник. Подумала: нет, нельзя доводить себя до такого состояния. Надо быть адекватней. Надо трезво смотреть на мир. В конце концов, если он предпримет что-то сильнее, чем письма… Если письма не прекратятся… Она просто пойдет в полицию. Вот и всё. И в полиции уже всё решат. Что-то сделают. Защитят ее. И вся эта история останется в прошлом.

Добравшись до недавно отремонтированной, пахнущей пластиком аудитории – как хорошо, что уже светло и всех прохожих можно было запросто разглядеть, – Саша проглотила еще одну таблетку. Запила из фонтанчика в коридоре. Устроилась в углу кабинета, кивнув девчонкам, которые во главе с Леной колдовали над расписанием, видимо все же надеясь разгрузить понедельник.

К обеду совсем не хотелось есть. Сосало под ложечкой. От пустырника было ни горячо, ни холодно. Саша убедила себя, что его вообще-то пьют курсом и ждать мгновенного эффекта от трех таблеток, принятых за один день, – дохлое дело. И все же как хотелось просто спокойствия наконец. Не вздрагивать. Есть с аппетитом. Не жить в постоянном ожидании конца света. Ну, не конца света, конечно, но…

В столовой Саша подсела к Илье и Антону – те слегка удивились, но вроде бы были не против. Она минимально поддерживала разговор, размешивая в стакане сахар, но так ничего и не съела. В голове крутились мысли об «Эклектике», о «Переиграй», о теории журналистики. Какие-то отрывки, обрывки – как в тумане. Наверное, это из-за того, что уже который день она не могла нормально уснуть. Ну ничего; сегодня заварит себе сбор и уснет как миленькая.

В общаге Саша оказалась к пяти вечера. Солнце еще даже не думало заходить, холодный свежий ветер бил в лицо всю дорогу. Добравшись до пустыря перед корпусами, Саша взбодрилась настолько, что начала даже напевать что-то из «Моей нервной». Достала телефон – никаких сообщений. Отправила Вадиму то, что успела записать от «Долины смерти». Потом запоздало сообразила, что так и не ответила «Эклектике». А ведь вообще-то надо подтвердить получение письма и свое согласие прийти на собеседование!

Татьяна, здравствуйте!

Спасибо за замечательную новость. Обязательно буду!

Саша нажала «Отправить» – и в следующую же секунду обозвала себя идиоткой. Опять обожгло, а потом прокатилось холодом по позвоночнику. А что, если именно это письмо – фальшивка? Что, если они оба фальшивые? Почему она не зашла в паблик или на портал «Эклектики», почему не проверила новости?

К счастью, на сайте действительно оказалась новость об итогах первого тура. Вывесили ее сегодня утром. Ого, какой порог! Организаторы писали, что из-за очень большого числа желающих проходной балл пришлось сильно повысить по сравнению с прошлыми годами. В этот раз это было восемьдесят семь из ста. В приложении к утреннему письму Саша обнаружила разбор работы с баллами – у нее было ровно восемьдесят семь. Называется, вскочила в последний вагон. Саша усмехнулась, спрятала телефон, пересекла пустырь и вошла в общагу. Выяснилось, что у нее совершенно закончились продукты: гречку она съела, яиц не осталось, молока, чтобы сварить кашу, не было. В ящике, где она хранила еду, завалялось только яблоко с пятнами на боках и крошки от печенья. Саша вытряхнула на ладонь крошки, доела яблоко и легла на кровать. Нужно было взяться за домашку. Нужно было продолжить подготовку к собеседованию. Нужно было написать маме, что все хорошо. Все хорошо, ну-ну. Саша снова усмехнулась, завернулась в одеяло и, голодная, уставшая, с головной болью и сладко-горьким привкусом пустырника на языке, уснула.

* * *

«Я знаю, что ты здесь, и я знаю, что ты слышишь меня. Ты не можешь меня не слушать – твое любопытство сильнее тебя, правда? Правда. Твои косы как наэлектризованный шелк, как черный капрон: окутывают меня и не дают покоя. Они могут стать ошейником и поводком, если я захочу. Но я пока не хочу. А ты все равно не сможешь убежать, не сможешь спрятаться – ты ведь уже поняла это, правда? Правда. Мне нравится наблюдать за тобой. Ты слишком прозрачная, слишком очевидная, слишком невероятная, чтобы я отступил. Ты хочешь, чтобы это закончилось. Ты хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни. Ты правда этого хочешь? Неправда, Са-ша».

– Саш, на тебе лица нет. Что случилось?

Она сама не понимала, что случилось, как она оказалась здесь – в холле ТЦ, на вытертом сиреневом диванчике, обтянутом искусственной кожей. Арина сидела рядом, держа ее за руку.

– Ты ледяная просто. Не заболела?

Зазвонил телефон. Саша вздрогнула, охнула и подскочила. Заозиралась по сторонам. Оказалось, телефон звонил у Арины. Подруга сбросила вызов, подвинулась ближе и обняла за плечи.

– Рассказывай давай, что такое.

– Арин… – слабо пробормотала Саша, чувствуя себя то ли в полусне, то ли в полуобмороке. – Я…

У нее не было сил сопротивляться. И не было больше никаких сил держать все это в себе. Саша достала телефон и просто включила утреннее сообщение. В ТЦ играла музыка, гремела реклама, визжали дети – можно было не бояться, что сообщение услышит кто-то, кроме Арины. И конечно, кроме него. Но он и так все знал.

* * *

Арина заставила ее пойти в полицию. Написать заявление. Пройти все эти бесконечные коридоры, взгляды и вопросы.

Очень, очень старое здание. У входа – черно-белые фотографии под стеклом: «Их разыскивает полиция». Саша против воли вгляделась в лица, пытаясь понять: есть ли среди них он? Она стояла и смотрела на фото до тех пор, пока ее не окликнули, пока Арина не потащила ее за локоть в глубину этого здания, выкрашенного блеклой голубой краской, опутанного колючей проволокой, пахнущего штукатуркой и чем-то стерильным, пугающе-ледяным. Саша подумала, что должна чувствовать себя в безопасности здесь. Но на самом деле все было еще хуже, чем раньше, – потому что ей пришлось включить последнее сообщение. Прослушать его вместе с дежурным сотрудником и с Ариной. Отчетливо и громко – еще раз. А потом ответить на бесконечность вопросов о предыдущих голосовых. Когда именно приходили. С каких адресов и аккаунтов. Что в них было – максимально точно, насколько только возможно вспомнить. Это было извращенной пыткой. Саша холодела и холодела; ей казалось, она втягивает в себя весь холод, и даже слезы страха замерзают, так и не выкатившись из глаз. Зато ладонь, которой Арина сжимала под столом ее пальцы, казалась обжигающей. Это было почти больно. Саша выдернула руку.

По ощущениям, они пробыли в отделении часа полтора; Саша заполняла серые шершавые бумажки – такие же бесконечные, как вопросы. Тянулись минуты. Саша поймала себя на том, что в последние дни время вообще тянется странно: в него вмещается так много, хотя, казалось бы, прошло всего ничего, и на события – на обыкновенные события обыкновенной жизни – последние месяцы были не так чтоб очень щедры.

Мигала лампа под потолком. Скрипела форточка. Аринины волосы шевелил сквозняк. «Удивительно, – отстраненно подумала Саша, – что ее пустили со мной. Могли выгнать». Если бы Арины не было рядом, она бы, наверное, сложилась пополам прямо на старом деревянном стуле и не смогла бы больше ни пошевелиться, ни произнести хоть что-то связное.

Связное.

Они могут стать ошейником и поводком, если я захочу. Но я пока не хочу.

Сашу затошнило. Она едва добежала до туалета. Раковина была в пятнах краски и выглядела так, словно кто-то умывался в ней после драки. И почему-то тут тоже моргала лампа, бело-голубой кружок в углу под потолком: клац-клац. Клац-клац. Моргала, клацала и жужжала.

Саша выбралась обратно в коридор. Кто-то сказал ей, что заявление приняли, работа идет: судя по всему, это маньяк, которого ищут уже несколько лет. Он уже отсидел за изнасилование, и в прошлый раз было все то же: анонимные письма, фетиш, связанный со связыванием, девушки Сашиного возраста.

Связанный со связыванием.

Ты так красиво поешь, Са-ша. Думаю, ты кричишь так же красиво. Уже три недели, засыпая, я представляю, как ты кричала бы, если бы я связал тебя твоими косами и оставил одну.

Саша потрясла головой. Слова не вытряхивались. Она укусила себя за руку. Арина схватила Сашу, пытаясь отвести ее руку от лица.

Слова доносились как сквозь вату:

– Дайте ей успокоительного какого-нибудь. Пусть едет домой. В этот… откуда она… Вилюйск. У нее там родители? Вот пусть поживет пока с родителями.

– Почему я? – сражаясь с ватой, спросила Саша. – Почему?!

– Исходите из того, что это человек с определенными психическими отклонениями. Он зациклен на определенных… вещах. Он ищет их. И видимо, в вас он нашел что-то из того, что искал.

Голова кружилась, хотелось на воздух – вырваться из этой штукатурки, полированных деревянных столов, курева, людей в форме, хлорофитумов и алоэ. Окружающее сливалось в мутную полосу.

Арина вытащила Сашу на крыльцо. Саша виском прислонилась к бетонному столбу, поддерживавшему козырек. Хотелось уйти отсюда как можно скорее, но она словно превратилась в кисель: двигаться получалось очень медленно, очень плавно, тело откликалось с огромной задержкой. Весь мир превратился в кисель, кружился и пытался забиться, залиться внутрь. Растворить Сашу. Она была бы рада. Но голос и руки Арины вытаскивали наружу.

– Мать, не раскисай! Сейчас отвезу тебя в общагу, купишь билет домой, и я тебя провожу до вокзала. Эй! Воды дать?

– Нет, – разлепила губы Саша. Оттолкнулась от столба. – Все норм. Пошли.

Табло на кинотеатре показывало 19:31, пятое марта.

– Нет, – повторила Саша, сглатывая. – Да. Дай воды.

Арина протянула бутылку. Внутри оказалось что-то прохладное и сладкое. «Опять одноразовая бутылка», – слабо подумала Саша, сделав несколько крупных глотков.

– У тебя паспорт с собой? А, да, с собой… Зарядка? Карточки? Билет можно с телефона купить. Сразу поедем на вокзал, там подождем поезд. Ладно?

– Нет, – повторила Саша. Допила. Вытерла губы. – Я не поеду никуда.

– В смысле?!

– Завтра собес в «Эклектике». Я столько раз пыталась. Я не буду забивать из-за какого-то урода.

– Саш! Ты с ума сошла? Ты же слышала: это маньяк, который уже убил кого-то!

– Не факт, – сухим, не своим, каким-то скрежещущим голосом произнесла Саша. – Может, это не он. А просто какой-то псих. Я не буду из-за него упускать такой шанс. Я завтра схожу на собес. Не возьмут – поеду домой. Возьмут… посмотрим.

– Ты дура, Саш? Он и тебя убить может!

– И тебя, – откликнулась Саша, вглядываясь в испуганное Аринино лицо. – И кого угодно. И что теперь? Рано или поздно всем конец. Так что теперь, готовиться к этому?

– Ты дура, – повторила Арина уже с утвердительной интонацией. – Я позвоню твоей маме.

– Не смей! – крикнула Саша.

Из предбанника выглянул дежурный.

– Чего разорались?

Саша спустилась по ступеням. Мир все еще казался чересчур жидким, зыбким, каким-то неловким. Но уже было лучше. И мысли были стройней. И почему-то после похода в полицию больше не было страха.

Нет. Нет, конечно. Она не будет отказываться от того, чего так долго добивалась, из-за какого-то психа. Какого-то фетишиста. Пошел он в задницу.

– Саш, давай я хотя бы… ну, не знаю, провожу тебя на этот собес завтра, – плачущим голосом предложила Арина.

Ее слезы, ее тревога нервировали. Саша кивнула, чувствуя холодок и откуда-то взявшееся ослиное, стальное упрямство.

– А сейчас довезу до общаги. Или, может, у меня переночуешь?

– В общагу, – отрезала Саша.

* * *

Всю ночь разум был трезвым и острым – словно мозги прочистили. Саша удивлялась сама себе. Пила одну за другой чашки кофе, листала конспекты, читала статьи, рекомендации и отзывы прошлогодних стажеров «Эклектики». Запоминала все так, как не запоминала накануне экзаменов во время сессии. Все было кристально ясным. Саша была уверена: если она пройдет завтра – все плохое останется позади, в дурном сне. Это как игра; нужно пройти собеседование, чтобы оставить прошлый уровень со всеми его кошмарами, охотниками и намеками позади.

На пары Саша не пошла: просидела за подготовкой весь день, смешивая кофе с успокоительным сбором и пустырником. К вечеру поняла, что нужно хоть что-то съесть. Голода не было; страха не было. Даже нервного предвкушения не было: только цель. Саша умылась. Из зеркала на нее смотрел кто-то вроде зомби. Саша достала косметичку и накрасилась. Зомби превратился в человека. Она налила чай и вытащила из дальнего ящика шоколадку. Это был неприкосновенный запас для встречи с дементорами. Кажется, время пришло.

Глава 8

«Эклектика»

Арина остановила машину у самого крыльца. Саша сжала ей руку, выбралась и поднялась по широким очищенным ступеням – ни льда, ни снега, ни слякоти, ни даже пыли. Стеклянные стены, панорамные окна – небоскреб под облака. Все подразделения, редакции и службы «Эклектики» – в одном месте. И она тоже тут. С ума сойти. С ума сойти…

Саша прошла через крутящуюся дверь. Приблизилась к широкой белой стойке ресепшен с огромным экраном на стене. Девушка за стойкой улыбнулась:

– Вы к кому?

– Я Александра Тернова. На собеседование в «Эклектика.Talents».

– Можно ваш паспорт?

Внутри екнуло. Нет. Нет, он не мог пробраться и сюда тоже. Здесь – безопасно.

Саша протянула девушке паспорт. Та что-то проверила в компьютере. Кивнула. Вернула Саше паспорт и дала электронный пропуск. Все это заняло едва ли больше полуминуты.

– Проходите направо и прямо. Там турникеты, за турникетами – кофейня. Вас уже ждут.

Саша не успела даже дойти до турникетов, как навстречу ей шагнула высокая, худая и веселая рыжеволосая женщина в слегка неряшливом офисном костюме.

– Александра? Здравствуйте! Меня зовут Оксана, я вас провожу на собеседование. Хотите кофе? Может, сок?

Сашу едва не вырвало при слове «кофе». Она согласилась на сок, и Оксана повела ее на второй этаж – по стеклянной лестнице, мимо огромного просторного зала, вдоль прозрачных стен кабинетов, низких диванов, цветных кресел и белых книжных шкафов, на полках которых Саша разглядела и выпуски «Эклектики», и художественные книги, и литературу по журналистике, менеджменту и креативному письму. По пути Оксана то и дело здоровалась со встречными, параллельно рассказывая об офисе и стажировках:

– Этот зал – одновременно спортивный и конференц-зал. Зимой тут обычно делают каток…

– С прошлого потока у нас осталось пять стажеров. С тремя мы, к сожалению, попрощались по разным причинам, но двое продолжают работать, а одного из них, Алену, как раз взяли в штат недавно…

Что значит – «взяли в штат»?..

– Это переговорки. На втором этаже обычно всегда все занято: здесь берут интервью у гостей, работают репортеры и копирайтеры из всех отделов. Так что бронировать переговорку надо заранее…

– Это лаундж-зона: плейстейшн, шахматы, настолки. Там, видишь, в углу за шторой – массажные кресла. А вот тут, как мы шутим, – уголок социопата: можно прийти с ноутом и закрыться, если коллеги в отделе мешают. Тихо и спокойно. Главное, не уснуть…

Лаундж? Е-мое…

Лаундж был таким огромным, что даже масса людей, прогуливавшихся с чашками в руках, развалившихся в креслах, болтавших о чем-то и игравших в пинг-понг за столиками вдоль стен, не казалась толпой. Потолок уходил высоко-высоко, словно для этой зоны объединили три, а то и четыре этажа. По узким лестницам, уводившим в разноцветные мягкие закутки, сновали сотрудники с ноутбуками. Некоторые выглядели как типичные офисные работники, но большинство были в футболках и джинсах; Саша даже заметила пару человек в пушистых тапочках.

– Вон там тренажерный зал и фреш-бар.

Тренажерный зал? Фреш-бар? Видела бы Аринка! Видела бы мама!

Оксана остановилась у фреш-бара – помещения вроде киоска, стилизованного под соломенное бунгало, – и Саша, которая шагала разинув рот, словно попала в сказку, едва не уткнулась Оксане в спину. С ней поздоровались еще несколько человек, две девчонки, едва ли сильно старше Саши, обсуждали верстку полосы, где-то недалеко жужжала кофемашина. Саша только теперь обратила внимание, что в помещении звучит мягкая музыка – ненавязчивая, но и не нудная; такая же спокойная, как теплый свет широких ламп под потолком. А еще всюду по стенам, криво, косо, наезжая друг на друга, с нарочитой небрежностью были расклеены распечатанные статьи «Эклектики» – самых разных выпусков самых разных лет. Все они были куда больше реального размера, и, кажется, это была какая-то выставка. Парень в черном костюме и две девушки – одна в белом комбинезоне, другая в платье – приклеивали очередную обложку.

– Инсталляция к юбилею, – сказала Оксана. – Апельсиновый или яблочный?

Саша непонимающе уставилась на нее.

– Сок, – пояснила Оксана.

– Апельсиновый, – решила Саша.

Оксана нажала на кнопку массивного агрегата внутри «бунгало», апельсины внутри машины пришли в движение, а из краника в стакан полился сок. В бумажный стакан. Рядом стояла горка таких же, вложенных один в другой; и еще ящичек с соломинками и пластиковыми крышками.

Если устроюсь сюда работать, первое же, что сделаю, – узнаю, кто тут у них отвечает за экоинициативы. И за эти горы стаканчиков.

Саша опустила глаза и увидела рядом с агрегатом огромное ведро, в котором вперемешку валялись салфетки, стаканчики и соломинки. Чья-то рука швырнула в ведро погнутую одноразовую вилку.

– Фреш-бар работает до десяти, но на самом деле сюда можно прийти хоть ночью, только потом убрать за собой…

Оксана протянула сок. Саше отчаянно не хотелось брать бумажный стаканчик, но смелости, чтобы обозначить свою позицию и спросить, а есть ли тут обычные керамические кружки, не хватило. Оксана между тем взяла стакан и себе. Саша отвернулась.

– Соломинку?

– Нет, не надо. Я стараюсь… по минимуму использовать пластик, – пробормотала Саша. Сделала глоток. Сок был сладко-кислым, с мякотью, каким-то нереально вкусным.

– А вон там, видишь, мандарин, – выходя из «бунгало», махнула рукой Оксана. Саша оглянулась. В углу, возле стеклянной стены, за которой шумело шоссе, стояло мандариновое дерево – в широкой кадке, чуть ниже человеческого роста, с глянцевыми темно-зелеными листьями и маленькими мандаринами. Рядом с деревом, прямо на полу, на плоской квадратной темно-розовой подушке сидел парень с собранными в хвост белобрысыми волосами. Устроившись по-турецки, он печатал с такой скоростью, что Саша удивлялась, как у него из-под пальцев не вылетают искры. А может, он сидит тут нарочно? Ждет, пока ему на голову, подарив озарение, упадет мандарин?

– Ого! Настоящее? – глядя на мандарины, спросила Саша.

– Настоящее, – засмеялась Оксана. – Смотри, нам надо подняться на шестнадцатый этаж, наш отдел там. А у лифтов, как обычно, вечером пробка, так что давай уже потихоньку двинемся в их сторону, чтобы ты могла оглядеться не торопясь.

– Да, хорошо… А вы… ты… чем занимаешься?

– Я не журналист, – ответила Оксана и понимающе улыбнулась при виде разочарования на лице Саши. – Я курирую наши кафедры в вузах – чтобы там все шло тип-топ.

– Я хотела поступить в МГУ, – вздохнула Саша, делая еще глоток восхитительного сока. – Как раз чтобы пойти на кафедру «Эклектики» на журфаке с третьего курса… Но не прошла.

– Зато сейчас сюда прошла, – подбодрила Оксана. – Не волнуйся, у нас очень классные ребята. Собеседования проводит Алена, она отвечает за страницу, паблик стажировок и за все учебные рассылки. Она сама к нам не так давно пришла, года полтора назад, сразу после МГИЖа.

– Я тоже из МГИЖа! – воскликнула Саша и прикусила язык. Может, не надо было говорить это. Хотя они и так знают – она же заполняла анкету. Но, может, не надо было так восторженно, по крайней мере…

– Ну вот, быстро найдете общий язык.

По еще одной стеклянной лестнице с подсветкой они добрались до лифтов. Их было так много, что Саша сбилась, попробовав сосчитать. Где-то между серебристо-стальными дверьми даже приютился прилавок с кофе, возле которого, уткнувшись в телефоны, стояло три или четыре человека.

– Это «Лаванда», – перехватив ее взгляд, пояснила Оксана. – Наша кофейня. Можно покупать кофе за деньги, а можно брать за коины.

– Коины?

– Что-то вроде внутренней валюты. Их можно набирать за достижения в работе, за инициативность, за какие-то лекции или мероприятия, которые проводишь для коллег. Ими можно еще в парикмахерской на первом этаже платить и у эйчаров: они всякие тапки-толстовки-чашки с логотипом «Эклектики» за них дают.

– Звучит как фантастика, – пробормотала Саша, допивая сок.

– Иногда мне кажется, что так оно и есть, – серьезно ответила Оксана. – Я уже семь лет здесь, но до сих пор ощущение, будто попала в Хогвартс.

Саше чудилось примерно то же – все время, пока они ждали лифт (нужно было всего лишь выбрать номер этажа на экране, и подходил самый свободный лифт, как объяснила Оксана), пока взмывали на шестнадцатый этаж и шли по опенспейсу, уставленному белой мебелью и цветами.

Здесь было гораздо тише и спокойней, чем на втором этаже. Светло-серый ковер приглушал шаги, и, хотя стен как таковых не было, пространство разделяли драцены, монстеры, перегородки из какой-то травы и те самые белые книжные шкафы, что и внизу, только тут в них хранились не книги, а статуэтки, кружки, стаканчики с ручками и канцелярские мелочи. В целом создавалось ощущение, что Саша очутилась не то внутри космического корабля, не то в каком-то офисе будущего. «Офисы класса А», – вспомнилось ей из «Девочки со спичками»[19].

По сравнению с нижними этажами на шестнадцатом сотрудников почти не было, и Саша вопросительно и тревожно оглядывалась, пытаясь обнаружить хоть кого-то.

– Я думаю, кто не на выезде, тот в столовой, – пояснила Оксана.

– Так поздно?

– После шести корпоративная скидка сорок процентов. К тому же на ужине очень вкусные кексы. Но Алёна на месте, не переживай, – улыбнулась Оксана, нырнула под гирлянду из крупных цветных скрепок и крикнула: – Алён, я стажера привела!

– Я не стажер пока, – смущенно пробормотала Саша.

Оксана показала на длинный белый стол в простенке между окнами. Саша подумала, как круто сидеть на этом месте: за стеклом внизу расстилалось шоссе, машины неслись в обе стороны – красные и золотые огни. Шоссе обрамляли деревья, четкие, черные, с подстриженными кронами, а впереди дорога уходила в бесконечность, взлетала стрелой к мосту, сливаясь с низким облачным небом.

– Вау! – выдохнула Саша.

– Привет. – Девушка за столом обернулась, встала и кивнула на диван. – Присаживайся! Чаю?

– Я уже, – неловко показывая стакан с соком, покачала головой Саша. Здесь было безумно красиво, уютно, спокойно; безумно хотелось остаться тут: в тишине, где в отдалении мягко шумели принтеры, кофемашины и голоса; в неярком матовом свете, лившемся из самых разных ламп и гирлянд; под защитой толстых и непроницаемых стеклянных стен, которые можно по щелчку сверху донизу закрыть шторами, сквозь которые ничего не видно. Саша решила, что костьми ляжет – но добьется, чтобы ее взяли.

– Не волнуйся, ладно? Ты бледная вся. Не голодная?

Черт. Что ж они еще и ведут себя так, словно знают ее сто лет. Словно они ее друзья – такие же настоящие, как Вадим и Арина, только чуть взрослей, чуть адекватней.

– Нет, – ответила Саша. Увидела рядом мусорную корзину, допила сок и смяла стаканчик. Бросила в корзину и села на диван. – Я готова.

Алена улыбнулась.

– Мне нравится такой настрой!

– Я к себе, – вклинилась Оксана, листая пестрый буклет со стола Алёны. – Надо будет – зовите.

Кивнув им, Оксана вместе с буклетом исчезла за фикусами, этажерками и столами. На секунду Саша почувствовала себя неуютно – Оксана все-таки уже стала почти знакомым персонажем, – но потом собралась и внимательно посмотрела на веснушчатую светловолосую Алёну.

– Тогда поехали. – Алёна поправила блузку, на которой были нарисованы рыбы и утки, и села рядом. К счастью, диван был достаточно длинным, чтобы расположиться с комфортом, а не стукаться коленями. – Расскажи о себе, Саш. Я помню, мы просили это в анкете, но расскажи, пожалуйста, еще раз. Почему тебе нравится журналистика? Почему именно МГИЖ? В чем вообще видишь свою задачу как журналиста? Или не задачу – цель, удовольствие, смысл. В общем, что тебя мотивирует?

* * *

Ее приняли сразу. Сразу после собеседования. Алёна сказала, что с бумагами можно будет разобраться завтра – сегодня бухгалтер и эйчар уже ушли. Пропуск пока будет временный, потом оформят стажерский. Условия – двадцать часов в неделю, часть времени можно работать удаленно («Я помню, в МГИЖе особо не попрогуливаешь, хотя вроде сейчас некоторые пары онлайн?»), но минимум раз в неделю нужно появляться в офисе («Место тебе найдем; в крайнем случае поставим стол в мягкий уголок»). Тридцать пять тысяч на руки, договор ГПХ.

Тридцать пять тысяч! С ума сойти! Саше хотелось сорваться с места, спрятаться в мягком уголке и тут же позвонить маме. Вот! Вот, мама! А ты говорила – невозможно писульками зарабатывать!

– Если получится, приходи завтра во второй половине дня. Я как раз утрясу все с бумагами, сможешь сразу подписать. Познакомлю с коллегами, кто будет на месте, и дам первое задание.

Первое задание! У Саши волоски на руках от трепета встали дыбом.

– Если что, офис работает круглосуточно, у нас отличная библиотека. Сможешь что-то по учебе делать, если будет нужно.

Это казалось уже не сказкой, а просто сбывающейся на глазах мечтой. Уходить не хотелось. Хотелось остаться здесь. Вообще никогда не покидать эту прекрасную стеклянную крепость, недосягаемую для зла. Но пока у Саши был всего-навсего гостевой пропуск, и Алёна проводила ее до турникетов на первом этаже. Внизу стало еще более шумно: носили туда-сюда какие-то коробки, из кофейни слышалась музыка, толпа школьников – видимо, пришли на экскурсию – вертела головами, сбившись в кучу посреди холла.

– Если завтра прийти не получится, напиши, я пришлю документы в почту.

– Да. Хорошо, – чувствуя легкое онемение от всего увиденного, чувствуя, что ее просто переполняют эмоции и эйфория, кивнула Саша. И все-таки выпалила, не удержавшись: – Спасибо! Это было… очень круто!

Алёна улыбнулась – устало, весело и чуточку снисходительно.

– Это только цветочки. А скоро увидишь ягодки. Но ягодки у нас тоже крутые.

* * *

Выйдя на улицу, Саша оглянулась на холл за стеклянными стенами – людный, шумный, залитый золотым светом. Теперь это и ее место тоже. Как же хорошо. Как же хорошо! Напевая во все горло – все равно не слышно в грохоте машин, – Саша бежала, размахивая руками, без шапки, крепко сжимая паспорт, который снова понадобился на выходе, и то и дело откидывая с лица косы, бившие по щекам. Зазвонил телефон. Ого! Три пропущенных, а времени, оказывается, уже почти девять! Саша весело ужаснулась и взяла трубку. Не дав Арине вставить ни слова, заорала:

– Меня взяли! Меня взяли! Меня взя-а-али, Аринка!

* * *

Следующая неделя оказалась самой страшной и самой прекрасной одновременно. Писем не было. Угроз не было. Была одна сплошная удача. Триумф Сашиного ботанья за все годы учебы. Триумф всех книг, которые она прочла вне программы, всех курсов, которые прошла, всех вебинаров, которые посмотрела.

Ее бесконечно хвалили. Она почти переселилась в офис «Эклектики». Она почти не показывалась в общаге, жила в потоке экстаза, моталась по городу на репортажи – пока просто на подхвате, – устроила среди одногруппников опрос насчет ожиданий от будущей профессии, добралась до руководителя административно-хозяйственного департамента «Эклектики» и предложила провести «День без бумажных стаканчиков». Ее стол в уголке, рядом с «мостом» – переходом из одного корпуса офиса в другой, – был завален учебниками, зарядками, мерчем, распечатками. Сашу угнетали эти бесконечные распечатки, но тут хотя бы стояли огромные урны для макулатуры. В ее голове четко выстраивались структуры, планы и заголовки статей, лонгридов и репортажей, она начала вести блог «Стажируюсь в „Эклектике“» и за первую же неделю заработала столько коинов, сколько, по словам Алёны, люди не зарабатывали и за полгода.

Сидеть за ее собственным, отдельным, крутым, современным, новеньким рабочим столом было невероятно. В столовой было невероятно. В лаундже было невероятно. В отделе было невероятно. Коллеги оказались шикарными, профессиональными и доброжелательными. Преподы, узнавая, что она попала на стажировку в «Эклектику», прощали несданные работы – впрочем, Саша каким-то чудом успевала сдавать почти все даже в универе. Одногруппники завидовали, расспрашивали и просили сводить на экскурсию в офис. Мама – даже мама! – восторгалась фотографиям и в кои-то веки поддерживала Сашину мечту. И все это было волшебно, совершенно волшебно.

И не было никаких писем. Никаких голосовых. Никаких угроз.

Был только страх. Проникающий всюду, выворачивающий кишки, дергающий Сашу, словно марионетку. Пускающий в нее свои иглы – в самые радостные, в самые восхитительные и спокойные минуты.

Страх. Страх. Страх.

Она боялась каждой тени. Она едва сдерживалась, чтобы не отшатнуться, когда кто-то оказывался слишком близко. Она опасалась платить картой в столовой – хотя кексы на ужин, каждый день разные, действительно были невероятно вкусными.

Она успевала так много, потому что почти перестала спать. В те ночи, когда Саша оказывалась в общаге, она лежала на кровати, завернувшись в одеяло и покрывало, слушала дыхание, сопение и храп Оли и Ануш, всматривалась в длинную линию по центру потолка – стык потолочных плит. И ничем, ничем не могла заглушить мысли о голосовых.

Они перестали приходить наяву, но каждую ночь она слышала их так отчетливо, словно нарочно учила наизусть. Иногда к тем словам, что он произнес взаправду, примешивались ее собственные строки. А иногда ей все-таки удавалось задремать. И тогда к словам добавлялись сны. И это было самым ужасным.

Глава 9

То, что делает нас свободными

Сон – как раз единственный отрезок времени, когда мы свободны. Во сне мы позволяем нашим мыслям делать, что им хочется.

Бернар Вебер. Последний секрет

Саша сидела на корточках в полной темноте. Она почему-то не могла встать. Она догадывалась почему.

На стенах вспыхивали красные буквы. Они складывались в слово «Са-ша».

Она слышала стук в дверь. Чувствовала сквозняк. Шорох шагов. Вздрагивала, когда на плечо ложилась рука. Не могла повернуться, встать, убежать. Не могла даже закрыть глаза. Она ловила его дыхание на щеке. Он говорил:

– Са-ша.

А потом зажимал ей рот и целовал в висок.

Единственное, что она могла, – проснуться. Она пыталась. Иногда это получалось.

* * *

Вадим, привет. Помнишь, ты рассказывал, что пил то ли какие-то витамины, то ли таблетки от бессонницы?

Морфологрин[20]. Но он по рецепту.

А не знаешь, есть какие-то аналоги безрецептурные?

Нет, не знаю, к сожалению. А что случилось?

Да из-за стажировки нервничаю, иногда не спится.

Может, к врачу?

Да некогда. Ладно, забей. Спасибо:).

Да не за что.

Саш, если что, я могу спросить у врача, к которому ходил. Про аналоги.

Да! Спроси, пожалуйста. Если не сложно.

Ок.

* * *

Ей казалось, что она не одна в комнате. Ей казалось, что она не одна в офисе. Так оно, разумеется, и было; но в какой-то момент Саша поняла, что плохо отличает людей от видений. Она по-прежнему высматривала его во встречных мужчинах. Она приняла рекламный баннер с суперменом за него. Дорожный знак в грязном сугробе в темноте показался его силуэтом.

Какое-то время Саша была уверена: белобрысый тридцатилетний Костя с брюшком и залысинами, отвечавший за отправку корреспонденции, – это он. Потом она стала подозревать охранника у турникетов – слишком странно он косился на всех девушек; особенно на нее. Затем начала думать на дизайнера, художника и верстальщика Антона, который ни разу даже не посмотрел в ее сторону. А что? Выжидает; приглядывается; сочиняет очередное письмо, делая вид, что готовит карикатуру в свежий номер… Наконец Саша сказала себе: «Хватит!» И стала обрывать себя всякий раз, как мысли сворачивали на знакомую тропинку. Вот только они сворачивали туда постоянно.

* * *

Она сидела на корточках в темноте. Она знала, что не может встать, потому что он связал ей ноги – ее отрезанными косами. Алые буквы пульсировали по стенам, как неоновые вывески на первых этажах офиса, но не давали света.

Хлопала дверь. Сквозняк становился сильнее. Она мерзла. В какой-то момент она поняла, что на ней нет ничего из одежды.

Шелестели шаги. Руки ложились на плечи вкрадчивой тяжестью.

Она смотрела вперед, на буквы своего имени, чувствуя, как пальцы скользят по ее левой щеке, как он слабо ведет по ее коже ногтями. Как останавливается, касаясь губ; заставляет их приоткрыть.

– Са-ша.

Единственное, что она могла, – проснуться. Она пыталась. Иногда это получалось слишком поздно. Она просыпалась в слезах, опустошенная, задыхающаяся.

* * *

Ты как? Не пишешь вообще. Что там в Эклектике?

Ой, тут очень круто, Вадим, но я вообще ничего не успеваю. Попа в мыле. Еще и универ.

В Кавенецк-то когда? На майские приедешь?

Да, надеюсь, получится. Вообще говоря, стажировка три месяца, но пока совершенно неясно, возьмут меня дальше или нет. Если продолжу, как сегодня, путать дни недели – наверное, не возьмут;)

Спорим на 15к, возьмут.

15к! Пол моей зарплаты!

Ого ты богачка. Спорим?

Я не спорю, ты же знаешь. Сам-то как? Как в универе?

Да нормально, как обычно. Выбрали председателем совета обучающихся.

Фига ты важный!

Единственный пока замеченный плюс – могу выписывать пропуска гостям. Так что приедешь – приходи в гости.

Вау! Я давно хотела посмотреть, как там у вас внутри. Я же дальше проходной и не была никогда.

Ну вот побываешь.

С – связи.

Пиши, в общем.

Ага.

* * *

В очередную субботу Саша проснулась от собственного крика. Сердце колотилось так, что она изо всех сил прижала руки к груди – хоть как-то его унять. Во рту было сухо. В комнате было пусто. Саша вскочила с кровати, тут же вскрикнула и упала обратно: коса угодила в щель между кроватью и столом и застряла. Саша вытянула косу дрожащими руками. Оделась. Плюнула на универ и побежала в офис. Там, даже не заглянув в отдел, чтобы оставить пальто, бросилась в парикмахерскую – к счастью, уже работавшую. Она потратила почти все заработанные коины и обрезала волосы – так коротко, насколько это вообще было возможно, чтобы не выглядеть авитаминозным ежом.

– Точно так коротко? – с сомнением спросила мастер.

– Точно.

– Мне кажется, лучше оставить хотя бы до плеч, вам наверняка пойдет.

Саша едва удержалась, чтобы не крикнуть: «Ежиком подстригите!» Только повторила сквозь зубы, сцепив руки под матовой темной пелериной, которой ее накрыли:

– Обрежьте, пожалуйста, как я попросила.

* * *

– Привет, мам. Не, не, все нормально, просто не слышала. Задремала. Да нормально я ночью сплю. Просто задремала в метро, вот и не услышала, что ты звонила. Да, я уже в офисе. Пообедала. Тут очень классная столовая, супчики очень вкусные. Ма-ма! Да хватает мне супа, наедаюсь я! И не собираюсь я всю зарплату тратить на столовую! Захочу – пойду еще поем. Я же тебе говорила, можно в кухне чаек попить, там всякие печеньки, фрукты… Мам… Ну мам, ну хватит, а? Не переживай за меня. Я нормально сплю, нормально ем. И мне тут очень нравится. И универ я не запускаю. Эй, а чего это ты про универ стала беспокоиться? Ты ж говорила, писульками не заработаешь, разве нет?

Саша отключалась и выдыхала – до следующего звонка. Она боялась, что следующим окажется звонок от него. Она думала о нем постоянно. Она оставила косы в парикмахерской и теперь жалела об этом, с ужасом гадая: вдруг он сумел как-то заполучить их? Вдруг он… вдруг…

Мир вокруг расплывался перед глазами, но картинки, которые рисовало воображение, проступали с особенной четкостью.

Она постоянно проверяла телефон. Все валилось из рук; путались карточки и проездные, имена, дни недели, время. И все-таки она как-то выплывала – и в универе, и на работе – пока.

Она боялась оставаться одна – и стремилась к одиночеству. В офисе Саша забирала ноутбук, наливала кофе и пряталась в уголке социопата – мягком, глухом и темном; она называла его про себя «филиалом психушки».

В общаге, даже в комнате, даже когда рядом не было никого, ей казалось, что за ней наблюдают. Что он смотрит. Что он – вот там, с той стороны окна. Саша резко вставала из-за стола, подходила к окну и распахивала створки. Внутрь врывался весенний ветер, свежий мягкий запах мартовских сумерек и влажной прошлогодней травы. Снаружи никого не было. Никого. Но она не могла находиться в комнате в одиночку и, когда так получалось, – брала вещи и уходила на кухню, где постоянно толклись люди, по крайней мере днем. Если и на кухне было пусто, она шла в курилку. Ее тошнило от запаха курева – но там, в курилке, точно всегда кто-то был. Пусть незнакомый. Пусть чужой. Пусть парень…

Нет, не пусть. Однажды она сообразила, что этим парнем может оказаться он. После этого Саша не оставалась с ребятами ни на кухне, ни в курилке и даже в коридоре, если навстречу шли парни, проскальзывала бочком.

От недосыпа кружилась голова и пошли прыщи. Очень болела шея – наверное, от постоянного напряжения оттого, что она постоянно оглядывалась и озиралась. Аня заметила как-то:

– Саш, так и до жирафа недалеко.

– Это в «Эклектике», видать, учат. Шею отращивать. Чтобы заглядывать людям через плечо, – желчно хмыкнул Андрей, который и сам подавал заявку на стажировку в этом году, но не прошел даже первый этап. И правильно: третий курс, а всё запятые расставлять не умеет.

Саша начала бояться телефона. Вздрагивала от звонков с незнакомых номеров. Это всегда оказывалась реклама: займы, продажи, аптеки. В конце концов, она установила и оплатила приложение-антиспам. Теперь, кроме мамы, ей не звонил никто: папа, Арина, Вадим и одногруппники только писали; папа изредка присылал фотки.

Саша удивлялась, что у нее до сих пор получалось сохранять лицо перед коллегами, одногруппниками и мамой. Особенно перед мамой; правда, тут было легче, и на самом деле лицо можно было вовсе не держать – только стараться, чтобы голос звучал уверенно и бодро.

– Да, мам. Все здорово! Мне надо закончить статью для «Лиц и блиц» сегодня до ночи… Нет, все хорошо. Просто устала. Нет, я пока не буду тратить. Мам! Ну мам, ну что ты опять подначиваешь… Слушай, совсем забыла рассказать: тут есть еще такая штука – шкаф со всякими хозяйственными мелочами и канцелярией, типа тетрадок, карандашей. Даже крем для рук есть! Прикинь? Да, я тоже до сих пор в шоке… Ладно, мам, пойду статью доделывать. Пока-пока.

Она отключалась и расслабляла окаменевшее лицо. Она клала телефон в карман, но тут же доставала снова: проверить сообщения. Убедиться в их отсутствии.

* * *

Он толкал ее в спину, и она падала, как неваляшка, лежала в неудобной позе и откуда-то всегда знала, что затекли руки. Он садился рядом. Гладил ее по волосам. Она чувствовала, как по телу бегут мурашки. Как внутри ноет, тянет и горит.

Буквы сияли, ослепляя, но она не могла заставить себя закрыть глаза.

Ей было холодно. Его руки, его ладони были еще холодней, чем воздух. Он пробегал пальцами по ее бедру. Сжимал голень. Едва касаясь, проводил по пятке – всегда по левой. Нажимал пальцем на свод стопы, и Саша вздрагивала, подбирая под себя ноги. Он смеялся тем же смехом, что и в первых голосовых.

– Са-ша.

Мутное, ледяное ожидание. Она была как кукла. Знала, что это сон, но от этого было еще страшней, чем наяву. Думала, что, возможно, он научился пробираться не только в ее почту и мысли, но и в ее сны. Единственное, что она могла, – проснуться. Иногда она не пыталась – выдохшаяся, бессловесная, беспомощная. Отдавалась на его милость.

* * *

Страх стал фоном. Пропитал все насквозь. Она не могла спать, не могла есть. Она могла только механически делать то, что ей велели. Она не понимала, как все еще удерживается в реальности, в «Эклектике», в универе.

Ей казалось, над ней завис топор.

Выматывающее ощущение без конца. Паутина. Куколка. Са-ша.

Са-ша.

Са-ша.

Пожалуйста, пусть это кончится. Пожалуйста. Пожалуйста.

* * *

В комнате нет окон. Буквы погасли. Вокруг очень тихо, и в тумане она не сразу понимает, что свободна.

Она стоит в центре, окутанная волосами – густыми, распущенными, почти до талии. Он стоит за ее спиной и гладит. Перебирает пряди. Бережно распутывает узлы. Впервые за много-много дней Саша чувствует покой. Умиротворение. Смирение.

И кое-что еще.

Возбуждение.

Ей хочется, чтобы он не просто касался ее волос. Ей хочется, чтобы он снова, как в прежних снах, дотронулся до нее. До ее тела.

Он кладет руки ей на плечи, давит, заставляя опуститься. Саша медленно опускается на колени. Слышит смех. Он гладит ее по груди – холодной ладонью, поверх распущенных волос.

Она знает, что он наблюдает за ее реакцией. Она закрывает глаза.

– Это уже не просто сон. Это наша связь, – говорит он, начиная заплетать ей косу. Закончив, обматывает косу вокруг ее шеи. – Не надо волноваться, Са-ша. Скоро ты успокоишься. Скоро ты сможешь отдаться этому целиком.

Этому.

Саша не понимает, о чем он.

Саша понимает, о чем он.

По телу разливается липкое тепло.

Саша вдыхает. Выдыхает.

Саша спит.

* * *

Проснувшись, она поняла, что проверяет телефон не за тем, чтобы убедиться, что письма нет. Все наоборот. На самом деле все наоборот. На самом деле они оба знают: это всего лишь пауза. На самом деле она хочет, чтобы что-то случилось; хоть что-то, что разорвет этот кокон, куколку, обрубит жуткое ожидание.

На самом деле… На самом деле…

…Я жду письма.

У нее слишком устала шея; она хотела, чтобы топор наконец упал.

Глава 10

Домой

В четверг Саша все-таки отправилась к врачу. Не к какому-то случайному специалисту и не в студенческую поликлинику. Она пошла к психотерапевту, который принимал исключительно сотрудников «Эклектики», – прямо в здании офиса. После ярких и хаотичных лаунджей, опенспейсов и холлов было непривычно оказаться в медицинском кабинете – белом, стерильном, почти голом и очень тихом. Саша робко села на стул и принялась рассматривать кафель.

– Добрый день, – совсем недружелюбно поздоровалась врач, щелкая мышкой и глядя в монитор.

– Добрый день, – тоже поздоровалась Саша, цепляясь за края широкого скрипучего стула. – Меня зовут Александра Тернова, я из отде…

– У меня есть ваша заявка, – оборвала врач, и Саша сообразила, что ведь точно: она же подавала заявку с корпоративной почты. Сделать это ей подсказала Оксана, а про офисных массажиста и психотерапевта Саша узнала на тренинге для новичков, куда посоветовала сходить дата-журналист Вика. – На что жалуетесь?

Это был такой карикатурный, картонный и вместе с тем самый прямой вопрос, что Саша ухватилась за него, глубоко вдохнула и выдала заготовленное и отрепетированное в ту четверть часа, что она ждала лифта и шла бесконечными коридорами с серыми коврами и запахом лавандового кофе:

– Много нервничаю и плохо сплю из-за учебы и стажировки. Хотелось бы какое-то лекарство успокоительное.

– Высыпаться, нормально питаться, соблюдать режим, ограничить потребление энергетиков – не пробовали?

Эта женщина – ярко накрашенная, наманикюренная, изящная, молодая – пусть и была в белом халате, но совершенно не походила на психотерапевта, по крайней мере такого, каким Саша его себе представляла. Это нервировало и сбивало с толку.

– Я стараюсь, – пытаясь не раздражаться, сказала Саша. – Но… не всегда получается.

Врач вернулась к компьютеру, потеряв к ней всякий интерес. Это конец приема? И что дальше? Саша сидела, ковыряя носком кроссовки плитку на полу. В голове вертелось только «э-э-э…». Встать и уйти? Или подождать еще? Хорошо, что в итоге от растерянности она все же осталась сидеть на стуле. Врач вытянула из органайзера официального вида бланк, что-то вписала и положила перед Сашей.

– Успокоительное. Рецепт действует три месяца. Инструкция на обратной стороне.

«Ю-ху! – мысленно возликовала Саша. – Даже если вышибут со стажировки, рецепт останется!»

По пути обратно в отдел на глаза ей попалось электронное табло в холле: дата, время, новости холдинга, объявления, погода… Дата. Саша сообразила, что проработала в «Эклектике» уже месяц – выходит, осталось всего-то два. И если у нее продолжат валиться из рук папки, скрепки и микрофоны-петлички, ее тут ни за что не оставят.

– Спасибо, Оксана, – шепнула Саша, скользнув за свой стол.

Оксана уже поджидала ее – уточнить какие-то подробности насчет статьи в блог. Параллельно Саша готовила лонгрид про тестирование в играх и про игру, которую написали студенты кафедры, курируемой «Эклектикой». Как они вообще это успевают? Журналистика, программирование… А ведь еще личная жизнь как бы должна быть… Саша вздохнула. После грустной истории с Колей никто на горизонте больше не появился. Ей не хотелось сейчас ни налаживать с кем-то общение, ни притираться, ни вымученно разговаривать с едва знакомым человеком, нащупывая общие темы. Нет, нет и нет. Да и некогда. Зачем ей молодой человек, когда у нее есть «Эклектика»?

И я.

Саша так резко дернулась, что сидевший за соседним столом новостник Лёша оглянулся. Саша постаралась улыбнуться. Нашарила в кармане листок с рецептом. Попыталась погрузиться в работу. Но в этот день, да и во все предыдущие, она так устала, а в эту ночь, как и во все предыдущие, спала так мало, что вместо работы погрузилась в сон. Сама не заметила, как рука, подпиравшая висок, съехала, голова свесилась, а мягкие золотые пятна ламп, зелень спатифиллума и мерцание монитора слились в одно сплошное пятно, которое потемнело и переплавилось совсем в другое. Жужжание офиса схлопнулось в тишину. Смех с кухни обернулся совсем иным – негромким шершавым голосом.

– Са-ша.

* * *

В аптеку она отправилась, когда разобралась со всем, чем могла, в офисе. Даже добила домашку по современной медиаречи. Даже почистила ботинки. Даже выпила третью чашку латте за вечер.

«Высыпаться, нормально питаться, соблюдать режим, ограничить потребление энергетиков – не пробовали?» – «Я стараюсь». Ну-ну.

Когда Саша уходила, офис был уже почти пуст. В их отделе и вовсе никого не осталось – разве что уборщица с пылесосом. Вообще-то, здесь даже уборщицы – при макияже и в белых блузках – не были похожи на женщин с ведром и тряпкой и назывались «клининг леди». Незаметные, показывавшиеся, только если что-то ломалось или пачкалось, как бы материализовавшиеся из теней только глубоким вечером – это были те люди, благодаря которым на столах не водилось пыли, мусорные корзины не переполнялись, бумага, карандаши, ручки и маркеры всегда были в доступе в специальных тумбочках в каждом отделе, а кофе в кофемашине никогда не иссякал.

Саша постаралась улыбнуться себе в зеркале в лифте. Из плюсов сидения в офисе допоздна – вообще не ждешь лифта. Из минусов, как оказалось, – ближайшая аптека, которая работала вовсе не круглосуточно. Саша успела вбежать в нее за пятнадцать минут до закрытия, но «Цеплекса»[21] не оказалось. Сотрудница посоветовала другую аптеку, в пяти минутах ходьбы, – та тоже скоро закрывалась, но Саша бросила: «Спасибо! Успею!» – и помчалась туда. Впрочем, там «Цеплекса» тоже не было. Аптекарша сказала, что его можно заказать, доставка будет, скорее всего, только на следующей неделе. Тогда Саша побежала в аптеку в соседнем доме – но там уже было закрыто. Отдышавшись и отыскав на карте ближайшую круглосуточную аптеку, Саша поступила умнее: прежде чем лететь туда, позвонила и узнала, есть ли «Цеплекс». Нет. Она представила еще одну ночь, полную мутных видений, темной комнаты и длинных кос. Содрогнулась. Заныло внизу живота. Саша со всей силы прикусила язык, взвизгнула от боли и позвонила в еще одну круглосуточную аптеку.

В ней «Цеплекс» оказался, и Саша, добравшись туда и расплатившись, с вожделением вскрыла голубенькую пупырчатую пачку – прямо в светлом тесном, пропахшем чем-то стерильным зале. Сунула таблетку под язык. Она уже прочла инструкцию – и на бланке врачихи, и в интернете – и знала, что принимать таблетки можно трансбуккально и сублингвально[22]. Ей больше нравилось «сублингвально», да и горчило так как будто чуть меньше: «Цеплекс» оказался жутко противным на вкус. Можно было, конечно, запить, но – по крайней мере, так обещали на каком-то форуме, – если рассасывать таблетку, она начнет действовать быстрее.

Ничего не начала.

Когда в тесном подземном переходе Саша встретила группу парней, шагавших навстречу, сердце укатилось в пятки, а мозг выключился. Она все еще шла – автоматически; ноги двигались сами. Но в груди и ушах грохотали, сводя с ума, барабаны. Парни смотрели в упор, все как один. Саша ощутила себя мышкой в мышеловке. Крайний из парней, тот, что оказался ближе всех, протянул руку и попытался тронуть ее за грудь. Промазал: Саша увернулась и, едва сдерживая крик, бросилась обратно, вверх по ступеням, слыша за собой хохот и мат. Вырвавшись на улицу, она побежала куда глаза глядят – лишь бы подальше. Едва не попала под велосипед курьера. Отпрыгнула в последний момент, влетела в стену, грязную, мокрую, каменную, прижалась к ней и разревелась. Тени накатывали. В ушах звучало одно и то же, одно и то же, одно и то же… У нее что, на лбу написано, что она добыча? Юбка не приглашение! Что с ней не так, почему она притягивает эту гадость, эту гнусность, эти взгляды, эти грязные слова? Что ей теперь – вообще из дома не выходить? Что? Что?!

То, что одолевало ее во сне, в дороге, в любую минуту, когда она не была занята, то, что она так долго давила в себе, не давая прорваться и захватить ее целиком, – наконец прорывалось, захватывало, накрывало.

Сашу вырвало, а потом она стояла, рыдая, у стены чужого дома на каком-то проспекте, мимо неслись курьеры, шагали люди и мчались машины. Она чувствовала себя заляпанной, облапанной, грязной. Вокруг было много огней; Саша трясущимися руками открыла карту и поняла, что она почти в центре, на Кутузовском проспекте. Она прижалась лбом к стене. Прохлада. Влага. Как же далеко отсюда до общаги – в полупустом метро, а потом еще десять минут пешком через гаражи и пустырь. Саша, дрожа, набрала Алёне:

В ближайшие пару недель не смогу быть в офисе. Можешь, пожалуйста, присылать задачи в почту?

Никаких «прости», никакого объяснения причин. Не было не то что сил на это – не было даже мысли объясниться хоть как-то. Да плевать. Плевать. Даже «Эклектика» не стоит таких нервов и обессиливающего, выматывающего страха.

Ноутбук с ней, паспорт с ней, карточки с ней. Саша присела на мокрый выступ фундамента и с телефона купила билет. Поезд уходил в половине первого ночи. Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Ноги гудели, но при мысли о том, чтобы влезть в темный салон такси, к горлу подкатывало, пульс учащался – хотя куда было еще.

Чувствуя, как обострились ощущения, как она пошатывается, как в нос лезут запахи курева, и дождя, и бензина, Саша, шатаясь, пешком пошла на вокзал. Не так уж далеко, если подумать. Девять километров. Один час сорок шесть минут в пути, если по широким улицам, не срезая через дворы и переулки. Как раз успеет.

Добравшись до «Арбатской» по светящейся неспящей Москве, Саша уже почти смеялась над своим решением. Но возвращалась мыслями к общаге, к парням, к подземным переходам и снам – и ускоряла шаг, стараясь по дуге огибать любых встречных.

* * *

Поезд сильно трясло, но полз он как черепаха. Подолгу стоял в тупиках, потом неожиданно вздрагивал – дрожь сотрясала столы, сочленения, оконные рамы. Пыльная влажная занавеска то и дело падала вместе с хлипкой палкой. Саша устала поднимать ее и после третьего или четвертого падения оставила лежать так: одним концом упершись в раму, вторым – в стол.

Соседи напротив достали колбасу, заварили доширак, принялись смачно пить чай. На Сашу поглядывали искоса и с недоумением; еще бы – не вставала с места с самой Москвы, не двигалась, вжавшись в стенку, глядя в окно, стараясь сидеть так, чтобы снаружи ее не было видно. Поначалу Саша едва справлялась со страхом при мысли, что если он следил за ней этим вечером – он тоже сейчас в вагоне; что он пас ее и проник в поезд. Но ничего не происходило, в вагоне шла обыкновенная плацкартная жизнь: ели, разговаривали, смеялись, ругались на духоту, холод и неисправный туалет, – и она постепенно расслабилась, чувствуя, как в голову пробирается усталый туман. Но засыпать было нельзя, и Саша не расправляла постель.

«Можно было не брать постельное белье», – мелькнуло в голове. Она слабо отмахнулась от этой мысли.

– Девушка! Чаю не хотите?

Она вздрогнула, но это был всего лишь пожилой мужчина, сидевший напротив. Судя по всему, он ехал с сыном – молчаливым парнем, который не слезал с верхней полки.

Саша покачала головой. Выдавила улыбку.

– Вы и не ели ничего.

– Не хочется. Голова болит, – соврала Саша.

– Ну, смотрите, – укоризненно сказал мужчина, а Саша подумала, что зря соврала: голова и вправду заболела. Сначала почти незаметно, боль только изредка вспыхивала вязкой противной горошиной в виске; потом принялось печь висок и глаз, следом тяжесть раскатилась по затылку. Саша потянулась за таблеткой, но сообразила, что у нее с собой нет даже кружки и ложки; как назло, и термокружку она сегодня оставила в общаге. Брать посуду у проводника не хотелось – как-то раз она видела, как проводница мыла пол, а потом кто-то подошел к ней и попросил чай; проводница вынула чашку, даже не снимая перчаток. Вспомнив об этом, Саша почувствовала, как подкатывает тошнота. Сглотнула. Ничего, придется потерпеть. Осталось всего-то шесть часов. Шесть часов, и она будет дома. И больше никаких кошмаров.

Через час на короткой остановке в вагон зашли человек пятнадцать девчонок – с обручами, сумками и собранными в аккуратные пучки волосами. «Спортсменки, – подумала Саша. – Гимнастки, наверное». Девочки были страшно шумными: рассевшись по местам, они, несмотря на ночь, принялись играть в «Уно», обсуждать какие-то соревнования, снимать тиктоки и ржать над дорамами. Саша закрыла глаза, пытаясь отрешиться от звуков. Откинулась на спинку, вжав затылок в висевшую на крючке куртку – чтобы было не так больно. Голова казалась чугунной; хотелось уронить ее, как шар. Кто-то ругал девочек; их руководительница огрызалась в ответ. Саша уже подумывала о том, чтобы все же застелить постель – не спать, но хотя бы прилечь, – но мимо сновали, приглушенно гогоча, спортсменки, ходили какие-то люди с чашками, проводница со шваброй; то и дело тяжело шаркали мужчины в рабочей одежде, с палками и стремянкам.

– Чинят туалет, – перехватив ее взгляд, пояснил мужчина напротив. Саша машинально кивнула. Голова раскалывалась, затекла шея.

Она снова закрыла глаза. Девчонки продолжали шуршать, по кругу гоняя одну и ту же мелодию. Проводница свистящим шепотом просила не бросать бумагу и мусор в унитаз. Гремели посудой. Пахло картошкой, огурцами и кофе. Кто-то опять ругался с тренером спортсменок, просил быть потише. Саша подумала, что зря не взяла купе, но потом вспомнила, почему решила ехать в плацкарте. Горло сдавило, оцарапало одновременно изнутри и снаружи, и ей показалось, что на нее внимательно смотрят чьи-то глаза.

– Са-ша.

Кругом была тьма. Она поняла, что не может открыть глаза. Лед внутри, лед снаружи, чей-то взгляд. Его взгляд.

– Здравствуй, Са-ша.

Она поняла, что почти не видит его – только лицо и руки. Черты расплывались, но руки она видела очень четко. Он держал в них черный маленький тюбик, поблескивающий золотым.

– Ты такая красивая, Са-ша, – тихо произнес он. Руки приблизились. Он разломил тюбик, и оказалось, что внутри – розовая помада. – Ты зря не красишься. Позволь мне.

Она отшатнулась, вжимаясь лопатками во что-то рыхлое; ей показалось, она падает назад. Руки были все ближе.

– Не бойся меня.

Что-то коснулось губ – но совсем не мягкое, сладкое и липкое, какой бывает помада, а что-то… твердое. Острое. Ледяное. Саша услышала смех, а потом увидела, как его длинные пальцы с выступающими суставами убрали тюбик от ее губ и выкручивают стержень помады прямо перед ее глазами. Из розовой мякоти появляется лезвие. Саша закричала, но совсем слабо, почти беззвучно.

– Са-ша. Не дергайся. Я не хочу сделать тебе больно.

Она не чувствовала своего тела, только отчетливо видела, как лезвие приближается к лицу. Отчаянно скосила глаза, но по-прежнему не могла пошевелиться. Лезвие коснулось губ. Легкий нажим; ей показалось, по подбородку побежало что-то влажное и холодное. Кровь. Кровь же бывает теплой. Почему?..

Кольнуло губу слева. Сухая кожа поддавалась легко, Саша слышала тихий шершавый звук, и, когда она осознала, что это не просто звук, а движение лезвия на ее губах, ее охватила такая паника, что она взбрыкнула и с силой ударила вперед лбом.

– Са-ша.

Рука впилась в плечо. Как камень. Саша закричала, вырываясь.

– Вставайте!

Он принялся трясти ее, кровь текла по подбородку, заливая плечо и шею.

– Просыпайтесь, девушка, Кавенецк через двадцать минут! Ишь, как сладко спит.

Саша распахнула глаза. Вагон. Полумрак.

– Кавенецк через двадцать минут, одевайтесь, – повторила проводница и прошла дальше.

Саша, отрывисто дыша, попыталась сесть прямо. Плечо было мокрое – с оконной рамы капал конденсат. Зато во рту было так сухо, что она не могла сглотнуть. Она еще несколько минут просидела так, возвращаясь в реальность. На полках напротив уже никого не было, и девочки-гимнастки тоже, видимо, вышли.

Надо же, она уснула все-таки.

Поезд уже замедлял ход, когда Саша наконец встала и, пошатываясь, взяла куртку. Хорошо бы сходить умыться, смыть с себя этот цепкий сон… Но дома. Уже дома. Она накинула куртку, подхватила рюкзак и, цепляясь за поручни, пошла к тамбуру. Около купе проводника висело зеркало. Саша поймала свое отражение и выдохнула: никакой крови. Никакой помады. Только новый выскочивший на подбородке прыщ.

Глава 10–1

Я читаю твое «о себе»

…Покрытие дорожки пружинит под ногами. В Москве почти не осталось старых черных резиновых дорожек. Теперь – композит на основе полиуретана. Благодаря тебе, Са-ша, я знаю, что гранулы для покрытий иногда делают из переработанного вторсырья. Это так трогательно – наблюдать, как ты пытаешься заботиться об экологии.

Я ловлю себя на мысли о тебе и ускоряюсь. Я хочу убежать? Неправда.

И все-таки больше мне нравились черные резиновые дорожки на стадионе моего детства. Я помню, как они плавились под солнцем, как, нагреваясь, блестели и сухо и горьковато пахли резиной.

…Кожа липкая от пота. Музыка из колонок по периметру зала заглушает дыхание, заглушает чужие голоса и собственные мысли. Это то, что мне надо. Вдох. Вниз. Выдох. Вверх. Мышцы горят, и волосы липнут к вискам. Перед глазами – серый прорезиненный коврик, еле заметный в пасмурный полдень. Я вижу твое лицо, ты бежишь, воюя с зонтом, к метро, и капюшон не спасает: волосы намокли и прилипли ко лбу и к щекам.

Пятнадцати отжиманий третьего подхода недостаточно, чтобы прогнать мысли. Шестнадцать. Восемнадцать. На последнем подъеме кажется, что руки подломятся и я упаду лицом в ковер. Я не падаю. Твой образ не пропадает.

В ушах стучит. Опускаюсь. Переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Музыка из колонок заглушает все голоса, кроме твоего: те редкие видео, что были на твоей странице, и очень плохая запись Дня первокурсника, выложенная на странице МГИЖа. Ты говоришь в микрофон. Косы, заплетенные очень тщательно, так что выбиваются только завитки на шее. Неумело отглаженная блузка. Бледные щеки, горящие глаза. Ты такая смешная. Такая притягательная.

Я стискиваю зубы. Я не осилю ни одного подхода больше. Да это и бессмысленно, кажется. В мышцах дрожь, и все тело ноет. Скорость была выше привычного, гантели – тяжелее, повторений каждого упражнения – больше. Все это бессмысленно. Но есть еще способы, правда? Может быть.

…Старые кашпо, давно не подрезанные каланхоэ на подоконнике, пересадка фикуса – когда я вернулся в квартиру, я завел много зелени. Я срезаю тяжелые больные ветви, убираю сухие листья. Плющ, герань, фуксия – обрезка уберегает их от непослушания. Они растут так, как хочется мне, и я поощряю их цветение, если хочу.

Я хочу тебя, Са-ша.

Я вдруг думаю, как тебе страшно. Как тебе плохо в эти последние недели – из-за меня. Мне больно. Я не хочу делать тебе больно.

Я хочу.

Я не…

Хорошо. Хорошо. У меня есть еще одно средство, безотказное, выручавшее даже в тюрьме. Кухня, кофе, компьютер. Работа. Очень много работы. Команда давно справляется с «Неудачкой» без меня, но вещи, которыми нужно заняться, есть всегда. Презентация по техническим решениям для совета директоров. Коллаборации для привлечения трафика. Продажа акций для приобретения влияния. Покупка серверов в Азии. Дата-центры. Привлечение новых сотрудников. Программы страхования и ипотеки, техническое оснащение и офис. Как это скучно. А ведь было время, когда я руками настраивал CI/CD[23], был в курсе всех архитектурных решений. Теперь я веду переговоры, обсуждаю бюджет и привлекаю инвестиции, ищу варианты поглощения конкурентов и думаю про расширение экосистемы приложения. Примерный CEO[24] «Неудачки». Создатель «Переиграй», благодаря которому я отыскал тебя.

Руки двигаются вне зависимости от моей воли, мозг отдает приказ быстрее, чем я успеваю остановиться. Я нахожу твою анкету, метаинформацию твоей аватарки, данные IP, с которого ты зарегистрировалась. Я давно знаю, что это IP твоего общежития. Сопоставить это, учитывая, что в твоем профиле указано, что ты учишься в МГИЖе, совсем просто. Я знаю улицу, где ты живешь, я знаю корпус общежития, я прихожу к нему по ночам и разглядываю окна, ища твое.

Я читаю твое «О себе».

«Привет! Это я, и я решила, что пора добавить огонька в свою жизнь – и в твою тоже. Заполняя эту анкету, я позволила взять верх своей внутренней фее, но, честно говоря, это только прибавило хаоса и шарма. Я – из тех девушек, которые могут весело провести время как на вечеринке, так и за чашкой кофе. Я горжусь тем, что вижу в зеркале. Я – смесь загадок, вопросов и длинных кос. Кстати, я увлекаюсь макраме и морскими узлами. Если ты готов к капельке безумия и чувствуешь, что можешь угадать, как я выгляжу сегодня, – дай знать!»

Я не могу.

S – single responsibility. Каждый класс должен выполнять только одну задачу.

Не хочу.

Не буду.

O – open-closed principle. Класс должен быть открыт для расширения, но закрыт для модификации.

Как эта пьяная анкета отличается от того, что ты пишешь обычно.

Снаружи холодно, но я чувствую холод, только когда останавливаюсь около крайнего пятого корпуса у парка и вглядываюсь в окна. Их так много, их так мало, их так ничтожно мало, и на самом-то деле так легко узнать, на каком этаже и в какой комнате живешь ты.

L – принцип подстановки Лисков. Что-то там про перегрузку функций.

Я могу узнать это в два счета.

Я держусь.

Нет. Я не могу. Не хочу. Не буду.

Я…

I – interface segregation. Много специфичных интерфейсов – лучше, чем один для всего.

Я закрываю глаза, я выгоняю тебя из мыслей и памяти. Я решаю, что вспомню, как расшифровывается SOLID[25], и поеду домой. Я больше не трону тебя, Саша. Не бойся меня. Прости меня. Я забуду о тебе, Саша.

D – dependency injection… Нет. Inversion. Зависим от абстракций. Независим от чего-то конкретного.

Я открываю глаза, а в следующий миг слышу, как скрипит тяжелая общажная дверь. На крыльцо выходишь ты.

Я чувствую, как губы растягиваются в ухмылку. Мне больно. Я не хочу. Я хочу.

Я смотрю на тебя сквозь окна «ВкусВилла» напротив офиса. Ты вбегаешь в крутящиеся двери, такая растерянная, румяная, полная идей и страха. Мне так нравится, как ты борешься с собой, как пытается выдавить меня из своей рутины. Я же вижу, как ты боишься на самом деле. Как озираешься, вглядываясь в лица, и ищешь меня. Ты видела меня столько раз, Са-ша. Ты видела меня пять минут назад.

– Девушка, не подскажете, как до Войковской дойти?

– Прямо вдоль шоссе, потом дворами к Старопетровскому проезду. Но там лучше спросите еще раз, там очень путано.

Кто-то перерезает нитку, на которой болтается сердце, каждый раз, как я оказываюсь к тебе так близко. Так близко, что могу пересчитать твои зимние веснушки, что могу назвать тебя по имени – и ты вздрогнешь, потому что узна́ешь меня. Но я не называю, и ты не узнаешь.

Я смотрю на тебя, сидя в «Лаванде». Ты стоишь в очереди, смотришь в телефон, хмуришься. Вопрос бариста о том, что ты будешь брать, застает врасплох. Ты вздрагиваешь от обращенных к тебе фраз, ты вздрагиваешь, когда твоя коллега кладет руку тебе на плечо, ты вздрагиваешь, когда у меня звонит телефон, и твоя красная термокружка кренится, едва не выскальзывая из рук. Капучино на кокосовом молоке капает тебе на пальцы, на рукав белой, приталенной, недавно купленной, так идущей тебе блузки.

Какие же у тебя пальцы. Мне сложно удержаться, чтобы, глядя на них, не представлять, как ты наматываешь на указательный темную прядь. Мне сложно удержаться, чтобы не подойти ближе, чтобы не заставить тебя сделать это прямо сейчас. Нет, нет. Не сейчас, не здесь. Не бойся меня. Иди, иди в свой отдел, к своему столу, открывай свой ноутбук и погружайся в работу. Это ведь так важно – домашка для семинара по фотографии, правки к статье о пунктах сбора вторсырья в районе «Эклектики». Ты рассказывала все это маме, когда вы говорили по телефону в метро. Я сидел наискосок от тебя и рисовал; художников никогда никто не подозревает, ты знаешь это сама. Люди косятся с любопытством, но если и запоминают – то планшет, мольберт и рисунок, а вовсе не того, кто рисовал. Ты, столько раз делавшая наброски в метро и ходившая на пленэры, знаешь об этом на собственном опыте. У меня, взявшегося рисовать, глядя на тебя, выходит полная ерунда.

Са-ша, Са-ша, Са-ша, моя невероятная девочка. Я бы хотел, чтобы ты нарисовала автопортрет и отправила его мне. Я почти развел тебя на это, но ты сообразила, что художник под ником Лорд Камней, который предлагал обменяться автопортретами, – тоже я. Мне любопытно, что ты подумала, что почувствовала при этом. Мне болезненно любопытно. Мне любопытно настолько, что я готов спросить у тебя прямо, но я все еще удерживаюсь от того, чтобы написать тебе. Чтобы поговорить с тобой.

Я смотрю на тебя, стоя позади в очереди в аптеке. Я смотрю на тебя, сидя на лавочке во дворе, пока ты на крыльце уже совсем другого аптечного пункта, в свете зеленого неонового креста ищешь что-то в телефоне. Я смотрю на тебя через пустой салон автобуса. Я стою в тени, чтобы ты не могла разглядеть меня – если только не захочешь сама; я не хочу, чтобы этой ночью ты испугалась еще сильней. Мне так жаль тебя, мне хочется подойти к тебе и обнять за плечи, успокоить и гладить по руке: все будет хорошо, Са-ша. Я с тобой. Ничего не бойся. Тот, кого ты боишься, – он рядом, вот он я, и я защищу тебя.

Я смотрю на тебя из салона такси, медленно едущего вдоль сталинок Кутузовского проспекта. Моя маленькая девочка, метущаяся точка, загнанная, испуганная, потерявшая всякую осторожность. И куда же ты отправилась пешком темной ночью?

Как бы мне хотелось заглянуть в твой телефон. В твои мысли. В твое сердечко.

О да, девочка моя.

Вокзал.

Куда же ты едешь?

Я вхожу в здание за тобой следом. Вряд ли ты отправляешься далеко – ведь ты даже не заглянула в общежитие за вещами, не попрощалась с подругами. И не в Вилюйск же ты собралась, в самом деле… Быть такого не может. Или может?

Ты уточняешь в кассе насчет поезда пятьсот сорок один. Я смотрю маршрут, а затем листаю твою страницу – у меня сохранилась копия, Саша, интернет умеет забывать только для тех, кто сумеет заставить его забыть. Ты не сумеешь. Я листаю твою страницу в поисках городов, которые совпадают с остановками пятьсот сорок первого. Я покупаю билет в тот же поезд. Я сажусь в тот же вагон.

Судя по разговору с мамой, ты едешь домой. Ты едешь домой, Са-ша, а я еду с тобой, и я смотрю на тебя с верхней полки напротив твоей боковушки; с единственного места, не занятого детьми-спортсменами. Ты долго сидишь не двигаясь. Ты смотришь в никуда. Ты шепотом врешь маме. Ты медленно расслабляешься. Ты выдыхаешь, очнувшись в третьем часу ночи в плацкартном полумраке, полном беготни, храпа, экранного мерцания и слабого запаха из туалета в конце вагона. Ты выдыхаешь, моя девочка, и я тоже стараюсь дышать так медленно, так спокойно, как только могу, чтобы не задохнуться, чтоб не сойти с ума от того, насколько ты близко.

Часть 2. Кавенецк

Глава 1

До́ма

– Мам, привет! Слушай… Прости, что так поздно… Нет, нет, все хорошо, не переживай. В общем, я не хотела тебе заранее говорить, мало ли, вдруг бы не получилось. Но помнишь, я рассказывала, что у нас практику можно будет пройти в любом аккредитованном издании, где договоришься? Так вот, с «Эклектикой» не получится. Да вообще бредовая причина: из-за того, что я там зарплату получаю. Типа работа и практика – это разные вещи. В общем, мам, я договорилась, что пройду практику в «Кавенецких известиях». Минимум месяц, а дальше по обстоятельствам… Ну вот так… Короче, я уже еду. Да, я уже в поезде. Ну, не говорила, потому что переживала, что не срастется, что в деканате придерутся к чему-нибудь и не выпишут направление… Да, я утром уже приеду! Да! Нет, не говори папе, пусть будет сюрприз! Не надо меня встре… Ну… Если только у тебя самой будет время. Я скину билет. Мама! Ну не надо сейчас суетиться и пир горой устраивать. Тем более я же так рано приезжаю… Если что, я Вадима попрошу встретить… Мам! Мам, да перестань, а? Все хорошо. Правда. Нет. Ничего я от тебя не скрываю. Успокойся уже, что за шпионские игры? Ладно, давай, я устала как собака, буду уже ложиться спать. Тут полный вагон детей, но вроде бы они уже угомонились… Ладно. Спокойной ночи. До завтра. Да, сейчас же скину билет.

* * *

Саша не помнит суматошного дня. Саша помнит вечер и ночь. Потому что это слишком хорошо: уснуть в своей постели. Слишком спокойно, слишком славно: засыпать, слыша за стеной приглушенные голоса родителей, папин смех и мамин сердитый шепот: «Сашку разбудишь!»

Это слишком радостно, слишком успокаивающе и расслабляюще: в полусне видеть сквозь прикрытые веки, как дверь отворяется, мама проскальзывает в комнату вместе с лучом света из коридора, садится на постель рядом и гладит по волосам. Молчит, но это молчание нежнее слов. Мама наклоняется и целует, думая, что Саша уже спит. Саша не спит. Саша возвращается в прошлое, возвращается в детство, чувствует такую силу от маминых касаний и поцелуя, что все случившееся кажется ночным кошмаром, который забудется уже к завтраку.

Сашу не пугает ночь. Мама поправляет одеяло, уходит, что-то говорит папе. Папа шепчет что-то в ответ. Дверь закрыта неплотно, свет сочится, сочатся голоса и покой. Саша щурится, свет дробится на ресницах, ночь тянется бесконечно. Саша лежит, не шевелясь, под тяжелым и теплым одеялом. Наклеенные на шкаф пластмассовые звезды гаснут. Нащупанный в темноте оторванный уголок обоев возвращает в детство с неодолимой силой. Саша плывет в обратную сторону по реке времени, перемигиваются звезды, поднимается тишина, кругом нет никакого зла. Ночь тянется бесконечно.

Голубое и розовое проступают за окном, все еще заклеенным на зиму. За стеклом колышутся ветки березы. Саша вспоминает фотографии подоконника, сделанные в разное время года. У поста с ними было так много комментариев, она даже не ожидала. Может быть, потому, что люди любят стабильность. Сезон за окном меняется, но горшки с суккулентами, коробки с книгами и тетради остаются прежними из года в год. Только зимой свет на подоконник падает лунный и ледяной, в марте – солнечно-карамельный, в мае – ясно-чистый, в августе – пыльно-зеленый и спокойный, в сентябре – бодрый и холодный, в ноябре – крепкий, серебряный, ждущий первого снега. Сейчас свет – апрельский, полный надежды, заставляющий трепетать и сиять самые недра тьмы.

Ночь движется к рассвету. Саша проваливается в легкий летящий сон, в посттемпературную дрему выздоровления после долгой болезни. Из кухни доносится запах кофе и сырников с курагой. Саша сквозь сон вспоминает о маньяке. Она с удовольствием и удивлением понимает, что этой ночью не было никаких снов. Она чувствует, что почти благодарна ему за то, что оказалась дома.

Глава 2

«Кавенецкие известия»

Это был рискованный ход: Саша взяла оладушек, провела им по тарелке, собирая гречку и остатки горчицы, и сунула в рот. В первую секунду язык чувствовал только сладость теста и солоноватую гречку, но потом где-то над небом взорвалось острое и горячее, проникло в нос и гортань, вызывая щекотку, унять которую было невозможно. Саша, кашляя и разбрасывая крошки, бросилась за водой. Залпом выпила целую чашку, потом доела оставшиеся оладьи, зачерпнула кашу прямо из кастрюли – и только тогда удалось худо-бедно потушить горчичный пожар внутри. И все равно – это был успех: впервые за много дней ей по-настоящему захотелось есть; впервые за этот бесконечно долгий и жуткий месяц появился аппетит.

Саша убрала со стола, вымыла посуду и отправилась в свою комнату – родители не переставили там ни одной вещи, не тронули ни одного плаката, тетрадки, наклейки на столе. Словно Саша ушла несколько часов назад, а не отсутствовала тут вот уже три года. В те редкие дни, когда она приезжала в Кавенецк во время учебы, она курсировала по друзьям, редакциям и кафе, до́ма разве что ночевала и плохо помнила, где именно: иногда на диване в комнате, болтая с мамой и засыпая на полуслове; иногда сидя в уголке на кухне, обсуждая с папой советские журналистские расследования, «Дюну»[26] или «Марсианина»[27]. Летние недели пролетали еще стремительнее: бывшие одноклассники, подружки, рыбалка, Даня, походы с ночевкой в лес… Зато теперь Саше некуда было торопиться: выйти из дома одна она все еще не рисковала, родители целые дни проводили на работе, вот и оставалось бродить по квартире, разглядывая старую мебель и знакомые пятнышки на обоях, выискивая рожицы в расколупанной краске и узор в трещинках на потолке. Рассматривая березу за окном, так выросшую за три года… Собственно, береза была едва ли не единственным, что хоть как-то поменялось. Все остальное – ровно такое же, особенно в ее комнате.

Широкая кровать под красным пледом, широкий стол, широкий черный стул на колесиках – папа принес списанный с работы, и первое время Саша обожала кататься на стуле по комнате. Шкаф с большим зеркалом и плакатами на створках, коробки со школьными тетрадями, дневниками и учебниками – зачем они ей, Саша не знала, но выкинуть не поднималась рука. Старые фотографии без рамок, распечатанные на обычном принтере, приклеенные над столом пирамидкой – как в общаге. Стаканчик с карандашами и фломастерами, старинная жестяная коробочка из-под чая со швейной мелочью. Полки с книгами, пустые цветные горшки – Саша много раз пыталась, но так и не смогла вырастить даже росток из семечка. «Не дано», – констатировала мама. За пару месяцев до ЕГЭ Саша бросила это дело и довольствовалась купленными суккулентами. А теперь подумала: надо попросить у мамы купить земли. И снова попробовать что-нибудь прорастить – лимон, или яблоко, или тыкву. Ей не надо плодов; ей бы просто зелень. Да, надо попросить маму купить землю по пути с работы.

А вообще-то, да какого фига! Сколько можно сидеть и прятаться? Нет, она уже проходила это в Москве; в Кавенецке повторять не будет! Тем более весь сброд, все сумасшедшие и неадекваты, а заодно и вообще практически все жители города сейчас на ярмарке, на улицах почти пусто. И еще совсем рано, совсем светло. А еще – заодно можно будет зайти в редакцию «Кавенецких известий» и ради соблюдения легенды действительно попробовать устроиться там на практику. Необязательно репортером – хоть почтальоном. Главное, чтобы родители продолжали оставаться в неведении относительно реальной причины ее приезда. Но если Сашины статьи начнут мелькать в городской газете…

«…Для него это будет явным сигналом, куда ты убежала из Москвы», – услужливо закончил внутренний голос. Саша отмахнулась, встала с кровати, оделась и отправилась в «Сад камней» за землей и, может быть, семенами каких-нибудь цветов. Вдруг они согласятся взойти на щелястом подоконнике в ледяном апреле у человека, у которого не взошло уже добрых полсотни самых разных проростков и семян.

Закрывая за собой дверь квартиры, Саша мысленно удивлялась, как быстро дома прошел страх. Как будто она и вправду сбежала на другую планету. Или это у «Цеплекса» такое быстрое действие? Странно… Но лучше странно, чем страшно, – это она уже поняла совершенно точно.

* * *

Шагая по ветреным нечищеным улицам – все, что было далеко от парка, в это время года почти никогда не чистили, – Саша заставляла себя смотреть только прямо, не оглядываться, не останавливаться, не замедлять и не ускорять шаг. До «Сада» она добралась без всяких приключений, взобралась на высокое крыльцо и вошла внутрь – дверь скрипнула точь-в-точь как прежде, и совсем как в детстве нутро магазина окутало Сашу запахами земли и лука.

В первом зале, где продавали аквариумы и рыб, у Саши привычно закружилась голова – а она и забыла уже этот давний эффект… Раньше они с мамой часто ходили сюда, и, пока мама выбирала семена и подкормки, Саша рассматривала рыб в ярко-синих высоких аквариумах, которыми был заставлен зал. Вот и в этот раз она на несколько минут застыла, погрузившись в воспоминания. Сам зал тоже был словно аквариум: глухие звуки, мягкий плывущий свет, глазастые рыбы за стеклом… Даже не верилось, что за не такой уж толстой кирпичной стенкой шумит обыкновенная апрельская улица, полная серой пыли, песка и несущихся по трассе машин.

– Какие люди! Давно ты тут?

На плечо легла тяжелая чужая рука. Сердце ухнуло в пятки. Саша резко обернулась и увидела Вадима – взъерошенного, без шапки, зато в темной огромной куртке и резиновых сапогах.

– Вадим! До инфаркта же доведешь!

От облегчения, что это всего лишь Вадим, от нахлынувшего и схлынувшего, пронзившего ее страха, от радости, что это – Вадим, у Саши безвольно опустились плечи. Она покачнулась и чуть не рухнула. Вцепилась в Вадима чуть крепче, чем, наверное, полагалось давно не видевшимся, хоть и близким друзьям, – и добавила:

– А ты-то чего тут забыл?

Вадим кивнул на двери в соседний отдел:

– Торфяные стаканчики. У мамы с бабушкой огородный сезон открыт.

– О… А я за землей. Хотя, может, тоже торфяные стаканчики возьму, – отпуская Вадима и незаметно потирая грудь, протянула Саша.

– Давно приехала?

– Да позавчера только… Довольно неожиданно получилось.

– А чего так?

– Практика. Я решила, что буду проходить в наших «Известиях». Хочу немного пожить дома. Надеюсь, теперь-то найдем время поболтать хотя бы?

Саша слегка улыбнулась, Вадим кивнул, и они покинули рыб, отправившись в соседний отдел. В рыбный зал как раз вошел покупатель, дверь распахнулась, и с улицы ворвалось громыхавшее в пролетевшей машине:

Силы, силы, силы!

Воли, воли, воли!

Вперед, вперед, вперед —

Даже сверхусилием,

Даже через самое унылое говно —

Вперед!

* * *

Через старосту Саше удалось договориться с деканом: официальная запись в трудовой книжке, выпуски регионального СМИ с доказательством того, что она действительно публикуется там регулярно, – и пропуски пар в течение месяца оформят по уважительной причине. Дело оставалось за малым: устроиться в «Известия». К счастью, сделать это удалось почти безболезненно. Да и весь внезапный побег из Москвы пока складывался как нельзя более удачно – если только не вспоминать о его причине.

В «Кавенецких известиях» Сашу помнили очень даже хорошо – с тех самых пор, как она проторчала в редакции все лето перед одиннадцатым классом, поначалу выполняя мелкие поручения и проверяя на запятые тексты не самых грамотных репортеров, а к августу – готовя свой первый материал в ежемесячный детско-юношеский разворот «Известий». С тех пор она поддерживала связь и изредка присылала редактору «московские очерки кавенецкой студентки». Так что в целом не было ничего удивительного, что встретили Сашу как родную: еще год с небольшим – и будет дипломированный специалист, да еще и «наша, землячка, а из Москвы решила на практику приехать в родной город».

Она трижды порадовалась, что все годы в универе хоть раз за летние каникулы забегала в редакцию, расположенную на втором этаже купеческого дома недалеко от центра. Здесь было уютно: тесные кабинеты, маленький холл, густой запах духов, цветов и кофе, а еще постоянное броуновское движение людей и бумаг. Кто-то вечно куда-то спешил, шел, летел; звонили телефоны, кто-то ругался или смеялся, в кухонном уголке то и дело спорили; всюду лежали кипы книг и газет, свежих и старых; стояли древние печатные машинки, списанные системные блоки, валялись коробки конфет, громоздились сломанные стулья, служившие иногда столами, на которых правили материал чуть ли не перед сдачей.

«Известия» выходили раз в неделю, дважды в месяц печатался «Пульс» – газета потолще, с более длинными обстоятельными статьями и художественными очерками. Иногда в «Пульсе» публиковали стихи, рассказы и эссе местных литераторов, там же время от времени выходили Сашины «московские очерки». Подборка ее стихов однажды тоже попала в «Пульс» к Восьмому марта – сегодня при мыслях об этом хотелось закатить глаза и спрятать лицо в ладонях.

В дополнение к «Известиям» и «Пульсу» в апреле выходил толстый «ККукольник», посвященный ежегодной Кавенецкой кукольной ярмарке, известной на всю страну. В «ККукольнике» печатали афишу мероприятий, рецензии на спектакли, интервью с мастерами-кукольниками, организаторами, коллективами… Еще совсем маленькой Саша прочла в «ККукольнике» отрывки из «Тенеслова» и «Серой мельницы»[28] – и с тех пор прониклась мрачной романтикой того и другого.

Поскольку на дворе как раз стоял апрель, к печати готовилось все разом: «Известия», «Пульс» и «ККукольник». В свете этого «Конечно, Саш, оформим практику, нам лишние руки очень даже нужны!» звучало более чем логично.

Собственно, в «ККукольник» ее и определили: очерк о молодежном кукольном театре «Кавычки-кавенечки», биографии знаменитых мастеров, связанных с историей города, выжимки из репортажей с прошлогодних ярмарок, отдельная статья, посвященная чревовещателю Ираелю, чей шатер должен стать изюминкой этого года, интервью с дизайнером декораций, анонсы, рецензии, читательский форум… Саше стало слегка тревожно от обилия заданий, но выбирать не приходилось; к тому же это было и правда интересно, позволяло окунуться в работу с головой и отрешиться от посторонних мыслей – что она, собственно, и сделала как можно скорей. Все в редакции звенело, спешило и стрекотало, кипел чайник, липкими пятнами засыхал пролитый кофе, увядали на подоконнике цветы, ломались компьютеры, горели сроки – и замотанная Саша почти не успевала думать ни о чем, кроме работы. Почти. Почти. Один только продавленный диван у окна, где можно было прикорнуть между выпусками, все в редакции старались держать пустым и в тишине. Иногда Саша засыпала на нем, и диван дарил сны без сновидений: мгновенные, легкие, после которых плыла голова, тянуло поясницу и путались в голове статьи и строки.

* * *

Спектакли Крылова – это талант, страсть к искусству и преданность своему делу. Восходящая звезда в мире кукольного театра, уникальный взгляд, непревзойденное мастерство – банальности обретают иной смысл, когда речь заходит об этом молодом кукловоде. Слова обретают глубину, силу и выразительность, меняются и обнажают суть – ровно так, как меняется привычный зрительный зал, стоит зажечься софиту и показаться над ширмой куклам.

Саша закончила статью о молодом кукловоде, который собирался приехать на ярмарку в этом году, отправила текст с пометкой fin редактору и закрыла ноутбук.

Ты до скольких сегодня?

Думаю, к шести управлюсь.

Пошли в Горький?

Саша подтянула исписанный планами, дедлайнами и идеями блокнотный лист. Проглядела его. Смяла в комок, швырнула в урну возле окна, улыбнулась и набрала:

Пошли.

Глава 3

«Горький»

«Цеплекс» действовал слегка пугающе. Порой Саше становилось так хорошо, что она забывала обо всем. Порой случались провалы, когда ей хотелось забиться в квартиру и не открывать никому-никому, затаиться в кладовке и молчать, как мышь, пока не пройдут годы. Порой Саша шагала по весенним, набирающим зеленую силу улицам Кавенецка и едва не плыла от наполняющих ее покоя, и счастья, и силы жизни, мурлыкая под нос:

– Зеленью, талью, могучим апрелем, клевером, мятой, травой у межи я прорасту через все этажи!

Так и сейчас, идя в «Горький», Саша весело рассматривала объявления на автобусных остановках, старые тополя, которые вот-вот сбросят в трещины асфальта липкие почки, больничный городок, граффити на стенах, вороньи гнезда и прилавок центрального обувного. Вдыхала мягкий, пыльный и светлый вечер, выхлопные газы и курево, листву и радость. Заглядывала в старые дворы, обходили ямы, мусор и торчащие куски труб.

Все это было так далеко от московского идеала, который она выстроила себе, уезжая учиться, но все это так ясно, свежо и отчетливо отдавало весенним счастьем, что ей не верилось. Казалось, что это сон. Казалось, что стоит проснуться – и все кончится. И она нырнет в прежний кошмар. Что делать с этим чувством, Саша не знала. Единственное, что она придумала, единственное, что помогало позволить себе просто жить, – закрывать глаза.

«До начала сессии, – сказала себе она. – А там посмотрим». Нельзя требовать от себя вечно следовать расписанию. Нельзя требовать от себя знания наперед и отсутствия страха. Саша не хотела и боялась загадывать дальше мая – и позволяла себе не делать этого, позволяла закрыть на будущее глаза. Все было так тихо, прохладно, апрельски-звездно в старом и милом Кавенецке, который не изменился, кажется, ни на грамм с ее детства. Это так успокаивало. Это было константой и утешением. Это было забвением и наркозом – грянувшие апрельские заморозки.

Готовя статьи для «Известий», Саша продолжала удаленно работать в «Эклектике», часто переписывалась с Ариной, читала чат группы, чтобы не выпадать из институтской жизни. Когда дома начал барахлить интернет, она ощутила себя выбитой из колеи, отрезанной, отсеченной – но папа в тот же день пригласил мастера, и тот починил все буквально за полчаса. Кавенецкая жизнь вернулась в привычное, устоявшееся буквально за неделю русло – и Саша окунулась в эту жизнь, двигаясь по мягкой, оттаивающей апрельской реке, по ручью, отражающему солнце, по печатным строкам, версткам, макетам и бесконечным статьям, по старым улочкам, где они бродили по вечерам вместе с Вадимом, и по любимым книгам, которые можно было читать до полуночи и дольше в своей комнате, не скачивая в читалку, а просто доставая из шкафа.

* * *

Саша пришла раньше почти на час – но это стоило того, чтобы идти по улицам не в темноте. Сумерки уже подбирались, поднимались от земли, медленно опускались с неба, смыкая кокон. Но прежде чем стало окончательно темно, Саша успела нырнуть в «Горький» и спрятаться от ночи. Она миновала первый зал, прохладный, выдержанный в стеклянно-голубых тонах, и украдкой заглянула во второй. Вадима ожидаемо не было, зато ее любимое место у дальней стены пустовало. Искусственный камин, нарочито старые советские кресла, стол на тонких ножках и торшер-колокольчик, а рядом – этажерка с самыми разными книгами: от рассыпающегося в руках библиотечного неликвида до почти новеньких современных изданий. Наверняка их оставил кто-то из авторов, кто сам родом из Кавенецка. Саша прошла через зал, вдыхая запахи кофе, выпечки и поджаренного мяса, и опустилась в кресло. Спина после целого дня за столом отваливалась, сводило пальцы, урчал живот. Но все это были приятные ощущения – просто утомление после хорошей работы.

Саша зажгла торшер; с хрустом потянувшись, включила гирлянду, спускавшуюся с каминной полки. Зал сразу отодвинулся в полумрак, она осталась в освещенном круге одна, а сбоку, словно защитная граница ее маленького мирка, светилась цепь огоньков. Саша понаблюдала за медленным движением золотых бликов, взяла в руки одну из книг и раскрыла на середине:

…А Маргарита подумала: так странно; во всем этом хаосе осталась, оказывается, школа. Да и вообще – вон он, мир, стоит за окном и не рухнул. Мир вообще цепкая, устойчивая штука. Скольких людей штормит каждую ночь, а наутро, после страшных дождей, мир, гляди-ка, стоит умытый и целый, с виду – совсем как прежде, и вот-вот выглянет солнце, и хрустальные и стеклянные капли за окном заблестят, покроются розовой и золотой глазурью, или эмалью, или чем там раскрашивают стекло[29].

– Добрый вечер! Уже выбрали, что будете?

Саша вскинула голову и обнаружила перед собой парня в черном. Это был всего лишь официант, но сердце на мгновенье метнулось к пяткам. Саша бросила взгляд на меню и поняла, что аппетит отшибло напрочь.

– Ко… Чай. Просто черный чай, будьте добры.

Официант, кивнув, отошел. Саша обхватила себя руками, пытаясь успокоить дыхание. Все прошло. Все хорошо. Она в Кавенецке, дома. Здесь с ней ничего не случится. А скоро придет Вадим.

Негромко играла музыка, а на небольшой сцене в углу настраивали гитары местные музыканты. Выглянув в окно, Саша обнаружила, что пошел снег. Тени от золотых лампочек удлинялись в свете торшера, снег лип к стеклу. Тени снежинок кружились в золоте мягкими пушистыми шарами.

Все хорошо. Я дома. Все будет хорошо.

К тому моменту, как принесли чай, Саша почти успокоилась. Налила себе половину чашки, чтобы немного остыл, глотнула и вернулась к книге. Через несколько строчек подняла голову и обвела взглядом зал. Глотнула еще чая – крепкого, чуть горчащего. Не отрываясь от книги, добавила сахар, размешала и продолжила читать, краем глаза следя за залом.

Музыку вдруг выключили – внезапная тишина заставила Сашу настороженно и неохотно вынырнуть из книги. Она напряженно вслушивалась и всматривалась, пытаясь понять, что случилось. Что-то с электричеством? Нет; свет же горит… Но уже через минуту заиграли гитаристы, и она поняла, что просто начался концерт. В зале стало гораздо многолюдней, и Саша порадовалась, что пришла заранее, – иначе бы точно не досталось места. В «Горьком» она всегда любила именно этот, второй, зал, напоминавший библиотеку, – с мягким освещением, сухим и сладким книжно-кофейным запахом, с цветами, рассыпанными по подоконникам, и глубокими креслами вокруг низких столов, расставленных без всякой логики и порядка. Саша слегка поморщилась, когда взвизгнул включенный микрофон. Но порадовалась, когда гитаристы заиграли инструментал – без слов, которые отвлекали бы от книжной истории.

Проснулась оттого, что что-то щекотало нос. Маргарита попытался отмахнуться в полусне, но стало только хуже. Тогда она открыла глаза и поняла, что ее щекочут Илянины волосы. Иляна разбросала подушки, они все оказались где-то сбоку, и теперь и Иляна, и Маргарита лежали прямо на ковре, в луже ясного утреннего света.

Вот бы и ей проснуться в утреннем свете – так, чтобы смыло весь этот кошмар, всю память о последнем месяце.

– Саша?

Она заставила себя не дергаться, а сначала вдохнуть, развернуться всем корпусом – и только тогда поднять глаза. Она узнала его по голосу, сразу – но все-таки не уверилась окончательно, пока не увидела своими глазами: Вадим. Он шел к ней, слегка улыбаясь, лавируя между столиками. На нем была зеленая толстовка и черные джинсы, на запястье – привычный браслет-шнурок с тремя деревянными бусинами. Вадим выглядел спокойным и слегка уставшим. Кивнув ему, Саша бросила взгляд в зеркало над камином: она старалась одеваться не вызывающе, но элегантно – насколько позволял кавенецкий гардероб. Темная кофта с полукруглым воротом, длинная рыже-красная юбка в клетку, из косметики – только тушь. Волосы лежали весьма прилично, и в целом она осталась бы вполне довольна собой – если бы не загнанный взгляд. Саша постаралась расслабиться и улыбнуться.

– Привет!

– Привет. – Вадим сел рядом, пододвинул меню. – Ты как? Заказала уже?

Заложив страницу пальцем, Саша закрыла книгу и глянула на обложку. «Исчерканная». Надо запомнить.

– Пока нет.

* * *

Они отлично посидели: Вадим рассказывал, Саша молчала. Обычно роли распределялись наоборот, но в этот вечер Вадим отчего-то был необычно разговорчив, и Саша с удовольствием пользовалась этим, впитывая чужую спокойную жизнь, время от времени смеясь или комментируя. Вадим говорил об институте и студсовете, о лекциях по компьютерной графике и практике на производстве в соседнем городе, о кривых методичках и арбузнике, на который они ездили в сентябре студактивом.

– На хуторе. Помнишь, где мы в началке осенью были?

Саша улыбнулась, вспомнив теплый день, запах сена, рябину, солнце, блестевшее на сухой, почти белой траве. Лошадей и маленькую беседку на краю поля, где они всем классом пили чай с сушками и конфетами.

– Хорошо было.

Вадим кивнул. Неожиданно добавил:

– Если бы поступила в Экон, точно бы была в студсовете. Председателем.

Саша засмеялась, с удивлением отмечая, что ей хочется смеяться часто и много, куда больше, чем раньше. Еще один эффект «Цеплекса»? Или, может быть, так выходит страх? Может, все стремится к естественному балансу и после недель кошмара чему-то внутри нее отчаянно нужно восстановить тишину, покой и свет?

Может быть.

– Ну… Как вышло, так вышло, – ответила она.

Вадим положил на тарелку третий или четвертый кусок пиццы.

– Точно не хочешь?

На сочном тесте поблескивали черные оливки, сладко пахло ананасом и сытно – сдобренным специями цыпленком. Саша вдохнула поглубже и почувствовала тошноту. Искоса оглядела зал.

– Уверена. Ты же знаешь, я мясо не особо…

– Ты ждешь кого-то? – внимательно посмотрев на нее, а затем тоже оглядевшись, спросил Вадим.

Саша вскинулась:

– Жду? Почему?

– Мне показалось, ты озираешься постоянно. Может, поближе к сцене хочешь? – Вадим оценил переполненный зал и пожал плечами. – Хотя вряд ли получится, наверное.

– Все в порядке, – автоматически ответила Саша.

Музыканты продолжали играть. Она прислушалась и подумала, что музыка напоминает ей что-то тревожное, похожее на закат у моря: солнце садится, сумерки становятся все отчетливей, все прохладней. Еще немного – и будет совсем не различить, где кончается вода и начинается небо. А потом станет не отличить даже море от берега. Саша поняла, что не хочет дослушивать эту мелодию до конца.

– Я сейчас. Извини.

Она выскользнула из-за стола и, протиснувшись между стульями, юркнула в туалет. Заперла дверь и привалилась к стене. Она только сейчас почувствовала, как напряжена. Плечи ныли, шея закаменела – будто она всю ночь просидела за ноутбуком, заканчивая статью. Хотя так и было вообще-то. Саша подошла к раковине, открыла заляпанный позолоченный кран и плеснула водой в лицо, стараясь не размазать тушь. Постояла, прижимая холодную мокрую ладонь ко лбу. Медленно и глубоко вдохнула, еще медленнее выдохнула.

Все. Хорошо. Все в прошлом.

Она вернулась в зал, не обращая внимания на музыку; пошла, не оборачиваясь, глядя только на Вадима: он не видел ее и сидел, рассматривая летнюю террасу за окном, водя пальцем по нетронутой Сашиной тарелке для пиццы. Вадим всегда казался ей симпатичным. Саша в который раз подумала, что останься она в Кавенецке, поступи в Экон – наверняка они все же начали бы встречаться. И наверняка это стало бы началом долгих и крепких отношений. Она никогда, ни разу за школьные годы не испытывала к Вадиму ничего сильнее симпатии. Но он был надежным, начитанным и спокойным, выделялся среди гогочущих мальчишек, которые норовили задрать юбку или оттянуть лифчик, никогда не стебался и всегда был готов прийти на помощь. Так что, поступи она в Экон… Но думать об этом бессмысленно: прошлого не вернешь, да и все равно она поедет обратно в Москву. Не прямо сейчас; спустя какое-то время. Она же не будет вечно сидеть здесь, запуганная. Но пока она тут, почему бы не…

Саша нахмурилась, а потом усмехнулась своим мыслям. Приложила ладони к щекам, надеясь, что не покраснела. Что за чушь лезет в голову.

– Не скучал? – Она спросила это, чтобы просто обозначить свое возвращение, не допустить неловкого молчания. Но Вадим ответил – быстро и вполне серьезно:

– Скучал.

Пауза все-таки наступила – но, к счастью, ее почти сразу нарушил официант, подошедший с кофе и брауни.

– Ваш латте. Ваш брауни.

– Я не зака…

– Это я заказал тебе, – сказал Вадим. – Мне неудобно есть, когда ты вообще ничего не ешь.

Официант отошел, Саша нарочито сердито глянула на Вадима исподлобья.

– Сколько я тебе должна?

– Давай без этого, а? – У него зазвонил телефон, и Вадим отвлекся, но тут же перевел взгляд с экрана обратно на Сашу. – Друг зовет на «Тень бога огня»[30]. Не хочешь с нами?

– А… куда? – глуповато спросила Саша. Как будто в Кавенецке было больше одного кинотеатра.

– В «Кукушку». Через сорок минут.

Она посмотрела в окно. Тьма густела, сверкал снег. Уже загорелись гирлянды на террасе, поблескивали фонари.

Нет, она не будет вечно сидеть тут запуганной.

– Пойдем. Только я маме напишу.

Саша достала телефон и открыла почту, чувствуя, как замирает все внутри и желудок делает сальто в ожидании нового сообщения. Но голосовых не было. Не было вообще никаких сообщений, только рассылка от экологического движения. Саша выдохнула, испытав громадное облегчение, – словно сняла туфли на высоком каблуке, в которых проходила весь вечер.

Мам, я с Вадимом в кино. Не теряй. Напишу, во сколько закончится.

– Может, поешь все-таки пиццу, а? Фильм два часа идет.

* * *

– Напиши, как придешь домой, – попросил Вадим, когда три часа спустя они стояли возле арки у входа в ее двор.

Саша усмехнулась.

– Я почти дома, Вадим.

– Ну… ты все равно напиши, – сказал он. Кивнул и отошел в тень.

Глава 3–1

Я жду тебя на краешке карты

Самым сложным было найти место в твоем вагоне – забитом девочками-спортсменками, с тремя пожилыми ворчливыми женщинами в самом конце и несговорчивой жадной проводницей. Но… разве это могло стать препятствием. Я лежу на верхней полке, глядя на тебя, и почему-то представляю поле – из песни «На краю карты» твоей любимой «Моей нервной». Это название группы очень подошло бы тебе самой.

Ты сидишь, откинувшись на пыльную стенку, виском упираясь в край сетчатой полки, сцепив руки, сжав губы, напряженная, испуганная до края, – раз уж побежала сквозь ночную Москву, полетела сквозь ночной лес в одиночку на темном поезде… А мне представляется поле маков и колокольчиков, ласковое солнце, поднимающееся над далеким лесом, и ты, бегущая босиком по траве. В косы вплетены алые ленты, и красный узор горит по подолу и рукавам сарафана.

Я вышью защитные знаки,

Я спрячу горячие волны,

Зажгу золотые огни.

Не тронут коварные маки,

Не холодно будет, не больно,

И мы здесь одни,

И мы здесь одни,

На краешке карты одни.

Но у тебя нет кос, и мы не в поле, а в поезде. За окном качаются обрубленные деревья, несутся товарные поезда с углем и щебнем, лесом, металлом и зерном, цементом, мукой и мазутом. Несутся сквозь ночь, через Ховрино, Зеленоград и Клин, через Тверь, Окуловку и Великий Новгород, через Селищи, Бабино, Коркино и Глушицу. Ты смотришь в окно из-под полуприкрытых век, и все вокруг если и думают о тебе, то уверены, что ты спишь. Я думаю только о тебе, и я знаю, что ты не спишь. Я не могу разобрать твоих мыслей, но мне кажется, ты, глядя на мелькающие платформы, провода, вокзалы, думаешь о том, как велик даже твой крохотный мир.

О, девочка моя.

Ты засыпаешь сидя, не сняв свитер, под приглушенное хихиканье девчонок, играющих в карты под одеялом. В вагоне давно погасили свет, остались только бледные лампы в проходах. Я рассматриваю тебя в свете пролетающих фонарей. На лице мелькают снежные тени, вздрагивают ресницы, кончики губ поднимаются в легкую светлую улыбку. Тебе, наверное, снится, что ты уже дома. Я тоже хотел бы оказаться дома. Но до моего дома слишком далеко, мой дом недостижим, нереален, не существует.

Я не сплю, выжидая, когда проснешься ты. Подойти к проводнице и уточнить, куда едет девушка на сорок девятом месте, – слишком очевидно. Сопоставить время списания денег с твоей карты и время исчезновения из продажи одного из билетов поезда номер пятьсот сорок один Москва – Санкт-Петербург? Реально, но много нюансов: деньги с карты списываются не сразу, а купленный билет тоже отображается на сайте с небольшим опозданием. Секунды, а то и минуты запросто могут не сойтись. Остается только следить за тобой – что вовсе не работа, а удовольствие. Крепкое сдержанное любопытство. Болезненное наслаждение.

Следить, как сквозняк трогает твои волосы. Как блики скользят по крупной декоративной пуговице на свитере. Как ты задремываешь, нахохлившись, обняв себя руками, и приваливаешься к окну. Пунктир фонарей, влажные грязные дорожки по стеклу, дрожащий на твоем лбу мертвенный ночной станционный свет. Я пытаюсь вслушиваться в твое дыхание, но в вагоне слишком много звуков. Тогда я включаю твой плейлист из «ВКонтакте».

Я выберу светлые нити,

Вплету в твои долгие косы,

Вплету в наши тихие дни.

Далекие зимы тяните,

Скликайте рассветные росы,

Оставьте нас в поле одних,

Оставьте нас в поле одних.

На краешке карты одних.

И все-таки я чуть не упустил тебя, Са-ша. Уснул. И проснулся как от толчка. Да так оно и было: поезд резко остановился на станции, едва рассвело, я не сразу узнал тебя в темной шапке – в Москве ты шапку никогда не носила. Неужели все время прятала в рюкзаке?

Ты хватаешь вещи и быстро идешь по проходу, спотыкаясь о чужие чемоданы, огибая свесившиеся с полок руки и ноги. За окном проплывает вокзал.

– Кто в Кавенецк? Выходим, стоянка одна минута!

Незашнурованные ботинки, куртка, которую я перебросил через руку, торопливый бег по вагону, тамбур, переход. Я выхожу на платформу из другого вагона – сонный проводник не обращает на меня никакого внимания. В глазах рябит от мерцающей надписи на крыше маленького вокзала: «Кавенецк». Я так и думал. Конечно же, никакой не Вилюйск, указанный у тебя в паспорте. Конечно же, Кавенецк, фотографии которого изредка мелькали в твоем удаленном профиле.

На платформе почти нет людей. Никаких многоярусных мостов, никаких толп – только рельсы, выплывающие из бесконечности и уходящие в бесконечность. Синий небесный блеск по серебру металла, крупинки снега на черном щебне и гудки, разносящиеся в прохладном провинциальном просторе.

Я оборачиваюсь. Глаза слезятся. Ты обнимаешь кого-то; горько, ревниво екает внутри, прежде чем я понимаю: это же твоя мама. Просто мама. Я иду следом за вами, стараясь не попадаться на глаза и держать дистанцию. Но осторожность излишня: ты ведешь себя так беспечно, что, кажется, моя девочка, ты решила, что упорхнула на другую планету. Что спряталась, скрылась и до тебя не дойти и не дотянуться.

Я шагаю, сторонясь людей. Под ногами все еще лежит снег – в Москве он сошел уже давно. Здесь так много голубей, но так тихо: даже их курлыканье, шум машин и редкие прохожие не дают звукового фона привычной силы. Все кажется медленней и глупее, даже вы с мамой шагаете впереди, обнявшись, так, словно двигаетесь по колено в тумане или в чем-то тягучем и вязком. Узкие улицы и бледное, едва ли не зимнее солнце. Здесь совсем слабо пахнет весной и еще царствуют холода.

Пожилые женщины, дети, мамы с колясками. Голуби, грачи и вороны, «Пятерочки» и «Магниты». Один из сотен городов – безликий, живущий своей маленькой жизнью.

Я то и дело сверяюсь с картой, подмечая ориентиры: вокзальная площадь с памятником, ларьки, стеклянная стена торгового центра с пафосно-нелепым провинциальным названием. Дальше, за многоэтажками, – низкие, похожие друг на друга кварталы, уродливо обрезанные тополя, мост. Я словно оказался там, где провел детство: такая же глушь, такая же депрессивная серость между зимой и летом. Мне кажется, будто время не движется. Будто я по-прежнему там, в том, прошлом, веке. Но ты, юная, яркая, храбрая и непокорная, – живое доказательство, что все эти годы время шло. Я старился. Ты взрослела. Спасибо твоей пьяной и откровенной графе «О себе» за то, что мы встретились в этих временах, веках и печалях.

Шагая за вами, я добираюсь почти до твоего дома – а куда еще вы могли пойти? – и узнаю́, что ты живешь на Гречишниковской улице, в доме номер тринадцать. По досадной случайности – из двора выезжает мусоровоз – я не успеваю увидеть, в какой вы вошли подъезд. Когда мусоровоз, грохоча, скрывается в переулке, все двери уже закрыты. Следы на снегу тут всюду, и я не вижу подсказок, за какой из металлических створок вы скрылись. Пока не вижу.

Я стою у изрисованной граффити арки и думаю о тебе, рассматривая окна. Недавно я рассматривал окна твоего общежития. Ты верила, что уехала из Москвы куда подальше – но оказалась еще ближе ко мне. Са-ша. Са-ша. Са-ша… Чтобы вычислить номер твоей квартиры, мне понадобилось не больше часа: никаких спецсредств и шпионских игр, а только прогулка вокруг дома и внимательное изучение фотографий, которые ты выкладывала, когда приезжала домой. Фото кухонного подоконника с книгами. Фото из окна твоей комнаты. На обоих за стеклом – старая синяя сталинка, пятна плесени у водосточной трубы, надпись черной краской: «Оставайся ради себя. Ради того, кем ты можешь стать, когда перестанешь бояться»[31].

Вот они, твои окна. Вот оно, окно твоей комнаты: четвертый этаж, балкон с пластиковыми рамами, дождевой потек с крыши и белые шторы.

Не бойся меня, Са-ша.

Я наблюдаю за тобой. И я все еще борюсь с собой. Но ты сама дразнишь меня. Сама заставляешь думать о том, почему обрезала косы. О том, как удивительно черные, жесткие и короткие пряди касаются твоей шеи, когда ты озираешься. Ты сидишь за столиком, склонив голову, и длинные белые серьги поблескивают, почти касаясь плеч. Ты читаешь что-то. Интересно – что? Я тоже хочу прочесть это.

Са-ша.

Я перемещаюсь за другой стол, чтобы смотреть на тебя в профиль. Круглый широкий вырез кофты на спине – я вижу два выглядывающих позвонка, они похожи на зерна или виноград. Ты чуть горбишься, и темная ткань морщится, переливаясь. Это шелк. Мне хочется почувствовать, как он мнется и скользит под ладонью, если положить руку тебе на спину. Так, чтобы кончики пальцев касались голой кожи в вырезе, а ладонь упиралась в лопатку.

У тебя острые лопатки, Саша. Они не выпирали так месяц назад, и скулы тоже не казались такими острыми. Ты похудела. Ты пьешь только чай и, даже когда Вадим заказывает салат и пиццу, не берешь ни кусочка. У тебя нет аппетита? Жаль, если это из-за меня. Ты улыбаешься Вадиму, тебе так хорошо здесь. Ты очень вписываешься в это место – книжная и кофейная девочка, мягкая и спокойная, удобная и амбициозная. Тебе идут эти этажерки, золотые огни, запахи, звуки и легкие полуслучайные касания пальцев – когда вы с Вадимом сталкиваетесь руками над сахарницей, когда ты все же тянешься за куском пиццы. У тебя длинные тонкие пальцы. Кольца делают их еще длинней, еще тоньше. Я хотел бы, чтобы ты носила длинные кольца в несколько витков, кольца-спирали.

Ты улыбаешься Вадиму. Ты так красива – склонив голову, сидишь нога на ногу в этой нелепой клетчатой юбке. Цепь сережки касается темного шва на плече, блестят глаза, и чуть взъерошены короткие пряди. Свет торшера углубляет тени на твоих лице и руках; ты то и дело оглядываешь зал, ты видишь меня, но ты не видишь меня, Са-ша.

Глава 4

Куклы и клетки

Это был первый вечер кукольной ярмарки – и это наконец-то была настоящая весна: с карамельным блеском в лужах, с широким прозрачным воздухом, который хочется, но невозможно вобрать весь, с запахами мокрой земли и набухших почек. Саша едва удерживалась от того, чтобы перепрыгивать через лужи, а не чинно обходить по чавкающим обочинам. В одном месте, у автобусной остановки на Ленина, лужа была настолько огромной, что ни обойти, ни перепрыгнуть ее не было никакой возможности. Саша оглянулась на Вадима, уверенная, что просто пройдет лужу насквозь, прямо по коричневатой воде, в которой отражались тополя, аптека и золотые закатные искры. Но Вадим покачал головой – высокий, немногословный, привычно сдержанный. Отодвинул ее. Перешел лужу вброд в своих черных больших ботинках. И протянул руку с той стороны:

– Прыгай.

– Я тебя собью! – засмеялась Саша.

– Не собьешь, – серьезно сказал он.

Саша отошла на несколько шагов. Поежилась, посмотрела в карие глаза Вадима. Разбежалась и прыгнула, перелетев лужу под свист и брызги подъезжающего автобуса. Под скрип тормозов и шипение дверей схватила за руку Вадима, врезалась в него, почти впечаталась в светлую куртку с карманами и заклепками. От куртки пахло весенним холодом и стиральным порошком. Вадим аккуратно «отлепил» Сашу от себя.

– Цела?

– Цела.

– Сказал же: не собьешь.

Твердо встав на ноги, Саша не сразу сообразила выпустить его руку. Они так и пошли дальше – немного неловко, слегка нелепо. Саша улыбалась, поглядывая на заляпанные грязью ботинки и слушая, как во все свои воробьиные глотки чирикают воробьи.

Они с Вадимом шли на концерт, открывавший тридцать шестую Международную кукольную ярмарку в Кавенецке.

Солнце еще не село, но старый парк, ежегодно отводимый под ярмарку, сиял зелеными и красными огнями, звенел флейтами, трещотками и захлебывался от восторга детскими голосами. Вряд ли дети могли оценить старинных марионеток и мастерство кукловодов, но кроме них здесь были гирлянды на мокрых ветках, сладкая вата, горячий виноградный сок и сдобные булочки, классики по всему асфальту, бесконечные игры, в которых можно было выиграть кукол – от маленьких пупсов до коллекционных фарфоровых недотрог. Здесь были цветные флаги, карусели и музыка, пестрые книги, аниматоры и актеры, шатры и звон серебряных колокольчиков и бубенцов.

От детей – как и всегда в первый день – было не протолкнуться. Саша переглянулась с Вадимом и поняла, что он думает о том же: вспоминает, как они сами сновали здесь, пританцовывая, выигрывая кукол и леденцы, выпрашивая у родителей денег на горки, карусели и на гадалку, из мешочка которой зеленые попугайчики вытаскивали счастье на крохотном, сложенном трубочкой листке.

Сегодня их ждали места в самом центре верхнего ряда амфитеатра. До сцены было не близко, но вид открывался не только на саму сцену, но и на всю ярмарку: на ряды и шатры, на факиров, балаганы и сказочные деревянные часы на старом тополе, которые каждый час золотым ключом подводили Пиноккио или Буратино.

– Как в детстве, – задумчиво и весело сказала Саша.

Вадим кивнул. А потом показал на сцену.

– Вовремя мы. Кажется, начинают.

В сумерки, стремительно обволакивающие парк, вонзились изумрудные лучи – холодной ажурной сеткой. Сцена вспыхнула синим, затем лиловым и, наконец, алым. По ее краю побежали золотые огни, и людское море хлынуло, ликуя, вперед. Саша тоже подалась к сцене, краем глаза заметив, как Вадим роется в карманах. Билеты ищет? Очки? Но Вадим вытащил не билеты и не очки. Он вложил Саше в ладонь золотистый хрустящий пакетик с орешками. Арахис в сахаре. Это напомнило такие давние, такие далекие школьные времена, что Саша едва справилась с комком в горле. Горьковато-сладкий вкус, шелуха, жженый сахар, сухие скользкие ядра на языке. Свет прожекторов, сцена, полыхнувшая надписью «Куклы Кавенецка», тревожная и манящая музыка, совершенно чарующая, и совершенно весенний воздух, и весь этот блеск, выплывший месяц, трепещущие на ветру флаги, делавшие весеннюю грязь под ногами волшебной сияющей сказкой, отражением, а может быть, изнанкой реального мира, куда так хотелось попасть… Хоть на час. Хоть на миг. И ничего этого не было бы, останься она в Москве. Был бы стерильный, тщательно вентилируемый воздух «Эклектики», третья чашка лавандового рафа за вечер и бесконечные строки, плывущие перед глазами.

Со сцены пели, естественно, о куклах: хиты вроде «Куклы колдуна»[32] и «Песни кукол»[33]. Потом кавенецкий ансамбль сплясал «Ма́стера мастериц», а потом крохотные девочки в черных бархатных платьях, с черными ленточками в торчащих косах станцевали танец заводных кукол.

Рука Вадима была совсем рядом. Мелькал свет. Сверкающие изумрудные ромбы опускались на них, отделяя от всего мира. Толпа ревела, подпевая «Речному народу» из «Серой мельницы».

И даже хотя мы знаем: моря не вечны,

И даже хотя мы знаем: нас всех поймают,

Мы будем сегодня счастливы и беспечны,

Мы будем сегодня словно волна морская.

И всего этого не было бы, останься она в Москве. Вот ведь – нет худа без добра.

В парке совсем стемнело, сцена сияла, как раскаленное жерло, сменялись номера, а глаза Вадима искрились от света прожекторов. Саша, глядя на его губы, впервые в жизни поймала себя на мысли, что хочется танцевать и целоваться. Прямо здесь, на вершине кукольного мира, посреди позолоченной сказки, которая развеется завтра утром.

А ночью Саше снова приснилась тесная комната, и алые буквы, и ледяная рука, проводящая по ее губам.

* * *

– До вечера, пап.

Саша закрыла за отцом входную дверь. Задвинула щеколду. Прошлась по комнатам, проверяя шкафы и шторы, – словно кто-то мог спрятаться в старом зеркальном гардеробе или укрыться за плотными гардинами в комнате у родителей.

Она задернула шторы – тщательно, чтоб не осталось зазоров. Плотно закрыла двери в комнаты и на кухню. Остановилась посреди сумрачной прихожей – теперь свет проникал сюда только через щель под кухонной дверью. Прихожая была такой крохотной, что в детстве Саша легко дотягивалась до противоположных стен, раскидывая руки. Теперь раскидывать руки было негде: места не хватало. Саша кончиками пальцев коснулась стены ванной; вторая рука, согнутая в локте, протиснулась между куртками и уперлась в стену возле входной двери. Саша подняла голову. Ей показалось, что потолок опускается на нее. Она закрыла глаза и втянула голову в плечи. Она надеялась, что в коробочке коридора почувствует себя в безопасности. Вместо этого она ощутила себя в клетке.

Нужно было зажечь свет, открыть двери и шторы, чтобы впустить в квартиру и в мысли свет и воздух. Вместо этого Саша сцепила зубы и вошла в ванную. Захлопнула за собой дверь. С чувством, словно сама запирает себя в ловушке, защелкнула крохотный замок. От этого движения внутри что-то закопошилось, словно принялось касаться ее липкими ласковыми лапками.

Саша не включила свет. Поначалу она двигалась на ощупь, но постепенно привыкла к полумраку. Поблескивали обод раковины и эмаль ванной. Зеркало ловило скупые искры, которые пробивались из-под двери: жалкие крохи, прошедшие фильтры кухонных занавесок и двух старых деревянных дверей.

Липкое ощущение усиливалось. Саша решила принять душ, чтобы смыть его.

На самом деле ты знаешь, что не для этого.

Она сглотнула и попыталась выкинуть из головы мысли о письмах.

На самом деле ты не пытаешься выкинуть их. Ты их вспоминаешь.

Саша мотнула головой, бормоча, матерясь про себя, словно отрекаясь от мыслей о том, что не собиралась делать.

Или собиралась.

Она села на край ванны. Глубоко вдохнула. Сжала в кулаке слегка влажную и скрипящую виниловую штору с рыбами. Это напомнило аквариумный зал «Сада», где они встретились с Вадимом. Но мысль о Вадиме казалась лишней здесь – в полутьме, взаперти, в ее безопасной клетке-ловушке, сооруженной собственными руками.

Саша встала. Плохо отдавая себе отчет в том, что делает, подошла вплотную к раковине, взялась за ободок и всмотрелась в зеркало. Скупые мягкие черты в темноте. Крадущиеся шаги где-то сверху. Темные мягкие мысли. Ощущения от одних только мыслей, без всяких касаний, – обволакивающие, скрадывающие смысл, оставляющие только тягучее и теплое в глубине. Запретное. Кем и когда – Саша не знала, но знала, что это запретное. Запрещенное. Не имеющее право на то, чтобы о нем думать.

Саша сняла рубашку и бросила ее на стиральную машину. Пуговица ударилась о батарею – легкий быстрый стук пластмассы о хром.

Саша обхватила себя руками. Большими пальцами зацепила рукава футболки. Потянула ее вверх. Две секунды, что футболка закрывала лицо, а Саша выпутывалась из ткани, можно было притворяться, что ничего не происходит, что она ничего не думает, что все это – только игра…

…Только игра.

И она раздевается, чтобы принять душ.

Она так поверила в это на какое-то время, что сунула футболку в корзину с грязным бельем и открыла кран. Струя воды ударила по эмали, по блестящему серебряному кругу слива. Саша смотрела, как искрятся и улетают капли. Как поблескивают перламутром – непонятно отчего. Маленькие радуги, крохотные цветные рыбки, брызги из прошлого, водные огоньки.

Саша зажмурилась. Вернулась к зеркалу. Слушая льющуюся воду, открыла глаза и взглянула на себя – голую по пояс. Ладонью накрыла грудь. По телу прошла дрожь, Саша нахмурилась и выругалась.

– Что вообще происходит?

В шею словно вкололи что-то: она отяжелела, ныла, двигалась плохо. Краем сознания Саша вспомнила, что течет вода – просто так, без смысла. Сколько ее уже утекло, пока она стоит перед зеркалом? Пока представляет, как выглядела бы, оставь она косы и распусти сейчас по голой коже? Черное на белом. Наверное, это было бы кра… сиво.

– Извращенка!

Собственный надломленный голос, которому не хватило смелости быть громким, напугал. У него не хватило сил даже заглушить липкий и ласковый шепот в голове.

Игра.

Очень сухо было во рту. Саша хотела пойти на кухню за водой, но…

На самом деле ты не хочешь никуда идти. Ты не хочешь выходить из этой сумрачной коробки, где тебя как будто заперли. На самом деле ты явилась сюда сама, ты сама задвинула засовы и закрыла шторы. Но тебе приятно и безопасно думать, что это не ты – неправильная и странная; тебе приятно и безопасно думать, что кто-то вынуждает тебя делать это. Ты не хочешь на свет, Са-ша.

Она вздрогнула. Схватилась за ящик под раковиной. С грохотом выдвинула.

Ты хочешь, чтобы я сейчас оказался здесь. Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой то, о чем говорил тебе. Да?

Саша трясущимися руками вытащила из ящика бритву. Стянула пластмассовый колпачок. Забралась в ванну, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Взяла мыло, взбила пену и начала медленно, очень тщательно намыливать ноги. Выключила воду. Шипело в трубах, где-то над головой глухо звучали голоса соседей. Какой-то стук. Какой-то плеск. Звуки другого мира.

Саша провела бритвой по ноге – по слою пены, по влажной коже. Мурашки. Волоски встали дыбом.

– Что я делаю?

Ты представляешь себя девочкой, которая отправляется на свидание. Ты хочешь побрить не только ноги, да, Са-ша? Ты мысленно перебираешь свои вещи, ты ищешь что-нибудь необычное… У тебя нет ничего необычного, тебе нечего надеть на свидание. Под свидание. Да?

Бритва скользила мягко, Саша не чувствовала прикосновений сквозь пену. Знала, что что-то происходит только потому, что видела: движется рука. Движется рука – сама. Она не просила. Она не отдавала такого приказа. Она не просила себя вытянуться в ванне и лежать, глядя в потолок, думая о том, что…

О том, что в онлайн-магазине можно купить себе что-нибудь эдакое и никто не узнает. О том, что онлайн-магазин – это долго и далеко, но ведь ты видела подходящий отдел в торговом центре недалеко от вокзала, и наверняка есть и другие, просто ты не замечала, проскальзывала мимо, проглатывала эти вопросы к самой себе, эти звоночки щекотки и интереса… А может быть, ты думаешь о том, что, если сдвинуть руку… Поднять и опустить. Так, чтобы ладонь оказалась на животе. На бедрах. На… Да? Ты думаешь об этом, да?

Саша встряхнула головой и ударилась ею о бортик ванны. Рука дернулась. Саша зажмурилась. Опять включила воду. Та била из крана тонкой струей, разлетаясь; брызги попадали на ноги. Саша села в ванной. Было непривычно касаться такой гладкой кожи. Хотелось еще. Хотелось, чтобы не осталось ни одного волоска. К горлу поднималась теплая муть.

Саша снова намылила руки, взбила густую плотную пену. Где-то хлопнула дверь, вырывая из морока. Саша прислушалась. Колотилось сердце. Все стихло.

Чувствуя обморочную сладковатую слабость, Саша принялась снова водить бритвой по слою пены. Нажала чуть сильней, чем нужно. Чуть сильнее, чем нежно. Что-то вскипело внутри, она испугалась, резко, против воли расправила плечи и выпустила станок. Вскочила, держась за раковину. Из зеркала глянула растрепанная девушка с горящими щеками и затуманенным взглядом. С волос капало. В голове бились мысли. Ей показалось, кто-то стоит у нее за спиной. Саша вскрикнула, обернувшись.

Никого.

Ну же, Са-ша. Посмотри себе в глаза. Посмотри. То, что ты думаешь сейчас, – это не я, это ты. То, чего ты хочешь сейчас, – это не я. Это ты. То, что ты чувствуешь, то, что ты боишься даже назвать, притворяясь, что это не с тобой и это не ты, – это ты. А еще… Еще ты хочешь, чтобы я сейчас оказался здесь, да? Чтобы встал позади тебя. Обхватил руками за плечи – вот так, как делаешь сейчас ты, за голые плечи, и коснулся груди, и провел по горлу. Ты боишься назвать все это. Тебе спокойнее думать, что ты ни при чем, что это я разбудил в тебе что-то. Ты притворяешься, что говорю я, а не ты. Что ж – пожалуйста, Са-ша, я расскажу тебе обо всем, о чем ты только захочешь, мне не страшно и не стыдно рассказывать о са́мой большой тьме внутри тебя. Итак, ты напряжена, но расслаблена, ты возбуждена, но испугана, ты чувствуешь онемение и дрожь, тебе жарко, и ты мерзнешь. Ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой то, о чем рассказывал тебе. Да?

– Да, – хрипло выдохнула Саша.

Глава 5

Паутины и капканы

Идем сегодня?

Привет. Да, давай как обычно.

Вадим, опаздываю немного, прости, пожалуйста!

Жду внизу. Холодно. Одевайся теплей.

* * *

Мороженое было прекрасно.

Надо будет как-нибудь повторить.

Обязательно.

* * *

Это был глюк. Это были сбитые настройки, жуткая случайность, которую нужно забыть. Она никогда не станет повторять этого. Это глупо. Это что-то животное. Абсурд и нонсенс. Она – хозяйка своих мыслей. И своего тела.

Правая рука скользит по левому локтю. К краю рукава. По плечу. К вороту.

Отрицание и отвращение. Это неприемлемо. Эти сны. Эти мысли. Этого не должно быть, этого не будет. Этого и не было. Был только сбой, странный и мерзкий сон от нервов, усталости и впечатлений.

Ты представляешь, что это чужая рука. Что это моя рука.

Это просто стресс. Случайные хаотичные фрагменты, которые подсознание собирает в пазл – нелепый и яркий, слишком выпуклый, слишком реальный, но она сама хозяйка своих мыслей, и она разобьет этот пазл, неважно, насколько интересно сложить картинку до конца.

Тебе интересно, какие у меня ладони, Са-ша. Ты узнаешь это в свое время. Ты узнаешь об этом в свое время – и об этом ты тоже знаешь. Но пока, если хочешь, я могу быть для тебя таким, каким ты придумаешь. Могу вместе с тобой притворяться, что все это – глюк.

Она не будет складывать эту картинку.

Ах да, я забыл, тебе неприятно думать о том, что все это выдумываешь ты. Ты борешься с этим. Ты хорошая приличная девочка. Девочка моя.

Она будет работать. Она работает как проклятая в редакции. Она работает как проклятая в «Эклектике». Она учится как проклятая. Она даже с Вадимом говорит только об учебе и о работе, потому что…

Потому что тебе так не по себе от мысли, что однажды вы окажетесь близки настолько, что он снимет с тебя свитер, футболку и джинсы, что он поцелует тебя и дотронется до тебя, а потом…

О том, что будет потом, ты не готова думать даже моими мыслями, да, девочка? Белое пальто снимают не сразу. Я чувствую, как тебе больно и холодно – словно ты срываешь с себя кожу. Это страшно, я знаю. Это страшно: всматриваться в собственную тьму, выходить из рамок, одобряемых обществом, даже наедине с собой, даже в своих мыслях, даже там, где никто-никто не дотянется до тебя. Девочка моя, у тебя горят щеки, у тебя мурашки и волоски дыбом, тянет в пояснице, царапается и ноет… Ну назови же это. Уступи себе. Я тебе разрешаю. Ты все еще не принимаешь, что я – это ты, хоть и знаешь это в глубине души. Ты еще не готова погрузиться в себя настолько глубоко… Ничего. Ничего. Белое пальто снимают не сразу.

– Что я хочу? Я… я. Я.

Тебе страшно разговаривать с собой. Но ты пытаешься. Я горжусь тобой, Са-ша.

– Чего я хочу. Что я… что мне нравится. В этих снах. Это мерзость. Это мерзость. Но… есть что-то…

Кое-что в твоих снах вызывает в тебе нечто иное, чем отвращение.

– Кое-кто в моих снах вызывает во мне нечто иное, чем отвращение.

Ты можешь исследовать это чувство. Никто не накажет тебя внутри твоей головы. Все табу – снаружи. Ты слышишь меня, Са-ша?

– Мам, слушай, ты говорила, у нас какой-то сбор есть бабушкин, чтобы спать без снов. Да из-за работы в голове вертится все это… Куча статей, всей этой фигни – и из «Эклектики», и из «Известий», да еще учебные проекты накладываются. Мозг разгоняется, и я не могу уснуть подолгу.

На самом деле ты можешь уснуть – у тебя есть «Цеплекс». Он помогает избавиться от видений во сне, но он не дает тебе освободиться от них наяву.

– Вадим… Привет. Что вечером делаешь? У меня тут внезапно окошко… В смысле, я свободна вечером – номер сдали раньше, чем планировали, прям очевидно-невероятно. Ага. Да, можно на ярмарку. Ну, раз такое дело, пошли на Крылова. Раз уж я столько о нем читала и писала, хоть посмотрю вживую.

Потому что ты не хочешь освободиться от них.

– Мам, я хочу в обед в секонд заглянуть, какое-нибудь платье глянуть. У тебя завтра есть смена? Сходишь со мной?

Тебе страшно без мамы, моя бедненькая девочка? Боюсь, в таких делах мама не помощник. Помощник – я. Но я – это ты, признай же это, Са-ша. Ты так скучаешь по моим посланиям, что вырастила мой клон в своей голове… в своих мыслях… в своих фантазиях…

– Добрый день. Подскажите, пожалуйста, где посмотреть тени? Что-то темное, может быть, серебристое. Да, поняла. И еще помады где посмотреть? Что-то неяркое. Ну… в принципе, можно и поярче, но…

М-м, Са-ша, ты все-таки решила превратить ваш вечер в свидание? Ты ведь расскажешь мне обо всем ночью, когда окажешься под одеялом, когда привычно уже накроешься с головой и, тяжело дыша, начнешь осторожно касаться себя – там, где приличные девочки не касаются никогда?

* * *

Парк снова окутывала тьма, но в этот раз темно было и на сцене: по расписанию спектакль должен был начаться вот-вот, но Крылов медлил и все никак не показывался из-за ширмы, похожей на огромную пеструю юбку, – довольно вычурной, на Сашин взгляд. Фонари горели вполсилы, отсвечивая алым. Профиль Вадима казался слегка вампирским в таком освещении. Сама Саша наверняка выглядела не лучше. Она закрыла глаза, стараясь отрешиться от парка, ярмарки, сцены, снов. От всего. Не получалось.

– Голова болит?

– Нет. Просто устала.

– Неудивительно – на трех работах-то.

– Сам-то, – вздохнула Саша, вздохнула и оперлась на жесткую спинку.

Они снова сидели на самом верху амфитеатра, но сегодня здесь пахло не попкорном и сладкой ватой, а пылью софитов, живыми цветами и чем-то приторным, сладко-душным, как старый парфюм. Саша уже не была уверена, что поход на спектакль – хорошая идея. Она с самого начала не была уверена, что вообще хочет выходить куда-то. Но оставаться в душном коконе темных мыслей было еще некомфортней. Так она сказала себе, по крайней мере. Раздвинула шторы в комнате, раскрыла окна, наскоро приняла душ и отправилась гулять с Вадимом.

Он не пытался взять ее за руку или поцеловать; вчерашнего словно не было, и вчерашние мысли тоже казались чужими и непонятными. Саша пыталась вызвать их в себе – но только ком поднимался к горлу. Неужели все дело в снах? Почему она словно раздваивается? Почему наедине, в мыслях, все видится совсем иначе, чем наяву? И почему, когда она пытается думать не так расплывчато, а называть вещи своими именами, в голове поднимается сладковатый стыдный туман, совсем как этот запах вокруг? Да что с ней происходит в конце концов?!

– Смотри! Начинает!

Да что же со мной происходит?!

Саша в отчаянии взглянула на сцену, словно надеялась увидеть ответ на свой вопрос. Но там было другое, совсем другое… За ширмой мелькнула наконец макушка Олега Крылова, о котором она так много прочла и написала для «ККукольника». На секунду Крылов вынырнул из-за ширмы весь и показался совсем мальчишкой – худощавый, белобрысый, долговязый и заметно горбившийся. Ему же всего восемнадцать – меньше, чем им с Вадимом. А вот, достиг уже почти вершин мастерства: кукловод, коллекционер… Не только вершин, но и славы: Крылов еще не начал представление, а зал уже скандировал: «О-кры-лов!»

– А что он играет? – перекрывая гомон, спросил Вадим.

– Вроде как должен «Серую мельницу», но она явно длится дольше, – крикнула в ответ Саша. – В афише указано, что выступление – тридцать минут. Наверное, с сокращениями или отдельные сцены.

Она оказалась права: Крылов выбрал отдельные сцены, даже не удосужился обрисовать сюжет «Мельницы» и начал вовсе не с пролога. Если бы она не читала пьесу раньше – пожалуй, ничего бы не поняла.

– Как по мне, это неуважение к зрителю, – хмыкнула Саша.

Вадим, наклонившись к ней, усомнился:

– Слушай, ну тут же в основном кукломаны собрались. А «Мельница» эта – культовая история, насколько я понял. Так что большинство наверняка текст наизусть знает.

Саша пожала плечами и аккуратно отодвинулась. При мысли, что Вадим – или кто-то другой – дотронется до нее, пусть и случайно, в голове возникал сумбур; она напрягалась и начинала как-то слишком отчетливо ощущать свое тело.

– Я иду, иду по свету. Злоба зерна разметала.

В мире нет того подвала, чтобы спрятаться от ветра,

Чтобы спрятаться от ведьмы и, найдя простые камни,

Бросить в жерло, сунуть в яму и достать, достать последний.

Крылов скрылся. Над ширмой появились две куклы. Прищурившись, Саша догадалась, что это Мельник, главный герой пьесы, и Изольда, гордая красавица, сводящая с ума всех мужских персонажей «Серой мельницы».

Саша сама не заметила, когда перестала думать о снах и Вадиме, о темноте в парке, которая запросто могла скрыть кого угодно, и о незаконченном докладе о портретном очерке. Парк, ярмарка, гвалт, смех и ветер, поднимающий пыль по всему Кавенецку, перестали существовать. Остались сцена, ширма и куклы. В какой-то момент Саше даже почудилось, что это не куклы; это было словно кто-то живой.

– Здравствуй, милая Изольда. Сколько лет, камней, иллюзий.

Я посыплю рану солью – может, вспомнят после люди,

Как шагали мы к порогу через горе и ухабы,

Чтобы разом и сурово нам расправиться с грехами.

Голос Крылова был то хрипловатым и низким, то срывающимся, то удивленно-высоким, удивительно подвижным. Да он и не был голосом Крылова. Это были голоса Мельника, Изольды и Сказочника – невидимого, закадрового героя «Мельницы», голоса автора.

В какой-то момент на ширме появилась русалка Арабелла – искусно сделанная, она выступала соло, но на фоне спрятавшейся за ширмой Изольды казалась лишь тенью красоты.

– Здравствуй, море, здравствуй, буря, до свиданья, тихий берег.

Я давно тебе не верю, я не знаю, что там будет.

Раз – махнет рукой колдунья, два – и стукнет в двери сказка.

Закрывай скорее глазки в ожидании новолунья.

Саше казалось, что над открытым театром тянутся нити – паутина из голоса и кукольных жестов, движений рук и сплетений сюжета. В какой-то момент Саша провела рукой по лицу, будто паутина была реальной и ей хотелось смахнуть ее. Случайно задев Вадима, она вздрогнула, но даже это не вырвало ее из непривычного, гипнотического ощущения – словно в мире и правда нет ничего, кроме этой пьесы, словно она сама оказалась внутри сюжета и бежит к Серой мельнице, чтобы запустить ее, перемолоть колдовские камни, избавиться от своих грехов и получить прощение… Не было домов и улиц – были реки, холмы и море, морской народ и ветреная пустошь, серые лопасти и темный силуэт за ширмой. Нити тянулись, притягивая Сашу к сцене – или сцену к ней. Она чувствовала себя опустошенной и наполненной, упоенной этой историей и тем бархатным и звездным, что накрывало ее, словно театральный занавес, пока Крылов почти шептал мягким голосом Изольды:

– Здравствуй, Мельник. Спать не время. Время мельнице ответить,

Время выполнить заветы, разметав по ветру семя.

Я пришла, и те, кто следом, тоже явятся ко сроку,

Чтобы яростно и строго размолоть грехи и беды.

Вадим наклонился к ней, оказался совсем близко. Саша вдохнула нерезкий домашний запах – стиральный порошок, выпечка, зубная паста. Интересно, Вадим сам печет или… Она испугалась, что он поцелует ее, и отшатнулась. Огни погасли. Крылов завершил свое выступление. Театр скандировал: «О-кры-лов!»

И это сливалось в смутное, неясное, яростное: «Кук-ло-лов!»…

Саша огляделась. Слабые фонари по периметру сцены, длинные гибкие ветви, провода и веревки, на которых висели флаги. Сейчас, в темноте, флаги казались темными лоскутками, провода – паутиной, а неистовствующие люди – изломанными марионетками. И самой главной, пойманной во всю эту сеть марионеткой была она.

Никаких сообщений не приходило. Никаких чужих слов не звучало. Не было ни теней, ни намеков. Но она знала, что он здесь, в Кавенецке. Здесь, в этом парке и в этом театре. Она знала это с самого начала и уже не могла притворяться, что это не так.

Глава 5–1

Я знаю: ты знаешь

По твоему лицу пролетают блики: зеленый, лиловый, алый. Это похоже на игру в «Паутину-патину». Ты не знаешь такой игры, но я научу тебя как-нибудь. А пока я проиграл спор сам себе.

Я сижу перед вами с Вадимом на ряд ниже. Я держу в руках зеркало. Никто не замечает этого в полутьме, но зеркало помогает мне видеть тебя, не глядя на тебя саму. Зеркало ловит блики.

В чем я проиграл? Дело в том, что я был уверен: вы отправитесь к Вадиму еще после вчерашнего вечера. Но, кажется, я слишком напугал тебя, Саша. И, судя по твоим поисковым запросам, не просто напугал, но и… О Саша, возможность следовать теми тропками, по которым ты бродишь в интернете, стоила риска. А впрочем, был ли риск? Чуть подпортить LAN-кабель в щитке в подъезде и попасться на глаза твоему отцу, притвориться соседом, который посоветовал хорошего мастера, и отыскать кепку, оставляющую лицо в тени. Войти в твою квартиру под видом ремонтника, поправить провода, подсоединить темную коробку к роутеру – все это получилось сделать так незаметно, Са-ша, так быстро и, учитывая определенный опыт, так легко. И может быть, если бы, протирая пыль, ты была тщательней, ты бы заметила… Но ты не заметила.

Самым сложным было услышать твой вопрос из соседней комнаты: «Пап, кто там?» Услышать – и сделать вид, что не слышу; услышать – и удержаться от ответа: «Это я, Са-ша». Это я.

…С улицы доносится глухой голос, куклы похожи на людей, а люди – на кукол. Ты подаешься вперед. Я лишь в самый последний миг успеваю остановить себя: мне хочется встать и броситься к тебе, хочется схватить тебя за руку… Не дразни меня, Са-ша. Еще не время, а мне все больше нравится эта игра. Раньше я думал, что ты нарушаешь правила, это выводило из себя… Василиса должна смотреть по-щенячьи, а не бежать из Кощеева замка. Но ты, моя Са-ша, ты побежала – и я понял, что догонять тебя – удовольствие. Дразнить тебя – нежность. Быть с тобой рядом, но удерживать себя от того, чтобы поймать тебя наконец, – вино гран крю[34], высокая литература, мягкое и сладкое ледяное чувство высшего эшелона.

По твоему лицу проносятся цветные огни. Ты подаешься вперед к сцене, и твое отражение в зеркале движется ко мне. Я наклоняюсь над зеркальной гладью и целую его. Никто не видит это в ликующей толпе. И тот кукловод на сцене никогда не узнает, что за чувства его спектакль рождает в отдельных зрителях… глядящих вовсе не на него.

– Здравствуй, Мельник, путник, мастер. Вот сошлись дороги наши.

Что там дальше? В чьей мы власти? Нам никто, никто не скажет.

Оборвутся тропы вскоре или через сто столетий —

Мало проку знакам верить. Расходиться страшно в ссоре.

Уверен, кто-то починит интернет и остальным жильцам. Уверен, я получу еще немало удовольствия, наблюдая за тем, что ты делаешь в Сети. Я читаю твои запросы и представляю, как твои пальцы двигаются над клавишами: дробное щелканье, слегка стертые Сtrl + С и Сtrl + V, подсветка, крошки и мелкий мусор под клавишей пробела. Твое лицо – сосредоточенное и внимательное, ты наверняка хмуришься, когда вбиваешь все эти «к чему снятся странные сны», «почему во сне так стучит сердце». Ты наверняка закрываешь дверь в свою комнату и оглядываешься, прислушиваясь к шагам. Ты боишься, что войдут твои отец или мать, что кто-то увидит кое-что на твоем экране. Ты до сих пор не понимаешь, что я куда ближе к тебе, чем родители, чем кто-то еще. Что я читаю и вижу то, что пишешь и видишь ты, всего лишь секундой позже, чем ты сама. Но эта секунда сводит меня с ума. Я хочу жить с тобой синхронно. Хочу двигаться в такт.

И да, все-таки я проспорил сам себе – хотя даже рад. Я не хочу, чтобы что-то досталось Вадиму. Я не хочу, чтобы хоть что-то досталось кому-то, кроме меня.

На твоем лице мелькают огни и блики. Я склоняюсь и снова целую тебя сквозь зеркало. Я вижу, ты вздрагиваешь. Я знаю: ты знаешь, Са-ша.

Глава 6

Письмо в ящике

Утро било в глаза солнцем и предчувствием зелени. По желобу и карнизам вовсю лупила капель, Саша зажмурилась, как кошка, и выбралась из-под одеяла. Предстояло много-много дел. Много-много дел, чтобы забить много-много ненужных мыслей. Как и всегда, при свете дня вечерние и ночные страхи казались… ну, не беспочвенными, конечно. Но гораздо менее пугающими. Гораздо менее реальными. Он – здесь? Да с чего бы. Во-первых, она убежала от него. Он ищет ее в Москве, и он не найдет ее в Кавенецке. Во-вторых, был бы он здесь, давно бы дал о себе знать. Он не тот, кто умеет терпеть.

Саша плеснула в лицо, смывая эти мысли вместе с водой. Обвела пальцем слив, закрыла кран и отправилась завтракать. Не стоило опаздывать на планерку. А до того, как выйти из дома, она планировала хотя бы начать делать образец обзора печати – закончить нужно было к зачетной неделе. Забавно: одногруппники судорожно искали московские издания, которые согласились бы дать нужные материалы, а она, Саша, собиралась делать все это на примере «Кавенецких известий», никого не спрашивая. Все нужные материалы были в ее распоряжении. Больше того, часть нужных материалов она сама и создала.

Мама, как всегда, ушла рано, папа работал в ночь и все еще не пришел. Саша налила кофе, нарезала бутербродов – часть на завтрак и часть в контейнер на обед. Подумала, поглядела в окно – в это царство солнца, где ветви уже налились зеленым, и этой зелени было пока совсем мало, но все же уже нельзя было игнорировать ее среди серости, – и добавила в кофе молоко и сахар. Лучший напиток.

В первый раз в этом году надев легкую куртку, Саша вышла в подъезд, заперла дверь и, поправляя на ходу рюкзак, побежала вниз. Мазнула взглядом по почтовым ящикам; в прорези их ящика, старого, с облупившейся голубой краской белела бумажка. Саша выдернула ее из щели. Тонкий белый конверт, можно сказать, из кальки. Просвечивающие буквы – которые при желании легко было разобрать.

Са-ша, привет.

Руки превратились то ли в лед, то ли в мрамор. Конверт выпал. Саша нагнулась, подобрала его и надорвала. В ладонь лег такой же тонкий полупрозрачный лист кальки.

Я знаю, ты слышишь меня. Знаю, что чувствуешь мое присутствие. Это захватывает, да? Мы оба знаем, что происходит. Тебя пугает и возбуждает мысль, что я могу быть где угодно и даже совсем рядом. Страх и страсть часто идут рука об руку – не бойся этого, Са-ша. Я вижу твои мысли. И я знаю, что ты хочешь продолжения этой игры.

Ты пугаешься своих собственных желаний, но ты ведь уже поняла, что истинное удовлетворение – это преодоление страхов? Я уверен, что поняла, – может быть, глубоко внутри. Может быть, ты еще не даешь себе думать об этом, но эта мысль внутри тебя – и этим письмом я поднимаю ее на свет.

Я жду нашей встречи. Я жду, когда игра станет реальностью. Но это случится, только когда я захочу, а пока наслаждайся на расстоянии, Са-ша. И позволь мне небольшую вольность в подписи.

Твой всюду присутствующий.

Страх опустился тяжестью вниз живота. Разлегся и потянул к земле. Саша стояла так секунду, две, три – пока не сообразила, что она прямо перед окном подъезда, между этажами. Можно запросто забраться на козырек над дверью и по трубе или пожарной лестнице влезть выше. И увидеть ее. И добраться.

Если он сумел добраться до почтового ящика, значит, он был в подъезде. Значит, смог проникнуть внутрь. Значит, может сделать это еще раз. Значит, возможно, он тут прямо сейчас.

Очень медленно, на стеклянных ногах, которыми ни в коем случае нельзя было ни за что запнуться, иначе бы они, а следом и вся она рассыпались на осколки, Саша попятилась. Ступени казались бесконечными, высокими, тело не слушалось, мысли пропали. Страх тянул к земле, заставлял прямо здесь опуститься, прижаться, слиться с полом. Сверхусилием Саша добралась до двери квартиры. Открыла ее. Ворвалась внутрь. Навалилась спиной. Она забыла про сердце, про ноги, про чужой взгляд. Только страх тянул к земле как магнитом.

Саша плотно закрыла дверь. Оба замка на максимальное число оборотов. Щеколда. Повернула до упора ручки на всех окнах. Задернула шторы. Руки не тряслись, внутри было холодно. Она запрещала себе вообще о чем-либо думать, пока совершала приготовления.

Очень хотелось пить, но, когда она забилась в свою комнату, закрыла дверь и придвинула к ней комод, сил, чтобы подавить страх, уже не осталось. Она не смогла пересилить себя и выйти на кухню.

Она забралась в кровать в ботинках и куртке. Спряталась под одеялом и пледом. Где-то сверху двинули стул, скрежет прошел по нервам и растекся липким и жирным страхом, как если бы на голову вылили сырое яйцо.

Саша сглотнула. Затошнило. Она скатилась с кровати, нашарила стакан с карандашами, высыпала их на стол. Ее вырвало в этот стакан.

Саша по полу, на четвереньках, обползла кровать и затаилась с противоположной стороны, как можно дальше от окна и от двери. Подтянула к себе плед. Накрылась им. Дышать внутри было тяжело, влажно и сложно. Саша хотела позвонить отцу; Саша боялась отца. Саша хотела позвонить маме; Саша боялась телефона. Саша хотела докричаться до Вадима через ноутбук. Ноутбук лежал на столе у стены. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь комнату и только потом взять. Затем вернуться за кровать, под плед. При мысли об этом Сашу тряхнуло и снова вырвало.

Щелкнул какой-то рубильник в соседней квартире, забормотал телевизор, а в Саше будто включили обоняние. Кислый запах добрался до ноздрей, разлился внутри поверх сырого яичного страха. Скребло и корежило, словно Сашу вывернули и пропускали теперь через жернова. Это было не больно. Это было бесконечно тесно, бесконечно опасно, бесконечно парализующе.

Невозможно было двинуться. Можно было только слабо, мелко, изредка дышать. Можно было разглядывать, как солнце пробивается сквозь щель в шторах и поблескивает в луже рвоты. Можно было слышать, как поворачивается в замке ключ. Четыре раза верхний замок, пять – нижний. Потом звенит звонок. Потом кулаки начинают бить в металлическую створку.

Саша сообразила, что не только он, но и отец, и мама, и кто угодно не сможет войти в квартиру, пока она не отодвинет щеколду.

Но это значит, что ей нужно будет встать. Пройти по темной зашторенной квартире, полной чужих звуков и запахов. Выйти в прихожую. Потянуть щеколду. Самой открыть дверь – скорее всего, именно ему.

Голова дернулась вперед и вниз, словно Саша подставляла ее под топор.

Ей захотелось отключиться или умереть прямо тут и сейчас, чтобы только не ощущать страха.

В дверь колотили так, что стук заглушал телевизор и сердце.

Звонили телефоны – стационарный и мобильный.

Саша завернулась в плед, кое-как отодвинула комод настолько, чтобы суметь пролезть в щель. Поползла к прихожей.

– Саша, это я, открой! – кричал папа. – Саша! С тобой все хорошо? Саша! Я вызвал МЧС, держись там! Сашка! Сашка, открой!

Саша сидела, вжавшись в стену у двери. Ей казалось, что он – рядом с отцом по ту сторону стены. Или что он приедет вместе с эмчеэсовцами. Или что никакого его нет, и ее тоже уже нет, и ничего нет, только пахнет сырыми ботинками и рвотой.

– Са-ша, – услышала она и наконец отключилась.

Глава 6–1

Я пишу тебе письмо

Мрачная пугающая эйфория. Она начинает завладевать мной – как тогда. Я вижу, что письма наконец приносят настоящий результат: не страх, но интерес. Особый интерес. Тот, которого я жду. Жаль, что это и во мне рождает нетерпение и трепет. Я не хочу поддаваться эмоциям, но это так соблазнительно – окунуться в них, испить сполна. Ты смеешься надо мной, Са-ша. Ты упираешься и убегаешь, не желая признавать ни того, что я владею твоей жизнью, ни того, что я управляю твоими мыслями. Ты упираешься, убегаешь и поэтому так манишь меня.

Я пишу тебе письмо. Мне впервые хочется сделать это от руки. Я выбираю кальку – хрупкую, как весенний лед, с которого барабанящий апрельский дождь смоет чернила. Выписывая буквы, я представляю твое лицо.

Побелевшая кожа. Резкий румянец на скулах – так бывает всегда, когда ты волнуешься и боишься. Длинные темные ресницы. Иногда ты подкрашиваешь их, и взгляд становится совершенно… умопомрачительным.

Твою реакцию.

Ты встряхиваешь головой. Ты веришь во все сразу. Ты не сомневаешься, от кого пришло это послание. И делаешь верные выводы. А чуть отросшие черные волосы отбрасывают тени на лоб и щеки, рассыпаются по лицу.

Твои мысли.

Ты думаешь обо мне. Ты думаешь обо мне. Ты думаешь обо мне.

И все-таки я решаю, что не стану следить за тобой, когда ты будешь читать это. Пусть этот момент достанется только тебе.

Я гуляю по городу. Всматриваюсь в то, как приходит весна. Я ошибался, Кавенецк вовсе не такой безликий, как мне казалось. Кукольная ярмарка вдыхает в него жизнь. Все мероприятия проходят в парке возле гостиницы, но дыхание ярмарки чувствуется по всему городу: конфетти в лужах (тебя это наверняка выводит из себя, моя маленькая экозащитница), запахи попкорна и шашлыков в прохладном воздухе, обрывки газет и афиш – пестрых, кукольных, уводящих в сказку. И музыка. Музыка, которая постоянно доносится ветром.

Кукольная ярмарка – вот что отличает Кавенецк от всех прочих городов. Он оживает, наливается цветом, злобой, силой. Ярмарочной, кукольной красотой.

Ты. Ты должна была покориться и сдаться сразу же, прийти ко мне с опущенной головой и горящими щеками. Но ты не только убегаешь – ты продолжаешь жить свою маленькую жизнь, моя черная мышка, моя непокорная Сашка. Вот что отличает тебя от прочих.

Так, может быть, ты все-таки не нужна мне? Может быть, я зря ловил тебя, зря лелеял в твоей голове верные мысли? Может быть, ты не моя?

И я зря приехал сюда. И мне следует вернуться. Позабыть обо всем. Перестать думать о тебе – и о прошлом. Вести себя так, как полагается вести человеку, который отсидел, исправился, искренне сожалеет и раскаивается в содеянном. А, Са-ша?

Я смотрю на набухающие почки, на редкую смелую зелень, на плывущую по луже газету с твоей статьей. Пахнет влажной землей, дождем и горячим хлебом. Эти запахи уводят от мыслей, возрождают к жизни. Я могу начать все еще раз. Я могу не совершать ошибки – пока с этой дороги еще можно свернуть. Я могу забыть о тебе.

Я могу забыть о тебе.

Я иду вдоль кирпичной стены без окон. Слева хрущевки и тополя, канавы с мутной водой и отражающиеся в них ветви. Справа бесконечная стена, в которой нет, кажется, никаких отверстий; только громадные ворота, обшитые стальными листами и знаками. Я вдруг понимаю, что это. Сверяюсь с картой и вижу, что догадка верна.

Это тюрьма.

За стеной лают собаки.

Я поднимаю голову и вижу камеры и колючую проволоку сверху.

Черный стальной шар подскакивает внутри, бьется о меня, о ребра, ударяется о сердце и лопается, выплескивая память и грязь. И в этот же миг начинается дождь – сразу, резко. Апрельский барабанящий дождь. Он смывает грязь и чернила, но не смывает память.

Я дохожу до конца стены, и за ней вновь открывается город: круглая клумба у магазина мебели, рекламный щит и фонарный столб, ряды крыш, уходящие за мост, и фисташковые, налитые предвкушением голые кроны. Еще я вижу указатель:

«Улица Ленина.

Улица Оловянная.

Мебельная фабрика „Кавенецк-Мебель“».

Кого я обманываю? Я в Кавенецке. Я в глухой провинции далеко от Москвы. Я приехал сюда с одним только ноутбуком в сумке. Я приехал сюда за тобой следом.

И я приехал сюда за тобой.

Я иду в «Горький». Сажусь за твой столик в зале-библиотеке. Прошу у официанта ручку, достаю хрустящую ледяную кальку, разглаживаю ее на столе, рассматриваю чаинки в чайнике с черным чаем.

Са-ша, привет.

Я почти вижу, как там, в будущем, ты вздрагиваешь, читая это. Я становлюсь хозяином твоих мыслей, Са-ша, – даже тех, время которых еще не пришло.

Я знаю, ты слышишь меня. Знаю, что чувствуешь мое присутствие. Это захватывает, да? Мы оба знаем, что происходит. Тебя пугает и возбуждает мысль, что я могу быть где угодно и даже совсем рядом. Страх и страсть часто идут рука об руку – не бойся этого, Са-ша.

Я твоя тень. Ты сама дала мне в руки все карты и нити. Мне так легко проникнуть в любой уголок твоей жизни, твоей квартиры, твоей головы. Осталось совсем немного.

Ты пугаешься своих собственных желаний, но ты ведь уже поняла, что истинное удовлетворение – это преодоление страхов? Я уверен, что поняла, – может быть, глубоко внутри. Может быть, ты еще не даешь себе думать об этом, но эта мысль внутри тебя – и этим письмом я поднимаю ее на свет.

Ты прочтешь это. Ты не сможешь удержаться от того, чтобы не вскрыть конверт. И то, что ты прочтешь это письмо, будет в некотором роде ответом, самым красноречивым ответом и подтверждением моей власти над тобой, моего контроля над твоей жизнью.

Я жду нашей встречи. Я жду, когда игра станет реальностью. Но это случится, только когда я захочу, а пока наслаждайся на расстоянии, Са-ша. И позволь мне небольшую вольность в подписи.

Твой всюду присутствующий.

Моя черная мышка, моя непокорная Саша. О, как я жду нашей встречи.

Калька морщится, хрустит и рвется под пальцами. Упирается и выскальзывает, совсем как ты.

Глава 7

С отцом в питер

– Сашка. Сашок…

Она и не помнила такого растерянного голоса у папы.

– Что случилось? Ты же знаешь, ты можешь сказать мне. Если надо, я не скажу ни маме, никому. Саш?

Она посмотрела на папу. Его лицо расплывалось из-за слез. Все вокруг расплывалось и подрагивало, словно земля тряслась – или что-то непрестанно вздрагивало внутри. Саша протянула руку, чтобы найти опору; папа вложил в руку что-то; салфетку. Саша прижала салфетку к лицу.

Папа обнял ее, и, когда его рука легла на плечи, когда Саша уткнулась лицом ему в грудь, что-то яростно забушевало внутри, она попыталась вывернуться, мысленно крикнула: «Это же папа!» – и все равно не смогла перебороть себя и вырвалась из его объятий.

– Пусти! Пусти меня! Я…

Ком в горле, страх, трясущиеся руки, невозможность собрать слова, себя, хоть что-нибудь из осколков. Все-таки рассыпалась.

– Мне пришло сообщение еще в Москве…

Слезы. Какая-то бесконечность слез, нескончаемые потоки, выворачивает наизнанку, страшно, страшно, страшно, папа не может оказаться им, нет, нет, нет, конечно, но как тогда он мог узнать адрес, найти квартиру, сунуть письмо в ящик!

– Папа, он преследует меня! Он положил письмо в ящик!

Листок выскальзывает из рук, белеет, как дыра в иную реальность, Сашу затягивает туда, страшно, больно, темно, темно, темно… Она сидит на полу кухни, папа сидит рядом, не касаясь ее; он, кажется, напуган не меньше. Даже папа, даже папа испуган, кто тогда вообще может защитить ее? Папа ничего не понимает. Он что-то спрашивает. Нужно что-то ответить, как-то объяснить ему, хотя бы попытаться.

– Он меня преследует. Он отправляет мне письма. Он знает, где я живу, что я делаю.

Невыносимо.

– Он следит за мной!

Голос срывается на визг, глаза жжет, руки по-прежнему трясутся, Саше хочется затоптать письмо. Папа тянется к кальке, Саша с криком бросается вперед, хватает ее, рвет на мелкие куски, разбрасывает по кухне. Обрывки пристают к мокрым пальцам, челка липнет ко лбу. Саша пытается убрать ее, задыхается, клочки кальки прилипают на щеки. Она видит свое отражение в дверце духовки: черные растрепанные волосы, белые кусочки на красном лице. Сашу тошнит. Это как его печати, его клейма, его пальцы. Сашу страшно тошнит.

– Я боялась сказать. Я думала, что показалось. Что я спряталась. Я думала, это все прекратится. Но он добрался сюда… Я больше не могу притворяться, что ничего нет, не могу, не могу!

Она захлебывается, слезы заканчиваются, глаза жжет, щеки саднит, руки не слушаются. Папа снова пытается приобнять ее, Саша вырывается с криком.

– Я… ты не представляешь, что он писал… Папа, я боюсь. Я боюсь!

Длинные слова даются с трудом. Глотать больно. Говорить страшно. Дышать приходится через силу, Саша почти задыхается, нос заложен, и ей кажется, что кто-то держит ее, не давая встать.

– Он такие мерзкие вещи… косы… Папа, это я виновата, что зарегалась там… Но я не нарочно! Я не знаю, что делать!

Какие-то отчаянные детские оправдания. Вспоминать детали мучительно, да и не нужно. Они всплывают в памяти сами. Они постоянно на поверхности – с самого первого голосового сообщения.

– Я ходила в полицию в Москве. Я написала заявление. Мне сказали, это, возможно, серийный… маньяк… которого… ищут…

Сводит живот, из прокушенной губы сочится кровь. Сашу трясет. Папа заставляет ее проглотить какую-то таблетку, Саша замечает сквозь слезы, что папа сам белый и какой-то неживой, с перекошенным лицом.

Это не может быть он. Это не может быть он!

– Это же не ты, папа?! Не ты? Папа, я боюсь, я боюсь, я боюсь!

* * *

Вечер. Комната родителей. Веки жжет, слезы выплаканы, внутри сухая пустота, во рту горечь. Укол успокоительного. Мама, обнимающая за плечи. Папа на стуле напротив дивана. Задернутые шторы, закрытая щеколда. Слова, проникающие как сквозь вату. Щекотка где-то внутри.

Са-ша.

Саша вскрикивает и вскакивает, мама удерживает ее, Саша падает обратно на кровать, обмякает и снова плачет, хотя кажется, слез уже точно нет. Но, может быть, это не слезы – это страх последних месяцев выходит всхлипами, кашлем, криком; Саша обхватывает себя руками, царапает ногтями предплечья. Мама тоже дает ей какие-то таблетки, сладкий чай, воду. Папа просит показать письма. Саша врет, что все удалила. Она сказала так много страшной правды сегодня, что показать еще и письма нет сил. Кроме того, она и правда их удалила. Удаляла сразу же, как получала. Но потом…

Ей не хочется думать о том, что было потом. Сквозь слезы проступают расчетливые вопросы. Мир по-прежнему расплывается: темная кайма страха, обуглившаяся посеревшая картина – и бронзовые и алые языки пламени по краям. Как буквы в той комнате. Как обруч в цирке. Прыгай, Са-ша. Прыгай ко мне. Прыгай сквозь это обжигающее сияние в свои страхи… туда, куда тебе на самом деле так хочется заглянуть, да?

Саша встряхивает головой. Саша отгоняет видение. Она вслушивается в слова папы:

– Едешь со мной в Питер. Завтра же утром. У меня вахта на месяц. Будешь либо в гостинице, либо со мной. По крайней мере, не здесь.

Саша кивает. И проваливается в черноту.

* * *

Понадобилось чуть меньше часа, чтобы купить билеты. У папы уже был свой, оплаченный компанией, на послезавтра; но он сказал, что они поедут сегодня, и точка. И Саша, и мама согласились. Саша не совсем поняла разговор родителей – почему мама должна или не должна ехать тоже. Голову словно набили опилками и ватой, от долгих слез казалось, что она вообще перестала соображать и воспринимать слова. Но в итоге выяснилось, что мама не едет, а Саша должна собраться и решить все, что касалось билетов.

Это было как повторение бегства из Москвы. Дежавю. Горечь и сухость на языке и трясущиеся руки.

– Мам. Мам, дай, пожалуйста, цитрамон.

Мама принесла таблетку и стакан воды. Саша, невидяще глядя в темно-синее, предвещающее рассвет небо, проглотила кислый цитрамон, запила, ее вырвало.

– Скажешь Вадиму? – тихо спросила мама чуть позже, сидя рядом с Сашей на бортике ванной, гладя ее по мокрым волосам.

Саша мотнула головой – и снова затошнило.

Нет. Вадиму она ничего не скажет. По крайней мере, пока. Может быть, позже. Может быть, сегодня вечером, когда окажется в гостинице в Петербурге. В другой жизни. Это будет даже не Кавенецк, знакомый и понятный. Это будет что-то совсем, совсем иное, чужое место, где ему будет ее не достать, потому что никто там ее не знает – и она не знает там никого. К тому же она постоянно будет рядом с папой. И больше не допустит беспечностей. Но не запрется в номере, не зальется слезами. Она не сделает того, чего он так хочет. Она не испугается.

– Ты говоришь: не бойся меня. Я не боюсь тебя, – прошептала Саша окну, застегнув сумку.

– Саша, выходить пора, – нервно крикнула из прихожей мама.

– Иду.

Она подхватила рюкзак и сумку, поцеловала маму и вышла на лестницу. За пыльными подъездными окнами занимался рассвет – нежно-розовый, мягкий, с усталыми отголосками последнего дня ярмарки. В сыром холодном воздухе далеко разносились поездные гудки.

– Напишите, как сядете в поезд, – велела мама.

Саша покосилась на почтовые ящики. Папа твердой рукой открыл дверцу и пошарил внутри.

– Ничего.

– Напишу, – пообещала Саша.

По маме было очевидно: она очень хочет сказать что-то еще, но сдерживается. Папа обнял ее. Мама обняла Сашу. Папа поторопил:

– Пошли.

И они пошли в розовое и мягкое весеннее кавенецкое утро.

Глава 7–1

Я еду за тобой следом

Я сижу с ноутбуком и наблюдаю, как ты покупаешь билеты. Если бы ты рассказала обо всем Вадиму, он наверняка упомянул бы, что с точки зрения информационных технологий это совсем несложно – если тебе не чинят препятствий – прикрутить к домашнему роутеру небольшое дополнение. И вуаля: входящий и исходящий трафик всех подключенных устройств в твоем распоряжении. Но ты ничего не сказала Вадиму, Са-ша, и даже не подозреваешь, что я уже знаю: ты только что закрыла сайт РЖД, купила билеты на себя и отца на поезд номер пятьсот сорок один Москва – Санкт-Петербург. Вы сядете в поезд в семь сорок две, в Петербурге будете через два часа – этот поезд неторопливый. Два часа – так мало по сравнению с целой ночью по пути в Кавенецк, когда я смотрел на тебя, спящую и тревожную. Но по сравнению с тем, как долго я жду нашей встречи, это ничто.

Покупаю билет на пятьсот сорок первый, убираю ноутбук в чехол, одеваюсь, выхожу из гостиницы и отправляюсь на вокзал. До поезда почти два часа, но мне нужно проветрить голову: ночные заморозки помогут собраться с мыслями и успокоить сердце. Мне все сложней оставаться равнодушным, думая о тебе. Но я все еще должен быть сдержанным, чтобы мышка не ушмыгнула в последний миг.

Спустя полтора часа я наблюдаю, как напуганная, озирающаяся по сторонам мышка забирается в вагон, и вхожу следом. Проводник закрывает дверь. Поезд трогается. Москва и Кавенецк позади, впереди третий, финальный акт нашей сказки, Са-ша. Я шепчу это, глядя на вас с отцом. На миг ты поднимаешь глаза, и мы встречаемся взглядами. Но ты, конечно, не узнаешь меня, да?

Часть 3. Питер

Глава 1

Не волнуйтесь, пожалуйста

Папа отправился на работу, едва успев принять душ и переодеться. Саша осталась в гостинице – с номером рабочего телефона отца, перочинным ножом и строгим наказом не выходить даже в коридор. Дверь закрылась. Саша посидела на кровати с прохладным и скользким покрывалом, вздохнула и подошла к окну. Все происходило так быстро, что она не успевала сообразить, что творится, как оказывалась в новом месте, в новых декорациях, рядом с новыми людьми – но с прежними мыслями в голове.

Саша осторожно отодвинула штору. Ее жизнь в последнее время напоминала сцены фильма, локации компьютерной игры, кадры, скачущие пунктиром, словно пленку протаскивали сквозь узкое горлышко, прежде чем вывести на экран. Кадры мерцали и обрывались, складывались в кривую нелепую последовательность, душили, жали. Пиксели бились, все кругом казалось ненастоящим.

И тем не менее за окном серело питерское утро – уже почти день. Не верилось, что этой ночью Саша успела поплакать в своей постели в Кавенецке, провести несколько часов на жесткой полке в плацкарте, посидеть на вычурной кровати в отеле, затерянном в переулках возле Новой Голландии[35]. Она и не знала, что в Петербурге есть такой остров. Папа сказал, они сходят прогуляться туда, когда он вернется.

После приезда они позавтракали в ресторане внизу – наскоро и в почти пустом зале. Саше кусок не лез в горло, она выпила только две чашки кофе, и теперь ее потряхивало. Она стояла, держась за подоконник, вглядываясь в крыши, деревья, дороги, в небо чужого города. Несмотря на то что почти всю жизнь Саша провела так близко к Питеру, она ни разу не была здесь прежде, и теперь к усталости, к страху, к усталости от страха все же примешивалось любопытство – совсем как зеленая дымка среди стен и луж за окном.

Саша подумала, что нужно взяться за дело, чтобы как-то переключить мысли. Может быть, еще раз написать маме. Написать Вадиму, хоть как-то объяснить, отчего она сорвалась так резко, куда исчезла. Написать редактору из «Известий» – о том, что сегодня в редакцию она не придет, и завтра тоже. Пожалуй, подойдет то самое письмо, что она несколько недель назад отправила в «Эклектику», – только поменять название организации… Саша нервно рассмеялась. Задернула штору и отошла от окна. Дежавю.

Это не со мной. Этого не может происходить со мной. Я сплю.

Может быть, действительно стоит попробовать уснуть. Сложно после двух чашек кофе – и все-таки куда проще после бессонной ночи. Саша стянула свитер и джинсы, забралась под одеяло в рубашке. Сверху накрылась покрывалом. В номере было сумрачно и прохладно. Она представила охрану в холле, горничных на этаже и лифт, который отвозил наверх только по карточкам гостя. Ей стало чуть спокойнее. Она выбралась из кровати, вытащила из рюкзака нож и положила под подушку. Снова легла. Закрыла глаза.

Уснуть так и не получилось – рваная дерганая дрема, прежние кошмары вперемешку с выдержками из статей: ее собственных и вымышленных, посвященных серийному маньяку. Саша вздрагивала, просыпалась несколько раз – духота, влажная подушка, сбившаяся простынь – и засыпала снова. В какой-то момент кто-то включил музыку за стеной, где-то загудел пылесос, снаружи зашумели машины. Саша лежала в полусне, глядя в мутно-серый потолок, ловя свет, сочащийся между штор. Можно было достать беруши или встать и заняться делом, но Саша продолжала лежать – в неудобной позе, в жаркой постели, с затекшей рукой, – не двигаясь, не думая, молча. Сколько прошло времени, она не знала. Очнулась от резкой трели. Звонил телефон на тумбочке рядом с кроватью. Саша подняла трубку, почти уверенная, что услышит: «Са-ша. Привет».

Но вместо этого в трубке прозвучало совсем другое. Бодрый веселый голос уточнил:

– Добрый день! Вам нужна уборка в номере?

– Н-нет, – пробормотала Саша.

– Поняла. Хорошего дня!

Гудки.

Саша положила засаленную белую трубку на аппарат; клавиши обрамляла светло-коричневая кайма; наверное, телефоном пользовались нечасто. Веселый, полный жизни голос все звучал в ушах. Саша огляделась, сев в кровати. Да в конце концов, не кончена же жизнь!

– Ты просишь не бояться тебя. Я тебя не боюсь, – сосредоточенно произнесла она, глядя в черный телевизор на стене напротив. – Но на самом деле ты хочешь, чтобы я боялась и тебя, и себя. Я не буду.

Она поднялась и умылась. Надела свежую футболку. Расчесала волосы – после того, как она остригла косы, волосы словно погустели и росли удивительно быстро. Села за стол, открыла ноутбук, подключилась к местному вайфаю.

Мам, все хорошо. Папа ушел на работу, я в гостинице. Тут здорово, завтрак был вкусный, я не голодная, не переживай.

На самом деле от голода в животе урчало, но выходить одной до ресторана или, тем более, искать магазины поблизости – решиться на такое Саша определенно не смела. Но мама ведь положила им с собой еду в поезд – которую они даже не тронули. Зато теперь Саша набрала воды в чайник, отыскала в ящичке стола пакетики с чаем и кофе, заварила себе крепкого черного и вытащила мамины припасы на скорую руку: бутерброды, печенье, яблоки.

Вадим, привет. Прости, что не предупредила, но мне пришлось срочно уехать в Москву, это из-за газеты. Я потом все расскажу подробно. Пожалуйста, не волнуйся, все хорошо.

Вранье, вранье, вранье. Снова вранье. Может быть, если бы она сразу рассказала родителям правду, всего этого удалось бы избежать? Но сделанного не воротишь, а как рассказать правду Вадиму? Какими словами?

Саша вспыхнула, понимая, что не выдержит этого еще раз – рассказать все Вадиму. Даже урезанную версию. Нет. Нет. Нет.

Она съела все, но по-прежнему чувствовала себя голодной. Заглянула в крохотный холодильник под столом. Там обнаружились орешки и шоколадки; Саша посмотрела на цены и решила, что потерпит до прихода отца. Но терпеть не пришлось: папа заказал сырную пиццу в номер.

«Моей принцессе» – было написано на коробке.

Саша, которая пережила легкий приступ паники, когда открывала дверь (хоть папа и предупредил о доставке), прочла надпись и засмеялась. Открыла коробку, откусила здоровенный кусок. «Моей принцессе». Папа называл ее так в детстве. Очень-очень давно. Когда у нее было розовое платье с золотой вышивкой по рукавам и подолу, с розовым поясом и розовыми лентами по манжетам.

Пап. Люблю тебя.

Защемило в груди. Она опять подумала о Вадиме, у которого отца не было. Подумала об Арине, у которой тоже не было отца. Подумала обо всех, у кого не было папы, который называл бы дочь: моя принцесса. Что-то сильное и теплое распустилось внутри, как горячий цветок, до слез и комка в горле.

А еще Саша подумала, что здесь, в другом городе, рядом с отцом, до нее не доберется никто. Она съела еще кусок пиццы, открыла новый текстовый файл и взялась за образец обзора печати, который так и не начала вчера в Кавенецке.

Что ж. Не все выходит так, как мы планируем. Но кое над чем мы властны. И если заняться этими, подвластными нам вещами, жизнь потихоньку возвращается под контроль – или хотя бы его иллюзию. А это все равно легче. Это позволяет добраться, дожить до света.

* * *

Папа пришел в половине седьмого. Было еще совсем светло, и они решили прогуляться по окрестностям, а заодно найти, где поужинать. Неторопливо смеркалось и холодало, и уже через полчаса они зашли в маленькую золотистую кофейню. Выбрали укромное место на двоих – Саша сразу же привычно направилась в угол, и там обнаружился керамический стол рядом с подоконником, заставленным горшками с цветами. Оказалось, что это не совсем кофейня, а скорее пекарня, но искать что-то еще ни у папы, ни у нее самой желания не было. В итоге Саша взяла горячий шоколад, папа – зеленый чай с жасмином, и на двоих – «Классический пирог с мясом и грибами» весом почти килограмм.

– Тебе грибы, мне мясо, – сказал папа. – Что не съедим, то возьмем с собой. – Потом осторожно добавил: – Ты как?

День накануне казался вырезанным из чужой жизни. Саша постаралась ответить не напрягаясь:

– Нормально.

– Если ты хочешь обсудить что-то – я готов.

Саша вспомнила белое папино лицо, когда она рыдала накануне. Задумалась, чего стоила ему эта фраза – чего стоило произнести ее так спокойно и внятно. Потянулась и взяла папу за руку.

– Я не хочу. Но если захочу – я скажу.

Папа кивнул. Со звоном положил на блюдце маленькую ложку.

– Я видел, тут мороженое называется «Единорожек». Давай возьмем мороженое, принцесса?

* * *

К следующему утру аппетит вернулся в достаточной степени, и Саша смогла по достоинству оценить местный завтрак. Творог с фруктами, тост, овсяная каша, еще две чашки кофе. Да, вчера ее потряхивало – но все-таки это было от страха и бессонной ночи. Сегодня все будет по-другому.

И все действительно было по-другому: когда папа ушел, Саша, вернувшись в номер, заварила чай, открыла ноутбук и погрузилась сначала в учебу, а потом в работу. Дело шло удивительно споро, она чувствовала легкость в теле и в мыслях, сама не понимая, что изменилось. Отчего-то отступил страх – может быть, потому, что бояться постоянно было уже невозможно. И на контрасте со вчерашней бессонной серостью сегодняшнее пробившееся сквозь тучи солнце помогало сосредоточиться, успокоиться и взять себя в руки.

Доклад о портретном очерке. Домашка по литературному редактированию – вычеркнуть сорок строк из предпечатной газетной полосы. Сообщение от Оксаны.

Привет, Вадим! Ты не обиделся, точно?

Нет. Но ты, конечно, резкая. Как дела?

Практически то же самое для «Известий»: сократить черновик пострелиза ярмарки. Вычитать заметку. Посмотреть, что подобрал бильдредактор. Параллельно – сообщение от Арины и огромное письмо ей в ответ: про все и по-честному. Хоть с кем-то можно быть честной до конца… почти до конца.

Да потихоньку. Вот заканчиваю с учебой на сегодня. А у тебя как в институте?

Готовимся к зачету по экономике.

Доклад по отличиям в освещении работы ООН в СМИ разных стран. Согласование ярмарочных фотографий.

Саша повертела головой, разминая шею, сделала зарядку для глаз. А когда вернулась к ноутбуку, обнаружила очередное сообщение от Вадима:

Саш, с тобой точно все хорошо?

Екнуло внутри.

Да.

Ты правда так резко уехала.

Я же сказала, это из-за Эклектики. Не волнуйся, пожалуйста.

Если что, ты можешь рассказать мне.

Не могу, Вадим. Прости. Не могу.

Да, я понимаю. Не переживай.

Подготовка вопросов для интервью с главой управления образования Кавенецка – ежегодная статья в преддверии выпускных.

Звонок с местного телефона.

– Добрый день! Вам нужна уборка в номере?

– Нет. Спасибо.

Солнце, бьющее в стекла, и первый в году теплый день.

* * *

Бежали дни. На Питер наступала весна, и вечерами они с папой гуляли дольше и дольше, правда, никогда – до полной темноты. Страхи отступали, приходили новые и новые задания: из «Эклектики», из «Известий», из чата группы. Время до полудня Саша тратила на учебу, время после – на работу и стажировку. И удивлялась сама – тому, как легко у нее получилось устроить все это, как неожиданно она оказалась сначала в Кавенецке, потом – в Питере; какие мрачные жуткие вещи привели ее к такому положению дел. Удивлялась и словно со стороны смотрела на эту хмурую девушку, склонившуюся за столом в недорогом и полупустом гостиничном номере. Она щелкала по клавишам, делала заметки в блокноте, переписывалась с одногруппниками и коллегами, иногда улыбалась. Иногда задумывалась. Иногда срывалась, заходила в режим «инкогнито» и начинала искать.

🔍 симптомы посттравматического расстройства|

🔍 как справиться с тревожностью|

🔍 мне кажется меня преследуют что делать|

🔍 серийный маньяк насиловал девушек с длинными косами|

🔍 почему мне снятся повторяющиеся сны|

🔍 почему мне снятся эротические сны|

Снова вопросы для интервью. Заключение в докладе о портретном очерке. Болтовня с Оксаной – про работу и просто так.

🔍 как перестать видеть эротические сны|

🔍 как контролировать свои эмоции|

🔍 психология маньяков|

🔍 мне страшно|

– Пап, – сказала она как-то, когда они бродили по Большой Конюшенной в поисках пышечной. – Давай купим газовый баллончик.

Папа нахмурился. Молча взглянул на нее, а потом полез в свою сумку. Вынул и с кривой улыбкой вручил ей продолговатый, совсем крохотный баллончик, который запросто мог уместиться в ладони.

– Спасибо, – сглотнув, сказала Саша. – А еще…

Папа кивнул, ободряя, но она запнулась. Слова, всего лишь слова, их так просто произнести. Но, кажется, не в этот раз.

– А еще я, кажется, уже хочу спать, – очень вяло и очень неправдоподобно зевнула она. – Папа… пойдем в гостиницу. А еще – ты совсем не рассказываешь, как у тебя дела тут. Расскажешь?

Глава 2

Я тону, я тону, я тону

Как-то утром, вернувшись с завтрака – круассан с маслом, каша, капучино и пирожок, – Саша выглянула в окно и поняла, что чешутся руки. Чешутся нарисовать то, что она видит: ряды крыш, трубы, выглядывающие кирпичи в старых стенах, провода, трамвайные линии и далеко-далеко – блеск Невы. Или какой-то другой реки, которая там текла. Сколько она не рисовала? С тех пор, как удалила страницу и группу? Уже несколько недель… С ума сойти. Она никогда, никогда, сколько себя помнила, не делала таких перерывов.

Саша отодвинула ноутбук и грязные чашки, освободила пространство, заточила карандаш и подвинула стол так, чтобы было видно пейзаж за окном.

Черный квадратный блокнот в две ладони, линер 0,5 и карандаш. Ее стандартный выбор, привычный и постоянный.

Рука слегка дрожала от предвкушения. Саша вздохнула – и начала.

Какое же это наслаждение. Словно сотню лет не трогала карандаш. Скрип графита по бумаге. Шорох листов, сухость, когда бумаги касается кожа. Крошки обломившегося грифеля, заточенного слишком остро. Деревянная стружка. Смазанные штрихи. Саша поднесла скетч к лицу и вдохнула; ей всегда нравилось представлять, чем пахнет рисунок, и иногда удавалось услышать запах. Этот скетч пах просыпающейся рекой и асфальтом, масляной выпечкой и кофе из бесконечных питерских лавочек и кофеен. И – свободой. И – страхом. Страхом пахло все.

* * *

Привет, как дела?

Да вроде бы все в порядке. А ты как? Как там экономика?

Пока жива. Саш, все хочу спросить, почему ты удалила свою группу?

Ну… считай, что это был творческий кризис.

Саш, у тебя точно все хорошо?

Правда, Вадим.

Мне кажется, ты сердишься на меня за ярмарку.

С чего?

Молчишь, пишешь реже обычного, плюс мне показалось, что, возможно, я тебя обидел.

Да ну перестань. Глупости.

Я вообще не хочу как-то давить, но мне правда кажется, что у тебя что-то случилось. Если что…

Я помню.

Да, у меня что-то случилось. Еще какое «что-то». Но я не могу рассказать тебе об этом, Вадим. Я не могу даже сказать, где я на самом деле. Потому что вдруг ты – это он.

* * *

Каждый день время до полудня превращалось в сумасшедшую гонку: статьи, вопросы, билеты, чаты, задания и задачи, фотографии, доклады и отчеты. Каждый вечер, когда, возвращаясь все позже, с работы приходил папа, превращался в окошко в детство. В те времена, когда он оставался с Сашей, если она болела, когда они ходили гулять на выходных или на праздник, и были такие же ясные прохладные весны, воздушные шары, крохотная листва, качели и печенье прямо на улице грязными руками – пока мама не видит. Каждая ночь становилась кошмаром, когда к ней снова приходили сны, воспоминания и письма.

Папа предложил ходить в спортзал при гостинице. Саша спустилась туда один раз. И поняла, что видит его в каждом мужчине. Она попыталась преодолеть себя. Она устала, устала, устала бояться. Устала – но не перестала. В зал она больше не пошла.

На рассвете, вынырнув из очередного кошмара, она задумалась, что дальше. Сколько еще это будет длиться. И как ей жить потом. И будет ли это потом – или все теперь всегда, до самого конца, будет как сейчас.

«А еще я хочу начать собирать коллекцию оружия» – вот что на самом деле она хотела сказать папе, когда они искали пышечную.

– Пап. Мы можем сходить в магазин с оружием? Как его вообще продают? Нужна какая-то лицензия на ножи?

Как же выбешивал этот постоянный страх. Как же хотелось жить нормальной жизнью. Как же хотелось вернуться в тот чертов день, когда она зарегистрировалась в чертовом «Переиграй», и откатить все назад!

серийный маньяк косы изнасилование жертвы

рассказы жертв серийных маньяков

почему некоторые женщины хотят чтобы их изнасиловали

что со мной не так

социальное одобрение и неодобрение откуда пошло

мне страшно

мне страшно

мне страшно

* * *

Сны стали ежедневной пыткой. Саша называла их «ночные свидания». Она хотела попросить папу купить «Цеплекс», но рецепт остался в Кавенецке. Да и признаваться в том, что, ко всему прочему, она еще и успокоительные принимает…

Придется терпеть.

Светлые обои с кривоватым тиснением. Стол, который она почти полностью очистила от пыли, и стул, который стал почти удобным. Ручка, карандаш, перочинный нож. Вызубренный наизусть вид из окна. Пирожки с капустой на обед, припрятанные во время завтрака. Кофе и горький черный чай. Потек на стене – наверное, номер когда-то затопили соседи сверху – и скол кафеля на полу в ванной около раковины. Гудение пылесосов, смех и разговоры горничных, стук бутыли, которую меняли в кулере в конце коридора. Щелканье магнитных замков в соседних номерах. Глухой резиновый чпок рамы, когда ее открываешь. Запах чего-то свежего и химического после уборки, линялый ковролин, нитки, торчащие из наволочки. Одинокие пустые ночи, когда папа задерживался или оставался на ночную смену. Мигающая лампа под потолком и далекие огни за Невой. «Вещи и звуки, письма и мысли – лучшие Сашины друзья».

Время тянулось бесконечно, и порой казалось, что один день вмещает несколько суток. Одуревшая от пирожков, скетчей и бесконечных текстов, она слонялась по номеру, дожидаясь обеда. После, вымыв чашку, от которой не оттирался налет дешевого чая, Саша продолжала бродить по диагонали – от окна к двери – в ожидании следующего великолепного события: ужина.

Безумно долгая первая неделя подошла к концу. Саша все чаще ловила себя на ощущении, будто она заперта в клетке. В безопасной и даже уютной расчудесной ужасной клетке. Однажды она попробовала лечь спать после обеда. Перед тем как свернуться под одеялом, она долго рассматривала нож на тумбочке. Его купил папа. Не боевой, конечно. Но вполне острый. И очень красивый. Резьба, изящный футляр, изгиб, теплая, идеально ложащаяся в ладонь рукоять. Лезвие – холодное, легкое, хищное. Словно нарисованное серебристой гелевой ручкой или ледяной акварелью.

Саша спрятала нож под подушку, к перочинному ножику, и закрыла глаза. Лежать было неудобно, и сон не шел. Зато когда пришел – продлился всего лишь минуту, а потом она отчетливо поняла: кто-то прижимается к ее спине. Кто-то горячий и молчаливый. Кто-то, чья рука обхватывает ее за талию, прижимая к себе. Вторая рука движется к ее горлу, натыкается по пути на ножи. Саша слышит утробный смешок. Ножи со стуком падают на пол.

Саша чувствует, что парализована, обездвижена и почему-то не может говорить. Она открывает рот, и губы тут же чувствуют чужую жесткую ладонь; ребро ладони соленое на вкус. Саша пытается хотя бы замычать – и слышит новый смешок.

– Привет, Са-ша.

Саша, дернувшись, пытается вырваться. Но он держит слишком крепко. Она понимает, что связана. Чужая рука движется по пояснице, по животу, вниз, вниз…

* * *

Она проснулась и увидела, как светится экран телефона.

Са-ша, привет.

Пожалуйста, не волнуйся. Вдохни. Выдохни. Я знаю, что ты в Питере, но я не искал, где именно вы остановились. Но я не могу больше не писать тебе.

Саша медленно взяла телефон в руки. Плотно обхватила корпус. Заблокировала экран. И вернулась в кровать, во власти сна, разгоряченная, униженная, уничтоженная.

* * *

Она ничего не сказала отцу. А что тут скажешь? Все было бесполезно. И все неумолимо шло к логическому концу.

– Сашка, ты какая-то не такая.

Она намазывала масло на круассан. Ей было до такой степени все равно от притупившегося, апатичного страха, что она даже забыла, что эти крохотные пластиковые контейнеры из-под масла на гостиничных завтраках далеко не везде принимают в переработку. Забыла, что лучше вообще не использовать их. Забыла о своих привычках и принципах и думала только о том, что засело в мозгу тяжелой гнилой занозой.

– Саш?

Он засыпа́л письмами ее новый анонимный адрес. Он знал, что она в Питере. Знал, что она с отцом. Саша была уверена, что он знает, где она, – разве можно верить этому «но я не искал, где именно вы остановились»? А даже если так – ему ничего не стоит найти ее. Так какой тогда смысл прятаться? Какой вообще во всем этом смысл?

– Сашка, ты слышишь меня вообще?

– Да, пап?

Тупой серебристый ножик выпал из рук, измазал маслом скатерть, салфетку, клетчатую рубашку.

– Что с тобой? Голова болит?

– Да. Есть немного, – механически кивнула она.

Как бы выпутать из этого папу. Вот бы как-то заставить его отдалится, оказаться от нее подальше. Если уж он не может ее защитить – пусть хотя бы будет не здесь, чтобы не попасть под раздачу, если что. Если что? Саша усмехнулась и испугалась собственного смешка: он прозвучал почти так же, как во сне. Утробно. Глухо.

– Я приду пораньше сегодня. Куда хочешь сходить вечером?

О, ей было без разницы. Она всюду – под его взглядом. Нет ни щелочки, ни щербинки, ни тени, в которой она могла бы спрятаться. Так что – какая разница.

– Пойдем просто по Невскому? – глядя на папу, предложила она. Взрослый, здоровый, сильный и красивый папа. Который, увы, не сможет защитить свою бестолковую, беспечную, полную темных мыслей принцессу.

– Хочешь спрятать дерево – спрячь его в лесу? – хмыкнул папа и допил зеленый чай. – Договорились. – Он поставил чашку. Взял Сашу за руку. Она попыталась высвободиться, но папа сжал ее пальцы. – Саш. Если бы были… если бы было что-то еще, ты бы сказала мне? Я про последние дни.

– Да. Да, я бы сказала тебе, папа, – твердо ответила Саша. – До вечера. Приходи пораньше. Я тут просто с ума схожу от скуки.

О да, куда уж скучнее.

Она сдалась, забросила статьи и скетчи, не открывала рабочую почту – да какая теперь разница. Удивительно, что жизнь за пределами гостиницы, за стенами этого номера и вне этого анонимного адреса, с которого приходят новые и новые письма, еще идет… В течение дня писем было так много, что Саша копила их и читала по три или четыре за раз. Не торопясь, задвинув шторы, томясь от духоты. Стыда. Любопытства.

А потом, однажды, она раздвинула шторы, спрятала телефон и решила, что снова возьмется за текст. Но не за домашки, не за задания «Эклектики» и статьи «Известий». Она попробует написать что-то свое. Что-то абстрактное и спокойное, историю, где нет места тьме, стыду и страху. Письменный мир, в котором она будет контролировать каждый поворот, каждую страницу. Где она сама будет решать, где остановиться.

…мир, в котором она будет контролировать каждый поворот…

Что-то взрывалось, разбивалось внутри Саши. И на экране появлялось вовсе не доброе и абстрактное. На экране возникали вполне конкретные мрачные и подробные строки, которые вполне могли бы стать ответами на все его письма.

Стены плавились и кружились под весенним солнцем, с обоев смолистыми каплями стекала хмурая, сырая, умершая зима. Саша сдалась и начала записывать все его письма, которые удалила. Все, что помнила из них. Она удивлялась, что помнила так много. Так подробно. Это была не добрая светлая история. Это был жуткий дневник последних недель. Это был триллер под названием «Са-ша».

Она пришла в себя, когда позвонила горничная. Попыталась вырваться из вязкой, липкой, заставляющей потеть тьмы, принялась искать питерских эковолонтеров и даже записалась на субботник завтра утром – наверняка папа согласится, он ведь не работает завтра, наверняка пойдет вместе с ней…

Кровать подрагивала и двигалась, стул притягивал и не выпускал. За окном вращался день, и Нева обвивала Землю.

– Кого ты обманываешь, Саша? – вслух спросила она сама себя. И рассмеялась в зеркало, в черные расширившиеся зрачки, поглотившие радужку, в белое лицо. – Меня ты не обманешь.

Что-то писал Вадим. Лена. Арина. Оксана. Редактор «Известий». Саша выплывала, вылезала, выпутывалась из паутины, только чтобы ответить маме. Сердце колотилось. В середине дня она снова забралась в кровать, накрылась с головой и в темноте пыталась унять сердце.

– Кого ты обманываешь, Саша?

Когда питерское солнце пошло на закат и река заблестела, превращаясь из стальной полосы в вишневый компот, позвонил папа.

Посверкивал на столе нож.

– Саш, я задержусь. Раньше девяти точно не приду. Не хандри там, ладно? Хочешь пиццу?

– Я хочу, чтобы ты пришел, – чуть не плача, выдохнула Саша.

Я хочу, чтобы ты пришел, папа. Чтобы ты выдернул меня из этих мыслей. Я уже не могу одна! Я вот-вот растворюсь в них. Меня утянет. Меня вот-вот утянет. Папа! Папа, пожалуйста, приходи!

– Но пицца – тоже классно.

Я тону, я тону, папа.

– Саш, я вот еще что подумал. Ты же вообще не спишь, по-моему, ночью. Не девочка, а половина панды. Давай попробуем психотерапевта найти. Прям тут, в Питере.

Сердце пропустило удар. Все внутри крикнуло: да! Саша выдавила сухо:

– Нет.

– Нет так нет, – очень легко сдался папа. – Тогда… до вечера?

– До вечера, пап.

– Как обычно, «Четыре сыра»?

– Как обычно, «Четыре сыра».

Саша упала спиной на кровать. Кружились стены. Люстра то опускалась, то поднималась к самому потолку, становилась плоской, превращалась в паука.

Психотерапевт. Это новая пачка «Цеплекса». Это ночи без снов. Это механический и глухой покой внутри.

Это проговорить свои эмоции снова. Постороннему человеку. Учитывая, что он все знает, все видит, достанет ее где угодно. Он все еще не до конца внутри ее головы. Но если он узнает, что она отправилась к психотерапевту, для него недолго останется тайной то, что она расскажет врачу.

Это быть осужденной. Это непременно быть осужденной за все: от вечеринки с «Фатумом» и «Контрсталией» и графы «О себе» до мыслей, чувств и желаний сегодня, сейчас, в этот самый миг. А это значит – вина и стыд станут еще сильнее. Как люстра-паук, спустятся и вонзятся. Вцепятся и не отпустят. Совсем как он.

А мысли, картинки, письма продолжаются, продолжаются, продолжаются…

– Саш… – Папа все же попробовал поднять тему еще раз, уже почти ночью – он задержался до одиннадцати, пришел усталым и серым: что-то не ладилось на их стройке. – Давай все-таки попробуем… с психологом.

– Пап, я и так живу тут незапланированно. Это офигеть как дорого: эта гостиница, и вся еда тут, и наши прогулки… Пап. Папа, это просто очень дорого. Давай, пожалуйста, не будем.

Лежа в кровати, Саша перебирала в голове то, что чувствует, – как страницы, переложенные сухими листьями, как флакончики с ароматами, как грязные шелковые футболки и кружева.

Тревога. Страх. Усталость от постоянного напряжения. А еще все-таки надежда на спасение или развязку. А еще – уже совсем раскрошившаяся, как корка вчерашнего пирога, иллюзия безопасности, оттого что отец рядом. А еще – желание жить нормальной, самой обыкновенной и скучной жизнью без этих пряток, без этих писем, без…

– Без тебя, без тебя, без тебя! – яростно в подушку закричала Саша. И не помнила даже, как из соседней комнаты прибежал папа, тряс ее за плечи и отпаивал вонючей теплой водой.

Глава 2–1

Я вижу тебя в прохожих

Я иду от вокзала: через Площадь Восстания, потом по Невскому, где пожилые женщины уже продают нарциссы, подснежники и фиалки. Падает апрельский мягкий и теплый снег, прозрачные раскисшие улицы уходят в бесконечность почти хрустального, почти стеклянного тумана. Мне кажется, в тумане лежит твой предел, перешагнув который уже не вернешься. Свой я перешагнул давно. После него было так много всего, но все это оправданно, потому что в итоге дорога привела меня к тебе. Или – приведет к тебе. Или – ведет прямо сейчас.

Я не знаю, в какой вы гостинице или квартире. У меня удивительно тихое и лиричное настроение в эту неделю, что я хожу по Питеру, высматривая тебя. Ты мерещишься мне в прохожих. Тебя настолько нет рядом со мной, Са-ша, что в конце концов ты оказываешься везде.

Я не узнаю́ себя, думая о тебе. Угадывая, в каком настроении ты сегодня. Выдумывая твои диалоги с той – моей первой. Вы такие разные и, в сущности, такие обыкновенные. Такие необыкновенные для меня.

Снег кружится, пряча в тумане отходящие от Невского переулки. Черные фонари зажигаются совсем рано, всполохами отражаясь в водах реки и каналов. Все кругом выглядит словно на акварельной открытке, на которую пролили воду, и картинка стала неясной и нежной.

О Саша.

Я беру кофе навынос – заметь, я купил термокружку, и больше, по твоему выражению, «не множу одноразовые стаканчики, чтоб они не гнили на мусорке, выделяя метан». Я думаю о том, что было бы, не будь я мной, но будь ты тобой. Мы могли бы встретиться совсем иначе, может быть, совсем случайно.

Летит снег. Улицы сливаются в одно-единственное шоссе, пахнут дождем, землей, кофе. Я вижу подростков на скейтбордах, нищих, пьяную молодежь, элегантных пожилых женщин и кутающихся в пальто мужчин. Как много людей… Как легко тебе спрятаться среди них. Как легко. Какая ложь. А все-таки я позволяю эту иллюзию и тебе, и себе. Укрываюсь от мыслей под белесой моросью, на верандах кафе, под навесами мрачноватых клубов, под козырьками подъездов. Я не люблю мокнуть, не люблю воду. Куда больше мне по душе тепло. Тебе, мне кажется, тоже.

Марата, Рубинштейна, Литейный. Большой Сампсониевский, Выборгская, Удельный, Серебряный пруд, Кронверкская. Дома, сады, кованые решетки, лавочки с выгнутыми спинками, бесконечные объявления и реклама, афиши, аниматоры, неоновые вывески баров и аптек. Я никогда не бывал в этом городе – как и ты. Но, в отличие от тебя, запертой собственными страхами в четырех стенах, я измеряю Питер шагами и взглядами, неторопливо и почти неохотно. Тут красиво, тут, бесспорно, красиво. Но всему этому не сравниться с тобой – и с тем здешним домом, с той питерской комнатой, которую ты одним своим присутствием выделишь из всех бесконечно прочих.

Тебе настолько нет рядом со мной, Са-ша, что в конце концов ты оказываешься везде. И я не выдерживаю, и я снова начинаю писать тебе, моя девочка, моя Са-ша, моя необходимая для замыслов всех картин будущего, для исправления всех картин прошлого, для заполнения всех картин, окон, пустот настоящего.

Са-ша, привет.

Саша, здравствуй, моя дорогая. У меня нет сил, я не могу не писать тебе больше. Я не могу не думать о тебе. Я наблюдаю за тобой, моя мышка, и чувствую внутри что-то теплое и тихое – может быть, именно это называют нежностью? Мне хочется подойти к тебе и обнять просто так, осторожно прижав к себе, сказав: все страхи позади, Саша, я не дам тебя никому в обиду. Никому-никому. Хочется поцеловать тебя в висок, взять за руку и повести пить кофе. Ты любишь капучино с зефиром – ты писала об этом у себя в группе, под иллюстрацией с тремя кофейными чашками. Мне так жаль, что ты уже не рисуешь, Саша. Мне нравилось рассматривать твои наброски, я очень люблю то фото, где ты склонилась над столом и рисуешь что-то на крохотном картонном квадрате. Саша, мне кажется, весь Петербург сейчас – пейзаж, натюрморт, портрет для тебя. Пожалуйста, рисуй! Я так рад, что привел тебя сюда в это время. Рисуй, пожалуйста, – этот апрельский снег, прозрачную воду, пламя заката на куполах, уличных стариков-художников, нарциссы в руках мальчишек, корешки книг и огни, отражающиеся в стекле, если смотреть со второго этажа «Зингера» на вечерний Невский…

Конечно же, я не отправлю это письмо.

У меня удивительно лиричное настроение в эту неделю, когда снег сменяется дождем, а дождь – туманом, а потом наконец приходят прозрачные апрельские дни, и я вижу все отчетливо-красным. Я вижу будущее так, словно все уже случилось. Видимо, этим я приближаю его. И значит, пора готовиться.

На самом деле я взялся за приготовления сразу, как вы с отцом решили ехать сюда. Не так это просто – быстро найти аварийный дом в районе с минимумом случайных свидетелей. Навесить прочную дверь, установить сигнализацию – так, чтобы не было лишних глаз, ушей и чужих воспоминаний. Подогнать кое-какие мелочи. Не так просто, но реально, если по-настоящему захотеть. И иметь возможность заплатить за все это. Не подумай, что мне жаль на тебя денег, Саш. Благодаря «Неудачке» это вопрос, который не беспокоит меня давным-давно. К тому же я рад сложной задаче: она позволяет отвлекаться от мыслей о тебе. Кому я вру? Не позволяет.

У меня удивительно лиричное настроение. И это письмо, которое я написал, но не отправил, – ностальгия? Слабость? Нежность? О нет, конечно, нет. Это часть меня, это тоже часть меня – вот только показывается она редко… И она не главная. А главное у нас – впереди, Сашенька.

Глава 3

Тень на стене

Из гостиницы пришлось съехать: папина работа оплачивала проживание только первые полторы недели, а дальше командировочные снижались, и оставаться в гостинице выходило слишком дорого. Но Саша была только рада переехать в квартиру: наконец-то другой вид из окна, другой район, другие обои, возможность хоть что-нибудь приготовить самой… и надежда еще раз затеряться в огромном городе. «Фальшивая надежда», – шепнул внутренний голос. С некоторых пор ее внутренний голос звучал так, как звучали голосовые сообщения.

Она так и не рассказала папе ничего. Вся жизнь вывернулась наизнанку, Саша не совсем понимала, что происходит, и с задержкой воспринимала обращенные к ней слова. Хорошо, что с мамой они чаще переписывались, чем разговаривали, а вот папа… Саша изо всех сил старалась выглядеть нормальной, обычной, адекватной, когда он бывал дома. Это выжимало все силы. Когда он уходил, Саша падала на скрипучую низкую кровать и часами смотрела в потолок, изредка скашивая глаза на окно: теперь за ним не было ни домов, ни крыш, ни далекой реки. Бо́льшую часть обзора загораживала стена с облупившейся штукатуркой – на расстоянии чуть большем вытянутой руки. В стене темнело узкое окно. Иногда в нем загоралась лампа, очень похожая на свечу: высокий стержень, маленький огонек. Иногда чья-то рука начинала двигаться над лампой. В сумерках тень от руки поднималась и опускалась над свечой, огромная, как унылая и больная хищная птица.

Саша смотрела на свои ножи: их количество выросло до пяти, но самой ей не стало особо легче. Вопрос о том, что дальше, уже не мучил: что будет, то будет. А может быть, и не будет, если он наконец придет, толкнет дверь и войдет. И утащит, и съест, и сварит в котле, и поставит раком.

Она прочла и посмотрела столько всего, связанного с темами, о которых раньше даже задумываться казалось крамольным, что ее больше не смущали подобные фразы. Было чувство, что она объелась этим, и теперь только бесконечные картинки, бесконечные тошнотворные кадры мелькали под закрытыми веками. Он этого от нее хотел? Хотел, чтобы она вот так вот сошла с ума? Смирилась с мыслями, которые навязывали его письма?

Что со мной? Я ли это?

Ее пугали – и не пугали больше апатия и покорность. Ее заботило – и не заботило уже будущее. Иногда Саше казалось, что она лежит без движения, глядя на потолок и на тень чужой руки, века́ми, – покрываясь пылью, затихая, становясь мраморной или стеклянной. Но однажды вечером свеча за окном не зажглась, и вместо сероватых сумерек Саша увидела розовые отблески на стене. Выглянула в окно и обнаружила огромный закат – малиновые слоистые полосы, черничную оторочку у земли, золотую – высоко в небе. Это было так красиво, что на минуту она забыла обо всем и только смотрела на закат сквозь пыльные стекла. Потом соскочила с подоконника, схватила куртку, сунула ноги в кроссовки и, захлопнув дверь, побежала на улицу, надеясь догнать хотя бы краешек солнца.

…Только на крыльце Саша сообразила, что забыла ключи. Даже если бы она дождалась кого-то и попала обратно в подъезд, дверь квартиры все равно закрылась изнутри. Хорошо хоть телефон был в кармане.

Четверть часа спустя ей было уже не до заката. Дозвониться до папы не получалось – но такое бывало, когда он отправлялся на объект и мог вернуться чуть ли не под утро. Стараясь не впускать в себя панику, Саша отправила папе сообщение, написала маме, выбрала хостел, куда можно было дойти пешком, и торопливо зашагала по набережной замусоренного канала, в блеске догорающего заката на черной воде. Позже она много раз спрашивала себя, почему пошла в хостел. И отвечала: потому же, почему уехала сначала в Кавенецк, а потом в Питер. Потому же, почему ни разу не ответила ни на одно сообщение. Потому же, почему купила ножи и баллончик, не бросила учебу и работу, продолжала пытаться жить. Потому что не хотела признавать, что страх сильнее нее. Что он сильнее нее. Нет.

Это был самый обыкновенный, плохонький и дешевый хостел: пластиковые табуретки и чьи-то ботинки у входа, выцветший коврик и запах несвежей выпечки, безликие двери и бормочущий телевизор под потолком.

– Здравствуйте. Мне надо переночевать. Сколько за ночь?

– Шестнадцать кроватей, восемь, четыре, две? Какой номер?

Саша не сразу поняла, о чем речь. И только сейчас сообразила, что хостел – это означает «с соседями». С соседями.

Она все-таки еще раз попробовала дозвониться папе. Тщетно.

– Две. Двуместный…

– Тысяча восемьсот тридцать. Ванная, туалет, кухня общие.

По мнению Саши, это была настоящая обдираловка – за обшарпанный номер, рваные простыни и полотенца, пахнущие плесенью и нестираными носками. Но деваться было некуда: снаружи уже сгущалась тьма, и страх, страх, страх клубами поднимался из закромов и хранилищ.

Саша забилась в комнату, надеясь, что к ней никого не подселят. С опозданием подумала, что можно было заплатить за двоих и остаться здесь одной. У нее бы хватило. Она подкралась к двери, осторожно выглянула в коридор. Стараясь не нервничать, прошла к столику администратора.

– Скажите, пожалуйста, я могу доплатить, чтобы переночевать одной в двухместном номере?

– Можете.

Саша со вздохом принялась набирать номер, чтобы скинуть деньги. Снова запоздало подумала: он же вычислит. Он же вычислит все моментально. Как хорошо, что первую часть она заплатила наличкой.

Она порылась в рюкзаке и вынула бумажную заначку – две тысячи. Протянула администратору. Та побренчала в ящике и отдала жалкую мелочь сдачи. Саша подумала, что не ела ничего с обеда – и, видимо, не поест ничего до завтрака в лучшем случае. Ладно; это не самое страшное. Тем более в кухне нашлись чай, кофе и сахар, даже какое-то раскрошенное печенье в коробке у раковины. Саша погрызла печенье с кофе – и то и другое оказалось почти безвкусным, но наполнило желудок. Пришло сообщение от Вадима. Читая его, Саша неожиданно вспомнила о Коле. О том, что вообще-то все это из-за него. Если бы он тогда не наговорил ей всякого, если бы не вывел так из себя, не заставил сомневаться в себе настолько – она бы ни за что не стала пить, не пошла бы с Ариной – тоже хороша подруга! – в клуб, не зарегистрировалась бы в «Переиграй».

По нервам раскатилось что-то электрическое от всех этих воспоминаний. Саша попыталась запить ощущения еще одним кофе. Подумала, что теперь не уснет точно. Хотя, может, оно и к лучшему. По крайней мере, минус очередное жуткое сновидение.

Поначалу все действительно шло неплохо: Саша обнаружила на полке какую-то книгу, устроилась с ней в кровати – спасибо, хотя бы белье было свежим; по крайней мере, казалось. Слово за слово она углубилась в сюжет, вынырнув только пару раз – умыться, отписаться маме и еще раз позвонить папе. Вадиму отвечать не хотелось. Не хотелось марать об этот вечер свою прошлую, почти нормальную жизнь.

Приглушенный смех в коридоре, шум воды и стук ножа по разделочной доске, голоса где-то у входной двери. Стены здесь были картонными, Саша слышала разговоры, вопросы, реплики, стук капель, звон ложек, шипение газовой плиты. Это успокаивало: она чувствовала себя в центре людского хоровода, среди незнакомцев, в толпе, где ее было не разглядеть. Она сама удивлялась своему спокойствию – отрешенному, загнанному. Все это – окно, закат, вечер, захлопнувшаяся дверь, канал, «абонент недоступен», хостел – казалось звеньями одной цепи. Давно выстроенной, давно спланированной. Здравый смысл подсказывал: это просто совпадения. Не может быть, чтобы он предугадал твою реакцию на закат. Но что-то еще, голос, его голос говорил совсем другое.

Саша закрыла глаза.

Да, все дело в том, что меня загнали наконец в ловушку.

В этой мысли не было страха, не было адреналина, не было паники и порыва бежать. Только бесконечная усталость, усталость бояться. Саша сама не заметила, как уснула с книгой в руках, сгорбившись, упершись спиной в подголовник и подтянув колени к груди.

Она проснулась оттого, что затекла шея.

И услышала голос в соседней комнате.

Слов было не разобрать, но не узнать интонацию, тембр, темп…

– Это он, – прошептала Саша в темноту.

Голос умолк.

У нее одеревенели руки. Она не могла пошевелиться, как ни старалась. Голос сковывал. Гипнотизировал. Медленно уводил ее от самой себя. Она с беззвучным криком скатилась с кровати и бросилась к окну. Принялась яростно дергать раму, взобралась на подоконник и едва не вывалилась в ледяную тьму. Земля темнела совсем близко, Саша смогла бы выпрыгнуть, но…

Ветер хлестал по лицу, волосы попадали в глаза и в рот, было почти невозможно дышать от его порывов и напора. Но, задыхаясь, Саша все еще могла думать. Это был он. Без сомнений. В полиции в Москве ей сказали, что его ищут давно. Что на его счету – не одна жертва. И она – она прямо сейчас, через несколько секунд, в самом прямом смысле может оказаться следующей. Но вместе с тем, если она не сбежит сейчас, она может узнать о нем что-то.

Она должна остаться, и слушать этот голос, и пытаться узнать что-то, что помогло бы полиции, – ради будущих жертв, которых может не быть, если она не уйдет сейчас.

Что, если он знает, что она тут? Что, если ворвется в ее номер сейчас?!

Это была мгновенная вспышка, после которой Саша снова погрузилась в прохладное пустое желе душного воздуха – почти без эмоций. Она удивлялась своей отрешенности, тому, что не колотилось сердце, не дрожали руки – не было никаких симптомов страха, она просто сама была как ледяной пустой прозрачный куб. Коснись его – и он рассыплется. Она застыла среди ночи, тонкой стеной отделенная от самого страшного человека.

Есть ли вообще жизнь или есть только эта длящаяся тьма, крайнее напряжение, попытки вслушаться в его слова, разобрать хоть что-то?

Саша на негнущихся ногах вернулась к кровати – ледяная, не чувствующая своего тела. Этого он и добивался – чтобы она не могла сбежать. Чтобы не убежала в самый последний миг по собственной воле.

Обогнув кровать, Саша подошла вплотную к стене и прижала ухо к шершавой краске. Ей показалось, что она склонилась к его рукам, его ладони обхватили ее голову.

– Привет, – одними губами произнесла она. – Привет. Привет. Я не могу больше бояться тебя. Я не боюсь тебя.

Жизнь давно превратилась в кошмар, где днем были страх и письма, а ночью – сны и он.

– Сны и ты, – шепнула в стену Саша.

Я не могу больше бояться. Надо решаться на что-то.

Она опустилась на корточки у стены и просидела так, застыв, до рассвета, вглядываясь в серые фотографии на стене. Она придумала план – невесть какой, но куда лучше, чем ничего. Она дождется, пока хлопнет дверь. Выглянет в коридор – очень осторожно – и убедится, что он ушел. Она тут же пойдет к администратору и заставит вызвать охрану, или полицию, или хоть кого-нибудь.

Саша включила диктофон и решила записывать – сколько хватит аккумулятора. Он то и дело разговаривал с кем-то по телефону. Иногда Саше казалось, что он говорит сам с собой – или с выдуманными людьми. Он уточнял что-то насчет сигнализации, говорил о каких-то рыбаках и рыбках. Он, очевидно, делал какие-то заказы в магазинах – но какие именно, Саша разобрать не могла. Ей казалось, она состоит из натянутых до предела струн. Она вообще не была уверена, что существует.

Глава 3–1

Я сравниваю вас

В ожидании – вдруг ты все же рискнешь выйти из комнаты – я рассматриваю фотографии. Три твоих снимка почти трехлетней давности. Подписей нет, но, судя по дате, ты как раз сдала первый экзамен и отправилась на фотосессию – профессиональную, с декорациями, двумя сотнями кадров и обработкой фото. Интересно, что привлекло тебя – мышку, которая всю жизнь стеснялась себя? По твоей странице понятно – если знаешь, куда смотреть, – что у тебя были парни. Но нет ни одного прямого упоминания об этом, ни одного совместного романтического фото. Как же так?

В чате твоей группы – староста даже не потрудилась сделать его закрытым – я нашел несколько общих фотографий. Ты всегда с краю, прячешься за спинами. Чаще всего кадры неудачны: на первом плане неизменно пара красоток – черноволосая и с каштановой копной – и где-нибудь сзади ты, с открытым ртом, или моргающая, или со смазанной рукой, которой ты взмахиваешь зачем-то.

То ли дело три профессиональных снимка. Четкие фотографии, грамотное освещение, удачная поза. Но главное – выражение лица, внутренняя уверенность: ты излучаешь их фигурой и взглядом, они словно растворены в воздухе. Ты транслируешь решительность всей своей позой: рука на поясе, подбородок чуть вздернут; на втором фото – ладонь на бедре, голова склонена набок, волосы рассыпаются по правому плечу и рукаву светло-бежевой блузки, так подходящей к цвету волос и глаз. На третьей фотографии ты обнимаешь себя одной рукой, а второй отводишь волосы от виска, подбородок снова чуть вздернут, и взгляд искрится.

Ты выглядишь старше своих лет, хотя тогда, в семнадцать, казалась едва ли старше ребенка. Но на этих трех фото ты выглядишь так, как сейчас, – за исключением макияжа, наряда и, конечно, кос, моя девочка. Как мне жаль твоих кос. Я смотрю на фото – сережки, путающиеся в волосах, широкий ремень, темные глаза, ложбинка между грудей, в которой поблескивает золотой медальон, – и представляю, как ты опускаешься на пол, подтягиваешь к подбородку колени и обнимаешь их руками. А я сажусь позади тебя и начинаю заплетать твои волосы. Вот то, чего я не знаю о тебе: твои волосы мягкие или жесткие? Гладкие или секущиеся? Шелк или лакрица?

Я провожу рукой по грязному матерчатому изголовью кровати. В него впитались пыль, кожное сало и пот, кофе, спиртное и чай, чернила, а может быть, слюна и сперма многих и многих жильцов, которые тут останавливались. Но я пытаюсь лишь понять, похожи ли на эту фактуру – грубоватую и шершавую – твои волосы. Встаю, подхожу к окну, глажу прозрачную занавеску – мятую и давно не стиранную. Может быть, волосы у тебя такие – гладкие и скользкие? Сжимаю занавеску в кулаке. Дергаю. Ткань трещит, натягиваясь. Я представляю, что у меня в кулаке – твои косы. От паха к горлу проходится жаркая волна. Нет, нет, не время.

Больше рассматривать твои фотографии нельзя, иначе я могу не сдержаться – это было бы так глупо сейчас, здесь, всего за несколько часов до финала, так близко к идеальной кульминации.

Больше рассматривать твои фотографии нельзя, и поэтому я начинаю думать о твоих предшественницах.

Сара была куда изящней: тонкие запястья, золотистые пряди, отстраненный холодный взгляд. Длинные идеальные волосы Светы отливали платиной, и вся она была такой испуганной, нежной и аккуратной в своем голубом платье. Сехмет носила мешковатые штаны с обтягивающей майкой и часто курила, перекидывая косу через плечо.

На первый взгляд вы кажетесь такими разными; они трое наверняка смеются сейчас, глядя с небес или из преисподней, удивляясь: что я нашел в тебе? Если, конечно, только не разучились смеяться – после наших встреч.

…И все же в вас много общего – на самом деле. Не подумай, я вовсе не руководствовался этим, наблюдая за тобой, выделяя тебя. Так просто случилось.

Все вы не слишком озабочены внешностью, не помешаны на уходе – и мне это нравится. Вы способны на отважные поступки – даже если на самом деле их диктует страх, а не храбрость. С Сехмет вы одинаково наклоняетесь: между футболкой и поясом открывается трогательная незагорелая полоска кожи на пояснице. Как и у Сары, у тебя невероятно неразборчивый почерк, а на подбородке то и дело вскакивает прыщ. Выражением глаз ты порой напоминаешь мне Свету… Да, в вас всех определенно есть что-то общее. Вот только ни одна из тех трех не пыталась сбежать. А ты… Са-ша… Мне так жаль, что ты обрезала свои косы, Са-ша. Но мы это исправим.

Темные косы на обнаженных плечах. Жесткость и блеск. Запах. Я все еще не знаю, как пахнут твои волосы, если зарыться в них лицом, медленно перебирать пряди, переплетая лентами.

Но ведь я решил не думать пока о тебе.

Это непросто.

Я снова возвращаюсь к Сехмет и вспоминаю, как часто она курила, – кожа на указательном и среднем пальцах слегка пожелтела. Она курила, даже когда уже не могла уйти от меня. Даже когда я прямо сказал, что запрещаю. Она курила. И мне приходилось наказывать ее за это.

Я вспоминаю мурашки у нее на груди. Волоски на шее. Сломанный ноготь на большом пальце. Меня захлестывают эмоции. Я вспоминаю, как веревка захлестывала ее шею.

Я не могу сидеть.

Ты спишь за стеной.

Я хочу прямо сейчас.

Прямо. Сейчас.

Нет. Я не могу сейчас.

Осталось совсем, совсем немного.

Глава 4

«Дарджилинг»

– Доброе…

Какое, к черту, доброе.

– …утро.

Какое, к черту, утро. Начало пятого. Почти ночь.

– Мне очень важно узнать…

Я не хочу его знать. Я не хочу его знать!

– Имя человека, который ночевал в комнате рядом с моей. С двадцать третьей.

Да. Я сказала это.

Состояние было такое, словно она бежала куда-то всю ночь. Словно не смыкала глаз. Слегка вело, кружилась голова, очень хотелось пить. Саша решила, что, как только выяснит все у администратора, отправится на кухню. И пока будет ждать полицию, выпьет целый чайник воды. Это тоже был не ахти какой план, но все-таки план.

– Возможно, это серийный маньяк.

Надо же. Я и это выговорила.

Ноги подкашивались, и очень хотелось спрятаться в комнате, завернуться в одеяло и уснуть. Только выпить воды перед этим. Целый чайник.

– Я уже была в полиции. Я узнала его по голосу. Я не ошибаюсь. Нет, это не розыгрыш. Он ушел только что. Пожалуйста, скажите, кто это, если вы знаете. И вызовите полицию, иначе я вызову сама.

Фига с два я вызову. Телефон разрядился, зарядки с собой нет, ключа от квартиры нет. Я не понимаю, лучше остаться здесь или бежать подальше… А вдруг он вернется? И когда наконец папин телефон включится? Я не знаю, не знаю, не знаю! Я боюсь уйти… Боюсь оставаться.

Все дальнейшее слилось в полосу серо-стального мокрого питерского утра. Выпить чаю Саша не успела. Полиция явилась прямо в хостел, с ней долго разговаривали – и в какой-то момент, когда она упомянула о визите в участок в Москве, кажется, начали воспринимать всерьез. Но из-за бессонной ночи, из-за отупения, оцепенения, которые она никак не могла стряхнуть, все это казалось бутафорией, выдумкой – как если бы она была куклой Крылова там, на сцене в парке Кавенецка.

Администратор нашла в ящике с забытыми вещами зарядку, подходящую к ее телефону. Саша зарядила его и включила диктофонную запись. Так себе улика: очень тихо, бормотание с редкими едва различимыми внятными словами, помехи на фоне. Надо же, оказывается, здесь где-то недалеко вокзал – на записи были слышны гудки поезда и стук колес. Саша и не заметила ночью. Кажется, ночью она не заметила бы и если бы в комнату вошел и сожрал ее серый волк.

Ей пообещали обработать информацию и принять меры. Что это значило – «обработать информацию» и «принять меры», – не пояснили. В девять Саша, шатаясь, вышла в утро и побрела наугад, не глядя ни в телефон, ни на карту. Зарядку администратор отдала просто так, и Саша решила, что до десяти просто посидит в каком-нибудь кафе или кофейне, чтобы быть на связи. Папин телефон до сих пор был недоступен, но ночная смена заканчивалась около десяти утра, так что… Оставалось только дождаться. Всего ничего.

Но в десять папа все еще не брал трубку, и по-прежнему не было гудков. В половине одиннадцатого Саша раскошелилась на вторую чашку капучино в красивой, просторной и почти пустой кофейне, пышно и топорно оформленной под Викторианскую эпоху. В окна заглядывала весна, но слабому солнцу было тяжело пробиться сквозь тяжелые бархатные портьеры – так что внутри стоял полумрак. Саша спряталась за столом с краю недалеко от выхода: и незаметно, и можно быстро выскочить, если что. За кофе она расплатилась сразу; воткнула зарядку в розетку и принялась бездумно листать ленту, чтобы хоть как-то скоротать время. В кофейню заходили парни и девушки, взрослые мужчины и женщины, мамы с детьми, пожилые пары. Менялись лица, звучала музыка – что-то на английском или французском, от напряжения слова сливались, Саша даже не могла разобрать язык.

В одиннадцать она забеспокоилась всерьез. Отругала себя за то, что не вызнала у папы контакты его компании или коллег. Спрашивать у мамы не хотелось: еще и ее перепугает. Незачем.

Официант спросил, нужно ли ей что-то еще. Саша механически кивнула, и ей опять принесли меню. Она ткнула в самое дешевое, что нашла. Оказалось, это хлебная корзинка: две ржаных булочки и одна маковая, а еще масло. В двенадцать Саша, одуревшая от кофе, придерживая плечом телефон и намазывая остатки масла на остатки булки, снова пыталась дозвониться папе.

Абонент временно недоступен.

Абонент временно недоступен.

Абонент временно…

Она уронила ножик на скатерть и чертыхнулась. Пальцы оказались в масле. Саша потянулась за салфеткой.

Абонент временно недоступен.

Да что же такое? Где папа? Сколько уже прошло? Два часа! С ним что-то случилось. Иначе он не мог не предупредить. Салфетки путались под пальцами, Саша никак не могла вытянуть ни одной из туго набитой подставки.

Абонент временно недоступен.

Папа, где ты?

Абонент временно недоступен…

Наконец уголок поддался, и салфетка оказалась в пальцах – потянув за собой все остальные. Белый ворох на столе, механический голос в трубке. И листок кальки среди бумажных салфеток.

Почему же ты не захотела увидеться со мной сегодня ночью, когда я был так близко, всего лишь по ту сторону стены?

…перезвоните позже.

Он рядом.

Саша заставила себя застыть, не оглядываясь, толком даже не понимая, перед кем держит фасон. Не выдать себя? Но он же уже здесь. Он смотрит ей в спину. Он улыбается, допивая кофе.

Она положила телефон перед собой – очень ровно. И, давя истерику, написала маме.

Мам, привет. Папа не писал тебе? Я не могу до него дозвониться. Можешь попросить его позвонить мне или написать?

Интересно как? Как мама дозвонится до отца, если абонент недоступен? Хотя, может быть, у мамы есть контакты его начальства… Ответ пришел почти мгновенно, Саша выдохнула, открыла сообщение и вскрикнула. Сердце упало куда-то вниз, затылок стал каменным, ей показалось, она летит вслед за сердцем.

С папой все хорошо, Са-ша.

Пожалуйста, не нужно волноваться.

Ты уже все поняла, правда? Давай обойдемся без резких движений.

Она изо всех сил укусила палец. Все осталось прежним, официант подошел и забрал корзинку из-под хлеба и испачканный маслом нож. Ну вот. Теперь у нее не осталось даже этого хлипкого и тупого столового ножа. Что толку было покупать те пять. Саша изо всех сил сжала и разжала пальцы, чтобы не дрожали.

Вадим, привет. Я в Питере. Приезжай срочно. Адрес скину. Вопрос жизни и смерти.

«Надо же. Я и это написала».

Утренняя подмороженная Саша вновь очнулась.

Теперь оставалось только мечтать об апатии и прохладе. Все внутри пылало. Все вокруг пылало. Потому что теперь между ними не было даже картонной стены, даже кальки. Потому что близилась развязка. Потому что Саша была готова заорать от ужаса, вскочить и бежать – но только до ближайшего поворота, откуда он уволок бы ее, схватив и не дав пикнуть. К горлу поднялась тошнота, Саша хотела броситься в туалет, но словно приросла к дивану. На нее косились бариста и официант. В голове взрывались фейерверки.

Выезжаю. С тобой все в порядке

Вадим забыл восклицательный. Тьфу, вопросительный. Мысли путались, пальцы проскакивали мимо клавиш, Саша не понимала, что творится, тело вообще не слушалось, как будто стало чужим. Она была здесь, в кофейне в Питере, – и одновременно она страшно сомневалась, есть ли она хоть где-то, не маленькая ли она девочка, потерявшаяся в Кавенецке, и не нужно ли сейчас закричать и заплакать, чтобы распугать ворон, которые скачут у помойки и косятся на нее опасными поблескивающими глазами. Нет никаких ворон. На нее косятся официанты. Надо заказать что-то еще. Надо продержаться здесь до приезда Вадима. Надо как-то не сорваться и не убежать. Потому что как только она ступит за порог кофейни – окажется в полной власти того, кто сидит за соседним столом.

От Вадима долетело:

?

Да. В порядке.

Пока в порядке.

Еду.

Саша медленно, беззвучно выдохнула и все-таки оглянулась. Во всем зале был только один мужчина – темноволосый, в светлом кашемировом пальто, за столом по ту сторону стойки. Мужчина не поднял головы от книги. Сашу словно ударило в грудь и в лоб одновременно: он.

Сел в поезд. Буду через четыре с половиной часа.

Саша закрыла глаза, но тут же открыла. В ближайшие четыре с половиной часа эта роскошь недоступна. Она села чуть боком, чтобы мужчина попал в поле зрения. Бесполезно; либо откровенно выворачивать шею, либо никак. Какие там ножи; у нее нет с собой даже зеркальца…

Зато ты можешь заказать чайник чаю.

Так Саша и сделала, пролив на руку кипяток, когда наливала чай в кружку, и ничего не почувствовав.

Ощущения, время, мысли как будто скомкались. Остановились.

Двенадцать двадцать девять. Что с мамой? Как он добрался до ее телефона?

«Дарджилинг». «Айриш кофе». «Черный чай с мятой и лимоном».

В горле так сухо, словно она не пила дня два. Слово «Дарджилинг» царапает гортань и щеки.

«Дарджилинг». «Дарджилинг».

Час дня.

Шоколадный капучино. Во рту набирается слюна, плечи сводит. Саша пытается разглядеть часть зала за спиной в отражении в начищенной ложке. Торт «Розовый велюр», шоколадный с малиновым кремом. Печенье с орехами. Фруктовый хлеб с сыром и сливами.

«Дарджилинг». «Дарджилинг». «Дарджилинг».

Час пятнадцать.

Саша проверяет телефон, чтобы проверить, нет ли сообщений от папы или Вадима. Есть только сообщение от мамы. Его Саша читать боится.

– Са-ша, – тихонечко произносит она, палец тянется к экрану против воли, и вот перед ней уже дневник – ее дневник, дневник-триллер, сочетание мыслей и вымыслов, жесткое комбо писем, снов и выписок из интернета.

Цыпленок с грушей и горгонзолой. Надо же, не знала, что в кофейнях подают горячие блюда. Зато уже не страшно платить картой.

«Ты слушаешь меня, когда я говорю, даже если не хочешь слышать и признавать это. Я мог бы наблюдать за тобой часами, днями. Годами. И я могу это. И я хочу это. И я буду наблюдать за тобой столько, сколько хочу».

Карамельные орешки с морской солью. Меню такое заманчивое, но совсем короткое. Она не сможет прятаться за ним четыре с половиной часа. Хотя уже меньше. Или сможет?

«Са-ша, ты представляешь, какой я вижу тебя? Ты такая живая, такая настоящая. Твои отрезанные косы, твои глаза, каждое твое движение, касание, вдох. Я чувствую, что ты рядом со мной, даже когда ты далеко. Ты часть меня теперь. Ты часть меня уже очень давно».

Ее чуть не тошнит от ужаса, когда значок почты моргает новым письмом. Саша удаляет приложение почты.

Миндальные лепешки с медом.

Она открывает в телефоне карту и ищет глухие места поблизости, а потом неодолимо проваливается в дрему, несмотря на кофе. Встряхивает головой, проводит рукой по лицу, чтобы смахнуть сон. Подходит официант, снова спрашивает, не нужно ли ей что-то. Саша качает головой и замечает на пальцах какую-то нитку – красную, завязанную слабым воздушным узлом. Саша хмурится и пытается развязать. Узел самый обыкновенный, даже не затянутый толком, но развязать никак не выходит. В дело идут зубы; безуспешно. Занятая процессом, Саша не замечает, как кто-то садится рядом.

Не кто-то.

Некто.

У нее кружится голова, очень сильно тошнит, она еле сдерживается, отворачивается, а он проводит пальцем по ее подбородку, опускается к шее и давит. Саша сглатывает. Вырвет. Ее сейчас вырвет.

Она просыпается, хватая ртом воздух. Подходит официант и спрашивает, не нужна ли ей помощь. У нее изо рта почти вырывается: позвоните в полицию! Но официант держит под мышкой блестящий поднос, в котором, как в кривом зеркале, Саша видит зал, барную стойку, столики и искаженного мужчину в светлом пальто. Из горла вылетает писк. Саша просит чаю «Дарджилинг» и счет.

Время тянется невыносимо, но потом срывается на галоп, двигается гигантскими скачками, глотая ее, Сашу, и ее оставшиеся часы.

Ирландский латте с виски. Молочный коктейль с вареньем. Ну и странный раздел с напитками.

Она скачивает почту. Сбиваясь, грызя ногти, восстанавливает пароль, входит и читает последнее письмо.

Ты знаешь, все это – игра. Мы играем вместе, мы танцуем вместе. Только подумай, посмотри со стороны, как это: мои письма, твое молчание, мое желание, твои мурашки, мое слово, твой вздох. Я хочу, чтобы ты знала: я здесь, с тобой. Я все еще жду, когда ты будешь готова услышать мой голос – по-настоящему. У тебя еще есть время.

Локоть сталкивает стеклянную чашку на пол. Официант, уборщица с веником – они движутся в параллельной вселенной. Во вселенной Саши – отпечатавшееся на сетчатке отражение в подносе и черные строки запросов в браузере.

🔍 серийные маньяки жертвы с косами

🔍 психология серийных маньяков

Перед ней уже столько чашек, что можно играть в наперстки, гадать на кофейной гуще и строить стеклянную пирамиду. Все чашки ополовинены, ни одна не допита до конца.

🔍 фетиш косы преступники

Картинки выдают десятки фотографий и фотороботов. Саша пытается сопоставить фотографии и фигуру того, кого видела одну секунду, обернувшись, в глубине зала.

Меняются официанты. Саша выдыхает. «Дарджилинг» остывает, становясь горьким, и вяжет язык. За окном меняется освещение, небо покрывает золото скорого заката. Куда делся дождь? Что с мамой?

Три тридцать.

Три сорок четыре.

Три сорок шесть.

Саше кажется, она застряла в петле. Небо стягивает тучи, ветер тащит по грязному сырому асфальту мусор, листовки, мертвые листья. В укромных уголках, в тени ступеней и ржавых перил, еще лежит снег.

Она даже не уверена, сидит ли мужчина позади нее или уже ушел.

Когда это кончится? Когда это кончится? Когда же это кончится – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Фруктовые мармеладки.

Четыре ноль одна.

Четыре двадцать. Четыре пятнадцать. Нет, четыре двадцать все-таки. «Дарджилинг» горчит.

Распахивается дверь, и в кофейню входит Вадим. Четыре с половиной, и даже больше, часа, самые кошмарные в ее жизни, подходят к концу.

Вадим садится напротив: взъерошенный, в заляпанной чем-то куртке, из кармана которой торчит шапка.

– Шапку потеряешь, – машинально говорит Саша. Ей не верится, что все закончилось. И правильно не верится: она ведь сама понимает, что все только начинается.

– Сашка! Что с тобой?

– Слушай внимательно, пожалуйста, – чужим сухим голосом говорит Саша, и внутри еще одна Саша смеется над ней, еще одна смотрит с ужасом, а еще одна трясется в истерике, расплескивая остатки кофе. – За мной охотится маньяк. Поэтому я тут. Я пыталась сбежать. Он тоже тут, в зале. Не смотри. Не оглядывайся. Мужчина в светлом пальто с той стороны.

Вадим выглядит ошарашенным, лицо каменное и какое-то постаревшее. Саше вдруг в приступе нежности хочется наклониться через стол и поправить Вадиму челку, поцеловать в бровь.

Тело сотрясает дрожь, как будто жесткой щеткой проходятся от крестца до затылка. Выпитый кофе поднимается к горлу.

– Вадим, я тебе дам сейчас баллончик, и ты сейчас уйдешь. Пойдешь на Лиговский, сто девяносто семь, там заброшенный дом, это недалеко. Вызовешь полицию туда. Объяснишь все. Скажешь, как меня зовут. Я уже разговаривала с полицией сегодня, и в Москве тоже. Они должны знать. Вы должны ждать меня там, понял? Нет! Никаких вопросов! И обязательно снимай все и записывай. Я постараюсь, чтобы мы с… ним пришли как можно скорее.

– Почему нельзя вызвать полицию сюда, сейчас?

– Потому что нужны улики. Он столько раз уходил – как раз потому, что не было улик. – Саша почти кричит шепотом. Ей очень важно, чтобы до Вадима дошло. Чтобы он все сделал правильно. – Я напишу ему сообщение. Сейчас. И он… и мы пойдем к этому дому на Лиговском. И ты уже должен ждать нас там – с камерой, баллончиком и полицией. Понял меня? Понял?!

«Дарджилинг», «Дарджилинг», «Дарджилинг». Саша читала где-то, что его еще называют «чайным шампанским».

Глава 4–1

Я жду тебя

Это было так легко: увидеть, куда ты вошла, войти следом, дождаться, пока ты отлучишься вымыть руки, и спрятать письмо среди салфеток. Но даже если бы я вошел в кофейню раньше, чем ты, я бы запросто определил, куда ты сядешь: самый крайний, самый маленький и самый укромный стол. Загадка разгадана заранее.

Устранить отца. Ладно, ладно, не трясись, Са-ша. Не убить, конечно. С ним ничего не случилось – пока. Он просто… застрял на работе. Пожалуйста, не волнуйся.

Перехватить сообщение, предназначенное твоей маме, и ответить тебе за нее. Помнишь, я говорил про коробку, которую так несложно пристроить к роутеру?

Сесть за столом так, чтобы держать в поле зрения и тебя, и дверь – на случай, если мышка все же решит еще раз попробовать убежать.

Я видел, ты искала в телефоне что-то еще – довольно долго, то отталкивая его, то судорожно хватая. Увидеть твои запросы здесь я не могу, но я догадываюсь, что ты ищешь. Но зачем ты так нервничаешь, Са-ша? Все уже решено. Ерзаешь. Бормочешь что-то официанту. Пьешь кофе чашку за чашкой. А сколько еще ты выпила в хостеле? Уверен, много.

И все-таки что же ты искала в телефоне, Са-ша? Ты не могла так долго читать мое письмо. В целом я вполне могу подключиться и к вайфаю кофейни, чтобы узнать, что ты там смотришь, – совсем как у тебя дома в Кавенецке. Но я не знаю, сколько у меня времени, – все-таки такие вещи не делаются мгновенно. Я не понимаю, почему ты продолжаешь сидеть тут. Мы играем в игру? Да, конечно, мы играем в игру. Только на этот раз, кажется, это твои правила – то, сколько еще мы просидим тут. Прежде чем ты решишься подняться и выйти. Когда наконец будешь готова услышать мой голос по-настоящему.

Я чувствую, как по спине, по рукам и шее бегут мурашки. В кофейне тепло, но я не снимаю пальто. Мне зябко и весело. А тебе? Так жаль, что я не вижу твое лицо. Интерьеру не хватает зеркал. Но музыка тут отлично подходит к нашему танцу: медленная, тягучая, неторопливая. Светлая, как собирающийся дождь.

Ты продолжаешь сидеть, сгорбившись, за своим столиком. Солнце подсвечивает тебя с разных сторон, прорываясь сквозь тяжелые портьеры. Перед тобой все больше чашек. Ты столько выпила, но ничего не съела. Ты ничего не ела со вчерашнего дня. Моя бедная девочка. Мне хочется подозвать официанта и заказать что-нибудь для тебя, но тогда… О, я представляю, как ты вздрогнешь, оглянешься, сбивая стулья, выберешься из-за стола и бросишься прочь. Губы сама собой трогает улыбка. О Са-ша… Придется потерпеть. Мы поужинаем вместе сегодня, обещаю.

Время идет, а ты не собираешься уходить. Я не тороплюсь и не тороплю. Сиди, сколько тебе захочется. В этом есть своя роскошь, своя прелесть – наконец рассматривать тебя не в темном поезде и не в грязной электричке, а в тихом, пахнущем ванилью и кофе просторном зале.

И все-таки у меня есть кое-какие дела, которые хорошо бы успеть до вечера. Пока ты цедишь третью чашку, я занимаюсь технической стороной вопроса: еще одно сообщение от мамы, проверка, не вернется ли папа раньше времени, мелочи, связанные с парикмахерской и помещением на Рыбацком проспекте. Закончив, вспоминаю о том, что делал ночью, и начинаю предаваться мечтам: какую фотосессию я устроил бы для тебя, если бы захотел?

Обстановка навевает определенные мысли, и я представляю тебя лежащей на верхней крышке старого пианино. Лакировка потрескалась, клавиши пожелтели – пианино не один десяток лет, оно старше тебя, но, пожалуй, младше меня. Твои волосы блестят на фоне выцветшего глянцевого дерева. Твои короткие черные волосы – они даже начинают нравиться мне, Са-ша. Твои черные брови, идеально полукруглые, всегда чуточку удивленные. Твои красные губы, матовые, узкие, плотно сжатые. Ну улыбнись же. Улыбнись. Воображаемая ты, лежащая на крышке пианино, улыбаешься, лицо расслабляется, мне хочется дотронуться и обвести пальцем брови, глаза и губы. Я представляю, как ты закрываешь глаза, как я касаюсь нежных сухих век. Бьется крохотная синяя жилка; веки похожи на лепестки фиалки. Я целую твои пальцы. На тебе старый свитер крупной вязки, с каким-то геометрическим узором, и под свитером – ничего. Ты поворачиваешься, смотришь в потолок и закрываешь глаза. На пианино выписан инвентарный номер. Я достаю белую краску и пишу инвентарный номер и на тебе: закатываю рукава свитера, вывожу его на твоих запястьях. Потом осторожно поворачиваю твою голову, отвожу волосы и пишу номер на шее.

Я открываю глаза. Я все еще в кофейне, передо мной теплый «Дарджилинг», а ты все еще сидишь за столом впереди меня, кажется задремав.

Какие длинные, красивые, покрасневшие у тебя пальцы на одной из реальных фотографий. Какой уставший взгляд. Косточка на запястье и вены у локтя на внутренней стороне руки. Если бы эта фотография была у меня, когда я сидел в тюрьме, когда налаживал локальную сеть, настраивал ПО[36] и создавал репозиторий «Неудачки», мне было бы настолько проще… Но я даже не знал тебя тогда, Са-ша. А твой инвентарный номер в моей картотеке на самом деле совсем короткий: ты четвертая.

Мне звонят из парикмахерской. Звонок тихий, но ты слышишь сквозь разделяющий нас зал и музыку – и вздрагиваешь. Как же мне нравится, когда ты вздрагиваешь. Я представляю, как провожу по твоему позвоночнику ногтем. Лезвием. Острием.

Я беру трубку, слушаю, соглашаюсь, перевожу деньги. Заказ доставят прямо сюда. Ты дождешься меня, Са-ша?

Полчаса спустя в кофейню входит курьер. Он улыбается и отдает мне легкий и мягкий сверток. Я оставляю щедрые чаевые. Курьер уходит. У меня все готово, Са-ша.

Глава 5

За угловым столиком

Саша давно набрала сообщение, но у нее все еще не хватало духу нажать «Отправить». Она заносила палец несколько раз – и несколько раз отступалась, глотая плотный ужас, как будто весь воздух превратился в страх и отчетливое осознание финала. Электрический, резкий, он колол, когда она пыталась дышать, и буквы рябили перед глазами – Саша даже не была уверена, что на самом деле смогла написать что-то. Она обреченно подняла взгляд на Вадима. Подумала, что глаза, наверное, опухли и покраснели после таких-то суток. Да какая разница… Вадим смотрел испуганно и напряженно. Лишь бы не спасовал. Лишь бы не убежал прямо сейчас. Как так вышло, что поимка серийного маньяка зависит от этого обычного парня, сидящего перед ней? И… и ведь это не может все-таки быть он?..

– Ты же не он, правда? – глупо спросила Саша и слабо улыбнулась. Сил не было вообще – словно кто-то выпил их из ее тела, из ее души. Она подумала, что если дойдет дело – она совсем не сможет сопротивляться.

Вадим качнул головой. Он, кажется, не до конца понимал, что происходит. Она и сама не понимала. Из динамиков продолжала литься мягкая тихая музыка, расслабляющая и вязкая. В нее так ловко и так легко вплетались звон чашек и негромкие разговоры. Меланхолично и нежно.

Я тут. Я готова.

– Иди, – сказала она Вадиму. – Он придет сейчас.

Вадим поднялся. Саша дернулась, сдвинув чашки, и вцепилась в его руку.

– Не уходи!

– Саш. Давай вызовем полицию сюда. Пожалуйста. Если то, что ты говоришь, правда…

Она сама не была уверена в том, что говорит. Она уже ни в чем не была уверена. Во рту страшно горчило, очень сильно хотелось спать, Саша плыла по волнам апатии и паники, а вокруг крошилась реальность. Она вновь раздвоилась или растроилась, а то и расчетверилась на разных Саш – собранных, напуганных до одури, хохочущих и спящих. Она выпустила руку Вадима и стерла первое предложение.

Я готова.

Потом стерла второе и написала заново:

Ну и где ты?

– Всё. Иди.

– Ты уверена?

– Более чем, – ответила одна из Саш. Другая сглотнула. Третья глубоко вдохнула и закрыла глаза. Не выдыхала до тех пор, пока не определила по шуму, что Вадим встал и пошел к дверям. Когда хлопнула дверь, Саша сказала:

– Ну и где ты?

И нажала «Отправить».

«Вот и приглашение на танец». Губы сами собой растянулись в улыбке. Отложив телефон, Саша вцепилась в подлокотник дивана обеими руками.

Саша-адреналин. Саша-решимость. Саша-надежда. Саша-сомнения. Саша – страх.

Она услышала сквозь фортепиано и саксофон, сквозь запах свежих цветов и кофе, как зазвонил его телефон. Она обернулась и увидела, как мужчина в светлом пальто поднимается со своего места. Она закрыла глаза, выдохнула, зажимая рукой рот, сжимая щеки, чтобы не заорать, не броситься бежать. Когда она открыла глаза, он сидел на диване рядом.

Ненавязчивый древесно-цветочный запах, уловив который хочется вдохнуть еще раз. Расстегнутое пальто. Рубашка с цветочным узором. Часы на кожаном ремешке, волоски, тонкий бледный шрам поперек запястья. Поблескивающие перламутром пуговицы на пальто. Темные, аккуратно уложенные волосы. Саша смотрела на него, широко открыв глаза, замерев, чувствуя себя зверем, на которого наставили ружье. Он сидел молча, не двигаясь и не улыбаясь, глядя на нее понимающе и спокойно, давая рассмотреть себя, ничем не выдавая каких бы то ни было намерений.

Аккуратные пальцы. Ухоженные, коротко подстриженные ногти. Едва заметные морщинки вокруг глаз и несколько седых волос в прическе. Расстегнутая верхняя пуговица рубашки, темный круглый аграф[37].

Саша прошлась взглядом от макушки до носков ботинок. И когда она вновь встретилась с ним глазами, он наконец улыбнулся.

– Здравствуй, Са-ша.

Голос. Низкий и хриплый. Как мятный бальзам. Как прохладная похрустывающая подкладка на весенней куртке. Как первые листья. Точно тот же, что звучал в ее голове вот уже столько недель. Точно тот же. Только вживую – не такой бархатный.

Он протянул руку, и она, заторможенная, завороженная отчаянием, протянула свою. Он поцеловал ее пальцы.

– Кир Гориполев.

Он не пытался схватить ее, не пытался придвинуться или куда-то тащить. Он вообще не делал ничего: выпустил ее руку и улыбался. Сидел рядом, разглядывая ее, чуть склонив голову. Махнул, подзывая официанта.

– Готовы заказать?

– Два «Эффервесцента» и фруктовую нарезку.

– Что это? – разлепила губы Саша.

– Миндальный ликер с тертым шоколадом.

– Я не… я не пью, – через силу проговорила Саша.

Она все еще могла убежать. Могла попытаться обогнать его, спрятаться, затеряться на людном Лиговском. Он поднял брови и улыбнулся краешком губ. Не укоряя, не сомневаясь. Она все еще могла убежать.

Два высоких стеклянных стакана возникли на столе почти мгновенно. Официант забрал ополовиненные чашки и поправил скатерть; второй официант поставил на стол вазу с цветами: розы, герберы, лаванда.

Она все еще могла убежать.

От запаха фрезий, спрятанных в глубине букета, кружилась голова. Саша покачнулась. Он осторожно подхватил ее под локоть.

– Это называется вертиго.

– Что?..

– Головокружение. Ложное или истинное.

– Что ты хочешь от меня? – прошептала Саша.

Он пригубил ликер и кивнул на второй стакан.

– Разве я недостаточно ясно выражался в письмах?

Саша сглотнула.

– Так что? Недостаточно ясно? Ответь. Ответь мне, Са-ша.

Тень от цветов качнулась. Ветер раздул штору – где-то в зале открыли окно.

– Достаточно, – выдавила она.

– Раз ты спрашиваешь – выходит, нет… Попробуй. Это очень вкусно.

Он пододвинул стакан. Саша зажмурилась.

– Это не яд. Са-ша…

Его голос становился почти нежным на ее имени. Саша подумала о том, что вот бы Вадим хоть раз произнес его вот так. Но Вадим вообще редко обращался к ней по имени – и еще реже заговаривал первым.

– Попробуй.

На этот раз в голосе прозвучала мягкая, настойчивая угроза.

Саша все еще могла попробовать убежать.

Она взяла стакан и отпила. Миндальная горечь, терпкий шоколад, что-то согревающее, с кремовой ноткой, и еще что-то от граната или апельсина…

– Головокружительно. Правда? – улыбнулся он.

У нее не хватало духу назвать его Кир – даже в мыслях. Кроме того, это наверняка было ненастоящее имя. Он собрал несколько фруктов на шпажку – кусочки киви, яблока, ананаса – и положил в рот. Саша ощутила на языке кисло-сладкий привкус. Он взял вторую шпажку и наколол на нее то же самое. Протянул Саше. Она помотала головой.

– Са-ша.

Она отодвинулась к самому краю дивана. Дальше была только небольшая щель, в которой чернел провод торшера, а потом – стена. Он поднял руку чуть выше, долька ананаса коснулась ее губ. Сладко и кисло одновременно. Губы защипало.

– Пожалуйста.

Саша сжала губы.

– Хорошо. Позже, – кивнул он и опустил шпажку ей на колено.

Саша, беги. Беги!

Она взяла стакан и отпила еще. Снова вертиго.

Если она убежит сейчас, то будет бегать от него всю жизнь. Возможно, это единственный шанс вывести его на чистую воду – остаться здесь. Пойти с ним. Ее пробрала дрожь.

Зачем ты делаешь это, Саша? Беги!

Поздно.

Он допил ликер, взял ее за руку и переплел свои теплые сильные пальцы с ее вялыми, безжизненно-холодными, мокрыми от пота, оцарапав при этом ногтями.

– И все же я, видимо, был недостаточно точен в письмах. Я не журналист, Са-ша, я не умею выражать мысли так ясно и яростно, как ты. Но я исправлюсь. Прямо сейчас. Ты спрашиваешь, чего я хочу. – Он сжал ее пальцы, она попыталась вырваться, и он сдавил руку еще сильней. – Я хочу, чтобы ты стояла на коленях передо мной, связанная своими косами. Я хочу гладить тебя по волосам, набрасывать на твою шею петлю из кос и затягивать ее, пока ты не начнешь задыхаться. Я хочу медленно раздевать тебя в комнате, полной свечей, до тех пор, пока на тебе не останется ничего из одежды – кроме твоих прекрасных кос, которые ты отрезала. И значит, до тех пор, пока на тебе просто не останется ничего.

Саша сидела, не смея пошевелиться.

Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной.

– Я все гадал, какие твои волосы на ощупь.

Он провел рукой по ее затылку. Саша вжала голову в плечи. Он опустил ладонь на ее плечо, обхватил, чуть сжав, наклонился к ней и глубоко вдохнул.

– Жесткие. Секущиеся. Густые. Они пахнут черникой и розмарином, питерской пылью и твоей тревогой. Не нужно тревожиться, Са-ша. Все будет славно, моя девочка.

Она попыталась вскочить, но он надавил на плечо.

– Я еще не закончил. Представь себе: комната в старом доме. Там пахнет цветами, потрескивают свечи. Ты сидишь лицом к окну, в которое видно реку. Твои руки связаны за спиной, твои косы связаны на затылке.

О каких косах он говорит?..

– Я скольжу ладонью по твоему затылку. Перебираю пряди. Чувствую шероховатость, пальцы путаются в твоих волосах, цепляются ногти… Я не разрешаю тебе двигаться, ты сидишь с прямой спиной, смотришь в окно, ты так напряжена, но твое тело уже поддалось этой игре, я вижу, я чувствую… Осталось только, чтобы поддалось сознание.

Саша сглотнула. Зал кофейни шел рябью перед глазами. Он продолжал, не повышая голоса, не меняя тона:

– Ты затылком и шеей ощущаешь мое дыхание. Ты не можешь ничего, я могу все. И вместе с тем ты – средоточие всего моего мира… Мы наслаждаемся друг другом, правда? Тебе нравится, Са-ша?

Все это было омерзительно. Во всем этом не было ни капли той мрачной романтики, которую она надумывала себе ночами. Все это было слишком нереально, и, главное, во всем этом все еще не было улик. Никаких. Улик.

– Мне так жаль, что ты отрезала косы. Я не хотел бы использовать веревки. Я хотел бы связать тебя так, чтобы ты чувствовала себя свободной, но при этом принадлежала мне. Но я уже придумал, что делать. Чтобы ты ощущала каждый мой шепот. Каждое прикосновение. Мне нравится, когда по твоей коже бегут мурашки.

Его ладонь поднялась от ее плеча к ее шее, пальцы обвили горло. Саша закашлялась. Стало горячо и душно.

Меланхоличная нежная музыка, фортепиано и саксофон. Все внутри горело и разрывалось. Где здесь камеры? То, что он делает, видно в камеры? Это сойдет за улику? Шумело в ушах, словно в них были очень плохие потрескивающие наушники. Саша уже не была уверена, что находится в кофейне. Там, в кофейне, она еще могла убежать, но в этом пространстве, очерченном ее страхом и его фантазией, не было ни дверей, ни окон, только горячая тьма.

– А хочешь узнать, что будет перед этим? Ты говорила, тебе нравится макраме… Ты опустишься на колени передо мной. Ничего плохого не случится, я обещаю, это всего лишь игра. Ничего плохого не будет, Са-ша… Ты опустишься на колени, а я подойду к тебе, буду гладить твои плечи, целовать пальцы. А потом я возьму твой шарф и начну связывать им твои руки.

Саша всхлипнула.

– Не бойся, пожалуйста, не волнуйся… Я не оставлю тебя. Я обмотаю шарфом твои запястья, затяну узел. Будет не больно. Я не хочу, чтобы тебе было больно и страшно. Я хочу, чтобы ты расслабилась… Я знаю, в тебе борются любопытство и страх сейчас… Ты пытаешься сопротивляться, но на самом деле ты хочешь, чтобы я связал твои руки. Не только руки. Не просто связал. Да? Еще ликера?

Он вложил стакан в ее свободную руку. Саша механически глотнула; ликер обжег горло.

Он слишком осторожен. Даже если здесь и есть камеры, они наверняка не просматривают это укромный угол, да к тому же он повернулся так, что закрывает ее от зала и от чужих глаз…

– Хочешь, я угадаю, о чем ты думаешь? Ты гадаешь, пишут ли здешние камеры звук. Нет, Са-ша. А еще ты смущена, ты чувствуешь себя подавленной и зависимой, не понимаешь, как ты, такая хорошая и правильная девочка, оказалась тут. Но на самом деле ты знаешь как. Ты знаешь, что пришла сюда сама. Ты пытаешься сопротивляться, но одновременно ты хочешь покориться мне… Правда?

Он взял салфетку и, не выпуская ее руки, вытер ее губы. Саша отдернулась.

– Мне нравится, как ты подчиняешься.

– Прекрати!

– Тише, тише. Пока не время кричать. А когда время придет, – он скрутил из салфетки бумажный жгут и положил на ее запястье, – ты уже не сможешь сбежать от меня, даже если решишься. Я хочу, чтобы ты уже сейчас знала: я буду делать с тобой все, что захочу. И ты будешь участвовать в этом.

– Я не буду!

– Я свяжу тебе руки над головой и заставлю стоять в этой позе – час, может, два. Я буду смотреть на тебя. Я хочу узнать, насколько ты вынослива… Может быть, я буду гладить тебя в это время. По ногам. По лицу. Может быть, я снова не разрешу тебе двигаться и начну снимать с тебя джинсы… Я еще не видел этого по-настоящему, но я уже знаю, как ты привлекательна в этой позе, в одной футболке, которую я, пожалуй, подниму, наброшу тебе на голову… Ты такая беспомощная, но такая сильная…

– Нет! Я не… я ничего не сделала тебе! Уйди!

– Не кричи, Са-ша. – Его глаза сузились, он подался вперед, его рука снова легла ей на плечо – тяжелая и горячая даже сквозь футболку. – Дело не в том, что ты сделала или не сделала. Дело в том, что я этого хочу. А я всегда получаю то, что хочу. Ты ведь уже поняла это, читая обо мне? Ты ведь давно прочла обо мне все, что только можно найти… На самом деле ты узнала меня задолго до сегодняшнего дня, правда? И даже сейчас ты уже чувствуешь влечение… Ты хочешь, чтобы все это случилось. Так зачем ты ждала так долго? Пойдем.

Наверное, следовало еще потянуть время. Вадим мог не успеть. Саша, мелко и часто дыша, сказала как можно тверже:

– Пойдем. Куда я захо… скажу.

Он негромко рассмеялся. Его большой палец скользнул по ее ладони, ноготь с силой впился в кожу. От неожиданности Саша ойкнула и быстро произнесла:

– Лиговский, сто девяносто семь.

Он покачал головой, поднимаясь.

– Рыбацкий, пятнадцать.

– Лиговский, сто девяносто семь.

– Ты же помнишь, что тебе написала мама, да? И папа все никак не берет трубку… И твой друг, который сидел тут с тобой, – не знаю, где он сейчас. А может, наоборот, знаю.

Теперь во рту было не только сухо, но еще и приторно-сладко. Саша сглотнула и закашлялась. Она не была уверена, что его слова – блеф. Он взял ее за плечи:

– Игра наша, но правила – мои. Не забывай об этом, если не хочешь, чтобы тебе было больно. Зачем тебе Лиговский, сто девяносто семь? Тебе нужно совсем другое. На самом деле ты хочешь туда, где я сделаю тебя беззащитной. Ты ведь уже совсем не хочешь сопротивляться, Са-ша…

Она одеревенела. Она еще могла убежать.

– Возьмешь цветы? – с улыбкой, как ни в чем не бывало, спросил он.

Она послушно потянулась к вазе, зацепила ее, опрокинула на себя, облившись. Тело не слушалось, мысли метались, что-то жало на затылок и на загривок, Саша ничего не соображала. Когда они вышли на вечерний Лиговский, ветер принялся трепать волосы и цветы, Саша спрятала лицо за букетом, скручивало живот, все внутри вопило.

Беги!

Саша медленно шла, ведомая под локоть, вдыхая цветочно-древесный запах, слушая и не слыша ни слов, ни звона трамваев, ни собственных мыслей. Неужели этот «Эффервесцент» настолько… настолько…

Глава 5–1

Я…

Мы углубляемся в переулки. Ты так послушно шагаешь рядом. Живые цветы, свежий холодный ветер, блеск солнца в бесконечных лужах набережной Обводного и Нефтяной дороги. Электричка до Рыбацкого. Ты смирно садишься рядом, кладешь букет на колени и поворачиваешься к окну. Если не знать, какая дорога привела нас к этой минуте, можно подумать, что мы… пара. Мне всегда претило это. Эта обыденность. Эти шаблонные ухаживания – свидания, кафе, кофе навынос, – быстро переходящие в рутину с неряшливой домашней одеждой, пятнами на манжетах, липкими ложками, стопками неглаженого белья, брызгами на кафеле, телевизором и разговорами, чистящими средствами в нижнем ящике и половой тряпкой в пластмассовом ведре…

Нет.

Куда интереснее – так.

Ты не знаешь, куда мы едем. Ты не знаешь, что тебя ждет. Ты можешь только гадать, и это прекрасно. Ты чувствуешь, как это возбуждает? Чувствуешь, что это нечто совсем иное, не из твоей серой среднестатистической жизни, моя мышка?

– Моя мышка, – шепчу я. Ты вздрагиваешь. Как мне нравится заставлять тебя вздрагивать.

Электричка останавливается, остаток пути мы проделываем пешком. Я держу тебя под локоть и чувствую, как тебя колотит. Меня тоже начинает потряхивать – от предвкушения. Я так жду твоей реакции. Мне так интересно, что ты скажешь, как изменится твое лицо, что ты сделаешь – в пределах той свободы, которую я даю тебе, – когда увидишь, что тебя ждет.

Старое кирпичное здание впереди – невысокая башня, два крыла-флигеля. Левый – заброшенный и аварийный, наш с тобой – справа. Узкая тропинка – мокрая от стаявшего снега, скользкая от подгнившей прошлогодней листвы. Ты едва не поскальзываешься.

– Оп-ля. – Я хватаю тебя за вторую руку, букет падает в грязь. Дальше мы двигаемся весьма необычно: я держу тебя за обе руки, словно мы танцуем нелепый танец. Самый прекрасный танец. Я очень близко вижу твои глаза. Я читаю в них без слов и без букв: тебе страшно. Ты боишься не просто будущего – в этот час ты боишься чего угодно. Беспомощность и ужас. Ты запугана. Готовность подчиняться. Ты боишься того, что я сделаю, и ты готова на все, лишь бы…

Это то, что мне нужно. И все-таки так не пойдет. Не сейчас. Не сразу. Возможно, я перегнул палку. Надеюсь, ужин тебя слегка расслабит.

Мы входим в тень здания. Солнце скрывается за кирпичным гребнем. Здесь пахнет землей и плесенью, серыми валиками лежит снег, и мы все ближе к цели. У входа я выпускаю твои руки, достаю ключ и открываю дверь. Ты стоишь рядом. Топчешься на мокрой прошлогодней траве.

– Хочешь уйти? Иди, – говорю я.

Язык поворачивается с трудом. Мне невыносима одна мысль, что ты можешь уйти сейчас – по любой причине. Мы оба знаем, что я тебя не отпущу. Но я хочу, чтобы ты сама приняла решение. Хочу, чтоб сама осталась. Хочу дать тебе иллюзию выбора, чтобы ты призналась себе, что на самом деле хочешь этого сама.

Я толкаю дверь, снова беру тебя под локоть и завожу внутрь. И ты застываешь, пораженная, потому что здесь, за порогом, иной мир. Тот, что никак не вяжется с грязной, шумной весной снаружи. Тот, какой ты мечтала нарисовать на своих картинках, видела в своих снах, представляла в своих фантазиях. Да?

– Проходи, Са-ша, и, прошу тебя, чувствуй себя как дома. Ужин немного остыл, но я… подогрею, если ты попросишь.

Глава 6

Рыбацкий

Саша огляделась. Тело шевелилось с трудом, словно она отвыкла управлять им, словно смирилась, что теперь оно принадлежит кому-то другому.

Надписи на стенах. Низкие свечи, расставленные прямо на полу. Десятки роз на лесках, свисающих с теряющегося во тьме потолка. Разбитые окна, колонны, испещренные граффити, поблескивающие стекла. Плотный ковер с высоким ворсом, покрывающий весь центр бесконечно просторной комнаты. Комнаты ли? Скорее, это походило на огромный зал или заброшенный цех. Наверняка это и был цех какого-то завода. Саша мельком удивилась, что еще способна размышлять, замечать, думать.

Золотые гирлянды под потолком, тяжелые портьеры. Кое-где на стенах виднелась потрескавшаяся краска, на полу в тени колонн лежали куски камня и кирпича, пласты штукатурки. На торчащую арматуру были нанизаны бутоны гербер и лилий. Может быть, от этого в помещении стоял холодный сладкий запах, мертвенный, завораживающий… А еще пахло снегом и мерзлой землей, на которой развели костер, и теперь она сочилась жизнью и влагой.

Он стоял сзади, держа ее за плечи. Саша сообразила, что куда-то делся из рук букет. Он принялся снимать с нее куртку – бережно и осторожно. Затем подтолкнул вперед, к дальним колоннам.

– Нам туда.

Саша ступала по бетону, по мягкому ковру, по лепесткам, по пыли и застывшим лужицам воска. Колонны приближались. Между ними алели ребристые квадраты матового стекла. Снаружи был вечер. Здесь стояла вечная ночь.

Под колоннами Саша увидела стол, длинный, узкий, грубо сколоченный. Он больше напоминал строительные леса – но то, что стояло на нем, не оставляло сомнений: этим вечером он был именно столом. Роскошным, сервированным с шиком и шармом, тщательно и не торопясь. Так, словно он подбирал каждое салфеточное кольцо – темного серебра, оплетенное сухими цветами; каждый букет – в крупных и мелких вазах, матовых и прозрачных, пышные камелии и скромные замерзшие фиалки; каждое искрящееся в свете огоньков и свечей блюдо. Саша заметила на столе свой кожаный браслет и расческу, которой пользовалась в Кавенецке. А то, что она издалека приняла за граффити, было ее скетчами – самых разных лет. На ковре были разбросаны ее фотографии. Ее футболка, в которой она ходила в общаге, висела на стуле. Ее… белье лежало в глубоком кресле. Ее косметика – палетка теней, раскрошившаяся старая пудра, алая помада – среди вилок, ножей и ваз с яблоками и виноградом. Ее книги, оказавшиеся подставкой под изящные чашки.

Он вынул из кармана и положил на блюдо с безе ее телефон. А она совсем забыла о нем в кофейне!

– Не хватает только тебя самой, правда? – улыбнулся он. – Ты голодная. И ты замерзла. Садись.

Саша с трудом опустилась на стул. Ей казалось, что она сделана из дерева или из камня, из совершенно непослушного, неподвластного приказам мозга материала.

Он обхватил ладонями серебряный чайник. Затем коснулся ее щек. Саша отшатнулась, вжавшись в спинку.

– Я просто хочу согреть тебя. – Протянул ей стакан. – Выпей.

Миндальный ликер с апельсиновым соком и горячим шоколадом. Привязанные к потолку розы.

Он обошел стол и сел в кресло напротив, словно не замечая ее белья.

– Смотри на меня. – Саша вскинула голову. Он встретился с ней глазами. – Не отводи взгляд.

Он положил руки на стол. С хрустом разломил печенье. Несколько крошек просыпались на серое дерево.

– Мне хочется обсудить с тобой кое-что, прежде чем… прежде чем мы начнем ужин. Са-ша. Ты ведь понимаешь: мы оба попали в ловушку, созданную нами самими. Ты мечтала о моих письмах, и они привели тебя ко мне. А я наслаждался игрой в кошки-мышки… Пока не решил перейти наследующий уровень.

– Какой «следующий уровень»? – Она слышала дрожь в голосе, когда говорила; она не узнавала свой голос.

– О, пожалуйста, не волнуйся, – усмехнулся он. – У меня уже есть опыт. Но, – он поднял руку и приложил палец к губам, – не говори ни слова, пока я не разрешу. Ты молчишь, пока я не прошу тебя мне ответить. Ладно?

Он внимательно смотрел на нее, не отводя глаз. Саше казалось, что кто-то держит ее за плечи, не давая пошевелиться. Что воздух сгустился, что она начинает медленно задыхаться.

– Ты же хотела понять меня? – серьезно, наблюдая за ее реакцией, спросил он. – Хотела понять, зачем я тебе? Так что́, если я расскажу тебе о том, что привело меня к этому?

Он поднял бровь. Саша молчала.

– Ты можешь говорить. Можешь ответить.

Саша молчала.

– Молчание – знак согласия, – констатировал он. – Ты обвиняешь себя в том, что попала сюда, так? Ты чувствуешь себя уязвимой… – Он снял с подлокотника кресла ее лифчик, далеко не новый голубой лифчик, и намотал бретельку на палец. – Уязвимость и самообвинение… Повернись к стене. Повернись и не двигайся, пока я не разрешу.

Саша остолбенела.

– Ну?

Она медленно повернулась к стене. Трещины в штукатурке. Раскрошившийся кирпич. Надписи на чужом языке, штрихи и знаки.

– Вот так. Я всего лишь… учу тебя. Это всего только правила игры – чтобы ты знала и не делала глупостей. Можешь повернуться.

Что я делаю тут? Почему я тут? И чего я жду?

– И давай уже наконец поужинаем, я тоже голоден.

Саша сидела с деревянной спиной, не в силах пошевелиться.

– Филе форели в белом вине. Телятина с травами и грибным соусом. Фруктовые мармеладки. Что ты хочешь?

Саша не могла ответить. Язык одеревенел, отказываясь повиноваться.

– Ах да. Я разрешаю тебе ответить.

– Ничего, – хрипло произнесла она.

– Пожалуйста, выбери что-нибудь, – очень спокойно попросил он. – Я старался для тебя. Последние месяцы я стараюсь исключительно для тебя. Не стоит… недооценивать.

Саша мотнула головой.

– Са-ша.

Она еще раз качнула головой, крепко держась руками за сиденье. Было холодно и душно. От духоты казалось, что мир вокруг размазывается и съезжает куда-то. Когда он поднялся, она удивилась, что он не скользит по накренившемуся бетонному полу, а уверенно идет к ней. Она сжалась на стуле. Откуда-то появилась веревка.

– Заведи руки за спину.

– Нет!

Он мягко провел ладонью по ее щеке.

– В следующий раз я ударю. Заведи руки за спину, Са-ша.

Она, кажется, только теперь поняла, куда попала. Паника вскипела и мгновенно наполнила до краев, хлынула наружу, обожгла, оставила без последних сил и заставила обмякнуть на стуле, подчинившись. Саша смотрела на то, как огоньки свечей прыгают, отражаясь в боках крупного винограда, и чувствовала, как веревка обвивает запястья, поднимается выше, добирается до локтей.

– Теперь, пожалуйста, ешь, Са-ша.

– Как? – выплюнула она.

Он ударил ее по щеке так сильно, что мотнулась голова.

– Скажи мне, что тебе положить. Наклонись над тарелкой и ешь.

– Я не…

– Я разрешил тебе только назвать блюдо. И я объяснил правила. Не делай глупостей, Са-ша. Форель. Бульон. Телятина. Мармелад?

Саша молчала.

– Хорошо, я выберу сам. Форель.

Он пододвинул к ней блюдо с форелью. Смотрел на Сашу внимательно, сосредоточенно, без лишних эмоций. Не торопил, но и… Что-то в его взгляде заставило ее склониться над тарелкой. Нежное белое филе, ломтик лимона, зелень.

– Ты знаешь, что я хочу увидеть, верно? Давай.

Она наклонилась ниже. Слабый рыбный запах, теплый пар. Саша схватила зубами кусок и попыталась прожевать. Челюсти двигались с трудом, щека горела, мысли метались густыми черными волнами.

Он дождался, пока Саша проглотит.

– Тебе нравится? Теперь я хочу, чтобы ты выпила бульон.

Он убрал блюдо с форелью и поставил перед ней серебряную супницу. Снял крышку. Бульон отливал перламутром – как его пуговицы, – наваристый, с искусно вырезанными звездочками моркови. Супница была больше ее лица. Саша, преодолевая отвращение, тошноту и страх, выдавила:

– Я не смогу выпить без рук.

– Ах да… Хорошо.

Он зачерпнул бульон серебряным половником. Поднес половник к губам Саши.

– Так лучше, Са-ша. Ты умница, – произнес он, явно наслаждаясь. – Еще глоток. Тебе не горячо? Вот так. И еще.

Отложив половник, он взял с кресла ее майку и аккуратно вытер ей уголок рта.

– Что ты хочешь еще?

– Ничего, – прошептала она.

– Хорошо. Я развяжу тебя. Но ты все равно должна держать руки за спиной. Ты поняла меня? Кивни, если да.

Саша кивнула, чувствуя жжение и жар, – словно ее всю наполнили горячим бульоном.

– Мне нравится быть с тобой здесь. Письмами я мог контролировать только твои эмоции. Здесь я могу контролировать твое тело. – Он обошел ее, встал за спиной, принялся разминать плечи. – Ты так напряжена. Успокойся. Ты замечательно справляешься, все будет хорошо. Слушай мои слова и повторяй за мной.

Она пыталась сосредоточиться на действиях, на дыхании, на своих мыслях. Она попыталась переключиться мыслями на папу. Где он? На маму. Что с ней? На Вадима. Он ведь ждет ее там, на Лиговском… Она еле слышно застонала от безысходности.

– Слишком рано. Слушай мои слова и делай, что я говорю. Покажи мне свои руки.

Саша колебалась, не понимая, какому приказу следовать. Он сказал держать руки за спиной. Щека уже не горела, но словно окаменела.

Он усмехнулся.

– Покажи свои руки. Вытяни вперед.

Саша вытянула руки, задев чайник. Обожглась, ойкнула и отдернула руку.

– Теперь подними их.

Саша подняла, чувствуя себя нелепой марионеткой. Она поняла вдруг, что напоминала ей эта комната: сцену. Сцену кукольной ярмарки. Она бы отдала все, чтобы вернуться в тот вечер.

– Сложи руки за головой и подними подбородок.

Саша подчинилась. Он говорил отчетливо, монотонно; слова создавали ритм, она начинала тонуть в нем. Ей казалось, она погружается в опасную зависимую игру – глубже и глубже.

– Выше.

Он говорил, делая между словами большие паузы. Он взял ее за талию и заставил наклониться. Саша уперлась лбом в шершавую ледяную стену. Он провел ладонью по ее спине, убрал с шеи волосы и коснулся кожи губами.

– Какие крупные мурашки… Мне нравится, когда ты вздрагиваешь. Но не делай этого слишком часто.

Он поцеловал ее снова.

– И ни малейшего движения без моего разрешения. Кивни, если поняла.

Саша кивнула, чувствуя, как дрожит от напряжения.

– Я предпочел бы, чтобы ты была в платье сейчас. С кринолином и кружевами. С тяжелыми серьгами в ушах, а еще непременно в корсете. Может быть, нам стоит устроить это?

Она промычала что-то. Оставаться в этой позе – нагнувшись, упершись в стену, с руками за головой – становилось невыносимо.

– Я же сказал: ни малейшего движения, Са-ша. – Он скользнул ладонью по ее джинсам, провел по бедру. – Твой страх. Твое возбуждение. Мой идеальный сценарий.

Саша коротко выдохнула. По вискам тек пот, футболка прилипла к спине, подмышки вспотели.

Он отошел от нее. Она различила шорох ткани и легкий звон.

– Угадай, что у меня в руках, и я позволю тебе выпрямиться. – Снова звон и его тихий смех. – Итак… ключи от клетки. Ошейник. Твой любимый механический карандаш. Охотничий нож твоего отца. Или кое-какие игрушки твоего друга?

– Ключи, – выдавила Саша.

– Не угадала, – засмеялся он. – Но все равно тебе пора встать. И посмотреть, что это.

Саша выпрямилась и резко обернулась, едва подавив стон. В руках Кира не было ничего.

– В анкете ты написала, – он чуть изменил голос, имитируя ее интонацию, – «Я – из тех девушек, которые могут весело провести время как на вечеринке, так и за чашкой кофе». – Он улыбнулся и снова заговорил как прежде: – Время за чашкой кофе мы уже провели. Вечеринку устроим сегодня ночью. Но сейчас мне нужно уйти. А ты побудешь здесь, договорились? Ты же не испугаешься, Са-ша?

Он подошел к ней, взял за руку, потянул за собой. Указал на дверь за колонной.

– Ты можешь делать все, что тебе захочется. Но, пожалуйста, пока меня нет, не заходи в эту комнату, хорошо? А я приду к тебе совсем скоро… И если ты попытаешься сделать что-то, что мне не понравится… Что ж, тогда ночью все будет еще интересней, чем ты думаешь. Не бледней так. Все будет славно, Са-ша. Все будет славно. И, да, на комоде тебя ждут мои неотправленные письма. – Он усмехнулся. – Я же знаю, у тебя ни разу не хватило силы воли не прочитать того, что я написал. Не выйдет и сегодня. До ночи, Са-ша.

Глава 7

Запертые двери

Дверь закрылась. Саша огляделась. Продолжали потрескивать свечи, и небо за окном было багровым. Она беззвучно закричала, упала на колени, и ее вырвало бульоном, форелью и кофе. По лицу текли слезы. Ее трясло, руки дрожали, Саша едва могла держать голову. Она была мокрой от пота, было холодно, и все внутри бушевало от ужаса, смешанного с непрошенным возбуждением. Осознав это, Саша заплакала в голос и едва услышала стук. Словно птица скреблась когтями.

Кто-то стучал в дверь.

Ему незачем стучать. У него есть ключ. Значит…

Саша бросилась к дверям.

– Я тут! Я тут, помогите!

В горле жгло. Стук прекратился, из-за двери не было слышно ни звука.

– Я тут! – еще громче, изо всех сил закричала Саша. – Помогите! Меня заперли тут! Помогите!

Она закашлялась и замолкла. За дверью по-прежнему было тихо. Она приложила ухо к холодной, обшитой сталью створке. Прошептала:

– Помогите… ну помогите же!

И тогда застучали в окно – со всей силы, чем-то острым, железом по стеклу. Волосы встали дыбом, Саша бросилась к окну, но ни ручки, ни запора не нашла: оно оказалось монолитным, из ребристых стеклянных блоков, искажавших то, что было снаружи. Саша ударила по стеклу кулаком, но только ссадила кожу. Ни открыть, ни выбить.

– Я тут! Я здесь! Помогите!

За стеклом мелькнул силуэт. Вспыхнул свет карманного фонарика. Кто-то размахивал руками – из-за кривого стекла Саша не могла понять кто. Она затихла, прислушиваясь. И наконец различила едва пробивавшийся голос. Вадима.

– Саша! Это ты? Саша!

– Я! Это я! – чувствуя, как по щекам неудержимо струятся слезы, крикнула она.

Как Вадим пришел сюда? Неужели сумел проследить за ними? Облегчение смешивалось со страхом, Саша рыдала, прижавшись к стеклу и не в силах успокоиться. Взять себя в руки ее заставила только мысль, что скоро Кир вернется. Нужно выбираться. Нужно выбираться отсюда, нужно как-то объяснить Вадиму, что-то сделать…

– Я не могу открыть дверь, – напряженно произнес с той стороны Вадим. – Отойди, я попробую выбить стекло. Отойди, слышишь?

– Да!

Саша отскочила от окна и вжалась в стену. Секунду все было тихо, затем снаружи раздался грохот – так, будто Вадим швырнул в окно камень. Стекло загудело, но на нем не появилось даже трещины. Может быть, это не стекло вовсе? В окно полетел еще один камень. Снова грохот, сильней прежнего. Саша сжалась в комок и заткнула уши, ее снова неудержимо рвало. Зачем было пить столько кофе… И этот суп… Она вспомнила, как глотала бульон из половника, и от унижения ее в третий раз вывернуло наизнанку. В окно прилетел третий камень. Стекло не поддавалось.

– Саша! – крикнул Вадим. – Я вызываю полицию!

Полицию! Как это бесполезно! Она уже дважды пыталась. И если она просто убежит сейчас – если Вадиму каким-то чудом удастся разбить окно, – Кир найдет ее снова.

– Вадим, нет! Нет!

– Тогда звоню твоему отцу!

– Не-ет! – яростно закричала Саша. Может быть, Кир блефует; но если нет, если папа у него? – Нет, Вадим, нет! Папа может быть у него, так будет только хуже! Вадим!

Где-то совсем рядом пронзительно зазвенела сигнализация.

– Вадим, это он! – взвизгнула Саша. – Он возвращается!

Новый камень. Стекло не треснуло, но блок, в который угодил камень, пошел рябью и стал почти прозрачным.

– Отойди! Отойди от окна!

Еще несколько ударов. Вскрик. Кусок стекла стал полностью прозрачным. Саша прижалась к окну и различила наконец лицо Вадима.

– Что мне делать? Он запер меня тут! Он убьет меня! Вадим!

Слова вырывались сами, с хрипом, она едва соображала от ужаса.

– Так. Саша. Саша, я звоню в полицию!

– Это бесполезно, он просто скроется, если узнает, что они едут… Надо… нужны улики, Вадим, нужны доказательства, чтобы его посадили!

– Какие еще доказательства? Тебе надо бежать отсюда!

Сигнализация звенела все громче. Где-то рядом зарычал двигатель.

– Это он! Вадим, уходи!

– Сашка, я тебя вытащу оттуда. Слышишь? Я за помощью. Я…

У него было красное напряженное лицо, бровь рассекала свежая царапина, на скуле кровоточила ссадина. Это он сейчас, об окно?..

– Так. Улики. Сашка! – Глаза заблестели. – Саша, я за помощью. Я оставлю тут телефон с включенной камерой. Может быть, что-то удастся… успеет, пока я…

В двери скрипнул замок. У Саши чуть не остановилось сердце.

– Беги!

Она повернулась к окну спиной, уставилась на дверь и прижала руки к груди, боясь, что выскочит сердце. Дверь не открывалась. Шум стих. Двигатель умолк, и перестала визжать сигнализация.

Что это было? Где он? Где Вадим? Где папа?

Что с ней, как она оказалась тут, это все не с ней, это все сон, сон, сон!

Она ринулась не глядя, запнувшись о ковер, врезавшись во что-то, опрокинув кресло. По бетону рассыпались ее носовые платки, трусы и топы, она запуталась в купальнике, зажмурилась, закричала что-то невнятное и угодила локтем в комод. Электрическая боль была такой резкой, что Саша замолчала вмиг. И увидела, как на пол опускаются, кружась, белые листы, исписанные от руки.

Нет, нет, нет, нет, нет!

Она ногой отбросила от себя ближайший листок, затем опустилась на четвереньки и принялась исступленно рвать письма. Закончив, запыхавшись, чувствуя опустошение и жажду, подняла опухшие глаза проверить, не осталось ли листков на комоде. Листов она не увидела, но различила в тени за колонной дверь.

«Но, пожалуйста, пока меня нет, не заходи в эту комнату, хорошо?»

Там выход. Он запретил заходить туда, потому что там – выход.

Саша с отчаянной яростью бросилась на дверь плечом, но та оказалась не закрыта, и Саша на всей скорости, покачиваясь, влетела внутрь. И отшатнулась, захлебнувшись воздухом.

Нет, нет, нет, нет, нет!

«И если ты попытаешься сделать что-то, что мне не понравится… Что ж, тогда ночью все будет еще интересней, чем ты думаешь».

Ей показалось, она сходит с ума. Она опустилась на пыльный бетон в опилках и сухих лепестках, обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону, подвывая. Прошло бесконечно много времени. Она снова и снова билась в окно и в дверь, пока, отчаявшись, не сползла без сил на пол. А потом снова были тишина, холод, свечи, гаснущие с треском и приторным густым ароматом, и обморочная пустота предчувствия внутри. А потом наконец открылась дверь.

Глава 7–1

Я иду к тебе

На Невском через равные промежутки стоят прилавки с хот-догами, пахнет тестом, жареным луком и маслом. У третьего прилавка я прошу хот-дог с кетчупом. Пока его готовят, смотрю на электрические золотые звезды в ветвях в саду, примыкающем к проспекту. К ночи холодает, и лужи застыли; звезды отражаются в них, углубляя сад, Питер, мир. По дорожке идет девушка с букетом. Все это напоминает комнату, где я оставил тебя.

Невозможно оставаться безразличным, видя, как твоя спина, твои руки, твоя шея напрягаются от прикосновений. Кожа обретает чувствительность – не только твоя, моя тоже.

Хот-дог пахнет аппетитно, но я вряд ли смогу есть. На пробу откусываю. Прожевываю. Глотаю. Вспоминаю, как ты пила овощной бульон из коллекционного половника. Все вещи, что я подобрал, принадлежат той или иной коллекции. Я хочу, чтобы каждая деталь сегодня стояла на своем месте. Это важно; но это не главное. Твой страх. Твое возбуждение. Вот мой идеальный сценарий.

Мне нравится думать о том, что в конце концов я уложу тебя на живот, начну целовать в шею, обещая, что ты всегда будешь в безопасности, если будешь послушной.

Останавливаюсь, глядя в воду. Канал? Река? По берегам горят старинные фонари, и кажется, что в воде отражается само время. Я знаю столько историй, в которых я мог бы увезти тебя в королевство у моря. Но это не про нас. Нас вообще нет. Есть я. Есть ты. Есть сегодняшняя ночь и бесконечность ее отражений в будущем, в тех же декорациях, с той же марионеткой. Ты так много узнала о куклах, когда готовила статьи о ярмарке в Кавенецке. Но ты до сих пор не поняла главного, хотя заканчиваешь уже третий курс. Моя девочка, ты сможешь написать о чем-то по-настоящему, только когда испытаешь это сама.

Подчиниться и покориться. Это выглядит так соблазнительно. Так просто. Это будет… прекрасно, когда ты поймешь это, когда ты сделаешь это наконец. Совсем-совсем скоро. Ты сама чувствуешь, что дышишь так часто – от адреналина и ожидания.

Справа от меня чернеет река, глотающая огни и людей. Слева сверкают вывески и афиши. Новый театр. Стендап. Пекарня. Барбершоп, блины и кофе навынос. Я оставил тебе достаточно еды, хоть и не собираюсь задерживаться. Мне только нужно охладить голову, как следует успокоиться. Все идет по плану. Я расстелил тебе розовую ленту, шелковую дорожку, и ты бежала ровно по ней всю дорогу до самого конца – совершенно предсказуемая. Подавленные желания, страх быть осужденной, боязнь, что скажет мама… То, о чем ты периодически думаешь, вызывает социальное неодобрение, – хотя так много людей думают о том же, засыпая. Ты носила белое пальто всю жизнь, и потому как только появилась возможность его сбросить – ты сделала это, почти не медля. Ты начала читать мои письма. Ты побежала по ленточке, с горящими щеками, со смутными мыслями. Со щекоткой в груди.

Да?

Зуд в деснах.

За плеском воды я почти слышу, как ты выговариваешь с трудом:

– Ты не можешь меня контролировать.

– Неужели? – Я улыбаюсь. – Давай проверим.

Я беру кофе в одной из бесконечных кофеен. Холодный кофе с мятой. Я не совсем понимаю, почему выбрал и как заказал именно его. Отпиваю. Ледяной взрыв во рту, мята щекочет гортань и небо.

– Скажи мне, что тебе положить. Наклонись над тарелкой и ешь.

О, как ты смотрела на меня в тот момент. Злоба и отчаяние. И ожидание. И предвкушение – на самом донышке искрящегося взгляда. Да?

Я думаю об этом очень медленно, заставляю себя сдерживаться, не желаю перегореть сейчас. Я чувствую твой взгляд сквозь разделяющие нас километры Питера: ты смотришь на меня так, будто знаешь, что я – твой хозяин.

Еще один глоток кофе – пронзительно-мятный.

Так и есть, моя девочка.

Огни кругом все слабее, музыка – глуше. Я словно погружаюсь в черную воду, под хрупкий последний лед. Мир остается далеко вверху, сияя. На дне меня ждешь ты. Или – пока еще не на дне. Ты тоже все еще погружаешься – пока. Я даю тебе время сделать это, опуститься до мягкого сырого песка, медленно лечь. Для этого я сейчас здесь – а не на Рыбацком с тобой. Но скоро я приду к тебе, Са-ша. Я представляю, как ты спишь на дне. Вокруг проплывают рыбы. Волосы закрывают твое лицо, колышутся, густые и длинные. Голое тело оплетают водоросли.

С кофе я словно глотнул ментола; сердце дернулось и опустилось. Я перестал дышать на несколько секунд, пока в горле свистело ментоловым холодом.

Ты лежишь на речном дне… Или нет? Или – кое-что другое? Ты лежишь на бетонном полу, я знаю, что ты чувствуешь страх – но и что-то еще. Ты стараешься не показывать его, но я скрывать своей власти не собираюсь…

Я иду мимо зданий, окруженных строительными лесами. Мимо освещенных окон и заколоченных входов. На крыльце сидят нищие с бумажными стаканчиками с мелочью. Может быть, это фальшивые нищие. Может быть, мне пора возвращаться. Ветер крепчает, жизнь не торопясь замирает к ночи. Я начинаю мерзнуть и сворачиваю на все более глухие улицы, дальше и дальше от света, глубже и глубже погружаясь на дно. Я уверен, ты уже прочла мои неотправленные письма. Я уверен, ты готова перестать бороться. Перестать испытывать стыд и вину перед тем, что ты думаешь, чувствуешь и хочешь.

Я поворачиваю домой.

Глава 8

Феникс

– Са-ша.

Она услышала имя в щелчке замка, в скрипе двери, в двух шагах. Два слога: Са-ша. Прочитала в его глазах. Черные вспышки, подернутые туманом зрачки. Дверь широко распахнулась – с мягким кошачьим скрипом. Снаружи сияли звезды, пахло рекой, травой и бензином. Кир закрыл дверь, повернул замок и взглянул так, что сердце дернулось и судорожно заколотилось где-то, где вовсе не должно было находиться. Саша сделала шаг назад.

– Не скучала? – весело улыбнулся Кир, задвигая щеколду и набрасывая цепочку. – Прочитала письма? И все-таки заглянула в ту комнату, да? Непослушная девочка.

У нее онемели ноги, и во рту стало так сухо, что показалось, что она сейчас задохнется. Кир покачал головой.

– Все хорошо. Все только впереди. Ты начинаешь нервничать слишком рано, это может… все испортить.

Он снял и бросил на пол пальто. Подошел к Саше. От него пахло мятой, ароматизированными сигаретами и кофе. Саша вжалась в стену – затылком, лопатками, локтями. Все кругом виделось слишком выпуклым, слишком ярким; ее будто кружило на карусели. Кир поднял руку, ногтем очертил ее скулу, спустился к шее.

– Я сейчас вернусь, – прошептал, сделал шаг назад и только потом отнял руку.

Он скрылся в соседней комнате, в которой стояли унитаз и раковина; зажурчала вода. Саша перевела взгляд на дверь и почти ощутила под ладонью холодные щеколду и цепочку. Она может уйти. Сейчас. Они – Вадим и полиция – совсем рядом. Если она выскочит из квартиры, она успеет добраться.

Саша сжала кулак. Звенья воображаемой цепочки впились в кожу. Восприятие обострилось; ей казалось, что она слышит не только звон капель по раковине, чувствует не только слабый затхлый запах. Она слышит цокот чьих-то коготков, шуршание за обоями; чувствует сквозняк по ногам; все еще ощущает застарелый горьковатый сигаретный дым.

Журчание за стеной стихло, со скрипом закрыли кран. Несколько капель ударились о фаянсовую раковину с кривым сколом – Саша запомнила этот скол, когда пыталась успокоиться хоть немного и плескала в лицо водой. Кир вышел. Время было упущено, но Саша все равно метнулась к двери, не сумев сдержаться. Он тихо рассмеялся, и Саша всхлипнула.

Мягко позвал:

– Пойдем. – И протянул руку.

Саша спрятала руки за спину. У нее не укладывалось в голове, на что она попалась; не укладывалось в голове то, что должно было произойти. Кир повернул руку ладонью вверх; пальцы были чуть раскрыты – как лепестки цветка. В ответ на этот жест казалось очень естественным взять его за руку. Саша отшатнулась, и он нетерпеливо тряхнул кистью.

– Я хочу, чтобы ты подчинилась мне.

– Нет, – вырвалось у нее.

– Опять? Хорошо. Не будем торопиться.

Он улыбнулся и толкнул запретную дверь. Саша замерла на пороге.

– Ты ведь уже увидела все, что там есть. Я нарочно не торопился – чтобы дать тебе время. Чего ты боишься?

А ей в голову пришла мысль: что, если здесь у него тоже есть камеры? Что, если они пишут не только картинку? Что, если он слышал, как она разговаривала с Вадимом через окно? Тогда он все знает; тогда он наверняка все предусмотрел. И значит… значит… никто не ждет ее там, снаружи… И… Саша дико закричала. Ужас, который она сдерживала с самого утра, вырвался, и она вновь метнулась к дверям. Выбраться! Вон! Прочь! Кир нагнал ее в два шага, заломил руку и прошептал, касаясь губами шеи:

– Са-ша. Ты же помнишь, да? Мама. Папа. Ты ведь не хочешь, чтобы с ними случилось что-то плохое?

Он не упомянул Вадима, и ей стало чуть легче; она всхлипнула и обмякла. Кир встряхнул ее.

– Я не тороплю тебя, но мое терпение не безгранично. Идем.

Она послушно шла за ним следом, стараясь верить в то, что если бы он разгадал их с Вадимом план, то уже сказал бы об этом. Он бы хотел, чтобы она чувствовала себя обреченной. Впрочем, у него и без того было достаточно средств.

Кир отодвинул от стола стул; ножки со скрипом проехались по бетону. Усадил ее и встал за спиной. Что-то подрагивало у Саши внутри, было душно и жарко. Но когда он положил руки ей на плечи, мгновенно стало почти нестерпимо холодно.

– Расслабься… Са-ша… – Он выдохнул имя ей в волосы. Сашу передернуло. Он вздохнул. – Как жаль, что ты отрезала косы. Мне нужно было сразу запретить тебе это. Но…

Он снова отошел, и Саша выдохнула. Скрип, глухой стук, шорох… Она оглянулась и увидела, как Кир выносит из комнаты матрас. Через его локоть был перекинут моток веревки. Он бросил его перед стулом и принялся расправлять матрас; если бы Саша захотела, она смогла бы, не вставая, дотянуться ногой до веревок. Закончив, Кир вновь зашел ей за спину. Его левая рука цепко сжала ее плечо; правая скользнула вниз, прошлась по груди и замерла на талии. Саша зажмурилась, чтобы не видеть перед собой матрас и кольца веревок.

– …но не волнуйся. Ты пробудешь здесь достаточно долго, чтобы волосы отрасли снова. А пока помоги мне. Давай заплетем то, что есть. Хотя бы в маленькие косички.

Кир протянул ей черную расческу в прозрачном хрустящем пакете и набор резинок.

– Какого цвета резинку ты хочешь?

– Ты извращенец, – выдавила Саша, преодолевая жжение в горле. Комната перед глазами покачивалась, веревки казались живыми.

– Выберу сам, – покладисто согласился Кир. – Красная и… красная. Расчешись.

Саша мотнула головой.

– Расчешись, – повторил он, и в голосе опять скользнула угроза.

Он вынул расческу из пакета и вложил Саше в руку. Она не смогла бы сжать непослушные от ужаса пальцы, даже если бы захотела. Расческа соскользнула на пол.

– Что ж… Хорошо. Как скажешь.

Кир поднял расческу. Секунду он стоял перед Сашей на коленях; она видела его затылок, воротник рубашки, полоску голой кожи на шее. Если бы у нее был нож… Она покачнулась и повалилась вперед, словно во сне. Кир встал. Заставил ее выпрямиться и принялся расчесывать короткие, спутанные, влажные от пота пряди. Волны омерзения проходили сквозь тело. Саша смотрела на веревки. Пятна на матрасе расплывались, сливаясь. Ей вновь становилось слишком жарко.

Плавные, медленные движения. Шорох расчески по волосам. Кир запустил пальцы ей в волосы и принялся массировать виски.

– Расслабься…

Она закрыла глаза. Ей казалось, что все это – кино или сон. Все это не могло происходить с ней, с Сашей Терновой. Нет. С кем угодно. С героиней книги или фильма, с выдуманной девушкой, с кем угодно – но не с ней. И все же это происходило именно с ней. Его ладони, мягко сжав челку, накрыли ее глаза; скользнули ниже и зажали ее рот. Саша затрясла головой и замычала.

– Придется наказать тебя, если ты будешь сопротивляться… уж слишком. Тш-ш. Не кричи.

Он убрал ладонь от ее рта и принялся заплетать косички – две маленькие косы, которые перевязал широкими красными резинками.

– Я приготовил тебе подарок. Подожди. Сиди смирно. Сначала я сделаю все… Потом увидишь.

Саша сидела не шелохнувшись, утратив волю. Кир бесшумно скользил за ее спиной. Она чувствовала прикосновения к волосам, но к ней самой он больше не прикасался.

Если они там, за дверью, – как они поймут, что пора? Ах да… Камера за окном. Но что в нее вообще видно? Что, если Кир все-таки заметил ее и снял? Что, если он уже убил их всех? Саша дернулась и едва не закричала снова.

– Больно? – тихо спросил он. – Извини.

Когда он попросил ее завести руки за спину, было несложно догадаться, что последует. Но когда на запястьях защелкнулись наручники, Саша вдруг беспощадно-отчетливо осознала: даже если они ждут – они могут не успеть. Это значит, на ее стороне не осталось никого. Вообще никого. Она попыталась двинуть руками. Холодные тонкие браслеты. Звон цепочки – на этот раз совершенно реальной. Она услышала, как Кир усмехнулся, но ничего не сказал и только продолжил колдовать с ее волосами. Спустя несколько секунд что-то коснулось щеки и медленно упало на пол. Саша скосила глаза. Перо. Темное и длинное птичье перо. Что он делает там?

– Скоро увидишь, – прочтя ее мысли, отозвался Кир. – Потерпи немного.

Ее наполнило безразличие. Страх и отупение сменяли друг друга, накатывая волнами. Быстро затекли руки; заболела шея. Саша попыталась хоть немного поменять позу.

– Неа, – предостерегающе произнес Кир.

Она замерла. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем он сказал наконец:

– Почти готово. Еще несколько штрихов… Иди сюда.

Он помог ей встать. Ноги не слушались. Он заставил ее опуститься на матрас – поддерживая аккуратно и очень бережно – и попросил:

– Вытяни ноги. Да. Так. Какие красивые у тебя ноги. Какие красивые у тебя груди, Са-ша.

Страх орудовал внутри металлической жесткой щеткой; внизу живота пекло́. Кир провел ладонью по ее голени, обхватил ладонью колено.

– Джинсы, пожалуй, лишние.

Он протянул руку к пуговице на поясе. Саша взвизгнула и отпрянула.

– Пожалуйста, будь хорошей девочкой.

Она закусила губу и закрыла глаза. Нет, нет, нет. Это все не с ней. Кир расстегнул пуговицу. Потянул молнию. Негромко заботливо уточнил:

– Снимешь сама или позволишь мне? – Коснулся пальцем ее груди. – Прости. Прости. Конечно, я сам. Ты ведь не сможешь.

Он принялся не торопясь стягивать с нее джинсы. Саша завизжала, и Кир резко, с силой ударил ее по лицу.

– Я ведь предупредил: будь хорошей девочкой.

Закончив с джинсами, он швырнул их куда-то под стол. Саша рывком прижала ноги к груди. Щека горела.

– Нет-нет. Вытяни. Не зли меня.

Где они? Где полиция? Там, за окном, вообще кто-нибудь есть?.. Что, если у Вадима не вышло?

Голова казалась непривычно тяжелой. Снова накатывало отупение. Саша вытянула ноги, и Кир, взяв веревку, начал медленно связывать их, виток за витком – от голеней к коленям, не туго, но и не слабо. Веревка была шершавой, жесткий ворс впивался в кожу. Закончив, Кир улыбнулся и повел ладонью по внутренней стороне бедра – от колена и выше. Саша почувствовала, как покрывается мурашками. Он резко остановился, глядя на нее, не переставая улыбаться. Встал. Молча вышел. Саша осталась сидеть на матрасе; ерзая, она кое-как отодвинулась к стене. В ушах слегка звенело. Что он задумал? Куда ушел? Что будет, когда он вернется?!

Вместе с тем она отчаянно старалась не думать, что будет дальше. Повторяла себе раз за разом: они придут. Они придут, когда будет нужно. Они придут, когда будет нужно, но почему их до сих пор нет?! Если они все видят – неужели им еще недостаточно доказательств?! Или… или они вообще ничего не видят.

Она вскинула голову, нашарила глазами прозрачный блок в окне. Много ли разглядишь через него, да еще сквозь стекло? Ее била дрожь; она не знала, сколько прошло времени, когда Кир вернулся – с большим квадратным зеркалом и упаковкой свечей. Он опустил зеркало на пол перед ней, прислонив к стулу.

– Рассмотри-ка пока себя. А я украшу здесь немного.

Он принялся расставлять свечи – на полу, в кресле, на столах и стульях, в мотках веревки, – зажигать их, наполняя комнату языками пламени, запахом воска, дымом, плавным движением огня и теней. В какой-то момент он обернулся и заметил, что она не смотрит в зеркало.

– Так не пойдет. Ты забыла мои письма? Ты ведь знаешь их наизусть, – мягко произнес он. – Я хочу, чтобы ты видела себя, Са-ша. Я хочу, чтобы ты видела себя постоянно.

Он отложил зажигалку, подошел к ней.

– Открой глаза.

Саша зажмурилась крепче и с яростью отвернулась. Кир аккуратно взял ее за локти и, словно тяжелую игрушку, развернул к зеркалу.

– Открой глаза. Ты же знаешь, я могу сам. Но мне не хочется этого… И тебе самой это вряд ли понравится. Ну же, – просительно шепнул он. – Открой глаза.

Она открыла и оказалась лицом к лицу со своим отражением. И вгляделась против воли, завороженная гипнотической красотой, граничащей с омерзением.

В обрамлении плывущих огней, в полумраке, она сидела перед зеркалом, связанная, окруженная волосами – мягкими длинными прядями до самого пола. Чужими прядями. Их оттенок менялся: медный на уровне плеч, он становился пронзительно-красным ниже, а затем переходил в густой темно-каштановый. Там, где искусственные пряди вплетались в ее собственные короткие волосы, цвет был рыжевато-русым и почти сливался с ее естественным оттенком.

– Я побывал не в одном салоне, чтобы их заполучить, – удовлетворенно произнес Кир. – Но оно того стоило. Это даже лучше, чем твои прежние косы. Да? Осталось только заплести. Я буду заплетать – а ты будешь смотреть.

Он встал коленями на матрас за ее спиной; матрас прогнулся под тяжестью. Кир поцеловал Сашу в шею, отведя густые чужие пряди.

– Дрожишь. Мерзнешь?

Он пододвинул несколько низких свечей в широких плоских подсвечниках. Три поставил прямо на матрас – рядом с ее ступнями и ягодицами. Теперь она не смогла бы пошевелиться, не задев хотя бы одну из свечей.

– Так теплей, правда?

Кир улыбался ей в зеркале.

– И помни: ты не должна закрывать глаза.

И она не закрывала. Смотрела, застыв, почти не чувствуя затекшего тела, как он собирает волосы в косы. Не в две, как она носила всегда, но во множество тонких длинных кос. Он напоминал Саше паука, плетущего паутину. А она сама была ее центром и попавшейся мушкой одновременно.

Кир подтянул к себе плотный темный пакет, развернул его. Что-то блеснуло внутри; он достал пригоршню шелковых лент.

– Ты самая красивая, Са-ша. А с ними станешь еще красивей.

Он вплетал их в ее косы, нанизывал на концы прозрачные бусины, выплетая нечто замысловатое, иногда вздыхая и переделывая. Огоньки свечей трепетали от его движений. Саша не могла отвести взгляда от зеркала; собственное лицо расплывалось, она не видела и не узнавала себя. Но картина в целом… Медленные, мягкие движения гипнотизировали. Кир словно совершал опасный, рискованный и манящий фокус; языческий ритуал.

Наконец он поднялся. Скрипнули пружины. Он достал еще несколько свечей и расставил их вокруг Саши. Щелкнул зажигалкой, поднес огонек к ее лицу. Прошептал:

– Ты бы видела, как это красиво, Са-ша… Пламя отражается в твоих зрачках. Твои зрачки отражаются в зеркале. Это бесконечность. Ровно то, чем мы обладаем сегодня.

– Ты… сумасшедший, – хрипло выдавила Саша.

Кир поднес зажигалку ближе. Саша почувствовала жар и попыталась отстраниться. Он качнул головой:

– Я видел твои поисковые запросы. Я знаю, что ты испытываешь стыд и вину от всего этого… Мы очень похожи с тобой. Я безумен не более, чем ты.

Он зажег оставшиеся свечи; провел над ними рукой. Поток воздуха всколыхнул огоньки, волна жара коснулась голой кожи на бедрах.

– Ты не устала? Потерпи немного. Я скоро закончу с косами, и тогда… Нет, нет, не напрягайся. Расслабь плечи. Расслабь руки. Расслабь лицо. Я сказал, расслабь лицо, Са-ша. Я хочу, чтобы ты была красивой. Мне не нравится эта гримаса. Са-ша… Ты должна слушаться меня. Это последнее предупреждение. Расслабь лицо.

Она попыталась. Она помнила, что не должна провоцировать его. Но это было слишком сложно – не сопротивляться. Даже когда у нее практически не было такой возможности – связанная, окруженная горящими свечами, что она могла сделать? Впрочем, спустя время – краткое или бесконечное – возможностей стало еще меньше. Проверив, насколько крепко ее собственные волосы сплетены с чужими, Кир принялся связывать ее косами – ровно так, как описывал это в письмах.

– Са-ша.

Ей вновь казалось, что она в дурном сне. Она даже была согласна на то, чтобы Кир существовал в реальности, чтобы слал ей голосовые сообщения, – но пусть это будут только сообщения. Пусть она моргнет – и окажется дома. Пусть что угодно будет происходить за стенами ее квартиры, но, пожалуйста, пусть это будет только воображение. Пусть она закроет глаза, потом откроет и будет не здесь, не здесь, не здесь… Это все было совсем, совсем не таким!

– Я предупреждал, – с легким раздражением произнес Кир и резко дернул ее за косу.

Саша вскрикнула и открыла глаза. Она по-прежнему сидела на матрасе, прижав ноги к груди. Горели свечи. Кир опутывал ее крупными косами, выплетая плотный узор, лишая последней свободы.

– Наклони голову.

– Зачем?

В горле совсем пересохло. Слова царапали.

– Я так хочу.

– Я не буду.

– Что ты сказала?

– Я. Не. Буду.

Он снова дернул ее за одну из кос. Не просто дернул, но натянул так, что ей пришлось запрокинуть голову. Саша стиснула зубы, чтобы не закричать, и Кир потянул сильнее.

– Я сказал, наклони голову. Ни для чего, Са-ша. Я просто хочу этого. И я хочу, чтобы ты слушалась. Ну же.

Он чуть ослабил хватку, но Саша не шевельнулась. Тогда он дернул за косу так, что у нее выступили слезы, и она, не удержавшись, вскрикнула от боли.

– Прости. Но ты не понимаешь иначе.

Кир отпустил ее, наклонился и поцеловал в щеку. Рукой при этом коснулся груди, затем опустился ниже. Саша сжалась, почувствовав, как его пальцы скользят по резинке трусов.

– Наклони голову.

Она наклонила.

– Ниже.

Она опустила голову ниже. Кир положил ладонь ей на шею и надавил, заставляя наклониться еще – склоняться до тех пор, пока она не уткнулась лбом в колени.

– Вот так. Не шевелись.

И он продолжил накрывать ее сетью кос, заплетая, затягивая узлы.

– Я знаю, что ты устала. Это ненадолго. Я только полюбуюсь на это и развяжу часть узлов. С одним маленьким условием: ты меня попросишь.

«Где полиция? – мутно, с тоской думала Саша. – Сколько еще ждать?»

Она попыталась вслушаться в то, что происходит снаружи. Тщетно. В ушах стучала кровь, потрескивали свечи, шуршали волосы. Ко всему этому примешивались шаги Кира и звук ее собственного дыхания; различить что-либо еще она не могла. Но это позволяло отвлечься – хотя бы немного.

Саша вернулась в происходящее от боли в затекшей шее. Он же обещал, что развяжет ее. Он обещал, что это будет недолго. Он… Он сказал, что она должна будет попросить. Саша снова стиснула зубы. Тело сдавливало, по рукам разбегались мелкие иглы. Нестерпимо хотелось размять шею, повертеть головой. Она попыталась незаметно совершить несколько движений и ощутила на шее теплую и тяжелую ладонь.

– Нет. Ты должна попросить.

Саша молчала.

– Просто скажи: «Развяжи меня». Я больше ничего не прошу. Это совсем несложно, Са-ша.

«Са-ша». Всякий раз от этой интонации, этой паузы и мягкого «ш» ее пробирала дрожь. В шею словно вогнали что-то острое, и что-то давило сверху; тяжесть и боль нарастали с каждой секундой. Саша застонала сквозь зубы.

– Просто скажи: «Развяжи меня». – Кир чуть сжал ладонь, большим и указательным пальцами сдавив шею.

– Развяжи меня, – выдохнула она.

Он усмехнулся. Несколько секунд продолжал сдавливать, массируя. Поднялся к затылку, опустился к плечам. Обвел пальцем верхний позвонок и принялся развязывать узлы кос. Наконец он позволил ей распрямиться, а затем отодвинул свечи.

– Это было очень хорошо. А дальше будет еще лучше. Ты мне веришь?

Саша не верила. Саша плохо слышала его голос. В теле и в мыслях разлилась чугунная тяжесть; очень хотелось встать, повести плечами, пройтись. Какая это роскошь; как это прекрасно – иметь возможность подняться и пройтись, когда тебе хочется.

– Ляг, – попросил Кир. – Матрас мягкий. Тебе будет удобно. Нет. Не на спину. На живот.

Он развернул ее, слегка подтолкнул и заставил вытянуться на матрасе. Сквозь ароматический дым пробился запах старой пыльной обивки. Руки по-прежнему были скованы за спиной, но шея, а вместе с ней и Саша испытывали такое наслаждение, что в первые несколько мгновений она даже не поняла, что Кир разрывает на ней футболку: стаскивает с плеч, рывком опускает до талии. Оттягивает лямку бюстгальтера. Ладонью обхватывает грудь. И щекочет ее концом одной из кос. Саша попыталась вывернуться, но Кир опустился сверху, прижимая ее к матрасу. Его дыхание касалось щеки, она отвернулась, но он взял в руки сразу несколько кос и, потянув, заставил ее вернуться в прежнее положение.

Чем дольше длился этот кошмар, тем сложнее было сохранять надежду и хоть какой-то здравый смысл. Саша зажмурилась.

– Подними голову.

Саша подняла.

– Открой рот.

Она сглотнула и плотно сжала губы. Тогда Кир зажал ей нос. Это было так неожиданно, она так испугалась, что не может вдохнуть, что схватила воздух ртом, – и Кир ловко сунул между губами одну из кос. Обвил ею лицо и завел назад, как уздечку.

– Вот так.

Он заставил ее слегка запрокинуть голову и прикусил кончик уха.

– Все хорошо. Все хорошо, Са-ша. Расслабься…

Будь она чуть более спокойна, она подумала бы, что «расслабься» звучит как издевка. Но ей было не до этих мыслей. Она убеждала себя, что Вадим вот-вот будет здесь. И полиция. Вот-вот. Она дернулась, когда рука Кира снова стиснула ее грудь и опустилась на живот. Потом ниже. Саша попыталась сжаться, но Кир придавил ее сильней, так, что стало трудно дышать. Его рука неумолимо двигалась, тело реагировало против воли. В какой-то момент Саша сдавленно застонала.

– Вот так. Тебе же нравится. – Он выдохнул это ей в ухо; шелестели пряди. Это было так громко, словно рядом трещала трансформаторная будка. – Не хочешь помочь мне? Раздвинь ноги.

Она сжалась еще сильней.

Мне не нравится! Мне не нравится, пусти меня, пусти, пусти, пусти!

– Ты такая странная, Сашенька. Ты делаешь все наоборот. Может быть, тогда так: не дай мне тебя тронуть?

Саша попыталась двинуть локтем, чтобы ударить его. Кир расхохотался.

– А если я скажу тебе, что твой папа сейчас ужинает с моими друзьями? Он считает их своими коллегами, но он ошибается. Как ошибаешься ты, не давая себе воли.

Папа не ужинает. Папа ищет меня.

Саша верила в это и не верила. Если бы хоть кто-то искал ее, если бы хоть кто-то был рядом – они бы уже пришли! Сколько еще ждать?

– Я знаю, что ты хочешь этого. Ты хочешь меня.

Нет, нет, нет! Нет!

– Несмотря на то что пытаешься сопротивляться. Я знаю, что ты хотела этого с самого первого сообщения… Да? Ведь так, Саша? Я видел твои сны…

Она чувствовала себя бессильной и омерзительной. Она боролась с собой, пытаясь дышать ровнее, пытаясь подавить то, что не могла и не хотела испытывать. Кир рывком перевернул ее на спину, вновь принялся щекотать ее грудь кончиком косы. Затем склонился и обхватил левый сосок губами.

Мурашки.

Чуть прикусил.

Саша выдохнула, кусая язык. Это был какой-то морок; она вырывалась, царапаясь и сопротивляясь, но все это было так тщетно, что он, кажется, даже не замечал. Глядя на нее исподлобья, не отводя взгляда, Кир обвел сначала пальцем, а затем языком правый сосок. Прикусил – на этот раз куда сильнее. Саша хрипло вскрикнула. Он набросил рубашку ей на лицо.

– Не кричи. Мы только начали, Са-ша.

Что он делает? Что он делает?!

От паники, неизвестности, недостатка воздуха кружилась голова. Волосы лезли в рот. Кир медленно провел ладонью от ее подбородка до шеи, затем по груди и животу. Краткая усмешка, быстрый, едва уловимый жест, движение пальцев. Саша выгнулась и застонала.

– Я мог бы заниматься этим всю ночь. И весь день. Сколько угодно. Это я и собираюсь делать.

Сердце бешено колотилось. Саша разрывалась между отвращением и страхом. Она чувствовала себя бессильной. Она хотела выжить. Она хотела, чтобы этого ублюдка упекли в тюрьму. Надолго. Навсегда. Чтобы его казнили. Чтобы с ним самим сделали то, что он проделывал с ней. Но она не хотела, чтобы с ней происходило то, что происходило, не хотела, чтобы ей приходилось делать то, что она делала! Она не хотела хотеть этого!

Кир снова пощекотал ее кончиком косы – на этот раз под коленом. Прошелся пальцами по бедру, слабо ущипнул. Злое чужое возбуждение захлестывало удавкой. Она знала, что должна сделать хоть что-то, чтобы защитить себя, но что она могла сделать?

– Не волнуйся. Я буду аккуратен, хоть ты и не заслужила. Я знаю, тебе не слишком хотелось этого со своим другом…

Поцелуй в шею, что-то влажное и прохладное коснулось талии… Саша ахнула.

– Ты такая красивая, Са-ша. Нам некуда торопиться.

Он сорвал рубашку с ее лица, нагнулся, языком провел по щеке. Она скривилась, пытаясь отвернуться.

– Пожалуйста, помоги мне. Не нужно сопротивляться. Не нужно заставлять меня делать больно.

Он водил косами по ее телу, надавливая, щекоча, вынуждая ее вздрагивать и елозить на матрасе. Саша пыталась сдерживаться. Бессмысленно.

– Ты думаешь, я не вижу, как ты откликаешься? Ты смеш-на, Са-ша…

Она сосредоточилась на вдохах, на сердцебиении, стараясь утихомирить бешенство.

– Теперь ты чувствуешь то, что чувствовал я все это время. Боль – оттого, что неспособен был дотянуться до тебя, – и удовольствие при мысли о том, как это случится… когда случится. А ты ведь знала, что это случится. Ты знала с самого начала, Са-ша. И я не понимаю, почему же теперь ты все никак не хочешь…

Он снова перевернул ее на живот и принялся водить косами по обнаженной спине. Затем, оставив косы, провел вдоль позвоночника ногтями. Саша не могла унять дрожь. Дыхание против воли становилось чаще, сердце билось быстрее. Тело реагировало и на слова, и на прикосновения – и Саша не могла ничего с этим сделать; могла только ненавидеть себя за стоны. За всхлипы.

Отчаянно заорала:

– Не надо, пожалуйста! – Когда он заставил ее приподняться, спустил белье, и она ощутила скольжение, толчок и…

– Твои косы, твое тело, твои мысли, – размеренно говорил Кир, двигаясь в такт фразам, – они все принадлежат мне. Ты, – шептал он, вновь берясь за косы и с силой оттягивая ее голову, наклоняясь к уху, – открытая книга для меня, Са-ша…

Она больше не помнила ни о Вадиме, ни о полиции. Ни о чем. Весь мир сузился до потрескивания пламени, до свечных огоньков, пляшущих перед глазами, и все ускоряющихся, выматывающих движений, от которых ныло, тянуло внутри. Кир накинул одну из кос ей на шею.

– Я все-таки должен наказать тебя, Са-ша.

Он потянул косу, и Саша закашлялась.

– За то, что так долго бегала от меня.

Горло сжимало. Саша начала задыхаться.

– За то, что так не хотела подчиниться сегодня.

Бусины впивались в горло, Саша задергалась, но Кир только сжал косу крепче. Схватил ее за челку и вздернул голову:

– Я хочу, чтобы ты подчинялась мне.

Он резко отпустил ее, так что голова запрокинулась назад. И все начало сначала. Наконец, когда Саша уже почти теряла сознание от усталости и удушья, он отступил. Она упала на матрас, ощущая слабость в каждом мускуле. Унижение и тупая боль наполняли ее всю, по лицу текли пот и слезы.

Чего они ждут? Если они ждут этого – самое время!

Ровно когда она подумала об этом – одной из последних вспышек сознания, – дверь затрещала. Кир застыл. Саша очень близко увидела его глаза – большие, подернутые туманом, с залитыми тьмой зрачками, – увидела кривую усмешку. Еще секунда, и откуда-то раздалась веселая птичья трель.

Он кивнул. Вынул из кармана телефон, и трель смолкла. Дверь продолжала трещать, добавились глухие удары.

– Я так и думал, что ты обманешь меня. Хорошо, что я поставил сигнализацию. У нас есть еще несколько минут.

Сигнализация? Обманешь? Это значило, он не знал о Вадиме и остальных! Саша воспрянула духом. Внутри волной поднялась надежда. Еще немного! Но Кир жестко толкнул ее к стене, она ударилась лопатками и затылком, и надежду смыло ужасом: несколько минут. Если это правда, нет никакой гарантии, что она переживет их.

– Я не хотел, чтобы это случилось так скоро, – опускаясь перед ней на колени, холодно произнес Кир. – Но, увы, пришло время подвести тебя к финалу.

И он вновь, ловко и не торопясь, принялся кружить, оплетая ее косами. Несколько поперек груди. Еще одна – через рот, уздечкой. Кир привязывал ее к трубе отопления – крепче и крепче. Кожу на спине жгло.

– Горячо! – промычала Саша. – Мне больно!

– Мне будет больней, чем тебе.

Когда Кир отошел, она почувствовала, что не может шевельнуться, не может даже ерзать, чтобы хоть немного переместиться, чтобы труба не так сильно впивалась в спину.

И все-таки он использовал далеко не все косы.

Кир улыбнулся и взял одну из свечей. Поднес к ней кончик косы и замер, глядя Саше в глаза. Саша закричала сквозь искусственные волосы, сквозь перья, которые забивали рот. Она не могла сглотнуть, слюна стекала по подбородку, было очень жарко, в дверь ломились, но та все не поддавалась, снова и снова звенела птичья трель, было очень, очень горячо, ей казалось, кожа на спине плавится…

– Подходящий аккомпанемент, – серьезно сказал Кир. – Птичий щебет. Ты сгоришь, как феникс. А потом возродишься из пепла – для меня. В другой девочке. Я обещаю, я тоже буду звать ее Са-ша. Как тебя.

Он опустил кончик косы в пламя. Волосы занялись медленно и неохотно, но огонь все же пошел вверх – по прядям и перьями, оплавляя бусины. Саша почувствовала, как вдоль тела поднимается жар. Ей удалось выплюнуть изо рта косу.

– Что ты делаешь?!

– Я делаю тебя самой красивой. Незабываемой.

Кир поджег еще несколько кос. Саша дергалась, перестав что-либо соображать, в комнате стало слишком жарко и ярко. Кир затянул узлы на славу, она не могла освободиться, огонь неумолимо подбирался к ее собственным волосам. От дыма защипало глаза.

– Я же сгорю!

– Все так, – кивнул Кир. – Ты виновата сама. Если бы ты не привела чужих, я бы никогда этого не сделал. Я бы просто приходил сюда каждый вечер… И мы каждый вечер воплощали бы одно из писем. Это была бы одна из самых фантастических переписок, одно из самых сладких мечтаний, ставших былью.

Паника затапливала, лишая остатков разума. Саша взревела и рванулась снова. Дым и едкий запах забивали горло и нос.

– Но ты решила иначе. И мне не остается ничего, кроме как…

Он повел рукой, указывая на нее, связанную, горящую, задыхающуюся, тщетно бьющуюся в чужих косах.

Трещало пламя. Но она все равно отчетливо слышала его слова:

– Ты такая красивая, Са-ша.

А потом что-то с силой ударилось, грохнуло, и в дверном проеме появились фигуры. Чужие, как ее горящие волосы. Саша повисла в веревках, завороженно, сквозь слезы глядя, как огонь подбирается к лицу.

Глава 9

Белое пальто

Саша проснулась и увидела над собой потолок – такой белый, какой бывает только в больнице. Запах, мерный гул, свист ветра за рамами.

Огонь везде. Она увидела веревки рядом. Вцепилась в простыню.

Голоса и шаги.

Что случилось? Она горела… или нет… что происходит?

Саша вскинула руку к волосам и вскрикнула от боли. Руки слушались плохо, были в бинтах, кожа чесалась и саднила. Саша чувствовала себя такой слабой, что с трудом собирала осколки памяти. Слезились глаза, она моргала, пытаясь понять, почему ей кажется, что всюду вокруг – дым…

Она вспомнила.

Что произошло? Как она выбралась из того дома? Где Кир?

Саша закричала от ужаса, отчаяния и облегчения. Она где угодно, но уже не там. Хлопнула дверь, и в палату вбежал папа.

– Сашка! Все хорошо! Все хорошо, успокойся!

Все хорошо. Все хорошо, Са-ша. Расслабься…

Ей перестало хватать воздуха, она рванулась к папе, потянув за собой какие-то бинты, провода, нити… Ей показалось, что она снова связана.

– Папа, я боюсь! – сипло закричала она и рухнула бы с кровати, если бы папа не успел подхватить. У него были холодные крепкие руки. Саша опустилась в них, испытав опустошение и благодарность; тишина, тишина и темнота – вот и все, в чем она может и хочет существовать сейчас. Папины руки исчезли куда-то, растаяли. Вокруг стало темно и спокойно. Саша поняла, что плывет в узкой лодке по темной реке, вокруг осень, и в воду осыпаются крупные листья с кленов. А потом она открыла глаза и увидела над собой потолок – белый, какой бывает только в больницах. Она лежала на кровати; рядом на разномастных стульях дремали Вадим и папа.

– Почему так долго? – хрипло спросила она. Вадим и папа одновременно открыли глаза, словно ее слова сработали как будильник. – Почему так долго? – крикнула Саша, пытаясь подняться на локте, путаясь в простынях. Нет; нет, это не веревки; это всего лишь больничная сорочка, длинная и широкая, а Саша просто запуталась в подоле и рукавах. Но ярость и паника захлестывали, раскручиваясь, бились, смешиваясь с сочившимися в ноздри запахами антисептика и горелых волос. – Почему вы так долго не приходили? Он… он…

– Я пытался их заставить, – произнес Вадим, облизав губы. – Им нужны были доказательства.

– Какие еще доказательства! С первой минуты, как вошел, он только и делал, что доказывал!

– Доказательства сексуального насилия, – тяжело уточнил Вадим.

Саша затихла.

Вокруг шумели приборы – она немного удивлялась этому, потому что ее саму словно выключили. Слышно было, как в коридоре разговаривают медсестры. Саша снова откинулась на подушку – подушка была мягкой и удобной. Над головой горела слабая лампа, на тумбочке стояли цветы. Все это было словно картинка из какого-то фильма. Саша вспомнила, что недавно побывала совсем в другом фильме. Она задышала быстрее, мгновенно вспотела, напряглась, впилась глазами в лицо Вадима, не давая себе соскользнуть в прошлое.

Им нужны были доказательства.

Да, это было понятно. Да, им нужны были доказательства. Чтобы посадить Кира. Чтобы навсегда посадить его за решетку. Чтобы не было никакой другой девочки, которую он назовет Са-шей. Но неужели нужно было ждать так долго? Неужели нельзя было прийти хоть чуть-чуть, хоть чуть-чуть раньше?

Силы оставили, словно Саша была шариком, в который ткнули иглой и сжали, чтобы выпустить воздух. Она почувствовала, как Вадим взял ее за руку. Она знала: это Вадим. Это всего лишь Вадим.

Мне нравится, когда ты вздрагиваешь.

Она вздрогнула и попыталась вырвать руку, но не смогла и снова провалилась в небытие, снова поплыла в деревянной лодке по медленной темной реке. Когда она проснулась в следующий раз, река была всюду: слабо журчала, поблескивала и шумела. Где-то далеко-далеко, видимо на берегу, раздавались голоса. Саша слышала плеск и смех – может быть, кто-то ловил рыбу. Вскоре у рыбаков зажегся огонь. Он отражался в воде, расходился кругами и разносил жар. Это был не фонарь… Это была свеча. Саша, щурясь, подплыла ближе. Огонек размножился, его отражений стало столько, что она поняла вдруг: это свечи, это много-много свечей. Саша попыталась развернуть лодку, но не смогла даже пошевелиться. Чьи-то руки зажали ей рот и уложили на дно, лодку пустили по течению в самую гущу огней, становилось все горячей, Саша мычала, металась в путах…

Темнота не закончилась, но закончилась река – обрывом, падением; оборвалось внутри, Саша полетела вниз и поняла, что лежит на кровати. Никаких свечей не было, мелькали только цветные шкалы приборов. Шумный частый звук, замедлявшийся и успокаивавшийся, оказался ее дыханием. Саша нащупала подушку. Потрогала изголовье кровати. Приподнялась и выглянула в окно. Тополя и крыши. Она в реальности, в больнице, нет никакой реки. Там, за стеной, врачи и другие больные. Все хорошо. Все хорошо. Она попыталась выровнять дыхание. Когда это удалось, Саша принялась смотреть в потолок, перебирая воспоминания и вопросы. Они уже не казались такими острыми, как раньше, но касаться их все равно было горячо и больно. Но их нужно было вытащить из себя. Чтобы как-то продолжить существовать. Чтобы не уходить в себя посреди реки с огнями.

Я виновата.

Я не виновата.

Я сама пришла к нему.

Нет.

Почему так случилось?

Чего я хотела?

У меня… у полиции получилось? Где он сейчас?

Вопрос окатил паникой. Что, если он здесь, за стеной; что, если ничего не кончено?

Саша заворочалась, ища телефон, но снова отключилась. И увидела себя со стороны – точно зная, что это происходит в прошлом. Увидела себя, стоящую на коленях перед ним, перед этим… человеком. Каждый его жест, каждое слово, звук его голоса – все они возвращали ее в ту ночь, когда она потеряла контроль над собой, над своей волей и своей жизнью.

Что я могла сделать по-другому, чтобы избежать этого? Что я должна была сделать тогда, после первого голосового?

Я… я не должна была напиваться и регистрироваться в «Переиграй».

Я не должна была так ужасно расставаться с Колей.

Я не должна была идти на поводу Арины.

Да нет же, нет, нет, нет, это все может случиться с кем угодно: напиться, расстаться, послушать подругу… Нет, не это. Надо, надо помнить про голову на плечах, но тут дело глубже… или дальше…

Чем я его спровоцировала? Где я была неосторожна?

Лицо Вадима, слегка искаженное стеклом, тем спасительным прозрачным блоком. Если бы она не знала, что Вадим рядом, за стеной в ту ночь – она бы не пережила это, она бы сошла с ума.

Удивительно, почему я сейчас не схожу с ума? Почему я так спокойна? У меня… постшок? Или как это называется? Заморозка? Пауза?

Интересно, я в Кавенецке уже или еще в Питере?

Как я могла быть такой наивной?

Что мне делать теперь?

* * *

Один из полицейских – их перебывало у нее так много, что Саша почти перестала различать лица, – сказал, что он за решеткой и ждет суда. Сказал только после того, как Саша трижды спросила об этом. То же самое она уточняла у других полицейских, у врачей, у папы, у Вадима. Каждый день листала в телефоне новости, надеясь и боясь прочитать хоть что-то. Но ничего не было.

– Мне нужно точно знать. Что он. До меня. Не доберется, – сказала она, глядя, как папа выгружает из пакета коробку с соком и контейнер с нарезанными персиками. Вот. Так. Вот. Рублено. По одному слову. Так у нее почти получалось говорить о том, что случилось. Точки как будто скрадывали смысл, делали слова отдельными, не давая им собраться в картину. И значит, того, о чем она говорила, как будто бы не было.

Папа внятно, не дробя фраз и глядя ей в глаза, повторил то, что уже говорили полицейские. Повторил еще раз. И еще. Много-много раз, и это успокоило Сашу… почти. Почти каждую ночь она просыпалась, липкая от пота, чувствуя, что горит. Она лежала, глядя в потолок, бешено билось сердце, воздух казался слишком плотным, чтобы дышать им как раньше. Полумрак палаты казался тьмой, в которой прячутся все ужасы мира. Нет, не все. Только один конкретный. Он сбежал. Он обманул всех. Он пробрался сюда. Это он тяжело дышит там, в углу, за приборами.

В голове крутилась одна-единственная, не слишком связная мысль: «Я не могу, я не могу, я не могу». Саша пыталась выбраться из лабиринта до тех пор, пока не начинала чувствовать, как по щекам текут слезы, освобождая, и как светает наконец за окном.

* * *

Что я сделала не так, что оказалась здесь?

Почему я до сих пор не могу спокойно думать почти ни о чем?

Почему я до сих пор думаю об этом постоянно, постоянно, постоянно?!

* * *

На столе перед ней лежал альбом. Вчера ее перевели в палату, где она лежала не одна, где стоял стол, где было два окна и за ними – больничный парк с кривыми толстыми тополями, вовсю одетыми в зелень.

Ночью мама с тяжелым сердцем уехала в Кавенецк: она не хотела оставлять Сашу, но и с работы ее больше не отпускали. Зато в Питере остался папа. Саша попросила его купить скетчбук. Папа пошел в «Зингер»: фотографировал и присылал ей все, что находил, Саша выбирала. В конце концов выбрала тонкий салатовый альбом А4 и самый простой карандаш ТМ. Теперь альбом лежал перед ней на столе, стоявшем в простенке между окнами. Над ним в кашпо рос плющ, полз по стене, цепляясь за батареи. Интересно, зимой, когда батареи теплые, плющу не жарко?

Ожог на спине полыхнул, словно не зажил уже почти, а все еще был свежим. Саша сбилась с дыхания, вцепилась одной рукой в столешницу, второй – в карандаш.

Это действительно важно – поговорить с журналистами? Может быть, лучше попытаться забыть обо всем этом, забыть и вернуться к обычной жизни? Да разве можно забыть – когда все вокруг напоминает, даже этот плющ?!

Саша закрыла глаза, пытаясь собрать расползающиеся жгучие мысли.

Может быть, это поможет кому-то другому. Поможет вовремя остановиться. Рассказать кому-то. Избежать. Убежать. Спрятаться.

А мне прятаться уже поздно. И негде. Поэтому я могу рассказать обо всем этом.

Если только это не усугубит боль, и страх, и тьму. Если только не сделает ее объектом пристального внимания, сочувствия, осуждения, насмешек, комментариев, обсуждений, проклятий, хохота, фотожаб, скабрезных историй.

Усугубит. Сделает.

Так что тогда? Как тогда?..

Саша, поморщившись, подняла руку к голове. Почти все бинты уже сняли. Волосы, которые пришлось подстричь очень коротко, медленно отрастали. Надо было решить, в какую прическу их отращивать. Надо было решить, готова ли она общаться со СМИ.

* * *

Я должна рассказать, как сильно романтизировала все это – пока не столкнулась в реальности. Я ничего никому не должна.

Я не хочу, чтобы меня считали жертвой.

А кто я, если не жертва?

Я не хочу, чтобы меня ассоциировали со всем этим. Я не могу, не могу, не могу!

Но если я промолчу… Что будет? Да ничего не будет!

Как я могла предвидеть, что все обернется так?

Да ладно. Я все понимала с самого начала, да? Я просто боялась сказать кому-то, признаться даже самой себе, что… что…

Что сделают с ним?

* * *

Глубокий-глубокий вдох. Ощущение, что на лице снова та ее клетчатая рубашка.

Саша стряхнула с лица воображаемую рубашку.

Я расскажу об этом. Не для себя. Для тех, кто, может быть, прямо сейчас на той же дороге. В такой же опасности. Чтобы они знали, что это все заканчивается ужасно. Я смогу, я смогу, я смогу, я…

Она начала писать план – да какой там план; свои мысли, очень краткие, рваные и рубленые тезисы, через точку, перескакивая через страницы, чтобы это не выглядело цельной картиной, чтобы никто не сумел разобрать, если когда-нибудь возьмет этот альбом в руки.

Жаль, что альбом потом придется сжечь.

* * *

Пастельные тона, естественный свет, мягкий ковер.

Я как будто в психушке.

Это было не так, но похоже; Саша сидела в кабинете психолога, и это был последний разговор перед выпиской.

Запах лаванды и мяты, спокойная улыбка, чай. Все как в книжках, все как в сериалах. Саша сидела в кресле, сжав кулаки, глядя в пол, стараясь не думать про «другое кино».

Сон каждую ночь. Слишком реальный сон. Это нормальная реакция на пережитый стресс. Деревянная мебель. Подсознание пытается обработать то, что с тобой случилось. Успокаивающий бесстрастный голос. Широкие окна, это всего лишь сон, ему не навредить тебе в реальной жизни. Сомнения. Страшно и стыдно об этом рассказывать. Мораль консервативна и густо замешана на стыде. Большие сомнения. Чай сладкий, и хочется еще слаще. Но ведь это не было внезапно, я сама… я хоте… Хочется пить, постоянно хочется пить. Свидетели. Эксперты. Я боюсь, что это будет повторяться теперь всегда. Я не смогу забыть. Я боюсь жить. Я не могу говорить об этом «максимально откровенно», как они просят, чтобы собрать больше доказательств. Каких доказательств? Я – сплошное доказательство! Весь тот дом – сплошное доказательство! Все его письма – сплошные доказательства! Здорово, что кружка такая большая. Белое пальто. Ты уже прошла через очень многое и очень страшное. Совершенно понятно, что у тебя остались страхи. Это естественная реакция на стресс и травму. Но прошлое не должно определять будущее, а страхи не могут управлять тобой. Могут. Еще как могут. Ты не одна такая. Возможно, это не нужно держать в себе. Страх и беспомощность. То, что с тобой было, – это не секс. Это больно и страшно, но ты придешь в себя. Свет из широких окон. Запертые двери. Важно, как ты справляешься с этими эмоциями в повседневной жизни. Сны будут реже. Ты не одна. Этого нет. Этого не было. Мне страшно смотреть в прошлое. Я – постоянное и, оказывается, все еще живое напоминание об унижении. Своем. Мамином. Папином. Существуют специальные техники. Медитация, релаксация, управление стрессом. Какая ерунда, какая чушь, страх и беспомощность. Иногда даже самые опытные обманываются. Пожалуйста, поверь и прими, что психика способна переварить все это. Не сразу. Постепенно. Но способна. С тобой случилось страшное, в чем ты не виновата. Но это не смертельно.

– Все, что было, – оно вообще было? Я – это вообще точно я?

* * *

Темный угол внутри меня. Если в жизни может быть какой-то свет, он тонет в этом углу. С мыслями. Со словами. Со всем, что есть. Мне кажется, из-за этого угла, в котором сидит он, я теряю контроль над своей жизнью. Я боюсь, что каждое мгновение может стать последним, если я не буду настороже. Я настороже. Я не сплю в этот самый страшный серый час перед рассветом. Каждую ночь.

Что будет с ним?

* * *

Питер за окном поезда дернулся и сменился Кавенецком. Папа выкупил все четыре места в купе, и всю дорогу они ехали одни. Саша проверила баланс карточки, куда приходили стипендия и зарплата из «Эклектики» и «Известий», и подумала, что, увы, у нее не хватит денег выкупить купе на всю жизнь. Это значит, есть два варианта: попытаться заново научиться существовать «в плацкарте» или просто не выходить из условно бесплатного купе дома. Никогда.

Но в купе дома была мама. Ждала встреча с мамой. Ждал разговор с мамой.

Они не говорили ни о чем, пока Саша была в больнице в Питере. Но теперь, видимо, придется.

– Мам. Мы не будем об этом говорить. Мы просто не будем об этом говорить. Может быть, никогда. Может быть, когда-нибудь. Но. Не. Сейчас.

– Папа, что с ним сейчас? Когда суд?

– Он в СИЗО. Суд скоро.

Видимо, папа тоже просек эту фишку – про рубленные на слова фразы.

Саша решила, что попытается заново научиться жить «в плацкарте». Она составила короткий текст, в котором объясняла свое отсутствие. Прислала его в редакцию, в деканат и старосте. Вернулась к работе и учебе.

Привет. Ты как?

Привет. Нормально.

Если хочешь, можно погулять или сходить куда-то. Если я что-то говорю не так, просто не отвечай.

Саша очень долго думала, что ответить, хотя вариантов было всего два: «да» и «нет». Ей казалось, что даже через экран она слышит осторожный голос Вадима – как будто тот ступает по тонкому льду. Ей стало жалко его. Не как себя, конечно. Просто жаль. Она обрадовалась этому человеческому чувству из прошлой жизни.

Давай сходим в Горький.

Тут же затряслись руки, пальцы стали холодными и вялыми, как желе. Локти съехали со стола. Почему? Страшно в «Горький»? Страшно с Вадимом? Страшно что?

Страшно все.

И все-таки они пошли и довольно неплохо провели вечер. Обратно ехали на автобусе. У рынка в салон зашла девушка в кепке и белом костюме, с черными косами до плеч. Саша вжалась в плечо Вадима, сколько-то сдерживалась, но потом автобус подбросило, что-то булькнуло, бултыхнулось и перевернулось внутри. Выпитый зеленый чай вырвался на свободу.

Прости. Я все выстираю и верну завтра же.

Во вторник с одногруппниками празднуем окончание сессии. Хочешь с нами?

Спасибо. Нет. Не обижайся, пожалуйста.

* * *

Я никому ничего не должна.

* * *

В новостях и статьях то и дело попадались намеки на маньяков, насилие, сексуализированное насилие. Саше казалось, что она притягивает эти темы, как магнит.

* * *

Это я во всем виновата.

Нет, это не я.

Я испорченная. Я живое доказательство унижения.

Нет, это не так.

* * *

Как-то вечером Саша решилась выйти на улицу одна. Она пошла в парк. Она поднялась по ступеням амфитеатра и села в центре в верхнем ряду. Ветер гонял бумажки от мороженого, на сцене лежали окурки и листья. Было пасмурно, но еще не темно, и фонари не горели. Не верилось, что на ярмарке здесь творилось волшебство.

По парку гуляли люди. Смеркалось. Саша слышала голоса, звон стекла, чей-то смех, гомон птиц, шуршание электрических машинок, на которых катались дети.

Одна в темноте или в толпе.

Он, оказывается, из Беларуси. Она узнала это случайно; всплыло воспоминанием – из тех дней, когда она маниакально искала информацию о нем. Она прочла тогда это – и забыла. А теперь вспомнила – без повода, просто так. Это было больно, холодно и внезапно, как резкий укол: она старалась никак не пересекаться ни с какой информацией извне.

Саша сцепила руки на коленях и заставила себя смотреть вперед, на сцену, не думая об ужасах, видя только золотое свечение прошлого, и кукол, и тот завораживающий восторг, изгоняющий мысли.

Во всем я виновата.

Нет, не я.

– Все зависит только от тебя. Если ты не хочешь говорить об этом – это твое право. Пережить это молча. Ты можешь не рассказывать никому ничего, если не хочешь, если не уверена, что тебя поймут. Ты можешь рассказать позже, если решишь. Ты ничего не должна никому. Ни мне. Ни папе. Ни Вадиму. Ты для меня всегда – моя Сашка. Ты чудесная. Твое тело чудесное. Забудем все это как страшный сон.

Мама сказала ей только это. Саша была благодарна за эти слова – но еще более благодарна за то, что больше мама не возвращалась к теме.

* * *

«Попытайся забыть то, что случилось». Как я могу забыть, когда каждая ночь, каждый вспыхивающий огонек, каждая нитка, проводок, во́лос – напоминание, что я не могу сбежать от своих страхов? Что́ я должна делать дальше? Как вернуть чувство безопасности? Как я вообще могу что-то делать и думать, не боясь, что он все равно настигнет меня?

И что будет с ним?

* * *

Я должна этим поделиться.

Я боюсь заглядывать в прошлое. Оно и так постоянно тут. Рядом. В телефоне. В альбоме. За стеной. У меня нет ластика, чтобы стереть его.

Я…

Оксана, привет. Я на самом деле сказала не все. Вернее, я хочу сказать больше. Речь о жертвах насилия. Мы можем сделать спецпроект об этом?

Кристина, привет. Извини, что лезу в личное, но ты общаешься еще с Артемом? Я хочу поговорить с ним насчет программы на радио. Сложная тема, придется согласовывать с ректоратом, но я хочу сначала обсудить с ним, не через «МГИЖ СМИ». Дай, пожалуйста, его контакт.

Лариса Ивановна, здравствуйте. Это Саша. Не уверена, что вы будете открыты моему предложению после того, как я завалила сроки и пропала. Но это очень важно. Пожалуйста, дочитайте до конца это письмо. Я пока не готова говорить об этом лично, но я считаю это очень важной темой, которую могут поднять «Кавенецкие известия».

Я хочу публично рассказать о своем опыте сексуального насилия и о необходимости обращения за помощью.

Я хочу этим поделиться. Я могу.

Или нет.

Или нет?!

* * *

Эти мысли, этот кошмар, эти пробуждения ночью – это теперь навсегда? Навсегда?! Пожалуйста, нет, нет, нет!

* * *

Ради других, конечно. Но еще – «оставайся ради себя. Ради того, кем ты можешь стать, когда перестанешь бояться». Саша смотрела на эту надпись, граффити на доме напротив, долго-долго: весь десятый и весь одиннадцатый класс, каждый день, просыпаясь и засыпая.

«Ради того, кем ты можешь стать, когда перестанешь бояться».

* * *

– Всем привет. Это Саша Тернова, я художник и будущий журналист. Я пережила преследование и сексуальное насилие. Мой рассказ об этом появится завтра в газете «Кавенецкие известия». Также он выйдет в рамках спецпроекта молодежной редакции холдинга «Эклектика». А сейчас я просто хочу сказать о том, что об этом можно не молчать. Не нельзя молчать, а можно не молчать. Именно так называются статья и спецпроект.

Тот, кто сделал это со мной, сейчас ждет суда. Он сделал это со мной, потому что до этого сделал то же самое еще с тремя девушками. Потому что он решил, что, раз его не наказали один раз, он повторит это снова. Это было его удовольствием. Это было его мотивом и объяснением. Его. Не моим.

То, что со мной случилось, ужасно и больно. Мне ужасно и больно думать и говорить об этом. Я не могу подобрать слов, которые по-настоящему описали бы мое состояние.

Я все еще чувствую свою вину, хотя не должна. Так происходит, потому что наша сегодняшняя мораль часто замешана на стыде. На вине. На страхе осуждения. На страхе общественного порицания. Я знаю: под этим видео и под завтрашними материалами будет много таких комментариев. Будет море таких комментариев: «сама виновата», «сама спровоцировала», «сама хотела».

Да, я хотела сама. Но – не этого.

Все это вовсе не романтично – когда происходит без взаимного согласия. И… мы не идеальны. Мы подавляем многие наши желания. Но иногда важно признать. Признаться самому себе: мы не… я не могу постоянно быть в белом пальто. У меня есть страсти, сомнения и вопросы. Я не хочу подавлять их в себе – чтобы потом однажды не оказаться в заброшенном здании на Рыбацком проспекте. Когда с тобой происходит что-то такое, общество начинает считать, что в тебе что-то не так, – маньяк ты или жертва. И у людей, которые глушат все в себе, это выливается во что-то ужасное. И это замкнутый круг. Прорвать который может только проговаривание. Открытость. Откровенность. Я учусь на журфаке, и я делаю то, что должен делать журналист: я говорю о социальной проблеме. Мне не все равно, что скажут комментаторы-тролли. Я знаю, что это ранит меня. Я боюсь, что, столкнувшись с этим, я испытаю все снова. И уже не смогу выбраться из… из скорлупы страха, из желания замкнуться. Но лучше попытаться и потерпеть поражение, чем не попытаться совсем. Я пытаюсь, раз говорю все это сейчас.

Это и про него… и про… не только. Для кого-то оказывается, что юбка была слишком короткой. В моем случае у меня были особенные… косы. «Ты сама чего-то хотела». Да! Но это была мысль, а не действие. Мысль может возникать, у нее могут быть свои причины, но это не значит, что тот, кому она пришла в голову, – ужасный человек.

Почти все, о чем я сейчас так сбивчиво говорю, табуировано в нашем обществе. По общему согласию. И если кто-то сталкивается с подобным, общество начинает считать его прокаженным.

Изнасилование – это больно. Это по принуждению. От насилия нельзя испытать удовольствия – так же как его нельзя испытать, если тебя бьют. При изнасиловании нельзя получить никакого удовольствия! И это может произойти с каждым. Для того чтобы произошло насилие или изнасилование, должен быть человек, готовый его совершить, и обстоятельства, в которых он считает это возможным. Безнаказанным.

Осознавать это страшно. Осознать это – значит осознать небезопасность мира вообще. Это больно и страшно, как и то, что произошло со мной. Но не смертельно. У организма есть огромные ресурсы, чтобы справиться с этим. И я попытаюсь. А еще – об этом можно не молчать.

* * *

Саша не следила за тем, сколько просмотров или реакций набрало видео. Она достала альбом и перечитала тезисы, которые должна была проговорить завтра на студенческом радио. Она подумала о том, что надо выучить их наизусть – до состояния, когда не различаешь за буквами слов и смысла. Тогда ей удастся проговорить все это. Она посмотрела на страницу альбома. Захотелось заплакать.

* * *

Саша сидела в теневой допросной, перед стеклом, за которым стояло пятеро мужчин. Они не могли ее видеть. Она их – могла: таким было стекло.

Никто не говорил ей, что от нее хотят, но она знала, что должна сделать. Она отлично помнила силуэт, лицо, аккуратные пальцы. Ухоженные, коротко подстриженные ногти. Едва заметные морщинки вокруг глаз и несколько седых волос в прическе. Рубашку. Темный круглый аграф.

Она подняла руку, чтобы показать. Она откуда-то знала, что с ним будет дальше. Она подтвердит, кто из этих мужчин – он. И его казнят. Потому что он гражданин Беларуси. Его депортируют и будут судить там. А там разрешена смертная казнь. И за то, что сделал он, его ждет именно это.

Но сделает это не суд. Не палач. Не электрический стул или какие там есть для этого механизмы. Сделает это она, и прямо сейчас. Она поднимет руку – и его казнят.

Это было страшнее того, что случилось, – поднять руку и показать.

Саша проснулась, хватая ртом воздух.

То, что было во сне, – ей придется сделать это наяву, еще раз. Какое-то время она не могла дышать от этой мысли, но потом за домами прогрохотал гром – и словно ударил по ней. В ушах будто застучали барабаны, тело била дрожь. Угроза. Угроза всюду. Везде. Во всем. Это чувство, которое она так долго пыталась задавить – и до, и после, – обрушилось наконец волной, заставляя забыть, где она, какое теперь время года, есть ли хоть что-нибудь в этом хаосе горя, боли и случайных спланированных смертей и страхов.

Саша сжала в кулаке одеяло, закусила угол подушки, зашарила пятками, пытаясь найти опору. Мысли путались, раздирая изнутри, жалили и таяли, словно снег в пальцах, ей не удавалось схватить ни одну. Вопросы без ответа. Страхи без источника. Страх повсюду.

Она поднялась и пошла, ведя рукой по всем предметам, что попадались на пути – изголовье кровати, дверной косяк, стол, торшер, спинка стула, – добралась до комнаты родителей. Мама была в ночь, папа спал. Саша упала на диван с ним рядом. Папа открыл глаза, подскочил, быстро сел, потирая лицо. Схватил ее за руку.

– Что такое, Сашка? Опять?..

– Папа, что с ним будет? Скажи мне. Пожалуйста. Что. С ним. Будет.

Папа помолчал. Саша видела в сумраке, как он кусает губы.

– Папа?

Папа осторожно притянул ее к себе, качнул туда-сюда за плечи. В воздухе, как предчувствие шторма, висело что-то. Саша, зная, что сердце вот-вот выпрыгнет, вцепилась в папину руку.

– Сашенька. Его нет. Он сжег себя еще в тот вечер, там же, вместе с домом.

Эпилог

Это мое первое и последнее письмо тебе.

Я признаю, что твои голосовые, сообщения и действия причинили мне боль и страх. Я признаю, что не избавилась от этого до сих пор. Но я делаю то, на что у меня хватает сил, чтобы извлечь из этого опыт, чтобы научиться заново существовать «в плацкарте» и чтобы предостеречь других.

Ты – мой страх. И я боюсь тебя. Но страх не будет определять мою судьбу и мое будущее. Ты погиб ужасно – уж поверь, я слегка в теме. Но то, что ты сделал со мной, приблизило твой конец. И я счастлива, что ты сдох!

Ты сдох, так что не бойся меня. Иначе я бы тебя достала, но ты сдох – так что не бойся меня, Кир. Мне не сразу сказали, что ты сжег себя, – не знаю, от чего меня хотели уберечь. Думали, я расстроюсь?

Ты лепил из меня свою очередную игрушку. Сталкерил, запугивал и манипулировал. Запугал до одури. Поймал, запер, изнасиловал и поджег. Я никогда не забуду то, что ты сделал со мной. Я твоя жертва. Но я не твоя. Тебя больше нет, но я все еще боюсь тебя. И я не боюсь тебя.

Саша.

Она принесла из кухни металлическую кастрюльку, в которой варили картошку для новогодних салатов. Взяла с трюмо папину зажигалку. Открыла окно. Сложила письмо вчетверо и сунула лист в кастрюлю. Щелкнула зажигалкой. Поднесла пламя к бумажному уголку.

Вот. Так.

Благодарности

«Не бойся меня» выбивается из прочих моих историй по многим параметрам. Взяться за этот текст было вызовом: интересным, ярким, сложным. Когда работа осталась позади, говорить об этом весело и легко. Но перед началом, в процессе и особенно во время редактуры мне было очень непросто. И я очень благодарна двум людям, поддержавшим меня в эти (и не только в эти) периоды: моему мужу Павлу Стрельченко и моей подруге Юлии Долгановой. Именно они выдерживали мои бесконечные вопросы, бури уныния и вздохи на тему «И как я буду это писать?», «И что я буду с этим делать?», «И что это вообще такое вышло?». Кроме того, муж помогал придумывать сюжет и справляться с усталостью и тревогой, а ещё – терпеливо консультировал по всем темам и сценам «Не бойся меня», связанными с технологиями и программированием.

Также я очень благодарна Ульяне Емельяновой, которая прочла «Не бойся меня» одной из первых и дала обратную связь, убедившую меня, что всё не зря.

И, конечно же, огромной поддержкой и радостью для меня было и остаётся общение с редактором «Не бойся меня» Олей Чесноковой. Ощущать, что твой редактор читал, помнит и любит твою книгу и твоих героев – бесценно.

Notes

1

Десктопная версия приложения – версия, которая запускается на компьютере, а не на мобильном устройстве. – Здесь и далее примеч. автора.

2

«Игра в классики» – роман аргентинского писателя Хулио Кортасара.

3

«Скотный двор» – повесть британского писателя Джорджа Оруэлла.

4

Катка – игровая сессия, раунд.

5

Имеется в виду компьютерная игра «Герои меча и магии».

6

Имеется в виду Томми Верцетти – главный герой компьютерной игры GTA: Vice City.

7

Баг – ошибка в программном коде.

8

Прод – версия приложения, которую используют конечные пользователи (не тестировщики и не разработчики).

9

Свайп – движение пальцем от одного края экрана до другого; смахивание.

10

Раскатка – процесс постепенного распространения новой версии приложения среди конечных пользователей.

11

Фи́ксить – исправлять ошибки.

12

Краш – ситуация, когда приложение резко, неожиданно закрывается.

13

Имеется в виду социальная карта студента, которая в Москве также может служить проездным.

14

НИР – научно-исследовательская работа.

15

«Моя нервная» – вымышленная музыкальная группа.

16

Здесь и далее стихи автора.

17

Overlord (англ.) – властитель.

18

Your Majesty (англ.) – Ваше Величество.

19

«Девочка со спичками» – роман Екатерины Тюхай.

20

«Морфологрин» – вымышленный препарат от бессонницы.

21

«Цеплекс» – вымышленный успокоительный препарат.

22

Сублингвально – положить таблетку под язык, трансбуккально – между верхней губой и десной.

23

CI/CD (Continuous Integration and Continuous Deliver) – практика в программировании, которая упрощает процесс разработки, тестирования и развертывания приложения.

24

CEO (chief executive officer) – генеральный директор.

25

SOLID (сокр. от англ. single responsibility, open-closed, Liskov substitution, interface segregation и dependency inversion) – акроним пяти основных принципов объектно-ориентированного проектирования и программирования.

26

«Дюна» – роман американского писателя Фрэнка Герберта.

27

«Марсианин» – роман американского писателя Энди Вейера.

28

«Тенеслов» и «Серая мельница» – вымышленные пьесы.

29

Здесь и далее до конца главы – фрагменты из повести «Исчерканная» Дарины Стрельченко.

30

«Тень бога огня» – вымышленный фильм.

31

Цитата из повести «Самый синий из всех» Екатерины Бордон.

32

«Кукла колдуна» – песня группы «Король и Шут», текст и музыка – Андрей Князев.

33

«Песня кукол» – песня группы «Моя дорогая», текст и музыка – Ольга Санина.

34

Гран крю (фр. Grand Cru) – виноградники с высшим качеством почв, виноградных лоз, ягод и, соответственно, вин.

35

Новая Голландия – остров в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга.

36

ПО – программное обеспечение.

37

Аграф – застежка в виде броши.

Content

Дарина Стрельченко
Не бойся меня

Часть 1. Москва

Глава 1 Не самая лучшая смесь

Глава 1–1 Я смотрю на твою фотографию

Глава 2 Слишком эклектичные комментарии

Глава 3 Первое голосовое

Глава 3–1 Я плету паутины

Глава 4 Все хорошо, мам, правда

Глава 4–1 Я не знаю точно, где ты

Глава 5 Третье голосовое

Глава 6 «Моя нервная»

Глава 6–1 Я наблюдаю из тьмы

Глава 7 Ты дура, Саш?

Глава 8 «Эклектика»

Глава 9 То, что делает нас свободными

Глава 10 Домой

Глава 10–1 Я читаю твое «о себе»

Часть 2. Кавенецк

Глава 1 До́ма

Глава 2 «Кавенецкие известия»

Глава 3 «Горький»

Глава 3–1 Я жду тебя на краешке карты

Глава 4 Куклы и клетки

Глава 5 Паутины и капканы

Глава 5–1 Я знаю: ты знаешь

Глава 6 Письмо в ящике

Глава 6–1 Я пишу тебе письмо

Глава 7 С отцом в питер

Глава 7–1 Я еду за тобой следом

Часть 3. Питер

Глава 1 Не волнуйтесь, пожалуйста

Глава 2 Я тону, я тону, я тону

Глава 2–1 Я вижу тебя в прохожих

Глава 3 Тень на стене

Глава 3–1 Я сравниваю вас

Глава 4 «Дарджилинг»

Глава 4–1 Я жду тебя

Глава 5 За угловым столиком

Глава 5–1 Я…

Глава 6 Рыбацкий

Глава 7 Запертые двери

Глава 7–1 Я иду к тебе

Глава 8 Феникс

Глава 9 Белое пальто

Эпилог

Благодарности

Notes