Сказки печали и радости

Автор идеи Елизавета Никишина

Иллюстрации Ирины Посыпкиной

Дизайн обложки Анны Анциферовой

Директор по контенту Екатерина Панченко

Ведущий редактор Мария Логинова

Литературные редакторы Виктория Присеко, Елена Клишина, Диана Ибрагимова, Вика Войцек, Анна Калинина

Корректоры Екатерина Назарова, Елена Комарова

Компьютерная верстка Александры Коротаевой, Анны Анциферовой

Продюсер аудиокниги Елизавета Никишина

© Власова Ксения, 2024

© Звонцова Екатерина, 2024

© Лехчина Яна, 2024

© Джезебел Морган, 2024

© Сова Надя, 2024

© Стрельченко Дарина, 2024

© Чайковская Диана, 2024

© Посыпкина Ирина, иллюстрации, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки

* * *

Ксения Власова

Куда ночь, туда и сон

По мотивам сказки «Перышко Финиста – Ясна сокола»

Время хищным зверем бесшумно крадется по спальне, погруженной в ночную тьму. Тишину нарушает лишь кваканье лягушек на болоте. Оно несется из динамиков умной колонки на прикроватной тумбочке и смешивается с мерным дыханием спящей женщины. Ее рука свешивается с кровати. Свет полумесяца, заглянувшего в окно, скользит по коже серебристыми стежками-зацепками. Мерцающая нить крепнет, а затем тянет за собой, и пальцы женщины напрягаются. Во сне она что-то бормочет и переворачивается с боку на бок. Ее дыхание учащается, голова начинает метаться по подушке.

Черный кот запрыгивает на постель ровно в тот миг, когда сон отброшенной простыней слетает с его хозяйки и она распахивает глаза. Слепо глядит перед собой, с губ легким перышком слетает шепот:

– Куда ночь, туда и сон.

Время ощеривает пасть. Лягушки стихают, а по окну пригоршней внезапного дождя растекается вода. В центре каждой жемчужной капли – там, где можно разглядеть свое отражение, – мелькают языки черного пламени. Затаившиеся в углах тени плотоядно тянутся друг к другу. Туман во взгляде женщины медленно рассеивается. Еще мгновение – и будет поздно…

Черный кот выгибает спину, трясется, как в ритуальном танце. Трется о хозяйку, тычется влажным носом ей в ладони. Прикусывает кожу, обрывая серебристые нити. По комнате разносится басовитое требовательное мурлыканье, и темнота вокруг начинает вибрировать. Время замирает, клубок теней распадается. Лоскутки разлетаются по углам и оседают темной пылью.

– Баюн, это ты? – сонно спрашивает женщина. Ее пальцы путаются в густой шерсти на загривке кота. – Черт, приснится же такое!

Она порывается рассказать о своем кошмаре, но обрывки сна ускользают, исчезают из памяти. Разум снова погружается в сладкую дрему.

Баюн урчит, топчется по хозяйке, запуская когти в пижаму, по которой еще скользят полоски лунного света. С каждой минутой спальня все глубже погружается во тьму. Тишина ватным одеялом накрывает комнату. В ее удушающей пустоте раздается тихий довольный смех. Он разлетается во мраке перезвоном серебряных монет и рассыпается эхом слов:

– Спи, моя девочка, спи!

От порыва ветра распахивается окно, занавески раздуваются, как парус корабля, а отголоски смеха тают в шуме ночного города. Баюн с мягким мурчанием сворачивается калачиком на груди у женщины. Кот знает, она в безопасности, пока спит.

* * *

– Василиса, зайдите ко мне.

В обычно спокойном голосе главврача предательски промелькнуло беспокойство. Совсем мимолетно, если не прислушиваться, то и не заметишь. Не оборванная струна, нет, лишь легкая фальшь, но Василисе этого хватило. Чтобы отделаться от горечи дурного предчувствия, она на ходу сделала глоток горячего сладковатого кофе и досадливо цокнула: обожгла язык.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Василиса молча опустилась на стул. Бейджик, намертво вцепившийся в белый халат, тускло блеснул на солнце, которое вынырнуло из свинцовых туч и тут же снова исчезло. В приоткрытое окно дохнуло запахом сырой земли и теплой, почти летней тоской.

– У вас новая пациентка.

– Я еще не делала утренний обход.

– Знаю. Вот ее личное дело.

Главврач толкнул в ее сторону тоненькую пластиковую папку. Та прошуршала по столу и зависла на самом краю. Племянник Василисы прошлым летом с похожей осторожностью палкой отбросил в сторону змею, встреченную им на пути в лесу. Сообразительный парень, явно пошел не в их родню…

Василиса поставила картонный стаканчик с кофе на стол и потянулась к истории болезни. С первой страницы на нее в упор смотрела молодая девушка, совсем девчонка. На вид не больше шестнадцати, но дата рождения в верхнем правом углу утверждала, что девице (весьма симпатичной) уже двадцать один год.

– Мария Купцова, – прочитала Василиса и поправила очки в роговой оправе. Этот жест ее успокаивал, а в ситуации, когда тебя с утра пораньше вызывает к себе главврач и зачем-то подсовывает карточку нового пациента, хладнокровие не повредит. – Дочь предпринимателя, того самого?

– Да. Как видите, дело щепетильное и требует особого подхода.

Василиса едва не фыркнула. У них каждое дело щепетильное, что неудивительно, если работаешь в сумасшедшем доме. Буквально.

– Что она натворила?

В их элитную частную клинику (с весьма поэтичным названием, никак не намекавшим на проблемы, которые тут решались) попадали лишь те, кто «отличился» буйным нравом, а точнее те, кого родные посчитали опасными не только для общества (бог бы с ним!), но и для себя.

– Новости совсем не смотрите?

К укоризненным ноткам примешалось любопытство, банальное и пошлое, как в неловкой переписке на сайте знакомств. Василиса работала в клинике три года и три месяца, но так и не обзавелась друзьями. О себе ничего не рассказывала, в душу не пускала, держалась ото всех чуть в стороне. Шепотки коллег ползли за ней настойчивыми тараканами: неубиваемыми, какой заразой их ни трави. Вот и главврачу, похоже, стало интересно, как она живет.

– Хватает ужасов и на работе, – лаконично ответила Василиса. – А что?

– Она преследовала Финистова. Певец такой популярный, кумир молодежи. Может, слышали?

Василиса покачала головой и уже внимательнее всмотрелась в лицо на фото. Светлые волосы милыми кудряшками обрамляли лицо-сердечко. Серые глаза смотрели на мир открыто, как будто удивленно. Круглые щечки припорошены золотистой россыпью веснушек. Сразу и не скажешь, что у девчонки проблемы.

Но первое впечатление всегда обманчиво, не так ли?

– Как… – Василиса перевела взгляд от фото к тексту под ним и быстро выцепила строчки. – Как Мария Купцова попала к нам?

– Долгая история, но если совсем кратко: она сбежала из дома, ошивалась непонятно где, затем нашлась в полицейском участке, куда ее привезли после нападения на Финистова. Оттуда ее забрал отец и доставил к нам.

Доставил. Как посылку или груз.

– Преследование объекта одержимости, сталкинг – задумчиво прочла Василиса. Хорошо знакомые слова легко слетели с языка. – Провалы в памяти, агрессивное поведение…

– В личном деле далеко не все, – перебил главврач. – Отец просил пока не ставить диагноз, но… ай, сами все поймете.

Василиса скупо улыбнулась и постаралась пошутить:

– Обойдемся без спойлеров, так интереснее.

Кривая, выданная авансом усмешка стала ей ответом.

– К вечеру жду ваше экспертное мнение.

* * *

«Пациентка утверждает, что между ней и Финистовым особая связь. Причины этой связи не уточняет».

Василиса обхватила стакан с кофе покрепче и задумчиво постучала указательным пальцем по пластмассовой крышечке. Взгляд не отрывался от ноутбука. В электронную базу уже подгрузили данные Марии Купцовой. Информация на экране полностью дублировала распечатанную версию в папке на краю рабочего стола.

«У пациентки замечены когнитивные нарушения: пониженная концентрация, психомоторные изменения, повышенная возбудимость».

В руку отдало легкой вибрацией, и Василиса неохотно покосилась на лежащий рядом телефон. На работе она всегда переводила его в беззвучный режим.

Темный экран ожил. На заставке с фоткой Баюна высветилось сообщение:

«Солнышко, прости меня! Я идиот… Давай поговорим?»

Василиса сделала глоток кофе, поморщилась – остыл – и уверенно смахнула сообщение. Пара секунд, и контакт «Любимый» оказался переименован сначала в «Бывший», а затем в «Ванька-дурак, не брать».

Стук в дверь заставил быстро сунуть телефон в карман.

– Можно? – Старший медбрат Сергей просунул коротко остриженную голову в дверной проем. – Пациентку Купцову приглашали?

Василиса мельком глянула на настенные часы: Сергей, как всегда, явился минута в минуту, это она не уследила за временем, погрузившись в изучение медицинской карты новенькой.

– Приглашала, – подтвердила Василиса и, заметив за широкой, массивной спиной Сергея худенькую девичью фигурку, кивнула на кресло у окна. – Проходите, пожалуйста.

Сергей пропустил девушку вперед, а затем буквально усадил ее в кресло, как ребенка. Девчонка казалась погруженной в себя, ее излишне спокойный взгляд заставил Василису быстро перепроверить данные утреннего обхода. Нет, сегодня ей не давали никаких седативных.

– Я буду рядом, – коротко бросил Сергей и прикрыл за собой дверь. С той стороны раздались тихие шаги. Наверное, пошел к диванчикам в холле. Там стоял автомат с кофе, и возле него обычно сама собой возникала стайка шушукающихся сотрудников младшего персонала. Как животные, добравшиеся до водопоя, они блаженно падали в объятия прохладных кожаных диванов, превращая эту часть больницы в импровизированный оазис.

Василиса встала из-за стола и, подойдя к окну, приоткрыла его. Свежий воздух юрким духом проник в кабинет и принес с собой сладкий, дурманящий аромат сирени из сада, раскинувшегося вокруг клиники. Начало мая, время обновления и цветов.

А еще весеннего обострения и неожиданных откатов в эмоциональном состоянии у людей с нестабильной психикой.

Василиса послала пациентке вежливую улыбку и опустилась в кресло напротив. Между ними, как символ разделяющей их пропасти, раскинулся широкий журнальный столик. Под подлокотником едва заметной горошинкой выступала тревожная кнопка. Василиса осторожно нащупала ее, пальцы привычным движением замерли в паре миллиметров. От Марии не веяло угрозой, но делать выводы пока рано.

– Мария, рада вас видеть, – легко солгала Василиса. – Вам комфортнее общаться на «вы», или перейдем на «ты»?

– Ты…

– Отлично, тогда…

– …Ты знаешь меня?

Мир вдруг замер, как зависшая картинка на смартфоне, и пошел цветными кругами. Василиса рефлекторно коснулась очков, надавила, и роговая оправа впилась в кожу, возвращая зрению правильный фокус.

Отсутствие сна плохо на ней сказывается. Определенно, не стоило вчера ругаться до полуночи с придурком-бывшим и его семьей. Как хорошо, что Василиса больше не увидит ни его, ни его папеньку…

– Нет, я первый раз вас вижу. – честно ответила она. – А вы меня?

– Нет, но ты кажешься мне знакомой. – Мария вздохнула. – Никак не вспомню, где мы встречались…

Василиса сделала пометку в блокноте (все записи она предпочитала вести на бумаге, а позже переносить в электронную базу) и тоже наконец перестала «выкать».

– Знаешь, почему здесь оказалась?

Мария кивнула, ее лицо осунулось.

– Знаю.

С губ Василисы сорвался тихий вздох облегчения. С пациентами, осознающими свою проблему, легче работать.

– Твой отец…

– Он мне не отец.

Сказала, как ножом полоснула. Пухлые губы сжались в тонкую линию, а поза стала более закрытой: руки скрестились и легли на грудь.

– А кто же он?

– Отражение, как и все тут.

Василиса сделала торопливую пометку в блокноте. Краем глаза она следила за Марией. Та не казалась ни разозленной, ни отстраненной – две крайности, с которыми чаще всего приходилось сталкиваться в разговоре с пациентами больницы. На вопросы отвечала спокойно, не задумываясь, но разговор не форсировала, то есть выговориться не хотела. Жаль, зачастую это помогает наладить связь на первых порах.

– Значит, все люди вокруг – отражения? – с пониманием переспросила Василиса. Так, словно они обсуждали что-то само собой разумеющееся. – И как давно ты об этом узнала?

От ответа зависело многое, и Василиса с трудом подавила рвавшийся наружу зевок. Спать хотелось зверски, до головной боли. Та уже извещала о своем скором приходе тупым перестуком молоточков в затылке. По ощущениям в голове поселился рой злых ос, вооруженных топорами и жаждой вендетты.

– Как только проснулась в этом мире.

– Как только проснулась… – повторила Василиса.

От нажима пластиковая ручка треснула. Запасная лежала в ящике стола, но лишнее движение могло сбить пациентку с настроя, так что Василиса не шелохнулась.

– А когда ты проснулась? Помнишь, что этому предшествовало?

«Проснуться» – довольно популярная среди пациентов метафора. Василиса даже заскучала, услышав именно эту фразу из уст Марии. После намеков главврача она ждала от ее случая чего-то более необычного.

– Не помню. – Мария пожала плечами. – Может, седмицу назад? Здесь время течет иначе: то замедляется, то бежит вперед, как рассвирепевший волк. Замечала, наверное?

Проклятая ручка потекла, перепачкав пальцы и оставляя на листах синие кляксы. Василиса тихо скрипнула зубами и склонилась над блокнотом, надеясь, что так сумеет скрыть раздражение, наверняка сверкнувшее во взгляде.

Она коротко отметила красочное сравнение с волком и устаревшее слово, вычитанное то ли в учебнике, то ли в старославянской сказке.

– Да вроде не замечала, – уверенно ответила Василиса. – А что, должна была?

Вообще-то, со временем у нее и правда имелись проблемы. Оно слишком часто утекало сквозь пальцы, но вряд ли ее собеседница имела в виду именно это.

– Конечно! – Мария впервые с начала разговора не сдержала эмоций и посмотрела удивленно, с недоверием. – Ты же не отражение. Ты настоящая, как и я. Неужто не приметила ничего?

Василиса моргнула, на мгновение позабыв про чертову мажущую ручку. Мир снова рассыпался снопом искр, а в голове усилился стук молоточков. Секунда, не более, и все вернулось на свои места. Ее реальность в виде уютного кабинета, новой пациентки в кресле и просьбы главврача снова обрела четкие очертания.

В кармане белого халата, наброшенного поверх повседневной одежды, глухо завибрировал телефон. Василиса украдкой, понимая неэтичность своего поступка, нащупала его пальцами и нервно покосилась на экран. Пациентов у нее много, и их проблемы воспринимались рутиной, а вот ее история с Ваней…

На экране высветилось еще одно короткое сообщение: «Я поругался с отцом и ушел из дома. Еду к тебе».

Только многолетняя практика общения с людьми, которых может спровоцировать неверно сформулированная мысль, помогла удержать на лице выражение вежливого интереса. Больше всего на свете хотелось злой ведьмой вылететь из кабинета, набрать инфантильного дурачка и высказать ему все, что накипело. Вместо этого Василиса разжала пальцы, телефон упал обратно в карман, а она подняла голову от записей и спокойно продолжила разговор:

– Знаешь, меня мало кто называет настоящей. Пожалуй, это можно счесть комплиментом, как думаешь?

Кажется, Марии она понравилась. Контакт с ней определенно установлен. Редкое везение, ведь даже делать для этого ничего не пришлось. Что ж, теперь осталось грамотно сыграть на чувстве «мы похожи, мы вдвоем против всего мира» и…

– Чудно говорите. – Мария пожала плечами. – Как вилами по воде водите: красиво, но бессмысленно.

Василиса скупо улыбнулась. Ладно, с выводами она поторопилась. Ну ничего, можно зайти с другой стороны.

– Расскажешь о том дне, когда проснулась? Это помогло бы нам выстроить цепочку событий, которые привели тебя к сегодняшней точке.

Мария чуть замялась, а затем откинулась на спинку кресла и уточнила:

– С самого начала рассказать?

– Можно и так.

Чего Василиса не ожидала, так это последовавших за этим слов, упавших в тишину кабинета грохотом покатившихся с гор камней.

– В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жила-была я, дочь купца… Что? Ты же сказала поведать все с самого начала.

Василиса помотала головой. Телефон в кармане снова завибрировал, но в этот раз она не обратила на него внимания. Все потеряло смысл, отошло назад. Все, кроме слов Марии. Они будто оглушили, будто потащили куда-то вниз…

Чертова ночная ссора! Как сложно сконцентрироваться, когда мозг будто плавает в тумане.

– Ничего, – медленно проговорила Василиса. – Продолжай.

– Звали меня все Марьюшкой, имя матушка выбрала. Отец ее любил до одури, да только недолго им было суждено пробыть вместе: свела ее в могилу хворь. Остались мы, три дочери, с отцом…

Ручка, оставив в блокноте огромную кляксу, упала на пол. Василиса не стала ее поднимать. Ее взгляд был прикован к темному пятну на белой бумаге. В чернильной синеве вдруг проступили зеленоватые, болотные оттенки.

Василиса чуть дрогнувшей рукой поправила очки и с силой надавила на оправу. Клякса снова приобрела нормальный цвет. В горле пересохло. Часть истории она, определено, пропустила.

– …А мне отец привез перышко. Сестрицы посмеивались надо мной да все кичились новыми лентами и сережками.

Телефон снова завибрировал, и в этот раз Василиса не глядя выключила его. Он безмолвным кирпичом опустился на дно кармана. В голове вместе с рассказом Марии проносились яркие образы, призрачные, будто из старого сна. Приходилось усилием воли отгонять их, чтобы сконцентрироваться на настоящем.

– Их веселье поутихло, когда ночью ко мне в спаленку влетел Финист – Ясный сокол, понимаешь?

Василиса мрачно кивнула и подняла ручку с пола. Мария не просто проводила параллель со сказкой и в метафорах пересказывала свою историю. Нет, все оказалось серьезнее, чем можно было подумать, просматривая личное дело. Похоже, их клиент, отец Марии, кое-что утаил…

– Полюбили мы друг друга, да только наше счастье рыбьей костью в глотке у старших сестриц застряло.

Сестрицы как собирательный образ фанаток певца Финистова? Возможно.

– Задумали они нас со свету сжить и спрятали в окошке заговоренные ножи. Соколик мой прилетел, да пробраться ко мне не сумел. Изранился весь, кровью истек.

Ножи – символ предательства. Василиса педантично отметила это в блокноте. Иногда работа с образами помогала не хуже других, более новаторских методов психотерапии.

– Исчез он в ночи, а я на поиски бросилась. Три пары железных башмаков истоптала, прежде чем добралась до избушки Бабы-яги. Она-то мне и поведала, что изгнали сестры моего любимого в мир отражений. Мир, где все кривое, неправильное, перевернутое с ног на голову.

Густой зеленый лес предстал перед Василисой так резко, будто кто-то содрал реальность, как занавес, и обнажил картонные декорации. Ноздри защекотал смоляной, напоенный солнцем аромат сосен. Василиса моргнула, и запах леса сменился на благоухание сирени за окном.

– И что же… – Голос плохо слушался Василису, пришлось пару раз кашлянуть. Образ избушки, окруженной костяным забором, никак не шел из головы. Он притягивал к себе, манил и заставлял прикрыть глаза, что противоречило всем правилам: и врачебной этике, и элементарной безопасности. – Что же ты сделала?

Мария посмотрела на нее с легким недоумением, даже с жалостью.

– Конечно, отправилась за любимым.

– А конкретнее?

– Выпила зелье Бабы-яги и шагнула в зеркало.

Образ большого настенного зеркала возник в голове так резко, будто кто-то отправил его Василисе ударом мяча для пинг-понга по лбу. Стекло, шедшее рябью, стоило пальцем коснуться его поверхности; холод, сковавший тело и душу; темнота, пахнущая яблоками и обещанием… Все это, как обрывки чужих воспоминаний, порванной ниткой жемчуга поскакали по разуму.

Василиса зажмурилась, пытаясь справиться с головной болью, ставшей непереносимой.

– Ты употребляла запрещенные вещества? Что ты имеешь в виду под зельем?

Мария пожала плечами:

– Зелье как зелье: из трав и магии. Ты тоже такое приняла, раз здесь оказалась.

Василиса отложила в сторону блокнот с ручкой, сняла очки и потерла ноющие виски. Стоило прервать сессию, в таком состоянии вести ее бессмысленно. Но что-то внутри, какая-то тихая крошечная часть Василисы удержала ее от этого логичного и правильного решения.

– Не пойму только, – задумчиво продолжила Мария и почесала кончик носа аккуратно подстриженным ногтем, – ты-то зачем сюда прыгнула?

Мир закружился перед глазами. Будто даже звуки стали глуше, почти пропали. Впрочем, последнее как раз было неудивительно. Кто-то с силой забарабанил в дверь, казалось, она вот-вот слетит с петель. Такой зверский шум поглотит любой другой.

– Василиса! – заорал из коридора хорошо знакомый голос. – Давай поговорим!

Она подскочила с кресла и, коротко, абсолютно механически, извинившись, рванула к двери. Повернулся ключ, щелкнул замок, и на пороге возник… Ваня. Буйные кудри всклочены, будто в них то и дело запускали пятерню; большие светлые глаза смотрят тревожно, в них плещется страх, смешанный с виной. Этими же чувствами от него разило, как алкоголем от ее соседа по лестничной клетке в пятницу вечером.

– С ума сошел, – сквозь зубы прошипела Василиса. – Что ты здесь забыл?

– Тебя.

В проеме приоткрытой двери мелькнуло любопытное лицо Марии. Только стать участницей сцены, достойной шекспировской драмы, пациентке и не хватало! Что ж, прием все-таки придется прекратить. Словно услышав ее мысли (а скорее привлеченный шумом), в коридоре появился Сергей. Он моментально оценил ситуацию и тут же ринулся в атаку.

– Ваши документы? – бросил он Ване. – Как прошли нашу охрану?

Сергей был в два раза старше Вани и намного шире в плечах. Сейчас он угрожающе наступал на ее бывшего, тесня того в сторону. От Сергея повеяло свирепостью скалящего зубы волка (морда зверя была набита на его бицепсе). Кажется, до работы в клинике он служил в охране какой-то большой шишки в министерстве здравоохранения, вот оттуда и взялись эти повадки.

– Меня пропустили, – с вызовом ответил Ваня, явно не понимая, в какие проблемы себя втягивает. – И я не к вам, я пришел к Василисе.

– Стоп. – Василиса подошла и властно положила ладонь на грудь Вани. Жест сработал отлично, ее дурачок заткнулся. – Сергей, прошу прощения, можете забрать пока пациентку? Личное дело, очень срочное.

Сергей волком зыркнул в их сторону, но мнение свое великодушно оставил при себе и молча вошел в кабинет, излучая неодобрение.

– Мария, я загляну к вам чуть позже, – пообещала Василиса, не переступая порога кабинета. – Мы не договорили.

– Ладушки, – покладисто ответила та, направилась к выходу и шепнула, проходя мимо: – Цепко он тебя держит.

Василиса как раз подтолкнула в спину Ваню. Он, споткнувшись о порог, перелетел через полкомнаты и приземлился в кресло. В то самое, где за пару минут до него сидела Мария.

– Что? – Василиса нахмурила брови. – Кто держит?

Сергей нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Ему, очевидно, хотелось поскорее увести пациентку в палату и, возможно, настучать на нее, Василису, главврачу. Случай и правда вопиющий. Клиника – закрытый частный объект, присутствие посторонних на котором строго запрещено.

– Крепко этот мир тебя держит, – так же негромко ответила Мария. – Только ты начинаешь из его сетей выпутываться, а он в тебя клещами впивается. Я же не слепая, все видела: сначала телефон, потом ручка, затем этот…

Она обернулась и внимательно посмотрела на Ваню. Фразу так и не закончила, слова многозначительно повисли в воздухе, как несорванное с дерева спелое яблоко. Сергей потерял терпение и, не дождавшись знака от Василисы, увел пациентку.

* * *

Разговор с Ваней вышел коротким и жестким. Василиса оказалась слишком зла, чтобы подбирать слова, а потому они сорвались с языка жалящими осами.

Она припомнила бывшему, как он прятал ее от своей состоятельной и влиятельной семьи, будто стыдился, что выбрал девушку не своего круга. «Лягушку болотную подобрал», как заметил отец Вани, владелец одного крупного градостроительного предприятия. Он-то, в отличие от непутевого младшего сына, с золотой ложки в детстве не ел и пробился с самого низа, а потому особенно ценил полезные связи. Те, которые у Василисы были, но знать о которых никому не полагалось. Она ради этого даже фамилию не поленилась сменить.

На словах про безродную лягушку ей бы рассмеяться, но что-то в хлестком глумливом сравнении заставило сердце забиться чаще. Не обида, нет, что-то более тонкое, невесомое, похожее на щекотку дежавю. И чем отчаяннее Василиса пыталась уловить за хвост неясное чувство тревоги, тем быстрее оно ускользало, мутной водой утекая сквозь пальцы.

– Местный царек, – буркнула себе под нос Василиса.

Охрана подтолкнула бредущего к воротам Ваню, и тот огрызнулся. Едва снова не завязалась потасовка, но обошлось.

Василиса поймала свое отражение в стекле и отвернулась от окна. Перед глазами калейдоскопом пронеслись унизительные воспоминания вчерашнего скандала. На семейном ужине, посвященном юбилею отца, Ваня наконец представил ее родне. За столом собрались вся семья, включая старших братьев с женами, а потому сцена получилась особенно грязной, даже несколько киношной. Не испытав все на собственной шкуре, Василиса подумала бы, что так не бывает: ну разве что в дешевых мелодрамах.

Ваня публично от нее отрекся, и предательство его до сих пор сидело в сердце острой иглой. Василиса перестала мерить шагами кабинет, коротко выдохнула, выпуская наружу злость, а затем решительно вернулась за стол и щелкнула мышкой. Рабочий ноутбук с легким гулом вышел из спящего режима. На экране темнота растаяла, и на ее месте возникло личное дело Марии.

Лучшее лекарство от любовной боли – работа. Тем более случай Марии Купцовой сложный. Одна только фраза «мир крепко держит тебя» чего стоит. Неужели у девчушки шизофрения? Болезнь, конечно, никого не щадит, но обрасти таким диагнозом в столь раннем возрасте крайне печально.

Василиса часто использовала это определение – «обрасти диагнозом». Не приобрести, нет, ведь приобретения у нее ассоциировались с чем-то позитивным, а именно обрасти: остаться внутри прежним, но претерпеть внешние изменения. Будто шерстью покрыться, как в сказке про чудовище. Как сказка, кстати, называлась? Что-то про цветочек аленький?

Василиса вспомнила аккуратно подстриженные ногти Марии, ее спокойную реакцию на вопросы и потянулась к ноуту.

«Онихофагии и явного беспокойства не проявляет».

Пальцы уверенно запорхали по клавиатуре, по экрану черными птицами замелькали буквы. Они выпрыгивали досаждающими галками, вызывая притихшую мигрень. К головной боли добавилась еще и легкая тошнота, и Василиса перестала печатать. Что-то было не так…

Еще через мгновение Василиса отогнала эту мысль и вернулась к работе. Заново пролистала личное дело, знакомясь с протоколом задержания. Параллельно с этим ввела в поиске «певец Финистов и фанатка» и включила первое попавшееся видео.

– Вопиющий случай, из-за которого едва не произошла трагедия, – серьезно глядя в камеру, проговорила журналистка. Микрофон в ее руке дрогнул, будто кивнул на ее слова. – В дом к знаменитому певцу Соколу Финистову пробралась сумасшедшая фанатка.

Корреспондент обернулась на роскошный особняк, возвышавшийся за ее спиной. Его дорогую отделку стыдливо прикрывал высокий металлический забор, но даже он не мог спрятать черного дыма, спиралью ввинчивавшегося в безоблачное небо.

Василиса оторвала взгляд от видео в углу экрана и углубилась в копии отчетов из полицейского участка, которые приложили к личному делу Марии Купцовой.

«Гражданка Мария Афанасьевна Купцова пробралась в дом потерпевшего поздно ночью. Версия подкупа охраны отрабатывается».

– Мы не знаем, как именно фанатке удалось обмануть новейшую систему безопасности, но известно, что Финистов совсем недавно обновил штат прислуги, и, возможно, кто-то из них поддался соблазну легких денег.

«В качестве возможного предмета подкупа в деле фигурируют золотые серьги с драгоценными камнями, выполненные в виде веретена. Со слов гражданки Марии Афанасьевны Купцовой, она подарила означенные золотые украшения домработнице, которая и впустила ее в дом».

Василиса задумчиво покрутилась в кресле. Версия с подкупом сережками выглядела сказочной. Кто в современном мире банковских карт и онлайн-переводов польстится на такое сомнительное вознаграждение?

– Злоумышленница проникла в спальню к певцу и связала его!

Голос журналистки звенел от предвкушения, и Василиса покосилась на экран. Она рассмотрела значок известного канала, чьей основной тематикой давно стали скандалы со звездами. Что ж, это объясняло эмоциональность выпуска.

– Неизвестно, что было на уме у сумасшедшей, но до нас дошли слухи о попытке сексуализированного насилия. Менеджер Финистова эту информацию не подтвердил.

Эту новость стоило переварить. Пара шагов, и Василиса оказалась у окна. Из приоткрытой форточки по-прежнему сладко тянуло цветущей сиренью. Василиса не глядя щелкнула по кнопке электрического чайника, стоявшего на краю подоконника, и механически бросила в кружку пакетик с заваркой. По кабинету поплыл шум закипающей воды. Этот звук всегда успокаивал ее не хуже кваканья болотных лягушек, которых она включала перед сном.

– Планы злоумышленницы нарушила невеста Финистова, которая без предупреждения вернулась в дом. Безумная фанатка при столкновении с невестой попыталась скрыться с места преступления. Ей это почти удалось, ведь именно в момент ее побега возник стихийный пожар из-за короткого замыкания. К счастью, охрана сработала оперативно и поймала злоумышленницу, а огонь удалось быстро потушить.

Совпадение? Пожар и правда возник случайно, или Мария обеспечила себе пути отступления? Пациенты их клиники иногда проявляли удивительную смекалку в самых неожиданных вопросах.

Видео, запущенное на ноуте, подходило к концу:

– К сожалению, это все, что известно к данному часу, – проговорила журналистка. Ядовитым неодобрением, сквозившим в ее голосе, можно было опрыскивать кусты от паразитов. – Встретиться с нарушительницей спокойствия Финистова мы не смогли: она бесследно исчезла прямо из полицейского участка.

Что ж, отец Марии среагировал оперативно: час-два промедления – и фото его дочери просочились бы в сеть. Чайник утробно щелкнул и затих. Василиса плеснула кипяток в кружку, бездумно повозила пакетиком по дну и, вернувшись за стол, снова засела за полицейский протокол. Она легко нашла свидетельские показания домработницы:

«Девка с виду безобидная, не похожа на всех этих наглых баб. Конечно, я отправила ее восвояси, когда она попросилась в дом. Как иначе-то? Я погнала ее, но мерзавка ключ от черного входа у меня из кармана вытянула!»

Василиса полистала свидетельские показания, но больше ничего интересного не нашла.

«Записано с моих слов… Дата… Подпись…»

Пустой чай горчил, но сахар закончился, а идти к коллегам не хотелось. Дело Марии Купцовой, несмотря на его очевидную простоту, затягивало все сильнее. Впервые за несколько лет Василису действительно заинтересовала история пациента. Скажи ей об этом кто-нибудь сегодня утром, она бы рассмеялась. Многолетний медицинский опыт превратит в сухарь даже самый мягкий кусок хлеба, а потому Василиса уже давно ничего не ощущала по отношению к больным и их родственникам: ни сочувствия, ни любопытства. Впрочем, возможно, причина была вовсе не в работе, а в ней самой. В личной жизни Василиса тоже все больше превращалась в ледышку. Даже любовь к Ване не смогла ее толком пробудить, так, лишь ненадолго встряхнула. Все казалось каким-то ненастоящим, не стоящим внимания…

Василиса пролистала полицейский протокол до конца и вернулась к медицинской карточке пациентки. Ее волновало кое-что, напрямую не связанное с преступлением, а именно – список вещей, с которыми Мария Купцова поступила в клинику.

Их оказалось совсем немного: джинсы, худи, кроссовки и куртка, в кармане которой нашли потрепанное птичье перо и носовой платок с ручной вышивкой. Ни телефона, ни ключей от дома, ни косметички. Описание вышитой картинки (распахнутый человеческий глаз) занесли в базу, но Василиса сделала пометку взглянуть на вещи лично: мало ли, вдруг что-то упустили из виду. Ну а пока определенно пришло время еще раз поговорить с Купцовой.

* * *

Она нашла ее прогуливающейся по саду. Мягкие больничные тапочки на ногах Марии с легким шуршанием скользили по асфальтированной дорожке. Вьющиеся волосы трепал ветерок. Он же заставил Марию ухватиться за высокое горло зеленой (как и вся больничная одежда) водолазки и стянуть его под подбородком. Солнышко припекало по-летнему, но после дождя воздух еще не прогрелся. Серебристые капли поблескивали на зеленых листьях деревьев, между которыми вилась садовая дорожка. Чуть позади прогуливающейся подопечной брел Сергей. Заметив Василису, он приободрился и сухо бросил:

– Спровадили бывшего?

В отблесках солнца прищуренные глаза старшего медбрата сверкнули по-звериному хищно, а улыбка больше напомнила оскал. Василиса одернула себя: сама-то она сильно добрая после ночной смены? А у Сергея она вторая подряд.

– Откуда знаете, что бывшего?

– Мудрая женщина с такими не церемонится.

– С какими?

– С избалованными папенькими сыночками. Я таких в свое время навидался. Одного еле с себя сбросил…

Василиса торопливо отвела глаза. На миг вместо Сергея она увидела серого волка с царевичем на спине. Картинка оказалась такой яркой, живой, что все вокруг поплыло цветными пятнами. Пришлось снова снять очки, а затем с усилием вернуть их на место и чуть надавить на оправу. Мир встал на место, как собранный пазл, а вновь напомнившая о себе мигрень прошла.

Что ж, учитывая прошлое место работы Сергея, неудивительно, что он успел нанянчиться с чужими богатыми отпрысками.

– Я хочу поговорить с Марией. – Василиса вернула разговор в деловое русло. – Лучше здесь, в саду, в неформальной обстановке.

Были в клинике пациенты, которым запрещали прогулки, но Купцова к такой категории не относилась. Все могло измениться вечером, после заключения Василисы, но пока…

– Я буду рядом. – Сергей кивнул на ближайшую лавочку. – Располагайтесь.

С этими словами он отошел в сторону, но остался в зоне видимости. Мария же, все это время безмолвно наблюдавшаяся за их разговором, неуверенно улыбнулась:

– Ты вернулась.

– Мы еще не договорили.

Рукой Василиса предложила пациентке присесть и сама опустилась рядом. Купцова не казалась опасной, но близость Сергея успокаивала. В самом начале их знакомства этот одинокий волк пытался к ней подкатить, но понятливо соскочил, стоило ей намекнуть на жениха.

– Расскажи, пожалуйста, что случилось, когда ты проснулась? – с почти искренним интересом спросила Василиса. Блокнот в этот раз она не взяла, а потому готова была запомнить каждую мелочь, чтобы затем занести ее в историю болезни. – Ты сразу поняла, что твой отец – отражение?

Между Марией и ее отцом считывался застарелый конфликт. Возможно, всему виной его женитьба на другой женщине? Василиса погуглила. Их клиент, «тот самый Купцов», в отличие от своего сказочного прототипа, горевал недолго и быстро нашел утешение в объятиях известной фотомодели. Не это ли стало первым камешком в лавине, накрывшей Марию?

– Да. Не только он, но и большинство людей здесь, – ответила Мария. Ее взгляд рассеянно заскользил по кронам деревьев, на ветках которых мелькали воробьи. – Ты первая оказалась настоящей. Я даже обрадовалась: вдруг это добрый знак! Вдруг ты мне поможешь.

– Помогу. Моя работа – помогать людям, оказавшимся в ситуации, похожей на твою.

Василиса снова не без удивления отметила, что говорит искренне. По какой-то причине Мария вызывала у нее симпатию. Возможно, из-за личной драмы? Василиса давно разорвала отношения с отцом, тем еще бездушным типом, чахнущим над своим криптовалютным златом. Но отголоски этой боли до сих пор иногда давали знать о себе.

Мария резко повернулась. На веснушчатом лице нежным цветком расцвел восторг.

– Спасибо! – сказала она и порывисто сжала ладонь Василисы. – Что тебе рассказать? Что ты хочешь знать?

Василиса покосилась на мягкую девичью руку, затем на Сергея, зорко следящего за ними, и, кашлянув, сказала:

– Ты говорила, что шагнула в зеркало. Что было потом?

– Оказалась в этом мире. Поначалу спала, как и все тут, а затем перышко меня разбудило. Ты не знаешь, стражники, которые меня обыскали и в повозку с решетками посадили, не потеряли его?

– Не знаю, – уклончиво ответила Василиса. – Но попробую узнать.

В глазах Марии вспыхнула благодарность.

– Только перышко меня с любимым связывает! Если ударить перышком о сырую землю, он ко мне прилетит, никакие оковы не удержат.

Василиса уточнила:

– Раньше уже прилетал?

– Нет, – жалобно ответила Мария, но тут же с жаром добавила: – Так он не знал, где меня искать!

Что ж, пожалуй, лучше перевести тему. Сейчас не время искать логические нестыковки в ее рассказе.

– Как ты оказалась в доме Финистова?

– Подожди, дай расскажу все сначала. – Мария помолчала, собираясь с мыслями, а затем затараторила: – Как проснулась, вспомнила наказ Бабы-яги, которая меня зельем напоила и в зеркало пустила. Она сказала, чтобы нашла я трех ее сестер. У первой по блюдечку с яблочком узнаю, где искать любимого. Две другие вручат мне дары, от них отказываться нельзя: пригодятся.

– Ты не знала, где искать Финистова? В сети ведь все есть.

Тут Василиса немного слукавила. Вряд ли адрес известного певца гуглился на раз-два, но при желании эта проблема решалась.

Мария покачала головой:

– Не пойму, о чем ты. Догадываюсь, но смысл слов теряется. Хорошо, скажу как на духу: память отражения слетает с тебя осколками, стоит проснуться. А потому я как ребенок в этом мире: ничего не разумею, плутаю в трех соснах. Только судьба, что ниткой волшебного клубка ведет, и не дает вконец заблудиться.

– Понимаю. Продолжай.

– Бросилась я наружу в чем была. Вокруг шум, гам, повозки без лошадей… От испуга влетела в первые попавшиеся двери. Они меня завертели и выплюнули внутрь терема с высокими потолками. Там я ни жива ни мертва упала на лавку, а вскоре ко мне девчушка села. С виду Баба-яга Бабой-ягой, хоть и маленькая совсем.

– Почему?

– Волосы зеленые, в косы заплетены, но из кос веревки торчат.

«Дреды», – поняла Василиса и кивнула.

– Я спросила, знает ли она моего Финиста. Она рассмеялась и сунула мне под нос его портрет. Я хотела забрать, но она отобрала и сказала, чтобы не трогала больше ее телефон. А телефон ну точно блюдечко только не круглое, но яблоко сзади на нем издали видно.

«Айфон», – мысленно хмыкнула Василиса.

– Так-так, а дальше?

– Взмолилась я, попросила рассказать, как мне его найти. Она посмеялась, но в телефон носом уткнулась, а потом сунула мне бумажку с местом, где живет Финист.

Что ж, Марии повезло: ей попался эмпатичный подросток. Говорят, дети сейчас все через одного рождаются компьютерными гениями. И адрес чужой пробьют, и данные личные взломают.

– Я поблагодарила и отправилась восвояси. По дороге попалась мне небольшая комнатка с вышивальщицами. Одна из них снова мне напомнила ягу. Но волосы у нее были красные, как пламя.

Судя по описанию, Мария набрела на мастер-класс по рукоделию. Василиса, не перебивая, внимательно выслушала историю о подаренном наборе для вышивания (наверняка рекламная кампания какой-нибудь фирмы) с пяльцами и иголкой. Там же, на мастер-классе, Мария вышила тот самый платок и отправилась дальше. Уже внизу, в холле, ее окликнула старушка, в которой Мария, конечно же, признала третью сестру Бабы-яги. Старушка, похоже, и сама не очень хорошо соображала, потому что попросила донести тяжелую сумку до дома. Из рассказа получалось, что старушка буквально вырвала из мочек золотые сережки и всучила их Марии. Хорошо, если и правда так, а иначе в скором времени им поступит запрос из полиции на некую девушку-воровку, обманом выманившую у старой больной женщины семейную реликвию.

– Я села в желтую повозку, показала бумажку и оказалась на месте. Меня не хотели впускать в дом, но нашлась добрая женщина… Я отплатила ей единственной ценной вещью: волшебными сережками.

А вот тут Василиса напряглась. Они плавно подкрадывались к кульминации всей истории.

– Зачем же ты связала Финистова? – участливо спросила она, отслеживая каждую эмоцию на лице Марии. – Ты хотела навредить ему?

Мария с таким пылом вскочила с лавочки, что Василиса прикусила язык: мягче надо было, мягче… К счастью, девчушка почти тут же села обратно и шмыгнула носом. Две слезинки скатились по усыпанным золотыми веснушками щекам.

– Пробудить я его желала! Поцелуем любви…

Кажется, слухи о сексуализированном насилии небезосновательны. Надо же, как крепко сказочная тема обосновалась в голове Купцовой.

– Сработал поцелуй?

Она покачала головой, а затем спрятала лицо в ладонях и горько, как ребенок, заплакала.

– Прошу тебя, помоги! Крепко он спит, так просто не разбудить!

Василиса поморщилась. Кажется, пришло время расплачиваться за опрометчивое обещание помочь. Худенькие плечи Марии сотрясались в рыданиях, и что-то в ее сломленной позе заставило Василису покоситься в сторону Сергея, спешащего к ним, и быстро спросить:

– Как я могу помочь?

Она знала, что пожалеет, как только услышит ответ. За несколько последних лет ее сердце как будто обросло крепкой медицинской броней, становившейся все толще с каждым годом работы. Как новенькой пациентке удалось так быстро ее пробить?

– Прошу, найди перышко Финиста и брось его на землю! Теперь он знает, где меня искать. Он прилетит!

– Ну все, хватит.

Сергей взял Марию под локоть и заставил подняться. Василисе достался его полный злого недоумения взгляд.

– Да что с вами сегодня? – уходя, буркнул он.

Второй раз за этот бесконечный день Василиса наблюдала, как он поспешно уводит от нее пациентку. Ощущение дежавю вызвало новый приступ мигрени.

* * *

Естественно, ей бы и в голову не пришло выполнять просьбу Марии. Если бы не одно «но»… В обеденный перерыв, листая ленту новостей, она наткнулась на видео с домработницей Финистова. Женщину поймал кто-то из фанатов, отрезал все пути отступления и буквально вынудил дать пару комментариев на камеру. Домработница отвечала неохотно и явно пыталась под шумок проскочить под рукой горе-журналиста и исчезнуть в толпе.

– Что вы можете рассказать о сумасшедшей, проникшей в дом к Финистову?

– Ничего! Я ее толком и не видела!

На этом моменте Василиса остановила видео и увеличила изображение. Точно, зрение ее не обмануло. На застывшей картинке можно было разглядеть золотые сережки в виде веретена. Василиса их бы не заметила, но взволнованная домработница принялась теребить прическу. Между прядями аккуратного каре тускло блеснуло золото. Кадр почти мимолетный. И он не означал, что Мария говорила правду. Она могла сочинить про сережки на ходу – просто заметила их у домработницы и искусно вплела в свою историю. Некоторые пациенты клиники оказывались прирожденными сказочниками: такие сюжеты выдавали экспромтом, что любой сценарист за них бы душу продал. И все же… Это заставило Василису призадуматься.

Прежде чем отправиться в комнату с личными вещами пациентов, Василиса выпила таблетку от головной боли (третью по счету). Определенно, сегодня то ли магнитные бури шалили, то ли ретроградный Меркурий. Возможно, на это же стоило списать и внезапный приступ авантюризма, которым Василиса прежде не страдала.

Вещи ей выдали без вопросов. Она осмотрела их, тайком вытащила перо из кармана куртки, а остальное вернула на место. Кладовщица, не отрываясь от турецкой мелодрамы, раздраженно приняла все обратно.

Василиса торопливо вышла в сад. Перышко бросила на землю под цветущей сиренью, чувствуя себя то ли дурой, то ли участницей шоу «Розыгрыш». Первое казалось вероятнее, ведь из кустов на нее не выскочили с поздравлениями и камерами наперевес. Постояв немного, Василиса оставила перо на зеленой траве и вернулась в кабинет.

Странности начались сразу же. Первой стал звонок главврача. Телефон завибрировал с такой яростью, будто хотел, как ведро с помоями, выплеснуть на нее, Василису, часть раздражения, сквозившего в голосе по ту сторону трубки.

– Звонил Финистов. Он хочет встретиться с Купцовой лично.

– Пациентка не готова к свиданиям, – стараясь скрыть удивление, сказала Василиса. – Я еще не пришла к окончательному выводу насчет ее диагноза, но…

Дальше пришлось молчать и слушать. Василиса поморщилась лишь в конце разговора, хотя кривиться и спорить хотелось сразу же.

– А как к подобной встрече отнесется отец Купцовой?

Этот аргумент Василиса приберегла напоследок. В конце концов, за пациентку платил Купцов, а не Финистов. Почему клиника вообще должна идти навстречу певцу? Он в договоре не фигурировал.

– Никак, если не узнает о ней.

В ухо понеслись гудки – громкие и резкие, но не отрезвляющие, а, наоборот, погружающие еще больше в водоворот нереальности происходящего. Василиса ощутила себя зрительницей в театре абсурда. Казалось, как ни вмешивайся, спектакль все равно встанет на свои рельсы. Так бывает, когда кто-то хочет кулаком вколотить неподходящий пазл в почти собранную картину.

Странность вторая: Финистов примчался в клинику так быстро, будто обладал телепортом. В жизни певец оказался еще более симпатичным, чем на фото. Те явно не передавали его обаяния, под которое мгновенно попал весь женский персонал. Слепое обожание младших медсестер было почти физически ощутимо. От разносившихся по углам восторженных охов хотелось прикрыть уши.

В каком-то смысле Василиса понимала коллег. Высокий (метр восемьдесят, не меньше), подтянутый Финистов обладал поистине магнетической притягательностью. Под взглядом его ясных глаз девицы плавились не хуже мороженого на солнцепеке. Василисе плавиться не позволяла головная боль: черепушку буквально разрывал на части трезвон колоколов. После сегодняшних приступов мигрени ей точно стоило показаться неврологу и записаться на УЗИ шеи. Кажется, сосуд пережало. Чем еще можно объяснить тот факт, что мир за очками периодически шел трещинами или замирал, как на застопоренном видео?

– Зачем вы хотите ее увидеть?

Вопрос прозвучал спокойно, и Василиса мысленно поздравила себя.

– Даже не знаю, – смущенно ответил Финистов и вдруг понизил голос: – Будто должен, понимаете?

– Нет.

– Ну как же… Она ведь из-за меня загремела в дурку. А если она нормальная? Может, произошло недопонимание?

Василиса прищурилась. Мог ли отец Купцовой подговорить Финистова? Пообещать тому денег или помощь в обмен на пустячок: заверить взволнованную общественность, что с его дочерью, с Марией, все хорошо?

Правда неясно, зачем ему это. Надавить на Василису и других врачей клиники не так уж сложно: одно слово папеньки Купцова, и Марию тут же выпустят на волю. Если только… Если только в деле нет подводных камней. Тех, которые с ее ракурса не разглядеть.

– Все может быть, – вслух ответила Василиса.

Третьей странностью стало место встречи Финистова и Марии Купцовой. В клинике имелась комната, разделенная надвое стеклянной звуконепроницаемой стеной. Почти как в сценах допроса в американских фильмах. В клинике ее использовали для сложных случаев медицинского освидетельствования, когда пациент нервно реагировал на толпу врачей, а вынести диагноз требовалось коллективно.

Почему они выбрали эту комнату для сегодняшней встречи, осталось для Василисы загадкой. С нарастающим беспокойством, зудом пробирающимся под кожу, она наблюдала за Марией. Девчушка сидела на стуле с высокой спинкой. На ее запястьях поблескивали металлические браслеты – меры безопасности, о которых предупредил Сергей. Он настороженным волком застыл у дверей, пустив вперед Финистова. Василиса невольно шагнула вперед, подошла вплотную к стеклу и замерла. Главврач за ее спиной кашлянул.

– Все под контролем, – зачем-то повторил он ей то, что сказал Финистову. – Сергей в любой момент вмешается. Купцову перед встречей еще раз обыскали. Все максимально прозрачно.

«Как мутная вода», – хотела добавить Василиса, но промолчала. Она нажала на кнопку, включающую передачу звука с той стороны стекла, но вместо слов раздалось шипение.

– Черт, аппаратуру заглючило. – Главврач высунулся в коридор и крикнул: – Наладчика нам сюда, быстро!

Он наугад принялся тыкать по клавишам, но Василиса его уже не замечала. Всем ее вниманием завладела эта странная пара: Купцова и Финистов. Вместе они смотрелись на удивление гармонично, было в них что-то неуловимо общее. Как в паре, которая прожила вместе много лет. Сейчас, когда их разделяло всего несколько шагов, это особенно бросалось в глаза.

Финистов что-то сказал (колонки выплюнули новую порцию шипения вместо слов), и Мария улыбнулась. Слабо, неуверенно, измученно. Тоже что-то ответила и совершенно неожиданно, без перехода, заплакала. Сердце Василисы кольнула жалость. В фигурке Марии, в том, как она сжалась на стуле, читалась откровенная боль. Она обжигала даже сквозь стекло, а уж вблизи наверняка ощущалась еще сильнее.

Финистов, поколебавшись, шагнул к Марии. Сергей дернулся, но остался у двери: певец остановил его царственным взмахом руки. Василиса затаила дыхание. Казалось, ей вот-вот откроется что-то важное, какая-то все время ускользающая истина. Обрывки снов закружились в голове, перед глазами запрыгали цветные пятна, и она сняла очки. Рука, сжимающая дужки, задрожала. Без очков картинка стала более размытой, но Василисе и не хотелось видеть этот мир четко. Ее взгляд искал что-то иное…

Больше сердцем, чем душой, она увидела, как Финистов опустился перед стулом на колено и запрокинул голову. Он завороженно, потрясенно разглядывал плачущую Марию, а затем осторожно указательным пальцем стер слезинки с ее щек. И тут случилась четвертая, последняя странность: стекло перед Василисой треснуло и осыпалось. Парочка, выглядевшая влюбленной, одновременно обернулась. Затуманенный взгляд Финистова стал проясняться.

– Нет-нет-нет, – в отчаянии прошептала Мария и потянулась к нему. – Проснись. Прошу, увидь меня!

Можно сказать, что пришло время пятой странности, но, если смотреть трезво, то была не странность, а закономерный итог. По комнате разнесся полный боли мужской крик. Финистов сложился пополам, правой рукой прикрывая глаз. Меж пальцев его сочилась кровь.

Сергей молниеносно оказался рядом с Марией и, ухватив ее за запястье, хорошенько тряхнул. Василиса торопливо водрузила очки на нос и с накатывающей тошнотой отметила, что на пол приземлилось что-то очень тонкое, металлическое. Наплевав на технику безопасности, она перешагнула остатки зеркальной перегородки и нагнулась к упавшему предмету. При ближайшем рассмотрении это оказалась обычная игла… наполовину окровавленная.

В памяти пронесся носовой платок с вышитым человеческим глазом и слова Марии о дарах трех сестер, которые должны пригодиться.

Так вот, значит, что имелось в виду…

Финистов орал от боли. Неудивительно, ведь ему в глаз вогнали иглу. Василиса на миг забыла о ней, когда на плечо опустилась рука Марии.

– Прошу, проснись! – снова крикнула она, теперь уже ей, Василисе. – Куда ночь, туда и сон! Куда ночь…

Сергей скрутил пациентку. В комнату влетели люди. Кто-то увел Финистова, кто-то посадил Василису на стул и сунул ей в руки стакан. От воды шел устойчивый запах сердечных капель.

– Твою мать! – выругался главврач и посмотрел на нее с отчаянием. – Ну и что теперь делать?

– Пожалуйста, нет! – надрывалась из коридора Мария. – Поцелуй любви не помог, сон слишком крепок. Мне пришлось… Ему надо прозреть!

И вдруг крик ее оборвался. Видимо, из-за лошадиной дозы транквилизаторов. Василиса со своего места видела, как Мария обмякла в руках подоспевших на помощь медбратьев.

– Да знаю я, что делать, – зло выплюнула Василиса. – И вы тоже знаете.

Она не швырнула стакан об стену, хотя очень хотелось. Вместо этого решительно вернулась в кабинет, рывком выдвинула ящик с документами, достала из него папку с личным делом Марии и быстро вписала резюме:

«Шизофрения, острая стадия. Опасна для себя и окружающих. Требует изоляции».

Печать клиники врезалась в белый лист с легким хлопком, будто выстрел того самого ружья, повешенного на сцене в самом начале.

Все было на поверхности. Почему она, Василиса, так долго колебалась? Идиотка, настоящая идиотка! Позволила ввести себя в заблуждение, не раскусила пациентку сразу.

Боже, как глупо! И как же жаль Финистова!

Лучи заходящего солнца медленно окрашивали кабинет в алые тона. И Василисе после сегодняшнего дня казалось, что стены заливает чужой горячей кровью. Той, что осталась на ее руках.

* * *

Спит старый сосновый лес. Покачиваются на ветру вечнозеленые лапы ветвей. Верхушки скрипучих стволов протыкают темное небо с желтым маслянистым полумесяцем. Где-то вдалеке ухает сова. Ставни избушки, окруженной костяным забором, распахиваются от сквозняка. Лунный свет россыпью жемчужной пыли растекается по черной шерсти кота, пробравшегося на подоконник. Из глубины мрачной избушки доносится голос хозяйки:

– Васька, не намывай мне гостей! Только этих спровадила.

Хозяйка избушки поправляет серебристую косу под цветастым платком и, шаркая, добредает до горницы. В ней, покачиваясь на цепях, висит хрустальный гроб. В его объятиях спит девица. Та самая, что отображается в блюдечке с бегущим по нему яблочком.

– Куда ночь, туда и сон! – кричит девица, пока добры молодцы в белых халатах заламывают ей руки. – Проснись, проснись!

– Тю, да куда ему, милая, – шепчет хозяйка избушки. – Отражение разве разбудишь?

Она подходит к хрустальному гробу ближе, достает пузырек и подносит его к спящей девице. Сон ей снится беспокойный, нежное лицо кривится в беззвучном плаче. По щеке скатывается одна, вторая, третья слезинка… Каждую хозяйка избушки бережно ловит в пузырек.

– Вот так, милая, вот так. Без слез твоих не сваришь любовное зелье. А без зелья настоящий Финист и не взглянет на твою сестру. Ох, и не повезло тебе, милая, с родней, ох!

Хозяйка избушки качает головой и отходит в сторону. Ее зоркий, не по возрасту молодой взгляд прикован к блюдечку. На его дне отображается уже другая девица. Очки в роговой оправе и новый цвет волос не сильно меняют ее ученицу. Она узнает ее сразу же и с трудом унимает занывшее сердце.

– Помню я про твою просьбу, – негромко роняет хозяйка избушки в темноту горницы. – Просила у меня забвения, его и обрела. Надеюсь, теперь твоя душенька спокойна.

И тихо-тихо, украдкой смахнув слезу, она ласково добавляет:

– Спи, малышка, спи. Глазки покрепче сомкни…

Екатерина Звонцова

Дурочка

По мотивам сказки «Летучий корабль»

Денису, Маше и всем капитанам книжных кораблей

1

Лампы – десяток холодных созвездий под куполом – засияли сами, стоило открыть дверь. Цесаревич замер, прищурился, козырьком приложил ко лбу бледную ладонь. Настороженный свет все равно сделал его глаза особенно, невыносимо серебристыми. И резче обозначил тени под ними.

– Здесь. – Цесаревич переступил порог, но дальше – ни шагу, просто прислонился к стене, скрещивая руки на груди. Под расстегнутым плащом блестели пуговицы-полумесяцы и лунный камень в геральдическом медальоне. – Впечатляет, правда? Не бойтесь.

Вольяна молча прошла вперед, украдкой сжимая за спиной кулаки. Если он кого и успокаивал, то себя, она-то не из тех, кто ценит ободрение, улыбки и прочее. Только решенные проблемы. Не по-девичьи это, всегда упрекал отчим, благодарнее надо быть.

Но Дурочка же, что с нее взять.

– Ни один механизм в этом доме никому еще не причинил зла.

И все же голос Цесаревича шелестел приятно, напоминал майский ветер в родном саду, тот, что колыхал плюшевые кисти сирени и играл упругой травой, шуршал листами и норовил вырвать из рук чертеж. Не успокаивал, нет. Но отступиться не давал. Цесаревич снизошел до нее, и отвел сюда, и все говорил, говорил с ней, прожигая взглядом напряженную спину, рассеченную длинной черной косой ровно между лопаток.

Не просто так. Цесаревич надеялся. Возможно, даже больше, чем она.

– Что, если я не справлюсь? – все же слетело с губ.

Теперь Вольяна ясно видела то, за чем пришла. Рогожи сняли, металл со всей предательской ржавчиной обнажили, носовой фонарь – чудный, из цветных стеклышек – угрюмо качнулся на скрипучей цепи, словно своим приближением худенькая новая хозяйка сиротеющего дома подняла все ветры Империи Серпа. Корабль был старым – это она знала. Огромнее, чем ей представлялось. А еще корабль тоже был болен. Умирал. Как…

Все предательски расплылось перед глазами.

– Вольяна, – окликнул Цесаревич глухо. – Я и не жду побед. У него скверный нрав, он может отказать, даже если кинете к его ногам все чудеса мира. Не убьет вас – уже будет хорошо.

Она обернулась, быстро проморгалась, вгляделась в темноволосую фигуру, будто сошедшую с затертых фресок, где Три Царя протягивали руки Трем Царицам. Величественный… Если бы не скорбные тени под глазами и не опущенные углы рта.

– Его чинили? – Она положила ладонь на обшивку. Прислушалась.

Цесаревич покачал головой, сбив прядь на глаза, и горько улыбнулся.

– Надеюсь, у вас еще будет возможность обсудить с супругом, можно ли починить то, что изначально не работало…

Вольяна подняла ладонь, обрывая, тут же устыдилась дерзкого, не бабьего жеста – но Цесаревич замолк и на удивление сник.

– Прошу извинить. Много говорю и глупо шучу, когда волнуюсь.

– Я лишь имею в виду, нужно ли проверять механизмы, конструкции…

– А, их проверили, – заверил Цесаревич. – Я попросил. Сразу. Подумал… – Он запнулся и закончил иначе: – Мои руки опущены, Вольяна. Как и у всех. Мы не знаем, где ошибка, чего не хватает. А ваш муж не говорит… ничего, кроме «Это фатально».

Она сухо кивнула. И, не в силах больше терпеть взгляд, пошла к болтающейся по левому борту грустной лесенке. Поднялась тоже молча. А на палубе, ржавой и пыльной, позволила себе сползти на пол у одной из мачт, сжать руками голову. Мачты… зачем, если сердце корабля механическое? И если фатально не бьется? Или?

Тук… тук…

Нет, показалось.

Она не заметила, как Цесаревич поднялся следом, – очнулась, когда он мягко протянул руку. Не коснулась ухоженных пальцев и жемчужных перстней. Встала. Отвернулась.

– Осмотримся, где там машинное?

Сама она спрятала бы важные внутренности в трюме, с другой стороны, если налететь на что-то, – повредятся первыми. Как сломанные ребра протыкают в теле все нежное, беззащитное…

Тук-тук.

Да что же это? Нет, не снизу шум.

Они медленно обошли все: и жилое, и рабочее. Механизмы ждали аккурат в середине, в узкой низкой рубке, – смазанные будто вчера. Только вот ни печки, ни гребных винтов; снасти – тоже ни одной. Будто не доделан корабль. Но доделан.

Просто строился не для морей.

– Осталось последнее место, – нарушила тишину Вольяна. Они снова были на палубе, разглядывали мачты, избегая смотреть друг на друга. – Пойдемте. Поглядим.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Теперь она точно слышала.

Они пришли на капитанский мост, к штурвалу. Он – единственный тут – переливался теплым деревом. Тонкие рукояти, вязь резной зеленой листвы… резной? Вольяна ахнула, всмотревшись. Нет. Рукояти оплела живая лоза, густой вьюн с закрытыми бутонами. Что это?

Тук-тук-тук!

– Слышите? – шепнула она.

– Нет…

Опустилась на колени, дрожащими пальцами повела по стеблям. Вьюны убегали – вниз, но не до палубы, пропадали в штурвальном корпусе, на котором колесо и стояло. Не деревянном, металлическом. Тайный отсек? Не может быть. Разве так штурвал работает?

Тук!

– Вольяна… – прошептал Цесаревич. Не жалея наряда, опустился рядом, первым потянул руки под вьюн. – Там вроде дверца. Я попробую?

Створку совсем не тронула ржавчина. Цесаревич подцепил край, дернул – и она покорно, без скрипа открылась. Тусклая розоватая вспышка – одна, другая, третья – коснулась глаз Вольяны. И словно живая забилась в висках, в горле, в груди. Тук-тук-тук-тук.

– Камень? – Не понимая, она все вглядывалась. Розовый кристалл пульсировал там, в глубине. Рядом тихо шепнули:

– Сердцецвет. Вот как… мог и догадаться.

Они переглянулись. Цесаревич разомкнул руки, которыми, пока Вальяна робела, успел обхватить находку, точно уложить в маленькую лодку. Чего он ждал, замерев? Почему глаза его стали еще грустнее? Он отстранился.

– Попробуйте вы.

– Попробовать что? – Голос охрип. Но она уже догадалась. Вспомнила.

Волшебство. Как есть. Тайное. Чужое.

Ее лодочка из ладоней получилась еще меньше.

– Попробуйте, – твердо повторил Цесаревич. – Просто нужно, видимо, много. Даже больше, чем есть у меня…

Он поднялся. А Вольяна сгорбилась, склонилась, коснулась камня еще и дыханием. Он отозвался, дрогнул, точно птенец – замерзший, голодный, забытый в гнезде. Вольяна понимала, как никто: птенцом была и сама. Зажмурилась. И заговорила – про себя, не разжимая губ.

«Дурочка. Так меня стали звать, когда…»

Она отдавала камню тайну своего сердца, горести – а розовое сияние крепло, и ржавчина сходила с темного металла, и вьюны распускали бутоны, и на мачтах сами сгущались паруса, сотканные из малиновых туч.

Созвездия меркли. Сердцецвет просыпался, наполнялся силой. Летучий корабль оживал.

Ведь Вольяна любила его лежащего на смертном одре создателя.

* * *

Дурочка. Так ее стали звать, едва умер папа. Дурочками и Дурачками в Империи Серпа звали всех девиц и юнцов, отбившихся от рук.

Справедливости ради, Вольяна к ним и не прибивалась. Бунтаркой тоже не была, не рвалась в запрещенное женщинам – во власть и армию. Штаны не носила, косу не стригла – считала, некрасиво. Но не хотела и простых дел: шить платья куклам, читать сказки о царевнах-белоручках в башнях. Больше ей нравились механические собачки и журавлики, а еще – старые-старые, запрещенные книги о временах, когда не было Империи Серпа, а было Шесть Царств, и правили там Три Царя и Три Царицы, вольные, своенравные.

Равные.

Папенька учил ее механике: чтоб собачек и журавликов делала сама. Маменька читала с ней книги: может, тоже тосковала по вольной воле. Нет, Батюшка-Император не был плох, его Сыновья-Цесаревичи – пятеро, правящие в разных землях, – славные. И все же… Вольяне не нравилось, что, когда едешь в гости, надо брать к другим детям не журавликов и собачек, а кукол. И что любимые книги живут в подвале, обернутые десятком тряпиц.

Но когда папенька умер, упав однажды с коня и расшибившись, она поняла: то была сносная жизнь.

Отчим привел в новый общий дом дочерей, красивых и воспитанных. Первым, найдя заводного журавлика, объявил Вольяну Дурочкой. Сводные сестры подхватили, маменька – не вступилась. Смолчала. Папенька оставил ее с долгами, потому что, кроме семьи, любил еще карты и жертвовать сиротам, много и часто. Отчим все щедро оплатил.

Вольяна подросла. Стало пора замуж. В дом один за другим пришли: развязный грузный скотопромышленник, угрюмый робкий купеческий сын, молодой министр с цепкими пальцами и жгучими глазами. Вольяна не противилась. Всех вела на рандеву, место которого, по обычаю, выбирала сама. Всегда одно – сердце Речной Столицы, музей Автоматов, что держал Третий советник Пятого Цесаревича, старый господин Дей Гофман. То был мир поющих шкатулок, заводных игрушек, станков, изящных роботов, похожих на людей. Там Вольяна вспоминала папеньку. Говорила с женихами. Но каждому казалась негодной, настоящей Дурочкой – вялой несмеяной, громкой грубиянкой, непокорной недотрогой. Хотя даже не пыталась их отвратить, просто была собой. А уходя, оставляла в уголке музейного крыльца по журавлю. Просто так.

Отчим злился, получая отказ за отказом. В конце концов сдался – и решил иначе. Падчерица, объявил он, лучше послужит семье, став богопослушницей. Такие – часто Дурочки, им уродуют лица едким ядом, обривают головы и отправляют в храмы – поститься и молиться о Покаянии за Трех Цариц и о Том, Чтобы Враг Не Пришел.

Ведь Царицы согрешили. А Враг не дремлет.

Вольяна не роптала, лишь стала выбирать, что лучше, куда шагнуть – из окна или в океан с грузом на шее. Почти выбрала океан. Но через пару дней за нее посватались снова.

Господин Гофман явился сам: высокий, жесткие руки с пугающе черными венами, иссеченное морщинами хищное лицо, белая грива, брошь-револьвер на шейном платке. Только прищурился в ответ на «У нас живет пара более достойных вашего превосходительства девиц» – и отчим сдулся, ссутулился, хотя в росте гостю не уступал.

С Вольяной они не пошли в музей, а сели на скамье в сиреневом саду. Гофман, чьи седины были на фоне черного сюртука как снег, слабо улыбнулся и, пытливо всматриваясь, бросил:

– Ваши журавли летают. Я видел. Достойная работа.

Вольяна молчала. Сердце стучало в висках. Тук-тук.

– Я желаю забрать вас отсюда, – хрипло продолжил Гофман. Цветок сирени упал на его плечо. Пять лепестков. – Вам здесь не рады. Мне нужен кто-то, кто сможет заботиться обо мне, доме… – он равнодушно потер черные вены, – …а когда я умру, – думаю, скоро, – сменит меня, где возможно. Будет смотреть за механиками. Музеем. За Цесаревичем, например, став фрейлиной его жены, ведь рано или поздно он женится. Понимаете, власть – тоже механизм, чувствительный к потере винтов…

Вольяна понимала, но не верила. Это все – о ней?

– Я наблюдал за вами всякий раз. Оставил ваших птиц. Вы мне нравитесь.

Вольяна молчала, боясь шевелиться, краснела, бледнела… не выдержала. Цветок лежал у Гофмана на плече. Она схватила его – и быстро сунула в рот. Сладкий. Душистый. Как… счастье? Гофман воззрился на нее, поднимая густые брови… и рассмеялся.

– Да. Определенно. И не бойтесь: обойдемся без «Вы мне тоже». Не люблю ложь.

Через неделю она стала его женой и нашла небывало приятными его компанию и все еще крепкую руку, на которую можно опереться. Через две – прижилась в усадьбе, среди недособранных автоматов и чудаков-механиков. Через три…

«Не люблю ложь». А ведь слова просились с языка.

Он оказался хорошим человеком: не угрюмым гордецом, не надменным гением. Рассеянный по утрам, замкнутый, но не чуждый тепла и смеха, вежливый, прощающий все, кроме уныния. Он говорил с Вольяной не как она боялась – не как с недалекой внучкой. Терпеливо вводил в дела, смотрел и поправлял чертежи. Слушал и брал в разработку ее идеи. Повторял: «Далеко пойдете». А в доме уцелели его старые портреты. Автоматы, мелькавшие на них, были вполовину не так совершенны, как нынешние, но сам Гофман, темноволосый, с едва наметившейся ранней проседью, полный сил…

Смотря на него там, в прошлом, Вольяна словно обнимала прекрасного призрака.

Через месяц он, и так мучавшийся болями в костях и чернокровием, занемог, слег и стало ясно: не оправится. А Вольяна поняла, что не хочет… нет, нет, нет!.. быть вдовой. Ее душили тоска и жалость. И еще сильнее душили чудесные сны о непрожитом – где встретились они юными, где могли взаправду быть супругами, где завели детей.

Почему? Почему это только мечта, да еще мертворожденная?

На пятой неделе под вечер она встретила у постели мужа тонкую фигуру, и под плащом блеснул гербовый медальон. Цесаревич не поспешил скрыться, сам заговорил в коридоре – и оба они, что малые дети, не сдержали слез. Гофман был наставником Цесаревича в физике и механике, а во младенчестве – единственным, кто мог забавной заводной игрушкой успокоить его плач. Теперь Цесаревич тоже горевал. Но когда слезы высохли, вдруг огляделся и приложил палец к губам.

– Вольяна, – заговорил он, – а вы слышали о Золотом Буяне? Там правит недобрый, но могущественный, вечно юный король Альбатрос. У него, говорят, есть молодильные яблоки… которые он иногда готов обменять на чудо.

2

Клетку привезли на большой телеге. Массивная, низкая, она скорее подошла бы тигру. Да и разлегшийся внутри узник на пирата не походил. Вольяна представляла иначе: что-то косматое, бородатое, без глаза и пары зубов. Старше. А тут… юноша, модник: соломенные кудри до плеч, фазаний камзол, кружевная рубашка, на сапогах – банты. Лениво улыбается, подперев голову тонкой рукой. А воздух из-за него звенит морозным стеклом.

Дзи-и-инь!..

– Осторожнее, осторожнее, челядь! – капризно бросил он; с губ сорвалось облачко инея. Клетку подняли четверо дюжих стражников и понесли на палубу.

Вольяна наблюдала, стоя у борта, клевала носом. Устала: и от сборов, и от зевак, которые, стоило кораблю с парусами-облаками появиться во дворе музея, повадились ходить сюда толпами. Так устала, что даже не заспорила, когда вчера Цесаревич сообщил: «Летите не одна».

– Головой отвечать не хочу, – бросила теперь Вольяна.

Цесаревич, которого в стороне ждала еще стража, подошел и поклонился.

– Не отвечайте. А лучше вообще не подходите. Заморозит. Пискнуть не успеете.

Пирата так и звали – Гроза Морей, – и был он родом с Буяна. Обычно остров не покидали, Альбатрос запрещал, но попадались наглецы. Грозе вот нравилось щеголять колдовством. На Буяне-то колдуют все, зато в Империи, где люд обычный, есть кого пограбить, попугать с верной командой. Но наконец Грозу поймали. И – как водится – собрались вернуть королю. Цесаревич подхватился: пусть летит на чудо-судне. Так буянцы точно пустят гостью. А ну как впрямь отблагодарят яблоком?

– Отвечает он. – Цесаревич оглянулся, кому-то кивнул.

От толпы отделился молодой мужчина, голубоглазый, горбоносый, в сером, как штормовое небо, мундире. Не склонился – сухо кивнул; ни пряди не выбилось из тугого хвоста. На поясе сверкнули плеть и серп.

– Бессчастный. – Имя, фамилия? – Это, Вольяна, страж. Пожиратель. Ему подходить – можно. Но следите, чтобы не лютовал, суровый он.

Бессчастный молчал. Жутковатый. И… Пожиратель. Тот, кто не поддается чарам, «съедает» их. Вольяна прислушалась. Сила стража для нее тоже звучала – не стуком, как сердцецвет, не звоном, как дыхание пирата, а гулом, низким, протяжным.

Ом-м-м-м.

– Приятно, – только и сказала Вольяна, бегая взглядом по золотым эполетам.

Страж молча ушел на борт. Цесаревич проводил его глазами и, извиняясь, зачастил:

– Он вас и защитит, и вопросов не возникнет к женщине-капитану, и проветриться ему надо, закручинился что-то…

Вокруг собиралась любопытная толпа. Людей не подпускали, но галдеть и тянуть шеи они могли сколько угодно. Вольяна сглотнула. И оборвала Цесаревича, спросив:

– Вы позаботитесь о моем муже, пока…

– Лучшие врачи будут с ним. Я буду приходить. А вы…

– Я попрощалась. Да. Сказала, что исправила «фатальную» ошибку с кораблем, он так обрадовался, сам попросил тоже… как вы сказали, «проветриться», не чахнуть с ним. Но я не сказала, куда полечу.

Цесаревич нахмурился. Явно собрался упрекать.

– Не хочу давать надежду. И все.

– Если и подведете, ваш муж стоически относится к смерти, давно…

– Я не отношусь! – Она повысила голос, рвано выдохнула, отступила. – Простите. И пугать не хочу. Глупость, понимаю, но…

– Как знаете, – печально отозвался Цесаревич, прикладывая к груди руку.

Знает? Нет. Но сегодня, войдя в серую от сумрака и страдания спальню мужа, сжав все еще крепкую, но иссыхающую ладонь, убедилась: выбрала правильно. Он лихорадочно всмотрелся в нее – что-то чувствуя? Шепнул: «Не бойтесь: я и в небе буду с вами». Закусил от боли губу. Сердцецветы, огнецветы, громоцветы, звездоцветы – чудо-камни, что беглые колдуны крали с Буяна и продавали людям, – он использовал в механизмах не раз. Потому так теперь и мучился. И долго умирал. Прощаясь, тихо пообещал: «Дождусь. Хотя знаете… есть у меня совсем бесполезное старое изобретение, пистолет, чья конструкция выдержит лишь один выстрел… зато пуля долетит в любой конец мира, куда пожелаю. Всегда думал, спасу однажды ею кого-то, может, нашего Цесаревича, а теперь хочу послать себе в голову. Но не стану».

– Удачи. – И Цесаревич отступил. – Берегите себя.

Народ, видя его печаль, загомонил сильнее, но для Вольяны все восклицания и вопросы слились в пчелиный шум. Она молча поднялась на корабельный нос. Встала у штурвала. Коснулась рукоятей, увитых вьюном, – и облака-паруса, сейчас белые как день, поймали ветер.

Летучий корабль отправился в путь.

3

– Эй, девка, – бросили из клетки. – Или кто угодно, все равно. Расчешите мне волосы!

Вольяна посмотрела на Бессчастного, с которым они, как и остальная скудная команда, привычно коротали время на палубе, силясь согреться лучами прохладного солнца и рассмотреть небесный пейзаж. Не сидеть же в каютах. А вот разговоры не клеились. Все попытки Вольяны быть милой или хоть вежливой разбивались об угрюмость. Наглость Грозы Морей разбилась так же.

– С чего? – Бессчастный не повел и бровью.

– А с того! – Пират сощурился, мотнул головой. – Третий день летим! А меня никто не чешет. Сам не могу! – Он потряс руками, связанными и скрытыми куском мешковины. – Кормите с вил, как скотину, так хоть причешите!

Прикосновением он тоже мог заморозить – выяснилось, когда в первый день попытался убежать. Один из часовых чуть не лишился руки, второй – носа.

– Много хочешь, – бросил Бессчастный и снова облокотился на борт. – Баба…

Вольяна поморщилась, но смолчала. Пара увальней, стерегущих клетку, обменялись ухмылочками. Эти двое – все, кого Цесаревич дал. Никакой прислуги, юнг, инженеров. Неудивительно: Буян был местом хитрым, оттуда редко возвращались. Поэтому припасы взяли простые, вроде фруктов, хлеба, вяленого мяса, а в остальном понадеялись на разумность корабля. Ведь сердцецвет давал автоматам какой-никакой разум, даже речь – понимал. Довезет.

– Я сказал, р-расчешите меня! – Пират повысил голос, и ледяной ветер обжег Вольяне щеки. – Или Альбатрос точно не даст вам ничего! Прикончит вас!

Бессчастный снова окинул его брезгливым взглядом. Напомнил:

– Ты вообще-то его подвел. Мы тебя везем судить. И с чего ты решил, будто нам от него…

Пират расхохотался. Магия его зашлась невыносимым звоном.

– Судить? Меня? Вы вообще не знаете Альбатроса? – Хмыкнув, он подполз к прутьям, сунул в проем нос. Оскалился. – Ну а про делишки ваши… вон сплетники. – Он кивнул на увальней.

Те тут же сжались, хоть и были крупнее нахмурившегося командира. И не зря.

– Так… – Бессчастный сделал шаг. – С арестантом разговаривать не…

Вольяна вздрогнула. Быстро поймала потянувшуюся к плети руку, заявила:

– Нет! Вы не будете их сечь. За что? Услышали о моих… надеждах… и пусть.

Увальни смотрели затравленно, Бессчастный – мрачно.

– И вам – за Гофманом наследовать? – Руку он демонстративно отряхнул.

Щеки Вольяны вспыхнули. Зато пират ликовал: всех перессорил!

– Так вот, король, – сладко продолжил он, – любит нас как детей, а дети непослушны. Ну нарушаем мы его запреты, ну сбегаем… простит! Зато если людишки, – он подмигнул Бессчастному, – нам что сделают или я так скажу… – Он сделал жалобные глаза, но тут же щелкнул зубами. – Оп! И точно никаких яблочек. Ну так что? Кто меня расчешет?

Вольяна опять посмотрела на Бессчастного. Тот, злобно рыкнув, ответ дал простой:

– Что ж. Вы мягкотелая девица, вам и чесать.

– Я замужняя! – возразила она.

Пират послал им морозный воздушный поцелуй, стало еще гаже.

– А я мужчина. И не лакей.

– Но… – Больше всего задело «мягкотелая», брошенное как плевок.

Бессчастный молча щелкнул пальцами. Один из подскочивших верзил вмиг протянул гребень из стоявшего здесь же мешка с пожитками пирата. Жемчужный. Дорогой.

– И на подачку королевскую вы надеетесь. Не я. По мне, так зря тешитесь.

Вольяна разъяренно глянула на Бессчастного, но тот уже скрестил руки на груди. И ладно.

Осторожно, шаг за шагом она подходила к клетке. Пират следил. Не дышал в ее сторону, только смотрел наглыми глазищами. Странно смотрел.

– Мда… с таким душевным обществом не удивляюсь, что старика выбрала.

Вольяна молчала. Руки тряслись. А ну как он дыхнет… посильнее? И сразу ударит ногой, разбив хрупкую ледяную плоть? В море он убивал именно так.

– А я тебе как, девка? – Но пират лишь повел головой, приосанился. – Могу и согреть…

– Замолчи! – Она замахнулась гребнем. Чуть правда не стукнула. – Отворачивайся.

– А ина-аче? – пропел Гроза Морей, дохнув ей на ноги.

На туфлях образовались шапки снега, Вольяна ощутила болезненный холод в щиколотках, но упрямо присела рядом.

– А иначе рожа твоя встретится с моим кулаком, – раздалось за спиной, и Бессчастный, опустившись подле нее, повторил: – Отворачивайся, а то наголо обреем.

Удивленная, Вольяна оглянулась. И поймала одобрительную полуулыбку. Зауважал за то, что не струсила, снизошел? Много же мужчинам надо… смешно.

Густые жесткие волосы пирата пахли морозным утром. Сидел он удивительно смирно, гадостей не говорил. Но вспомнилось горькое: гриву мужу она до последнего дня расчесывала тоже – если пальцы его совсем немели.

– Почему все-таки? – вдруг услышала она. Бессчастный рядом насторожился.

– Что почему?

– Ну… вот так? За яблоком полетела? Безумно это, не добряк Альбатрос. Как и все мы.

Вольяна прикрыла глаза, силясь думать о вредном колтуне, с которым боролась.

– Вы любили когда-нибудь? – прямо спросила она наконец.

Не человек же, колдун. Чего стесняться? Он, кажется, удивился, задумался.

– Ну-у, жизнь люблю. Свободу. Команду любил, которая меня приняла…

– И не было в ней никого, кого совсем страшно было бы потерять?

Зря полезла. Пират вдруг вырвался, обернулся. Глаза стали стеклянными, потемнели, но тут же он усмехнулся – так колко, что и без льда заморозил.

– Что, девка, думаешь, завидую твоей великой любви? Нет. Не завидую. Знаешь, курица в руках как-то получше, чем чайка в небе. Делай свое дело.

Больше он не сказал ни слова. А вот Бессчастный тихо, словно про себя, – но Вольяна услышала и задохнулась от горечи, – добавил:

– А лучше – никого. Меньше горевать.

4

Вольяна проснулась оттого, что чары опять пели. Незнакомые. Злые.

Ши-а-иш! Ши-а-иш!

Там. На палубе.

Вольяна вскочила, накинула поверх сорочки сюртук. Не обулась, так и побежала на шум. Сердцецвет стучал ровно, значит, корабль двигался вперед. Но…

Ша-и-аш! Ша-и-аш!

Ветер на палубе подхватил, словно перо, толкнул. Вольяна устояла, впившись в дверь, да так и застыла – не верила глазам. Верзилы-часовые лежали колодами, похоже, оглушенные. Но пират не вылез на свободу – наоборот пытался укрыться то в одном, то в другом углу. Бегал от чего-то, что разъяренной лисой металось вокруг клетки. И то и дело тянулось внутрь, силясь достать.

Это была девушка – зыбкая, блеклая, лишь всполохи золотых украшений мерцали на серой плоти. Призрачной плоти. Девушка и палубы не касалась – летала быстрее ветра. Нет. Ветром и была, а синие глаза пылали злобой, черные губы шипели:

– Долж-жок! Долж-жок!

Прутья дребезжали, не пуская. Серебро не могло удержать чары буянцев, но пугало нечисть вроде упырей и русалок, попадающуюся иногда в лесах и водах, – остатки прошлой цивилизации, которую боги сочли несовершенной и истребили. Кем было это существо?

Ша-и-аш! Ша-и-аш!

Пират обреченно озирался. На помощь он не звал, но Вольяна все равно ринулась к клетке. Сама не знала почему. Может, обидное слово «мягкотелая» кололось внутри?

– Эй ты! – крикнула она, замирая шагах в пяти. Ветер взметнул сюртук, стало холодно, но досаднее была безоружность. Хоть бы… подушку взяла?

Тварь повернула лицо, тонкое, прекрасное. Глаза мерцнули – и синева сменилась багрянцем. Золотом. Снова синевой. Рот нечеловечески распахнулся, клыки оказались длинными, острыми, белыми.

– А ну пошла отсюда! – уже менее уверенно потребовала Вольяна, сжав кулаки.

Тварь наскочила, не дав моргнуть. Раз – и Вольяна рухнула, и горло сжали ледяные руки, и грудь будто камень придавил. Призрак склонилась, дохнула гарью и пеплом:

– С-сама пошла. – Голос был странный, будто не один, а три разом. И снова тройная вспышка, глаза – багрянец, золото, синева…

– Кто ты? – прохрипела Вольяна, задыхаясь.

– Прочь от них! – Тварь кто-то сбил, раздался грохот.

Это был Бессчастный. Он ухватил призрака за волосы, но лишь на миг.

Ша-и-аш! Ша-и-аш!

Незнакомка взмыла. Раскинула руки, страшно закричала, и ветер швырнул Бессчастного на Вольяну, обоих – в угол. Еще порыв – и в воздух подбросило клетку с Грозой Морей.

– Вас-с – не трону, – бросила тварь, мерцая глазами. Высокомерно скривилась. – А вот он обещ-щал мне свое тело. Пора.

Вольяна шатко поднялась, ловя взгляд пирата. Он словно покорился: сидел в углу, как бабочка в банке. Молчал. Вольяна увидела, как Бессчастный тащит с пояса серп, гадает, что делать… и не знает. Но не уступит. Не по чести: страж – не только тюремщик, он и защитник. И она, капитан, тоже?..

– Стой! – не смолчала. Вышла вперед, задрала голову. – Стой, стой, не спеши, ты… – В голове было пусто. Как торговаться? – Ты женщина! Зачем тебе его тело? Мужское! Фу!

Боже, что городит! Бессчастный уставился изумленно, даже приподнявший голову пират растерялся. Зато призрак заинтересованно сощурилась, чуть спустилась. Ветер все выл, но хоть уже не хлестал, тоже притих.

– Ты мне не подойдеш-шь, – бросила она, потянув носом. – Только чародей выдержит.

– А… а… – заспешила Вольяна. – Ты хоть кто, скажи? Я придумаю, как тебе помочь!

На нее посмотрели с сомнением, с насмешкой, но черные губы все же разомкнулись снова и изрекли то, от чего застыла кровь:

– Ветреница. Царь-Девица. Было нас-с три, но пепла хватило на одну. Так и живу.

Царь-Девица… О боги. Проклятый призрак Трех Цариц.

Вольяна знала эту жестокую легенду. О мире, где континент-полумесяц был еще Шестью Царствами. Где правили Три Царя и Три Царицы, где все было хорошо, пока однажды из моря на востоке не поднялся Буян. И начались в Царствах бури, морозы и неурожаи. И пришел с Буяна юноша, сказавший, что он – островной король, а эти беды – его кручина, ведь он совсем один. И рассказал, как его утешить: отдать ему в подданные всего-то каждого седьмого ребенка от десяти до семнадцати весен.

Цари, хотя юноша поднял из моря армию мертвых витязей, сказали: будем воевать, не отдадим. Царицы поначалу согласились, но видя, что враг сильнее, а на континенте все голоднее и холоднее, передумали. Альбатрос получил бродяжек. Потом сирот. Потом – маленьких преступников. Потом тайно стали вывозить детей и из земель Царей. И вот набрали. Король обратил витязей в пену, наделил подданных чарами, богатством – и затворился на острове. Настал мир. Но озлобленные, уязвленные, Цари скоро свергли Цариц. Забрали их земли, сожгли их самих. С тех пор женщины и потеряли волю. С тех пор богам и молились, чтобы Враг Не Пришел.

Хотя Враг и не приходил ни разу. К Врагу даже обращались за помощью. Как сейчас.

– Что думаешь… – Вольяна облизнула губы, дрожа, – насчет механического тела? Женского. Совершенного. Его легко сделает тебе мой муж… если смогу его спасти.

Ветер коснулся лица – без ярости, уже с лисьим любопытством. Ветреница зажмурилась, опустилась ниже. Клетка грубо упала обратно на палубу.

– Никогда не покидала небес-с над водой, не могла, – зашелестели голоса. – Но этот корабль… раз он пустил меня, на нем – смогу. Бери меня на борт, голубка.

– Вольяна! – раздалось рядом. Бессчастный наконец подал голос. – А меня кто-нибудь…

– Нет, – отрезали они хором с призраком.

– Так и знал.

Ничего больше не сказав, Бессчастный побрел вперед – приводить в чувство стонущего пирата и увальней. Ветреница рассмеялась вслед.

5

Корабль летел низко, почти касаясь волн крепким брюхом. В облаках-парусах его, сейчас темно-синих, путались звезды. Как всегда, выбрал высоту сам. Чуял, как безопаснее.

Тук-тук.

Вольяна, сидя у штурвала, слушала сердцецвет – и сердце. Далекое. Слабеющее. Горько молила: «Только дождитесь».

Ша-и-аш!

– Тоскуеш-шь? – Обдало холодом, Ветреница замерла рядом, жуткая, оборванная. Оскалилась. Блеснули золотые серьги-слёзки.

Вольяна покачала головой.

– Думаю…

– Страш-шно?

– Очень.

Царь-Девица молчала, глаза меняли цвет. За эти дни Вольяна разглядела ее хорошо: золу на руках и волосах, ожоги, обугленный подол. Сердце сжималось: как же жаль. Разве так грешны были Царицы, что хотели мира? Да и Буян оказался местом счастливым…

– Грус-стно, что тело твое чахленькое мне не годится, – бросили ей.

Жалость как рукой сняло. Но стало интересно:

– Почему грустно?

Ветреница усмехнулась.

– Да потому. С-сожгли нас девицами. Никто не успел познать любви. А ты…

– Я тоже нет, – возразила Вольяна. Вспомнила насмешки пирата и кое-что еще, что давило на сердце. – Может, я… вообще все придумала и…

– Пус-сть и так! – Снова холодный порыв, и Ветреница взвилась, затанцевала призрачными башмаками на металлическом борту. – Пусть! Что дурного? Коли нет любви, отчего ее себе не придумать? Каждый ради нее живет, голубка! Ее ищет или из-за нее мучится! На них посмотри!

Тут Вольяну подхватило, резко, как перышко – и отнесло к палубе. Она тихонько повисла у мачты – и увидела клетку, где как всегда грелся на солнце пират. Бессчастный сидел по другую сторону прутьев и расчесывал ему волосы. Они тихо говорили.

– Мужики… а вс-се про то же, – рассмеялась в ухо Царь-Девица.

Гроза Морей вспоминал, как же впутался в сделку: приютским мальчишкой убежал с острова, прибился к разбойникам, стал для них незаменим из-за чар. Когда бриг разбился в шторме, когда все они захлебывались в волнах, – позвал Царь-Девицу на помощь. Свое тело он отдал за их жизни. А потом, когда спустя несколько лет о нем прознали Пожиратели, его просто выдали им. Слишком хороша была награда Цесаревича.

Бессчастный же рассказывал о своем имени – что ненавидит его. Так ему выпало: первыми умерли родители, потом брат, потом умирали наставники в воинском деле, товарищи, командиры, друзья, невеста, снова друзья… Бывает оно – такое таинственное проклятие Лиха, достается, как несчастливые карты. С ним лучше ни к кому не привязываться, ибо чем сильнее тянешься к человеку – тем мучительнее его смерть.

– Как бы вас всех ненароком не погубить… – с грустью сказал Бессчастный, поднял случайно глаза к мачте и аж подскочил. – Вы?!

Ветреница расхохоталась на три голоса, да и бросила Вольяну к клетке. Подхватила только у самой палубы, приземлила, не дав ушибиться. Вольяна, красная, сердитая, встала, отряхнулась.

– Не хотела мешать. – Она посмотрела на гребень. – Ой… лакействуете.

Теперь смутился он, потупил глаза.

– Я обидел вас. Недооценил. И более беспокоить не смею.

– И волосы он, кстати, дерет меньше, ты, девка, грубая, – добавил ехидно пират. Ветреница опять рассмеялась. – А ты что хохочешь, горелая селедка?

– Так. – Глаза ее опять замерцали от улыбки. – Будто ожила. Ненадолго. И… – Она осеклась. Взмыла на край борта, посмотрела вниз. – Это что?..

Вольяна пока не видела, но слышать начала. Снова – незнакомые чары.

Др-р-р-у-р-р-рд.

Тусклые. Усталые.

Подскочила к борту, свесилась вниз и сразу нашла то, на что глазела Ветреница. По волнам плыла большая льдина. В ней темнел человеческий силуэт.

– Твои делишки? – Бессчастный подошел, тоже склонился, но обращался к пирату.

– Видел бы – сказал бы… – проворчал тот, звонко боднув клетку.

– Человек за бортом! – пояснила Царь-Девица. – И во льду!

Пират нахмурился, замотал головой.

– Глыбы не создаю. Моя магия потоньше.

Вольяна переглянулась с Бессчастным.

– Может, поднимем его? Замедляется корабль. Чувствует что-то?

Глаза его были холодные, усталые. Вот-вот буркнет: «Мягкотелая». Нет, промолчал.

– Знаете, в чем суть сердцецвета в механике, Вольяна? Так ваш муж писал в научной работе, стоящей на почетной полке у Цесаревича. Автомат с таким камнем перенимает не только ум, но и нрав владельца. И принимает решения, которые принял бы он. Поднимаем.

Ветреницу просить не пришлось: рассыпалась ветром, обняла лед, схватила – и вот глыба на палубе, прозрачная, голубоватая. Человека было легко разглядеть. Смуглый юноша в странной одежде: пестрые узоры, деревянные бусы рядов в пять. Волосы черные, до пояса. Взбудораженная, Ветреница лисой завилась рядом. Вольяна тронула лед пальцем.

– Сколько он так… бедный.

– Видать, сотни лет, – бросил пират. Подполз к прутьям, сощурился. – Необычный лед. Колдовской. Древний.

– Крас-савец. – Царь-Девица не унималась. – Как бы вынуть…

– А если замертво упадет? – боязливо спросила Вольяна.

– Если просто растопить, – точно упадет, – подтвердил Бессчастный. Он смотрел на лужу, медленно натекающую из-под глыбы. – Мы низко. И солнце сегодня…

Палящее. Золотое. Похоже, Буян близко. Говорят, так оно светит лишь там.

– Эй! – окликнули их. Вольяна повернулась. Пират снова сунул меж прутьев нос. – Вообще… я могу попробовать расколдовать. Если выпустите. Топить – не морозить, но я в общем справлюсь, думаю.

Вольяна опять посмотрела на Бессчастного, сжав губы. Вспомнила свои же слова, про «отвечать головой». Ответила уже, когда защитила? Ну нет! Хватит с нее.

– Может, и руки развязать? – мрачно осклабился Бессчастный, подступая.

Пират взгляда не отвел, только вздохнул.

– С руками попроще. Но просить не буду. Все понимаю.

– Что понимаеш-шь? – вмешалась Ветреница, грозно скалясь. – Что я тело твое заберу, едва ты в их сторону чихнешь?

А ведь правда. Она может. Но Гроза Морей упрямо качнул соломенными волосами.

– Что жизнь за жизнь. Они меня тебе не отдали. Теперь и я их не отдам никому.

Щеки его вдруг заалели. Хохотнув, Ветреница подмигнула Вольяне.

– Я же говорила!

Мужчины их, конечно, не поняли.

– Ну смотри… – Бессчастный снял с пояса ключ, отомкнул клетку. Кортиком перерубил веревки, упала к ногам мешковина. Вольяна едва дышала. Ветреница щерилась. Бессчастный выжидательно скрестил руки на груди. – Вылезай.

Гроза Морей ступил наружу, нетвердо выпрямился. Только тут Вольяна осознала: в низкой клетке-то он этого не мог. Качнулся. Встряхнулся. Шагнул вперед, еще, еще… будто забыл обо всех. Задумчиво улыбнулся, разминая плечи.

– Хорошо как…

Никому неволя не нравится. Как вообще он это вытерпел? Может, на его месте Вольяна бы на тюремщиков и бросилась.

– Ну, – пробормотал пират, шагая к глыбе. Приложил ладони, дохнул. – И тебя освободим.

Лед замерцал лазурью, загудел.

Др-р-р-у-р-р-рд.

И начал испаряться как дым, а солнце засияло еще ослепительнее. Корабль ускорился.

Зыбкие зеленые земли уже темнели на горизонте.

6

Остров пленял. Берега пестрели цветами; песок блестел сахарным золотом. Лесистые голубоватые горы – все в крупных искрах самоцветов. Облака низкие, пухлые, странные, будто хочешь – попрыгай на таком или вздремни.

Подлетая, корабль зашелся ритмичным «тук-тук», окутался красно-розовым сиянием и забуксовал, точно увяз на пять секунд в густых сливках, но проскочил. Барьерные чары? Вольяна из любопытства спросила у Грозы Морей:

– А вы как сбежали?

Тот отчего-то смутился, помедлил, но признался:

– Дельфина прикормил. Когда маленький был. – Закусил губу, пышные волосы поникли. – А потом мои же пираты… его загарпунили, когда он за судном увязался, сказали, хитрая тварь, утопить может.

Вольяна вздрогнула.

– Сразу надо было от них бежать, – бросил Бессчастный, но продолжать не стал.

Остров плыл внизу. Свесившись через борт, Вольяна ловила взгляды: буянцы, едва на них падала тень, задирали головы, разевали рты. Люди вроде обычные, разве что больно нарядные, красивые. Все дети, юные, молодые. Глаз радуется… но радость оказалась недолгой. Рядом охнули, что-то упало, и Вольяна отвлеклась.

– Ой, голубка…

Ветреница точно потеряла грациозную бесплотность, стала просто обожженным трупом. Не парила – лежала, а глаза меняли цвет медленно, мутно. Бессчастный склонился к ней.

– Мы близко, – прошелестела она, приподнялась. – Но видно, мне с борта лучше не с-сходить. Тяжело будет рядом с тем, из-за кого я… мы… нас… память. Давит.

Впереди, на островке, парящем над большим чистым озером, уже маячил замок – белый, окольцованный радугой. У ворот выстроились люди – безмолвные витязи в лазурных плащах, золоченых кольчугах. У фланговых были знамена на тонких древках: на правом незнакомое голубое, с летящей птицей, а на левом – серп на зелени.

Герб Империи. Гостей ждали.

– Хорошо. Не сходи. – Вольяна дала руку, но пальцы прошли сквозь пальцы. – Посмотришь за здоровяками, их выпускать Цесаревич не велел… – Она имела в виду конвой, который еще после знакомства с Ветреницей как-то сник и чаще отсиживался в каютах. – И за нашим замороженным приглядишь. А ну как проснется, расскажет что?

Юношу из глыбы они благополучно вынули. Он дышал, но глаз пока не открыл. Царь-Девица не доверила его увальням, сама подхватила ветром и доставила на самую мягкую койку в самой удобной каюте. И теперь вот все время летала проведывать.

Ветреница встала, уцепилась за борт.

– А за тобой кто приглядит? – Спохватилась: – Ты мне тело обещ-щала!

– Я пригляжу, – бросил Гроза Морей, покосился на Бессчастного, вызывающе улыбнулся: – Ты-то сойдешь или лиха какого боишься?

Бессчастный фыркнул. Он уже встревоженно наблюдал за каким-то движением в рядах витязей. Они расступались, пропуская кого-то.

– Я сам – Лихо. Если ты не забыл. Разумеется, сойду.

* * *

От альбатроса – тусклой, невзрачной птицы – в смуглом и златоглазом короле не было ничего. Одеяние его пестрело сложной мозаикой узоров, в черных кудрях сверкали цветные кристаллы и кораллы, на руках стучали и звенели браслеты.

– Ну здравствуйте! – смешливо пропел он, едва корабль сбросил на парящий остров трап и гости сошли. За узкими плечами короля стеной сомкнулись пустоликие витязи. – Здравствуй и ты… беглец.

Гроза Морей ступил вперед и поскорее упал на колени. Где только вся бравада?

– Ну… – Король подступил. Склонил голову к плечу. – Понравилась человечья доля?

В ушах пирата испуганно звякнули серебряные кольца, спина напряглась. С ответом он долго медлил, наконец глухо выдохнул:

– Недурна. Хотя не без горечи.

Вольяна захотела вдруг подойти и ободрить, поймала схожий порыв в Бессчастном, но оба заробели. Ее руки сжались в кулаки, его – стиснули оружие. Королю, видно, не очень понравился ответ: он покривил рот, но смолчал. Смягчил тон:

– Ла-адно… признавайся, обижали тебя? – Он зыркнул на Бессчастного, задержал взгляд на Вольяне. – Эти, например?

Гроза Морей вскинулся. С колен без разрешения не встал, но выпалил:

– Нет, нет, что ты. Кто обижал – тех тут нет! Эти меня только выручали.

– Вот как. – Снова золотые глаза вперились в Вольяну. И хотя в них не горело уже досады, стало неуютно. – Что ж. – Рука, когтистая, вся в перстнях с ослепительными глазковыми кварцами, легла пирату на голову. – Впредь не шали. Будешь еще сбегать?

Голос – мед. Но тишина, сгустившаяся с вопросом, недобро, опасно горчила.

– Я… – начал Гроза Морей, поднимаясь. Вздохнул. – Конечно. Не сбегу…

Похоже, привезла его Вольяна из клетки в клетку побольше. Грустно.

– Хорошо. – Альбатрос прищурился. – Итак. Чем займешься? Что нужно? Упустил ты время, когда сиротам раздавали дома и островки, но…

– Я бы пока побыл тут, – неожиданно сказал пират, – в твоих башнях, вот с ними. – Он обернулся. Вольяна поймала в его взгляде волнение. – У девицы дело к тебе, – Снова тон стал осторожным, заискивающим. – Для начала скажи, удивила она тебя кораблем?

Альбатрос обогнул его, пошел вперед. Корабль оглядел задумчиво, хлопнул по борту, как коня по крупу, задрал голову к облачным парусам, на которые налипли кое-где обрывки радуг… опять посмотрел на Вольяну. Та, решившись, сама приблизилась.

– Удивила я вас, ваше величество? – тихо повторила она. – Если да… у меня просьба. Всего одно молодильное яблоко. Молю.

Она, сама не заметив, прижала дрожащие руки к сердцу. Боялась: время-то шло… Подумала вдруг: «А если поздно?» Но ее обещали дождаться. Обещали. А силы в том сердце много, не зря же, наверное, силен и мудр этот сердцецвет?

– И для кого? – Король подступил вплотную. С непонятной улыбкой склонился. Поймал ее косу, чуть сжал, всматриваясь в вороной блеск. – Матушка? Этот ваш Император?..

– Мой муж, – призналась Вольяна. – Он стар, при смерти. А я хочу прожить с ним жизнь, потому что… потому что, кажется, люблю. Или могу полюбить.

Альбатрос замер. Глянул пытливее, будто только увидел по-настоящему. Стало страшно: сейчас расхохочется, хлопнет в ладоши, ужалит в духе своего ехидного подданного: «Ох и дура ты, девка!» Но его пальцы лишь выпустили косу.

– Что ж… – начал король. Правда усмехнулся, но без веселья или яда в глазах. – Вот теперь я правда удивлен. Я подумаю. А пока идемте-ка пировать!

* * *

Вечером в комнате Вольяна расплела косу. Сидя у зеркала, тихо расчесывалась. Помнила: возня с волосами успокаивала пирата. И мужа. А ее? Сердце заходилось; взгляд то и дело метался к окну, за которым внизу, на воде, отдыхал корабль.

Пир был шумный. Вольяну король посадил подле себя, сам отрезал ей самые вкусные кусочки то одного, то другого и подливал вин – малинового, земляничного, черноплодного. Но стоило ему отвернуться – и кубок хватала тонкая рука под кружевной манжетой. Гроза Морей разливал вино себе и Бессчастному, молча кидал предостерегающие взгляды. «Нельзя пить здешнее?» – в какой-то момент решила Вольяна. Он глухо пояснил: «Пей, но не много». Пила она осторожно, но потихоньку отчего-то разнежилась, разговорилась. Незаметно рассказала королю и цветущим придворным про полет. Про столицу, Цесаревича, музей. А потом и о своей любви. На каждой истории изящный сапожок Грозы Морей отчего-то наступал ей на ногу больнее. Но объясниться не успели – всех развели по комнатам.

Стук-стук.

Другое. Не сердцецвет. Вольяна повернулась и обмерла. На подоконнике по ту сторону стекла сидел король. И весело стучал когтями в створку.

Когда она осторожно подошла, он просиял. Поколебавшись, Вольяна открыла окно, но он залезать не стал, только задорно качнулся вперед-назад, уцепившись за раму.

– Не спите? Я вот тоже.

– Как вы здесь…

Король бегло глянул вверх:

– Да спрыгнул из верхней комнаты. Летать не обучен. Но зову вас на прогулку, как могу!

Вольяна задумчиво посмотрела на морской горизонт, налитый черноплодным закатом.

– Поздновато.

– А мы недалеко!

Не дожидаясь ответа, он ухватил ее за руку – мягко, но потянул с силой – и камнем упал назад. Вольяна дернуться не успела, они полетели с высоты дюжины этажей. Альбатрос хохотал. Она вопила. Волосы лезли в рот и в глаза. А потом – раз – и Вольяна рухнула на что-то рыхлое, чуть искрящееся. Ахнула: облако! Оно, скучая, плавало тут рядом? Вряд ли случайно.

– Вы! – едва отдышавшись, возмутилась она. Альбатрос все смеялся.

– Не соврал же. – Он указал пальцем вверх. – Недалеко. Вон ваши окна.

Вольяна вгляделась в него. Какой… мальчишка. Правда, не понимает.

– Зачем это, ради деловой беседы, надеюсь? – прямо спросила она и решилась продолжить: – Надеюсь, вы… подумали?

– О вашей просьбе? Думаю. – Он кивнул, ложась на бок, подпирая кулаком голову. – Вы, признаюсь, меня впечатлили. И этими дивными волосами, и самоотверженностью вы, знаете, похожи на кое-кого из моего прошлого, я… – Он запнулся. Отвел глаза, тут же опять посмотрел в упор. – Неважно. В любом случае нужный вам сорт, молодильные, окончательно вызреют послезавтра. Ждете?

– Окончательно? – растерялась Вольяна. – Это важно?

– Вы, как я понял, механик. – Альбатрос сощурился. – Вряд ли мне рассказывать о значимости расчетов, чисел. Каждая заря для силы чародейских фруктов важна.

– Ладно… – вздохнула Вольяна. Тревожило, что прямого обещания все нет.

– Не печальтесь, – мягко сказал король. Протянул руку, накрутил ее локон на палец. – Если вас правда ждут, то дождутся. А вот если вдруг нет…

– О чем вы? – Вольяна сглотнула. Снова не тон, а горький мед.

– Ни о чем. – Альбатрос пожал плечами. – Но и не совру, в человечью любовь верю слабо. Сколько ни смотрю, вечно так: видите одно в ком-то, а на деле другое, взять пиратские предательства или вот мезальянсы…

– Мне ваш намек ясен, – холодно оборвала Вольяна, садясь. Посмотрела вниз – ух, страшно… – Но вы знаете меня один день, а моего мужа не знаете вовсе. К чему рассуждать? Ценю вашу заботу, но здесь предпочту разобраться сама.

…и обжечься. Если придется. Ветреница вон – в ожогах вся, но даже живет.

– Разбирайтесь! – Он будто спохватился. Тоже сел, приподнял руки, сдаваясь. – Разбирайтесь. А я… что, полетаем чуть-чуть? Красоты покажу, и рощи фруктовые тоже. – Он махнул в сторону левого берега озера. – Они там! Чуть южнее города.

Вольяна кивнула, выдавливая улыбку.

– Здорово.

Не отказывать же… так можно все испортить. Потерпи. Не будь Дурочкой хоть раз.

Облако лениво поплыло вперед.

В эту ночь она почти не спала.

* * *

Утром Вольяна нашла на подоконнике букет ярких, еще росистых астр – извинения? Принимать не хотелось, обида скребла душу нестрижеными когтями. В глаза бы не видеть короля, даже завтрак того не стоил. И раз день нужно скоротать, отчего не погулять самой?

У ворот несли караул все те же безмолвные витязи в золоте и лазури. Поборов соблазн сунуть дурацкие цветы им в руки, Вольяна прыгнула на какое-то услужливое облако и велела спустить ее на берег. Пролетая над кораблем, заметила Ветреницу – и кинула астры ей. Та поймала, улыбнулась, помахала.

Город напоминал дивную шкатулку: дома нарядные, но не выше трех этажей, крыши заросли мхом и черникой, двери резные. Люди улыбаются, здороваются. Денег нет; хочешь есть – попроси, а то и сами предложат. Вольяне улыбчивая рыжая пекарша в одной кофейне силой сунула в руки сдобный стакан душистого кофе: и еда, и питье сразу.

Уютно, спокойно. Вольяна шла, глубоко дыша, жмурясь на солнце и впервые за долгое время ни о чем не думая. Кроме одного: погулять бы тут с…

Тук-тук-тук. Сердцецвет был далеко, но она слышала.

Альбатрос вчера себя показал, не зря слывет «недобрым королем». Не жалея, разбудил все Вольянины тревоги, сомнения… Всполошил, точно стаю щипучих гусей, то, что она, как могла, не пускала в голову с первого дня. Забавы ради? Или для чего?

Нет, нет. Неважно. И хватит. Не пускала – и сегодня не пустит. Она знала, на что идет.

Отвлекли ее лязг, грохот, крики в паре улиц: будто дом врезался в дом или вроде того. Что-то вспыхнуло, дохнуло жаром. Вольяна побежала на шум.

Когда примчалась, все уже кончилось. В дом вправду врезался… нет, не дом. Большой синий трехглавый змей замертво лежал меж двух покосившихся фасадов; кусты и скамья рядом горели; их спешно тушили. Бессчастный у чудовища на спине лихо махнул серпом – и срубил головы. Собравшаяся толпа возбужденно закричала, даже городские стражники, видно, опоздавшие на бой, захлопали.

Вольяна мялась в стороне, пока он не заметил ее сам. Смущенный, но впервые за все их знакомство бодрый, воодушевленный, с огнем в глазах приблизился. На голове пытались удержаться три подаренных девицами венка из ромашек и незабудок, под мышкой торчала пышная булка – дар пекаря. Вольяна озадаченно улыбнулась.

– Веселитесь? Или работаете?..

– Случайно вышло, – пробормотал он, огляделся. На них таращились. Стража сгружала на телегу мертвого змея. – Идемте. У берега лучше посидим.

Они вернулись и сели недалеко от корабля, возле душистой сирени, вмиг напомнившей о больном: все цветки ее были пятилепестковыми. Вольяна сгорбилась, обняла колени, удивленно наблюдая, как Бессчастный снимает ботфорты, закатывает штаны, опускает ноги в воду. Не к такому ему она привыкла. Такой он ей нравился больше. Но что-то было не так.

– Случайно?.. – осторожно начала она.

– Да, тут попадаются чудовища. Обычно стража справляется, но вот не подоспели. Зато я.

Вольяна кивнула.

– И еще интересную вещь сказал мне вчера король. – К берегу подплыли крупные розовые лебеди. Бессчастный стал крошить им булку. Протянул кусок Вольяне, но она мотнула головой. – Так вот, Лихо – проклятие нашей земли. Как призраки и прочая нежить. Здесь отступает, слишком много для него добрых чар. Я мог бы нести службу, завести семью…

Вольяна все смотрела на лебедей.

– …В общем, я подумываю остаться.

Ближний лебедь разинул клюв и заглотил сразу огромный кусок. Не подавился.

– Это он сам предложил? – уточнила Вольяна.

– Не нравится мне ваш тон, – сразу ощетинился Бессчастный.

Вольяну – Дурочку – такие одергивания никогда не смущали.

– А мне не нравится это место, – прямо ответила она. – Чары. Чародеи. И…

«Король», – но тут она прикусила язык. Опасно. Теперь точно.

– Вам не понять, знаю. Вам-то есть к кому рваться.

Глаза его померкли; Вольяна потупилась. Нет, она понимала. И ничего не могла противопоставить. Если бы ее близкие гибли, стоит хоть каплю привязаться…

– Ваше решение, – только и сказала она. – Как знаете, я…

– Да ты рехнулся, что ли, вояка?

Затрещали кусты, что-то ринулось вперед. Миг – и Гроза Морей вырос рядом, с неожиданной силой пихнул Бессчастного в озеро. Любопытные лебеди закружили рядом, но Вольяна не засмеялась. Слишком жуткое, бледное было у Грозы Морей лицо.

– Вы что? – только и спросила она, наблюдая за Бессчастным. Удивительно, но тот не спешил браниться. Просто тряс головой, как оглушенный. Рядом плавал, размокая, хлеб.

– Слушай меня, вояка, – зашипел пират, нервно выдыхая иней. – И девку слушай. Не приживешься ты тут. А точнее, не выживешь!

– Чт-то? – Бессчастный щелкнул зубами от холода и наконец принялся вяло выгребать на берег. – Что ты несешь?

Пират подал ему руку и горько бросил:

– А то. Кого, думаешь, убил, герой недоделанный? – Помедлил. – И почему, думаешь, Цесаревич твой запретил верзил с борта отпускать?

Бессчастный, дрожа, сел между ним и Вольяной. Та вздохнула, стянула сюртук и набросила на него. Ветер тут же забрался под слишком легкую рубашку.

– Много желающих у нас пригреться. И король-то рад-радешенек. – Гроза Морей скривил губы. – Да только не ваше это место. Еда, воздух, все. Погостить можно, но дальше… – Он обернулся на город. – Дальше все вы, кто позже, кто раньше, становитесь вот этим – змеюками и прочим. И вас убивают. Хочешь?

Бессчастный облизнул губы. Все еще не злился, как-то беспомощно возразил:

– Но король сам меня…

– А ему что! – отрезал Гроза Морей. – Мол, пресно жить без приключений. Бой с чудищем заскучать не дает, сам не заметил? Бодр-рит! Я… я ведь и поэтому сбежал. Видел пару метаморфоз. Ох, подло, противно.

И все они понурились, каждый из-за своего. Вольяна опять думала, как же хочет домой. А эти двое перестреливались злыми взглядами и молчали. Очень громко.

– Забирай скорее яблоко, девка, – наконец буркнул пират. Отчего-то Вольяна не хотела видеть сейчас его лица. – И вояку. И проваливайте в свой честный, нормальный мир.

– А вы? – Она все же подняла взгляд.

Он лишь зло, до искр перед глазами, дернул ее за косу. Встал – и пошел прочь, к городу. Вольяна встала тоже, но двинулась к кораблю. Сюртук не забрала. Загадала: за кем Бессчастный пойдет, так и решит. Кто знает… каждый за счастье по-своему платит. Может, метаморфоза в чудовище – не самая высокая цена за горстку лет неодиночества?

Но он остался сидеть.

* * *

Назад она кралась потише, попозже: весь день провела с Ветреницей, болтая ни о чем. Но ускользнуть не вышло: уже на входе встретили, осыпали любезностями и повели ужинать в королевский кабинет. Альбатрос ждал среди свечей и яств, улыбался как ни в чем не бывало.

– Ну как вам у нас? – спросил он, едва их оставили. Сам разделал запеченного кролика, разлил вино. Вольяна свое едва пригубила – грушевое, душистое.

– Интересно.

– И все? – хмыкнул Альбатрос. – А ведь обидно. Столько я тружусь…

«Даже чудовищ поставляете, чтоб подданные не скучали», – стукнуло в висках, но Вольяна заговорила о другом:

– Особенно я восхищусь вашими трудами, если вы удовлетворите мою просьбу.

– А вы напористы! – Он махнул вилкой. – Не хуже Цариц прошлого. – Нежно-белый кусочек мяса отправился в рот.

– У меня просто мало времени. – Вольяна снова глотнула вина. – Я, кажется, сказала. Мой муж умирает…

– Потому что играл с крадеными камнями, – как бы про себя бросил Альбатрос. С умыслом: взгляд его тут же прожег дыру в груди. – Ага. Злитесь. Но на правду не обижаются.

– Никто из нас лично ничего у вас не крадет, мы даже возвращаем ваших подданных, хотя некоторых стоило бы повесить. – Вольяна постаралась ответить ровно и побороть тошноту. – Мне казалось, наши земли дружны, насколько возможно…

– Наши земли! – словно выплюнул Альбатрос, хмурясь. – Ладно… ешьте.

Какое-то время они жевали в тяжелом молчании. Вольяна не могла избавиться от чувства: король разозлился. Почему? Потому что она сбежала утром? Правда из-за камней? Или…

– Вы там у себя все еще молитесь, чтоб я не напал? – спросил вдруг он.

Вольяна с усилием проглотила кусок кролика. Осторожно кивнула. И поймала ухмылку, о которую чуть не порезалась:

– Ну что за жалкие, глупые твари…

Потерпи. Вольяна выдохнула и смолчала. Но к щекам, наверное, прилила краска.

– Все чего-то боятся, – лишь бросила она, поколебалась, но уколола в ответ: – Вы вот, видно, опасаетесь снова остаться без подданных, даже наших сманиваете…

Король встал. Отложил приборы, медленно обошел стол, приблизился. Склонился.

– Чего-чего, а остаться нелюбимыми боятся все. И не вам тут рассуждать.

Вольяна сжалась внутри, но не дернулась. Взяла кубок, отпила, не шелохнулась, даже когда король присел рядом. Пахло от него морем. Не вином, не дичью – только им. Так едко и солено, что заслезились вдруг глаза.

– Знаете, кто я? – пробормотал он. Вольяна повернулась. – Я мертвец. Меня не подняли вместе с этим островом. Остров создали для меня.

Глаза горели, рот сжался. Вольяна отставила кубок, поборов порыв отпрянуть. Лишь украдкой пробежалась пальцами по столу. Проверила, где лежит нож.

– Знаю, на континенте есть нежить вроде упырей, домовых… – продолжил он, вздохнув. – Вам известно: это просчет богов, таких существ они создали до вас, но сочли недостаточно хорошими – и почти целиком стерли. Такие, как я, – он стукнул по груди, – были наоборот чересчур хороши, хотя относились к схожему виду. И нас тоже уничтожили.

Вольяна сглотнула. Запах моря затапливал тошнотой, горчил на губах. Но сами слова, этот тихий сдавленный голос… невозможно было не слушать.

– Ваш вид богов устроил, – шепнул Альбатрос. – Но прежде чем вы появились, наша, наша земля трещала, горела, мерзла, ломалась! – Голос взлетел. – А я был королем и ничего не понимал! – Уже не шепот, визг. – За что? Почему? Я отдал народу все корабли, отправил любимого шамана и старейшин искать убежище, хоть где-то… теперь знаю: море убило их сразу! Когда к берегу прибило первые обломки, я воззвал к небу, я спросил, что, что мне сделать, чтобы не тронули хоть кого-то? – Он схватил ее кубок. Залпом осушил. – И знаете, что ответили насмешливые облака? «Выпей море». После этого меня не стало.

Он все тяжелее дышал, а Вольяна сидела как каменная. Не двинуться, не моргнуть. Но король и не ждал слов. Покачал головой. Усмехнулся.

– Потом, видно, в мое тело на дне моря попал осколок древней магии, той, что дала вам Лихо, дар Пожирателя и прочее… и я воскрес. Я был зол, силен, и знаете, что я стал делать? Пить море. Я пил его долго. Я мог и сожрать ваш континент, думаю, так. Но боги спохватились, и вот… – Он рассмеялся. Это был страшный смех. – У меня остров. Новое имя. И народ. Неволя, Буян мне покидать запрещено, иначе он тут же погибнет. Но воли, тем более каких-то войн с людишками, мне и не нужно. Так вы будете корить меня за то, что я забрал немного ваших людей, да еще тех, кто жил как отбросы?

Немыслимо… и этим существам, забавы ради стирающим целые народы, молятся дома, пускают по воде венки с горящими свечами? Молится она – о спасении, о здравии мужа? Вольяна сглотнула. Мотнула головой – и почувствовала теплое касание пальцев к щеке.

– Не плачьте, не надо. – Ей смахнули слезу. – Я же не несчастен. Я с несчастьями борюсь, я тот, у кого теперь можно получить счастье почти всем, почти даром. Но…

Хотелось отстраниться, умыть лицо. Она стыдилась, но даже потрясенная бедами, через которые прошел этот несчастный колдун, думала: «Да, ужасно, но раз так, дайте, дайте мне уже яблоко! И не дурите головы моим друзьям!» Нет. Потерпит. Она просто сидела, безропотнее тряпичной куколки. Даже чувствуя: нельзя дать прозвучать тому, что за «но».

– Но способствовать несчастьям я не желаю вовсе. – Голос короля опять упал. – Поэтому, как ни опрометчиво, как ни дерзко, смею спросить, пока есть еще выбор. Так вот… если вам понравилось у нас… не хотели бы вы остаться, забыть ваши странные мечты? – Он подался ближе. – Ваше сердце явно сильнее многих сердцецветов, что я брал в руки. И может, однажды… однажды вы даже станете моей женой?

Глаза его блестели. Облик полнился колдовством и болью, но как же пугали рваное дыхание, острая улыбка. Альбатрос… жертвенная птица, птица между мирами, не живая, не мертвая, с затопленным скорбью и яростью сердцем. Губы почти коснулись ее губ. Но Вольяна уже поднесла нож к его горлу.

– Я замужем, – ровно напомнила она. – А вы «не верите в человечью любовь». Так к чему всё? Отдайте нам, жалким тварям, наш кусочек счастья. Оставьте наши странные мечты.

Она поднялась, отступила, дрожа от страха и вины: бессердечно ведь… Альбатрос смотрел снизу вверх, хмуро, разочарованно, но не спешил преследовать. Лишь шепнул:

– Справедливо. Но поверить так хочется. За что-то же вы заслужили любовь богов?

Вольяна не ответила. Пошла к двери и, уже берясь за ручку, бросила через плечо:

– Вы ведете меня за яблоком. Завтра утром. Или завтра же я улетаю домой, чтобы провести с мужем хотя бы последние дни.

Она вышла. Витязи не шелохнулись. Ничего перед собой не видя от тошноты и слез, она побежала в спальню. Двенадцать этажей… ничего. Зато успокоится.

7

Солнце горело рябинным багрянцем. Вся роща окрашивалась в этот цвет с вкраплениями золота, синевы и изумрудов. Вольяна невольно любовалась. Жадно дышала яблочным ароматом, слушала шорох травы под ногами. Так пахла, так звучала ее надежда.

– Сюда, – тихо позвал Альбатрос.

Он забрал ее сам, в этот раз учтиво постучав в дверь. Долго просил прощения за вчерашнее, сетовал на вино. Она выслушала, не слушая. Слишком тревожилась о своем.

Деревьев была тьма – почти все невысокие, но разлапистые, кривые, пестрящие цветными плодами: золото и ночь, радуга и белизна. Глаза разбегались. Какое же нужно?

– Мы не стареем вовсе, молодильные яблоки часто пропадают. – Король обернулся. Он стоял у дерева с ярко-розовыми, как сердцецветы, плодами. – Так жаль…

– Вы могли бы щедрее их раздавать или продавать, – начала Вольяна, но опять порезалась об усмешку. Усмешку ревнивого ребенка, который никогда не отдаст игрушку, из которой вырос, младшей сестре. – Ах да. Мы жалкие любимчики богов. Хотя именно у нас боги разрешили забрать вам часть народа…

Глаза его предостерегающе полыхнули. И Вольяна замолкла.

– Вот. – Он поманил ее. – Только рвать придется самой, во мне слишком много своих чар. Но прежде я вновь спрошу кое-что, если позволите, ведь кажется, вы довольно умны.

– Спрашивайте, – разрешила она после колебания. Чувствовала: не будет просто. Подошла. Одна ветка тут же сама свесилась ближе, едва не подсовывая к носу пару плодов.

– Что, если все зря? – Альбатрос прислонился к стволу, точно обещая: мешать не будет.

Вольяна похолодела, но тут же возмутилась:

– Он жив, я знаю… чувствую! Он дождется…

– Я и не о том. – Он развел руками. Бледно улыбнулся. – Но все-таки подумайте, подумайте трезво: он взял себе беспородного котенка… руководствуясь, как я понял, лишь слабой симпатией и опасением, что котенка утопят. Ваша помощь с железками – скорее повод. Сделал, так сказать, доброе дело напоследок, к чему многие склонны на пороге смерти… – Вольяна открыла рот. Он перебить не дал. – И вот порога нет. Жизнь снова впереди. Так кому, скажите, понадобится беспородный котенок, когда мир полон симпатичных, взрослых, породистых кошек? А кому и без кошек жить славно…

Застучало в висках. Как хотелось оскорблено шикнуть, просто сжать кулаки и бросить: «Я не котенок!» или снова «Вы его не знаете!» Вот только… Только хватит от себя бежать. Про все это она думала и сама. Чуть ли не с первого дня, если не раньше, когда съела счастливый цветок с чужого плеча. И другие, каждый по-разному, понимали все на ее счет не хуже.

«Я и не жду, что вы справитесь».

«И вам – за Гофманом наследовать…»

«Лучше курица в руках…»

«Коли нет любви, отчего ее не придумать?»

Да кто она, чтоб ее правда полюбили? Недостаточно смиренна, потому что Дурочка; недостаточно своевольна, потому что Дурочка не до конца. Не так чтобы красива; умна и трудолюбива средне; не хохотушка, не хозяйка. Никакая. Да. Таких берут в подмастерья, не в жены. Она прикрыла глаза, пряча слезы. Но сказала твердо, как только могла:

– Это не котенку решать. У него все просто, он благодарен уже за приют. За надежду.

– Вот так, значит? – бросил Альбатрос. Вольяна даже не поняла, восхищенно или с омерзением. – Что ж. То есть он не любит вас, вы даете ему новую молодость, стрижетесь в послушницы, потому что жена, от которой отказались, точно идет в храм… вас это устроит?

– Для чего вы терзаете меня? – прямо спросила Вольяна, посмотрев ему в лицо. – Что… правда хотите сами жениться? С драконихой спать?

Он все же чуть растерялся:

– Что?

– Не пробуйте врать! – отрезала Вольяна, с дрожью вспомнив мертвое чудовище и крики Грозы Морей. – Я чужая. Человеком долго не пробуду. Сколько голов у меня вырастет?

– О нет, нет… – удивленно, но уверенно возразил он. Подошел, хотел коснуться, но она попятилась. – Ясно. Запутали вас? Все сложнее. В чудовищ только те превращаются, кто на Буян из нелюбви к родной земле бежит. Те же, кто мирно, без обиды ее отпускает, живут припеваючи. Вы свой дом явно любите…

– И хочу вернуться! Скорее! – упрямо оборвала Вольяна.

Король вздохнул. Зажмурился на миг, словно заболела голова, потер виски. И кивнул.

– Что ж. Как знаете. Рвите яблоко. И плывите разбивать свое сердце.

Лицо его окаменело. Вольяна закусила губу, потянулась к ветке – сжала розовый плод. Он не пульсировал, не грел, был на ощупь как стекло. Вольяна отчего-то замерла, медленно оглядывая рощу. Золотые яблоки, синие, а какие красивые оранжевые – совсем рядом…

– Ну же, – подтолкнул Альбатрос. Теперь с недобрым азартом. – Что, испугались?

Нет. Ничуть. В конце концов, не попробует – не узнает.

– Спасибо, – шепнула она, потянула было черенок…

– Нет!

– Девка! Не смей!

Топот, два крика. Свист, удар плети по руке, но не сильный – только пальцы отдернулись, так яблоко и не потревожив. Вольяна развернулась. Бессчастный и Гроза Морей бежали к ней.

– Эти яблоки не молодильные! – морозно выдохнул пират, подскочив. Сжал кулаки. – Они приворотные! Сорвешь – влюбишься в того, кто под дерево притащил!

Вольяна посмотрела на Альбатроса. Тот криво усмехался. И был всего в паре шагов.

– Ах ты, крыса морская…

Он бросился – но Бессчастный обхватил его сзади, сдавил, точно пытаясь выжать. Тело его окуталось землистым сиянием, пожирающая сила проснулась, загудела:

Ом-м-м-м.

Альбатрос качнулся, взгляд затуманился, ноги задрожали. Но несколько мгновений – и он вырвался, развернулся, с силой ударил Бессчастного локтем в зубы:

– Сожрать меня вздумал? Подавишься!

Второй удар, в живот – и Бессчастный упал, померк. Альбатрос снова шагнул к Вольяне, глядя так, будто вот-вот вонзит в нее клыки.

– Если кто и разобьет твое прекрасное сердечко, то я, – шепнул он тихо, но так страшно, что на миг Вольяна оцепенела. А может, просто слишком пристально смотрела на кровь, падающую в траву с губ Бессчастного.

– Девка, – выдохнул Гроза Морей, выходя вперед. – Оранжевое. Тебе нужно оранжевое. И – спасайся.

Вольяна беспомощно глянула на Бессчастного: жив ли вообще? Не шевелится…

– Девка, что встала!

Спеша к яблоне с оранжевыми плодами, Вольяна увидела: Гроза Морей выдыхает на Альбатроса один за другим порывы морозного ветра. Шапки снега на сапогах превратились уже в лед, сковали колени, бедра, грудь… Но он все шел. Когда Вольяна сорвала яблоко, когда оглянулась в последний раз, ледяной кулак врезался Грозе Морей в грудь и опрокинул. Но дальше Альбатрос замер, видно, пока обессилив. Только смотрел.

– Дурочка.

И никогда от этого слова так не веяло погибелью.

Вольяна развернулась и побежала прочь.

* * *

Ветреница ждала у трапа. То и дело встревожено задирала голову, смотрела на ненастные облака – серые, грязные, сердито грохочущие.

– Что с-стряслось?

– Объясню, как поднимемся… – Вольяна осеклась. Вспомнила, что ничем не управляет, надо просить. Помчалась к штурвалу, впилась в него, топнула ногой. – Летим!

Впустую.

– Летим, летим! – Потопала еще. Всмотрелась во вьюны. Прислушалась.

Тук-тук. Здесь сердцецвет, живой. Что же тогда…

– ЛЕТИМ ЖЕ! – закричала Вольяна, а про себя подумала: наверное, корабль ждет Бессчастного. Думает, что предательство – его бросать. Ведь…

«Автомат всегда перенимает нрав владельца». Да и сама Вольяна считала так.

– С-сломалось что-то?.. – Рядом появилась Ветреница, глянула в глаза. – Дрожиш-шь. И тучищи эти… – Облака над кораблем вихрились, трещали молниями. – Голубка! Помню такое, было, когда ос-стров только поднялся… что ты натворила?

– Я?! – возмутилась Вольяна, но тут нервы сдали, она просто расхохоталась подруге в лицо и скорее из упрямства и обиды полюбопытствовала: – А может, ты?

Внезапно та оробела: попятилась, беспокойно замерцала трехцветными глазами, затеребила нечесаные космы. С неба упали первые капли дождя, холодные, колкие.

– Может, и я тоже, да… С-слушай, ведь пока тебя не было, я…

Закончить она не успела: на борт прыгнула пестрая фигура. Вольяна вскрикнула – а Альбатрос оскалился. Без оружия, без витязей в лазури и золоте, но как же он был страшен.

– Воровка, – бросил он Вольяне, протянул руку. – Отдавай. И убирайся прочь, раз так!

Она прижала яблоко, которое все еще стискивала в левой ладони, к груди.

– Пожалуйста…

– Отдашь, – тихо оборвал он, – отдам твоих друзей. Мне кажется разумным обменять полутруп на две молодые жизни… даже крысу отпущу.

Вольяна застыла. Казалось, воздух разом выбили, раскололи грудь. Ветреница, возмущенная, заслонила ее и на пару шагов оттолкнула короля сквозняком.

– Не много хочеш-шь? Мне вот не отплатил ни за подданных, ни за что! – Голоса ее ревели, хотя тело дрожало: видно, близость буянца, причины собственной гибели, делала больно. Но закончила Царь-Девица твердо: – Трое и яблочко… и так и быть, с-сочтемся!

На миг показалось, что так и будет, что это чудо, как в сказках, – внезапный долг, который всегда нужно отдавать. Ветреница за доброту, за желание мира вправду не получила ничего… ни одна из трех женщин, чей прах собрался в печальное привидение.

– Пожалуйста… – тихо повторила Вольяна.

Альбатрос прянул вперед. Схватил Ветреницу за горло и опрокинул.

– Нечисть… – бросил брезгливо. – Ошибка природы и дура: как вообще можно было отдать кому-то своих людей? – Повернулся к Вольяне. – Так что?

Теперь за горло схватили ее. Золото в глазах Альбатроса обратилось ночным штормом. Который не выпить. Не победить.

– Зачем вы так? – прошептала Вольяна. Ноги оторвались от палубы, как у призрака. – Зачем? Почему вас так злит моя любовь? Что плохого сделал вам человек, который…

– Он тебя не заслужил, ясно? – Король встряхнул ее. – Чем он хоть раз показал тебе любовь? Ты и не знаешь его! Почему скачешь ради него собачонкой, унижаешься, скулишь? Тем, что не тащил на ложе? И отписал механический мусор? Ему нужна вообще ты?

«Тем, что запустил моих журавликов… тем, что сердцецвет меня, меня принял!» – Но она лишь хрипела.

– Отпусти! – крикнула Ветреница. – Она синяя вся!

Вольяна не чувствовала удушья. Она и была не здесь. Вернулась в дом, полный механизмов, пришла украдкой на уютный чердак посидеть с книгой и нашла портрет – в углу, под тканью. Сняла. Увидела спокойное лицо в обрамлении длинных волос, и сад, и сов, много сов, сидевших и на широких плечах, и вокруг. Часть механическая. Часть – живая. А потом вошел он настоящий, все понял, с грустью скрыл портрет под покровом и вернул к десятку других. «Старость зла, – сказал он, стоя у маленького витражного окна, жмурясь от цветных пятен на лице. – Но тоска по юности еще злее. Я запрещаю себе тосковать. И вам за меня – не нужно, у вас жизнь впереди».

– П-пожалуйста, – шепнула она. Через море. Через континент.

Что-то грохнуло, и в запах моря ворвался запах пороха. Альбатрос, вскрикнув, разжал руки, схватился за плечо. Вольяна упала и, кашляя, отползла.

– Что… что… – выдохнул король. – КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! КАК?

Вольяна закрыла глаза – и рухнула на спину. Дождь заливал лицо, горло саднило, сердце грохотало. Но она улыбалась, замерев. Слыша:

«…всего один выстрел. Но долетит куда угодно… всегда надеялся им кого-то спасти».

Он жив. Он ждет. И должен жить во что бы то ни стало. Он заслужил еще тысячу жизней.

В этот миг она поняла: решение одно. Очевидное, скверное, зато все исправит. По крайней мере, главное.

«Я за тебя выйду, – зашептал нужные слова тонкий усталый голосок. Потерпи. Потерпи снова. – Выйду, буду хорошей женой, а ты отпустишь их всех. И яблоко моему мужу они отвезут».

Альбатрос опять подошел, опустился, потянул ее за ворот, заливая рубашку своей кровью. Вольяна открыла рот, но слова не шли. Вот сейчас. Она… она…

– Мальгеш? – тихо раздалось вдруг со стороны кают. – Мальгеш, это ты?

На мостик взбежал смуглый юноша, которого Вольяна в последний раз видела спящим в каюте. Смуглый. Златоглазый. В выцветшей одежде и деревянных бусах. Волосы тревожно трепетали на ветру. Он смотрел на короля Альбатроса. А тот, застыв, смотрел на него.

– Энки? Но как…

Миг – и он, бросив Вольяну на палубу, кинулся навстречу. Двое заключили друг друга в крепкие дрожащие объятия. Сердцецвет отозвался, зашелся боем:

Тук-тук-тук.

С плеча Альбатроса капала кровь.

Вольяна подняла голову: ледяной дождь утих.

Серый вихрь туч светлел и таял прямо на глазах.

* * *

– Лучше не есть. Правильнее – перемолоть и выпить. С костями. Так даст больше сил.

Дав Вольяне это указание насчет яблока, король повернулся к Бессчастному. Тот выглядел уже неплохо, только на челюсти справа остался небольшой синяк.

– Носи. – Альбатрос скрутил с пальца перстень с серым камнем, сияющим, как глаз сокола, и вложил ему в ладонь. – Лихо сойдет на нет.

Бессчастный кивнул. Надел кольцо. Помедлив, все же сказал:

– Спасибо…

Но Альбатрос уже глядел не на него.

– Ты.

Гроза Морей буквально прижал уши. Несмотря ни на какую дерзость, своего короля он явно по-прежнему опасался. Расправил плечи, сглотнул.

– Веди себя прилично, насколько можешь, – вздохнул король. Покосился на Бессчастного. – Службу вон под хорошим началом найди… не позорь нас разбоем.

Пират поклонился почти в пояс, но король со смешком отмахнулся:

– Хватит. А ты…

О Ветреницу Альбатрос споткнулся взглядом. Она вызывающе сощурилась, складывая на груди обугленные руки. Но на щеках играл румянец. Не серый. Розовый. Девичий.

– Если я правильно все понял… возвращайся в новом теле. Мы ждем. Да?

Последнее он бросил другу. Энки, стоявший возле Ветреницы, улыбнулся ей и поцеловал в призрачную щеку. На его шее больше не было бус.

– Ну все. – Король шагнул было к трапу, но опять повернулся к Вольяне. Помедлил. – Слушайте…

«Все получится. Ясно?» – очень хотела крикнуть она. Боялась опять вот этого всего про жену. Боялась чего угодно. Но Альбатрос сказал:

– Вы не котенок. Простите. Вы вернули мне мой народ… а моя благодарность ничтожна.

Народ. Не весь, конечно. Просто в ожерельях юноши из льдины – шамана, любимого друга короля – спало еще несколько десятков его прежних сородичей. Стоило рассыпать бусины – и они обратились черноволосыми мужчинами, женщинами, детьми, стариками, смуглыми и златоглазыми. Больше король не помышлял о расправе над гостями. Таких чудес ему не приносил никто прежде.

– Ничего не хочешь? – проговорил Альбатрос. Может, впервые стыдился взаправду.

– Хочу домой, – тихо призналась Вольяна. «И немного надежды». Но это не к нему.

Он улыбнулся без хитрого огня в глазах. Тепло. Понимающе.

– Не держу. Простите снова. В добрый путь.

И они с Энки покинули борт. Облака на мачтах, серые в память о недавней грозе, поймали ветер, и корабль взлетел. Стоя у штурвала, ища, на что бы отвлечь тревожное сердце, Вольяна все же решилась спросить у витавшей рядом Ветреницы:

– Как он проснулся-то? Почему? И чего смотрел на тебя, будто кот на сметану…

Царь-Девица усмехнулась. Чем выше они поднимались, тем ярче сияло на ней золото и тем сильнее ноги отрывались от палубы.

– Как прос-снулся? Ну… как это бывает? Я не удержалась и потихоньку его поцеловала.

Вольяна улыбнулась. А потом и засмеялась.

Тук-тук-тук, – отозвался сердцецвет, а оранжевое яблоко согрело ладонь в кармане.

До дома, если не останавливаться, недалеко. Корабль помчит быстрее, зная, как успеть.

А если закрыть глаза, то можно увидеть мужа, глядящего в окно, в небо.

И вместе или порознь, но они проживут эту жизнь долго и счастливо.

Яна Лехчина

Полгоря

По мотивам сказки «Царевна-лягушка»

1

В очаге слабо попыхивал огонь. Царевна еще видела лягушачьими глазами, и языки пламени казались смазанными, красными с желтым отливом. Двигались они медленно: постреливали, оставляя после себя в воздухе поблескивающий алый след.

Шкурка на спине лопнула. Разошлась, точно платье по шву, поползла к плечам и бокам, обнажая белую кожу. Конечности удлинялись, мышцы наливались силой: человеческое тело раскрывалось из прорехи в шкурке, как пышный цветок – из тугого бутона.

Больно ли это? Пожалуй. Любое перерождение – это больно, даже если совершаешь его почти каждую ночь с тех пор, как заколдовали. Но как сказал он тогда, посмеиваясь в своем хрустальном чертоге? «Боль сопровождает человека с рождения. Природа так задумала, не я».

Не думай о нем, велела себе. Не думай, не думай. Лягушачья шкурка доползла до задней поверхности шеи. Ссохлась, выпуская из-под себя золотые косы.

«А уж тем более боль сопровождает женщину, – продолжал он в воспоминаниях язвительно и важно, словно учил ее, неразумную, тому, как устроен мир. – Твое тело еще не испытало всего, что может испытать тело женщины, но полагаю, в сравнении с этим и мой дар – не муки».

Замолчи, взмолилась про себя. Но тут же одна мысль догнала другую: как он смел издевательски называть свое проклятие даром? И ведь она не побоялась – спросила об этом.

А он засмеялся еще задорнее – хотя, очевидно, весело ему не было.

«Ты еще не знаешь, что такое проклятие». И с того дня над ней, как наточенный меч, висела угроза: все, что происходит с ней отныне, – не беда, а лишь полбеды. Может быть страшнее. Может быть хуже.

Из-под шкурки вынырнуло человеческое лицо, и царевна жадно вдохнула. Проморгалась. Мир вокруг стал четче, потерял лишнюю красноту и желтизну, но глаза наполнились слезами – не от горя, а лишь потому, что страшно пересохли. И в мутной пелене ей показалось, что на стене была не ее тень, а его – горбатая.

Царевна выпрямилась. Пытаясь отдышаться, глянула на свои руки и ступни – маленькие, девичьи. Как смогла, осмотрела свое обнаженное тело – по-прежнему невысокое и мягкое, выросшее в заботе, не знавшее ни голода, ни изнурительного труда. Правда, теперь кожа царевны была совсем не такой холеной, как раньше: за три года лягушачья шкурка обтесала ее, превратила в шершавую и грубую. Местами – на щеках и плечах, на боках и пальцах, на животе и под лопатками, – кожа и вовсе шелушилась и покрывалась мелкой красной сыпью.

Можно было всплакнуть о былой красоте, но кому она сейчас сдалась, ее красота? Впору радоваться, что хоть что-то осталось от нее прежней, – длинные пушистые волосы, округлые локти с ямочками и широкие бедра, которые, по словам теремных кумушек, некогда прочили царевне быть здоровой матерью крепких детей. О, как она сама тогда щебетала, как перешептывалась с подружками в царском саду… Гадала, за кого же пойдет замуж, – а вот оно как вышло. Думала ли, кем станет, – ничьей женой, ничьей любимой? Колдуньей-оборотницей. Вечной невестой человека, которому важна не она сама, и не имя ее отца, и даже не богатство ее рода, а…

Скрипнула дверь.

Заглянула служанка, Марья.

– Почудилось, что пора. – Марья шмыгнула внутрь, и стражники с грохотом заперли за ней засов. – Выходит, угадала…

Она принесла ворох полотенец и пузатый кувшин, ловко разложила все на скамье. Царевна уже не стеснялась своей наготы – отходя от превращения, немного побаюкала шкурку в ладонях и бережно переложила ее на сундук. Марья – быстрая и гибкая, как ивовая ветвь, – вытащила на середину комнаты бадью, выплеснула туда воду и принялась обтирать царевнино тело мокрыми полотенцами.

– Торопишься, – заметила царевна хрипло. – Что, ему так неймется меня увидеть?

Марья боязливо огляделась.

– Вернулся сегодня, – протараторила шепотом. – Злю-ющий… Думаю, случилось что!

Закончив омовение, надела на царевну нижнюю рубаху. Покачала головой, глядя на ее подбородок.

– Ай-яй, теперь и здесь содрало… Подать зеркало? Только быстренько!

Царевна пожала плечами.

– Ну, подай.

Скарба у нее здесь было много – пожалуй, даже слишком много для той, кто бывала в человеческом теле куда реже, чем в лягушачьем, и все больше жила не здесь, а во внутренних садах, которые с ее же помощью выстроил для нее Иван. Первый сад, летний, лежал под открытым небом – но его окольцовывали такие мощные стены, что в них не удалось бы найти ни зазора, ни расщелинки: чтобы не сбежала. Там царевна проводила теплую часть года. Второй сад, зимний, находился под теремной крышей. В холода его отапливали слуги – так, чтобы волшебная лягушка не высохла от жары, но и не впала в спячку.

В зеркале на подбородке – обыкновенная косая ссадина. На простой девушке затянулось бы за неделю, а вот на лягушке, которая это лицо видит от случая к случаю… Кто ж знает.

– Нестрашно. – Царевна криво улыбнулась. – До свадьбы точно заживет.

Марья стрельнула глазами в сторону двери. Беспокойно облизнула губы.

– Извини. – Царевна смутилась. – Не буду так говорить при тебе, если боишься.

Марья заправила за ухо каштановую прядку, выбившуюся из косы.

– Не надо, – попросила тихо. – С тобой-то, госпожа моя, царевич ничего не сделает, а со мной, простой девкой…

За что? За легкую царевнину насмешку? Иван, конечно, скор на расправу, но не настолько же – хотя слава у него теперь была страшная.

Впрочем, незачем расстраивать Марью. Теперь она ее единственная подруга. С кем еще пошутишь – мол, хоть царевна для всех и невеста Ивана, свадьбы им не видать. И совсем не потому, что у Ивана есть давняя зазноба, боярышня с косами, словно начищенная медь. Нет-нет… Если уж повезло найти колдунью-оборотницу и узнать, какой та обладает силой, – перво-наперво задумаешься, как все не испортить.

Иван не дурак. Нелюбимый царский сын от постылой жены, он привык, что блага не сыплются на него сами по себе – но, раз уж свезло, вцепится в свою удачу, как охотничий пес. Отец отправил его властвовать на болота – в никудышное гиблое место, где Ивану было велено искать себе и соратников, и невесту. Кто же знал, что он отыщет ее – дочь заморского царя, вынужденную влачить существование в липкой лягушачьей коже? А когда она на время возвращает себе девичий облик, – чаще по ночам, в часы потерянных и потусторонних, – то может колдовать так, что и не в каждой сказке решатся баять. Одна беда: колдовать может, принося пользу всем, – только не себе.

Впрочем, уж для Ивана это не беда. Разузнав все хорошенько, он теперь содержал ее, как драгоценную узницу, – и жениться на ней не спешил. Вдруг после свадебных обрядов, когда царевна примкнет к роду мужа, она станет больше земной женщиной, чем колдуньей? О нет, Иван бы на это не пошел.

Вот и попробуй такого обхитри.

Тем временем Марья помогла ей одеться до конца. Вычесала и заново заплела волосы, украсила пальцы браслетами, а уши – позвякивающими серьгами. Тут же коротко поклонилась и, собрав все лишние вещи, вынесла их из комнаты и была такова.

Царевна осталась одна.

Иван все не шел.

Чтобы занять себя хоть чем-то, она села на лавку и стала рассматривать руку: как же все-таки приятно, когда видишь ее вместо тонкопалой перепончатой лапы.

Огонь по-прежнему постреливал в очаге: для превращений царевне выделили теплое место, в котором топили не по-черному. На сундуке лежала нетронутая узорная шкурка, и отчего-то все вместе – и тревога Марьи, и отблески пламени, и случайно привидевшаяся горбатая тень, – напомнило царевне о том, как ее зачаровали три года назад, два из которых она провела у Ивана.

Она ведь рыдала тогда. Ругалась. Кричала, что не вынесет этого ни дня – и при первой же возможности уничтожит ненавистную лягушачью шкурку, а он продолжал посмеиваться и зло кривил губы. Говорил: попробуй, мол. Уничтожишь – вот и поглядишь, каково из себя настоящее проклятие.

Хлопнула дверь.

Иван ворвался в комнату, как вихрь.

– Здравствуй, Иван-царевич, – проговорила плавно, нараспев. – Что стряслось? Никак одолела тоска лютая?

Он остановился перед ней. Высок, словно молодой дуб, широкоплеч и красив – ох, как красив; только встретив его, она, еще не зная ни о его любимой, ни о его намерениях, размышляла, какая счастливая у них может сложиться жизнь. Иван и выглядел, как спаситель заколдованных девиц. Кудри цвета гречишного меда. Лицо чистое, крупно вылепленное: прямой нос, точеный подбородок. Глаза – темно-зеленые, как болотная тина, едва позолоченная солнечным светом, – и даже ей, лягушке, это сравнение не было ненавистно.

– Стряслось, – сказал Иван угрюмо. – Ох, стряслось…

Может, думала царевна, ей с самого начала следовало быть сноровистее. Стоило вовремя понять, что забота, которой окружил ее Иван, начинает душить, душить… Тогда казалось, что она слишком горда и неблагодарна. Как можно обижать подозрениями своего благодетеля? Иван вытащил ее из болота. Иван привел ее в свой дом. И он просил за это сущую мелочь – то испечь каравай, то вышить рубаху, чтобы порадовать своего грозного отца.

Но постепенно его желания становились все значительнее, а свобод у царевны – все меньше. Теперь она уже не обманывалась: понимала, что живет на правах заключенной, но до сих пор вела эту игру так, чтобы не сделать хуже.

Ведь всегда можно сделать хуже, правда?

Шкурка на сундуке – как доказательство. А еще – тревожные слухи, вездесущие, точно пауки; и далекое эхо криков. Где они все, те, кто бросил вызов Ивану? В какой земле лежат их буйные головы? В какой пыточной истлевают их кости?

Иван резко сел на лавку напротив.

– Мой, – выдохнул, – любимый конь, мой ретивый Гнедко, сломал ногу.

Царевна прикрыла глаза. Что ж… Далеко не самое страшное, что он мог пожелать.

– Не кручинься, Иван-царевич. – Все тот же плавный голос, ласковый тон. – Твое горе – совсем не горе. Я тебе помогу.

Иван кивнул.

Он тоже знал правила этой игры. Для него, по сути, нехитрые, но Иван соблюдал их безукоризненно, раз надеялся пользоваться колдовством царевны много лет: не трогать ее в любом из тел. Быть вежливым. Не просить слишком много и слишком часто: чем чаще просит, тем мельче должны быть желания – царевне нужно время, чтобы набраться сил. Чем сильнее она устает, тем реже может превращаться обратно в девушку, но, если уж выполнила что-то из ряда вон, и ее человеческому телу нужен отдых. Прогулка по саду или ароматная купальня – иного не разрешали из опасения, что сбежит.

Но иногда, иногда… Глодала мысль: нужно было изначально поступить по-другому. Говорят, так в чане медленно нагревают воду, чтобы угодившая туда лягушка не выскочила сразу, – теперь царевна бултыхалась, надеясь лишь на то, что воду оставят такой, как сейчас, а не вскипятят.

– Спасибо. – Иван слабо улыбнулся. – Я боялся, что не вылечишь… Так глупо! Просто камень попал под копыто, и…

Снова покачал головой.

Царевна промолчала.

Иван потер лицо ладонями и внезапно уставился на нее.

– Что это? – вскинул бровь. – У тебя на подбородке? Может показаться, что я тебя бью.

Царевна пожала плечами.

– Да так. Просто.

– Просто… – Иван облокотился о колено одной рукой. Вторую запустил в гречишные кудри. – Просто… Эх, душа моя!

Как пообещала вылечить коня – так сразу пробрало на разговоры.

– Я же тебя не обижаю, правда? – Иван улыбнулся. – Совсем не обижаю. Ты живешь у меня и не тужишь.

Царевна отозвалась равнодушно:

– Как диковинное животное в клетке.

Иван рассмеялся и шутливо погрозил ей пальцем.

– На что только люди не готовы ради своих диковинных животных! Когда ты вылечишь Гнедко? До утра управишься?

– Управлюсь.

Он расплылся в улыбке, совсем как довольный мальчишка. Повторил:

– Спасибо!

Царевна только невесело усмехнулась. Раньше она пыталась торговаться с ним, выменивать себе больше воли… Но на Ивана где сядешь, там и слезешь. Это сейчас он добродушен, а может быть и не таким.

Отведет не на прогулку – а в темницу. Не пытать: просто посмотреть, как может быть. Или расскажет не очередную байку из похода, а историю, как недавно сжег на костре степную ведьму, вздумавшую его одурачить, – и как она кричала, когда огонь плясал на пальцах ее ног…

Он говорил, что царевна свободна выбирать, как ей жить – несчастной пленницей или доброй помощницей. И наверное, она уже давно смирилась. Хотя, может, может… если бы тогда поступила иначе…

Но толку сейчас об этом думать?

– К слову. – Иван глянул на нее довольно и лукаво, как сытый кот. – Я же тут встретил твоего несостоявшегося женишка!

По спине пробежал холодок.

– Кого?

– Как кого? Этого. – Иван скрючился и снова рассмеялся. – Коша Бессмертного. Ну и видок! Я думал, этот колдун – старик, а он, оказывается, совсем еще молодой, чуть ли не младше меня… Случайно с ним пересекся у Зеленого брода – я с ним поздоровался, но лишь потом, когда разъехались, сообразил, кто он такой. Много ли черноволосых горбунов ездят на конях, у которых дым из ноздрей валит? Зато, душа моя, теперь я превосходно понимаю, отчего ты за него не пошла!

– Я, – процедила царевна, – не пошла за него не потому, что он горбун. А потому, что он чернокнижник, убийца и злодей.

– Ах, – хохотнул Иван, – кто из нас теперь не убийца и не злодей! – Подался вперед, шепнул заговорщицки: – Знаешь, как у меня все в мыслях сложилось! Он, дурачина неоперившийся, видно, совсем не знал, как завоевать понравившуюся девицу – поэтому и заколдовал тебя. Но я-то на него не в обиде…

Царевна проглотила ком в горле.

– Одного не понимаю. – Иван хмыкнул. – Отчего люди зовут его Бессмертным? Выглядит как обычный человек из плоти и крови, только уродливый…

Царевне не хотелось говорить о нем, однако слова вырвались почти против воли:

– Оттого, что родился совсем болезненным, и никто не думал, что он выживет. Но выжил, и с тех пор пошло-поехало… – Сжала кулаки. Впилась ногтями себе в ладони. – Не убили ни умелые воины, ни дикие звери. Теперь он живет в своих чертогах из хрусталя, и цари с боярами, которые раньше им помыкали, трепещут перед его именем.

– Трепещут! – скривился Иван. – Нашли угрозу…

Царевна помедлила. Спросила сухо:

– Ну так что? Вы разъехались – и больше ничего не было?

– Кроме того, что Гнедко на подъезде к дому сломал ногу. – Иван болезненно ухмыльнулся. – Экая напасть… Ладно! Заболтался. Лечи его скорее…

Тут же поймал царевнин взгляд – и в его разуме будто что-то щелкнуло.

Иван стиснул зубы.

– Это что же, получается… – Осклабился. – Гнедко пострадал из-за Коша Бессмертного? Тот на него порчу навел или еще что сделал?

– Готова спорить. – Царевна разжала вспотевшие ладони и вытерла их о юбку. – Наверное, он узнал тебя. Кто-то донес ему, что для всего честного мира ты теперь мой жених.

Иван вскочил.

– Вот же тварь!..

Слабо, Кош, подумала царевна. Ох как слабо. Что ж не проклял его, чтобы шею сломал? Только коня помучил. Да и разве не для этого он заколдовал ее именно так – чтобы исполняла чужие прихоти, не имея возможности наворожить хоть что-то для себя? Или тогда заколдовал – а ревность все равно взыграла, когда Ивана увидел?

– Пусть только снова мне попадется! – Глаза Ивана потемнели. – Не посмотрю, что он мне тебя-помощницу подарил – раздавлю гадину!

– Сделай милость, – проговорила царевна кисло.

Но тут гнев Ивана поутих.

– Хитрюга. – Сощурился. – А если Кош умрет, не ослабнут ли его чары?

– Откуда мне знать? – бросила бесценно. Понимала: Ивану все равно его не одолеть.

Иван напряг широкие плечи. Отдышался.

– Оставим этот разговор. – Он мотнул головой. – Коша этого я запомнил… А ты, душа моя, лечи Гнедко и не пытайся сбить меня с толку.

«И не пыталась».

– Оставлю тебя. – Иван окинул ее взглядом. – Не подведи!

И ушел.

Комната без него сразу показалась просторнее – полутемная и отчего-то… неуютная, как хрустальные чертоги. Нет, царевна не любила находиться с Иваном с глазу на глаз, но сейчас одиночество и тишина обрушились на нее. Захлестнули, как черная волна – думай, думай, думай.

Думай, как могла бы избежать этой тюрьмы.

Вспоминай, как заколдовал чернокнижник Кош Бессмертный.

Любопытно: а если бы Иван и вправду умер – что бы с ней стало? Воли ей все равно не видать. Скорее, прибрал бы к рукам кто-то из наиболее прытких Ивановых друзей, и – как знать! – не стало бы ли ее содержание еще суровее.

И так бы и вышло, что и ее нынешнее горе – совсем не горе. Как Кош и пророчил.

Царевна с силой растерла виски. Ну, довольно жаловаться на судьбу – пора браться за дело.

Это себе она не могла вылечить ни ссадину, ни сыпь – а когда принималась ворожить для других, в ней от макушки до кончиков ногтей разливалось щекочущее тепло. И она, никогда не учившаяся колдовству, внезапно понимала, что ей делать – точно зерно чародейства, которое, как занозу в сердце, оставил ей Кош Бессмертный, давало побег. Побег расплетался в ней, ветвился, словно дерево, и заполнял ее жилы вместо крови.

Слова сами слетали с губ.

– Как ходят в океане волны синие, – говорила царевна, – как плывут по небу тучи грозовые, так и скакать коню твоему ретивому, не зная устали.

Она провела пальцами по воздуху, и из очага к ней потянулись языки огня.

– Как скакать коню твоему ретивому, не зная устали, – продолжала царевна, – так нести ему тебя по лесам и полям, по зеленым косогорам.

Огненные всполохи закружили перед ней, начали складываться в образ размером с ладонь. Мерцающая ало-золотая грива, бликующая спина… Ноги коня проявились последними – тонкие, молодцевато гарцующие. Конь пронесся вокруг царевны, и от ударов его копыт по воздуху разлетались искры.

Представила, как наяву: настоящие пожары, остающиеся там, где прошел конь Ивана. Но царевна отогнала от себя дурное предчувствие. Сейчас – не время.

Конь, здоровый и невредимый, влетел в очаг. Пламя ярко вспыхнуло – и тут же погасло; с ними погасли и вставленные в светец лучины. В комнате стало темно. Из ниоткуда потянуло болотной прохладой.

Царевна полулегла на лавку. Лечение коня – не самое сложное, что она делала за ночь по приказу Ивана, поэтому у нее еще оставались силы. Но человеческая кожа уже начинала зудеть и покрываться испариной.

Потерпит немного. Понаслаждается последними мгновениями в девичьем теле – а потом, когда будет совсем невмоготу, возьмет с сундука лягушачью шкурку и накинет ее себе на плечо, как кафтан. Тут же шкурка станет большой, а сама царевна – маленькой; ее кости укоротятся, обернутся тонкими и ломкими. Сердце защемится, сожмется в крохотный мешочек. Глаза выкатятся, а прорезь рта станет длинной, с липкой лентой языка.

Царевна прикрыла веки, как в полудреме.

Все три года она пыталась понять, почему Кош Бессмертный выбрал для нее именно облик лягушки. Хотел унизить? Посмеяться? Приблизить ее к подземному миру, одев в шкурку гада? Или подумал, что такая она больше не будет вызывать у него никаких нежных чувств?.. Может быть, все вместе.

Но то, что телесная уязвимость лягушки оказалась на руку Ивану, – к гадалке не ходи.

2

В походном шатре пахло пылью и полевыми травами.

Два года царевна жила у Ивана, и лишь на третий тот решился вывезти ее из терема – в туеске. И даже когда с туеска снимали крышку, за лягушкой следили так зорко, что та и не думала выскочить вон.

Марью в стан не взяли. Вместо нее к царевне приставили другую служанку, хмурую женщину с загорелым морщинистым лицом, – ее царевна, как ни старалась, не смогла разговорить. Когда царевна превращалась в отведенном ей шатре, служанка помогала умываться и одеваться, приносила еду – но ни слова не сказала ни о себе, ни о том, в какой же поход собрался Иван и зачем ему здесь колдунья.

Вот и сейчас служанка закончила хлопотать и ушла. Иван не появлялся все предыдущие дни, и царевна понадеялась, что обойдется и сегодня. Она сидела, от скуки то поигрывая дареными колечками, то разглядывая расшитую ткань полога, – и тогда услышала резкий голос Ивана. Он что-то говорил воинам, охранявшим шатер.

Иван не наведывался к царевне в спокойном расположении духа. Его всегда приводила к ней какая-то беда, и ему всегда было что-то нужно. Вот и сейчас он появился взъерошенный, перекошенный от гнева.

Власти царевны хватало лишь на то, чтобы охладить его пыл вежливо-ледяным приветствием:

– Здравствуй, Иван-царевич…

– Довольно, – проскрежетал он сквозь зубы. – Не до того.

Царевна пораженно приподняла брови.

Иван был одет по-походному, в кольчугу на темно-красном поддоспешнике.

– Времени только до рассвета, – отчеканил он. – Слушай сюда! Я хочу, чтобы ты нашла мне воина – такого, чтобы его ни сабля не взяла, ни меч, ни копье. Чтобы он оказался сильнее любого смертного. Чтобы наутро он бился за меня и одолел каждого, кого Василий только придумает поставить от своего имени.

Царевна удивилась еще больше.

– Василий? – переспросила она. – Твой брат? Ты на брата войной пошел?

Иван ходил в походы на враждебных ханов и непокорных князей, но чтобы на брата?.. Такого царевна еще не слышала. Знала: у царя, отца Ивана, было три сына и большое царство – даже больше того, заморского, где выросла она сама и где впервые встретилась Кошу Бессмертному.

Глаза Ивана полыхнули. Он грозно надвинулся на царевну и с медвежьей силой сжал ее локти. Рванул на себя, заставляя встать.

Та вскрикнула:

– Пусти!

– Не твое лягушачье дело, – процедил Иван зло, – на кого я пошел. Твоя задача – отыскать мне воина. Что хочешь делай – колдуй, проклинай, ворожи!.. До утра мне его хоть из-под земли достань.

– Отпусти меня! – Царевна вырывалась. Коса хлестнула ее по плечу, и наконец Иван расслабил руки.

Повисло молчание.

Долгое. Напряженное.

Царевна прочистила горло.

– Твое горе – совсем не горе. – Она тяжело дышала и прошипела через силу: – Не кручинься, Иван-царевич.

Утерла рукавом взмокший лоб.

– Я тебе помогу.

Иван тут же переменился.

– Извини, – сказал он и отступил на шаг. – Я не хотел тебя пугать. Спасибо за твою доброту.

Хотя прекрасно знал, что царевна помогала ему совсем не по доброте.

– Времени у тебя до рассвета, – напомнил он.

А что, если не управится?

Царевна закусила губу, и Иван словно прочитал ее мысли. На нарочито-кротком лице проскользнула тень угрозы – далекая, как обещание грозы в погожий день.

– Душа моя, – проговорил Иван вкрадчиво, – выбора-то у тебя нет. – Прищурился. – Ты обязана успеть. Если Василий сведет меня в могилу, в лучшем случае ты отправишься туда со мной. В худшем – перейдешь к другим, как военная добыча.

Царевна дернула подбородком.

– В человеческом теле и разум у меня человеческий, Иван-царевич.

– Вот и славно. – Он сверкнул белыми зубами. – Значит, наутро – чтобы был воин.

И вышел, взметнув пологом.

Царевна опустилась на походный сундук. С мгновение она сидела, не шевелясь, а потом принялась срывать с пальцев колечки. Схватила себя за шею, точно ее стали душить жемчужные бусы, подаренные лишь затем, чтобы в человеческом облике она представала перед Иваном чин по чину. Потянула нить, и та лопнула; жемчужины брызнули во все стороны, как слезы.

У них был уговор. Иван не должен ее трогать.

Если сегодня пересек одну грань, что ему стоит завтра пересечь другую?

Царевна сгорбилась, пусто уставилась на застеленный войлоком пол.

И вдруг – как легкий сквозняк – едва уловимый шорох. Царевна подняла глаза. Звук шел от лягушачьей шкурки, заботливо оставленной на другом сундуке. «Да ничего-то ты не сделаешь, – сказала себе царевна. – Ты слабая и пугливая – и даже сейчас понадеешься, что не случится беды страшнее, чем временное Иваново своеволие».

Царевна поднялась. Пальцы дрожали, когда она собирала рассыпанные жемчужины и кольца, – царевна разыскивала их в свете лучин и одновременно с этим удивлялась, сколько ссадин на ее руках оставила лягушачья шкурка за последние дни. Носить ее стало тяжелее, что ли? Ты могла бы поджечь шатер, заметил ядовитый внутренний голос. Могла бы попытаться воспользоваться суматохой и сбежать – но ты ведь слишком боязлива, правда? Ты предпочтешь остаться узницей Ивана, а не попробовать выжить в одиночку.

В ее разуме, как бусины, перекатывались «что, если». Что, если не ускользнет от стражников? Неспроста ведь свой хлеб едят. Убить не убьют – она слишком важна, – но помучают. А даже если ускользнет: что, если потом попадется кому-то свирепее Ивана? Что, если просто сгинет в ближайшую зиму? Что, если…

Жемчужины в ладони переливались молочным блеском. Царевна ссыпала их в рукав.

С другой стороны: ее ли забота, что Иван пошел на брата? Да, не такой жизни она себе хотела, но, может, ее дело мелкое…

Она сжала в пальцах лучину. На стене шатра проступила ее удлиненная черная тень.

– Ворону, – проговорила зычным шепотом, – над курганом твоим не летать. Земле – тело твое не засыпать.

Царевна махнула рукавом, и вместо жемчужин у ее ног упали перламутровые жабьи кости.

– Имя твое плакальщицам не оплакивать. – Она наклонилась и бережно собрала жабьи кости одной рукой: второй по-прежнему держала лучину. – И не называть его никому ни с любовью, ни с нежностью.

Когда царевна выпрямилась, тень на стене уже была другая: огромная, широкоплечая, с очертаниями куполообразного шлема-ерихонки.

– Не будет у тебя ни отца с матерью, – говорила царевна одними губами, – ни брата верного, ни подруги ласковой. Никого не будет, кроме господина да врагов его.

Тогда она впервые показалась себе настоящей ведьмой. Что она произносила сейчас, если не проклятие? И тому, кого она создавала, и тем, кто встретится ему на пути. Добавить бы еще пару слов от себя… Чтобы и ее слушался непобедимый воин и по ее приказу одолевал тех, кто мог бы ей угрожать, но – нельзя: только она подумала об этом, как язык онемел, а по губам прошел холодок.

Это был особый подарок Коша Бессмертного. Все – для тех, кто вздумает ее просить, а для нее самой – ничего. Правило не получалось обойти ни лукавством, ни двусмысленными словами: оставалось лишь подчиняться.

Внезапно поднялся ветер. Колыхнул полог шатра и почти задул золотой огонек на лучине: тот пресекся, мигнул, но слабо закачался снова.

За тенью на стене замелькали другие – угадывались очертания городов и ратей, шедших на другую рать. Размашистые языки черного пламени ползли по узорной ткани. Крошечные люди бежали из одного края в другой, беспокойно метались кони.

Царевна сжала жабьи кости с такой силой, что у одной отломился кусочек. Отломок проколол ей ладонь – крови выступило немного, всего пару капель, но для обряда хватило. Тени на стене завихрились еще быстрее, заполнили ткань сплошной чернотой, и царевна, стараясь не смотреть на них, отошла к выходу из шатра. Она высунула руку и выбросила жабьи кости наружу.

Тени исчезли.

Лучина погасла.

И не успела царевна одуматься, как ее точно кипятком обдало. Она слепо споткнулась о сундук, чуть ли не кувырком полетела на пол; успела подумать: что ж! Она ведь и не ожидала, что сможет остаться в человеческом теле после такого колдовства?

Легкие начали сжиматься. Дышать стало тяжело, и конечности свело судорогой – это сеть сосудов принялась перекраиваться и истончаться, оставляя мышцы без тока крови. Перед глазами зарябило, и царевна на ощупь доползла до того сундука, где лежала лягушачья шкурка. Схватила ее, сухую, тонкую, и рванула на себе сарафан, прижимая шкурку к пылающему плечу. Тут же шкурка раскинулась над нею, как плащ, и укрыла лицо, и золотые косы, и согнутую спину – всю царевну целиком. Только сарафан исторгнула, как лишнюю кожу: лягушка выпрыгнула из-под тяжелых юбок.

И тихо квакнула.

3

Ночью ей приснилось, как ее впервые превратил в лягушку Кош Бессмертный. Царевна решила, что это дурной знак: в последнее время она и так вспоминала Коша слишком часто, а тут он еще явился ей во сне. Уже и там не скроешься от странных женихов!

Иван вернул царевну в терем и не показывался с того дня, как она наворожила ему грозного воина. Прошло немало времени – несколько лун; без Ивана царевна не колдовала, поэтому сумела набраться сил и впервые за год задремала в человеческом теле. Вот ей и привиделся холодный хрустальный чертог – огромный и пустой. Полупрозрачные колонны подпирали арочный потолок. У дальней стены ступени поднимались к высокому престолу, на котором сидел сам чернокнижник, – такой, каким царевна его запомнила. Действительно, молодой – лет двадцати; он опирался на подлокотник и недобро щурился.

Не сон, а картинка. Царевна и себя видела, но будто бы со стороны: еще румяную, гордую, без единой царапины на мягкой белой коже. И взгляд у нее был прямой, бесстрашный – так мог смотреть лишь человек, уверенный, что его и пальцем не тронут. Еще бы! Балованная царевна, любимая дочка. Глаза – как два прозрачных голубых озерца. Нос – вздернутый, губы – искривленные вздорной ухмылочкой. И говорила-то как!

«Лучше сгину, чем за тебя пойду, чародей».

М-да уж… Следовало выбирать слова осторожнее.

Однако этой науке она научилась позднее.

Звонкий голос эхом раскатился по чертогу. Кош Бессмертный тогда побледнел, а царевна лишь еще выше вскинула подбородок. Ах, глупая-неразумная… Еще не знала, что ей придется пережить. На ту себя, прежнюю, нынешняя царевна смотрела, как на другого человека – словно на остроязыкую младшую сестру. Что сейчас осталось у нее от той холеной красавицы? Ни имени, ни храбрости. Взгляд стал усталым, голос – горьким, насмешливым. Любопытно, поменялся ли за эти годы Кош Бессмертный.

Должно быть, подумала царевна сквозь дрему, он несчастный человек. Счастливые люди не превращают в лягушек отвергнувших их невест. Но что ей его жалеть… История написана. Кош теперь наверняка подыскивает себе другую девицу, а царевна служит Ивану – сделанного не воротишь.

На этом сон и закончился.

Царевна немного покрутилась на лавке и со вздохом села. Увидела, что в крохотное оконце, вырубленное под потолком, брезжил свет – наверное, было раннее утро. Тело еще не требовало превращения, и царевна, накинув на плечи платок, подошла к двери и постучалась. Она попросила у стражников, чтобы те позвали Марью и отвели их в летний сад – стражники подчинились; значит, новых приказов Иван не передавал.

Стояла прохладная весна, но царевна не взяла с собой ничего теплее платка: чем больше времени она проводила в лягушачьем теле, тем терпимее становилась к холоду. Она наскоро заплелась и пошла гулять с Марьей.

Небо было пасмурным, и в воздухе пахло сыростью. На деревьях набухли почки. Местами кое-где уже пробились первые зеленые листья – любуясь, царевна осторожно трогала их кончиком ногтя и задавала Марье множество вопросов.

Она хотела, чтобы Марья рассказала ей о своем женихе – добродушном парне, служившем в конюшнях Ивана. А еще – о своих братьях и сестрах, о родителях, живущих в деревне за крепостными стенами. О том, что происходило в городе – случилось ли за последнее время что-то значительное и забавное? Приезжали ли издалека купцы? Привозили ли новые товары на ярмарки?

Это позволяло ей проникнуться жизнью за пределами терема и поверить, что там, за порогом, может быть удивительно и хорошо.

– У-у, госпожа моя. – Марья разводила руками. – Не знаю, увлекут ли тебя мои россказни!

И охотно начинала делиться.

Царевна слушала, не перебивая. Марья рассказывала о своей грядущей свадьбе – только подкопят, и сразу поженятся!.. – и о диковинках, которые привозили заморские купцы. О том, как отелилась родительская корова, какой праздник обещает устроить на весеннее равноденствие посадник, оставленный в городе Иваном, и за кого согласилась пойти видная боярышня, устроившая женихам шутливое состязание. В общем, Марья говорила обо всем на свете – только не о войне, которую Иван начал еще осенью. Как он решился воевать в зиму и почему до сих пор не вернулся? Что об этом судачили люди? Царевна была уверена, что слухов ходило немало, но Марья не повторяла ни одного. Очевидно, из осторожности – стражники всегда были рядом. Поэтому царевна и не выспрашивала. Оставалось надеяться, что, если Марья так бойко болтала, ее жениха-конюха не взяли в поход.

Обойдя сад, девушки сели под раскидистым орешником. Стражники остались за ближайшим кустом, но царевна не сомневалась: чуть что – окажутся рядом и вцепятся, как волки. Поэтому просто поддерживала разговор с Марьей, изредка подбрасывая ей вопросы, как ветки в огонь.

– …представляешь, госпожа моя! И впрямь принялись колотить друг друга у прилавка. Зацепили корзину с бусами, и-и… – Марья всплеснула руками.

Царевна слушала с таким вниманием, словно в ее жизни не случалось ничего примечательнее драки в ярморочный день. Хотела было вежливо уточнить, что с торговцем – ладно-то потасовщики, а возместили ли ему убытки? – но передумала прерывать Марью.

Впрочем, та замолчала сама – за кустом послышались шаги.

Значит, приближался стражник.

– Похоже, засиделись, – сухо заметила царевна.

Марья пожала плечами и кротко улыбнулась. Бывает, мол. Но чем ближе раздавались шаги, тем страннее становилось царевне – не слишком похоже на стражниковы… Мягкие, но пружинистые.

В конце концов, из всех развлечений ей только и осталось, что выслушивать, как ходили за ее дверью.

Ох Марья, Марья… Та еще лиса! Неужели не знала, что он вернулся? И ведь даже не намекнула.

Царевна глянула на служанку укоризненно, но ничего не сказала: уж не ей упрекать кого-то в боязливости.

– Де-е-вицы-красавицы, – задорно протянул Иван. – Никак отдыхаете?

Марья тут же вскочила и поклонилась в пояс. Царевна приветственно склонила голову – так повелось, что Ивану она не кланялась; он всегда оказывался перед ней слишком внезапно – и ему самому всегда было не до приличий.

Сегодня он показался особенно красивым и статным. Смахнул со лба гречишные кудри, приветливо улыбнулся… Только у царевны недобро защекотало в животе.

– Ну, хватит, – сказал он Марье. – Можешь выпрямиться. Негоже такой хорошенькой девушке гнуть спину. – И присвистнул: – Надо же, как покраснела! Замерзла, или я смутил? – Перевел взгляд на царевну. Отвесил ей неглубокий поклон. – Душа моя-помощница, здравствуй!

Ладони царевны вспотели.

– Здравствуй, Иван-царевич, – произнесла она учтиво, с прохладной улыбкой, хотя ее постепенно охватывал страх.

Царевна попыталась разобраться, что именно ее напугало. Сам Иван не выглядел угрожающим – напротив, он был приятен и весел. На его плече лежал красный плащ, заколотый фибулой в виде медвежьей головы, а на высокой скуле почти зажил глубокий порез – осталась лишь темно-багряная корка. Вот и все изменения.

Царевна нередко видела Ивана благосклонным и подобревшим, – но он всегда становился таким после того, как она соглашалась сотворить для него очередное колдовство. И еще никогда Иван не приходил к ней настолько спокойным.

Это ее поразило.

Иван сел рядом с царевной.

– Знаешь, – заметил он миролюбиво, – а ты ведь сильно изменилась с нашей первой встречи. Такая стала степенная, хладнокровная…

– Какой же мне еще стать, господин мой? – спросила царевна. – Холодная кровь в моих жилах бывает чаще, чем горячая.

Почему-то Ивана это позабавило. Он сощурился – озорно и по-кошачьи – и хохотнул.

– А сейчас, – продолжил вкрадчиво, – когда я увидел тебя под орешником, и вовсе подумал: ба! Настоящая колдунья. – Потянулся, тронул ветвь кончиками пальцев. – Темное дерево. Девица рядом с тобой румяная. А ты – белая, как русалка, и глаза – два льдистых алмаза.

Это насторожило царевну еще больше. Не придумав другого ответа, сказала вежливо:

– Спасибо на добром слове.

Иван блаженно вытянул ногу.

– Когда, – он повел рукой, – воин много упражняется с мечом, его мастерство растет. Возможно, и у тебя так с волшебством, царевна?

– Как знать, господин мой, – отозвалась та. – Я своему волшебству не владычица.

И глянула на Марью. Служанка стояла чуть поодаль, скромно потупив глаза, – тут же о ней вспомнил и Иван.

– Ступай, девица, – разрешил он. – Я сам сопровожу царевну. У меня к ней разговор.

Не поднимая головы, Марья низко поклонилась им обоим и быстро засеменила по тропам. Конечно, служанка все равно бы никак не защитила, но без нее царевна показалась себе страшно уязвимой – будто Иван, оставаясь с ней без свидетелей, обретал особую силу.

В орешнике прочирикала птица.

– Не хочешь узнать, – спросил Иван, – каковы ратные успехи у твоего воина?

Царевна зябко поправила платок на плечах, хотя ей совсем не было холодно.

– Не хочу, – призналась она. – Но полагаю, что исключительные.

Иван кивнул. Подождал, с наслаждением вслушиваясь в птичью трель, а потом поделился:

– Моя дружина пировала в тереме Василия.

К горлу царевны подкатила тошнота.

– Поздравляю.

Иван поднялся и широким жестом указал на садовые стены.

– Ступай со мной, царевна. Продолжим беседу в твоих палатах.

В ее комнате Иван снял плащ и по-хозяйски устроился на лавке. Глянул на слабый огонь в очаге и полюбопытствовал, не мерзнет ли она тут, ведь снег еще даже не везде сошел, – или царевна теперь вообще не мерзнет?

– Только не заигрывайся, – усмехнулся. – А то впадешь в спячку, и что с тобой делать?

Царевна промолчала. Зажгла от очага несколько лучин и вставила их в светец, села напротив.

– Какая кручина… – она потерла друг о друга влажные ладони, – привела тебя ко мне в этот раз?

Иван улыбнулся еще шире.

– Ну что-о ты, – проговорил он низко, рокочуще. – Плох тот, кто наведывается к своим друзьям лишь в час беды.

«А я тебе, стало быть, подруга?» Колкость покрутилась на языке, но царевна так ничего и не сказала.

Иван радушно распахнул ладони.

– Я пришел к тебе в час радости. Понадеялся, что ты разделишь со мной победу – и с удовольствием подсобишь в будущих.

«Чего ты от меня хочешь?» Тревожные мысли вились в голове, как рой жужелиц.

Иван наклонился вперед.

– Душа моя, драгоценная моя помощница… – Глаза не мигали, как у хищника. – Если ты сумела создать мне одного могучего воина, почему бы тебе не сотворить целую рать?

Бум, грохотало в царевниной груди сердце. Бум, бум… Кажется, оно даже пропустило удар.

– Разумеется, я дам тебе время, – продолжил Иван благодушно. – Столько, сколько потребуется… Но ты ведь не станешь водить меня за нос, правда? – И подмигнул.

Царевна впилась ногтями в юбку.

– Ты переоцениваешь мои способ…

– Тихо, – предостерег Иван. – Для начала послушай.

И он принялся рассказывать, что задумал.

Намерения Ивана были до смешного просты: царевне стоило догадаться, что однажды они придут к этому.

– Кто бы, – спрашивал Иван, – не пожелал того же на моем месте? В наш-то век железа и огня? Ничего не хочу, царевна. Ни золота, ни узорных теремов, ни любви красавиц. Я бы обменял сотню своих прошлых желаний на одно это, и даже, если потом небеса решат, что довольно с меня твоей помощи, – не пожалею ни мгновения.

Царевна горько усмехнулась. Громкие слова – только прошлые желания не отменишь. Да и от будущих она не защищена… Ах, дура-дура… Ей стоило понять еще тогда, когда у нее впервые попросили подарок, достойный самого царя: не ограничится ни рубахами, ни караваями.

Колдунья-лягушка рассказала Ивану о своих умениях и тем самым дала ему власть над собой – а такая власть неизбежно приводит к большой крови.

– Создай для меня великих воинов, – шептал Иван, – которые по моему зову пойдут в самую лютую битву. Сделай так, чтобы их не прельщали ни земные богатства, ни хмельное вино, ни женская красота. Вложи в них бесстрашие, силу и ловкость. Забери у них милосердие – я хочу, чтобы ничто не было способно их остановить.

Царевна прикрыла глаза.

– Устрой так, чтобы раны на них затягивались за одну ночь, – продолжал Иван. – Чтобы им хватало простой пищи. Чтобы походные шатры были для них милее, чем господские хоромы, и чтобы их здоровье не смогла бы покосить любая дрянная хворь. Об остальном я позабочусь. Я дам им оружие, коней и доспехи. Дам им дело. Я буду справедлив с ними, и, если они пожелают отдыха, как обыкновенные воины, я дам им отдых.

Царевна стиснула зубы.

– А если я не смогу?

Иван криво улыбнулся.

– Ну как же тут не смочь? – Покачал головой. – Милостивая царевна, ты ведь будешь стараться. А если мне покажется, что ты стараешься не очень… В конце концов, один непобедимый ратник у меня уже есть. Если я пожелаю, он отобьет для меня какого-нибудь искусного придворного чародея.

Иван досадливо прищелкнул языком.

– Только вот два чародея мне ни к чему, поэтому тебя, царевна, мои люди вернут в болото. – Чуть приподнял бровь. – Необязательно в лягушачьем теле.

Царевна живо представила – вот ее, обездвиженную, с камнем на шее, медленно поглощает зеленая трясина. И неожиданно для себя выпалила:

– Не самая страшная смерть.

Иван удивленно наморщил лоб.

– А много ли смертей ты пережила, чтобы сравнивать?

– Что мы все обо мне да обо мне. – Царевна выпрямилась. – На кого пойдет твоя рать? Какие города станет жечь? Каких людей резать?

Иван захотел было ее одернуть, но вдруг понимающе протянул:

– А-а… Ты боишься за своего отца, верно? Нет, мой путь не лежит в его земли.

Царевна думала не только о своем отце, но спорить не стала. Да и что ей обещания Ивана? Им грош цена.

Она нахмурилась.

– Что ты попросишь у меня в следующий раз, Иван-царевич? – спросила тихо. – Престол небесный?

Иван принял это за шутку.

– С такой ратью, – сказал он ласково, – не будет престола, который я не смогу взять сам. – И переменился в лице. – Разве я не справедлив к тебе, царевна? Я не беспокоил тебя несколько лун. Пора бы сделать для меня хоть что-то.

Он поднялся.

– Сколько тебе нужно времени?

Царевна посмотрела словно бы сквозь него. Обронила бесцветно:

– Не знаю.

– Давай договоримся так. – Иван подхватил плащ. – Начни работу, и через пару седмиц мы примеримся, что у тебя получается… Ты меня слушаешь?

Царевна не слушала, но кивнула. Да, мол.

– Тогда славно, – заключил Иван голосом, каким дружинников в бой отправлял: каждое слово казалось весомым и падало, точно камень. Царевне даже пришлось снова поднять на него взгляд. – Оставлю тебя сейчас.

С мгновение они смотрели друг другу в глаза, и царевне почудилось, что она различила в черных зрачках Ивана блики огня из очага, – хотя это, конечно, было невозможно на таком расстоянии. А потом Иван склонил голову на прощание.

– Я на тебя надеюсь, – сказал он серьезно.

И оставил ее одну.

Царевна тут же прижала руку к задней поверхности шеи – там начало ощутимо печь. Человеческая кожа требовала, чтобы ее обрядили в лягушачью шкурку: слишком долго царевна оставалась в девичьем теле.

Не осознавая, подсела ближе к огню и потянулась к шкурке на сундуке. Подумала: и что теперь?

Царевна хотела бы верить, что создать целую рать ей не по силам, но пораженно осознала: она уже понимала, как ей следовало поступить. Она повелела бы Марье принести ей для колдовства косточки фруктов и ягод, семена цветов и злаков и каждый вечер, надрезав себе ладони, баюкала бы их в горсти. Она шептала бы им чародейские слова и пела бы о потусторонних землях, лежащих за дымной рекой. Потом ссыпала бы себе в рукава все до последнего семечка, а перед рассветом выбрасывала бы во двор: хочешь-не хочешь, стражникам пришлось бы ей это позволить.

Из косточек и семян, обагренных ее кровью, вырастали бы не сады и не колосящиеся поля – ратники, не знающие жалости. Там, где они прошли, оставалась бы выжженная земля да обгоревшие остовы изб, юрт и неизвестно еще каких жилищ. И люди, люди… Тысячи покалеченных судеб: суматоха и крики, рвущиеся одежды, ломающиеся кости, заливистый детский плач.

Лягушачья шкурка слегка хрустнула в ладонях. Царевна склонилась к ней, приподняла ее повыше.

– Если это – полгоря, чернокнижник… – произнесла тихо, медленно проговаривая каждое слово, – если это только половина… То что тогда горе?

Реки бурлят от жара. С треском падают городские стены. А то, что случается потом, не лучше: дым рассеивается, уцелевшая скотина воет от голода, и выжившие всхлипывают по убитым…

Как же тогда сказал Кош Бессмертный? Если она уничтожит лягушачью шкурку, то узнает, что такое настоящее проклятие?

Царевна расправила плечи. Глубоко вздохнула.

В жизни случается всякое. Может быть, нет проклятия, которое не удалось бы снять. Может быть, нет беды, ожидание которой губительнее, чем сама беда.

Куда она попадет, когда окажется без шкурки? Самое худшее – по ту сторону, в Подземное царство. Однако неужели она не справится с этим? Неужели предпочтет коротать в этой комнате долгие годы?..

Царевна облизнула пересохшие губы.

Сердце бешено бухало. В животе стянулся узел.

Да… Ей страшно. Но идти навстречу судьбе всегда нелегко.

– Я выберусь хоть из Царства мертвых, – сказала царевна самой себе. Она хотела, чтобы это прозвучало убедительно, но руки со шкуркой дрожали. – Я найду, как разрушить любое проклятие.

Она проглотила ком в горле.

Зуд расползался по всей коже. Боль нарастала, точно пляшущий в очаге огонь ловко перепрыгнул ей на пальцы, потек к туловищу… Однако царевна не двигалась и продолжала смотреть на пламя.

Глаза заслезились.

– Чем бы ты ни было, – проговорила она свистящим шепотом, – я готова к встрече с тобой.

Показалось, что зрение вновь стало как у лягушки – пламя в очаге превратилось в ослепительную мутную пелену; пришлось вытереть глаза рукавом, чтобы танцующие языки стали четче.

Царевна набрала полную грудь воздуха.

Ломано улыбнулась и произнесла на выдохе:

– Я тебя не боюсь.

Подумала мельком: какой же завтра поднимется очаровательный шум! Многое бы она отдала, чтобы увидеть лицо Ивана, когда тот поймет, что волшебная невеста больше не в его власти; но отдавать ей было нечего. Совсем – кроме разве что лягушачьей шкурки.

Да и ее царевна тут же бросила в огонь.

Джезебел Морган

Тепло ли тебе, девица

По мотивам сказки «Морозко»

Когда Маришка вернулась с обхода теплиц и оранжерей, Настасью уже собрали в путь. Закутанная в теплую шубу и множество платков, она пока жалась у стола и нервно кивала, в который раз выслушивая наставления отца, а рядом с ней стояла корзина, доверху заполненная грибами и овощами. Пайков десять, не меньше, наметанным взглядом определила Маришка.

– Так.

В избе резко похолодало, словно трескучий мороз, царствовавший снаружи, нашел десятки брешей в стенах. Настенька еще сильнее голову в плечи втянула, раскраснелась вся – то ли от смущения, то ли от жара под шубой и платками.

– Душенька, не надо, – тихо взмолилась мать, а отчим – жрец – нахмурился устало.

– Мариша, мы же много раз обсуждали…

– И ты все сделал по-своему!

Не разуваясь, она размашисто прошла к столу, толкнула к жрецу корзину.

– Сколько здесь еды? Скольких людей ты решил обречь на голодную смерть? – голос дрожал и срывался от гнева, и большого труда Маришке стоило сдержаться и не перейти на крик. – Следующий урожай только через полтора цикла, склады и так опустели, пайки урезаны, каждая порция бесценна, а ты все-таки решил часть просто выкинуть?

– Мариша, ты же…

– Что – Мариша?! Ты знаешь, сколько сил сейчас нужно, чтобы получить урожай? Знаешь, что теплицы выходят из строя одна за одной? Что нам уже не хватает энергии на обогрев всех оранжерей?

– Мариша…

Она уже не могла остановиться. Тягучий, безотчетный страх, рожденный близящимся, неотвратимым голодом, рожденный бессилием и отчаянием, наконец вырвался наружу, обернувшись безобразной яростью. И Маришка выплевывала слова, перейдя на свистящий, хриплый шепот, чтобы вульгарный крик не обесценил, не лишил их веса.

Щеки, горевшие от щипков мороза, теперь пылали от гнева, и лицо казалось чужим и раскаленным: тронешь – обожжешься. Но это лучше, чем каменеть от пронизывающего холода, когда каждый вдох вымораживает нутро, а пальцы не гнутся даже в толстых рукавицах.

– Что? Опять урежешь пайки? Или лишишь кого-то права получать их? Кого на это раз? Впрочем, к чему спрашивать – себя-то ты точно не обделишь!

– Мариша!

На резкий окрик жреца из малой комнаты выглянула Аленка, бледная, как лунная тень, закутанная в несколько одеял. Маришка судорожно перевела дыхание и сглотнула. Горло саднило – кажется, под конец она все же сбилась на крик, раз даже младшая сестра, обессиленная болезнью, с кровати встала посмотреть, что творится.

Нужно успокоиться. Успокоиться, выдохнуть, снова попытаться убедить отчима, что жертвовать пайками ради каких-то старых традиций – недальновидно и глупо. Смертельно глупо.

Настенька стояла уже красная, как бурак, по щекам катились слезы, словно Маришка ругалась на нее, а вовсе не на ее отца. Снова бросило в жар, теперь уже от стыда – вот уж кто точно ни в чем не был виноват, так это младшая сводная сестра.

Жрец, увидев, что Маришка наконец замолчала и не собирается снова кричать, устало опустился на лавку, сжал ладонь дочери в немом извинении.

– Послушай, – очень тихо заговорил он, не поднимая глаз, – я все это знаю не хуже тебя. Но есть установленный… обряд. Ты предлагаешь нарушить его, потому что у нас… тяжелые обстоятельства…

Маришка оскалилась от того, как осторожно он обходил острые углы и не называл вещи своими именами, словно если их не замечать – они исчезнут. Она набрала воздуха в грудь для новой тирады, но старик вскинул ладонь, останавливая ее, и поспешно договорил:

– Но, Мариша, даже если мы оставим эти пайки себе, лучше не станет. Не восстановится подача энергии, урожай не начнет вызревать быстрее. Нас спасет только чудо. И обряд дает нам надежду на это чудо. Весь только благодаря ему мы до сих пор живы.

– А если оставить пайки людям, то это даст время найти выход своими силами, – так же устало парировала Маришка.

– Если он есть – выход этот. Хватит, Мариша, нет смысла из пустого в порожнее переливать.

В одном он был прав – спорить уже бессмысленно. Да и если быть честной с собой, Маришка и не надеялась переубедить отчима: она и сама понимала, как он думает и что им движет – она просто хотела хоть на кого-то выплеснуть гнев.

Ну выплеснула, сестер перепугала. Лучше стало?

Матушка услужливо подхватила под локоть, заворковала:

– Душенька, ты так утомилась в оранжереях, давай помогу раздеться? У нас супчик готов, будешь супчик? На грибах, все как ты любишь…

При мысли о пресной жиже, в которой плавают разваренные в кашу куски грибных ножек и ошметки морковной кожуры, горло привычно перехватило. Маришка помнила, что в ее детстве, когда жив был родной отец, еще вызревали злаки, и по большим праздникам к пайкам добавляли ломти хлеба. Самым везучим – или тем, кто водил дружбу с работниками складов, – доставались горбушки.

Для нынешних детей хлеб стал не более чем сказкой, как и мясо. Настеньке вот попробовать его уже не довелось.

Под взглядом Маришки она снова сжалась и зажмурилась, спросила срывающимся голоском:

– Можно, я пойду уже? Жарко же стоять, сил нету!

И снова все внимание к ней обратилось. Матушка поправила платки и помогла поудобнее схватиться за объемную корзину, а жрец встал с трудом, обнял дочь коротко и, отстранившись, спросил тихо:

– Верные слова не забыла? Дорогу помнишь? Иди все время вдоль стены на север, не сворачивай. – Настенька смотрела на него огромными перепуганными глазами и кивала, как механическая игрушка. Жрец улыбнулся криво, снова прижал дочь к груди: – Возвращайся скорее, лапушка.

На Маришку уже никто внимания не обращал, и она буркнула едва слышно:

– Пойду до частокола провожу. – И вышла из избы, пока ее остановить не успели.

За те несколько минут, что она в избе провела, мороз снаружи только злее сделался. Низкое темное небо усеяли колючие звезды, воздух звенел от холода, а дыхание густым белым облаком оседало на воротнике. Маришка поправила шарф, подняла его повыше, закрывая рот и нос, устало привалилась к стене.

По правде говоря, не хотелось ей ни к какому частоколу идти. После рабочей смены гудели ноги, а в голове вместо мыслей так и стоял треск ламп в оранжереях. Но и отпустить Настеньку, не попрощавшись с ней по-человечески, она не могла. Вдруг все же сгинет в лесу, а последнее, что о ней, о Маришке, запомнит, – только гневные крики?

Маришка содрогнулась, сотворила защитный жест, дурные силы отгоняя. Пусть и не случалось давно такого, чтоб кто-то в лесу замерзал насмерть, а все равно темно на сердце, ведь морозы в последние годы куда суровее сделались.

Дверь сеней хлопнула, и Настенька, с трудом переваливаясь с боку на бок в тяжелой шубе, выбралась наружу. Да еще и корзина неподъемная ее к земле клонила. Заметив Маришку, Настенька сжалась пугливо, только глаза из-под платка сверкнули.

– Не бойся, мелкая, – криво усмехнулась Маришка, – не буду я у тебя пайки из рук вырывать.

– Чего ж тогда с батюшкой всю седмицу ругалась?

Маришка скривилась, словно зуб мудрости всю челюсть болью прострелил. Не признаваться же младшей, что страшно было, потому и ругалась?

– У нас с ним надежды разные, – выкрутилась она, – вот и мерились, кто больше прав на свою надежду имеет.

Хмыкнула Настенька, словно ни на секунду не поверив, а потом выпалила:

– Не надо меня сказками потчевать, может, я и младшая, но не глупая! А то я не слышала, как ночью батюшка с мачехой шептался, что лето который год уж не наступает, что зима вокруг постоянная! Словно мы в Навь все провалились! Словно… словно вообще нет никакой надежды…

Настенька всхлипнула, в глазах блеснули слезы, и она попыталась их варежкой вытереть.

– А говоришь, не надо сказками потчевать, – вздохнула Маришка и краем шарфа сестре лицо утерла. – Не плачь на морозе, и мысли глупые про Навь выкинь. Кто тебе этой дряни наговорил?

Настенька отвела глаза, шмыгнула носом пару раз, но вроде успокоилась.

– А надеяться надо всегда, – твердо добавила Маришка. – Иначе сразу можно ложиться и от голода помирать.

Вот только грызло ее, что права мелкая сестра, что сколько ни бултыхайся, что ни делай – а конец один. Легко наставительно пересказывать друг другу притчу о двух лягушках, что барахтались в кувшине с молоком, да только в их кувшине только снег один. Растает, не растает – всё едино, не выбраться. А даже если и выберешься из кувшина – так снаружи все тот же снег, и ничего кроме него.

Несколько минут они шли в молчании, только слежавшийся снег под валенками похрустывал. За спиной медленно отгорал поздний летний закат – нездоровый, багряный, как воспаленная рана. Впереди, на востоке уже царствовала ночь – вернейшая союзница мороза. Только бы вьюга не разыгралась!

Настенька удобнее корзину перехватила и оглянулась с тоской.

– И чего меня на ночь глядя послали?

У отца спросить она побоялась, рядом с ним она только слушать да кивать могла, а вот со сводной сестрой уже не робела.

– Разве отец не рассказывал тебе? Тоже часть ритуала – мол, должен добрый молодец в лесу ночь провести, тогда откроется ему путь к обители злого зимнего бога и удастся его подношением умилостивить. – Маришка говорила, не скрывая сарказма.

Сама она в бога зимы не верила. Да и казалось ей, что давно уже никто не верил. Ну право слово, столько раз уже отправлялись в его обитель молодцы, и отец жреца, и дед его, и прадед, и сам жрец лет десять назад ходил – да что-то не сделался бог милосерднее, мороз с каждым годом всё сильнее лютует!

– Если должны добрые молодцы ходить, – снова заворчала Настенька, – то чего меня-то из дома выставили?

Все ближе и ближе темнел частокол и провал ворот в нем, и все тягостнее и мрачнее на душе у сестры становилось.

Маришка притормозила, обняла ее за плечи.

– Что поделать, не родились у твоего отца сыновья. Ему ты наследовать будешь, потому тебе это испытание и проходить. Поверь, если бы было можно, жрец с радостью отправил бы кого-нибудь другого. Но всегда этот долг лежал на его роде.

– Угу, тебя, например, – через силу улыбнулась Настенька. – Ты бы тогда пайки припрятала и обратно на склад утащила.

– Нет, – в тон ей ответила Маришка, – я бы вообще не пошла. Лучше бы потратила время на разбор старых машин – вдруг что-то полезное наковырять удастся?

Настенька хихикнула и повеселела чуток, у самых ворот спросила, хитро прищурившись:

– Что, точно пайки просить не будешь?

– Ты же все равно не отдашь, они тебе для ритуала нужны, – криво усмехнулась Маришка, хоть и хотелось, до жгучего жара в животе, выхватить корзину и броситься прочь, к складам. – Да лучше сама по дороге съешь их, хоть не впустую пропадут.

Сестра вздрогнула, снова сжалась, в темноту за воротами глядя. Спросила голосом дрожащим, совсем детским:

– Я же вернусь, правда? Если я все сделаю правильно, я вернусь?

Маришка прижала к себе Настеньку, поразившись вдруг, какая же она маленькая и хрупкая для своих тринадцати лет. Что за глупость, что за жестокая глупость такого маленького ребенка отправлять в лес?!

– Конечно вернешься. Все возвращались.

– Не все! – Настенькин голос надломился, снова сорвался на всхлип. – Мне… мне рассказывали, что раньше были те, кто не возвращался!

– Что? Опять дед Терентий языком попусту мелет? – Маришка выругалась со злостью. – Слушай его больше, еще и не то порасскажет! Дай догадаюсь, и про Навь тоже он тебе сказок нарассказывал? Вот уж на кого мы еду зазря переводим!

Маришка гневно выдохнула, и пар заклубился у ее лица. Добавила уже мягче:

– Не бойся ничего. Делай, как отец велел, и скоро уже вернешься.

Помедлив, Настенька кивнула. Прошла сквозь распахнутые ворота и уже за ними обернулась, прощаясь. Меж ними теперь словно незримая черта пролегла, и ни одна из сестер не смела ее пересечь.

– Будь осторожна, – едва слышно шепнула Маришка, глядя, как исчезает во тьме силуэт Настеньки, как растворяется в ней, словно снаружи, за воротами, – голодная, ненасытная пустота, уже проглотившая сестру и готовая поглотить и весь остальной мир.

* * *

Маришка запаяла корпус блока питания и попыталась подключить к нему инфракрасные лампы в оранжерее. Пару секунд ничего не происходило, а потом провод заискрил и выпустил струйку вонючего черного дыма. Маришка выругалась и устало присела на край верстака, свесив руки между колен.

День выдался на редкость поганым. Все из рук валилось, чужие советы раздражали, а мелкие неудачи повергали в ярость напополам с отчаянием. Даже на Ратко сорвалась – хотя, видит небо, он этого меньше всего заслуживал!

Маришка выдохнула и снова взялась за паяльник, хотя давно уже следовало признать, что спасти эту оранжерею невозможно – разве только разобрать на запчасти систему освещения и обогрева двух других. Или откопать те, что десять лет назад завалило, вдруг там хоть что-то еще не сгнило.

Маришка беззвучно застонала и уронила голову на руки. Идея разбирать старые механизмы изначально была обречена на провал. Путеводные огоньки гасли один за другим, оставляя ее в удушающей темноте.

Дробный стук по верстаку вывел ее из задумчивости. Маришка вздрогнула, выпрямилась пристыженно – нашла, на что время тратить, на уныние! – и обернулась. За спиной стоял Ратко, в руках его исходила паром большая кружка. Маришка не обольщалась – в ней, скорее всего, простая вода. Или кисель из переработанного мха – если Ратко решил пожертвовать частью своего пайка даже после того, как в начале смены она на него вызверилась.

– Я тебя не узнаю. – Он поставил кружку на верстак и прислонился к нему боком, скрестив на груди руки. – Ты сегодня сама не своя. Обычно от тебя генераторы можно запитывать, а сейчас… – Он покачал головой, подбирая верное слово. – Ты будто перегорела.

Маришка усмехнулась. Перегорела. Это слово прекрасно описывало ее состояние. Словно до вчерашнего вечера у нее еще была надежда, была вера в то, что удастся придумать, как одолеть голод и холод, а после спора с отчимом – все, ничего не осталось.

– Вчера, – медленно произнесла она, не глядя на Ратко, – отчим отправил Настеньку ритуал этот проводить. Я не смогла его переспорить.

– И не позволил тебе сохранить пайки? – с невеселой усмешкой уточнил он. – Ну не могу сказать, что ожидал иного.

Он коснулся ее запястья, делясь теплом, и подвинул ей чашку.

– Лучше выпей, пока не остыл.

Маришка обхватила чашку двумя руками, грея пальцы, вдохнула едва уловимый горьковатый запах мхового киселя.

– Ох, Ратко… лучше бы матери оставил.

Он нахмурился и отвел взгляд.

– Я и так многое ей отдаю. Это – самое малое, что я могу сделать для тебя.

Маришка благодарно коснулась его ладони, переплела с ним пальцы. С Ратко было спокойно и надежно, он понимал ее с полуслова, всегда чувствовал ее настроение и – самое главное – с ним она могла быть откровенной, не опасаясь, что он не поймет или осудит. Он разделял ее тихо тлеющее негодование к отчиму, к порядкам, которые он установил, к проповедям о послушании и смирении, которые он читал. Пожалуй, именно Ратко когда-то и заронил в ее мысли семя сомнений, а затем вдумчивыми речами и едкими суждениями вскормил и взрастил его. Иногда ей казалось, что Ратко ненавидит ее отчима, что ненависть эта застарелая, глубокая, как не до конца зажившая рана. Иногда – что он просто уверен, что справился бы с управлением деревней лучше.

Ратко был другом и союзником, которого Маришке так не хватало в семье.

Два года они считались женихом и невестой, вот только долго ли им еще так ходить – не знали.

В последние десятилетия система распределения пайков была до жестокости эффективной: кто не работает, тот не ест. И все чаще и чаще выходило, что у семьи оставался всего один кормилец, а остальные – старики и дети – могли рассчитывать только на его милость.

Когда матушка сошлась со жрецом – с десяток лет назад – Маришка радовалась: голодать не придется! Вдовцы часто сходились, чтоб проще выживать было. Будущее казалось простым и понятным: вот вырастет она сама, вот подрастет сводная сестренка – и заживут они дружно и сыто!

Даже кошмары о смерти отца сниться перестали.

Наивные детские мечты.

Вскоре родилась Аленка, долгожданная, выстраданная, насквозь больная. А следом болезнь подточила здоровье матери – теперь она только и могла, что по дому шуршать, а полноценные рабочие смены сделались ей не по силам. И остались в семье они с отчимом кормильцами. Еды им хватало, конечно – семья жреца жила получше прочих в деревне. Вот только у Маришки появился новый кошмар – что отчим мать и сестру выгонит, если она замуж выйдет. Зачем ему две нахлебницы?

Кошмар не на пустом месте возник – уже видела Маришка, как мучительно погибают от голода те, о ком некому позаботиться. Как уходят за частокол, в царство морозного бога, отдаются на его милость, чтобы хотя бы в последнем сне забыть о голоде.

В глубине души Маришка опасалась, что со временем Ратко найдет себе другую невесту, свадьбы с которой не придется ждать, как от солнца тепла, а о ней забудет. Но время шло, а он по-прежнему оставался рядом, даже в самые темные и холодные минуты даря свет и тепло.

Как сегодня.

Хмурясь, Маришка мелкими глотками прихлебывала кисель, стараясь растянуть его на подольше. Мысли снова вернулись к жрецу, к спору с ним, к пайкам… и времени, которое они могли дать деревне. Подарили бы они шанс отыскать решение всех проблем или только продлили бы агонию?

Маришка запрещала себе даже думать о втором варианте.

Ратко коснулся ее плеча.

– Ты снова как в пурге блуждаешь.

– В мастерских меня ценят за способность полностью сосредотачиваться на цели. – Маришка криво усмехнулась. – Увы, у этого есть и обратная сторона – быстро забыть свою цель я не могу.

Ратко побарабанил пальцами по верстаку, сощурился на мигающую лампочку – скоро перегорит и где брать замену? Предложил, подбирая слова так медленно и осторожно, словно собирал пирамидку из камней и боялся, что она вот-вот развалится:

– Честно признаться, мало кто верит в этот ритуал. Я обсуждал это и с техниками, и с интендантами – никто не решился пойти против жреца. Так они говорят – на деле, думаю, просто струсили. Побоялись что-то менять – а ведь могли бы, если бы выступили все вместе. Но когда все плохо – людям очень страшно, что станет еще хуже.

Маришка отставила чашку в сторону, закашлялась судорожно: кисель разом показался прогорклым и встал в горле комом.

– К чему ты клонишь? – с трудом хрипло выдавила она.

Ратко спокойно встретил ее взгляд, и ей не по себе стало от странной жесткой решимости, горящей в его глазах. Внутри разом все похолодело, словно ледышку проглотила, и теперь тысячи острых осколков расползаются по всему телу.

– Мы оба знаем: все равно станет хуже. Гораздо хуже. Может, уже на нашем веку. Так почему бы не рискнуть?

Он на мгновение отвел глаза.

– Ты – единственная, кто осмеливается хотя бы спорить со жрецом. Единственная, кто может решиться на… большее.

Большее? Язык онемел, словно она льдинку лизнула. Слишком не по себе Маришке было от этого разговора, от этого взгляда Ратко. Даже мысль предательская закралась – а действительно ли она знала своего жениха?

Может, она просто не понимает его? Может, сама себе глупости надумала? И потому спросила самое безобидное, что в голову пришло:

– Предлагаешь нарушить ритуал? – Маришка обхватила себя руками, словно пытаясь укрыться от пробирающего до костей сквозняка. – Еще хватает тех, кто в него верит, и если Настенька вернется в слезах, меня обвиняя, то многих это приведет в ужас.

А ей самой может стоить жизни. Пусть Ратко говорит, что остальные ворчат на старый обряд, на жреца, на необходимость снова урезать пайки – они все равно в него верят. Верят в то, что однажды случится чудо: злой бог станет добрым, придет Весна-Красна, согреет своим дыханием – и обнажатся опушки, и зацветут цветы, и навсегда отступит убийственный мороз.

От такой надежды не отказываются.

– Если и нарушить, то тайно. Я не призываю тебя отнимать у сестры корзину с пайками. Но почему бы не проследить, где она их оставит, и не вернуть тайком на склад?

– И избу согреть, и дрова не потратить?

Ратко кивнул, и Маришка горько усмехнулась, отчетливо ощущая, как изнутри превращается в чистый лед. Лучше бы он и впрямь что-то дурное задумал. Ведь он трусил, просто трусил, как и другие рабочие, о которых он с таким пренебрежением говорил! Ее руками захотел льда наколоть.

Разочарование убило все чувства быстрее, чем мороз – хрупкие саженцы.

Маришка с трудом улыбнулась.

– Рискованная идея, но заманчивая, весьма заманчивая.

Ратко просиял.

– Тогда тебе лучше поспешить, пока следы еще можно различить. Не волнуйся, жрец не узнает, что ты ушла, – я поговорю с остальными, мы тебя прикроем.

Он даже не сомневался, что она согласится. И даже не предложил пойти вместе.

И это ранило сильнее всего.

Маришка кивнула и, больше не взглянув на Ратко, вышла.

Кисель она так и не допила.

* * *

За частоколом начинался другой мир – опасный и запретный. Маришке и прежде случалось выходить в ледяной лес, но никогда еще ей не было так страшно. Словно она пересекла незримую черту, навсегда лишившись права вернуться. Словно шагнула из понятного и обыденного мира живых – в бескрайнюю бесприютную Навь.

Солнце еще не взошло, и горизонт едва окрасился серым. Маришка прищурилась, всматриваясь в сумрачную дымку – днем неминуемо налетит вьюга. Стоит поспешить – иначе вьюга закружит, оглушит и ослепит, и останешься в лесу еще одной снежной кочкой среди деревьев.

У ворот снег был исчерчен следами людей и глубокими колеями колес. Но дальше, к северу, где чернели мертвые деревья, только одна цепочка следов разрывала гладь белизны. Пусть днем метель и заметет все начисто, а все же Маришка старалась след в след шагать. И идти так легче – да и не так страшно.

Маришка выдохнула облачко пара, и оно густым инеем осело на воротнике. Если даже ей здесь не по себе, то каково было Настеньке?

Слева серела стена – высокая и длинная, насколько хватает глаз. Никто не знал, что за ней – она прорезала лес насквозь, и даже самые смелые юнцы старались не подходить к ней. Говорят, стена заканчивается огромными вратами, которые никогда не открываются. Говорят, за вратами живет бог мороза, и стена сдерживает его убийственное дыхание. Говорят, только наследники жреца могут пройти через эти врата – но они, конечно, никому об этом не рассказывают.

Одно Маришка знала точно – близко к стене опасно подходить по весьма прозаичной причине: вдоль нее тянется глубокий овраг, засыпанный снегом и колотым льдом, таким острым, что может насквозь пробить человека. Именно так и погиб ее отец – полез за одним из сорванцов, вытащил того, да сорвался сам. До сих пор, если закрыть глаза, можно увидеть, как дымится на морозе кровь, ослепительно алая на безупречной белизне.

Следы становились все глубже и длиннее, быстро превратившись в неровную борозду – видать, Настенька выбилась из сил и едва переставляла ноги. Под березой, аркой изогнувшейся под тяжестью слежавшихся снежных шапок, она остановилась и долго сидела. Отдыхала, может быть. Или плакала – теряя силы и обжигая щеки быстро замерзающими слезами.

Маришка и раньше думала, что посылать в лес ребенка – жестоко до скрежета зубовного, но только сейчас она осознала, насколько же это действительно… бесчеловечно.

Через несколько часов налетел ветер, швырнул в лицо поземку – первую предвестницу вьюги. Разом и куртка показалась слишком тонкой, и сапоги слишком легкими. Маришка обхватила себя руками, попыталась капюшон поглубже натянуть, да шквалистый ветер раз за разом его срывал. Еще немного – и заметет след Настеньки, и вовсе его не найти будет. Только один ориентир и останется – стена, что так и возвышается над головой, над лесом, а может – и над облаками.

Завыло за деревьями, загрохотало. То ли ветер старые, обледеневшие до корней деревья валит, то ли волчий пастырь снежных волков вывел, по кронам шагает, жертву им подыскивает. Увидит в лесу Маришку, махнет рукой – и налетит вьюжная стая, загонит, клыками в руки-ноги вопьется, по кусочкам растащит, а как пройдет полнолуние, и сама Маришка вьюжной тварью обернется и под частокол выть явится. А ведь в лесу заметить ее просто, темное пятно среди бескрайней белизны, ни за кустом, ни за деревом не спрятаться…

Маришка выдохнула резко, от нового удара ветра руками закрылась. О чем она только думает? Никогда же в эти побасенки не верила и над другими посмеивалась! А вот гляди ж ты, осталась одна в лесу, со стихией наедине, и все самые страшные сказки в голову полезли, только успевай отмахиваться!

Лучше о другом бы подумала: что делать будет, когда метель разыграется и все белым заволочет? Ведь не только след сестры, даже стену разглядеть не получится! Надо сейчас поспешить, сил не жалея, чтоб потом не блуждать в снежной круговерти, все дальше и дальше уходя от любых ориентиров. Ведь должна же она вскоре нагнать Настеньку? Много ли пройдет маленькая девочка, да еще и с тяжелой корзиной? Не может же быть такого, чтобы она, Маришка, шла гораздо медленнее сестры?

Конечно, нагнать Настеньку она не успела. Серая мгла заволокла небо, и утро, едва успевшее светом лизнуть снег меж деревьями, тут же сменилось глухими сумерками. Ветер выл все громче и громче, швырнул в лицо первый ком крупного колючего снега, второй, а потом он повалил без просвета. Снежинки больно жалили лицо, налипали на ресницы, и все труднее давалось глаза разлепить. Словно и лес, и весь мир ополчились против Маришки: ты чужая здесь, ты без разрешения сюда пришла, так умри же, усни под снегом, чтобы никогда больше не проснуться!

Она еще пыталась идти, пока след перед ней окончательно не пропал. Тогда Маришка вцепилась в ближайшее дерево, чтоб ветер не сшиб ее с ног, стиснула зубы. Насколько глупа надежда переждать вьюгу? Насколько ей хватит сил, пока она не начнет замерзать, погружаясь в последнюю дрему?

Маришка прижалась к ледяному стволу, чувствуя, как лютый холод капля за каплей просачивается в тело. Глупо это было: и пытаться переждать вьюгу, и идти одной в лес, в его дикую, неизведанную часть, и вообще – слушать Ратко. Сам-то он в тепле остался.

Постепенно колотивший ее озноб прошел, и вой ветра стал тише и дальше. Снег валил и валил, белым полотном отрезав Маришку от всего мира, словно ничего больше не осталось кроме нее, дерева и бесконечного снегопада. Стало теплее, а все тревоги поблекли и отступили. Все в порядке, сейчас она немного согреется, восстановит силы и пойдет дальше. Конечно, у нее все получится…

И когда в шепоте снегопада Маришка различила насмешливое «Тепло ли тебе, девица?», она поняла, что замерзает.

Вырвать себя из леденящих объятий подступающей смерти оказалось не просто трудно – почти невозможно. Разлепить глаза, сделать шаг, второй. Не упасть. Схватиться за другое дерево, оттолкнуться, сделать два заплетающихся шага до следующего. Надеяться, что она бредет в верном направлении. Надеяться, что не рухнет без сил в сугроб. Надеяться, что придет к воротам.

Надеяться.

Вьюга утихла. Снег все еще валил, но медленно, крупными хлопьями. След замело, но сквозь рябь снегопада различимо темнела стена. Маришка улыбнулась побелевшими губами – не так уж она и отклонилась от пути.

К воротам она выбралась неожиданно для себя. Лес сменился просекой, а серый массив стены – черным пятном грубых створок. Снег перед ними оставался нетронут – пышное, мягкое полотно поверх наста. Маришка не обеспокоилась – все следы Настеньки слизнул снегопад, она еще на рассвете должна была пройти сквозь врата. Пора последовать за ней.

Когда Маришка шагнула из-под сени деревьев, сердце натужно колотилось едва ли не в горле. Стало страшно – намного страшнее, чем во время вьюги. Очень ясно Маришка поняла, что если она постучит во врата, то дороги обратно не будет. Сейчас еще она могла вернуться – просто отступить, побрести домой, коря себя за трусость, но едва коснется врат – уже нет.

Краем глаза она заметила что-то темное – должно быть, обломанный ствол, припорошенный снегом. Не иначе, нутром почуяла неладное, бросилась, спотыкаясь, едва вытаскивая ноги из глубоких сугробов, разгребла снег – и едва подавила вскрик.

Привалившись к огромному пню, на земле сидела Настенька, насмерть вцепившись в корзину с пайками. Снег лежал на ее плечах и голове, покрывал темный тулупчик белым пухом. Не сразу Маришка заметила, что на щеках сестры снежинки все еще тают, а ресницы едва подрагивают.

От паники начали дрожать руки. Что делать? Ее срочно нужно отогреть, напоить теплым, укутать в одеяла – но Маришке не хватит сил дотащить сестру до дома! А привести помощь она не успеет. Пока в голове метались обрывочные, истеричные мысли, руки уже тормошили Настеньку, растирали щеки, дергали – лишь бы она очнулась от смертельной дремы!

– Нет уж, – всхлипнула Маришка, чувствуя, как злость на жреца, на себя, на общую несправедливость мира придает ей сил, – тебя я морозу не отдам!

С трудом она подняла сестру на ноги, закинула ее руку себе на плечо, вытянула корзину из судорожно сжатых пальцев.

– Надеюсь, за этими воротами хоть что-то есть, и сказки о ритуале – не совсем брехня.

Надеюсь. Маришка нервно хмыкнула, понимая, что начинает ненавидеть это слово.

Ей едва хватило сил, чтобы вместе с Настенькой добрести до стены и постучать во врата. Они ответили низким гулом, который отозвался болью в зубах и костях. Несколько мгновений ничего не происходило, и Маришка слышала, как надрывно колотится сердце и с хрипом вырывается дыхание изо рта. Как раз достаточно времени, чтобы пожалеть о своем решении.

Кто вообще может жить за такой стеной? Что, если сказки про злого бога мороза – вовсе и не сказки?

А затем с громким шипением створки разъехались в стороны, открывая темный коридор, усеянный крошечными белыми светляками на полу. Изнутри дохнуло теплом, и Маришка прошептала:

– Ничего, совсем чуть-чуть осталось, потерпи…

Она уже не знала, кого уговаривала – себя или полуживую Настеньку? И когда ей уже казалось, что все, сейчас упадет, чужие жесткие руки подхватили сестру, и Маришка покачнулась от неожиданности. Вскинулась, не зная, чего ждать – помощи или беды? А разглядев нежданного помощника, едва не отпрянула в ужасе.

Наверное, когда-то давно он был человеком, но злое дыхание мороза убило его, выбелив кожу, словно вместе с теплом его тело покинула и кровь. Светлые волосы неровными прядями падали на лицо, но они не могли скрыть, что кожа разошлась местами, открывая блестящий металл, прозрачные трубки и скрученные провода. Он смотрел равнодушно, не в лицо, а чуть в сторону, но Маришка обрадовалась этому. Любой ведь знает, что в глаза замерзшим до смерти смотреть нельзя – за собой утянут.

– Кто ты? – выдохнула она, не зная, то ли благодарить его, то ли с гневным криком вырывать Настеньку из его рук.

– Данная единица исполняет ремонтные и вспомогательные функции. Пожалуйста, огласите цель вашего визита.

Он даже говорил без интонаций, совершенно монотонно и равнодушно, почти без пауз. От него хотелось бежать как можно дальше – чтобы и самой не стать такой же. Дурная все же была идея сюда прийти…

Настенька дернулась на руках ледяного духа, и Маришка устало прикрыла глаза. Нет, не дурная. Теперь у сестры появился хотя бы крошечный шанс на возвращение, а без нее Настенька так и осталась бы вечно спать под снегом.

Тяжело сглотнув, Маришка ответила четко:

– Мы пришли, чтобы провести ритуал. – И кивнула на корзину, которую так и не выпустила из рук.

Ледяного духа ответ удовлетворил, и он кивком велел следовать за ним. Мелькнула малодушная мысль сбежать домой, вместе с пайками, прочь из этой обители холода и смерти, но Маришка отогнала ее.

Внутри было светло и жутко. Маришка никогда не задавалась вопросом, как выглядит царство бога мороза, но сейчас, шагая вслед за жутким провожатым, понимала: только так оно и может выглядеть. Гладкие белые стены, скучные и пустые, ровный свет, почти не дающий теней, все освещающий, но не греющий. Высокие потолки, под которыми с тихим гулом проносится ветер. Место чуждое и запретное для всего живого.

– Кто из вас должен осуществлять процедуру общения с искусственным интеллектом?

Маришка вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и не сразу разобрала суть вопроса. Да и не мудрено – ледяной дух говорил странно, используя незнакомые и непонятные обороты. Но общая суть угадывалась.

– Моя сестра. – Она кивнула на Настеньку. – Это ее испытание.

Он взглянул на девочку, лежавшую у него на руках, и неподвижное лицо едва дрогнуло, словно его омрачило сострадание. А может, показалось просто.

– Данная единица окажет посланнице необходимую медицинскую помощь. При наличии общего генетического кода вы можете ее заменить для исполнения процедуры.

– Мы не родные, – сухо ответила Маришка, и больше дух ни о чем не спрашивал.

Он привел ее в просторную комнату, посреди которой стояло нечто, напоминающее огромный и прозрачный кристалл льда, и, только коснувшись его, Маришка поняла, что это стекло. После жгучего мороза, лютующего снаружи, оно казалось почти теплым. Дух стянул с Настеньки платки и шубу, оставив на ней только платье – нарядное, из крашеной шерсти, вышитое атласом и бисером. Уложил внутрь стеклянного короба и воткнул в ее руки прозрачные трубки. Если бы не его действия, очень медленные и бережные, Маришка уже накинулась бы на него, не позволяя вредить сестре.

Но, похоже, непонятное колдовство пошло Настеньке на пользу. Постепенно ее лицо порозовело, а дыхание стало ровным и глубоким. Ледяная хватка последнего сна медленно разжималась, выпуская ее на свободу.

Пока Маришка завороженно наблюдала, как оживает ее сестра, дух подхватил забытую корзину с пайками и собрался унести ее. Маришка едва успела преградить ему путь.

– Зачем ты забираешь еду?! Она часть ритуала.

– Верно. Данная единица проведет анализ предоставленных образцов и внесет в каталог для выведения статистики изменения питательных свойств за определенный период времени.

– Что? Но… зачем? – растерялась Маришка. – Разве еда не богу мороза предназначается? Разве это не угощение, чтобы его умилостивить?

Он наконец взглянул на нее, внимательно, пристально, и снова Маришке почудилось, что на равнодушном лице мелькнула тень иного чувства – то ли удивления, то ли раздражения. Ледяной дух отставил корзину в сторону и жестом предложил Маришке сесть.

– Что вам известно о процедуре общения с искусственным интеллектом и причинах, которыми была вызвана ее необходимость?

* * *

Маришка слушала его, пока Настенька приходила в себя. Слушала долго и внимательно, как сказку в самую темную ночь. Вот только то, что рассказывал дух, было куда страшнее любой сказки. Он говорил, что раньше – давным-давно, много поколений назад – удушливый жар грозил иссушить землю, лишить ее жизни. Испарялись реки, высыхали озера и сгорали леса, плодородные земли обращались в пустыни.

«Климатическая катастрофа», так это назвали. Предки пытались искать спасения, но смогли только создать искусственный разум, управляющий погодой – чтобы он восстановил привычный круговорот времен года, пусть даже спустя десятки и сотни лет после смерти своих создателей. Следить за процессом должны были потомки старшего из ученых – и они приходили к искусственному разуму раз в десятилетие, приходили, чтобы ответить на его вопрос, чтобы тот продолжил свою работу.

Конечно, дух рассказывал больше. И про «прорехи в озоновом слое», и про «комплексы подземный станций», и про «космические спутники». Вот только Маришка осознавала: все это за пределами ее знаний. За пределами знаний любого из жителей деревни.

Но страшнее всего было другое.

– То есть, – медленно переспросила она, уже без опаски глядя в неподвижное лицо духа, – бог мороза должен был спасти нас от испепеления, но в итоге устроил вечную зиму?

– Это не его выбор, – педантично поправил дух. – Он ничего не решает сам, только следует указам.

Маришка нервно рассмеялась.

– Указам и дальше нас морозить? А ты? Раз ты все время здесь, почему ты сам его не остановил? Или ты тоже считаешь, что снаружи – это сказочное пекло, о котором ты рассказывал?

– Данная единица не обладает правом доступа к ядру искусственного интеллекта. – И неподвижное прежде лицо духа явственно омрачилось сожалением. Словно он и впрямь хотел бы все исправить, да не мог.

Маришка отвела глаза, нервно покусывая губы. Странно, до чего же странно было верить его словам! Неужели правда, что злой бог мороза, которого все так боялись и ненавидели, которого надеялись умилостивить и даже не поминали по имени, чтобы не разгневать ненароком – сам безвольный слуга их предков?! Весь мир, в который Маришка верила, теперь таял, обнажая за слоем льда что-то до безобразности нелепое.

– Но почему никто не приказал ему остановиться? – почти бессильно выдохнула она. Почему и ее отец, и его предки, один за другим, велели ему продолжать?

Она не ждала ответа, но через минуту тягостного, неуютного молчания дух ответил ей, так же тихо:

– Данная единица считает, что ты с большей вероятностью разберешься в очевидных мотивах своих соплеменников.

Маришка хмыкнула. Да в чем тут разбираться? В одном дух был прав: все до глупости очевидно. Просто минуло слишком много лет. Просто о прошлом забыли, утеряли бесценные знания, что о самом искусственном разуме, что о технологиях, которые его окружали. Просто память о контролирующей процедуре превратилась в ритуал, который повторяют, повторяют и повторяют по заведенному порядку, уже не осознавая его смысла.

Ведь так проще.

– Неужели никто из тех, кто приходил раньше, не говорил с тобой? Неужели ты никому больше этого не рассказывал?

Дух качнул головой – почти по-человечьи.

– Ваши предшественники избегали даже смотреть на данную единицу. Предположение: они боялись.

За тонким стеклом заворочалась Настенька, и дух поспешил вытащить из нее трубки и выпустить ее. Поймав испуганный взгляд сестры, Маришка твердо сказала:

– Ты замерзала почти у самых ворот. Я… присматривала за тобой и потому успела тебе помочь. – Она слегка покривила душой, и сама едва не поморщилась от своих же слов. – Ты уже внутри обители бога. Остался только ритуал.

Настенька, дрожащая, испуганная, огляделась быстро и неуверенно кивнула. И ей решать судьбу всей деревни? Да и всего мира? Маришка понимала: если Настенька ответит так, как того требует ритуал, то через десять лет уже никто сюда не придет – некому будет приходить. Но как ее убедить нарушить наказ жреца? Она слишком мала еще и – что гораздо хуже – слишком послушна отцу. Она не поверит в рассказ духа, просто не поймет его.

Маришка кусала губы, ломая голову над этой задачкой, пока шагала вслед за духом и Настенькой по коридорам. У массивных серых дверей сестра оглянулась, помялась и пробормотала, пряча глаза:

– Спасибо, что была со мной, что спасла… но дальше тебе нельзя, я должна одна…

– Присутствие посторонних не противоречит процедуре общения с искусственным интеллектом, – размеренно произнес дух, и Маришка взглянула на него с благодарностью. – Прецеденты уже были.

Настенька закусила губу, но спорить не стала. Она вообще не умела свое мнение отстаивать. Да и было ли оно у нее, или только проповеди и внушения отца, сковавшие ее ледяной коркой?

Она приложила руку к углублению в стене и слегка вздрогнула, когда в ее кожу впилась игла, забирая кровь. Спустя пару долгих мгновений красная лампочка под потолком сменилась зеленой, и двери плавно разъехались в стороны.

Внутри оказалось… жутко. Даже для Маришки, уже вроде привыкшей к здешним техническим чудесам, этот зал казался наполненным магическим сиянием. Множество огней, текущих по стенам, огромные экраны, по которым скользят бесконечные надписи, резкое холодное мерцание ламп на массивных колоннах.

Едва Настенька шагнула внутрь зала, на самом большом экране загорелась снежинка из прозрачного зеленоватого льда, повернулась вокруг своей оси пару раз и сменилась несколькими строчками текста. Маришка прищурилась – в деревне никто не знал этого языка. Все буквы вроде знакомые, да только складываются в непроизносимую нелепицу.

Настенька замерла, огляделась беспомощно, словно ждала, что из глубины зала выйдет к ней старик в тяжелой шубе, с ледяным посохом, посмотрит на нее глазами глубокими и жуткими и спросит… Маришку прошиб озноб. Она не знала, что бог мороза, существуй он на самом деле, спросил бы у сестры. Но она догадывалась, что она ответит.

В насмешку обожгло воспоминание: жалящая, секущая вьюга, пробирающий до костей холод, тело, онемевшее и непослушное – и шепот на грани сна и бреда. «Тепло ли тебе, девица?»

– Отец велел тебе ответить, что все хорошо и тепло, ведь так? – едва разжимая губы, спросила Маришка, и Настенька сжалась вся, как зверек перед неминуемым ударом.

– Откуда ты знаешь?

Маришка улыбнулась, криво и невесело.

– Потому что это неправильный ответ. Даже больше – глупая и бесстыдная ложь.

– Нет! – Настенька вскинулась, даже глаза заблестели – она и впрямь верила в истинность слов, вложенных в нее отцом. – Ты не понимаешь! Весь обряд – он о послушании и смирении! О нашей стойкости, о том, что даже перед лицом лютого холода мы остаемся вежливыми и покорными! Если… если я отвечу другое, он разгневается и всех нас заморозит…

Она даже говорила словами отца, его проповедями. Если попытаться объяснить ей, что не может бог мороза разгневаться, что нет у него ни воли, ни чувств – она просто не услышит этого, не поймет и не поверит. Не захочет верить. И как найти верные слова, как убедить ее?

Маришка взглянула на ледяного духа, и ей почудилось, что в его глазах мерцают понимание и надежда. Или она очень хотела в это верить.

– Послушай, – медленно подбирая слова, заговорила она, остро чувствуя, что сейчас все зависит от нее, от того, сможет ли она переубедить сестру. – Мы привыкли к морозу, привыкли, что даже в избе у печи нужно кутаться в платки и кофты, чтобы не мерзнуть. Мы привыкли, приспособились, вытерпели. Мы уже были покорными и послушными – много, много лет. Но никто не смилостивился над нами. Так может, мы все делаем неправильно? Ведь никто уже не помнит, как возник этот обряд…

«А если я расскажу, решат, что рехнулась».

Настенька колебалась, ежилась зябко в платье, нервно терла покрасневшие пальцы. Ей все еще было холодно. И Маришка совсем тихо добавила:

– Тепло приходит только перед смертью, когда бог своим дыханием твою кровь леденит. Ты же и сама это знаешь, ты же чуть не замерзла. Разве только тогда тебе не было тепло?

Она вздрогнула, дернулась как от удара и, едва шевеля губами, прошептала сдавленно:

– Да… только тогда и было.

Словно дождавшись знака, ледяной дух шагнул к экрану и зачитал текст, ровно и без эмоций. От механического холода в его голосе Маришку передернуло.

– Прошу предоставить контрольную информацию о текущем состоянии климата.

Настенька снова дернулась и зажмурилась и не видела уже, как с одинаковой надеждой на нее смотрят и Маришка, и ледяной дух. Она набрала воздуха в грудь, и в этот момент Маришке показалось, что она сама забыла, как дышать.

– Холодно! – Так и не открыв глаза, почти выкрикнула Настенька и обхватила себя за плечи. – Очень холодно!

И шепотом добавила:

– Что же я батюшке скажу?

Маришка судорожно выдохнула и шагнула к сестре, прижала ее к себе.

– Ничего не говори. Они потом поймут, что ты всех нас спасла.

* * *

У открытых ворот Настенька замялась, с затаенным ужасом глядя на гладкое полотно снега. Новая метель слизнула все недавние следы, запорошила лес, до блеска отполировала небо, и оно теперь блестело насыщенной синевой над высеребренными деревьями. Она оглянулась на Маришку, но та покачала головой:

– Я останусь. Может, твоих детей и внуков еще переубеждать буду.

Сердце сжала тоска по матушке и Аленке, но Маришка только сильнее зубы сжала. Отчим – порядочный человек, он их не бросит.

Кто-то же должен создать новые сказки и легенды, в которых воспевать будут не слепое смирение и ложь из страха обидеть, а правдивость. В деревне к ним пока еще не готовы, но ничего, Маришка расскажет их тем, кто придет сюда после Настеньки, и те, кто боялся говорить с ледяным духом, прислушаются к ней.

Маришка верила в это. Верила, что новые сказки, ее сказки, останутся навсегда.

Ведь теперь надежда все-таки есть.

Надя Сова

Косточки-колючки

По мотивам сказки «Крошечка-Хаврошечка»

Пламя было повсюду. Охватило барную стойку, облизало кофемашину. Время стремительно утекало и тратилось на бесполезную панику. Не получалось вернуться обратно в подсобку, чтобы забрать документы. Как это вообще случилось? Почему огонь распространился так быстро?

Мила была на перерыве в подсобке, когда услышала крики в зале. Выбежала на шум и в ужасе застыла. Кажется, гореть начало этажом выше. Пламя охватило сначала потолок, потом по стенам перешло на декоративные полки. Как его не заметили? Огонь ревел, заглушал все мысли, отключал мозги. Что делают в таких случаях? Бегут? Спасаются? Помогают другим?

– Аглая! – голос сорвался.

Где-то в зале была старшая смены, подруга, опора и поддержка. Мила пыталась рассмотреть ее сквозь дым. Закашлялась, поняла, что еще немного, и искать нужно будет уже ее саму. На улице столпились люди, орали сиренами машины пожарной бригады и скорой помощи. Только сейчас Мила оценила масштаб трагедии – огонь охватил все здание. Где подруга? Где Аглая?

Словно в ответ на этот вопрос из густого дыма показалось несколько человек, они несли носилки. Мила узнала лежащую на них старшую смены. Лицо девушки обгорело, рабочий фартук был похож на обугленное решето. Скорая взвизгнула сигналкой и увезла Аглаю так быстро, что Мила не успела даже подойти к подруге. Но того, что она увидела, уже хватило, чтобы начать переживать за нее. Аглая очень заботилась о своей внешности, мечтала работать моделью. И были все данные, были договоренности, даже первые проекты, которые удавалось совмещать с учебой и работой в кофейне. Теперь вместе с лицом сгорели мечты Аглаи о карьере модели – такой вывод сделала для себя Мила.

В том пожаре сгорели не только мечты подруги, но и все документы Милы. Она хранила их в шкафчике для персонала, который так удобно запирался на ключ и выглядел надежнее расшатанных тумбочек в общаге. Только теперь все надежно спрятанные документы превратились в пепел. От такого жара все шкафчики покорежило, не спасли ни металлические стенки, казавшиеся такими прочными, ни замок.

Все крепче становилось ощущение, что сгорела вся жизнь. Ничего не осталось.

– Вот бы стать коровушкой, – прошептала себе под нос Мила.

Эта фраза появилась еще в детстве. Однажды она вернулась домой после школы в слезах – мальчик, который очень нравился, высмеял ее, выставил полной дурой перед всем классом. Мать не поддержала, сказала, что Мила сама виновата, надо было постоять за себя. Было стыдно, очень стыдно за то, что она такая слабая и никчемная. В тот день, а затем и в другие подобные моменты Мила бежала в яблоневый сад за домом, садилась на старенькую лавочку среди деревьев и просто смотрела, как летают вокруг яблонь пчелы. Там же стояла старая ржавая труба, оставшаяся от какого-то забора. На ту трубу кто-то насадил старый коровий череп. Местные дети очень боялись его, поэтому не подходили к лавочке, а Мила любила этот уголок спокойствия. Коровий череп висел рядом, не пугал, лишь слушал причитания девочки, как несправедлива к ней жизнь.

– Вот бы стать коровушкой, – сказала однажды Мила и ярко представила себя той самой коровой на лугу.

Вот она пасется среди Альпийских гор, жует траву, фермеры заботятся о коровке. А из молока делают вкусную шоколадку, прямо как в рекламе. И никаких забот, никаких тревог, никаких одноклассников, которые портят жизнь. Лишь горы, зеленая трава и полная свобода.

Мила сидела среди яблонь и рассказывала это все коровьему черепу.

– Хочешь, я сделаю тебя коровушкой?

Девочка тогда чуть не упала со скамейки от неожиданности.

– Кто это сказал? – Она заозиралась, ожидая увидеть кого-нибудь из своей школы, гадкого шутника, который пришел портить ей жизнь даже тут, в место полного покоя, или его дружков, что попугаями повторяют каждую шутку, а потом резко превращаются в гиен.

– Это всего лишь я, – голос шел со стороны коровьего черепа. – Хочешь, я сделаю тебя коровушкой? Будешь ходить, траву щипать, и будут вокруг тебя фермеры ворковать, заботиться. А я вместо тебя пойду в школу, буду терпеть нападки твоих друзей.

– У меня нет друзей, – насупилась Мила.

Предложение черепа звучало очень заманчиво. Стоило согласиться, но что-то останавливало девочку. Будто надо еще немного подумать, прежде чем становиться коровушкой.

– Ты подумай, Милочка, – прошептал череп. – Жизнь коровушки спокойна и беззаботна, а у тебя еще уроки не сделаны.

– Я подумаю, – пообещала Мила. – Обязательно!

Эта мысль не отпускала долго. Коровушке не надо сдавать экзамены и поступать в институт. Коровушке мать не будет рассказывать, как важно устроиться на хорошую работу и помогать семье. И нет никаких проблем у коровушки. Может, стоит согласиться?

* * *

– Помогите, бабушка, нет мочи так жить. А руки на себя наложить боязно. Только вы мне помочь можете.

Старые руки мягко коснулись рукава, притянули к себе, усадили на лавку. Молодая женщина пришла не от хорошей жизни, никто просто так сюда не приходит.

– Давно носишь? – шепотом спросила бабка.

– Скоро рожать, – голос женщины дрожал. – Мне страшно, бабушка, двое мертвыми родились. Помоги сохранить дочку.

Бабка медленно кивнула, прошамкала беззубым ртом что-то себе под нос, медленно отошла за печку, вернулась. В руках она держала кусочек черствого хлеба и горшок с молоком.

– Уговор такой. – Бабка говорила шепотом, женщине приходилось сильно напрягать слух, чтобы ее услышать. – Девочка родится здоровой, будет хорошо расти. Но когда ей исполнится семь лет, я приду за твоей душой. Такова будет плата за жизнь ребенка.

– Я согласна, – в слезах воскликнула женщина, даже не думая. – На все согласна, лишь бы жила моя крошка.

– Закрепи свое слово на крови. – Бабка протянула нож и горшок. – Хлеб в молоке с кровью размочи, протри им пороги, чтобы душа ребенка смогла прийти. А остатки вылей на холм возле дома. Там будет место, где я возьму с тебя плату.

Женщина дрожала, нож в руке ходил ходуном, ей не хватало смелости, чтобы порезать ладонь и отдать немного своей крови молоку. Бабка покачала головой, крепко схватила молодую руку и резко полоснула лезвием. Кровь хлынула в горшок, окрасив молоко в грязно-коричневый. Женщина прижимала к груди окровавленную руку, другой гладила круглый живот. Бабка-шептуха обещала исполнить уговор. Семь лет – долгий срок. Лишь бы с дочкой все было хорошо. А там жизнь покажет, может, и не надо будет никакой долг отдавать.

* * *

Мила сидела в своей комнате в общежитии, смотрела на пустую кровать Аглаи. В голове было пусто. Подруга в больнице, что там с ней, неизвестно. Документы сгорели. Можно сказать, жизнь сгорела, осталась там, среди пепелища. А была ли жизнь вообще? Мила покосилась на маленькое зеркальце на столе. Если жизнь и была, то до пожара. Когда можно было окутаться ароматом кофе и не думать, что снова пересдача. А значит, можно лишиться стипендии. Лишь бы мать не узнала, а то снова будет причитать, мол, дочь только и делает, что деньги клянчит, а лучше бы нормальную работу нашла – Миле не хватало на жизнь даже с работой в кафе. Мать вообще всегда причитала, были то достижения дочери, или наоборот провалы. Мила привыкла, что каждое ее действие обесценивалось, подвергалось критике. А значит, зачем вообще стараться?

Аглая бы не согласилась, но ее не было рядом. Была лишь пустая кровать и пепелище. Запах гари до сих пор стоял в носу.

– Вот бы стать коровушкой, все проблемы за коровушку решают, помогают ей. А ты ходишь, травку жуешь. И из твоего молока делают шоколад, – вспомнила Мила свою детскую фразу.

– Давай меняться? – в голове прозвучал знакомый голос, перед глазами сразу возник образ черепа на ржавой металлической трубе. – Я буду жить твою сложную никчемную жизнь, а ты станешь коровушкой, и все печали и тревоги уйдут.

Мила замерла. Сколько раз ей являлся этот голос, шептал и предлагал обмен. В детстве казалось, что это все выдумка, что голос она придумала сама себе. Но он звучал в голове все настойчивее. Отпустил, только когда Мила поступила в институт и уехала из своего города. Тогда казалось, что жизнь наконец-то становится желанной, той, к которой она стремилась. Что мать наконец-то перестанет чайной ложечкой выедать уверенность и душу.

И вот, все сгорело.

Голос звучал так заманчиво. Хотелось согласиться, ведь нет ничего сложного и страшного в том, чтобы обменяться жизнями и прожить чужую.

– Когда окончательно решишься, – прошептал голос, – вернись домой, испачкай меня своей кровью. Обмен случится. А до того момента я просто буду рядом.

Мила готова была ехать домой хоть сейчас, но куда без документов податься. Что же делать?

За дверью послышался грохот ведер и тихий недовольный голос. Пришла уборщица мыть этаж. Мила ее всегда избегала, студенты рассказывали жуткие байки про эту бабку, мол, что у нее три глаза, что она ведьма. Что всю жизнь проработала уборщицей, от того такая кривая и злобная. Проверять эти истории не хотелось, надо было быстро уходить, чтобы не пересечься с бабкой. Мила сползла к кровати, натянув обувь и двинулась к двери.

Та открылась, и первой в комнату метнулась старая серая тряпка, разбрызгивая по полу грязную воду.

– Ох, Милочка, а ты чего тут одна? – Мила ожидала услышать скрипучий голос старой ведьмы, а услышала приятный мягкий говор и искреннее участие.

Бабка была одета в рабочий халат, волосы повязала белым платком в мелкий цветочек, концы которого обмотала вокруг шеи. Она не выглядела сгорбленно, однако ее голова склонилась вперед под тяжестью лет и слегка подрагивала.

– Хочу побыть одна, – призналась Мила, отступив от двери – в первую очередь, чтобы не прилетело по ногам снующей противной тряпкой.

– Оно и верно, после такого страха-то!

Бабка елозила шваброй по полу, размазывая мутную воду и оставляя мыльные разводы.

– Иногда надо дать себе отдохнуть, чтобы потом с новыми силами продолжать путь, – бабка плюхнула тряпку в ведро, выполоскала и снова намотала на швабру.

– Мне кажется, у меня не осталось сил на свой путь, – отозвалась Мила. – Вот бы стать коровушкой.

Бабка озадаченно посмотрела на Милу, и та поняла, почему про пожилую уборщицу придумывают жуткие байки. Она думала, что такое бывает только в телевизоре, в жизни не встретишь. На Милу вопросительно уставилось три глаза. Точнее, три зрачка. Правый глаз у бабки словно раздваивался, один зрачок наезжал на другой. Мила снова захотела сбежать, спрятаться подальше от уборщицы.

– Кто мало видел, тот много удивляется, – покачала головой бабка, реакция Милы явно не укрылась от нее. – Я, может, и слепа на один глаз, да вижу, что ерундой ты маешься, деточка.

– Вам легко говорить, – огрызнулась Мила, – не у вас сгорела вся жизнь.

Бабка засмеялась, уронила тряпку в ведро, кряхтя подняла ее и вытерла ладонью выступившие слезы.

– Знала бы ты, как часто у меня жизнь сгорала. И ничего, прожила ее так, что вспомнить не стыдно.

– И теперь полы натираете, – не поверила Мила.

– И это мой выбор. – Бабка продолжила елозить шваброй. – Люблю это место, мне приятно сюда возвращаться, приятно тут наводить чистоту. А ты что любишь?

Мила пожала плечами. Она никогда об этом не думала. Все ее мысли занимали страхи и переживания, что жизнь ее бесполезна, а сейчас так вообще кончена. Она не знала, чем будет заниматься, когда окончит институт, что ей на самом деле приносит удовольствие. Страшно было даже подумать о возвращении домой с пустыми руками.

– А про документы, – бабка закончила с полом и снова скинула тряпку в ведро. – Сходи в полицию или в «Мои документы», начни хоть с этого. Что толку сидеть и жалеть себя? Это не поможет. Да и коровушка – животное безвольное, куда ее приведут, там и будет щипать траву.

С этими словами бабка вышла из комнаты и стала греметь ведром дальше по коридору. Ее слова не убедили Милу, но заставили задуматься. С какой нежностью бабка говорила о своей работе! Для Милы мыть полы было бы огромным жизненным провалом. В ее картине мира люди по своей воле на такую работу не устраиваются. Хуже только быть безработным.

– Если не хочешь быть уборщицей, поезжай домой, меняться, – напомнил о себе голос.

– Документы сделаю и приеду, – пообещала Мила.

* * *

Деревня волновалась. Во всех домах знали, что живет среди них ведьма. Все семьи ходили к ведьме за советом, отваром или нужным шепотом. Все знали, что ведьма приносит своим богам жертвы. Они сами несли эти жертвы, чтобы ведьма могла помочь. Приносили курочек, приводили коз, если ситуация была сложная. Забивали для ведьмы порося, отдавали урожай. Все, лишь бы проблемы, которые нельзя было решить силой и упорством, уходили. Но у всего есть предел.

Деревня возмутилась, когда ведьма запросила за свои услуги душу и без нее отказалась лечить воина, потерявшего руку. Шептуха в тот день только пожала плечами и сказала, что не хватит ей коровы, чтобы вернуть человека. Он при смерти, а значит, за жизнь человека надо отдать другого человека. На такое деревня не готова была пойти. И воин умер.

Деревня не простила. И стали жители друг другу рассказывать, что не в первый раз просит ведьма душу за душу. Были и те, кто соглашался на такой обмен. Кто отдавал себя и сгорал за полгода, расплачиваясь с шептухой.

Молодая женщина, недавно родившая первого в своей жизни здорового ребенка, боялась, что люди узнают – она тоже договорилась с ведьмой на обмен. Боялась, что, если обмен не состоится, ребенок погибнет.

– Крошечка моя, – плакала женщина над колыбелью, – пусть уберегут тебя светлые боги от напастей. Пусть материнская кровь защищает от дурного глаза. Спи, моя крошечка, не тронет тебя ведьма.

Оплакали в деревне воина, забыли тот случай, снова стали ходить к ведьме за советом. Людская память короткая, а если что помнить не хочется, то еще быстрее забывается. Шептуха ловко уводила разговор в сторону, подсказывала советом. Меньше стала брать жертв. Люди решили, что она так замаливает совесть свою, зашептывает душу воина, которому не помогла.

Время шло, дочка росла. Минула пятая зима. Женщина все меньше думала о долге перед ведьмой, все больше растворялась в ребенке.

Темные времена имеют особенность возвращаться и становиться еще чернее. Год выдался неурожайным, все чаще совершали набеги тати[1]. Против разбойников объединились все дома, даже маленькие дети помогали, поднимали тревогу, когда видели татя недалеко от деревни.

Матушка однажды попросила Крошечку воды принести, и девочка с радостью согласилась. Ходить за водой ей было интересно, ведь по дороге можно встретить соседских собак, посмотреть, как отец ведет корову на водопой. Если повезет, то побегать с другими детьми и послушать от них новые байки про страшную ведьму. Одного Крошечка понять не могла, почему ведьма страшная, а все всё равно ходят к ней за помощью? Неужели только она может избавить от бед? Как-то Крошечка набралась смелости и подошла поближе к дому ведьмы, однако там никого не было. Но чувство возникло, что ведьма стоит где-то рядом и наблюдает. Крошечка быстро-быстро бежала домой, лишь бы не случилось чего.

В этот раз ей не встретились ни собаки, ни дети. Улица словно вымерла, стояла пустая. Но слышалось ворчание животных за заборами, а значит, в деревне жизнь шла своим чередом. Это успокоило. За водой надо было идти к старому колодцу, где огромный журавль вытягивал ведро, полное ледяной воды. Год назад Крошечка не могла поднять это ведро, веса не хватало, как на журавле ни повисай. А теперь ей просто надо было как следует навалиться, и тогда старое дерево заскрипит, поднатужится и поднимет ведро. Воду из того ведра Крошечка перельет в свое и потащит его домой, стараясь не облиться.

Возле колодца стояли люди. Крошечка не могла понять, с какого двора эти крепкие мужики, и почему они так странно общаются с шептухой? Если в деревне все в глаза бабке смотреть боялись, то эти приказывали ей, словно та им прислуга какая. А ведьма лишь ниже склоняла голову.

Один из мужиков поигрывал топором и случайно уронил его. Стоявший рядом грубо ругнулся, остальные заржали.

– Это же тати, – дошло до Крошечки, и в этот момент они все повернули головы к девочке.

Бросить все и бежать – так учила матушка, если с Крошечкой опасность приключится. Так и сделала Крошечка – со всех ног побежала к дому.

– Ведьма татям помогает! – кричала девочка, боясь, что сейчас ее настигнут, и никто не услышит.

На звонкий голос Крошечки вылетела огромная собака и бросилась на чужаков. Местные стали выходить из домов, вооруженные, кто чем. Вылетела со двора матушка, выставив перед собой ухват.

– Ведьма татям помогает, – прошептала Крошечка обступившим ее людям.

И если души деревня готова была простить, души ради своих просились, то предательство – нет, не простила.

Толпа двинулась к дому ведьмы. Та стояла, ждала их возле ворот.

– Объяснись! – крикнул ей староста.

Они все еще надеялись услышать от нее оправдания. Не могла бабка, которая лечила всю деревню многие годы, так легко всех предать.

– Мне нечего тебе объяснять, – ответила шептуха.

– Предатель!

Слово камнем полетело в ведьму, упало рядом. Та посмотрела на него. От клейма предателя ей не отмыться. Улыбнулась – она с ним согласна. Второй камень был брошен в тишине, задел ведьмино плечо. Старуха отшатнулась, зло посмотрела в толпу и метнулась к дому.

– Детей по домам, остальные за мной, – велел староста.

Крошечка не видела, что происходило дальше, слышала в разговорах ребят, что ведьму выкурили из ее дома, вытолкали на пустырь, а там забили камнями. Ведьма молчала. Лишь один раз она вывернулась, выгнулась дугой, напугав мужиков, и громко, захлебываясь кровью, закричала:

– Все равно за долгом приду!

А после испустила дух. Ее тело закопали там же, подальше от деревенского кладбища, чтобы не оскорблять костями предательницы память предков.

– Собаке – собачья смерть! – сплюнул под ноги староста и велел расходиться всем по домам.

В ночь, когда убили ведьму, родился теленок.

* * *

Вещи собраны, билеты куплены, осталось собрать в поезд еды, и можно спокойно ехать на вокзал. Перед каждой поездкой Мила дико нервничала. Перепроверяла билеты, новые документы, пересобирала сумку. Учеба закончилась, надо было возвращаться домой и думать, что делать дальше. В голове еще всплывал тот жуткий пожар и ощущение выбитой из-под ног земли. Сейчас земля будто стала рыхлой, расползалась под тяжестью тела. Ушла уверенность в завтрашнем дне. Горизонт планирования сузился до десяти минут. Что дальше? Мила пробовала ходить на собеседования, но все их провалила. Она никому не нужна, бесполезно потратила время на учебу. Ее ничего не интересовало. Она не знала, «кем станет, когда вырастет». Проторенная тропинка вывела к перепутью.

Аглая после того пожара так и не вернулась в общежитие. Мила не знала, что с подругой, а выяснять боялась. Если Аглая сама ей не написала, значит, не стоит навязываться, наверное, подруге не до того. Ходили слухи, что она потеряла глаз, отчислилась, и чем теперь занимается, неизвестно. В целом жить без друзей было привычно, Мила недолго ощущала их поддержку и заботу – только пока училась в институте.

Мила сидела, смотрела на собранные вещи и думала, что теперь делать. Денег осталось только на дорогу, на работу не берут, жить негде. Учеба закончилась, а значит, из общежития выселяют. На съем квартиры, даже в самом дрянном районе, денег нет. А дома старые знакомые будут осуждать, что не задержалась в большом городе, вернулась в родное захолустье. И больше всего будет переживать мать. Отец пару раз вздохнет, махнет рукой. Но мать, она будет ковырять нутро, вкладывая чувство вины.

– У коровы такой проблемы не было бы, – подумала Мила. – У нее и хлев есть, с сеном, и кормят по расписанию. А тут даже на лапшу надо набирать мелочь по карманам, еще не факт, что хватит.

«Приезжай, будем меняться». – Знакомый голос, знакомое предложение, осталось только до дома добраться.

– Еду я, – проворчала под нос Мила и вышла из комнаты.

– Хорошей дороги! – услышала она вслед.

Та самая уборщица стояла в конце коридора и улыбалась. Мила неуверенно подняла руку и помахала. Издалека было не видно, но она знала – уборщица смотрит на нее и тем самым глазом, будто видит самую суть.

– Помни, милая, – сказала старая женщина, – жизнь ровно такая, какой ты хочешь ее видеть.

Мила кивнула и пошла на выход из общежития. Больше она сюда не вернется.

До вокзала добралась без проблем, быстро нашла в расписании свой поезд и села ждать. Мила не любила вокзалы, они у нее ассоциировались с бездомными, неприятными запахами, карманниками и огромными сумками. Воров она ни разу не встречала, а вот бомжей видела постоянно. В этот раз на вокзале тоже шатался неприятный на вид тип, которого Мила сторонилась, как могла. Вроде от него не разило, но волосы были сальными, а вещи выглядели так, будто их сначала жевали, а потом надели. Тряпка трехглазой уборщицы была на вид и то приятнее.

«Не дай бог в один вагон с ним попасть», – поморщилась Мила и поспешила к поезду.

На посадку собралась очередь, и вроде среди толпы мерзкого мужика Мила не увидела. Можно расслабиться. Мысли вернулись к насущным проблемам. Денег всегда не хватало, а теперь так их не стало вообще. Раньше можно было рассчитывать на стипендию. Не повышенная, но хоть такая. А без стипендии и работы – ложись и помирай. Однокурсники давно нашли себе дополнительный заработок. Кто-то занялся репетиторством, кто-то открыл свой маленький бизнес. Откуда у них было столько времени и сил? Мила с трудом с учебой успевала, не говоря уже о путешествиях и дополнительной работе. После пожара в кафе устроиться в другое место не удалось. Казалось, куда проще для студента – иди в общепит или в торговлю. Но даже туда Милу больше не взяли.

Мила заняла свое место в купе, убрала сумку и уставилась в окно. Надо доехать до дома. А там… там видно будет. Всегда можно согласиться на обмен и стать коровушкой.

– Добрый день, мы с вами соседи, получается.

Мила повернула голову и чуть не застонала. Тот самый мужик стоял рядом, держал в руках жеваную распечатку билета, и место его было напротив Милы.

Она что-то невнятно буркнула и отвернулась к окну, задержав дыхание. Отлично, теперь всю дорогу придется ехать рядом с этим типом. Как бы не задохнуться.

Сосед был тихий, периодически виновато смотрел на Милу, грустно вздыхал и ничего не говорил. Надолго задерживать дыхание не получалось, начала болеть голова, и пришлось смириться, что ехать до самого дома придется рядом с вонючкой. Мила шумно вдохнула, ожидая получить приступ тошноты, но ничего подобного не произошло. В поезде пахло лапшой, кондиционером для белья и крепким чаем. Человек, который по всем признакам походил на бездомного, не вонял. Мила удивленно посмотрела на него.

– Я все потерял, – горько усмехнулся сосед. – Вложил все деньги в бизнес, погорел. Квартиру опечатали. Жить теперь негде.

– Почему опечатали? – Мила не поняла, почему этот человек вдруг решил излить ей душу. Они даже не знакомы.

– Заложил квартиру, был уверен, что дело поднимется и я быстро ее выкуплю. А вышло все ровно наоборот. Как ребенка обвели вокруг пальца. Казалось бы, взрослый человек, долгую жизнь прожил.

Мужчина грустно вздохнул и покрутил в руках телефон с разбитым экраном.

– Теперь вот домой еду.

– Это ужасно, – проговорила Мила.

Ситуация была так похожа на ее собственную. Нет денег, жить негде. Приходится возвращаться обратно, к нулю. Ей даже стало жаль этого мужчину, на вид ему было около сорока, половина жизни позади. И ту он потерял. Потратил зря.

– Да нет, – вдруг сказал он и улыбнулся, впереди не хватало одного зуба. – Начну сначала. Пойду просто другим путем. Не всем же с первого раза столицу покорять.

Мила непонимающе смотрела на мужчину. Вид у него был жалкий, с таким лицом надо на поезд не садиться, а под него ложиться. Но мужчина смотрел весело светлыми голубыми глазами. Словно не так все плохо, и хуже бывало.

– Меня еще побили, – усмехнулся он. – Прямо перед рейсом друг приехал на вокзал со своими, они меня поелозили по асфальту. Мол, я их кинул. На деле он сам виноват, связался не с теми, бюджет весь слил. Бог ему судья, надеюсь, я с ним больше никогда не встречусь.

Как после такого у этого человека еще сохранилась вера в будущее?

– Деньги приходят и уходят, – серьезно сказал мужчина. – А жизнь течет и постоянно меняется. Как река. То пороги, то разлив, то грязь, то чистейшая вода. Сейчас мои деньги утекли. Друзья утекли. Остались только мать да батя. Ну послушаю я их причитания, устроюсь слесарем. Скоплю денег и открою свой бизнес, без ушлых друзей. Может, слышала о людях, которые долго-долго идут к цели и в итоге добиваются ее? Я верю, что и про меня так говорить будут. И я всего лишь в начале своего пути.

Мила слушала его план и пыталась примерить на свою жизнь. А что может сделать она?

– Коровушкой стать, – подсказал голос в голове.

– Меня на работу не взяли, – пожаловалась Мила незнакомцу. – Тоже денег нет, приходится возвращаться в город, из которого так стремилась уехать.

Мужчина внимательно посмотрел на нее и улыбнулся. По-доброму, со всей мудростью, что успела у него накопиться.

– Все у тебя будет. – Он сказал так уверенно, будто этом не было никаких сомнений. – Трудности закаляют человека. Я верю, что у тебя все получится. Вся жизнь впереди. И другие в тебя верят. Ну и что, что возвращаешься, значит, так надо. Надо начать все сначала.

– Или стать коровушкой, – тихо сказала Мила, но мужчина ее услышал.

– Корова – животное подневольное. – Он повторил то, что говорила уборщица. – Ей чип в ухо вживляют и следят, где она гуляет. Корову доят всю жизнь принудительно, кроме того времени, что она в «запуске» – теленка вынашивает и кормит. А потом на мясо ее. Нет, я готов еще раз в каком-нибудь дерьме оказаться, но только не коровой стать. Вообще, знаешь, животным быть не очень интересно, за тебя все решили, захотели, вообще на ужин пустили. А вот человек – хозяин своей жизни.

Мила нахмурилась. Про чипы она не помнила. Из детства сохранились воспоминания, как шли коровы на пастбище, а от них в рассыпную разбегались дети. И бабки из окна кричали:

– Осторожно! Коров ведут!

Тогда коровы казались такими свободными, серьезными. И детский мозг напрочь исключил из памяти погонщика, который шел за коровами и хворостиной подгонял их.

Мужчина задумался о чем-то своем. Выключился из разговора, резко погрустнел. Будто прошлое тянуло его назад, в те дни, когда ему казалось, что заарканил удачу, что обязательно все получится. Все просчитал, без ошибок. Что рядом был тот партнер, который всегда поддержит. И теперь все это больше не имело смысла. Стало прошлым, которое надо отпустить. Потому что теперь это якорь, и тянет этот якорь на самое дно.

Когда Мила посмотрела на него снова, мужчина уже спал. Свесил голову на плечо, сжав в руке разбитый телефон. Во сне он выглядел моложе. Отросшая борода торчала клочками, волосы свалялись. Интересно, где он спал последнее время, неужели в подъезде? Мила мысленно вернулась к разговору. Он сказал, что в нее верят другие…

– Да я сама в себя не верю, – тихо сказала ему Мила. – Что уж о других говорить?

И это была первая правда, в которой она призналась. Для начала самой себе.

* * *

Первое время без ведьмы было сложно. Привыкшая во всем полагаться на шептуху, деревня чувствовала себя так, словно отмерла какая-то важная ее часть и начала гнить. Учениц у ведьмы не было, поэтому стали обращаться к знахарке в соседнюю деревню. Общими усилиями удалось прогнать татей. Постепенно жизнь в деревне возвращалась в свое русло.

Прошло два года. Крошечка стала замечать, как с каждым днем грустнее становится матушка. Что-то беспокоило ее, мешало жить спокойно. На вопросы она не отвечала, лишь грустно смотрела на дочь, целовала ее в лоб и просила выполнить какую-нибудь работу по дому – отвлекала от расспросов.

Когда Крошечке минуло семь зим, матушка совсем распереживалась. Много плакала, молилась и просила высшие силы защитить дочь.

Однажды ночью матушка пропала. На утро к дому пришла молодая коровка. Как ее ни гнал отец, уходить не хотела. Матушку искали всей деревней, пришли на помощь соседи. Словно сгинула. Пошел слух, что обрывок ее сарафана видели в реке.

Отец резко постарел, поседел. Крошечка испугалась, что и он пропадет, как матушка. Но тот только стал угрюмым, перестал смеяться. Лишь изредка приходил к молодой коровке, изливал ей душу.

Когда в небе светила полная луна, Крошечка увидела сон. Матушка стояла на холме возле дома, ветер трепал ее распущенные волосы. Рядом стояла шептуха. Крошечка испугалась, окликнула маму, но та не услышала. Мать то ли дала руку ведьме, то ли ухватила за рог невесть откуда взявшуюся корову – Крошечка не могла во сне разобрать. Хотелось кричать, звать матушку домой, «отцу плохо». Но матушка не слышала.

– Прошло семь лет, надо платить долг, – донес ветер шепот ведьмы.

* * *

Дома ничего не изменилось. Все та же прихожая со вздувшимися обоями. Старый сервант, в котором бабушка хранила хрусталь. Бесполезные вазы до сих пор стояли, как музейные экспонаты. Даже на Новый год их не доставали – не дай бог разобьют. За сервантом дверь на кухню, там слышался журчащий звук радио. Его не выключали даже ночью, воспринимали как часть домашней обстановки. Радио старалось перекричать телевизор, которого раньше не было.

Дверь в комнату Милы была приоткрыта, там хозяйничала мать. Стелила свежее постельное белье, стараясь разгладить простынь как можно ровнее. Мила стояла на пороге и смотрела, как хлопочет мама. Взбивает подушки, кладет сверху одеяло. Потом берет с кресла плюшевую корову и сажает на кровать. Эту корову Миле подарил дед. Маме она страшно не понравилась, но Мила так полюбила эту игрушку, что пришлось смириться. Корову несколько раз стирали, и черные пятна на ее боках вылиняли, стали серыми и окрасили основной белый мех.

– Уже приехала? – радостно спросила мама, выпархивая из комнаты. – Быстро!

– Повезло с маршруткой. – Мила улыбнулась, дала себя обнять, разделась и прошла в комнату.

Мать шла следом, оценивающе разглядывая одежду, волосы, вещи, с которыми приехала ее дочь.

– Хорошо выглядишь, – выдала она в итоге.

Мила улыбнулась еще шире. Услышать от мамы похвалу было не просто приятно, а жизненно необходимо. Очень хотелось получить хоть какое-то подтверждение словам незнакомого мужчины. Мама часто критиковала ее внешность, запрещала краситься, следила за длиной юбки. Что-то изменилось, раз маме понравилось.

– Я пироги поставила, – продолжала ворковать мать. – Сейчас отец вернется, сядем вместе, пообедаем. Ты обратный билет на какое число взяла?

– Не взяла. – Нехорошее предчувствие кольнуло Милу. Впереди будет очень неприятный разговор, и мать точно перестанет быть такой довольной и счастливой.

– Ну ладно, позже обсудим, – махнула рукой мать и убежала на кухню.

Мила осталась одна. Стало тяжело дышать, нехорошее предчувствие росло вместе с тревогой.

– Может, коровам и вживляют чипы, но уж точно не ожидают от них чего-то невероятного, – подумала Мила.

За окном ее комнаты шелестел яблоневый сад. Где-то там была одинокая скамейка, а рядом коровий череп, надетый на ржавую трубу. Чтобы все закончилось, надо было прийти к черепу и испачкать его своей кровью.

– И быть мне тогда коровушкой, – сказала Мила, обняв старую игрушку.

Отец пришел спустя час. Принес целый пакет клубники и черешни. Мать продолжала радостно носиться между кухней и большой комнатой, накрывая на стол. На душе у Милы становилось все гаже. Сейчас эта семейная идиллия закончится. Сейчас они сядут и узнают, что обратный билет Мила не взяла, потому что некуда его брать. Мосты сожжены, денег нет, работы нет. Жизни нет.

– Мила, иди за стол, – позвала мать.

На негнущихся ногах Мила прошла на кухню, села на свое любимое место у окна и приготовилась к казни.

Было видно, что мать хочет засыпать вопросами сразу, но она сдерживалась, давая мужу поесть.

– Какие планы? – спросила она, не утерпев.

– Отдохнуть после дороги, – ответила Мила.

– Это понятно, – согласно кивнула мать. – А потом?

– Да что ты ее мучаешь? – возмутился отец. – Человек только с поезда, еще в себя прийти не успел, а ты уже хочешь все планы узнать. Сама расскажет.

Мила сжалась на своем стуле. Было бы что рассказывать. Отец не знает, что защищать дочь не стоит, не заслужила.

Мать отстала, лишь изредка подкладывала еду.

– А ты чего не ешь? – Заметила, что на тарелке Милы почти ничего не убавляется.

– Не хочется. – На самом деле хотелось, только кусок в горло не лез. Когда мать узнает, будет попрекать каждым съеденным пирожком.

Будто в насмешку заурчало в животе. Было желание провалиться сквозь землю. Мила снова подумала о корове, луге, а следом о том человеке, что ехал с ней рядом. Надо сразу сказать, что нет никаких волшебных замков впереди. Никакой работы после учебы. И что возвращаться некуда.

– Меня не взяли. – Сказать быстро, мысленно зажмурившись, чтобы не видеть реакции. Но смотреть пришлось. Отец сразу перестал жевать, мать посмотрела на него, потом медленно перевела взгляд на Милу.

– Куда не взяли?

«НИКУДА!» – мысленно закричала Мила. Но вслух ничего не сказала. Хотелось высказать матери все, что она думает о мире, где после учебы ты не можешь найти работу. О чужих ожиданиях, которые только все портят. Но она молчала. Будто уже сейчас становилась безвольной коровушкой.

– То есть работы у тебя нет?

«НЕТ».

Вот бы у Милы было столько смелости, сколько у того мужчины в поезде. Приехать с пустым карманом к тем, кто ожидает от тебя гостинцев.

– Значит, опять на шее матери сидеть будешь? – Она распалялась все сильнее. – Всю учебу деньги клянчила, и после ничего не изменилось. Когда уже семье помогать будешь?

– Мам, ни у кого не получилось сразу устроиться. – Отчасти это было правдой.

– А что ты мне остальных под нос суешь? У самой голова на плечах есть! Нет? Когда появится?

А отец просто молчал. Не пытался заткнуть мать, не стремился поддержать дочь. Смотрел прямо перед собой и молчал.

Стало обидно буквально до слез. Никакой поддержки, только осуждение.

– Делай что хочешь, но содержать я тебя не буду.

Мила резко встала, чуть не перевернув стол, и выбежала из квартиры. Где этот чертов череп, она готова меняться!

Возле подъезда она налетела на смутно знакомую фигуру. Та посторонилась, пропуская вперед. Мила задержалась, что-то ее вдруг остановило. И разом высохли слезы.

– Аглая?

Радость, удивление, ужас. Они из одного города? Почему Мила не интересовалась раньше, где Аглая живет?

Лицо подруги было словно разделено на две части. Одна знакомая, гладкая, глаз с аккуратной «стрелкой». Вторая изрытая шрамом, с черной повязкой на глазу. Аглая прямо держала спину и улыбалась. Из-за шрама улыбка была немного кривая, но искренняя. Мила задержала взгляд на шраме, вспомнила, как выносили подругу из горевшего кафе. А она мечтала стать моделью. Какая теперь модель с такой внешностью?

– Мила! – Голос немного изменился, стал ниже, с легкой хрипотцой. – Вот так встреча! А ты тут какими судьбами?

– Учебу закончила, домой приехала. – Мила мрачно покосилась в сторону собственной квартиры. – А ты?

Она ожидала, что Аглая сейчас будет жаловаться, расскажет, как пожар поломал ей жизнь. Как пришлось предать себя и свою мечту. И теперь только и остается, что коровушкой стать.

– А у меня перерыв между проектами, – продолжала улыбаться Аглая. – Я после пожара отчислилась, подумала, что не хочу больше тратить свою жизнь на то, что мне не нравится.

Мила сначала не поняла, что сказала подруга, стояла и глупо таращилась на нее.

– Какими проектами?

– О-о-о! – Аглая подхватила Милу под руку и повела к яблоневому саду. – Я работаю моделью. Мы проводим всякие необычные концептуальные съемки. Много образов из фольклора берем. Меня легко стилизовать.

Аглая говорила так воодушевленно, что Мила на мгновение даже почувствовала укол зависти.

– Извини, что не предупредила. – Аглая виновато посмотрела на подругу. – После потери глаза я долго восстанавливалась, потом еще куча операций была. А ты знаешь, почему тот пожар случился?

– Почему? – Миле было не интересно, она старалась поменьше вспоминать тот день.

– Делали ремонт, горе-электрики неправильно проводку положили, закончить не успели, а у них – замыкание, искра. И все здание охвачено огнем. Я побежала спасать документы, по дороге нашла второго бариста. А потом не помню, что случилось. Очнулась в больнице. Хотелось, конечно…

– Хотелось просто сдохнуть и стать коровушкой, – пробормотала Мила.

– Да нет, – покачала головой подруга. – Я была такой злой. Из-за чьей-то безалаберности я потеряла лицо. Было очень больно, обидно. Хотелось доказать миру, что так просто меня от мечты не отвадить. Знала бы ты, на скольких кастингах меня даже на порог не пустили. Шарахались, как от чумной. И я научилась использовать это, – она обвела рукой лицо, – как фишку, а не как проклятие.

Мила слушала и кивала. Она бы так точно не смогла. Узнай она, что потеряла глаз, сразу опустила бы руки. Так просто опустить руки.

– А ты-то как сама? Закончила нашу шарагу? – Аглая села на ту самую скамейку, которую Мила считала своей, умышленно или неосознанно повернулась к черепу спиной.

– Закончила, – кивнула Мила. – Да вот на работу не взяли. Пришлось домой вернуться.

– А, это ненадолго, – махнула рукой Аглая.

– Почему?

– Сомневаюсь, что ты долго сможешь сидеть здесь без дела. Либо устроишься куда-нибудь, либо придумаешь чего.

Удивление скрыть не получилось. Почему Аглая решила, что Мила сможет побороть страх и неуверенность и попробовать снова?

– Это место не изменилось. – Аглая тяжело вздохнула. – Изменилась я. И изменилась ты.

Они немного посидели вдвоем в полной тишине. Аглая действительно изменилась, стала спокойнее, движения у нее были плавные. Она точно знала, чего хочет, и, казалось, несмотря на сложности, будет этого добиваться.

– Что бы ни случилось, это не собьет меня с пути, – сказала Аглая. Когда она только-только поступила в институт, рассматривала вуз как перевалочный пункт, как возможность получить диплом для мамы. А потом все это стало ей неважно.

– Пойду я, рада была встретиться.

Аглая мягко обняла Милу и ушла. Мила осталась сидеть одна. Рядом скалился коровий череп. Достаточно протянуть руку и окропить череп кровью.

От солнца зажмуривались глаза, и Мила не заметила, как рядом села сухонькая старушка. Она молча смотрела на череп слезящимися глазами, но ничего не говорила. Мила посмотрела на свою ладонь, поискала, чем бы порезать руку. Старушка протянула колючую ветку.

– Крепко сожми, и колючки все сами сделают, – прошептала старушка.

Мила взяла ветку, коснулась пальцем колючек. Она боялась боли, боялась, что сейчас ей предстоит причинить себе боль самой. Ветка была совсем сухая, а колючки очень острые. Мила сжала руку. Слезы брызнули из глаз, когда колючки прошили ладонь. Потекла кровь, брызнула на скамейку. Мила вытащила из руки колючки, глотая соленые слезы. Протянула руку к черепу, помедлила. Старуха вдруг резко схватила ее окровавленную кисть и с силой прижала ладонь к черепу. Мила хотела вырваться. Она чувствовала, как напитывается череп ее кровью. Старуха сидела на ее месте и улыбалась. А Мила смотрела на скамейку из яблоневого сада.

– Я долго ждала возможности поменяться с кем-нибудь, – ласково говорила бабка-шептуха. – Одно дело собирать души, другое дело получить новое тело и возможность прожить жизнь заново. А ты настолько не ценишь свою жизнь, что лучшего кандидата и не придумать. Быть тебе коровушкой и висеть на ржавой трубе!

Мила смотрела, как меняется тело старухи. Отрастают волосы, разглаживается кожа. И вот смотрит коровий череп не на бабку-шептуху, а на девичье тело. И тело это больше не принадлежит Миле.

Обманули.

И нет в этом черепе ни жизни, ни стремлений.

* * *

Услышала Крошечка, как заревела буренушка. Хотела броситься, защитить свою любимую корову, ту единственную связь, что осталась с матушкой. Да не пустили сестры, обступили, схватили за руки, встали в дверях. Долго потом слышала Крошечка крик коровы в своей голове, и казалось ей, что кричит женщина. Вот только не ясно, что это за крик – боли или наконец-то обретенной свободы?

Как было наказано, собрала Крошечка коровьи косточки и закопала на холме возле дома. Она все еще помнила тот самый сон, когда матушка с распущенными волосами взяла за рог бабку-шептуху.

Спустя время выросла на этом месте яблоня, а через долгие годы превратился холм в огромный яблоневый сад. И каждое поколение слышало от предыдущего, что не могут так долго расти яблоневые деревья.

* * *

Накрапывал дождь. Рядом на скамейке сидела уборщица с тремя глазами, сосед по купе с двумя и Аглая с одним глазом. Они смотрели, как дождь поливает коровий череп. А рядом в доме – человек, притворившийся Милой, разбирает вещи с дороги. Или нет никаких гостей, есть только дождь и ведьма, которая обманула. Сознание Милы вяло шевельнулось.

– Она говорила, чтобы я по своей воле череп кровью окропила, – вспомнила Мила. – А сама моей рукой управляла!

Вздох давался тяжело. Она словно выкапывала саму себя из черной, пропитанной влагой земли. Ведьма смеялась, не веря, что у Милы получится.

– Жуй свою траву, коровушка. – Слышно было, как она шепчет это через окно. – И сделают из твоего молока шоколадку.

«НЕТ!»

– Это было твое условие, твой обмен! – закричала Мила.

И встала Аглая, кивнула, соглашаясь с ее злостью. Той злостью, что помогает меняться и достигать. Кивнула и ушла.

Ведьма нахмурилась.

– Кто ехал домой и жалел себя? – Ведьма прильнула к окну, глядя на череп. – Безвольное животное, вот и жди свой чип в ухо.

«НЕТ!»

– Ты говорила, что по своей воле я должна коснуться черепа! – Мила не желала сдаваться.

И встал мужчина из поезда, соглашаясь с ее упорством. Упорством, что не дает сломаться, даже если жизнь самой мордой повозит по асфальту. Кивнул и ушел.

– Твоя кровь уже напитала землю. – Мила почувствовала, как неуверенно звучит голос ведьмы. – Назад нет пути.

– ЭТО МОЙ ВЫБОР!

Третьей встала уборщица, соглашаясь с выбором, который человек делает сам. По велению своего сердца, а не с тем, что ему навязали. Кивнула и ушла.

Мила резко выпрямилась на скамейке. Дождя не было. Солнце продолжало неистово жарить, даже тень от яблоневого сада не спасала.

Мила посмотрела на коровий череп, который висел совсем рядом. Выпрямилась и зло сказала:

– Ты коровушка! Твое место на ржавой трубе!

Дарина Стрельченко

Как рождаются Кощеи

По мотивам сказки «Марья Моревна»

Краснела брусника; поворачивая на осень, стелился по дубам и осинам мягкий медовый блеск. Кощей ступал по тропе, приминая сонные травы. Кололась хво́я. Лес еще не спал, но уже задремывал потихоньку. Искрился, мелькал меж ветками звонкий месяц, катились дни да вздыхали долгие вечера. В такую-то пору и повстречал Кощей у лесной тропинки девицу. Поглядел, подошел, спросил мягко:

– Как тебя звать?

Девица зябла в траве среди зверобоя и подмаренника[2]. Была она в льняной рубахе, разодранной по подолу, в волосах заплутали листья – словно бежала по лесу, а лес не пускал. Ответила, опустив глаза:

– Марья, Чудоми́лова дочь.

– Как же ты, Марья, тут очутилась – в лесу заповедном? Сюда не всякая птица залетит, человек и подавно.

– Не знаю, как очутилась. – Марья утерла лицо, придвинулась к старой сосне. – Знаю только, что плутаю три дня кряду, а выбраться не могу. Волки за мной гнались… соколы…

Кощей протянул руку. Марья глянула испуганно, вжалась спиной в сосновый ствол. В очах ее мелькнула серая волчья стая, черная птичья рать. Гнали по лесу чужачку верные стражи… И как за три дня не пропала? Непростая, видать, девица. А во рту поди за все время маковой росинки не было.

– Не бойся. Я Кощей, хозяин здешний. Со мной никто не тронет.

Подозвал Черни́гу, которой любой лесной бурелом нипочем был, подтянул подпругу, помог Марье забраться на лошадиную спину. Сам сел сзади, тронул поводья.

– Дворец близко, успеем до зимы.

Марья оглянулась, но ничего не спросила. Поняла уж, видно, что времена года в чаще иначе менялись, чем на опушке. Чернига пошла шагом, под копытами зашуршала листва, и покатились по сторонам елани[3], суводи[4] да пригорки, заструился лесной туман по сухим травам, листобой[5] сменил грудень[6]. Помчались наперегонки с груднем реки. А когда закружили белые мухи, показался меж еловых ветвей в облетевшей чаще Кощеев дворец.

* * *

Кроме того, что батюшку Чудомилом звали, ничего больше не помнила Марья. Умылась да набросилась на еду, не успели руки-други[7] на стол собрать: ржаной кисель да квас с хлебом, мед да распаренная каша сорочинского пшена[8].

– Спасибо тебе.

Сыто заблестели глаза, но все еще качался на их дне испуг и темнел лес.

Уснула Марья, словно убитая: не слышала ни как руки-други мерку снимали на сарафан, ни как Кощей отвел пыльные пряди, опустил ладонь на горячий лоб. Замелькала пестрядью[9] память: лесные тропки, опушка, чаща, ветровал[10] да дрязг[11]. Волки да во́роны, багники[12] на болоте, ночь, укрывшая кровохлебку, фиалки да сырой березняк. А что до того было, как в лес попала, отчего дом батюшкин оставила – только тьма да глухая хмарь. Кощей коснулся мысленно – тьма вздыбилась, заискрилась; Марья застонала во сне. Крепкое, видать, заклятие на память девке наложено. А может, каженница[13] она: обошел леший, да потеряла память.

– И что ж мне с нею делать? – спросил Кощей у Черниги, расчесывая гриву.

Отложил гребень, протянул на ладони яблоко. Чернига хрупнула да заржала:

– Сам говорил: помощник надобен. Вот и возьми ее в помощницы: богинок[14] искать да коренья собирать, авось сдюжит.

Кивнул Кощей, а Марья вовсе не только с богинками да кореньями сдюжила. Еще весна не настала, как Чудомилова дочь уже и аспида[15] могла от гнезда отвадить, и птицемлечник[16] отыскать, истолочь да бережно засушить; и раны лесные врачевала, и с полозами дружбу водила. К исходу снегогона[17] волки Кощеевы ее признали, а в хлеборост[18] отправилась Марья на озеро, и выплыли ей в ладони золотые огни, какие прежде только одному Кощею показывались. Непростая девица, ох, непростая.

– Словно и не деревенская ты, Марья. Словно всю жизнь в лесу жила.

Огни кружились над озером, отражались в воде, освещали Марьино лицо. От золотых отсветов в подступавших сумерках казалось оно мягче; блестели ореховые глаза под бровями-полумесяцами.

– Нет… Жила я в избе. Помню, как из углов сор выметала, как мух хоронила[19]. – Марья опустила руку в озеро, повела по воде между синью и зеленью. – Стеклышки помню слюдяные, а за ними – улочки кривые. Жила я в избе. Но больше ничего не помню.

«Точно, каженница».

Кощей распустил огненный цветок рядом с озером – отогнать мошкару. Глядя, как заплясали на Марьиных косах искры, сказал раздумчиво:

– И я из лесных углов сор выметаю. Тот, что люди оставили, тот, что от аспидова яда плодится. Черные грибы да черные мысли.

Марья стряхнула с пальцев капли, улыбнулась, словно глядя в прошлое, запечатанное не то проклятием, не то лешим.

– Я ведь избу не просто так, к празднику подметала. Большой был праздник… Покупали в Птичьей слободке птиц да отпускали в небо. Дудочки звенели, и столько щебета было, гомона – оглохнуть можно.

В ответ на ее слова защелкал ночной дрозд в жимолости. Подул ветер. Огни поднялись от воды, запутались в Марьиных косах. Марья засмеялась, принялась вынимать огоньки. Все выпустила, только один остался на рукаве. Кощей смахнул его. Коснулся на миг теплого живого плеча под льняной рубахой. Берег покачнулся, плеснуло озеро, обожгло ладонь человечьим девичьим жаром. Марья обернулась – прыгнула коса над плечом, – глянула удивленно.

– В лесу тоже птиц немало, – через силу молвил Кощей. – Скоро зарев[20] придет, услышишь, как журавли кличут, когда улетают, уносят за собой летнее небо.

Засвистела камышо́вка, запели речные сверчки. Угас огонь-цветок, золотые огни вернулись в озеро, и упал сумрак. Зябко стало. Засвистели из прошлого темные мысли, засверкали черные огоньки.

– Пойдем, Марья, – поднимаясь, сказал Кощей. – Домой пора.

Шли Кощей и Марья в Кощеев дворец темным лесом. Все тесней Ночь-река обнимала небеса и землю.

* * *

– Научи меня огненный цветок растить, – попросила Марья.

Кощей оторвался от харатьи[21], оглядел Марью: шелковая рубаха, сарафан, пуговки-гирьки по вороту да липовые лапти.

– Зачем тебе?

Марья тряхнула косами – разлетелись отблески по горнице.

– Комарье да бесов отгонять. Сестры-лихорадки[22] по субори[23] бродят – давно отвадить пора. И хорошо б, чтоб не простой цветок, а колючий: боярышник, шиповник али крыжовник.

– Думаешь, помогут огненные цветы? – покачал Кощей головой, пожал плечами. – Никто лихорадок огнем отгонять не пробовал.

– Никто не пробовал – а я попробую, – сказала Марья. Подошла к столу, отодвинула харатьи, черепушки да плошки. Заглянула Кощею в глаза, добавила: – Ты научи только.

– Ну, учись, коли хочешь. Выглядит-то легко, а на деле… – Кощей протянул раскрытую ладонь, скупо улыбнулся. – Вот тут – огонь: широкий, жаркий, но такой, что сожмешь кулак – и скроешь. Не давай ему выйти, не давай мыслями завладеть. Вот тут, – Кощей шевельнул пальцами; сухо стукнули костяные перстни, – цветок. Его диво и сила, его упорство: попробуй-ка из семени вырасти, пробить землю, добраться до солнца, воды найти, собрать лепестков, раскрыться всему свету, всем радостям и всем страхам…

Марья склонилась над столом. На Кощеевой ладони заплясал огонек, оборачиваясь стеблем и лепестками.

– Теперь силу собирай: из воздуха, из воды, а главное – от земли и от солнца. Впускай себя и отдавай цветку.

Лепестки на ладони окрепли, по кайме побежали лаловые[24], брусничные искры.

– А теперь подумай, чего от цветка хочешь. Чтоб защитил… чтобы на тропу вывел… чтобы просто рос, тянулся к свету, дарил тепло в ночном мраке. Али чтоб погубил… – Кощей приблизил ладонь к лицу, и от света заострились скулы, складка легла на лбу, кожа стала изжелта-белой, как сухая береста. – Да смотри, чтоб ладонь не обжег и воздух не иссушил. Сама решаешь, жарким ему быть или едва теплым. Не огонь решает – ты. Помни! И огню власти не давай. Цветок ведь – жизнь. А огню только дашь волю, как он ее опалит, обратит пеплом, тебя саму в плен возьмет.

Вздохнул Кощей. Помолчал, добавил непонятно:

– Что огонь, что мысли дурные… Ну, теперь пробуй сама.

Марья сжала кулак, растерянно глянула на Кощея.

– Вот так, сразу?..

– А ты как думала? – усмехнулся он. – Хочешь огненный цветок – делай. Одними словами никогда не выучишься.

…Ничего поначалу у Марьи не выходило: только мелкие всполохи, искорки, жившие миг, не дольше. Марья шипела, обжигала ладони, напевала сердито:

Ласковый цветок ращу

Да на нрав его ропщу.

Нет ни дыма без огня,

Ни терпенья у меня!

Тут и там по дворцу кружил пепел, но цветка все не выходило, а вскоре и пепел исчез. К листобою Кощей решил уж, что бросила Марья ученье, пока не отправился как-то раз на суборь: проведать, не распоясались ли вовсе сестры-лихорадки. Но вместо Тресеи, Ломеи да Каркуши увидал одну Марью: сидела у высоких корней, распускала в воде крохотные цветы. Дивные, жаркие, такие, что и в воде не гасли.

Кощей подошел неслышно, опустился в осенние травы. Подумалось: скоро уж год, как нашел однажды в лесу Марью.

– Маленькие совсем, – досадливо проворчала Марья, не отрывая взгляда от красных цветков. – Никак не выходит настоящий.

– Чем же тебе эти не настоящие? – спросил Кощей. – Ты не бойся их. Они твою тревогу чувствуют, вот и не распускаются. Разожмись…

Осторожно расправил Марьины плечи, мягко разжал ладонь – палец за пальцем. Лепестки под водой заблестели, налились светом.

– А теперь дай им силы, дай разрастись.

Марья хмурилась. Ветер нес смолистый дух, гнал тучи, трепал широкие рукава. Цветы полыхнули ярче, но расти никак не росли. Кощей обхватил Марьину ладонь – нежная, холодная, жилки по запястью, словно обруч[25] о́бережный. Надо и вправду такой сплести, да пусть носит.

Клонился к стволам закат; дрожал медный завиток в ложбинке на шее. Пахло от Марьи молоком и хво́ей. Золотые листья качались на воде монетами, и черные облетающие березы уходили корнями в сырую землю. Звенел в рябине свиристель, спускался сумрак…

Обожгло ладонь, Кощей вздрогнул, а Марья засмеялась негромко: сиял в ее руках огненный цветок, стрелял искрами в багряное небо.

* * *

А пришел грудень – и густая сырая тьма опускалась на лес, на Кощеев дворец, на грады и села. Звезды спрятались, одна Гусиная дорога[26] сверкала в разрывах туч – да и ее скрыло ревущим дождем и ветками, хлещущими по окнам и небесам. Марья бродила по горницам, по мраморным палатам, то и дело поглядывала на двор, поджидая. Никогда Кощей не уходил надолго, ни разу не оставлял ее одну в ненастные ночи.

Подтопила печь, поставила тесто. На стол накрыла: пирог с ряпушкой[27], пшеничный калач. Вышла во двор, ежась, добежала до опушки.

– Коще-ей!

Жалобно откликнулись из чащи озябшие лесавки[28], богинки да берегини[29].

– Коще-ей! – крикнула опять. Голос унесся вглубь и затих меж корней и веток. Ветер завыл насмешливо, выхватил из косы ленту, подол сарафана взметнул, дунул в лицо сырой дремой.

Марья бросила в чащу горсть огненных цветов, вернулась во дворец, кутаясь в душегрею. Тревожно было на душе, дурные мысли роились, что пчелы в бору. Прошлась Марья по палатам, поправила су́кна, смахнула пыль с сундуков, золой вычистила горшки да канопки[30]. А Кощея все не было.

– Кощей! – в третий раз крикнула в лес Марья.

Ветер заухал, дождь полез за шиворот ледяными руками. Марья запахнула душегрею крепче, набросила платок и побежала по свистящей чаще. Долго ли, коротко ли, остались позади Кощеевы окна, уж ни огонька было не видать. Месяц хоронился за тучами, у Марьи горел в руках алый цветок; укрывала его, как могла, от ветра. Только-только хватало тропку осветить под ногами да отпугнуть дрекаваков[31].

В лес по камушкам иду,

Отгоняю тьмой беду.

Огонек погаснет мой —

Вороти́мся мы домой.

Чем дальше, тем темней становился лес. Тропинка петляла, терялась, цветок тише и тише горел, дождь бил по лицу, и рыскало под ногами зверье, шуршали по ветвям недобрые тени. «Свечу не взяла, дуреха», – мелькнуло в мыслях и растаяло: некогда было горевать, зазеваешься – провалишься в яму у корней, али ветка глаз выцарапает. Марья уж и не знала, куда бежит; слабо-слабо только огонек вел, и ветер толкал в спину.

Наконец послышался вой: поначалу тихий среди лесных шорохов, а затем – громче и громче. Затрещали стволы, земля заходила ходуном, пахну́ло солью да мокрой шерстью – неслась волчья стая. Миг, другой – и выскочили к тропе.

Марья оцепенела, цветок в ладонях погас – но волки ее словно не видели: летели мимо, рыли землю, листву взметали да мелкие коренья. Мчались, не останавливаясь, сочились меж стволами – что чаща, что бурелом нипочем. Зачем ее к ним огонек привел? Почему погас? Как теперь выбраться?..

Волки рычали, ворчали – Марья дышать перестала от страха. Вглядывалась в звериные морды, в пылающие глаза, чувствовала, как немеют пальцы, холодеют мысли, – а отвести глаз не могла. Так и стояла, пока не увидела среди стаи смоляного волка с алыми очами.

– Кощей!

Стая бежала, а смоляной волк встал. Глухо зашипел, пошел к ней.

– Кощей, это я, Марья!

Волк зарычал утробно, подошел ближе. У Марьи сердце занялось от страха. Попыталась зажечь огонек в ладонях – ни искорки. Волк обнюхал подол, потянулся к ней – темный, громадный, глаза горят…

– Что же это с тобой… Кощей! Что с тобой случилось? Ты ведь человеком был…

Почем знала, что это Кощей, – сама не ведала. Волк раскрыл пасть, страх затмил мысли. Марья подумала только: лишь бы быстро…

Щелкнули зубы, волчья пасть обдала смрадом и жаром. Марья вцепилась волку в шерсть под ушами и крикнула:

– Ну, съешь меня! Да только все равно я – Марья, а ты – Кощей!

Закрыла глаза.

Шумела стая, трещал лес, дождь хлестал по спине и рукам. Только никто Марью не съел, и не было больше жара. Сердце колотилось – вот-вот выпрыгнет. Приоткрыла один глаз… Стоял перед ней Кощей: плащ изодран, волосы – словно во́роново крыло сломанное. Стаи не было и в помине.

Марья в изнеможенье опустилась на толстый корень. Прошептала:

– Что с тобой?..

– Едва себя не забыл, – молвил Кощей как в беспамятстве. – Едва себя не забыл… Пойдем, Марья. Пойдем домой.

* * *

Как вернулись, велел Кощей Марье растереться как следует, переодеться в сухое.

– Навьи[32] по лесу разгулялись, до опушки добра́лись, по деревням лезут. Плутают между мирами, души отнимают.

Пока Марья натягивала рубаху, забиралась на печь, стуча зубами, приготовил отвар из шиповника.

– Не переловить их ни пешком, ни верхом – вот и пришлось волком обернуться.

Протянул Марье теплую канопку, дышавшую паром.

– Пей да не бойся ночных шорохов. Всех изловил, не явятся больше.

Подкинул ольхи в печь, отогнал от окна лихорадку-Гляде́ю. Заставил Марью завернуться в свой плащ. Плащ лег теплой тяжестью, лесным духом – словно лето окутало.

– А ты? – спросила Марья, выпустила из рук пустую канопку.

Кощей положил ей на лоб горячую ладонь. Велел властно:

– Спи, Марья. Спи.

* * *

Блестела река в последний ясный день перед снегом. Разлеглись под солнцем поля, поздние цветы выглянули на солнце. Пригрело; в одном сарафане шла Марья по лесу, ведя рукой по головкам окопника да душицы. А от земли поднимался холод, пахло сырым мхом, грибами, шишками; затихал лес, готовился к утренникам[33], к стылым зорям.

Глядела Марья на птиц, шепталась с березами, обходила узловатые сосновые корни. Сосны корабельные качались высоко-высоко, ходили под голубым небом. Заглядевшись на такую сосну, не заметила Марья, как подошел Кощей.

– Помнишь, рассказывала ты, как избу мела к празднику? Птичий праздник это. Зимой его празднуют и летом, скупают птиц на торгу и отпускают, если исполнилось за год то, о чем мечталось. А друг другу подарки дарят.

Марья повернулась к Кощею; солнце било в глаза, она, щурясь, видела только, что держит он в руках что-то пестрое, небольшое.

– Птица, что ли?

– Подарок.

Кощей протянул раскрытые ладони. Марья поднырнула под ветвь ольхи, спряталась от солнца и разглядела в Кощеевых руках медный обруч, переплетенный брусничной лентой. На обруче сияли огненные цветы: рассыпа́ли искры по веткам, Кощееву плащу, Марьиным щекам.

– Никогда не погаснут, – касаясь ногтем цветка, молвил Кощей. – Захочешь – ярче станут светить, захочешь – тише. Не заблудишься больше в чаще и любых бесов отгонишь.

– За что мне такой подарок?

– За то, что с лесом помогаешь управиться. За то, что дворец с тобою светлей. За то, что лишнего не спрашиваешь. И за то… что отыскала меня в волчьей стае.

Марья взяла обруч – тяжелый, горячий, обжигал пальцы, – но стоило надеть, как жар обратился теплом, тяжесть исчезла, и только щекотало слегка, будто травинка обвилась круго́м запястья.

– Спасибо, – улыбнулась Марья, гладя медные цветы.

Глаз от них не отрывала до самой ночи, присматривалась к лепесткам, искрам, так примерялась и эдак. Дождалась, пока Кощей уснет в своей горнице, и вышла к лесу: черной стеной стоит, а цветы на руке горят лалами, янтарем, червленым яхонтом[34].

Всю ночь провела Марья в лесу. Отыскала укромную елань, поросшую малиной да иван-чаем, опустилась в травы. Закатала рукава, поправила обруч и принялась созывать силу и свет от корней и звезд, от месяца и земли, от умирающей листвы, пролетающих облаков, от лесных сказок и ма́вьих[35] снов. К рассвету стояла поляна в инее-серебре, а под ним качались, готовясь раскрыться, огненные маки, ветреница, брусника и медуница.

– А это – мой тебе подарок, – сказала, когда привела на елань Кощея. – За то, что не бросил в лесу, приютил во дворце, кровом делишься, хлебом и добротой.

– Хлебом, – протянул Кощей. Нахмурился, отвернулся. – Добротой ли…

Поблескивало шитье на Кощеевом плаще золотом. Черные волосы с сединой путались с медными Марьиными косами, с лазоревыми стеблями. Солнце спряталось за ветвями, ветер отозвал тучи, только ветви шептались, и птицы звенели, зовя зиму. Подлетала ночь, накрывала елань темными крыльями с серебряной оторочкой. Ярче разгорались огни, выли волки, плелись узоры, и холодные Кощеевы руки обнимали Марью, тянули тепло.

– Научилась-таки, – глухо сказал Кощей, глядя в яркое пламя, заключившее елань в колечко. По краям, у осин, огонь-цветки сплетались с ветвями, тянулись до самых звезд. А в середке светили мягко, тепло, будто лучина в светце[36] в тихой горнице. Глаза Марьи сияли, отражая огни и звезды, и темные Кощеевы очи не отрывались от них, глотали свет.

– Свечи в избе моей такие горели в Птичий праздник: лаловые, червленые. Только теперь вспомнила, – прошептала Марья. Сияли звезды, первый снег над еланью смешивался со светом, таял на пальцах, на лицах. Стылые Кощеевы губы касались мокрых Марьиных губ, пили талый снег и багряный жар.

* * *

Когда Марья проснулась, ходили над дворцом тяжелые тучи, ни одной свечи не горело. Умылась, прошла по холодным мраморным палатам. Руки-други не мелькали по горницам, шуршали только в поварне[37], откуда шел травный тихий дух. Кощея Марья нашла в светелке: сидел в пасмурной тишине перед плошкой, в которой стыло сорочинское зерно.

Марья подошла, положила на стол три лесные незабудки. Из их сердцевин сочился свет; Кощей глянул на цветы, будто проснулся. Поднял голову, и отшатнулась Марья: белым было лицо Кощея, со шрамами по щекам. Когда попыталась она приблизиться, вскинул Кощей руку, крикнул:

– Не подходи!

– Что с тобой? – прошептала Марья.

Кощей склонил голову. Смел с выскобленного стола незабудки – те со звоном упали на каменные плиты, погасли.

– Не подходи, – тяжело выдохнул, поднимая во́рот. – Уходи. Уходи отсюда, Марья. Бери Чернигу и уезжай подальше, выбирайся к людскому селенью и обо мне забудь!

– Да что же такое! – воскликнула Марья. – Кощей! Что случилось?

– Ты меня не знаешь совсем, – мрачно промолвил он. Поднялся, упершись в стол кулаками; стукнули костяные перстни. Марье показалось, из-за спины Кощея поднялись темные птицы. – Ты меня не знаешь совсем… И проклятия моего не знаешь. Беги отсюда!

– Никуда я не убегу, – резко сказала Марья. Топнула ногой. – Что за проклятие? Почему меня гонишь? – Подобрала цветы, схватила Кощея за руку. – Никуда не уйду, пока не объяснишь все по-человечьи!

– А я не человек, – криво улыбнулся Кощей, осклабился, и в глазах зажглись алые огоньки.

Вырвал руку, закрыл лицо. На глазах у Марьи из стола проросли ветки, выбросили шипы – отгородился Кощей ими, будто хитрой решеткой. Глянул исподлобья, подбородком упершись в костяную кисть. Длинными белыми пальцами взял стебель незабудки. Растер в прах.

Марья глядела на него с ужасом сквозь шипы да узкие черные листья. Блестели граненые склянки и шитье на его кафтане, блестели ягоды воронца, вызревавшие на ветвях. Блестела искра в громовом камне[38] в перстне, а пуще всего темным огнем блестели Кощеевы очи.

– Не человек я. Чудовище, Марья.

– Да как же… – прошептала Марья. Потянулась сквозь шипы, но только исколола руки. Кощей шевельнул пальцем, и шипы разрослись гуще, воронец налился густым сизым соком. – Скажи же толком: серчаешь на что? Или я тебя обидела чем?..

Кощей склонил голову, холодно улыбнулся, и Марья со страхом встретила волчий взгляд.

– Проклятие на мне, – осклабился Кощей. Заговорил негромко, стеля, как бархат: – Копится во мне тьма – потому и в волка я превращаюсь, чтоб бежать от нее, чтоб разогнать. Тьмы все больше, волк меня отпускать не хочет… Все больше тьмы… – И вдруг вскрикнул: – Из-за тебя!

– Из-за меня? – растерялась Марья. Капли крови катились по локтям, падали на стол и на плиты. Глядела Марья на Кощея, и казалось, что спит; а иначе с чего все так? Чем она обидела его, в чем провинилась, что превратился он из спокойного лесного хозяина в злобного черного зверя?

– Проклятие на мне. Не быть мне с тем, кого полюблю: плохо ему придется. Скую себя цепями да запру себя в горе́, чтоб с тобой дурного не случилось.

– Нет! Нет!

– Девчонкой тебя нашел… – задумчиво протянул Кощей, смягчился его взгляд. – Думал, не захочешь со мною жить, сбежишь, пропадешь в лесу. Не думал, что дорога́ мне станешь. А вон как вышло. Сбывается проклятие… Уходи!

Марья метнулась к нему сквозь шипы, бросилась в объятия, плача от страха и боли.

– Да что же ты сделать можешь мне такого? Жили ведь целый год…

– Жили – а больше не станем. Или хочешь, чтоб погубил тебя? Хочешь, чтобы волком тебя разорвал?

Марья воскликнула звенящим голосом:

– А если мне все равно?!

– Уходи, Марья, – проронил Кощей, прижимая ее к себе. Холодом от него веяло, когти ранили кожу. Бездонная зимняя пустота хлынула на Марью из Кощеевых глаз. – Беги от меня… Беги.

* * *

Тщетно умоляла Марья, Дивной клятвой клялась, что не бросит ни зверем, ни человеком, если не погонит еще Кощей.

– Уходи, – повторял он сурово да равнодушно. – Три дня тебе на сборы.

Марья бродила потерянно по покоям, не пила, не ела. Тут и там подсказывала помять, что было с нею в Кощеевом доме. Вот печка, где как тепло сиделось зимними ночами, когда кружила по лесу вьюга, примолкали звери, и Кощей дивные были рассказывал… Укрывал плащом своим, усмехался, зажигал огонь на ладонях: я с тобой, не бойся лесных татей.

…Вот окно, под которым росли лук, и горох, и хмель, а потом толок Кощей горох, а Марья варила кашу да напевала:

Возьму пыльно, сделаю нежно.

В горшок положу, в печь посажу.

Печь распарит, масло растает.

Станет каша

лучше, чем княжья!

А горшок с кашей закапывали потом в землю: чтоб щедрой была земля, чтоб ладно росли в лесу кусты да деревья, травы да ягоды.

…Вот лавка, под которой складывала Марья цветные плотные сукна после того, как расстилал их Кощей на свежем снегу, выбивал пыль, подставляя солнцу. На сукна эти потом укладывала усталых ведогоней[39], пришедших из леса. Ведогони рассказывали о дальних странах, о широких реках, о смарагдовых[40] теремах да чужих звездах. Слушала Марья, глядя, как поблескивают в печном свете глаза Кощея, и как наяву вставали перед ней сказки…

Отовсюду сочилось прежнее, знакомое, а Кощей гнал ее от этой памяти туда, не знала куда: вон из дворца, вон из леса, туда, где Марья и не помнила ничего, никого не знала…

Явилась к нему под вечер третьего дня, уперла руки в боки.

– Никуда не уйду.

Кощей поглядел мрачно. Поднялся, повернулся к окну лицом, к Марье спиной.

– Коли так – я сам уйду.

– Да зачем тебе уходить, Кощей? – в отчаянии воскликнула Марья. Подошла, встала на цыпочки, встряхнула его за плечи. – Что с тобою случилась? Зачем проклятиям веришь?

– Ничего ты не понимаешь. – Тяжело обернулся Кощей, тяжелую руку положил на плечо Марье. – В зверя я обращусь, если полюблю тебя.

– А разве уже… не полюбил? – тихо спросила Марья.

Кощей молча глядел за ее плечо – туда, где руки-други белили печь.

– И зверем не стал… – прошептала Марья.

– Ничего ты не знаешь.

Выпрямился Кощей. Сошлись широкие брови, блеснули серебром пряди. Со всей силы прижал он к себе Марью, так, что косточки затрещали; поцеловал в губы так, что дыханье сперло. Оттолкнул и вылетел в окно, разбив стекла. Несся от гор грохот; пока Марья добежала к горе к ночи – заперся Кощей в глухой пещере в темных недрах за семью камнями, за десятью плитами. Марья, почернев, просидела у камней до утра. Звала, молила, чего только ни сулила. Самой страшно стало от того, что так на душе горько. Упрашивала, кулаком била… Молчал камень. А как взошло солнце, принялась Марья строить на горе избу – аккурат вокруг пещеры Кощеевой. Так выстроила, что пещера дальней горницей стала, глубоко скрытой, заветной.

Построила Марья избу – и жила там с тех пор одна, во дворец Кощеев не возвращалась, ни с кем словом не перемолвилась. Со зверьем лесным, птицами да ведогонями только и говорила, а больше никого близко не подпускала, а приходили – разворачивала от самых ворот.

Пахала, сеяла, чинила силки да сети. Плела корзины, муку пересеивала. Пряжу перематывала, кувшины глиняные лепила, репу собирала да ягоды с огорода. Носила воду, дрова колола. А видела по весне незабудки – всякий раз вытирала глаза украдкой и снова бралась за коромысло, за прялку да за топор: холодно было в горах, и в изок[41] топить печь приходилось. Бывало, и пряники пекла в Птичий праздник, рушники расшивала, рыбу ловила. Жила, избу вела, да только песен больше не пела.

* * *

Десять лет прошло, прежде чем вышла Марья к людям. До того только малину в туесках да рыбу в рогоже отдавала бабушке-задворенке[42], чтоб та на торгу продала али сбыла в поварню; да еще корзины плетеные и лошадок из рогоза выменивала на соль да на ложки у хмурого толмача[43], что хаживал через горы в чужую страну каждую осень.

Десять лет прошло; ни дня не было, чтоб не подходила Марья к дальней горнице в самой глубине своей избушки, не звала Кощея. Сиживала, бывало, безмолвно, прижавшись к камням. Думала при лучине, пряла али просто молчала. Ни звука не было из горы, ни вздоха. Порою казалось Марье, что нет там ни Кощея, ни пустоты даже, а один камень – тяжелый, бездушный, стылый.

Тот же камень и на душе у нее лежал. Только бежали дни, шли годы, и бывали-таки часы, когда уж забывала Марья, от чего этот камень; когда уж и улыбалась тихонько острому месяцу, капели звонкой или ленте пестрой. Но вновь возвращалась к каменной горнице, вновь хмурилась. Жила бобылкой, а бабушка-задворенка вздыхала только, забирая тугую смородину, малину ядреную да серебряных осетров. Вздыхала-вздыхала, а однажды не пришла: померла. Вместо нее явилась девица насурьмленная, веселая, в красном сарафане да липовых лапотках.

– Хлеб да соль! Я Агне́шка, Мстисла́вова дочь, внучка бабы Беляны. А ты, сказывают, Марья, горная ведьма?

– Кто сказывает? – хрипло спросила Марья. Сел голос в сырых горах, сама едва узнала.

– Люди, – заливисто засмеялась Агнешка. – А еще, сказывают, великана ты убила да в горе́ заперла?

Глаза у Агнешки стали – каждый с плошку. Марья отмахнулась только; заныло сердце.

– Ты зачем пришла? За товаром или за байками?

Агнешка свела брови, с обидой сказала:

– Ты нос, Марья, не задирай. Думаешь, ягоды твои, да рыбу, да горшки, да лошадок оттого берут, что хороши больно? Оттого их берут, что ведьма-великанша ягоды те растит, рыбу ловит да горшки лепит.

– Нечего глупости городить! – Марья покраснела, сдвинула брови: – Никакая я не великанша, никакая не ведьма! И в горе никого не запирала! А не надо рыбы и ягод – ну и уходи!

Не стала дожидаться, пока Агнешка ответит. Бросилась в избу, заперла дверь, спряталась за печью и расплакалась. Выходила со слезами злоба на Кощея, тоска и жалость: себя было жаль до горючих слез! Захлебывалась Марья от одиночества, от мечты печальной. Сколько лет сидят тут сычами по разные стороны стенки каменной – а могли бы во дворце лесном жить счастливо да ладно!..

Наплакавшись всласть, умылась. Выбралась на воздух. А там Агнешка караулит.

– Чего тебе? – грубо спросила Марья.

Агнешка насупилась, но в ответ грубить не стала. Протянула Марье леденец:

– Не гневись, Марья. Горько тебе, вижу, но меня-то оттолкнуть зачем хочешь? Давай свои ягоды и горшки давай. Снесу на торг, продам подороже – я еще как умею, меня и тятька за то хвалит!

«Тятька хвалит…» – с завистью подумала Марья.

– Куплю тебе сарафан ладный, сапожки сафьяновые. Насурьмишься, косы заплетешь – первая девица станешь! Нет… вторая, пожалуй. Но тоже ладно!

– А первая кто? – вздохнув, усмехнулась Марья.

– А первая-то Агнешка, конечно, Мстиславова дочь. А то как же! – засмеялась Агнешка, подбоченилась, сунула леденец в руку Марье. – Бабка еще делала, из патоки. А она ведь зелейница[44] была, знахарка: целебные леденцы, пососешь – и уйдут горести.

Марья сунула леденец в рот, пока Агнешка рыбу в руках взвешивала да кувшины обкладывала сукном, чтоб не расколоть. Сладкий был леденец и горький. Почудилось: улыбнулась печально бабушка-задворенка, провела по косам сухой рукой.

Десять лет минуло. Износилась рубаха, иссушил горный ветер слезы. Остудили дожди душу, и не выдержало истосковавшееся сердце: умылась Марья, вплела в косу алую ленту, надела крепкие лапти и, когда пришла снова Агнешка, отправилась с ней на большую ярмарку у са́мой горы. По пути только догадалась: так Кощей скрыл гору, что никто почти из ближних селений и не ведывал, что рядом изба стоит, Марья живет.

* * *

От звона, гомона да смеха, щелканья да свиста, от многолюдья да пестроты у Марьи глаза разбежались и голову закружило. Если бы не Агнешка, державшая под руку, – сбежала б обратно в тихую свою избу, где только сверчки звенели, трещали дрова да нашептывала из углов память. Но Агнешка рванула в самую гущу: Марья сама не заметила, как облачилась в новую душегрею с золотым шитьем, как в косах оказался резной гребень, на шее – стеклянные бусы. Тут отведала калача, там глотнула кваса, здесь пряник откусила медовый… Пели скоморохи, звенели гусли, тут щелкали орехи, там плясали под нехитрые песни, а в уголку возилась с потешками[45] детвора. Само собой в голове сложилось:

Расступайся, народ,

не пыли, дорожка!

Это ярмарка идет,

калачи да хоровод,

золотые крошки!

Десять лет песен не пела…

Улыбнулась Марья, засмеялась Агнешка, повела ее к девицам, что хоровод водили у балагана. А там, за пестрым полотном, увидела Марья, как бродит по мураве медведь. Скоморох водил его на цепи, кричал:

– Ай, мишка, попляши!

Отшатнулась, побелела Марья. Вспомнились цепи, которыми Кощей себя сковал. Побледнела, вырвалась от Агнешки, бросилась, куда глаза глядят, и налетела на мо́лодца.

Молодец обернулся. Обмерла Марья: Кощей!

А сзади ахнула Агнешка, зашептала, залопотала…

Не Кощей это был вовсе; просто брови такие же темные да широкие, нос с горбинкой и пряди темные кругом бледных щек. Но как похож!..

Поглядел молодец на Марью, улыбнулся:

– Куда бежишь, девица?

Марья и слова вымолвить не могла: в голосе – и в том скользнула мягкая, серебром шитая парча, ровно как у Кощея. А как улыбнулся молодец, так и вовсе хоть беги… Только кафтан на нем был красный с серебряными шнурами – не чета темному плащу.

Агнешка запричитала, мол, от медведя бежали да выскочили на лужок за балаган, вот и наткнулись. А Марья стояла, и горели руки, которыми за красный кафтан схватилась, когда налетела на молодца.

Ветер на лугу водил травы, выкладывал суводью: зверобой, чабрец, горицвет. Трепал Марьины подол да косы, но она и не замечала. Так и плясало на языке, так и жгло вымолвить: Кощей!

– Не обидел ли тебя, девица? Не зашиб?

Опять затрещала Агнешка, ровно кузнечик, но Марья слышала только: «Не обидел ли тебя, девица?»

Обидел, да еще как обидел! Зашиб, да так, что десять лет уж душа не заживает!

Выступили слезы. Молодец вынул утиральник, протянул руку да осторожно утер. А Марья не выдержал, схватила его, сжала тонкие пальцы вокруг запястья да больше не отпускала.

* * *

Не больно матушка Иванова невесте безродной обрадовалась, не больно батюшка был доволен. Слышала Марья: отговаривают Ивана. Глядела на него да сама понимала: сомневается, жалеет уж, что в дом привел. И вправду, долго ль были знакомы? На ярмарке налетела, да после глаза утер, бус да леденцов купил, проводил до тропинки, что вела в гору.

Марья сама не своя ночь провела: то в окно выглянет, то на крыльцо выйдет. Не утерпела наконец: накинула платок да выбралась в лес.

Выкатились навстречу волчьи глаза, темные огоньки, закачались ночные травы, и сырой чащей дунуло, зверьем, хмелем. Вспомнила Марья, будто обожглась; вспомнила, как Кощея искать ходила в черный лес. И позвала тихо-тихо:

– Иван…

На голос выбрались волки, налетели дрекаваки, ауки[46] да пауки, Марья заслонилась руками, убежала в дом. Заперлась на семь замков, в самую дальнюю горницу схоронилась, прижалась щекой к стене, за которой сидел Кощей. Вжалась в камень ладонями, словно защиты ища. У кого? От кого?.. А наутро пришла Агнешка: глазками постреливает, ленту из косы на палец наматывает. Поглядывает хитро.

– Заждалась, чай, Ивана? Не я – так и не дождалась бы! Ни за что бы ему дорогу в твои хоромы не найти. Да уж доброй я уродилась, сказала ему, что ты сама нынче придешь вечерком к палатке, где самоцветами торгуют. Там и встретитесь.

У Марьи руки онемели, упали; распустились широкие рукава до пола, потекла по бревнам ежевика, что набрала было в лукошко, да уронила.

– И не говори даже, что не пойдешь! – притопнула лаптем Агнешка. Тут же улыбнулась мечтательно: – А не пойдешь, я сама справлюсь…

Из страха ли, что и вправду Агнешка сама к Ивану явится, коли Марья не придет, али подтолкнул ее кто, али сил не было, как хотелось еще раз взглянуть в глаза, что так похожи были на Кощеевы, – пошла Марья. Запинаясь, добралась до палатки на краю ярмарки: темная, невзрачная, а из щелей свет льется, будто жар-птица внутри сидит. Огляделась Марья: не было Ивана нигде. Подумала уж обратно бежать, да вдруг отошло полотнище, и брызнуло в глаза золото вперемешку с лаловым, червленым да яхонтовым. Показался Иван, и тотчас вспыхнул закат; еще черней стали его кудри, а красный кафтан обратился черным.

Сердце стукнуло, замерло, заколотилось вразнобой. Полетели вишневые искры перед глазами. Затихла ярмарка, словно отступила куда, и ничего больше не слышала Марья, не помнила, как на лугу оказались у опушки леса, как пальцы ее сжала теплая большая ладонь, и где-то играли гусли, будто золото со струн рассыпали.

– Как тебя звать-то, девица? – шепнул Иван. – Так ведь и не познакомились толком.

Ноги сами вели: подпрыгивали, притопывали; видать, когда-то, до того, как в Кощеев лес угодила, умела плясать. Руки сами взлетали, порхали, то и дело касались Ивановых пальцев.

– Марья… Чудомилова дочь, – выдохнула Марья, вглядываясь в бездонные Ивановы глаза, в которых плескалась полночь.

Пряди выбились из кос, то и дело падали на лицо, но тут же их относило ветром.

– А я – Иван, Константинов сын.

Еще поворот, еще шаг; голова закружилась. Ночь в Ивановых глазах зажглась огнями, полетела навстречу, Марья подалась ближе, поверив словно, что треснула каменная стена, и вот, вот он…

* * *

Не приняли ее в Ивановом доме: откуда девка – неясно, кто батюшка с матушкой – непонятно. Жила одна сколько лет затворницей – что там у нее в прошлом, какие тайны? По деревне слухи пошли, видать, матушка Иванова распустила: мол, с лешим Марья дружбу водит, али ребеночка в лесу прижила, али и вовсе ведьма – добрые-то девицы одни на горах избы не ставят, не прячутся от честно́го люда!

Марья уж и не рада была, что спустилась в деревню. Стояла у околицы, крепко держа Ивана за руку. Спрашивала глазами: что ж теперь? А вместе с тем сама понимала: не отпустит его, что б ни решил. Околдует, опоит, цветов огненных посулит, да не отпустит больше.

Поднялась на цыпочки, заглянула ему в глаза.

– Что ж теперь, Иван?

– Не хотят мои матушка с батюшкой сватов засылать, – ответил Иван, глядя то ли на Марью, то ли сквозь нее в ночной лес. – Не хотят тебя пускать в избу.

– На что нам твоя изба? – засмеялась Марья и сама удивилась, как легко, как звонко: будто по хрусталю стеклянной ложечкой стукнули. – У меня своя есть, ладная, справная и к деревне не близко, не будут досужие языки донимать.

– Так-то оно так, – ответил Иван. – А все ж таки не по-людски…

А Марья вспомнила слухи, гулявшие по деревне; вспомнила, что сама невесть как очутилась в чужом лесу без лаптей да без памяти; вспомнила Кощея – как заперся он в каменной горнице без воды, без света, как уж десять лет там сидит, и неясно ли, жив ли, мертв ли, человек иль не человек… Горько сказала:

– На что нам по-людски.

Потянулась к Ивану. Уперлась лбом в его подбородок, сжала в руках подаренный платок с вышивкой.

– Ничего хорошего по-людски, Иван, не бывает.

День ли, другой ли, седмица, другая – стали Иван да Марья жить в избе на горе, глядеть с высоты на шумящие ярмарки, на кисельные берега; жить да радоваться.

Ставила Марья пироги, мела избу, рушники да занавеси вышивала. Ткала полотна, сушила ягоды, пекла пряники, шила золотом. Иван пшено сеял, сено готовил, избу поправил, наличники резные устроил. Дрова колол, яблоки собирал, лапти плел да бубны делал. А как выходила ясная зорька, так шли с Марьей на луг, ложились в травы. Играл Иван на свирели, на краю света ржали кони, щипали траву… Мятой пахло и ветреницей, шли по траве туманы, плутали в них серебристые бубенцы. Марья глядела в небо, в высокие облака – ходили там журавли, кричали гуси-лебеди. Задремывала – и снился ей Кощей. Перемывала канопки да черепушки – и виделся в широкой плошке Кощей. Ходила за водой на колодец – и чудился ей в студеной воде Кощей…

Ауки нашептывали ночами:

– Променяла? Променяла на добра молодца?

Волки выли так, что захлопывала Марья ставни, задергивала занавеси:

– А сама верной быть обещала, Дивной клятвой клялась, ежели не оставит…

– Так разве он не оставил? – вскрикивала во сне Марья.

– А разве оставил? – хихикал леший. – Вон он, рядышком. Ты в светелочке с Иванушкой, а Кощеюшка за стеной в горничке.

Просыпалась Марья сама не своя, горела голова, путались мысли. А духи лесные, которых привечала прежде, выхаживала да кормила, теперь в уши лезли, шептали:

– Пустая цена, выходит, клятве твоей дивной?

– Встретила молодца – и пошла гулять?

– Сколько ж лет ждать! – отбивалась Марья, убегала на крыльцо, зябла в ночном мраке. – Да к тому же на Кощея как похож!

– Тем же хуже, – шипели из-под ветвей богинки. – Променяла… Позабыла Кощея… С ним быть обещалась, а парнем встречным обольстилась…

Марья закрывала лицо ладонями. Находил ее Иван поутру ледяной, заплаканной на крыльце. Ласково брал за руки, вел в избу, выспрашивал, а Марья отнекивалась только да всхлипывала. А когда уходил Иван на торг, крадучись пробиралась в дальнюю горницу со свечой. Гладила камень:

– Отпусти меня, Кощей… Знаю ведь, ты́ дремы темные насылаешь!

Молчал камень.

Все в избе плакало, свистело, напевало да охало о Кощее, хоть и не ходил никогда Кощей по здешним бревнам, ставцев[47] не трогал, не топил печь. Слушала Марья свист да оханье, опускала все ниже голову, все реже голос поднимала. Иван расспрашивал ласково, но и он терпенье терял. Плакала Марья долгими ночами. Однажды, когда снова явился во сне Кощей – такой, каким после леса помнился, высокий, с бархатным голосом, с печальным взглядом да шрамами на щеках, – не выдержала Марья, ушла из дому. Ивану сказала:

– Схожу к купцам за яхонтами да лозы наберу, птиц буду мастерить к празднику. Киселя тебе наварила, каши, пирогов напекла. Живи ладно, да в горницу дальнюю… не заглядывай.

Дрогнул голос. Вышла поскорей за порог да побежала пыльной тропинкой.

Как в тумане добралась до края деревни, услышала, как шумит торг, – и отвернулась, бросилась снова в лес. Не достало сил показаться на глаза людям. Хоть и все равно было Марье, что́ о ней говорят, – а не все равно, выходило. Побрела по чаще, не зная, куда идти. Возвращаться домой – душе больно. В деревне не ждет никто. Разве что в лесу заночевать, как, бывало, с Кощеем ночевали на лугу али в поле… Он показывал звезды, говорил:

– Вон, гляди, Семизвездье. Вон Звездожар сияет. А там – Волчья звезда… А это, гляди, Лось: тут нога, тут нога, а куда три звездочки – хвост.

Водил костяным пальцем, уча, как звезды сложить, чтоб найти дорогу из любой чащобы. А громовый камень ловил свет, блестел в перстне ярче, чем Кол-звезда[48]…

Забралась Марья под широкие лапы старой елки. Закуталась в платок, села в траву. Сухо да тихо, что еще надо… Вынула пирог с репой – из тех, что Ивану настряпала. Не успела кусок откусить, как услышала издали тонкую песню. Пирожок выпал, ослабли пальцы.

Песня близилась, а Марья сидела ни жива ни мертва под елкой. Наконец раздались шаги, захрустели под сапогами хвоя да шишки. Птицы примолкли, слушая. А песня лилась, заливалась, словно щепочкой плыла по небесной речке…

Марья выбралась из-под елки, выкатилась, слово ежик, стояла на четвереньках, в косах стебли, на рубахе листья, руки в земле. Стояла, боялась глаза поднять. Слушала, верила и не верила… Только у него такой шаг: легкий, хрустальный. Только у него сапоги такие: темные, бархатные…

Лилась песня, тонко играла скрыпка[49], словно сам лес светлел, расступался, и кружили над головой Стожары[50] и Семизвездье…

Только у него так скрыпка поет: горько, звездно.

У Марьи голос отнялся. Сглотнула и со страхом, с гневом и нежностью подняла голову.

– Что ж ты, Марья, молчишь? – тихо спросил Кощей. – Спой. Давно я песен твоих не слышал…

Хрипло начала Марья, сама не своя, сквозь горячую боль:

По́ лесу трава шелко́ва,

Не примни ее, подкова,

Да не тронь, рука чужая.

Только звездочка Стожаров

Золотая, непростая,

Искру тихую оставит:

По ночному рукаву

Упадет росой в траву.

Кощей опустил скрыпку, затихла песня. Протянул руку Марье.

– Как же ты, Марья, тут очутилась – в лесу заповедном? Сюда не всякая птица залетит, человек и подавно.

Марья заплакала и дала руку. Костяные пальцы Кощея сжали ладонь, перстень царапнул по коже. Медленный снег пошел, даром что лето, и поднялась кругом метель из маковых лепестков.

– Я домой шла, – выдохнула Марья. Кощей поднял ее с земли, снял плащ, набросил Марье на плечи. – А ты тут откуда взялся? И ты ли это?

Улыбнулся, обнял ее, повел в лес.

– Я.

Все кругом заметал снег, и дрожали маки, словно стены живые встали по сторонам. Расступались перед Кощеем и Марьей и смыкались, стоило им пройти.

– Как же ты… из горницы вышел?

– Иван ко мне явился, – весело ответил Кощей. Марья вздрогнула, дернулась под его рукой. – Велено ему было в горницу дальнюю не ходить, но только ты за порог, как он тотчас ко мне пришел. Попросил я его воды напиться, он мне и дал. Сама знаешь, Марья: коли враг воды поднесет, вода та силы придаст немеряно…

– Он не враг тебе! Что ты с ним сделал?

– Не тревожься: спит Иван до утра, а утром проснется, ничего не вспомнит.

– Как… не вспомнит?

Качались живые стены, сама собою играла скрыпка. Звезды горели в небе, и тропка стелилась под ноги – незнакомая, узкая, ласковым шерстяным клубком.

– Не тревожься, Марья, и меня не бойся. Много я передумал за десять лет… Не стать мне зверем от того, что люблю тебя. Любовь сильней зверя, сильней страха. Будем с тобою вместе. – Обнял ее, поцеловал в волосы. – Простишь меня?

Марья поежилась зябко, обернулась; показалось, крикнул вдали Иван, сверкнули волчьи глаза. Но Кощей только крепче обнял, махнул рукой, раздвигая ветви.

– Никому за нами не угнаться. Идем, Марья, домой.

* * *

Показалось, словно и не уходила она из дворца. Те же искры в мраморных плитах; те же сизые занавеси на окнах, та же костяная да каменная резьба, тот же сухой травяной дух. Только усталость накатила такая, что едва Марья добралась до горницы, как упала на постель, пахшую чистотелом и резедой, без памяти. Кощей прошел по плитам, встал у окна. Все никак не унимался снег, и Марья, засыпая, глядела, как серебрила луна ледяным светом Кощеев лоб, как метался позади него снежный рой, и поблескивали на струнах искры.

Вновь Кощей заиграл, и забыла Марья за нежной тоскливой песней одинокие десять лет, брошенного Ивана, Агнешку, злые языки, волчью стаю…

– Прости меня, Марья. Все изменится.

Все позабыла Марья.

– Все теперь по-другому будет, все будет ладно у нас и справно.

Шел снег, врачевал раны.

– Не думай о прошлом да не бойся ни меня, ни лесных татей.

Проснулась и, будто не было пустых лет, отправилась по лесным делам, побежала по знакомым любимым суборьям да еланям. А скрыпка вилась, вилась следом, будто лоза.

Мелькнула осень как один миг, сгорела рябиновой лучиной, солнце пролетело брусничными искрами в слюдяных стеклах.

– Много я передумал в темной горнице. Горько было на сердце от твоего одиночества, а от того, что привела ты Ивана, еще горше стало.

– Прости… – шептала Марья.

Опустилась лебяжьими перьями зима, лег снег. Ходили в снежки играть в дальний лес, синиц привечали, глядели на ладьи да кочи[51] у златоглавого града на вставшей реке…

– Думал я, сердце расколется, когда глядел, как берешь ты его за руку, как льнешь к небу, будто голубка…

– Как же ты глядел? Нет ведь в той горнице окон…

– Сердцем.

Седлали Чернигу, ездили далеко-далеко по весне, глядели, как уходят снега, как Ночь-река будит ото сна ручейки и речки. Пока ехали обратно, усталая Марья прижималась к Кощею; тот ее накрывал собольим плащом, целовал в косы. А вышла Чернига ко дворцу, и увидела Марья, как весь луг перед ним светится, горит да переливается огненными цветами: тут тебе и янтарь, тут тебе и яхонт, тут тебе и смарагды, малахиты да жемчуг…

«Тут тебе и яхонт».

Она ведь за яхонтом, за лозой пошла!

Марья вскрикнула, соскочила с Черниги.

– Иван!

Сколько прошло времени? Лето кончилось, осень, зима, весна уже на изломе… Что с ним?

– Что с Иваном?

Обернулась к Кощею, а тот достал скрыпку и заиграл. Ни слова не говорил, только водил смычком по хрустальным струнам и глядел в самую душу, завораживая печали, унимая тревогу.

Марья склонила голову, слушая.

В сердце есть слова шелко́вы —

Уложу их в изголовье.

Мягкой ласковой травою

Исцелю любое горе.

Тихо память уврачую,

Укачаю, зачарую,

Унесу тоску и жалость.

Только звездочка Стожаров

По ночному рукаву

Упадет росой в траву.

Тихо стало на душе Марьи и беспечально, и так и было до тех пор, пока не уехал Кощей в дальний лес, да не завела она пироги с репой. Румяные пироги вышли, пышные. Пекла уж когда-то такие, а когда, для кого – не помнила… Откусила кусок – сладко-то как, репа нежная, тесто пуховое… Зазвенели по двору подковы, и тотчас стукнули со всей силы в дверь. Марья выронила пирог. Зашлось сердце. Иван! Для Ивана пекла!

А он, тут как тут, вбежал в горницу:

– Марья! Сколько тебя искал! Кощей-хитрец спрятал тебя за семью морями, за десятью сказками, память закружил, времена запутал. Ну да нашел я тебя – садись на коня, едем скорей из дворца проклятого!

Марья огляделась. Пирог надкусанный на полу лежит. Яблоки в кадушке моченые. Цветные сукна под лавкой, огненные цветы под окном… А ветер уж качает ели, летит Кощей из дальнего леса.

– Торопиться надо, Марья, вот-вот явится! Колдун он темный – все мне про него рассказали. Околдовал тебя, разум помутил.

Ветер дунул, выбил стеклышки, разметал травы. Марья замерла испуганно.

– Вот и меня уж ты позабыла! – воскликнул он. – Забыла, как плясали у балагана… Как птиц из лозы плели… Как стучала ты в мои бубны…

Марья глянула в темные очи. Вскрикнула:

– Все помню!

– Пойдем скорее, – беря ее за руку, молвил Иван, глянул отчаянно, потянул во двор. – Явится, а после уж не сбежать… Год я тебя искал, Марья, не отдам больше Кощею! Он ведь зверем обращается, волком перекидывается, вцепится когтями да разорвет тебе сердце!

…И сама Марья не заметила, как остались позади версты, как в прежней избе оказалась, как отпаивал ее Иван от забвенья лесными травами, что носила Агнешка; как вышли они гулять на изломе изока на горячий луг, как калачом покатилось на закат солнце, потянулся Иван ее поцеловать в губы – и вздрогнула Марья подстреленной птицей, потому что целовал ее Иван, а чудилось, что целует Кощей ледяными сахарными устами. А солнце вспыхивало в бутонах червленым огнем, поднимался от земли мрак, и ровно как тогда, на поляне, что сама вырастила, целовались они с Кощеем, – так теперь целовалась с Иваном. И медовыми были его уста, да только чувствовала Марья одну горечь.

Поутру отправились в деревню, а злым языкам только дай волю – не утихли и за год. Такого о себе Марья наслушалась, что в петлю впору.

Ни слова Ивану не сказала, а когда уснул – вышла на крыльцо, глянула на месяц, вздохнула горько.

– Что ж кручинишься, Марья? – спросил месяц.

– Тяжко. Заплутала я, – ответила Марья.

Выглянул из подпола баечник[52], прошуршал, тряся бородой:

– Тяжко тебе? А Ивану-то, а, каково? С батюшкой, с матушкой рассорился, в чужую избу к девке пришел, живет с тобой, ведьмой лесной, на отшибе.

– Я не ведьма, – шепнула Марья.

– А народ говорит – ведьма! – запели ласково дрекаваки. – Иван-то горшки да бубны продавать ходит – не слышит, думаешь, о чем толкуют? Его жалеют, тебя проклинают! С Кощеем спуталась!

Каждую ночь выходила Марья на крыльцо. Всхлипывала:

– Разве я виновата? Разве я его из горницы выпустила? Разве сама к нему вернулась?

Опускала Марья голову, намокали косы от слез, тяжелели мысли. А когда уходил Иван в лес али в поле, бежала в дальнюю горницу с лучиной. Била кулаком по камням, не чувствуя боли:

– Отпусти, Кощей! Зачем держишь меня? Зачем мысли путаешь, сердце давишь?

Молчал камень.

* * *

Собирала поздние ягоды Марья, забрела глубоко в лес. Крикнула:

– Ива-ан!

– Ту-ут я, – услышала. – Ту-ут я, Ма-арья!

Улыбнулась, потянулась за рябиной, приметила шиповник. Потянулась за ним – а там и калина выглянула, боярышник, костяника… Разноцветье, разнотравье. Одна ягодка за другой, убегал день по крошке, перетек в вечер – вот уж и Семизвездье вспыхнуло над головой.

– Ива-ан! – крикнула Марья.

Шумел лес, не было ответа.

– Ива-ан!

– Ау! Ау-у! – захохотали ауки.

Кто-то дернул за косу, дрозд с криком сорвался с ветки, затрещал рябчик, и зарянка махнула крылом у самого лица. Марья отпрянула, запнулась о корень, и совсем рядом мелькнули огни, и хлынул дождь. Сизый вихрь подхватил Марью, понес из черного леса. Вынес к ясной полночи на широкий двор Кощеева дворца. Сам Кощей стоял у дверей, глядел устало да нежно.

– Здравствуй, Марьюшка. Заждался тебя.

Шагнул навстречу, прижал к себе мокрую Марью.

– Истосковался.

– Зачем ты так? – спросила Марья, отталкивая, но Кощей только перехватил руки, прижал к губам. – Зачем от Ивана меня забрал?

– Не тревожься, Марьюшка.

Подхватил на руки, занес во дворец.

– Виноват я перед тобой: не уследил, не удержал.

Руки-други поднесли сухую рубаху, мягкие чеботы, принялись расплетать косы. Кощей взял гребень, опустился рядом. Провел гребнем по Марьиным волосам.

– Но теперь все по-другому будет.

Уложил в постель; руки-други взбивали перину. Кощей щелкнул пальцами, отослал их; вылетели вон руки-други. Погасли свечи, и только глаза Кощея остались гореть.

– Тяжко было в горе́ десять лет, а без тебя еще тяжелей. Но никто тебя больше у меня не отнимет.

Обернулся волком и лег у постели.

* * *

Снова Марья забыла Ивана, убаюканная песней; снова чудилось, что ни избы одинокой не было, ни темной горницы, ни балагана на ярмарке, ни Ивана, Константинова сына. А были снежные вечера и птица в руках. Трещала лучина, тени плясали, и учил Кощей Марью играть на скрыпке:

– Вот так руку держи, словно яблоко у тебя в ней или птица.

А сам распахивал ладонь, и взлетали с нее шумные золотые птахи. Смеялась Марья, играла скрыпка. Утомленно, нежно да жадно глядел Кощей.

Однажды попросила Марья, сжавшись:

– Надо бы мне Ивана проведать…

– Надо – так иди, – ответил Кощей. На костяную ладонь скакнуло яблоко – зеленое, наливное. – Только ежели уйдешь, больше не возвращайся.

Яблоко сморщилось, пошло точками.

– Я ведь не пленница твоя. Я проведать только… – сглотнув, молвила Марья.

– Так и я не чулан, чтоб заглядывать, как яблочки кончились, – криво улыбнулся Кощей. Смял яблоко в ладони. – Не пленница ты моя, но хочу я, чтоб поняла ты, как горько мне в горе было.

Марья встала. Рукава закатала, пояс затянула. Сказала хмуро:

– Сам ведь себя запер.

– Чтоб с тобой ничего дурного не вышло!

– А мне только хуже сделал! Тяжело тебе было – а мне, думаешь, сладко жилось?

– Марьюшка, не гневись.

Марья не ответила, пошла к дверям.

– Уйдешь, значит? – поднял брови Кощей. – Ну, уходи. Только я-то все ж думал, ты меня любишь…

Марья накинула летник, надела сапоги. Толкнула дверь – не поддается. Поглядела, как смотрит на нее Кощей любопытно и удивленно. Вернулась в свою горницу, распахнула окно, выбралась на двор да побежала к лесу. Ветер развевал косы, сушил слезы. Встретила Марья ауку, велела донести с ветром:

– Не оттого ухожу, что не люб ты мне, а для того, чтоб одумался. Не пленница я твоя, станешь неволить – навек потеряешь!

А по лесу навстречу уж бежит Иван. Увидел ее, прислонился к стволу березы. Сказал обессиленно:

– Дом не дом без тебя, Марья. Ходил я к ведунам, к толмачам, спрашивал, как извести Кощея проклятого. Боится он тебя потерять, черные огни у него в прошлом прячутся…

Марья бросилась Ивану на грудь. Хотела крикнуть:

– Укрой! Защити от Кощея да от беспамятства! – Но сама понимала: не противник Иван Кощею, темному колдуну.

Заухал ветер, и яблоня закачалась средь поляны. Дикие яблоки обернулись сморщенными черепками, осы́пались грудой на землю, прилетели во́роны, принялись выклевывать из глазниц мякоть.

– Это от него весточка… Пойдем домой, Иван! – Схватила Ивана за руку и побежала подальше от Кощеева дворца.

Пусто было в избе, тихо, выметено, прохладно – словно не уходила никуда. Как уснул Иван, выбралась простоволосая Марья на крыльцо. В свете месяца увидала, что серебрятся пряди – совсем как у Кощея. Обхватила себя руками, закручинилась, вспоминая. А месяц тут как тут:

– Давно Агнешки ты не видела, Марья. Забыла, думаешь, она про тебя?

– Иван теперь сам на торг ходит. На что ей приходить? – возразила Марья.

– Не-ет, не забыла про тебя Агнешка! – протянули лесавки. – А про Ивана тем паче помнит: привечает его, на торгу встречает, до опушки провожает. А бывает, и в лесок с ним заходит…

– Отступитесь! – крикнула Марья.

Вскочила, замотала головой. Ломило лоб, холодно было и страшно. Бросалась Марья к Ивану в светелку, но вырос посреди избы лес, и летела она по тропам, а следом гнались не то волки, не то лисы, не то всадники на гнедых конях, а не то собственные ее мысли, которые острей любой сабли режут.

Вместо светелки, где спал Иван, вывели Марью всадники к дальней горнице. Прислонилась Марья к камню, уткнулась лбом. Молила со слезами:

– Забудь меня, Кощей… Дай мне хоть годок, хоть денек пожить, меж вами не разрываясь. Отпусти…

Молчал камень.

* * *

Шли дни, ложились красной да золотой нитью по рушнику. Если б не страх, что вернется Кощей, лучше бы и не было жизни.

Стоя рядом с Марьей у озера, Иван молча вглядывался в ее истаявшую фигурку, побледневшее лицо. Уходил в деревню, выменивал у зелейницы на пшено, на медовые груши целебные травы. Отвар готовил, давал Марье по вечерам в широкой канопке. Ни разу не заговорил о Кощее, ни словом не напомнил. Лишь однажды, когда проснулась Марья с криком среди ночи, шепнул зло:

– Тянет он из тебя силы, колдун черный!

Как-то подметала Марья двор, увидала алый сарафан за березой. Вскинулась, хотела было позвать Агнешку… Но тут же кафтан Иванов мелькнул совсем рядом, да оба скрылись. Пальцы впились в веник, заплясала перед глазами темная вьюга. Неужто правду месяц об Агнешке сказывал? Зачем же тогда Иван ее, Марью, забрал от Кощея, зачем искал?

– А ведь мог бы счастливо с нею жить, – прошелестел ветер.

– Мается поди, что тебя оставляет, – подхватили богинки, нанизывая густые тучи на верхушки елей.

Поднялся из берез свист:

– Не даешь ты ему жить покойно. Запутала его. Себя запутала и Ивана втянула, а он чем виноват?

– Марья-Марья, Чудомилова дочь, уходи в ночь, – заухали совы.

Почудилось, опять запела Кощеева скрыпка. Марья бросила веник, зажала уши, привалилась к теплым бревнам, так и стояла, пока не вернулся Иван – веселый, с лукошком.

– Гляди, Агнешка что принесла. А я ей кувшины твои в обмен отдал.

Увидал Марьино лицо, опустил лукошко в траву, отнял ее руки от ушей, прижал к себе.

– Что такое, душа моя?

Столько было ласки в голосе, столько тревоги, что не выдержала Марья.

– Уйду я… Мешаю тебе, Иван… А ты с Агнешкой счастлив будешь, и батюшка с матушкой обратно примут…

– Да кто ж его примет обратно, – захохотал баечник. – С ведьмой сколько годков знался! Не больно-то его привечают в деревне, а все из-за тебя, Ма-арьюшка!

Протянул баечник это «Ма-арьюшка», подсластил, подмаслил, словно Кощей сказал. Марья вырвалась из Ивановых рук:

– Отпусти! А то ведь явится… явится за тобою! Слышишь, ели трещат? Это он летит! Слышишь, земля дрожит? Это Кощей на своем коне скачет!

– Ели трещат – то ветер ходит, – тихо сказал Иван. Шагнул к Марье. – Земля дрожит – это буря близится, ну так и что? Бывают на нашем веку бури, бывают и проходят. – Протянул руку, коснулся ледяных Марьиных пальцев. – А от тебя, Марья, не уйду никуда и в обиду тебя не дам, пусть бы и явился Кощей со всем своим войском!

Взял ее за руки, увел в избу. Усадил на лавку, принес лукошко Агнешкино. Стянул тряпицу, и словно разлетелись по избе солнечные птицы: невесомые, светлые, не поймаешь.

– Зеркала это. Стекла особые, – объяснил Иван. – Солнце ловить умеют, но не в плен берут, а только новые солнышки рождают. А еще, если глянуть в них, себя увидишь.

Вынул стеклышко, подал Марье.

– Осторожно, острый край. Не порежься. – Марья приняла в ладони холодное стекло, поднесла к лицу. – Говорят, сила нечистая в них водится, но так про красивое да дивное всегда говорят.

«Вот и про тебя, Марья, так сказывают…»

– А я не верю. И ты не верь. Поглядись на себя, душа моя, какая ты краса. Да не бойся ничего и слез не лей. Никому тебя в обиду не дам.

Посмотрелась Марья в зеркальце, увидала выплаканные свои глаза, седые пряди. Зеркало едва из рук не выпало, поймало россыпь солнца, засветилось, как цветочный луг. Улыбнулась Марья сквозь слезы. Улыбнулся Иван. Ударила молния, и глянул из зеркального стеклышка Кощеев глаз.

– Явится он сюда, – глухо сказала Марья. Не осталось уж ни слез, ни страха. – Уходи! Убьет он тебя.

– Коли убьет, так тому и быть. Но прежде и я его угощу за все радости, – сурово молвил Иван.

Отложил лукошко, вынул из ножен меч. Затянуло туманом стекла, на дворе потемнело. Заржавел меч тотчас.

– Беги отсюда! – воскликнула Марья.

Иван нахмурился, вышел на порог. Дрожала земля, и притих лес.

– Уходи, Иван… – прошептала безнадежно.

Явился в стылом блеске, в вороньей стае Кощей. На Ивана не глядя, протянул руки.

– Прости меня, Марьюшка, горького тебе наговорил, дурного. Пойдем со мною домой.

Марья выскочила на крыльцо. Крикнула:

– Оставь нас! Отпусти!

– Измучил он тебя, все наизнанку вывернул, – вздохнул Кощей. – Пойдем, Марьюшка. Отдохнешь в тишине, в покое…

– Не пойду с тобой никуда!

Кощей снова вздохнул:

– Добром не пойдешь – силой возьму, сама ведь знаешь.

Иван взмахнул мечом, Кощей отбросил его, не глядя. Удивленно молвил:

– Этот ли гузыня[53] тебя держит, Марья? Ну так это легко поправить.

Щелкнул перстнем с громовым камнем, и упал Иван. Поплыл дух дымный, пепельный, темный, заплакали ведогони. Марья бросилась к Ивану, но не успела подбежать, как подхватил ее Кощей, и в мгновенье ока очутились они в его дворце.

– Никто тебя больше не тронет, Марьюшка, печали не причинит. Входи да погляди на подарок мой. Птичий праздник скоро…

Марья обернулась на Кощея с ненавистью.

– Ты Ивана убил! Ты меня в плен взял!

– Так ведь и я в плену десять лет был, Марьюшка.

– Ты сам, сам себя в горе запер! Я просила, умоляла меня одну не оставлять!

– Боялся тебе дурное сделать, – с болью ответил Кощей. – Оттого и спрятался от тебя. Изменился я за десять лет, Марья, о многом подумал, не сделаю тебе дурного теперь.

– Ты Ивана убил! – выдохнула Марья.

– Входи, – тихо молвил Кощей. – Да погляди на подарок мой. Скоро Птичий праздник…

Костяная рука легла на плечо, толкнула в спину. Марья взошла на крыльцо, словно чужими ногами ступала. Услыхала, как шепчутся мушки да комары:

– А Ивана-то разрубил мечом…

– Да в бочке засолил.

– Кинул с горы в море!

Марья заплакала, хоть думала, что выплакала уж все слезы. Вошла во дворец; шагнул Кощей следом да запер дверь. Шепнул с мольбой:

– Ну, Марья, погляди на подарок!

Подняла Марья голову и увидела: вся горница высокая увешана да уставлена была птичьими клетками да садками[54]. Шли по горнице серебряные искры, золотые лучи от искусных клеток с узорами да резьбой, в каждой сидело по птахе, только все молчали. Щеглы, зарянки, дрозды и дятлы, голуби, горлицы да синицы… Не было конца клеткам, сама горница словно бескрайней стала, уходила далеко-далеко. Марья обернулась к Кощею, но не было его рядом, и двери больше не было: только во все стороны расходились бревна, плиты, садки да клетки.

– Отчего же вы не поете? – спросила Марья. Крепчал страх, мешал думать.

– Если все они запоют, горлица моя, так и мыслей своих не слышно станет. Разболится головушка, – молвил Кощеев голос.

Марья кинулась вперед, сбила клетку. Зашуршал крыльями соловей, но так и не запел. Зазвенели золотые прутья, но ни одна птаха клюв не раскрыла.

– Отпусти меня! – крикнула Марья, мечась по горнице.

– И ты, горлица моя, не кричи, ни к чему это.

«Бежать надо, Марья», – чиркнула перышком по прутьям зарянка.

Глянул дрозд черным глазом: «Нам отсюда не улететь, но ты дождись, пока Кощей на охоту отправится, да отыщи черную дверку в подполе».

«И беги, беги!»

– А коли решишь упорхнуть, пташечка моя, – мне и эти птицы ни к чему станут, нашлю на них лютую стужу, ледяной сон, разрублю да засолю в бочки, а там кину с высокой горы в море… Ну, не скучай пока.

Задрожала земля, застучали копыта, ветер ухнул за стенами – и стихло все.

«Уехал Кощей».

«Торопись, Марья».

«К Яге беги, она на Кощея зуб точит, укрыть от него может».

– Как же я убегу, если Кощей вас убьет за это? – заплакала Марья.

«Ш-ш, ш-ш-ш! Всюду у него други, всюду слуги, молчи! Отыщи дверку черную да лети на волю, а мы и без того птицы мертвые, Кощеевой ворожбой возвращенные, вот и не поем… Лети, Марья!»

Побежала Марья меж клетками, а следом руки-други полетели: в косы вцеплялись, под ноги бросались, глаза норовили выцарапать. Но птицы распушили хвосты, забили крыльями. Взметнулся вихрь из перьев: расступался перед Марьей и тут же смыкался позади, не могли руки-други сквозь него пробиться, не догнать было Марью малюткам-марам[55].

Отыскала Марья черную дверь, через подпол выбралась на двор – только словно вовсе не Кощеев был это двор. Стоял бор стеной: чужой, жуткий. Но некогда было раздумываться да бояться, вдохнула Марья да побежала во тьму. Защелкал, заохал лес, запричитал на сто голосов. В уши шептали, за руки тянули, под ноги корни подставляли, но Марья бежала, не оглядываясь, сердце в груди все лесные шепоты перестукивало, сухо было во рту, солоно, леденели мысли. Бежала Марья, пока не заблестел рассвет за стволами, пока не выбилась наконец из сил да не поскользнулась на выступившей росе. Брызнуло солнце, разошелся лес, распахнулся луг, и увидела Марья на опушке черную избу.

Иссохшая старуха в лохмотьях темных брела к избе. Блестели в ушах кольца, волосы путаные спускались до пояса, путались с бородкой. Тащила старуха змея с девичьей головой. Змей шелестел по траве, оставлял за собой серебряный след, а из глаз катились кровавые слезы. Вспыхивали в них утренние цветы.

Марья испугалась. Затихла. Не дыша, дождалась, пока ушла старуха в избу да затащила змея. Такого, поди, и Кощей испугается… Некогда было раздумывать да бояться, только смелости не хватало у Марьи встать да постучать в дверь. Но вспомнился Кощей, вспомнилась горница бесконечная с мертвыми птахами – и решилась Марья. Подошла к крыльцу, занесла руку… А в избе удар грохнул, как бывает, если рубишь ножом по дереву, и вскрик, и хлынуло из щелястых стен густое, алое. Заскрипела дверь. Марья спрыгнула с крыльца, метнулась в конюшню, спряталась за яслями. Сидела, дрожа, видела из укрытия своего, как в золотом солнечном свете летят по двору змеиные потроха. Последней ударилась да закатилась в конюшню человечья голова. Марья зажала рот.

Вошла, кряхтя, давешняя старуха. Захохотала, шипя:

– Думушка медо-овая, головка бедо-овая, не сносить, не сносить!

Марья сжалась за яслями. Все ближе была яга, шарила по полу, искала голову. Свистнуло в воздухе, острый нож воткнулся в бревна возле яслей. Марья вскрикнула. Яга вскинулась.

– Кто это там?

Глазами-бельмами принялась шнырять, руки костлявой тенью потянулись за ясли.

Заржал жеребенок рядом с Марьей.

– Я это!

– Чего возишься? – заворчала яга.

– Рана болит, – ответил жеребенок, а сам копытом Марью тронул: молчи, мол!

– Зарублю тебя, как змеюку ту, будешь знать, как в сене вошкаться!

Ухватила яга голову и ушла. А Марья как скорчилась за яслями, так и не могла выпрямиться от ужаса. Зашипел рядом жеребенок:

– Я тебя выручил, Марья, и ты мне подсоби. Зарубит меня яга в полночь, а самому не уйти мне: хворый я. Помоги до лесу добраться: за ним пажить, а там сестры мои кобылы, они пропа́сть не дадут.

– Я бы рада, – прошептала Марья, – да только я к яге пришла помощи просить, от Кощея меня укрыть. Да про Ивана узнать: правда ли… что разрубил Кощей его… да бросил с горы с море…

Жеребенок поднялся на слабые ноги, слизал Марьины слезы.

– Все правда. Все яга знает: про тебя, про Кощея, про Иванушку твоего. Помощников своих, во́рона, орла да сокола, созывала, они бочку из моря достали, Ивана мертвой да живой водой сбрызнули. Идет уж Иван к яге, явится к полудню. Сам спросит, как с Кощеем быть. А яга ему подскажет, научит.

– Отчего же она ему подскажет? – спросила Марья. Кололо сено, душно было, жужжали мухи. Чудилось, вот-вот яга снова явится.

– Оттого, что сгубил Кощей дочь ее. Взял в жены да погубил. Теперь яга его извести хочет.

Застучали копыта, затряслась земля.

– Кощей! – ахнула Марья. Занялось сердце.

– Не Кощей – Иван твой скачет, – заржал жеребенок. – Обойди избу, встань у задней стены, послушай, что скажут, а там ко мне вернешься, поможешь уйти! Да не медли, время-то тут иначе идет. Раньше яга с летами-веснами управляться умела, да украл у нее Кощей это колдовство вместе с дочкой. Теперь только полдень да полночь под ее началом ходят, крутит она ими, вертит, как вздумается, пряжу лунную прядет, солнце в кудель[56] прячет.

Марья поблагодарила жеребенка, выскочила на солнце, по слепящему жару пробежала перед крыльцом, нырнула за избу, к лесу. Темной прохладой, сыростью окутало, словно ночь отсюда не уходила.

Слышала, как ржал у крыльца конь. Слышала Иванов голос: расседлывал он коня, уговаривал не бояться, постоять смирно. Сил не было, как хотелось броситься к Ивану, увидеть, что жив…

– Не ходи! Обоих яга зарубит! – крикнул жеребенок.

Затаилась Марья. Миг ли прошел, день ли – услышала в избе голоса. Встала под самое окно, прижалась к бревнам.

– Здравствуй, яга, – поздоровался Иван. – Хлеб да соль.

– Здрав буди, добрый молодец, коль пришел, – зашуршала яга, захохотала хрипло. – Ишь, глядишь, будто страха не ведаешь!

– А я и не ведаю больше, – ответил Иван. – Кощей на меня сон вечный наслал, разрубил на части да бросил в море, а прежде суженую отнял. Какой уж мне страх? Одна только злоба черная: убить я его хочу. Подскажи, яга, как с ним справиться. Одна ты, говорят, знаешь, да тоже злобу на него держишь. Ну?

– Что правда, то правда. – Шепелявила яга, кряхтела, поплевывала. Грохотало что-то в избе, словно горшки били. – Держу злобу. Оттого и слуг своих послала тебя из моря-окияна достать да водой живой оживить… Надобно мне, чтоб помер Кощей. Да не мне одной: много кому зла он наделал, гнилой он колдун, только и притворяется, что лес бережет.

Снова загрохотало, застонало, заухало.

– Жеребенка возьмешь у меня в конюшне паршивого, – велела яга. – Через лес проведешь, к пажити выведешь. В лесу напоишь из ручья яхонтового, на пажити дашь попастись у лужка лозового. Окрепнет жеребенок, сядешь на него, поскачешь к Кощею. У дворца его мост над Огненной речкой. Дам тебе платок – махнешь им, огонь утихнет. Переедешь реку да возьмешь оттуда головню горящую. Как ко дворцу доскачешь – к окну подойдешь и швырнешь головню внутрь. Махнешь платком, чтоб огонь поднялся, – сгорит дворец, а Кощей вместе с ним.

– Марья там, суженая моя, у Кощея в плену! Не стану с ней вместе дворец сжигать!

Яга захохотала, снова грохнуло в избе, стены ходуном заходили, Марье за шиворот посыпались мох да опилки.

– Марья твоя тут, за избой сидит, нас слушает, – хихикнула яга, и словно лапа влажная обхватила сердце и сжала. – Сбежала она от Кощея, узнать явилась, как тебя спасти. У-у, помощнички друг дружке нашлись!

Завыло все кругом, ветер так задул, что и хотела бы закричать Марья, позвать Ивана, а не могла.

– Вот и посидит у меня, пока ты с Кощеем не справишься. А вернешься, принесешь череп его, да меч, да плащ, – отпущу твою Марью, жеребца оставлю, да и скачите на все четыре стороны. Только все равно вам ладно не жить…

Марья замерла. Зазвенел меч в избе. Спросил Иван грозно:

– Это еще почему?

Зашлась яга в сухом хохоте:

– А проклятие на ней. То самое, от которого память она потеряла да очутилась в лесу у Кощеева дворца. Что, не знал разве? Не быть ей с любимым. Вовсе не Чудомилова она дочь, а Моревна, мор да смерть за ней по пятам.

Долго молчал Иван. Молча плакала за избой Марья.

Наконец сказал тихо, твердо:

– Не верю я в проклятия. Давай платок свой да Марью не смей тронуть!

Хлопнула дверь, заскрипело крыльцо. Жеребенок заржал в конюшне. Ждала Марья, что заглянет Иван за избу, подойдет к ней… Не пришел Иван. Зато явилась яга, мрачная, худая. Сверкнула зубом, Марью схватила за руку:

– Обиделась на Ивашку-то своего? Не серчай, это я его не пустила, неча нежничать напоследок. Ну-ка пошли в избу, будешь мне верная работница до самой смерти!

– До какой смерти? – вскрикнула Марья. – Ты сказала, отпустишь меня к Ивану, как он Кощея убьет!

Потащила яга Марью вокруг избы, поплевывая на травы; пригорюнилась.

– Не убьет он Кощея, больно сердце доброе. На гибель молодца отправила… – Блеснула бельмами, ощерилась: – Ну да не впервой! А может, и сдюжит Ивашка твой. Ну-ка, созову-ка я ему вслед злобы да гнева, авось посмелей станет!

Взобралась на крыльцо, свистнула так, что сорвался с крыши петух. Поднялся ветер, догнал Ивана, опалил сердце ледяным огнем. Марья сидела в избе, горько плакала.

– А ты чего кручинишься, Марья Моревна? Ну-ка берись за веник, тесто ставь, подушки перетряси, коня Иванова обиходь. Да сплети мне из лозы птицу с глазами-яхонтами! Безделье горю – что поленья огню!

* * *

Долго ли, коротко ли шли Иван с жеребенком. Напоил Иван жеребенка хилого из яхонтового ручья, на лозовом лугу выпас. Окреп жеребенок, весело поскакал, ходко. Как закончилась пажить, так и вовсе в жеребца вырос златогривого. Сел Иван на него верхом и поскакал к Кощееву дворцу. Маетно было поначалу, страх брал, дурманил голову. Хорохорился яге, мол, не ведом ему страх больше, – а все же тревожно было, да не за себя, а за Марью. Ну как останется она у яги на веки вечные? Может, и вправду моры за ней да смерти одни?..

Встряхнул головой Иван, отогнал мысли. Пришпорил жеребца, а впереди уж Огненная река показалась. Вынул Иван платок, махнул им; утих огонь, только цветы огненные посверкивали под мостом, тянулись к нему, обжигали искрами. Нагнулся Иван, схватил на всем скаку горячий бутон, обернул платком, сунул за пазуху. Жег цветок сквозь платок и рубаху, нашептывал Марьиным голосом:

– Отступись, Иван. Соврала тебе яга, не с нею я, а тут, во дворце Кощеевом. Хорошо нам здесь. Не мешай счастью нашему, Ваня…

Снова Иван тряхнул головой, отгоняя голос. В три прыжка одолел жеребец мост. Вот уже и дворец Кощеев: темный, высокий, двор мощеный, а по плитам мраморным да порфировым – мертвые птахи. Осадил Иван жеребца. Спешился. Сжав меч, пошел вперед. Хрустели под сапогом птичьи кости, поднимались перья. Закашлялся Иван: дымно было, жарко. И как тут Марья жила, в чаду, в смраде?..

Вошел во дворец, наткнулся на пустую клетку. Та упала, следом другая упала – пошел хрустальный звон по горнице, заиграла скрыпка тоненько, нежно. Снова подступил Марьин голос, почудилось, будто подошла она, тронула за плечо прохладной ладонью:

– Уходи, Иванушка. Не быть нам с тобою. Кощеева я.

– Да уж таки не быть, – сквозь зубы молвил Иван. – Да уж таки Кощеева!

Выхватил меч, расшвырял клетки с дороги.

– Выходи, Кощей! Выходи на бой честный!

Сгустился дым, трудно стало дышать. А скрыпка все пела, плакала.

– Меч бери да выходи сразиться!

Ветер дохнул в лицо – будто сердце кто сжал цепкой лапой. Задохнулся Иван, согнулся в кашле… А когда разогнулся – стоял уж пред ним Кощей. И такой злобой лютой затопило Ивана, что забыл он про бутон огненный, забыл про наказ яги: бросился на Кощея… да только пролетел мимо, ударился в стену.

– Почто ж ты, Иван, явился? – вздохнул Кощей. – Просила тебя Марья: уходи, не мешай нам.

– Не Марья это просила, а колдовство твое! – крикнул Иван. Снова полетел на Кощея, снова тот ускользнул. – Долго еще убегать станешь? Бери меч, выходи на бой честный!

– Да где уж честный, – усмехнулся Кощей. – Головню из Огненной реки за пазухой прячешь, дворец спалить хочешь. Разве честный это бой?

– Вот и попробуй удержи меня!

– А это вовсе без надобности, – засмеялся Кощей. Сел на лавку, раскрыл сундук. Вынул рубаху, расшитую по вороту узорами да цветами хитрыми. – Духу у тебя не хватит головню достать. Слаб ты да добр, на что Марье такой муж?

Зарычал Иван, бросился в третий раз на Кощея. А тот выставил перед собой расшитую рубаху:

– Марьина. Погляди, диво какое. Долго она ее расшивала, всю зиму с лучиной сидела… Неужто мечом проткнешь?

* * *

– Медлит твой Иван. Подсобить придется, – проворчала яга. Хлебнула квасу из плошки, проглотила пирог. – А и славные пироги печешь, Марья! Ну-ка, оберни в полотно да спрячь пирожок за пазуху.

Молча Марья сделала, как велела яга. А та юркнула змеей по столу, схватила Марью за плечо, толкнула так, что упала Марья, выскользнул пирог из-за пазухи, размоталось полотно, и угодил пирожок на пол, зашипел, что головня в воде.

* * *

Запестрел перед глазами узор, Марьей вышитый, – как на стену наткнулся на него Иван. Остановился на всем ходу, и вылетел платок из-за пазухи, а из него скользнул огненный бутон. Упал на пол и зашипел, расплескивая огонь.

Зашипел Кощей, защелкали мертвые птицы, мары заметались по дворцу. Побежал Иван прочь, дверь найти не может в дыму. Тут заперто, там закрыто, там новая горница, вся уж в огне… Наконец потянуло дождливым духом, побежал на него Иван, выбрался в окошко, Марьей открытое. Выскочил к лесу, а там уж и жеребец ржет:

– Садись скорее, Иван, большой пожар идет!

Еле успели Огненную реку перемахнуть, а как оставили ее позади, так закричали гуси-лебеди, се́ло красное солнце, упала на мир ночь, и показалось Ивану, что не он по лесу мчит, а черный волк. Скалится, щерится, к Марье попасть алчет.

– Убил, убил Кощея, – шептались травы.

Богинки ухали:

– Погубил-таки, взял грех на душу…

– Я Марью спасал!

– Мало ли что спасал! Все одно: убил. И себя погубил…

– Это еще почему?

Шуршали листвой лесавки, ауки плакали:

– Погубил зверя, теперь сам зверем станешь…

– Чудищем лютым…

– Аспидом…

– Вот и яга тебе в сердце злобу пустила… Прорастет злоба, пустит корни, станешь зверем лютым!

Доскакал Иван до яговой избы к рассвету. Выбежала на крыльцо Марья, бросилась к нему.

– Иванушка…

Стоит Иван, голову повесил. Марья его обнимает, выспрашивает, а он только меч о траву вытирает, хоть ни капли крови нет на мече, один пепел Кощеев.

– Не принес черепушку! – захохотала от порога яга. – Не принес ни плаща, ни меча! Ну так я тебе взамен нее свои чары на память оставлю. Каленое твое сердце будет теперь, сталью да злобой станет прорастать, темнеть, крепнуть. А как обернется камнем, так ты сам зверем станешь!

Грянул гром, засверкали молнии, такой дождь пошел, что ни избушки не стало видно, ни конюшни, ни крыльца, ни яги. Схватила Марья Ивана за руку – холодную, вялую. Зазвенел в струях дождя меч. Засвистело, заахало… Глянуло мокрое солнце, и стих дождь вмиг. Оказались они возле Марьиной избы: брошенной, заросшей. Сверкает солнышко в дождевых каплях, бегут тучи, стелет мягким маревом по земле. Тепло всюду, раскрываются цветы ласковые, шелко́вые. Кличут в вышине журавли, а внизу ярмарка шумит у самой горы.

Робко улыбнулась Марья, сама не веря:

– Иванушка… Вот и все, выходит?.. Станем наконец жить спокойно…

Тяжело Иван поднял голову, глянул молча на Марью.

– Пойдем домой. Печь затоплю, умыться надо с дороги…

Вошел Иван в избу, ни слова не говоря.

– Калач масляный медовый испеку, наварю каши…

Качалась лозовая птица под потолком, слабее звучал голос. Наконец зазвенел беспомощно:

– Иванушка! Да что с тобою?

– Права яга: убил я зверя, и сам за то зверем обращусь, как Кощей. Не хочу боли тебе причинять!

Стряхнул ее руку. Пошел медленно вглубь горниц.

– Иван!

Отворил тяжелую дверь. Повисла на его руке Марья:

– Иван! Не смей! Не смей уходить!

Зашел в темную горницу, в которой Кощей десять лет провел. Оттолкнул Марью. Крикнул с болью:

– Сколько горя уж ты вынесла, Марья, не хочу еще добавлять!

И задвинул дверь.

Затих камень.

Зазвенела цепь.

Марья села у двери, задрожала. Стянула рубаху на груди. А потом поднялась резко.

– Не верю в проклятия я!

Распустила огненный цветок на ладони.

– Мало ли что старуха темная наболтала! Мало ли что духи лесные нашептали! Не верю я им, Иван!

Прижала цветок, что было сил, к камню. Камень леденил ладонь, царапал; цветок жег. Но Марья вдавила только глубже, и пошел по каменным жилам жар, засияло золото, топя камень.

– И ты не верь, Иван!

Плача, потек камень, открывая дальнюю горницу.

– Довольно проклятиями мучились! Довольно слухам верили! Хватит! Те долго и счастливо живут, кто сами за себя в ответе, кто сами жизнь свою живут, без оглядки. В горе запереться да оплакивать, что могло, да что не могло быть, – пустое дело, черное да дурное! А проклятия только те сбываются, которым сам веришь!

Бросилась Марья к Ивану. Взяла его под руку, повела прочь.

– Ты, один ты решаешь, верить в слухи, в сказки да в пророчества – или нет. Я не верю – и ты не верь, Иван!

Вела его по цветным сукнам, по теплым половицам туда, где звенели стекла особые, где сиял лес и светился уже рассвет. А позади грохотал камень, засыпая навеки дальнюю горницу, страшную темницу.

– Марья… душа моя…

– Пойдем, Иван. Пойдем жить счастливо.

Диана Чайковская

Золото, сплетенное во мгле

По мотивам сказки «Иван Царевич и Серый Волк»

Пролог

Дивный запах яблонь манил все глубже в сад. Инавко бежал, цепляясь за ветки, по которым вились белоснежные цветы. Остановиться бы, замереть, полюбоваться – но нельзя. Иначе не успеет – стихнет медовая песнь, что разливалась за деревьями.

Ну точно – сглазил! Стоило об этом подумать, как птица умолкла. А через миг вспорхнула. Инавко успел лишь разглядеть переливающийся золотом хвост.

Не успел. Снова.

Ярилины лучи багровыми всполохами стелились по светлице. Он открыл глаза и с досады стукнул кулаком по постели. В который раз? Один и тот же сон. Яблоневый сад и чаро-птица, что звала к себе, но в последний миг срывалась и улетала прочь, оставляя в душе тоску и скорбь.

Инавко тяжело вздохнул и потянулся, готовясь встречать очередной весенний день. Солнце ласкало цветущие яблони, по двору бегали сенные девки вместе со служками. Чумазые дети помогали матерям. Жизнь текла бурной рекой. Жаль, мимо него.

Царь не жаловал младшего сына – еще с тех пор, как он мальчишкой свалился с коня и не смог поднять меч. Его братья с детства состязались меж собой, вынуждали тетиву стонать – а Инавко закапывался в берестяные грамоты и запоминал все, что писали и говорили.

– Не от мира ты сего, – охала нянюшка, всеми правдами и неправдами пытаясь затащить его в церковь на заутреню.

Инавко мрачно глядел на нее из-под отросших прядей, а после уходил к себе. Что с него взять, глупца?

Оттого он почти не показывался, прячась по углам, полным кривых, еле выцарапанных на бересте букв, разных резов, что переплетались и становились настоящей ворожбой. Той, что раньше кипела на капищах.

Иногда сердце охватывала черная тоска. Весной-то в тереме не усидишь – всякому хотелось пробежаться по зеленой траве, по следам Лели, наплести венков из дивных первоцветов и затаиться в глубине яблоневого сада, что раскинулся за царским теремом и манил всех, от чернющего мальчонки до бояр.

«То ли кровь на снегу, – Инавко поневоле залюбовался россыпью отблесков, – то ли поцелуй Ярилы и Лели».

Свет лизнул щеку и ослепил, заставив на миг прикрыть глаза. Он тут же протер их, бросил взгляд в окно – и ахнул от удивления: на верхушке яблони сияло перо чаро-птицы.

Сердце застучало быстрее. Первая мысль: «Как?!» Неужели она явилась в их сад? Неужели ему удастся увидеть, коснуться…

От волнения Инавко чуть не сорвался вниз. К счастью, обошлось – вовремя схватился за узорчатые ставни. Сенные девки ничего не заметили, да и не до того им было – царь-батюшка вот-вот проснется, а значит, нужно наготовить еды и натопить так, чтобы доставало аж до светлиц и смотрилен.

Сияние померкло. Перо задрожало, взвилось и смольным дымом потянулось в обиталище Перуна, оставив Инавко наедине с досадой, что стала больше и сильнее.

И не только его, как оказалось позже.

I

Было у царя три сына, и все услышали ее зов. Инавка отпустили легко, что с него взять-то? Посмеялись только, мол, куда ты, глупец, лезешь – не усидишь, небось, на коне и дня. Старших нянюшки слезами-мольбами уговаривали остаться, да те не послушались – отправились сперва к столичному ведуну, чтобы путь подсказал, а после – дальше.

Инавко даже не стал заглядывать в его горницу – знал, что тот за монету скажет что угодно и еще приврет. Не-ет уж, спасибо на добром слове. Сам он сунулся в самое сердце ворожбы – дальний лес, обрамлявший деревни. Древние дубы высились скалой над людскими жилищами и со злорадной усмешкой смотрели, как всякий человек пытался пройти через них с крестом и свят-водой. Иные же оставляли дары, низко кланялись, а потом углядывали среди колючих кустов змеящуюся тропку – и бежали куда надо.

Инавко не торопился – он заехал в деревню у перелеска и спешился у крайней избушки. Знамо кто живет на отшибе и вешает на тыны засушенные травы вместо перекрещенных палок!

Ему думалось: если чаро-птицу никто не видел – стало быть, жила она в месте, куда не ступала нога человека. Много ль было таких мест по всему царству? Лес, болота да мир навьих – вот и все.

На пороге показалась сгорбленная старуха в рубахе с обережным шитьем. Знаком она подозвала Инавка к себе и велела ступать следом.

– Не добрый, не злой, а странный, – шептала ведунья. – Ищешь неведомо чего, оттого и найти не можешь. Хотя близко, бли-изко подобрался! – Она усмехнулась.

В горнице пахло медом и полынью. На печи теснились охапки трав и чесночные плетенки, у окошка лежали воробьиные перья и огарок свечи. Инавко присел на лавку и хотел было заговорить, но ведунья тут же прервала его:

– Знаю, знаю, зачем пожаловал, – вкрадчиво заговорила она. – Ее, золотку, ищешь, а золотки-то нигде и нет! Далече сидит, далече глядит. Знаешь, чего надобно, чтобы отыскать?

– Чего? – завороженно спросил Инавко. Ведунья казалась ему полубезумной старухой, но в ее словах улавливалась нить, что могла привести к чаро-птице.

– Теню свою отсечь! – ведунья мрачно хихикнула. – Пуга-ает, пугает золотку все темное, что в человеке сидит, а как вырежешь, – облизнула она сухие губы, – найдешь! И тропка покажется, и сам терем, который в чаще стоит, да только никто о нем не ведает.

Ну, придумала! Тень отрезать! Это ведь не ткань. Инавко хотел было возмутиться, но бросил взгляд на еловые лапы, что мельком заглядывали в горницу, и передумал.

– И как же я тебе ее отрежу? – с недоверием хмыкнул он.

– А вона как! – Ведунья выудила из стоящей у лавки скрыни ножик, кривой, тупой. – Берешь – и режешь. Ровнее только, а то не сладится.

Казалось, старуха упивалась его беспомощностью – уж до чего злорадствующий взгляд! Инавко взял нож, повертел в руке, посмотрел на лезвие – черное, с золотыми резами – и спрятал за пояс.

– А дальше чего? – поинтересовался он у ведуньи.

– Явится тропка, – пожала плечами та. – Она выведет, не боись. Да и бояться тебе после такого будет нечего.

Инавко глянул в окно – за тыном кончалась околица и начинался перелесок, с березами, кленами да орешником. Кое-где белели одинокие вишни. Дальше темнели дубы и сосны, сливаясь в непроходимую чащу. Неужели он не ошибся – понял с первого же раза, где искать?

Не верилось Инавке в подобное чудо, хотя – почему нет. Вдруг он, сам того не зная, пошел на зов? Отчего же братьев тогда не видно? Видели сон все – а приметил, что птица улетала в сторону леса, только он? А что, если братьям показалась не чаща, а горы? Или вовсе – море, шипящее, холодное и соленое.

Сомнения роились в голове, догадки были одна другой страшнее: и что ведунья решила заманить его, а после принести в жертву навям, и что лес звал, желая завлечь поглубже и загрызть. Не зря в народе ходили слухи, будто кровь царевичей слаще меда, а сил в ней столько, что можно и целое войско из могилы поднять, и мавку в девку живую обратить.

– Послушай, – он достал нож, повертел в руках, снова взглянул на лезвие, – нельзя ли без этого обойтись?

Старуха посмотрела на него одним глазом. Тот зло полыхнул смарагдом.

– Все бы вам, царевичам, – заскрипела она, – чудо доставать, а самим из светлицы не выглядывать и кровушки не лить. Нет уж! – сказала как отрезала. – Без жертвы не выйдет, никак не выйдет, будь ты хоть сто раз царевичем.

Пригорюнился Инавко, да делать нечего – выдохнул, расплатился с хозяйкой и остался в избе переночевать. Уже и Хорс клонился к земле-матушке, тряся багровым плащом. Скоро закатится – лучина догореть не успеет.

Алели верхушки деревьев – и зеленые ели, и мглистые березы с кленами. Даже дубы – и те наливались кровью, позволяя весенним лучам согревать кроны. Чудилось Инавке, что среди них порхает золотистая птица, едва слышно щелкая клювом. Точно пытается ухватиться за лучик, потянуться за нитку света, чтобы согреться или поймать дух Лели-весны.

– На-ко вот. – Старуха достала из печи остывшую похлебку. – Ешь да набирайся сил.

Инавко тихо поблагодарил ее и, с неохотой оторвавшись от окна, принялся есть. Силы и впрямь понадобятся. Шутка ли – куска души лишиться. Да на такое не всякий здоровый человек пойдет!

Он усмехнулся: да уж, здоровый. Ему и чаро-птица не приснится, и в лес не понесет. А с Инавка что взять? Изведет ведь, не даст покоя.

* * *

Ведунья растолкала его до третьих кочетов, сунула в руки пылающий огарок и отправила за тын к перекрестку. Там уж все было готово – белели резы, по одному с каждой стороны. Над головой вилось серебро угасающей луны.

Что говорить – Инавко не знал, зато чувствовал: его слушают, принюхиваются, смотрят чуть ли не в очи. Сбоку мелькнул пламенный росчерк, точно птица хвостом провела. Ничего-ничего, тут немного обождать осталось.

Он поставил огарок на землю, вынул из-за пазухи ножик, глянул на тень. Та замерла в ногах, словно ожидая удара. Ай, ну и пусть забирают! Чем больше тянешь, тем тяжелее становится. Инавко провел лезвием по ногам. Боль взвилась вихрем и впилась в душу, раздирая ее на куски.

Там был и ужас, и страх, и… О боги, за что?! Он закричал, протяжно, нечеловечьим голосом, до хрипа. Горло тоже раздирало, но сдерживаться Инавко не мог. Лоскуток души повис на нитях, не желая отрываться окончательно, и это было еще хуже. Будто живое сердце, кровоточащее, бьющееся, выдирали из реберной клетки острыми когтями.

За первой волной шла вторая. Она накрывала мглистыми иглами и пронзала каждую часть – и то, что лежало на поверхности, и то, что пыталось спрятаться в глубинах.

Больно. Жутко. Дико.

– Ина-авко! – отрезанная тень поднялась над ним, полыхнула алыми очами, качнула укоризненно головой, едва коснулась смоляными кудрями Инавка – и обернулась волком, припав на четыре лапы. – Что же ты наделал, глупый царевич? Себя самого в ларь не спрячешь!

Тень издала звериный рык и понеслась в сторону чащи. На душе разлилась тоска – лютая, иначе не скажешь. Будто и впрямь сердце вырезали, а в ребра впихнули глыбу, холодную и тяжелую.

Очнулся Инавко уже в избе. Горло болело, во рту было горько, будто влили полынный отвар.

– Вернулся, – всплеснула руками ведунья. – Я уж думала – все, хоронить тебя, горемычного доведется, ан-нет.

Он повел рукой. Та вконец ослабела – едва послушалась, поднялась с трудом. Пальцы казались Инавке деревянными – с таким скрипом сжимались и разжимались! Эх, да ему теперь и меча не поднять! И ради чего только?..

– Не боись, оправишься, – успокоила его старуха. – Дело ты уже сделал. И надо же – получилось! Ишь, какой славный ты теперь! Све-етлый. Такого всякая птица примет.

«Издевается», – мрачно подумал Инавко. В самом деле – к ведунье мало кто заглядывает, а тут такая потеха – целый царевич, теперь еще и не совсем живой.

С большим трудом он поднялся на ноги, кое-как добрел до лохани, что стояла у печи. Старуха хотела было помочь, но Инавко отмахнулся – сам, мол, справлюсь. И посмотрел в воду, сквозь плавающие в ней ягоды остролиста.

Сердце замерло. Боясь поверить, он коснулся лохани, затем – собственных прядей, таких же пшеничных, провел по лицу. Все еще Инавко. Вот только по всей коже бежали золотистые прожилки, а в глазах плескалось пламя – не колдовское, не лихое, а теплое, такое, какое бывает в печи зимой. Согревающее.

Глянешь раз – точно сам Ярила в гости зашел, глянешь два – нет, человек, глянешь три – да ведь он же!

Умывшись, Инавко поплелся к постели и рухнул. Казалось, тело позабыло, как двигаться, а пытаться заново не было сил. На лбу проступила испарина. Грудь сдавило.

– Ничего, – донесся до него скрипучий голос ведуньи. – Отлежишься, отогреешься – и будешь завтра целехонький!

Как заново родился. Хотя почему «как»? Душа вон чуть не отошла к чурам, точнее – он сам отодрал кусок и отправил его туда. Пусть теперь скачет зверем на далеких полях, забавляет Велеса.

…Хорошо хоть крестик додумался снять. Иначе бы духи его убили. Уж чего-чего, а иноверцев они жаловали еще меньше. Другое дело – свой, хоть и ни то ни се.

II

Долго ли, коротко ли он шагал по тропе. А та, словно насмехаясь, вилась тонкой ниткой мимо шиповников и крапивы. Иной раз и вовсе заворачивала и терялась меж деревьев, а после появлялась с другого края. Жаль, коня пришлось оставить – хотел проехать верхом или взять под уздцы, да лес не пускал: дорога терялась, поднимался ветер, кружа голову.

Ведунья лишь усмехнулась, когда Инавко вернулся и попросил приглядеть за скакуном, а сам пошел пешком. Тогда деревья расступились. Да только много ли пройдешь на своих двоих?

Ярилины лучи согревали кроны, на ветках зеленели листочки, совсем еще молодые, липкие, словно мед. Воздух полнился запахом трав, первых цветов и прелых листьев, что остались после долгой осени. Сбоку постукивал дятел, да ловко так: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!» Инавко поневоле залюбовался, но в тот же миг одернул себя: на что смотришь, а, царевич? Так ведь и голову потерять можно! Отвлечешься от тропки – и все, уведет чаща не к чар-птице, а в топи.

Кафтан цеплялся за ветки, и те натужно скрежетали, не желая отпускать. Аж снять захотелось, но нельзя – замерзнешь. Он лишь одергивал рукава и шел дальше. Лес темнел, тропка проскакивала мимо журчащей речки и дальних кустов, что полнились ягодами. Посреди весны! Вот диво! Инавко метнул взгляд на пылающую землянику – и сразу отвернулся. Нет уж, эдакий капкан можно ставить на всякого, да только не на царевича, что много весен слушал сказы нянюшек и кощунов.

Уж он-то знал: не бывает ягод после долгих заморозков. Мать сыра земля еще не прогрелась, не проснулась толком – так, потягивалась лениво, выталкивая наружу первые травинки.

Деревья качнулись с протяжным скрипом. Не понравилось, видать, что чужак миновал ловушки. Инавко горделиво улыбнулся и продолжил путь. Чем дальше, тем сильнее скрипело, а через треть лучины и вовсе начало выть, будто в кронах путалась злая метель, не пожелавшая уходить вслед за злющей Мораной. А ведь Лельник-то уже случился! И весна явилась! Нет уж, даже в лесу она теперь не властна, и нечего бояться!

А тропа расстелилась вширь. Тогда Инавко понял: дубы качались, расходясь и пугая одновременно. Чтобы сбежал без оглядки перед самым концом пути. Последнее испытание, иначе говоря.

Смоляная чаща исчезла вместе со своей зловещей песней, отступила, позволяя человеку взглянуть на ясный, белоснежно-багряный сад. Тонкие яблони держали на ветвях россыпи крохотных цветов – но сколько их было! Намного больше, чем в царском тереме – тьма, не иначе. Инавко замер перед этим дивом.

И воздух тут был другой – медовый, наполненный радостью и любовью, что переливалась, навевая теплые воспоминания о мягкой колыбели, о детских забавах, о чудесных рассказах и первой молодице, что когда-то приглянулась ему.

А из глубин сада доносилась звенящая песня. Кажется, Инавко все же нашел ее.

Он хотел было побежать туда, на голос, но неведомые чары остановили и отбросили к тропе. На границе сада и чащи появился черный дух, с кустами вместо волос, что покрывали все тело. Из-под землистых прядей пылали очи – как две свечи, да только золотистыми их никак не назвать.

– Погоди, царевич, – проскрипел дух. – Не велит хозяйка тебе входить, пока не уважишь.

– Кто ты? – Инавко покосился на него с недоверием. Еще бы: он был так близок к мечте – и вот, появляется нечто и путается в ногах.

– Не так уж важно мое имя, – хмыкнул тот. – Для вас я зовусь Стражем.

– Стра-аж, – задумчиво протянул царевич, точно пробуя, как оно раздается. Грубо, коротко, бр-р! – Так что мне нужно сделать, чтобы пройти?

– Разоружись, – отрезал дух. – С мечом на поясе к хозяйке ходу нет.

Делать нечего. Инавко без сожаления бросил меч в траву. Тот с грохотом стукнулся о землю и затих. Правильно – не время и не место ему звенеть. Страж одобрительно хмыкнул и скрылся в саду, позволяя непрошенному гостю шагать дальше.

На душе становилось легче и радостнее, будто с каждым шагом кто-то вынимал из сердца тяжелые камни и оживлял его. Инавко вспомнил про обряд – и погрустнел: дико было находиться без тени. А песня манила – вот и что-то золотистое мелькнуло среди густых крон.

– Постой, царевич! – перед ним снова возник Страж. – Нету тебе дальше хода!

– Как? – изумился Инавко. – И ты, и твоя хозяйка позволили мне ступить в сад!

– Ты можешь бродить у края сада, – дух хитро прищурился, – но дальше тебе нельзя.

Он тяжело вздохнул. Интересно, что с него стребуют в этот раз?

– И чего тебе надобно? – устало спросил Инавко.

– О-о-о, – протянул Страж, – еще ни один витязь не согласился. Впрочем, посмотрим, – он сверкнул очами и продолжил: – Ты должен раздеться, царевич. Полностью. Одежда в этих землях – как лишняя лапа. Хромая к тому же.

Инавко замер. Любой другой набросился бы на духа – и был бы прав. Такого оскорбления не стерпит ни один воин. Даже степные дикари рядились в шкуры! Издевается над ним чаро-птица! А может, и не было ее вовсе – так, морок один.

– Чем ты можешь доказать, – прищурился Инавко, – что говоришь от ее имени, а не от своего?

– Ничем, – пожал плечами дух. – Но вранье в этих землях подобно ядовитой стреле, которая никогда не промахивается.

А земля – точно в насмешку, еще одну – начала нагреваться по-летнему. И в сафьяновых сапогах стало так жарко, что захотелось разуться. И кафтан уже припекал плечи. А птица пела еще медовее, ярче – и вот уже перед ним представала не колыбель, не нянюшки, а бескрайнее море, сквозь которое прорезались ладьи с тканями, монистами, каменьями. Волны шумели, и веяло от них величием и волей.

Инавко сам не заметил, как скинул кафтан, рубаху, порты. Точно завороженный, он разделся догола. Дух качнул головой, выдернул оттуда лист крапивы – и пропал.

Дальше – больше. Ряды яблонь поредели, и впереди раскинулась поляна, усыпанная цветами. Среди белоснежного ковра лежали солнечные яблоки, а рядом кружила и пела чаро-птица. Такая же, как во сне: с переливающимися перьями, острым клювом и длинным хвостом, на конце которого словно пылало червонное пламя. Из-под груди выглядывали тонкие лапы.

– Ты искал меня, царевич, – прозвенело вокруг. – Но рад ли, что нашел?

Ответить Инавко не успел – птица раскрыла крылья, подлетела и впилась когтями в его грудь. Полыхнула боль, в стороне сверкнул серп Мораны-Смерти – и наступила темнота.

* * *

Море, сплетенное из тысяч змей, шипело и извивалось. Они утягивали Инавко все глубже и глубже, пока вместо скользких хвостов не остался лишь холод. Змеи смолкли, зато вдали раздался волчий рык, и чья-то тень рассекла мглистую воду надвое.

С тенью пришел свет, едва уловимый и бледный, будто не солнце то было, а луна.

– Мертвая вода для закрепления, живая – чтобы задышал, – слышался чей-то щебет.

– Зачем ты его так, матушко? – прохрипел второй голос.

– Иначе никак, погиб бы.

Вверху забулькало. А может, сбоку? Ай, нет – со всех сторон лилась журчащая вода, не темная – яркая, будто расплавленные лучи. Она подхватила Инавка и понесла невесть куда.

Очнулся он на той же поляне. Открыл глаза, протер – и чуть не ослеп. До чего же дивно пылал лес! Аж дух захватывало! Яблони искрились белым, шептались меж собой, а в их кронах путались золотистые птенцы. Чуть ниже, под деревьями, играли мавки в венках, а за ними вился тот, кто назвался Стражем.

– Что это? – вырвалось у Инавка. Вопросов было больше, да только почти все копошились в голове и путались, мешая друг другу.

– Иномирье, царевич, – отозвался звенящий голос.

Он обернулся. Сзади сидела чар-птица. Точнее, неведомый дух: за птичьим телом тянулась девичья тень.

– Ты… – Инавко замер, так и не подобрав слов. Сколько раз продумывал встречу, представлял, чувствовал касание перьев – и вот, не находил, что сказать. – Кто ты? И… ты звала меня?

Чар-птица засмеялась. Переливчато, весело, совсем не злобно. Тень заплясала и протянула руки к Инавке, словно желая спасения.

– Звала, – признала она. – Я знала, что ты придешь, что откликнешься и сможешь, – чар-птица запнулась и поджала крылья. – Отведи меня в свой сад, царевич. Только тебе это по силам.

III

– Золотые яблоки манят многих, как и наши песни, – чар-птица опустила голову. – Они приходят – и лес забирает их, прячет в землю и выпивает кровь. А потом на месте погибели вырастает новая яблоня.

– Сад на костях, – ахнул Инавко. – Но зачем?

– Мы не можем не петь, – грустно отозвалась она. – Это как дышать или пить. Но, царевич, – сверкнули очи, и совсем не золотом – слезами, – я устала. Ты единственный, кто сюда добрался.

Интересно, удалось ли братьям провести обряд и увидеть тропку? Если нет, то повезло! Чем больше Инавко узнавал, тем мрачнее становилось на душе, будто сизые тучи сходились и ждали, пока полыхнет злая молния.

– Яблоки вырастают – мы едим их, – продолжала чар-птица. – И все идет по кругу. Я не только о себе, царевич. – Она глянула на мавок. – Но ты человек, который прошел испытание. Ты можешь меня вывести.

Инавко сидел и смотрел то на птицу, то на землю. Цветочное покрывало начало отдавать гнилью и пеплом. Казалось, под ним копошились человеческие остовы, желая выбраться и расправиться со всеми, кто хоть раз ступил на эти земли и выжил.

А больше всего – с ним, человеком из плоти и крови. Потому что дошел, справился, переплыл змеиное море, хотя не должен был. Он не витязь, не герой, не первый сын, царев наследник, а так, мальчишка.

Те же, приходящие в сад, были сильнее, с мечами-тулами наперевес, с острыми стрелами, отважные и жаждущие покорить неведомый край. Это они должны были находиться на месте Инавка, это им должна петь чар-птица, открывая не только путь, но и собственное сердце.

– Ты звала не только меня. – Он прикрыл ладонями глаза, словно пытаясь спрятаться от чудес Иномирья. – Возможно, ты ошиблась, и нам стоит подождать, пока…

– Нет, царевич, – мотнула головой чар-птица. – Я не хочу ждать других. Даже если они смогут пройти.

Мавки принесли ему одежду – прежнюю, да не совсем: на потускневшей рубахе выткались яблоки, окруженные перьями. Нити переливались, точно живые. Уж не достали ли их из чужих душ или из рук самой Мокоши?

– А говорили – не по нраву, – буркнул Инавко и принялся одеваться.

– Раньше нельзя было, – объяснила чар-птица. – Теперь уже можно. Ты свой.

Он призадумался. Возможно, над ним провели сложный обряд, пусть так. Но что, если Инавко перестал быть человеком? Вдруг мавки обескровили его и влили в тело водицу?

От этой мысли его передернуло. Узнать бы – да как? Меч остался далеко. Попросить перо? Да разве им надрежешь кожу? Ох, сколько мыслей! И мавки еще ухмылялись, выставляя клыки. Вот ведь девки – врагу не пожелаешь!

– Так что, – Инавко расправил рубаху, – тебе надобно в человечий сад?

– Все так, – кивнула чар-птица. – Веди меня за собой, да только оборачиваться не вздумай.

– Это еще почему? – удивился он. Странное все же это Иномирье. Туда не ступай, того не делай…

– Разум по дороге потеряешь.

Спорить с чар-птицей Инавко не стал. Ему же проще: и поможет, и царский наказ выполнит. Одно огорчало – не обрадуется отец, что справился младший. Ждет ведь старшего или среднего на худой конец, но никак не его, немощного да глупого.

«Было б что терять», – усмехнулся Инавко.

Из хорошего в нем – разве что любопытство, хотя оно порой губительнее меча. И удача, иначе бы не добрался живым. И обряд не пережил бы. Дело осталось за малым – вернуться в терем, выдержать укоризненный взгляд царя и испуганный – матери, а после снова зажить по-старому.

Интересно, как он батюшке-то святому объяснит, где бывал и что видел? А ведь будет выпытывать, впиваться глазами-шипами в «юродивого». Как бы не надумал в поруб бросить или вовсе нашептать отцу, чтобы избавился от сына, тихо, незаметно или с шумом-скрипом. В соседних-то царствах-государствах и за меньшее сжигали заживо.

Инавко тяжело вздохнул и поднялся. В саду ему оставаться не хотелось. Да и шутка ли – бежать от судьбы, прятаться, надеясь, что обойдет стороной. Нет уж – лучше принять, а то собственные мысли расцарапают душу и заставят закопаться под цветочный покров. Прямиком к умершим.

* * *

За пределами сада вечерело. Мгла клубилась в кронах и скалилась, готовясь напасть. Чар-птица испуганно охала, но продолжала лететь вслед за ним. Порой она цеплялась когтями за кафтан, и Инавко слышал, как стучало ее сердце.

– Не передумала? – он изо всех сил пытался не оборачиваться.

– Нет, – отзывалась птица. В чаще ее голос казался чуть глухим, хрипловатым, а может, она слишком перепугалась.

Инавко чувствовал себя странно. Внутри смешивались тоска, любопытство и разочарование. Он надеялся увидеть если не древнего полубога, то хотя бы его помощницу, великое и мудрое создание, которое и рядом не стояло с церковниками. А получил испуганную птичку, что перебирала крыльями сзади и боялась свернуть с тропы.

А сад? Яблоневый, точно из рассказов святого батюшки, оказался Иномирьем, чья сила держалась на крови и костях. И попал туда не герой-воин, не премудрый старец, а он, полоумный Инавко, который не должен был заходить за околицу. Не его это место, ох, не его. И путь – тоже.

Инавко никогда не стремился проявить себя, показать «силушку» или удивить царских гостей разумом да шутками-прибаутками. Зачем? Ему хватало летописей, берестяных грамот и рассказов. Да и в слухах он находил любопытные задумы, из которых можно было выплести дивную историю. Надуманную, да, но забавную.

А тут – целое дело, которое удалось. Прошел обряд, чащу, мглистое море, чар-птица сама далась в руки, даже убеждать не пришлось. И что же он теперь – великий витязь? Человек, о котором сложат песнь? Достойный сын? Э, не-ет, все тот же Инавко. Поглядят, почешут бороды и скажут, мол, раздобыл то ли благодаря удаче, то ли обманом.

Слева мелькнула звериная тень. Он покосился на пояс и пожалел, что не спросил про оружие. Побоялся разгневать мавок и Стража. А зря. Что, если нападет волк? Птица-то улетит в сад, а он попытается отбиться хоть веткой, лишь бы доказать себе: не трус, не мальчишка-зайчишка, что дрожит перед порождениями леса.

Тень меж тем выпрыгнула из кустов и встала на тропе. Инавко побледнел: он узнал ее и сразу понял, что не сможет убить. Да и как – железом мглу не перерубишь.

– Ч-чего тебе? – Он сглотнул ком в горле и сжал руки, призывая на помощь все силы. Лишь бы не выказывать страха, не дрожать, оставаться спокойным. Это ведь тень, его собственная. Она не может причинить вреда. Никак не может.

– Жуть! – ахнула чар-птица и прильнула к спине. – Что это?

Тень глухо зарычала и скакнула вперед. Пересилив себя, Инавко оттолкнул птицу и раскинул руки. Он знал: это лишь лоскуток. Стоит коснуться – и…

«Сшивать больно и тяжело. У меня выступает пот от такого долгого дела, царевич. – Чей-то голос пронзил голову. – Впрочем, тебе покажется, что прошел всего лишь миг. Пусть так. Но не заставляй меня больше подправлять твою душу, а то ведь придется, – цокнули языком, – отправить к тебе сестру с серпом в руках».

Звериный рык и человеческий крик сплелись в одно целое. Неведомая сила обвилась вокруг сердца и сделала его цельным. Как странно, он ведь почти позабыл! Резал с ослепляющей болью, отлеживался долго, а потом перестал замечать, что чего-то не хватает.

А она вот, родимая, выслеживала, тянулась, хотела вернуться, потому что тени без души, без человеческого тела – ну никак.

Когда боль схлынула, Инавко открыл глаза и понял, что лежит на земле. Рядом стояла испуганная чар-птица и переводила взгляд с его лица на… волка? Нет-нет, то был не зверь, а тень, только теперь, пришитая заново, она не выглядела человечьей – припадала на четыре лапы, скалилась и смотрела будто бы с любопытством.

– Вот почему ты прошел в Иномирье, – охнула чар-птица. – Эх, царевич, стоило ли оно того?

– Сама позвала, – буркнул он. – Могла бы и так пропустить.

– Не могла, – она тяжело вздохнула и коснулась крылом кудрей Инавка, словно утешая. – С человечьей грязью в наши земли не ступают. Это не мой наказ. И не моих сестер.

– Ведунья сказала, что ты ее боишься. – Он провел рукой по крылу и улыбнулся. Ну точно как цветочное покрывало! Хорошо хоть без загубленных душ.

– Земли боятся. – Чар-птица сложила крылья и отвернулась. – Ты можешь идти дальше?

Расспрашивать о большем Инавко не стал – не время и не место. Если они доберутся до терема, то смогут и отдохнуть, и наговориться вдоволь. Конечно, были в его душе сомнения, что царь накажет посадить птицу в клетку или кинет самого Инавка в поруб за то, что попытался прыгнуть выше братьев. Ну да ничего, как-нибудь переживет.

Темнело в чаще быстро – и лучины не прошло, как Хорс закатился за деревья и спрятался у земного края, едва-едва рассыпая по небу алые всполохи. Инавко с удивлением заметил, что трава не стала чернее, деревья – тоже, а из-за кустов виднелись очи чащобной нечисти.

– Ночью лес остается лесом, – промолвила чар-птица. – Теперь, царевич, ты это видишь?

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Твои очи тоже пылают.

Что ж, недолго ему оставаться в тереме. Лучше убираться сразу, как только покажется отцу. Нерадивого сына царь мог бы еще стерпеть, но чудище в людском обличье – вряд ли.

IV

Так и вышло. Отец, кусая губы, смотрел на Инавка со злостью и удивлением, а мать и вовсе опустила взгляд. Бояре и купцы любовались чар-птицей, что прыгала с ветки на ветку.

– Как, говоришь, ты раздобыл ее? – перепросил царь.

– Не добывал я ее, – мотнул головой Инавко. – Она сама попросила проводить в сад, а я согласился.

– Без силков, без ловушек? – удивился царский ловчий. – А вдруг улетит?

«Ну и пусть», – подумал царевич. Вслух говорить не стал, иначе испугаются, что пропадет эдакое чудо, и захотят пленить.

– Она согласилась пожить в саду, – пришлось приврать. – Любит яблони.

Царь долго разглядывал Инавка, проходился глазами с головы до пят, надеясь поймать того на лжи, трусости, душегубстве – да хоть чем-то, лишь бы сказать самому себе, что сын-таки негодный.

Наконец он наказал накрывать стол. Бояре и богатые купцы облегченно вздохнули и обрадовались – раз пиру быть, то царь не прогневался и признал сына. Инавко, низко поклонившись, пошел вслед за остальными.

На лестнице, ведущей в пиршественную, его поймал старший боярин – с темной бородой, густыми бровями и недобрым прищуром – и шепнул на ухо:

– Тебе этого не простят, щенок. Даже тебе надо понимать, что не стоит прыгать выше головы.

И, улыбнувшись, скрылся за поворотом. Инавко лишь вздохнул. Придется сделать над собой усилие и не касаться еды – разве что той, что стоит подальше.

Он не ошибся, даром что посадили рядом с царем, а не подальше от чужих глаз. Наливали и совали под руки столько снеди! Аж живот выкручивало. Но нет, не на того напали – Инавко, хоть и блаженный, а вырос в тереме. Оттого он начал повторять вслед за боярами. Те тоже далеко не глупцы: кто понуждал служек пробовать похлебку, кто выхватывал миски у проверенных людей, кто тянулся к яйцам и придирчиво всматривался в каждый кусок.

Царь с царицей жевали медленно. Впрочем, им всегда подавали опробованное. Инавко отломал куриное крыло и откусил. Да уж, сюда точно ничего не подмешали – курицу и поставили подальше, и съедали быстро.

– Надо клетку выковать, – решительно произнес отец. – А то улетит – и ищи опять по свету. Так ведь? – и стрельнул взглядом в Инавка.

– Так, – подтвердил он, а сам принялся жевать быстрее, чтобы пораньше встать из-за стола и отправиться в сад.

– Не бойтесь, – насмешливо хмыкнул старший боярин. – Если улетит, то Инавко нам ее снова добудет. Ну али пригласит, только уже в клетку.

– И будет выносить в сад раз в седмицу, – подхватил другой.

Волна хохота прокатилась вдоль стен. Инавко даже бровью не повел – пусть думают, что ему нет дела до чар-птицы. Только сердце стучало беспокойно, а мысли вихрями уносились к пахучим яблоням.

* * *

Поздняя ночь убаюкала всех, кроме стражников. Те стояли с мечами наперевес за двором. Чарующая песня давно уже стихла, а сама птица сидела на подоконнике и слушала сбивчивую речь Инавка.

– Улетать тебе отсюда надо, понимаешь? – шептал он. – Люди тут злые, жадные до чудес, да и тех хватают, рвут руками, лишь бы присвоить и не делиться.

– Я видела их. – В ее голосе зазвенела грусть. – Эти люди несчастны и больны. Мои песни могли бы помочь, но они не хотят впускать их в сердце. Как будто для глухих щебечешь.

– Улетай, – отрезал Инавко. – Может, за морем отыщутся другие люди.

Чар-птица отвернулась. Он протянул руку, чтобы дотронуться до хвоста, такого дивного и сияющего, – и замер. Нет, вряд ли ей это понравится.

– Я видела твоего отца, – продолжила чар-птица. – Он убьет тебя, царевич.

Глупо вышло. Но лучше, чем доживать до старости, с каждой весной теряя остатки ума. Инавко лишь пожал плечами и сказал:

– Ничего страшного.

Бывает и хуже. Холопы и вовсе относят полоумных в перелесок и оставляют там, надеясь умаслить Лешего. Родись Инавко не в царской семье – бегал бы лешачонком или летал бесплотным духом.

А так – славная жизнь, даром что короткая.

– Нет, царевич, не бывать тому, – сказала чар-птица и взлетела, раскинув крылья. – Дождись меня, я скоро!

Инавко проводит ее с замирающим сердцем. Дивная все-таки! Он понимал бояр, не желающих отпускать такую красу, но ведь то не каменья, не ткани, а живая птица из плоти и крови. И с собственной волей.

Пусть летит и не возвращается. Нечего ей тут делать. За себя Инавко не боялся, не привыкать. Да и складно вышло – братья не отпустили бы чар-птицу, сразу связанной привезли или вовсе израненной.

«И я бы смог ее освободить», – подумал он и горько усмехнулся. Еще освободил бы! Потому что глупец.

* * *

– Как это – нет? – Отец нахмурился и смерил Инавка злобным взглядом. – Ежели исчезла – раздобудь. Седлай коня и поезжай, как в тот раз.

– Нет, – Он поднял голову и посмотрел в ответ. – Пусть летает по свету.

– Дитя неразумное! – ахнула мать. – Эх, что с тебя взять? Отправляйся-ка ты к себе…

– Нет уж! – перебил ее царь. – Наш сын думает, что он умнее, не так ли! Что он смеет перечить царю!

Сзади лязгнули стальные цепи. Инавко не стал отвечать – все равно не поймут, потому развернулся к витязям и позволил себя заковать. Железо клацнуло клыками и сомкнулось вокруг запястий.

Нянюшки заохали и начали креститься, бояре глядели кто с интересом, кто – с радостью, купцы со своими дочками затаились по углам. Инавко спокойно прошел мимо. Цепи гремели, путались, лоб чесался, а руки не поднимались. Ну да ничего, придется потерпеть.

К счастью, его бросили в отдельный поруб, высокий да широкий. Видать, расстарались. Отец и тот не стал размышлять, что к чему. Да ведь он, как и бояре, ждал случая, верил, что Бог пошлет Инавке череду испытаний, а тот не сдюжит. Интересно, как давно? Неужто с тех пор, как он не смог заскочить на коня?

«Ничего, успеешь перебрать все воспоминания, – он хмыкнул про себя. – Только это нам и остается».

Где-то вдалеке летел Хорс, пряча червонный плащ, а следом за ним – Ярило, разбрызгивая свет по снежным цветам. И пахло там хмельной весной, а не отсыревшими бревнами.

* * *

– Ай-лю-ли, ай-лю-ли, просыпайся и лети. – Звонкий голос врезался в голову.

Инавко аж подскочил от удивления. Неужто не сон? Может, он сошел с ума? Да нет – напевает вверху, и еще как! Надо же – и впрямь вернулась. Но зачем? Его спасти? Ай, сколько мыслей – аж боль в висках вспыхнула!

А чар-птица продолжала щебетать, заклиная стражников. Те, шатаясь, достали его из поруба, высвободили из оков и повалились на землю. Инавко схватился за руки, потер онемевшие запястья.

– Скорее, – выдохнула чар-птица и разжала лапы. В руки ему свалилось золотистое яблоко, наливное, спелое. – Ешь. Времени у нас не так много.

И запела снова, выплетая любовный щебет. Инавке привиделось сердце яблоневого сада – цветочный ковер, где сидели витязь и молодица, едва касаясь друг друга. Им было дико, славно и тревожно одновременно.

– Ешь! – повторила птица, прервав трель. – Не заслушивайся, не для тебя пою.

Он надкусил. По языку разлилось медовое варево с травами, хмельное, теплое. Теперь Инавко видел не весну, а лето, зеленое, клейкое, жаркое, с речными волнами и венками, со спелой вишней и земляникой и девками, пляшущими у костра. Ах, как хотелось уловить его и прожить еще раз!

Он жадно вгрызся в мякоть, по рукам потек липкий сок. Пусть! Никогда еще Инавко не чувствовал подобного. Будто он лихо кружил с мавками, что казались краше купеческих дочек и царевен, а вокруг разливался хмель вместе с песнями. И боги, снизошедшие на землю, требовали: «Прижмись поближе! Пляши! Оставь тяжелые думы!»

Когда от яблока остались одни косточки, Инавко пришел в себя. Терем, детинец, посад и ворота с заборолом – все осталось позади. Волчьи лапы несли его вслед за чар-птицей – та летела впереди и направляла щебетом.

«Что со мной?!» – Он остановился, покружился. Да, и впрямь лапы, а сзади – хвост. И мир будто бы вырос, а запахов в нем появилось столько, что не счесть! Он принюхался – и чихнул. Ох, до чего же остро! И с каких пор воздух стал таким колючим и полным шепотков, фырканья и тихих смешков?

– Ты дал мне волю, – объяснила чар-птица, – а я поделилась ею с тобой.

«Очень смешно», – мрачно подумал Инавко. Краем глаза он глянул на собственную тень. Стало еще любопытнее: она вилась, раскинув человечьи руки. И точно такая же, разве что девичья, была у чар-птицы.

Странные дела! Жуткие, неясные – но завораживающие. Прямо как птичий щебет.

Эпилог

У них было много волшебных ночей и переплетенных по-змеиному дорог, которые вели через море, горные ручьи и степи, где прятались кочевники с топорами и луками. Но им ли бояться людей?

Неизменным оставалось одно – по весне, сразу после Лельника, который праздновали в деревнях, несмотря ни на что, они возвращались в яблоневый сад под звездным покровом. Луна с любопытством наблюдала, как чар-птица перекидывается девицей, а волк – молодцем. А дальше шепотки, похожие на трели, объятия – и тишина.

Чар-птица засыпала, а Инавко заходил к матери обходными путями, о которых узнал от Домового. О, как она радовалась, обнимая его! И каждый раз уговаривала вернуться, повторяя, что отец готов простить и помиловать, и можно даже не искать эту чар-птицу…

Она молчала о том, что царь после пропажи сына лишь облегченно вздохнул, но когда обнаружилось, что старшие отыскали свою погибель… Он отправил на поиски лучших ищеек и ловчих! Неразумный наследник лучше пустого места!

Не говорила она и о том, что царь вечно изводил ее, требуя нового сына, да только что взять с постаревшей жены? У нее не осталось сил рожать, как ни старались ведуньи, опаивая царицу травами и читая над ней всевозможные заговоры.

Однажды Инавко и впрямь задумался над возвращением. Из жалости к отцу и матери, да и за родными землями не мешало бы приглядеть.

И явился на пир в чужом обличье, чтобы увидеть жадных, жестоких людей, чьи души были измазаны дегтем и кровью. Над их головами сиял серп Мораны-Смерти, а по бокам летали мары со злорадным хохотом. До чего же им любо было смотреть, как человеческие роды́ топили сами себя без посторонней помощи.

Вмешиваться Инавко не стал – вернулся в чашу, оставшись неузнанным, и долго выл посреди поляны. Чар-птица утешала его – и трелью, и объятиями, а после они и вовсе облюбовали опустевшую избушку на окраине и перезимовали в ней.

– Как думаешь, – она выпрямилась, коснувшись затылком яблоневой ветки, – сколько слухов ходит о нас с тобой?

– Люди любят говорить попусту, а еще – сказывать всякое, – Инавко улыбнулся. – Это самое малое, что можно поставить им в вину.

– Я бы и вовсе не обвиняла. – Чар-птица потянулась к нему и приобняла. – Я складывала столько песен, подумать только! Но кто бы сложил песню о нас? Хотя бы одну.

– Сложат, – пообещал ей Инавко.

Стоит только попросить матушку или разнести слух. Впрочем, ему доводилось встречать кощунов, что вещали о чар-птице, пленившей полоумного царевича. Их россказни разнились концом: в одних царевич погибал, в других – заманивал птицу в церковь и убивал ее перед лицом Бога или сам оборачивался святым и поражал копьем «коварную нехристь».

Луна наслушалась вдоволь, мигнула и поползла вниз, уступая место Хорсу. Багрянец коснулся яблонь, на травинках появилась роса.

– Пора, – сказала чар-птица и ударилась оземь.

Она улетала со щебетом, купаясь в рассветных лучах. Инавко же миновал ворота, вскочил на оседланного коня и понесся вдаль. Человеком в городе проще, особенно если одеться неприметно. На тень-то мало кто смотрит, да и очи волчьи пылают лишь во мраке.

За городскими воротами тянулся большак. Оставалось лишь повернуть к перелеску на третьем перекрестке – и они встретятся, а после будут долго спорить, куда поехать в этот раз. Но ничего, что-нибудь да выберут, а если совсем разругаются, то останутся в ближайшей деревне, с разных сторон.

«Вот тебе и воля, и любовь, и дороги. – Инавко поправил пояс, простецкий, но ладный. – А большего для счастья и не надо».

Может быть, он вернется, чтобы приструнить бояр и выбрать наследника после смерти отца. Но сам ни за что не сядет на его место.

Потому что царь-оборотень – это и смешно, и печально для всех.

Notes

1

Тать – вор, хищник. (Здесь и далее – прим. автора).

2

Подмаре́нник – травянистое растение с желтыми цветами.

3

Ела́нь – прогалина, поляна в лесу.

4

Су́водь – место в реке с обратным течением; водоворот.

5

Листобо́й – славянское название октября, месяца, когда ветер срывает листву с деревьев.

6

Гру́день – славянское название ноября – оттого, что обледенелая земля замерзает комьями, грудами.

7

Ру́ки-дру́ги – мифические помощники в виде трех пар рук.

8

Соро́чинское пшено – так на Руси называли рис.

9

Пе́стрядь – домотканое полотно из остатков пряжи, шероховатое и пестрое.

10

Ветрова́л – поваленные ветром, вывернутые с корнем деревья.

11

Дрязг – хворост, ветки, валежник, сор.

12

Ба́гник – дух, живущий на торфяных болотах (багнах).

13

Каже́нник – человек, которого обошел, овеял вихрем леший. Такой человек теряет разум и память.

14

Боги́нки – женщины-демоны у славян: они вредят беременным и роженицам, крадут маленьких детей, могут навести порчу на скотину. Обитают в реках, оврагах, лесах, горах.

15

А́спид – огромный крылатый змей, способный извергать огонь.

16

Птицемле́чник – травянистое растение с белыми цветами.

17

Снегого́н – славянское название апреля, в этом месяце активно тает снег.

18

Хлеборо́ст – славянское название июня. Природа пробудилась к началу лета, и начинается активный рост.

19

Похороны мух – крестьянский обряд на Руси: мух выгоняли из дома, приговаривая: «Муха ты муха, комариная подруга, лети умирать» или «Муха муху ешь, а последняя себя съешь». Девушки заранее готовили «гробики» из репы и моркови, хоронили в ямке, а после пели песни, плясали и на «поминках» угощались дарами лета. Обряд имел «отгонный» характер, пытался обмануть смерть.

20

За́рев – славянское название августа. По одной из версий, происходит от слова «зарево», «зарница»: в этом месяце много гроз и молний.

21

Харатья́ – название пергамента на Руси.

22

Сестры-лихорадки – на Руси злые демоны болезни в облике женщин-сестер. Считалось, что их семь, девять или двенадцать: Тресе́я, Огне́я, Леде́я, Гнете́я, Гину́ша, Глухе́я, Ломе́я, Похне́я, Желте́я, Карку́ша и Гледе́я.

23

Су́борь – ольхово-елово-березовые леса, в которых весной и в другие сырые периоды деревья стоят прямо в воде.

24

Лал – рубин или красная шпинель.

25

О́бруч – название браслета на Руси.

26

Гусиная дорогая – одно из названий Млечного Пути у славян.

27

Ря́пушка – пресноводная редкая рыба, похожая на сельдь.

28

Леса́вки – мелкие лесные духи славянской мифологии.

29

Береги́ни – духи, олицетворяющие добро и силы, оберегающие человека.

30

Кано́пка – глиняный сосуд, выполнявший функцию кружки.

31

Дрекава́к – мифическое существо, которое, по разным поверьям, имеет вид птицы или животного. Может быть душой некрещеного младенца и умеет жутко кричать.

32

На́вьи – мертвецы; славянские мифические существа, насылавшие смерть.

33

У́тренник – утренний мороз весной или осенью.

34

Червленый я́хонт – гранат. Червленый – темно-красный.

35

Ма́вки – злые лесные духи.

36

Свете́ц – подставка для лучины.

37

Пова́рня – кухня.

38

Громо́вый камень – согласно поверьям, камень, в который превращалась молния, ушедшая в землю.

39

Ве́догони – души, обитающие в телах людей и животных. Когда существо спит, ведогонь выходит из тела и охраняет его или бродит по свету, глядит на горы, звезды и чудеса, а потом возвращается и рассказывает существу во сне услышанные сказки и песни.

40

Смара́гд – название изумруда на Руси.

41

Изо́к – одно из названий июня у славян. Изок – кузнечик, которых много в июне.

42

Задво́ренка – задворный человек; дворовый, живший на барском задворке, заднем дворе.

43

Толма́ч – переводчик, посредник в беседе между русским человеком и иностранцем.

44

Зеле́йница – лекарка, которая лечит и чарует травами, зельями, кореньями.

45

Поте́шки – название игрушек на Руси.

46

Ау́ка – лесной дух, не спящий ни зимой, ни летом. В лесу морочит людям голову, отзываясь на крик «Ау!» со всех сторон. Заводит путников в чащу и бросает их.

47

Став, или ста́вец, – невысокая чаша, украшенная резьбой и росписью.

48

Семизве́здье, Звездожа́р, Лось, Волчья звезда, Кол-звезда – названия созвездий и звезд у славян.

49

Именно так называлась на Руси скрипка.

50

Стожа́ры – созвездие у славян.

51

Коч – однопалубное плоскодонное судно, в длину достигавшее двадцати пяти метров.

52

Ба́ечник – злой домашний дух, который появляется после рассказанных на ночь страшных историй о всякой нечисти.

53

Гузы́ня – на Руси плакса, рёва.

54

Садо́к – птичьи клетки больших размеров.

55

Малютки-ма́ры – грозовые духи и тени усопших.

56

Куде́ль – очищенное от костры волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения. Костра́ – одревесневшие части стеблей.

Content

Сказки печали и радости

Ксения Власова Куда ночь, туда и сон

Екатерина Звонцова Дурочка

Яна Лехчина Полгоря

Джезебел Морган Тепло ли тебе, девица

Надя Сова Косточки-колючки

Дарина Стрельченко Как рождаются Кощеи

Диана Чайковская Золото, сплетенное во мгле

Notes