Берегите весну

ПИСЬМО, НЕ ПОЛУЧЕННОЕ АДРЕСАТОМ

Саша, только не удивляйся… Очень спешу — ведь ты собираешься уезжать. У меня остается очень мало времени, а сказать тебе хочется многое. Но сразу трудно найти слова, такие, которым можно поверить без оглядки. И очень странно, наверно, объясняться (вот ведь слово-то какое старомодное!) в любви на бумаге, когда ты — живая, родная — совсем недавно была рядом. Но сказать тебе я ничего не смог. А я люблю тебя, Саша. И главное — верю тебе, верю в тебя и знаю — ты все поймешь… И мы будем вместе, черт возьми!

ТРАНСПОРТ ПОДАН

Обычно, если человеку не повезет, говорят: такова уж его судьба. Судьба — злодейка. Это она во всем виновата.

— Все у меня не ладится из-за нее. Чую я: или я ее порешу, или она меня доконает, — говорил Колька Стручков в те редкие минуты, когда его начинала покидать выдержка и поистине нечеловеческое терпение начинало лопаться по швам.

Но Колька не называл ее судьбою. Он вообще старался не называть ее никак, хотя у нее было много имен: «летучка», «техничка», «залетка», «разболтайка», «походка». А официально она именовалась так: передвижная ремонтная мастерская на шасси автомобиля «ГАЗ-АА».

— Не название, а какой-то графский титул. И как обычно, под красивой вывеской скрыто убожество. Не автомобиль, а побочный сын первого паровоза: пока сам не закипишь — с места не стронешь…

Когда Колька окончил с отличием курсы шоферов и явился в совхоз с хрустящей новенькой книжечкой в кармане, он мечтал получить сверкающую никелем директорскую «Волгу», или мощный великан «МАЗ», или хотя бы бензовоз. А ему подсунули летучку. «Временно», — сказал директор. Время это длилось уже второй год и конца ему не предвиделось. Кольке явно не везло. Машина-то была бы хоть похожа на нормальную, а то… Иногда заводится с полоборота да так, что рукояткой чуть руку из плеча не вышибет. А чаще всего прежде, чем заведешь, намучаешься. Семь потов прольешь. Раз Колька прикинул: если весь пролитый пот собрать, то запросто можно наполнить им небольшой пруд. Ну, скажем, не пруд, а вот цистерну — это точно. Шоферы посмеивались.

— Жива еще твоя старушка? Как пульс? Давление?

— Сдай свой катафалк в металлолом, премию дадут!

— Говорят, из города приехала экскурсия — посмотреть твою музейную редкость?!

Но Стручков был терпелив. Очень терпелив. Он только улыбался в ответ, хотя на душе у него «кошки скребли». Другой на его месте давно, может, плюнул бы на все и бросил машину. Но Колька молчаливо сносил все насмешки. Что ж, не всем везет. И Колька терпел. А секрета тут никакого не было: просто Колька был влюблен в свою профессию. Он с детства завидовал шоферам. Шофер — это человек вольный. Изучил машину, «раскусил» ее характер, выехал в рейс и… сам себе хозяин, только ветер свистит в ушах. Тут можно смириться с любой машиной: не всем же, в конце концов, разъезжать на новых.

И все же Кольке не повезло окончательно. Он стал не просто шофером, а выступил в незавидной роли извозчика: развозил по совхозным бригадам механика. И самым нелепым было то, что механик, Федор Трофимович Репейников, сам мог прекрасно водить машину. Мог, да не водил. Была в штатном расписании должность водителя летучки — вот и зачислили на эту должность его, Кольку Стручкова…

Да, а Трофимыч мог сам отлично водить машину. Но опять же по тому же самому проклятому штатному расписанию — управление машиной в обязанности механика не входило. А Трофимыч не такой человек, чтобы делать что-то сверх положенного. Был он в меру строг, в меру трудился, в меру отдыхал, в меру увлекался охотой. И вообще все делал не спеша, размеренно. Кольку в душе порой бесило спокойствие, которым Трофимыч был наполнен до краев. За глаза Стручков отзывался о механике так:

— Наш Трофимыч живет по пословице: «Семь раз подумай, один раз не сделай».

Хотя, если говорить по справедливости, Трофимыч дело свое знал хорошо, считался опытным механиком и с ним нередко советовались по самым заковыристым техническим вопросам. Всегда, прежде чем ответить, он долго в упор смотрел в лицо собеседника выцветшими карими глазами и жевал толстыми губами. Затем, когда спросивший забывал начисто вопрос и уже начинал впадать в дремоту, механик вдруг ронял несколько слов. Совет его всегда был точен и предельно прост. В последнее время Колька невольно стал перенимать от Трофимыча его немногословность. И побаивался: не разучиться бы совсем говорить?! Заезжая на фермы, Колька бросал под кузов промасленную телогрейку и дремал в тени, пока Трофимыч копался в «заболевших» механизмах.

Но вот уже неделя, как Трофимыча перевели заведующим мастерскими, летучкой никто не интересовался, и Колька чувствовал себя никому не нужным. Самым настоящим «лишним человеком». Надвинув до самых бровей фуражку, Колька медленно обходил машину и сбивал с нее носком сапога комья грязи. Чистить машину не хотелось: небо затягивалось пухлыми сизыми тучами, все равно опять скоро дождь.

Мимо проходили рабочие, пробираясь между лужами, блестевшими нефтяной радужной пленкой. Колька хмуро здоровался с приятелями. Все спешили, все работали, только он один должен болтаться без дела, да еще у всех на глазах. Как на выставке. Конечно, вынужденное безделье не так уж волновало его — ездил ли он или стоял на месте — оклад постоянный, но все же… Особенно неприятно чувствовал себя Колька, когда по двору пробегала Маша Фролова. Бойкая, тоненькая, рыжеволосая, с яркими зелеными глазами. Глаза большие — как огоньки светофора. И кто знает: может, это и вправду был светофор? Тот светофор, из-за которого Колькина жизнь прочно затормозилась в этом совхозе? Может, он поэтому-то и терпел свое извозчичье положение и насмешки? Ведь уже не найти в совхозе ни одного человека, который бы не поупражнялся над Колькой в своем доморощенном остроумии. Даже Маша вчера при всех назвала Кольку тунеядцем первого класса. А это был, как говорят спортсмены, запрещенный прием: только ей, Маше, он как-то в один из летних вечеров наплел, будто он шофер первого класса. Так сказать, автомобильный асс. В тот вечер они только познакомились. Тогда Колька не знал, что Маша будет работать в совхозном гараже диспетчером и обман быстро обнаружится. С тех пор как только Колька замечал ее идущей по улице или пробегающей по двору в гараж — он сразу напускал на себя деловую озабоченность: то без особой нужды открывал капот, то с подчеркнуто серьезным видом остукивал рукояткой шины.

…Колька обошел летучку ровно десять раз и залез в кабину. Задумался: или сначала с часок поспать, а затем приниматься снимать карбюратор (давно надо отнести в мастерские проверить жиклеры), или сначала снять карбюратор, а затем уж поспать часика два-три.

— Стручков! — Колька встряхнул головой, сбрасывая наплывающую дремоту, и увидел подходившего главного инженера. Нехотя вылез из кабины.

— Тут я, куда денусь, охраняю вот…

— Бери у Маши путевку и жми на станцию. Механика нам прислали нового, понял?

— Понял, понял… Но я не поеду, Вадим Петрович, — неожиданно вырвалось у Кольки, — тормоза не держат, карбюратор течет, резина лысая и вообще мне этот примус надоел!

— Давай без демагогии, — отрезал инженер и направился к мастерским. Курившие у ворот трактористы, завидев его, разом, как по команде, поднялись и исчезли в тамбуре.

— Подумаешь — «без демагогии», — ворчал Колька вслед инженеру. — Грамотные все стали, командуют: съезди сюда, съезди туда, что я — курьер? Гоняют машину не по назначению…

Колька зло рванул рукоятку. Самое страшное: с этой машиной вконец характер испортишь. Несколько раз норовисто фыркнув, двигатель заработал. Колька вскочил в кабину. Через секунду, выпустив тучу черного и едкого дыма, летучка вырвалась со двора. Ловко объехав все лужи, одного петуха и вынырнувшего неведомо откуда мотоциклиста, Колька завернул к конторе. Подождал, пока двигатель проглотит остатки горючего, не спеша вышел из кабины и пошел в диспетчерскую.

— А, работу нашел! — встретила его Маша. — Что же, таксистом заделываешься — специалистов развозить?

— Выписывай… это — без демагогии, — сказал Колька. — Надо будет, и на такси сяду, вас спрашивать не будем.

— Ого, какой храбрый! — удивилась Маша. — Нервы пошаливают? Съездил бы, отдохнул, на Рижское взморье, например…

Маша заполнила путевой лист и с любопытством взглянула на Стручкова. Он молчал. Лицо его было серьезным, даже строгим. Маша протянула листок и мягко сказала:

— На, езжай, смотри, какой обидчивый!

Колька не ответил, сунул листок в карман: подумаешь, воображает из себя красавицу! Он выдержал ее взгляд, подчеркнуто безразлично оглядел комнату, молча повернулся и тихо притворил за собой дверь.

…Народу на станции было мало: две пожилые женщины с корзинками, старичок с арбузами, девушка с чемоданом из черной кожи, трое курсантов училища механизации в новенькой форме. Никого похожего на механика не было. Колька медленно обошел асфальтовую полоску перрона, купил в киоске пачку «Беломора» и вернулся к машине.

У кабины стояла девушка с черным чемоданом. Через руку небрежно перекинут клетчатый плащ, берет съехал набок, верхняя пуговка ковбойки расстегнута, лицо розовое и нежное, а глаза большие, детские. Не то командировочная «по культуре», не то одна из отставших и заблудших новоселочек…

— Вы откуда? — спросила она.

— С луны! — огрызнулся Колька, закуривая. — Только что приземлился. А тебе-то что, любезная? Маму потеряла?

Девушка слегка покраснела. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати. Румянец ей явно шел. И если бы не несколько курносый нос да не слишком круглое лицо — ее можно было назвать красивой.

— Извините, но дело в том, что я жду транспорта из совхоза «Степной»… Я туда направлена на работу механиком.

— А… ясное дело, — протянул Колька, оглядывая девушку. — Транспорт подан, извольте садиться.

Колька втащил чемодан в кузов. Девушка пыталась открыть дверку кабины, но безуспешно.

— Осторожно, маникюрчик испортите, — он помог ей, — уметь надо.

Мотор, как назло, не заводился. Он чихал, фыркал, один раз даже заработал, но тут же, не успел Колька выжать сцепление, заглох.

— Уметь надо, — тихо донеслось до Кольки. Он взглянул в лицо пассажирки, но оно было непроницаемым: наверное, ослышался.

Наконец двигатель сдался, и они поехали. Накрапывал дождик. Капли бороздили ветровое стекло. Как будто кто-то бросал навстречу машине ртуть — серебристые капельки бежали по холодному запотевшему стеклу во всех направлениях, оставляя прозрачные змейки. От двигателя веяло приятным, сухим теплом.

— Может, познакомимся? — девушка протянула руку. — Саша… Александра… — девушка запнулась, — Александра Семеновна Воронова.

Колька скосил глаза: рука крепкая, без маникюра, это его смутило. Не глядя на девушку, он отрекомендовался:

— Николай… вообще, просто Колька.

Разговор оборвался. По обе стороны дороги в паутине дождя рыжело жнивье. Вдоль обочины неширокой полосой вилась низкая, будто подстриженная, трава. Такая, какую сеют на улицах вдоль тротуаров. Этот степной газон напомнил Саше городские улицы, шумные, многолюдные. На улицах красные, желтые, голубые автобусы. Афиши: «Молодежный вечер», «Осенний бал», «Концерт джаз-оркестра под управлением…» По Советской прогуливается молодежь. Загораются неоновые рекламы.

Саша жила рядом с вокзалом. Вокзальная суматоха нравилась ей. Люди стремились куда-то, торопились, что-то искали. Саша всегда охотно встречала и провожала знакомых, друзей, подруг, а вот сегодня провожали ее. Виктор нес ее чемодан. Мама все старалась улыбаться, украдкой прикладывая к глазам скомканный платок. Саша шла рядом с Виктором через широкую, блестевшую от дождя площадь. Поезда дышали теплом, приятно пахли мазутом и яблоками. Из жестяного рупора то и дело хрипловатый мужской голос повторял: «Езда в тамбурах, на подножках и крышах вагонов опасна для жизни и запрещена…»

Мама храбро улыбалась:

— Выросла ты как-то незаметно, Сашенька. Совсем большая стала. Смотри осторожнее там… Среди чужих людей. Упрямства в тебе отцовского много.

Радио гремело: «…опасно для жизни».

Виктор отвел ее в сторонку:

— Наивная душа ты, Сашок, — все же едешь? Что ж, вполне современно. Романтично. Идейно… Не забывай: трудно будет — у тебя есть я. Ты знаешь, как я отношусь к тебе. А люди, Сашок, злы, каждый живет для себя. Не ошибайся.

А радио гремело: «…опасно…»

Саша чуть не рассмеялась: одни наставления. Виктор не понял, обидчиво нахмурился. И поцелуй получился холодный, быстрый.

— …Вы что же, — прервал Колька ее воспоминания, — к нам по распределению? Ха, чистая лотерея!

— Капли… Смотрите, как интересно капельки бегут по стеклу! — На Кольку смотрели два темно-серых восхищенных глаза. — Оставляют дорожки, сталкиваются и прощаются. Как люди в жизни…

Колька удивился: вот ведь прислали девчонку, чудеса какие-то! Надо же было именно вот такую найти, да куда?! На место Трофимыча!

— Как же вас отпустили? Что же папа…

— Папа?.. — переспросила пассажирка, легонько вздохнула. — Нет у меня папы.

— Ясное дело, — кивнул Колька, пристально вглядываясь в дождевые потоки, бьющие в стекло, — безотцовщина…

Саша хотела ответить, но промолчала. Отвернулась. Что говорить-то? Зачем? Кому нужны эти надоевшие анкетные разговоры в дороге? Глупо говорить ради вежливости. Лучше помолчать.

— Да, вот такие дела, — проворчал Колька, с усилием ворочая баранкой.

В кабине потемнело: проехали желто-зеленый перелесок. Несколько полосатых, как шлагбаум, березок проплыли сбоку. Саша искоса взглянула на Кольку. Тот думал о чем-то своем. Нет, он не из таких, которые любят мимолетные путевые знакомства и пустую болтовню. А может, просто он скучный и недалекий? Вроде бы нет… Час назад они даже не подозревали о существовании друг друга. И вот встретились. Два разных человека. А что изменилось? Ничего. Каждый думает о своем. У каждого свой мир.

Саше неожиданно стало до слез жалко себя. Еще вчера она была дома. Весь вечер просидела у окна на месте, где любил сидеть отец. Он мог проводить у распахнутого в чахлый сиреневый сад окна долгие, долгие часы. Сидел, курил, думал о чем-то своем или читал… Тогда чуть ли не каждый вечер у них собирались мамины друзья, художники — шумные, веселые люди. Они спорили до хрипоты о Пикассо, Ренуаре, абстракционистах, постоянно ругали какого-то Берегова, пили чай с вишневым вареньем и в один голос советовали Саше учиться живописи. На отца никто не обращал внимания. Саше было жаль отца, и она не любила художников.

В тот последний вечер мамы дома не было, и Саше никто не мешал. Вообще в последнее время мама часто уходила по вечерам из дому. То заседание месткома, то худсовета, то еще какие-то заседания, совещания, обсуждения… Приходила поздно, ложилась не зажигая света. Только раз она, уверенная, что Саша крепко спит, зажгла настольную лампу и придвинула ее к зеркалу. Разделась и несколько минут внимательно разглядывала свое лицо, поправляя пышные, рассыпавшиеся волосы. Затем резко обернулась, встретилась глазами с Сашей и как-то ласково, виновато улыбнулась. Саша закрыла глаза. Услышав приближающиеся шаги, отвернулась к стене. Мама постояла и молча отошла. Кажется, именно в тот вечер Саша окончательно решила: надо ехать.

У окна Саша просидела до поздней ночи. Над садом висело темно-серое сырое небо, расчерченное лохматыми ветвями клена. Вот бы все так написать — это была бы картина! В школе Саша много рисовала. Этюды ее были торопливые — успев только наметить контуры, она спешила перенести на бумагу понравившуюся цветовую гамму, краски сливались, пестрели радужными пятнами. Художники хвалили Сашины работы, мама была довольна, гордилась дочкой и прощала Саше плохие отметки, которые все чаще стали появляться в дневнике. Отец по обыкновению молчал. Но однажды Саша подслушала, как родители ссорились из-за нее. Отец говорил, что захваливать Сашу вредно, что главное в любой работе — упорный труд. Мама возражала: «Картины создаются не трудом, а талантом, заниматься живописью — это не железо клепать». О железе было сказано в укор отцу — он работал в депо механиком.

Как-то Саша попросила отца взять ее в депо. Огромные паровозы стояли в большом застекленном помещении, стояли тихо, смирно. Рабочие суетились около них, и всеми рабочими командовал один человек — ее отец.

Когда Саша не сдала вступительные в училище живописи и ее приняли в техникум механизации — у мамы целую неделю была мигрень, а отец ходил веселый, таким Саша его никогда раньше не видела. Он даже помолодел, морщины исчезли, глаза смотрели лукаво, молодо.

Саша вдруг отчетливо представила его портрет — единственный в квартире портрет, висевший между большой никелированной кроватью и старым, потемневшим от времени комодом — в самом темном углу комнаты. В тот последний вечер перед сном Саша подошла к нему и долго разглядывала желтое фото. Это была довоенная фотография: большеглазый, улыбающийся паренек в тельняшке, а сзади какие-то краны, цепи, крюки. Старая фотография. Тогда Саши еще не было. Отец был ударником, бригадиром молодежной бригады, а мама — студенткой, оформлявшей в депо по поручению горкома комсомола красный уголок к каким-то праздникам. Как давно это было! И мама была молодой, и они любили друг друга, — смешно, даже не верится… Неужели они тогда тоже целовались в подъезде? Они, наверное, любили и знали, что любят, а здесь ничего неизвестно… Виктор, видимо, любит ее, а она? Конечно, Виктор красивый, с ним интересно…

Машину сильно тряхнуло.

— Выехали на самый «лучший» участок — совхозная дорожка началась, — пояснил Колька. — Если старушка не развалится — скоро прибудем…

Он опустил запотевшее стекло, и степь сразу стала ярче. Вдали показались совхозные постройки. Ветер гнал тяжелые тучи, чувствовалось, что скоро он их наверняка разгонит — иногда мелькало чистое небо, и края туч розовели солнечными пятнами. Свежий терпкий воздух врывался в кабину.

Выехали на центральную улицу. Колька покосился на нового механика. Саша с любопытством разглядывала совхозные постройки, казавшиеся все на одно лицо — мокрые, серые, скучные. Мимо плыли аккуратные, крытые шифером, дощатые домики. Их построили недавно. Два года назад здесь был небольшой колхоз. Затем организовали совхоз. Приехали новые люди, пришла техника. Распахали ковыльную степь от горизонта до горизонта.

Справа промелькнуло недостроенное здание, наверное, Дом культуры. Дорога, увы, явно оставляла желать лучшего. Будто не улица, а гигантская стиральная доска. Машина прыгала на рытвинах, в кузове стучали, перекатываясь, какие-то железяки. Колька взглянул на Сашу еще раз: лицо нового механика было грустным. «Приехали бы весной — другое дело, весной у нас хорошо, все в цвету, в тюльпанах», — хотел сказать Колька, но сказал другое:

— Да, это вам не Рижское взморье. Прикажете к конторе или сразу обратно?

ПЕРВЫЕ ВЕСТИ

Виктор Шатков уже три месяца работал инженером-инспектором в управлении совхозов.

Управление занимало одно из старинных зданий города. Это был белый, каменный, трехэтажный дом, перегороженный внутри фанерными стенками на десятки кабинетов. В темных извилистых коридорах стоял густой запах канцелярского клея и табачного дыма. Виктор сидел за дубовым, массивным столом, наклонив голову. В выдвинутом ящике лежал свежий номер польского «Экрана». Рядом щелкали на счетах, звонили по телефону, говорили о заготовках дров и картошки на зиму.

Виктора не интересовали ни дрова, ни картошка. И заботы сослуживцев тоже. Ему претила канцелярская работа. Разве для того, чтобы щелкать на счетах, перебирать «исходящие» и «входящие» бумаги да мотаться неделями по командировкам надо было кончать институт?! Нет, Виктора удерживало здесь то, что он про себя называл своей генеральной линией жизни. Здесь, в городе, под боком управления находился его институт. Там в знакомых аудиториях, мастерских работали его учителя. Они знали и ценили его. Не зря же декан сам приходил к его начальнику и договорился о том, чтобы Виктору создали условия для научной работы. Ему, вчерашнему студенту, открывали двери в заманчивый и многообещающий мир науки. Ради этого можно было пощелкать на счетах, посоставлять сводки, поездить по совхозам… Виктор часто в мечтах представлял то время, когда он, молодой доктор технических наук, автор нескольких солидных трудов, будет читать в родном институте яркие, интересные лекции. У него, как у профессора Бороздина, будет свое, известное всей стране имя, своя кафедра, свои ученики. И он добьется своего! Ну, а просидеть всю жизнь за фанерной перегородкой, — нет уж, извините, это не его амплуа!

Искоса наблюдая за сослуживцами, Виктор листал журнал, разглядывая неестественно красивых киноактрис. Одна, с пышной прической и большими, чуть печальными глазами, была поразительно похожа на Сашу. Не на ту девочку Сашу, которую он знал, а на будущую Сашу, какой Виктор хотел видеть ее около себя. Все будет в полном соответствии: нестарый профессор и красивая молодая супруга. Союз таланта и юности. Союз глубокого ума и душевной чистоты. Союз славы и красоты…

Слава, завоеванная, добытая бессонными ночами в лабораториях, напряжением ума и воли — разве это не заслуженная награда? Наука, что спорт: выигрывает сильнейший. Когда-то Виктор усердно занимался футболом. И не безуспешно: два года был вратарем юношеской сборной города. В Сашином доме жил их тренер, и Виктор часто приходил к нему. Дворовые мальчишки восхищенно шептали, указывая на Виктора пальцами:

— Вон он, вон идет…

А он проходил мимо с безразличным видом человека, давно привыкшего нести нелегкое бремя славы.

Однажды Виктор увидел, как трое ребят, окружив длинноногую большеглазую девчонку, толкали ее и дергали за косы. Девчонка отталкивала ребят, на ресницах дрожали слезы:

— Все равно я права! Все равно ваш «Бродяга» ерунда! Подумаешь, герой: вор и все!

— Ну и дура, — кричали ребята. — Стиляга и дура!

— Дай ей, Вовка, по шее!

— Гляди, какая идейная! А сама вырядилась!

На девочке была капроновая кофточка и пышная в желто-красных цветах юбка.

— А ну, брысь, мелюзга! — Виктор хлопнул одного из мальчишек по шее, пнул другого ботинком.

Мальчишки сжали кулаки и повернули к непрошеному гостю сердитые, недовольные лица, но, узнав Виктора, молча, хотя и неохотно, отступили. Виктор вынул платок и протянул девчонке. На ее лице постепенно таяла обида.

— Я же права? Я же так думаю… Разве нельзя сказать то, что ты думаешь?

На Виктора смотрели большие доверчивые глаза. Он на минутку задумался, затем ободряюще улыбнулся:

— Видишь ли, людям порой не хватает откровенности. Правда, она не всегда и не всем по душе, но…

— Значит, я права, — полувопросительно, полуутвердительно сказала Саша, — да?

— Ты молодец, — согласился Виктор, — не сдавайся никогда и никому!

То было пять лет назад, а кажется, только вчера. Со временем память уплотняет события.

…Раздался дребезжащий звонок — рабочий день закончился. Никто из сослуживцев Виктора не высказал ни радости, ни желания одеться и уйти: задерживаться после работы было модно. Виктор нарочно громко вздохнул с облегчением, быстро свалил в ящик бумаги и поднялся. Вежливо попрощался и, почти бегом миновав коридорную «гаревую дорожку», выскочил на улицу.

На троллейбусной остановке уже колыхалась очередь. Дождь, моросивший весь день, перестал. Светило солнце, и просвеченные им легкие пергаментно-желтые листья падали на асфальт. Они крепко припечатывались к влажной поверхности и напоминали Виктору горчичники: казалось, улица страдала простудой.

Он ловко втиснулся в троллейбус и во взвешенном состоянии доехал до вокзала. Здесь на большой площади, мокрой и ярко-синей от умытого неба, суетились люди. Желтые, синие, красные плащи. Ярко, пестро, шумно. Виктор обошел вокруг увядающую клумбу, потолкался у киоска, порылся в книгах и под гипнотическим взглядом продавца купил журнал «Техника — молодежи», который никогда не читал, так как считал слишком развлекательным, легковесным. Он медленно шел вдоль газона, думая, как бы получше провести сегодняшний вечер. В воздухе приятно пахло паровозным дымком. У края газона прибились мятые окурки и обертки от конфет. Одна прилипла к ботинку. Виктор осторожно, не торопясь, снял ее. «Счастливое детство», — прочел он и улыбнулся. Поднял голову и почувствовал на щеке слабую ласку осеннего солнца. Вечер обещал быть теплым. Виктор любил такие тихие и ласковые вечера. Хотя именно тогда он не мог ни читать, ни работать в лаборатории, ни рассчитывать проекты. Ему не сиделось дома. Да в такую погоду сидеть в четырех стенах просто глупо! Надо пойти куда-нибудь развлечься. Но с кем? Друзья-однокурсники разъехались. Мальчики стали взрослыми, куют свое нехитрое счастье за сотни и тысячи километров от родного гнезда. Исчезло то, что несколько месяцев назад казалось таким прочным: куда-то разбрелись люди, без которых он еще не привык обходиться, без которых он раньше не представлял себе свою жизнь, жизнь города. Эх, хоть бы одна знакомая душа подвернулась…

— Философ брел, погруженный в раздумья о судьбах мира! — услышал вдруг Виктор. Ирина! Она улыбалась и старалась сделать глубокомысленный вид, явно передразнивая Виктора. Ирина — старая его знакомая по стадиону. Он часто встречался с ней на заседаниях президиума спортивного общества «Динамо», виделся на танцах в Большом парке. Кроме того, Ирина приходилась какой-то родственницей профессору Бороздину. Или однофамилица? Не все ли равно, какое это имеет значение? Виктор обрадовался встрече. Случай не подвел его. Всегда так: стоит что-нибудь сильно захотеть — и пожалуйста! Кажется, это в науке называется телепатией?

— Салют волейболистам!

— Привет футболу!

Приятно, когда судьба идет тебе навстречу! Виктор покосился на хозяйственную сумку, которая подозрительно отдувалась:

— Ирина, ты свободна сегодня?

— А что? — Девушка подняла брови.

— Смотри какой вечер! Последний летний, прямо левитановский. Пойдем куда-нибудь? В парк, в кино…

— Да ты, оказывается, поэт? И как многие непризнанные поэты — одинок, бедняжка? — Ирина чуть насмешливо покачала головой.

— Я серьезно…

Мимо опешили прохожие. Они задевали Виктора, толкали в спину. Виктор поморщился.

— Так идем? Конкретно…

— Какой строгий, ая-яй! Хорошо, идем, только в кино мне не хочется: духота. Если в музкомедию?

Ну и женщины! Ничего себе логика! Подход к искусству с точки зрения вентиляции. В театре духоты не меньше, чем в кино. А скуки наверняка больше.

— В комедию, так в комедию, — согласился Виктор. — Ладно, идем: переодеваемся, питаемся, я достаю билеты и мы встречаемся у подъезда театра ровно в семь. Принято? Вопросы будут?

— Никак нет, все ясно, мой капитан! — Ирина приложила руку к голове. — Разрешите идти?

Разошлись, улыбнувшись дружески. Виктор посмотрел ей вслед. Ирина шла быстрой, слегка танцующей походкой, встречные вежливо уступали ей дорогу. Все-таки хорошо, когда твои знакомые — люди организованные, умеющие ценить время.

* * *

Виктор жил один. Отец погиб еще в начале войны под Киевом. Мать вторично вышла замуж за фронтового товарища отца и вот уже третий год жила с ним в какой-то далекой точке Средней Азии.

Прежде чем открыть дверь квартиры, Виктор заглянул в почтовый ящик. Там лежал голубой конверт с изображением спутника.

Саша писала круглым ровным почерком, каким пишут в школе скромные девочки-отличницы.

«…ты просил написать. Видишь, я исполняю твою просьбу, хотя с некоторым опозданием. Только ты не смейся, если мое послание получилось наивным или не таким, каким бы тебе хотелось — ведь это первое мое письмо тебе.

Ты зря обиделся на вокзале: что же я должна была — рыдать и плакать? Ты сам как-то говорил, что мне полезно хлебнуть настоящей жизни. Гордись, — я цитирую тебя, как классика.

О себе. Живу я в общежитии. В комнате нас двое — я и Маша Фролова, наш диспетчер. Хорошая, веселая девчонка, москвичка. Приехала сюда по комсомольской путевке. Мы с ней живем коммуной — вместе питаемся, вместе ходим на работу. Привыкаю понемногу к сельской жизни. Перед отъездом ты спрашивал, как я отношусь к тебе? Я не знаю, что ты имел в виду, но когда ты ведешь себя хорошо — и я отношусь к тебе хорошо. Как-никак, а ты мой защитник, помнишь, как ты всегда спасал меня от мальчишек? Если бы я могла, я бы написала тебе очень хорошее письмо, но, повторяю, писатель из меня плохой…

Работаю я разъездным механиком. У меня есть даже персональный шофер Коля Стручков.

О совхозе. Главный инженер — человек замкнутый, сверхсерьезный. Прикрепил ко мне, как к практикантке, наставника. Руководитель мой — тоже солидный, архисерьезный дядя. Зовут его все здесь по отчеству — Трофимычем. Вечно небрит. Всем всегда недоволен. Но это с виду. А вообще Трофимыч добрый, и у него есть чему поучиться. Он мне подробно обрисовал положение в бригадах. Уже раза два мы вместе ездили — проводили технические уходы. И если исключить его ехидную улыбочку, можно считать, что мне повезло. Все же я стараюсь все делать сама. Не люблю, когда опекают. Жить — так только независимо, работать — так хорошо. Тем более, что отдыхать и некогда и, можно сказать, негде. Вечером в совхозном клубе «гонят» кино или устраивают танцы. Местные кавалеры — ребята неплохие. Но самое ужасное — кирзовые сапоги! Того и гляди отдавят ноги. Это одна из самых тяжелых задач, над решением которой я сейчас бьюсь. Итак, все идет вопреки твоим прогнозам — отлично.

На ноябрьские праздники обязательно приеду в город. Ну вот, вроде все. Пиши. Саша».

В конце письма был нарисован смешной человечек с торчащими дыбом волосами: автопортрет.

Виктору вдруг расхотелось идти в театр. Но и не идти — неудобно. Ирина обязательно придет и будет ждать. Правда, можно придумать какую-нибудь причину, что-нибудь вроде смерти бабушки или вызова на междугородный телефон…

Виктор надел полосатую пижаму, взял газету и лег на диван. Война, затушенная в сорок пятом, нет-нет да и прорывалась из-под пепла язычками смертоносного пламени в разных уголках земли. На второй и третьей страницах пространно описывался опыт, накопленный бригадой Хохрякова по возделыванию кукурузы в зоне полупустынь.

— Скучно, — зевнул Виктор, — как это Санька выдерживает в деревне, когда даже в городе деться некуда? За стеной играла радиола:

…Будут внуки потом,

Все опять повторится сначала…

Видимо, сосед-бухгалтер Владимир Тимофеевич уже выпил заботливо поднесенные женой сто пятьдесят «белоголовочки», поужинал и наслаждается песнями. Да, ему хорошо, а здесь хоть рычи и катайся по комнатной клетке.

Виктор поднялся. Еще раз пробежал письмо. Какого черта все-таки ее понесло в совхоз?! Скука. Кирза. Джунгли. И среди них — Сашка в персональной летучке, похожей на клетку из передвижного зверинца. Наверняка летучка эта — развалина, барахло, дрянь. Шофер — лентяй и пошляк. Чистит сапоги дегтем. Тьфу! Виктор ощутил во рту вкус нагуталиненной кожи. Да, нервы сдают… Виктор прошелся из угла в угол. Подошел к зеркалу. Закурил. По зеркалу потекли клубы дыма.

— Я рассуждаю, как обыватель, заштампованный отрицательный тип. Такого сегодня в музкомедии обязательно покажут. К концу пятого акта перевоспитается… Комедия…

Виктор сел на подоконник, распахнул раму.

— Нет. Я не тот, а я другой, еще неведомый… Мм… забыл!

Он соскочил с подоконника: часы показывали половину седьмого. Если идти, то пора собираться. Собираться… Он повертел конверт. Что она думала все же, когда писала? Интересно, любит меня или нет? Уехала… Вот сосед наш, Владимир Тимофеевич, не уезжал в село. Более того, он когда-то приехал из села в город. Живет. Пользуется уважением и вместе с тем всеми коммунальными удобствами: газ, водопровод, туалет… Никто его не обвиняет в отсутствии патриотизма! Давайте все уедем в колхоз тогда, черт возьми!

Виктор подошел к книжной полке. Книги стояли ровно, спокойно и молча. Он вынул любимый томик Экзюпери. Раскрыл и прочел подчеркнутые строчки:

«Любить — это значит не смотреть друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении».

Да, француз прав. Можно уехать, но чувства от этого не потеряются. Может, так даже лучше…

Виктор выплюнул в пепельницу окурок. Сигарета догорела до того, что обожгла губы. Пора идти. А что особенного? Надо же отдыхать где-то, когда-то и с кем-то? Не будем ханжами. Да и отдых он заслужил: найдите еще такого молодого человека, который бы работал, мотался по командировкам, вечерами корпел в лабораториях, воскресенья проводил в читальне, ночами готовил материалы к будущей диссертации? А, трудно? То-то же!

Виктор подмигнул в зеркало и, открыв гардероб, стал выбирать галстук. Надевая плащ, Виктор уже по минутам распределил время: вот он сбегает по лестнице — десять секунд, идет к остановке — четыре минуты, ждет троллейбус — две-три минуты, едет по Театральной площади — четыре минуты. Подходит к колоннам у входа, встречает Ирину… Хорошо, если бы она не пришла. Да нет, придет.

Хорошо, если билеты все проданы… Нет, тогда еще хуже — придется что-нибудь придумывать, изобретать…

* * *

Ирина пришла. Билеты были.

Шла оперетта под интригующим названием «Удар в сердце». Как было указано в программе: «авторы талантливо разрешили в художественных образах тему перехода отстающего колхоза в число передовых». «Образы», повинуясь железной воле авторов, то и дело проходили по сцене с отбойными молотками, шестернями и раз даже провезли настоящий самоходный комбайн. «Старая марка, сейчас выпускают уже с измельчителями», — подумал Виктор, и ему вдруг показалось, что он сидит не в театре, а в управлении. Актеры трудились на совесть, в поте лица. В зале время от времени нестройно и робко хлопали.

Виктор сопровождал выходы актеров ехидными замечаниями. Когда он увлекался, на него шикали. Провожать Ирину он не пошел, сославшись на головную боль. По дороге домой Виктор решил зайти к Сашиной маме, но света в окнах не было. Все же Виктор подошел к дому, зашел в подъезд. Тускло светила запыленная рыжая лампочка. Было тихо — дом спал. На лестнице сидела черная кошка, поблескивая зелеными огоньками. Вдруг вверху хлопнула дверь. Виктор поднял голову, прислушался — никто не появился, стояла прежняя, какая-то удушливая тишина. Виктор вынул сигарету, чиркнул спичкой. Поднес дрожащий огонек к стене — на пожухлой масляной краске виднелись буквы: «Я всегда… Вик…» Это было будто вчера. Он провожал ее, вдруг ставшую взрослой, Сашку. Всегда она соглашалась со всем, что он говорил. Удивлялась его превосходству над остальными, его уму, гибкому и острому. Он был ее героем. А герой всегда лучше всех. Но в последнее время она не так уж внимательно слушала его. Откуда-то у нее появились свои мысли. За несколько дней до отъезда она почти соглашалась остаться и вдруг в один день решила твердо: еду. Тогда они стояли в подъезде до полуночи. Он широкими мазками набрасывал неприглядную, мрачную картину ее жизни в деревне. А она сказала только:

— Зря тратишь слова. У тебя своя система, как ты говоришь, самовоспитания, а почему же у меня не может быть своей?

Виктор почувствовал — еще немного, и вспыхнет ссора. И, хотя он считал себя сильнее, решил замять разговор. Что ж, он любит ее настолько, что разрешает ей поступить по-своему: пусть узнает жизнь. Увидим, кто прав. Время покажет.

Подошла кошка и стала тереться об его ноги. Виктор поддел ее острым носком ботинка, погладил и резко подбросил вверх. Кошка описала дугу, шлепнулась мягким комком на истертые каменные ступени и удивленно мяукнула. Виктор вышел во двор. Стояла глухая тишина. Такая, что было слышно, как тикают часы на руке. Спать не хотелось, он шел не торопясь, время от времени останавливаясь и глубоко вдыхая пахнущий прелой листвой воздух. На улице дымился туман. Позднего прохожего выдавал лишь прыгающий красный огонек сигареты. Но скоро и она погасла.

Не торопясь, Виктор поднялся на свой пятый этаж, как он называл его — скворечник. Вошел. Жестко звякнул за спиной английский замок. Зажег свет. Разделся, подошел к зеркалу.

— Ну что, брат? — спросил он свое отражение. — Хватит тебе трепаться и страдать — лучше Сашки ты все равно не найдешь. Поехала она — хорошо, пусть немного помучается, а выручать ее надо. Заключим блок с мамашей и…

Виктор подмигнул, и второй Виктор — в зеркале — ответил ему. Попросить начальника дать командировку в ее совхоз? Да разве он даст? Начальник управления, переживший десяток реорганизаций, привык ко всяким неожиданностям и любил озадачивать других: если его просили, например, послать в северные совхозы — он посылал всегда в южные и наоборот. Придется ждать случая. Ну что ж, будем ждать. А представится случай — действовать и действовать решительно. Хватит, надо подумать о себе серьезно. Вон уж у губ появились легкие морщинки, да и кожа под глазами становится коричневой и тонкой — двадцать шесть — двадцать седьмой… А что сделано? Ничего. Пока ты, старик, занимаешься самоусовершенствованием, готовишь себя к блистательной научной карьере и охраняешь четырехкомнатную городскую квартиру… Да-да, не будем, друже, кривить душой, не будем.

Виктор закурил, и отражение в зеркале скрылось в синеватых клубах дыма.

* * *

В понедельник, несмотря на все свое рассчитанное по минутам расписание, Виктор пришел на работу одним из первых. Секретарша передала ему пачку «входящих» бумаг. И сразу настроение испортилось. Виктор перебрал листки. Один, написанный карандашом, привлек его внимание. Это было письмо из совхоза «Степной».

«…Нас, механизаторов, очень обеспокоило направление к нам в совхоз нового специалиста т. Вороновой. Неужели в области нет более подходящих кадров? Ждали мы опытного, энергичного, толкового механика, который мог помочь нам. А что получается? Получается, товарищ начальник, что прислали первую попавшуюся девчонку. Ничего она не умеет. Катается вдвоем с шофером, амуры разные разводит. Не дело это, несерьезно управление поступило. Близится зима, ремонт техники, на фермах надо много сделать по подвозу кормов, по механизации водоснабжения. А кто все это будет делать? Приехали бы, посмотрели… Группа рабочих».

Первая мысль у Виктора была: а все же неплохо получается, что Саша сразу же вызвала в совхозе неприязнь. Но он тут же заставил себя отогнать эту невесть откуда взявшуюся подленькую радость. Он было решил уже выбросить анонимку в корзину, но остановился: письмо зарегистрировано, в левом углу стоит сиреневый штамп: «Взято на контроль». Теперь это не просто листок бумаги, теперь это документ. Виктор брезгливо двумя пальцами взял письмо и направился к главному инженеру.

— Вот, Василь Василич, посмотрите, прислали анонимку. Что с ней делать? Пишут какую-то пакость.

Главный инженер — крепкий, с широкими покатыми плечами, с кирпичным от вечного загара лицом, сердито перебирал бумаги и одновременно кричал в телефонную трубку. Пришла разнарядка на автомашины. Пришла только вчера, но о ней уже узнали в совхозах, и кто-то, видимо, один из наиболее дотошных директоров, уже звонил, требовал, жаловался на нехватку машин. Главный сначала убеждал его: нет для вас ничего, не просите. Но тот не сдавался, напирал. Главный не выдержал:

— Черт тебя возьми! Нет у нас никаких машин. Нет, нет и нет! У тебя самого четыре «ЗИЛа» второй год простаивают и разукомплектовываются. Надо у себя наводить порядок! Что? Бросай иждивенческие настроения. Ничего не дам, не проси! Все? Жалуйся, жалуйся! Это твое право, а за разукомплектование я тебя еще к прокурору вытащу. Ага, счастливо!

Василь Василич пробежал письмо, протянул его Виктору:

— Редко, но бывает. Кого-то, видно, девушка обидела. Кому-то возиться с ней неохота. Привыкли на всем готовеньком жить! С людьми надо работать, воспитывать. Я сам помню, когда в совхоз приехал, так меня ого-го как «подрезали»! Да. Тут подписи нет. «Группа рабочих»?! Я уверен, что спроси любого рабочего — никто об этой анонимке и слыхом не слыхал.

— Так что, Василь Василич, конкретно делать-то?

— Ты что, не понял? Возьми, подшей в папку, ты же у нас порядок любишь. Подшей аккуратненько. Сними с контроля, скажи: принял к сведению. И забудь. Займись-ка лучше делом. Проверь заявки на автомашины на третий квартал, свяжись с отделом снабжения. Узнай, есть ли у них сейчас свободные машины…

Главный поднял глаза. Оглядел Виктора более внимательно, чем обычно. Потер ладонью щетину на подбородке:

— Нет, верю я все же: дождемся, что помелеет бумажный поток! А? Нельзя же так, сиди и копай горы бумажные. А ты вот что, не куксись, организуем тебе поездку в совхоз, разберешься…

Виктор бросил письмо в ящик. Ладно, примем к сведению. А Василь Василич ничего все же мужик. Или он рисуется?

ЭЙ, РЫЖИЙ, ШЕВЕЛИСЬ!

В тесной конторке мастерских сидели, дожидаясь гудка, рабочие и шоферы.

— Летучку «25—20» не узнать, — говорил нормировщик Цибуля, бывший шофер, лишенный прав за лихость езды. — Прямо помолодела, даже фары новые появились.

— Ничего не попишешь, братцы, девицу вожу, — мрачно сказал Стручков. — Держимся моды.

— Замотает девка парня. Смотрите — похудел, один хребет с носом остался. Что ни говори, а работать сейчас шофером тяжело. Можно запросто надорваться и лапти откинуть. Меня двадцать три раза лишали прав, на что я человек терпеливый, а бросил — теперь вот спокойно живу. Жаль мне тебя, Коленька, жаль, дорогой.

Колька аппетитно затянулся сигаретой и, моргая глазами от едкого дыма, возразил:

— Экий жалостливый нашелся! Она (Колька избегал называть нового механика по имени — слишком фамильярно, по отчеству — молода еще)… она правильно работает, наперед изучает — какие запчасти к ремонту потребуются… А то вон прошлый год набрали зиловских колец столько, что на тысячу лет запас — хоть самим торгуй или в цирк отдавай — фокусы показывать.

Все заулыбались. Но начавшийся было традиционный поединок Кольки с Цибулей был прерван гудком — рабочий день начался.

Летучка выехала на вторую ферму. Движок, качавший воду для скота, неожиданно отказал. Саша была на ферме вчера, но ничего, предвещавшего аварию, не заметила. Теперь она ехала туда, чувствуя вину — на ее месте любой механик смог бы предупредить аварию. Настроение было испорчено с самого утра.

Машина то и дело буксовала в вязком солонце. Колеса, зло вращаясь, выбрасывали комья грязи во все стороны, даже впереди на капоте пестрели бурые пятна.

— Ух, когда же дадут новую резину? — возмущался Колька, — Копаешься в земле, как крот. На ракетах легче летать — там резины не надо…

— А спрашивал у Вадима Петровича?

— Он не волшебник. Из воздуха резину не сделаешь.

— А я считала его волшебником.

— Хотите попасть к нему в ассистенты?

— А что? Не возьмет?

— Кто его знает… Многие тут набивались. Парень он видный. Самостоятельный. Только этаких всяких женских выкрутасов не любит. Сам рубашки себе стирает.

— Интересно…

— Ужас! Порекомендовать ему вас, а?

— Спасибо. Сама как-нибудь.

Колька сдвинул фуражку. Сменил тему:

— А резины все же нет. Что ни балагурь… — Колька запнулся. Что-то начал он говорить, как Трофимыч, под мужичка. Нехорошо. Колька обычно любил выражаться высоким стилем, даже по вечерам специально заучивал красивые слова из словаря иностранных слов.

— Значит, остается только копаться? — насмешливо спросила Саша.

— Ага, как крот. А тут полная душевная депрессия. Вам легче: раз — и замуж, а здесь — и-эх!

— Колючий ты, Коля, не на крота, а на ежа похож. Небритый и воротничок у тебя… Ни одна добрая девушка…

— Ладно, обойдемся без критики, — пробурчал Колька, но подумал, что Саша права: воротничок, действительно, грязный, как портянка.

Колька сжал скулы. Горбатый нос его заострился, глаза смотрели только вперед. Хорошо, смолчим, ведь мы всего-навсего водители. А вы — Александра Семеновна, механик. Вам, конечно, сверху виднее. Вам нас и критиковать… Ну, а мы уж как-нибудь — вытерпим, смолчим.

Ехали дальше молча, не глядя друг на друга. И чем ближе к ферме, тем настроение у Саши все больше портилось. Конечно, разговаривать с Колькой — дело нехитрое. А вот что она станет делать с движком? Подвела людей, обнадежила, обманула. Здесь не до шуточек. Дело делать надо… Колька понял молчание механика по-своему: обиделась. И что это он некстати разболтался?!

Наконец летучка подъехала к большому, похожему на ангар, коровнику. У молчавшей насосной установки толпились доярки.

— Привет, девоньки! — бодро крикнул Колька, но ему никто не ответил. Заведующая фермой, Лукерья Семеновна, пожилая сухая женщина с землистым лицом и молодыми карими глазами, пожевала губами и укоризненно сказала:

— «Скорая помощь» приехала? Что же, будем на твоей летучке воду возить! Эх, вы, молодежь моя горькая…

Саша стояла у движка и водила пальцем по его холодным, мшистым от мазута и пыли бокам.

— Не спеша, потихонечку, — глядишь, к концу семилетки всю скотину напоим, — тихо сказала одна из доярок. Вторая откликнулась:

— Трофимыч, тот бы до такого не допустил…

Саша облизнула сухие губы:

— Придется везти движок в мастерские.

— О це верно, — охотно согласилась Лукерья Семеновна, — везите и ремонтируйте, а коровки пока подождут. Жалко, что у нас не верблюды. Те, говорят, по месяцу пить не просят…

— Перевели скотинку на беспривязное содержание — пусть сама ходит к озеру, — попытался сострить Колька, — Пусть приучается к самообслуживанию…

Но никто не улыбнулся. Никто будто бы и не слышал Кольки. Ему стало неловко. Он отошел к машине и принялся сосредоточенно изучать облака, плывущие по осеннему, уже вылинявшему небу. Колька избегал смотреть на Сашу, которая отворачивала лицо с подозрительно поблескивающими глазами. Руки ее были опущены вдоль громадного, не по росту, ватника. Перед доярками стояла растерянная девчонка, щека ее была вымазана мазутом, пальцы нервно теребили карман ватника. В кармане, как хорошо было известно Кольке, у механика лежали расческа и губная помада. Но помада сейчас ничем помочь не могла. Не мог помочь и Колька. Может, помаде и расческе все равно, а вот ему, Кольке, обидно…

Вдруг неожиданная и до смешного простая мысль обожгла Кольку. Он широко улыбнулся и лихо сдвинул фуражку на затылок. На лоб вырвался светло-соломенный, чуть влажный от пота, чуб.

— А ну, хватит, товарищи женщины, плакать и эту, как ее, демагогию разводить! Давай доставай домкрат, — обратился он к Саше.

Вытащили из-под сиденья домкрат. Залезли под кузов. Колька поставил домкрат под заднюю ось и стал с силой вращать рукоятку. Колеса медленно пошли вверх.

— Понимаешь, — шепнул Колька, — мы натянем ремень от насоса не к движку, а на заднее колесо…

Когда наконец ремень был натянут, Колька обошел вокруг летучки, похлопал по капоту и произнес речь:

— Как вы можете сами убедиться — в природе нет безвыходных положений! Перед вами движок конструкции Н. А. Стручкова. Мощность практически неисчерпаемая. Ну, где у вас моторист? Надя, Наденька, иди садись на свое место! Пока суть да дело, моя «коляска» вместо движка поработает. Но смотрите, доверяю вам машину — в нарушение всех правил и законов. Следите за температурой, а также…

Саша осторожно потянула Кольку за рукав:

— А движок на чем повезем?

Колька смущенно замолчал.

— Сейчас Рыжего запряжем, мигом домчит, — ответила за Кольку Лукерья Семеновна и добавила тише: — Вы уж там поскорее обернитесь. А нас, коль обидными слова наши показались, — простите, не за себя болеем…

— Э, ладно, — махнул рукой Колька, — принимаем ваши извинения!

…Рыжий, худой, с большой вытянутой мордой, жеребец нехотя трусил, крутя обрубленным хвостом и выбрасывая время от времени в лицо седокам ошметки грязи. Саша сидела, держась за злополучный движок, и глаза ее казались заплаканными. Дорога вилась между кукурузными полями. Большинство их все еще было не убрано. Внизу, у поймы, ползали два красных силосных комбайна. Выехали на холм. Отсюда была хорошо видна вся ферма. Около крупного серого бетонного коровника лепились унылые мазанки. Ни одного деревца не росло около них. Да, в таком месте и должны жить только равнодушные люди. Что им до ее мыслей и дел, до ее чувств?!

Саша сознавала, что ругали ее справедливо. И все же где-то в душе сидел горький осадок от того, что произошло сегодня на ферме. Разве все за четыре года техникума узнаешь? На лекциях говорили — жизнь научит, опыт придет постепенно. А здесь сразу требуют — и точка. А умеешь ты или нет — этого никто не спрашивает. Саше было холодно, одиноко и горько до слез.

Шутила над Колькой, делала ему замечания, а ведь это он ей подсказал. Подсказал, должно быть, из жалости. Да не все ли равно почему! Подсказка есть подсказка… Саша тихонько вздохнула. Ей очень хотелось поговорить. С кем угодно и о чем угодно, просто выговориться. Но рядом была безмолвная степь, бежал, надувая бока, Рыжий… И Колька молчал, изредка помахивая хворостиной. Видно, он считает Сашу девчонкой, взявшейся не за свое дело. И, конечно, в душе радуется ее позору. Саша сдерживалась, чтобы не расплакаться. Но помимо ее воли глаза снова и снова наполнялись слезами. Саша отвернулась и вытерла глаза кулаком. Искоса взглянула на Кольку. Тот, оказывается, все видел.

— Что, ветер?

Саша кивнула.

Солнце садилось, окутывая горизонт лиловым дымящимся светом. Поблескивали лужи. Вдали показались совхозные дома. Колька повернулся к Саше:

— Платок-то есть? — грубовато спросил он и тише, наклонившись к ней, добавил: — Вытрись и забудь, ясно? Подумаешь, движок. Завтра его отремонтируют. И меньше слушай всех. И меня тоже. Знаешь, иногда ляпнешь сгоряча, потом сам же жалеешь. Слова словами, а дела делами. О человеке, как ни верти, судят по его работе. А ты училась, знаешь — знания есть. И эта… самостоятельность у тебя имеется. Не сразу Москва строилась.

Колька говорил и с удивлением чувствовал, что, оказывается, говорить-то он не разучился. И хоть нескладные у него получаются утешения, но идут они от сердца. Он поймал себя на мысли, что механик новый ему положительно нравится. Что-то в ней есть такое, что не позволяет оставаться равнодушным, располагает на прямой и откровенный разговор. Что-то есть в этой девчонке. Что именно, Колька понять сейчас не мог. Он задумался.

— И уезжать-то не хочется, скажут, дезертировала, испугалась, — отвечая своим мыслям, произнесла Саша. — Вон они требуют, а я что им?

Саша запнулась, перевела дыхание и торопливо, будто боясь, что ее не выслушают, продолжала:

— Всем здесь хорошо, прижились: хозяйства и куры… А нас, может, и не учили многому. Да разве все сразу узнаешь? А требуют, только требуют — дай, сделай, помоги! А на тебя наплевать — что ты думаешь, как живешь… Работай, а с тебя требовать будут! А что с меня требовать — не за свое дело я взялась…

— Да брось ты, раз требуют — значит, верят, — Колька с силой хлестнул Рыжего по ершистой спине: — Эй, шевелись! Спит на ходу. И везет же мне — то машину утильную подсунут, то жеребца дохлого!

В голосе Кольки была неподдельная тоска. Саша не удержалась и улыбнулась. Тогда и он рассмеялся:

— Вот так-то лучше!

В ИНТЕРЕСАХ ДЕЛА

Раньше всех в совхозе рабочий день начинался за обитой черной клеенкой дверью, на которой висела жестяная табличка: «Директор». Табличка выцвела, и буквы скорее угадывались, чем читались. Совхозные шоферы говорили, что табличка была изготовлена первым директором (фамилии его уже никто не помнил) собственноручно из консервной банки. В совхозе сменилось много директоров. Последний — Михаил Петрович Щепак — был из местных, и кто знает, может, потому-то он командовал дольше всех.

Михаил Петрович сидел за столом и листал календарь. На столе в беспорядке лежали исписанные и исчерченные вдоль и поперек бумаги. Стол, стулья, диван и даже карта совхоза, висевшая над головой директора, — все было старым, поношенным, и лишь новенький телефон нарушал общий стиль кабинета.

За окном синий свет быстро сменялся серым, — рождался новый день. Во дворе мастерских застучал трактор. Скоро из области затребуют сводку ремонта. Уже две недели, как начали ремонт, но пока ни одного трактора из мастерских не выпустили. Михаил Петрович застегнул ворот кителя и нажал кнопку звонка.

В дверь заглянула секретарша Нюра — пожилая, крупная женщина, одетая в глухое темно-синее платье и вязаную кофту неопределенного серо-коричневого цвета. Когда-то Нюра первой в районе подхватила почин Ангелиной и стала работать трактористкой. Ежегодно получала грамоты, то и дело о ней писали в газетах, а один снимок был помещен в «Крестьянке» (тогда корреспондент долго выбирал ей позу поэффектнее, и она все крутила рукоятку, заводя колесник). Она не успела выйти замуж. Любимый погиб на войне. От простуды скрутил ей пальцы жестокий ревматизм. Теперь работала она секретаршей и время от времени ездила на курорт «подремонтироваться».

Нюра понимала директора с полуслова. Было время, когда он даже ухаживал за ней. Давно когда-то… Был Щепак тогда, кажется, учетчиком. Лихо разъезжал на коне по полям с перекинутой через плечо двухметровкой.

Они молча постояли друг перед другом. Наконец Щепак тихо сказал:

— Позови инженера…

И отвернулся, тяжело переступив сапогами. Вздохнул. Нюра подумала: «После вчерашнего вызова на бюро, видно, не спал, переживал все… А что переживать, пора привыкнуть к критике. Но так уж устроен человек, не привыкает к горькому-то».

Михаил Петрович повернулся к потемневшему окну — оно выходило во двор мастерских и упиралось в глухую стену склада. В этом окне рассвет начинался позднее других. Запыленное снаружи, оно служило по утрам для директора зеркалом. На Михаила Петровича глядело полное, с опущенными толстыми щеками лицо пожилого, усталого человека с маленькими бровями-щеточками.

— Стареем, брат, — вздохнул директор и обратился к вошедшему инженеру: — Дай-ка закурить…

Директор этим летом бросил курить и не покупал папирос. Закурили.

— Вадим Петрович, когда думаем выпускать машины?

— В четверг — пятницу первый дизель сделаем…

— Если так, ладно, — Щепак закашлялся, лицо его покраснело, он ткнул недокуренную папиросу в пепельницу.

— Как там эта, как ее, механик Воронова?

— Работает, — коротко ответил инженер и снял кепку.

Прядка черных волос косо упала на лоб, и от этого Львов стал похож на задиристого паренька, приготовившегося к спору или даже драке — причем не на жизнь, а на смерть. Щепак невольно залюбовался инженером. Всегда начеку, подтянут. Только немного ершист. Но ничего, с годами обломается. Зато дело знает. На такого можно положиться, такой весь совхоз потянет. Ишь, сидит, будто пружина внутри, а глаза так из-под окуляров и сверкают. С таким, правда, уж о рыбалке не погутаришь. Жаден до работы. Зря, конечно, что излишне официален как-то, чуть ли не врагом меня считает. А мне что с ним делить? Одним делом занимаемся. Ты же мне, дорогой, в сыновья годишься. Тебе же после меня здесь, в этом кабинете или другом таком же сидеть.

Щепак подошел ко Львову, сел рядом.

— Вот, инженер, дела-то какие… Хлеб сдали, с ремонтом раскачиваемся, а вот с кормами слабовато. Как говорят, нос вытащим, хвост увязнет.

— Что вы хотели сказать мне, Михаил Петрович? — Львов оборвал директора на полуслове. Начнет старик говорить, час можно просидеть и уйти ни с чем.

— Я о Вороновой. Говорят, слабо знает технику, на второй ферме чуть не оставила скот без воды. Может, попробуем куда-нибудь передвинуть ее, а? — и Щепак, увидев, как на скулах Львова выступили желваки, примирительно закончил: — Трудно ведь ей метаться по всему хозяйству, да и работа сейчас в основном здесь, на усадьбе…

Сразу, с первых дней работы со Львовым Щепак почувствовал, что инженер относится к нему как-то неприязненно, сухо. Правда, столкновений у них не было — может быть, потому, что директор всегда старался сгладить все острые углы в их отношениях и обычно советовался с молодым инженером по всем вопросам, даже по тем, которые мог решить самостоятельно. Львов считал в таких случаях, что директор боится ответственности, проявляет ненужную мягкость и либерализм, и старался дать неожиданный ответ, озадачить Щепака. И сейчас, хотя Львов точно знал, что на Сашу напел Федор Трофимыч, — защищать ее не стал и быстро согласился.

— Да, верно, ей надо изучать технику. У нас в мастерских свободное место контролера, Трофимычу одному тяжело…

И Львов с удовольствием заметил: директор не ожидал такого оборота.

— А справится? — произнес Щепак.

— Справится. Трофимыч поможет, он у нас лучший специалист, опытный… — на слове «опытный» Львов сделал ударение.

— Что ж, правильно, — опытный.

— И я говорю — опытный.

— Да и с ремонтом у нас большие трудности, люди нужны…

— Трудности у нас везде можно найти. Мы их сами изобретаем, чтобы затем их же, так сказать, настойчиво преодолевать.

Щепак не любил, когда Львов начинал иронизировать, и поспешил закончить разговор.

— Решено: переводим дивчину контролером, так сказать, в интересах дела. И ты ей сам скажи, поделикатнее…

* * *

Летучка «25—20» меняла мотор. Впереди кабины стояла тренога с талью, похожая на марсианина. Саша медленно опускала цепь с новым мотором. Стручков лежал на спине под рамой и готовил место для двигателя. Мотор никак не хотел соединяться с отживавшей свой век летучкой, все надо было «подгонять», и Колька злился.

— И откуда достали такого красавца — все ему не так да эдак! Дали, называется, моторчик, чтоб ему…

Вдруг Саша заметила инженера. Его модная серая кепка и кожаная куртка издалека бросались в глаза. Инженер шел к летучке.

В душе Саша побаивалась Львова: он напоминал ей завуча. Тот тоже был молодой, всячески старался подчеркнуть разницу в служебном положении, был излишне строг и придирчив. Инженер ни разу не поговорил с Сашей просто — только отдавал приказания. Говорили, что Львов изобретает какой-то хитроумный прибор. Сидит до ночи в своем кабинете, даже на танцы не ходит. А человек холостой. Девчата местные от него без ума. Хотя, все уж, кажется, инженером «переболели» и оставили его в покое. Маша как-то сказала даже, что у Львова вместо сердца вставлен карбюратор. И вообще инженер был для Саши загадочным человеком. Замкнутый, серьезный. Слишком серьезный, не по годам.

— Воронова!..

— Тише, — остановила его Саша, и Львов запнулся. А она чуть прищурила глаза и наклонила голову. Слушала что-то. Львов тоже невольно прислушался, но ничего особенного не услышал. В мастерских тарахтел движок, да где-то в селе слабо трещал мотоцикл.

— Что такое? — шепотом спросил инженер и в душе ругнул себя: это еще что за шептание!

— Слышите, — так же шепотом ответила Саша, — слышите, листья поют…

Рядом ярко-красный клен действительно пел на разные голоса. Интересно. Но…

— Воронова! Вы переводитесь с сегодняшнего дня согласно приказу директора в мастерские на должность механика-контролера. Понятно?

Львов закусил губу: хорош, распорядился. Будто зачитал указ. Неловко, не вовремя все получилось…

— Понятно?

Саша кивнула. Яснее ясного. Осрамилась с движком, вот и переводят. Вежливо, деликатно. Лучше бы выругали. Теперь все сразу поймут — какой из нее механик? Позор! Только начала входить в курс дела — допустила аварию, а теперь в мастерские — железки браковать да ведомости переписывать. Саша зло рванула цепь. Мотор качнулся, и крюк выскользнул. Двигатель ударился о крыло и пополз вниз на Стручкова.

— Ой! — Саша похолодела. — Берегись!

Львов оттолкнул Сашу и плечом уперся в ползущий мотор, обхватив его руками.

— Лом давай — живо! — крикнул инженер. Бледный Колька выскочил из-под машины и подсунул лом под мотор.

Мотор остановился, но Львов не отходил.

— Приподними немного, вон здесь, — кивнул он Кольке, и тут только Саша заметила, что левая рука инженера зажата между коллектором и крылом. С помощью Стручкова Львов освободил руку. Кисть была залита кровью. Она капала на землю, смывая грязь с пальцев и оставляя на мерзлом песке шарики, похожие на клюкву. Инженер вынул платок, обмотал руку и, помогая себе зубами, затянул узел. Потом посмотрел на испуганную Сашу и улыбнулся. Это было удивительно. Удивительно то, что инженер, оказывается, может улыбаться. И удивительнее всего было то, что Львов улыбался тогда, когда можно было ожидать чего угодно: ругани, выговора, презрительного молчания, но никак не улыбки.

— Нет чтобы помочь, скорей в сторону, — наигранно строго сказал Львов и потрепал здоровой рукой Кольку по плечу. — Надо соблюдать правила техники безопасности: под грузом не лежать. Ну, ладно, ставь мотор, а там, видно, скоро придется и тебя в мастерские перебрасывать.

Львов еще раз улыбнулся и, засунув руку с набухшим багровым платком в карман, направился к мастерским. Саша задумчиво смотрела ему вслед. Впервые она увидела, как инженер улыбается — открыто, чуть хитровато, будто говорит: ничего, все это мелочи, главное — не теряться, не падать духом и все будет хорошо. Трофимыч улыбается — кривит губы. Колька — открыто, все зубы на виду — простота. Виктор — сдержанно, чуть губы растянет: я все же умнее и лучше всех вас и все, что вы говорите, совсем не смешно. Улыбаюсь я так, из вежливости. А Львов, оказывается, улыбается ласково. Где же здесь строгость?! На его улыбку можно смотреть долго-долго, от нее становится тепло…

Саша легонько вздохнула:

— Прощай, Николай Петрович, — и протянула руку. Колька вытер о ватник руку и взял в свою шершавую ладонь ее маленькие пальцы.

— Почему — прощай? Встретимся. Ты… — Колька замялся, — ты смотри, осторожнее работай с Трофимычем. Старик он неплохой, но палец в рот не клади. Ремонтировать ему лень, а понапишешь новых деталей — перерасход будет, и все тебе на шею…

— Спасибо, как-нибудь…

Саша повернулась к мастерским. Красное кирпичное здание стояло на самом высоком месте двора и казалось большой лодкой, плывущей среди блеклого серого неба. Туда ушел Львов. Но у него же ранена рука! Мотор грязный, может произойти заражение крови. Львова обязательно надо упросить, заставить сходить в медпункт. Если с ним что-нибудь случится — это будет из-за нее, Саши, — и уж этого никто ей не простит. И она сама не простит себе.

Саша нашла инженера в нормировке. Львов о чем-то спорил с Цибулей. Она дернула его за рукав.

— А, товарищ контролер. Что хотели?

В спешке Саша не подготовила нужных слов, покраснела и тихо сказала, невольно копируя Львова:

— Сейчас же идите в медпункт, немедленно, сию минуту…

— Сейчас я занят, — Львов не удержался от улыбки. — В другой раз. Хорошо?

— Нет, идите сейчас же, со мной… Слышите, я вам говорю, — Саша потянула инженера за рукав.

Цибуля удивленно заморгал, кашлянул и принялся считать что-то на счетах. Львов пожал плечами.

— А вы, оказывается, упрямая. Сдаюсь, сдаюсь.

Инженер чуть приподнял обе руки к закопченному потолку. Пошел к выходу. Они вышли из нормировки, прошли мастерские, пересекли двор. Львов шел впереди, Саша сзади, как бы конвоируя инженера.

— Идите рядом, — шепнул Львов. — А то скажут, что вы меня арестовали.

— Вы шутите, а вот отрежут руку… — Саша пошла рядом, стараясь не отставать от инженера.

— Найдем замену — вы будете моей левой рукой, — сказал Львов и добавил: — Вы идите, я уж сам дойду. Или вы мне не доверяете?

— Доверяю, — ответила Саша и растерянно посмотрела на строгое лицо главного инженера: шутит он или говорит серьезно?

— Спасибо за доверие, я очень тронут, — подчеркнуто серьезно проговорил Львов.

Саша осталась стоять на улице, а инженер спокойно пошел в контору. Странно, другой на его месте обязательно бы ее отчитал. Интересно, зайдет он в медпункт или нет? Наверное, не зайдет. Саша зашла в контору и, подойдя к двери с красным крестом, осторожно приоткрыла ее. Заглянула. Прямо перед ней — лицом к двери — сидел Львов, и фельдшер бинтовал ему руку. Львов заметил Сашу, укоризненно покачал головой и… неожиданно подмигнул. Саша окончательно смутилась, захлопнула дверь и бегом бросилась из конторы. До конца рабочего дня она старалась избегать встреч с инженером, хотя Львов появлялся в этот день в мастерских чаще, чем обычно.

СТИХИ — ТОЖЕ ЛЕКАРСТВО

Весь день мелкой, жесткой крупой падал снег. Казалось, что за окном кто-то размешивает сахар в густом черном чае — снежинки метались волнообразными слоями. Саша сидела у окна, впервые не сняв промасленных куртки и брюк. Маша лежала, закрывшись с головой одеялом, — ей нездоровилось. Стояла тишина. Лишь глухо, как через вату, тикал будильник.

Эти октябрьские дни были трудными для Саши. Разобранные два десятка тракторов ждали контролера. Саша должна была перебрать каждую деталь, осмотреть, если необходимо — измерить и вынести окончательный приговор, записав в дефектовочную ведомость: «годная», «в ремонт» или «заменить новой». Тысячи деталей, разных — простых и сложных, знакомых и порой незнакомых, проходили через ее руки. Большинство было со следами грязи и масла, так что руки вечером приходилось отмывать керосином.

Только теперь Саша поняла, что же было основным, главным, но на что в техникуме никто почему-то не обращал внимания. Надо было знать устройство трактора, причем знать в совершенстве, досконально, до последнего винтика, знать лучше самого опытного тракториста. Да, завуч был прав, когда говорил, что в техникуме слишком короткая производственная практика.

Сегодня выпал первый снег. Сегодня из мастерских вышел первый отремонтированный трактор. Радостно было видеть, как из кучи мертвых деталей, прошедших через руки рабочих и ее руки, родился аккуратный, чистенький, живой дизель. Принимала трактор комиссия. Львов сел за рычаги и сделал два круга по двору мастерских. Комиссия оценила: трактор отремонтирован хорошо. Не было оркестра. Не было речей. Не было оваций. А все же было празднично. Даже гудок ревел тише, торжественнее. Конечно, это был не выпуск нового трактора. Просто «больного» вылечили, и он вернулся в жизнь. Саша бегала остаток дня по мастерским сияющая — это был ее первый успех, заработанный ее руками, ее трудом. И, лишь придя вечером домой, почувствовала усталость. Это была усталость не только сегодняшнего дня, но и всех тех, похожих, однообразных дней, проведенных в мастерских.

Саша сидела, положив руки на стол. Переодеваться не хотелось. Говорить не хотелось. И вообще ничего не хотелось: ни двигаться, ни думать, ни вспоминать… В комнате стояла тишина, столь непривычная после шума и стука мастерских. А за окном шел и шел колючий снег. И не было беззаботных школьных лет, веселых прогулок по городским улицам, ничего не было, осталась лишь тесная комната общежития и окно со снегом… И она, Саша, сидит одна и никому нет до нее дела. Мама не пишет. Виктор тоже молчит. Когда рядом, так говорит красивые слова. А сейчас — все забыли…

Саша поднялась. Надела пальто. Тихо, боясь, чтобы Маша не проснулась, выскользнула на улицу. Ветер утих, но снег продолжал падать редкими белыми мухами. Вокруг темнели совхозные постройки. Окна домов плотно закрыты ставнями, лишь на электростанции ярко светились два желтых окна. Саша шла мимо запорошенных машин, вдыхая свежий, пахнущий снегом воздух. Ей вспомнился старый, полузабытый фильм. В нем так же — по пустой заснеженной улице одиноко бредет девушка. Вокруг безразличные громады домов, в которых веселятся, встречая какой-то праздник, люди. Во весь кадр — улыбающиеся лица. Столы, уставленные бутылками, закуской. Веселая музыка. Какой-то бал: кружатся пары. Затем камера вновь на вечерней, пустынной улице. Одинокая героиня все идет и идет, и постепенно тает, исчезает в снежной замяти…

* * *

Львов любил свой кабинет. В нем он чувствовал себя как дома. Все вещи были дороги и близки — как хорошие друзья, которые не мешают тебе, когда ты хочешь побыть один, и которые всегда рядом и готовы помочь, когда ты нуждаешься в их поддержке. На столе под стеклом лежал график ремонта с красными полосками. Сбоку стоял чертежный стол с наколотым листом ватмана. Вадим Петрович сидел за столом, отодвинув в сторону кипу листов, исчерченных карандашом. Против него сидел парторг совхоза Лозовой. Между ними лежала пачка «Беломора» и две коробки спичек. Лозовой приехал только что вечерним поездом из Южноуральска. Увидя огонек, зашел в контору.

— Ну, выкладывай совхозные новости…

Лозовой слушал инженера, не перебивая, изредка кивая бритой головой в знак согласия. Он с первых дней поддерживал Львова — ему нравилось в инженере умение быстро сходиться с людьми, оставаясь самим собой. В совхозе при Лозовом перебывало немало главных инженеров. Одни заигрывали с рабочими, другие пытались только командовать — и все уходили. Когда в совхоз приехал Львов — в роговых очках, узких брюках, аккуратно повязанном галстуке-«удавке», Щепак сразу высказал мнение: «прислали академика», Лозовой был склонен согласиться с директором. Но уже на второй день, присматриваясь к рабочим, он заметил, что они приняли инженера, как своего. Львов сразу легко встал на свое место. Лозовой стал пристальнее присматриваться к нему. Как-то он стал невольным свидетелем сцены, которая ему многое объяснила. К концу рабочего дня на склад привезли запасные части. Кладовщик отказался разгружать: «Я не грузчик». Тогда Львов подошел к шоферу и сказал спокойно:

— А на станции, Коля, грузчики есть?

— Есть, — ответил, недоумевая, Стручков. — А что?

— Придется, видимо, за ними съездить. Но машина груженая — сесть негде… Может, сами попробуем разгрузить? А уж в следующий раз учтем замечание начальника склада — будем привозить ему сначала грузчиков, а потом запчасти.

И Львов начал сгружать ящики. Стручков принимал их и относил в склад. Подошел Лозовой и стал помогать Кольке. Кладовщик потоптался, махнул рукой:

— Эх, и сказать уж ничего нельзя, — и тоже принялся за ящики. Когда машину разгрузили, Львов вытащил сигареты. Все четверо закурили.

— Да, нелегкая работенка, — сказал Львов. — Никакой тебе механизации.

— Возим, возим, а половина, может, и не пригодится, — согласился кладовщик. — Но что сделаешь, разве в трактор влезешь? Надо разобрать — тогда все узнаешь, а сейчас знай запасайся, грузи. Таскай больше — кидай дальше.

Львов кивнул и тут же начал рассказывать о том, что можно создать прибор, определяющий годность деталей без разборки машины. Он долго чертил на песке, объясняя принцип действия прибора.

— Мудреная штука, — сказал Колька. Кладовщик из вежливости только молча кивал головой.

— А практически такой прибор у нас вот, в мастерских, сделать можно? — спросил Лозовой.

— Отчего ж, можно… Я еще в институте думал, только…

— Что, помощь потребуется? Одному, конечно, трудно.

— Нужны чертежи, расчеты.

— Так давай, инженер, действуй. Надеюсь, создавать конструкторское бюро не надо?

— Бюро не надо, а хорошо бы достать чертежный стол, а то на песке, как говорится, ничего не построишь.

— Построить нельзя, а чертить можно: ты забыл о гениальном примере из классики — об Архимеде, — отшутился тогда Лозовой. — Старик чертил на песке, а вот вошел в историю!

Поговорили. Разошлись. Казалось, все на этом и закончилось.

Но вскоре Лозовой привез из города чертежный стол и несколько листов ватмана. Перед отъездом Лозового на курсы Львов обещал ему, что все чертежи будут готовы.

И сейчас Львов немного нервничал: ведь спросит Лозовой о приборе, обязательно спросит. Памятливый он человек. Вон уж и брови изогнул, лоб наморщил. Хоть и не часто встречались инженер и парторг наедине, но привычки друг друга знали неплохо. Львов знал и то, что лучший способ защиты — наступление и потому опередил Лозового:

— Все. Теперь твоя очередь: рассказывай, что нового в области.

Лозовой провел ладонью по бугристому лбу, сгладил морщины, чуть приметно сощурил глаза.

— Нового много… Читал передовую «Правды»?

Львов кивнул. Лозовой не спешил говорить, он ронял слова, как камни в воду: бросил и рассмотрел — какие и куда пошли круги. Может, за немногословность его кое-кто считал тугодумом.

— Новости… — раздумчиво повторил Лозовой, — новости есть. Весной состоится очередной Пленум, а пока случилось неизбежное…

— Премьер сразу сдал все портфели? — Львов нарочно заострил вопрос. Он любил говорить с Лозовым, с ним всегда говорилось откровенно и легко. Но неторопливость и внешняя невозмутимость секретаря иногда его раздражали.

Лозовой скрестил руки и стал поглаживать левое предплечье. Он всегда, когда задумывался, разминал его: левая рука после фронтового ранения плохо слушалась, часто немела, мускулы сводила судорога.

— Не иронизируй, Вадим, пойми, какое время настало: мы открыто глядим друг другу в глаза и говорим от сердца. Говорим правду. Как бы это лучше сказать? Вот привык, понимаешь, к обтекаемым формулировочкам, к оглядке. Да, дышится с каждым днем легче. Были мы все когда-то «винтиками», а теперь стали людьми. И не трескотня нужна нам, а настоящая, рабочая инициатива.

— Слышал бы тебя сейчас Щепак!

— А он и без меня понимает. Научится снова думать, а не сможет… пусть пеняет на себя. Кстати, ты, кажется, чересчур косо на него смотришь? Щепак прошел большую и трудную школу, хлебнул жизни и немало осело наносного; скажу по-твоему, как ты любишь выражаться — по-инженерному: он, как фильтр, пропускает все через себя, так бери ты от него самое светлое, чистое горючее, а осадок, что ж, он пусть остается нам, старикам. Щепак приучился хозяйствовать, как исполнитель. В этом его беда.

— Это верно. Чтобы руководить любым, самым маленьким участком, надо мыслить.

— И знать и уважать людей, — Лозовой сощурил глаза, взглянул в синеву за окном. — Знать людей… Не командовать! Тебе тут тоже есть о чем подумать.

— Что же я, по-твоему, фельдфебель? — вскинул голову Львов. — Это ты зря. Я специалист. Работаю. Не бегу от трудностей. Живу, как волк, в комнатушке, знаешь, — не в секции с газом и ванной. Хотя мне полагается…

— Вот оно и выскочило: «полагается», «должны»! Нам всегда все кто-то должен. Работает честно, не жалуется — и видит в этом чуть ли не героизм. Нет, ты послушай! Да, героизм. Я тебя лично обидеть не хочу. Но подумай сам: готовили мы специалистов. Холили, как оранжерейный цветок. Даешь счастливое детство! Кончил школу — нате институт. Вот тебе права — требуй. А сунулся в жизнь, попробовал — в кусты. Обещали райскую жизнь — где же она? Почему нет газа и ванной? Обещали! Должны! Представление у некоторых какое-то о государстве странное: будто государство — это дойная корова… Но и корову надо кормить.

Львов смотрел на жесткий, с тонкими нервными губами рот Лозового, на резкие вертикальные морщины, прорезавшие щеки, на лоб с упрямыми выпуклыми надбровьями и молча слушал. Он понимал, что Лозовой говорит не только о нем, Львове, не с ним с одним спорит. И Львову захотелось на откровенность Лозового ответить такой же откровенностью. Он уже проклинал себя, что не успел закончить чертежи. Ведь Лозовой ясно же не спросит. Нет, он может лишь подвести разговор так, что придется самому рассказывать. То есть каяться. Выдумывать причины. А выкручиваться он не любил. Взялся — так должен сделать. Спросит не спросит, а завтра надо всерьез засесть за чертежи. И осталось-то ведь — пустяки сущие…

— Ну, довольно, — неожиданно оборвал себя Лозовой и опять посмотрел в мерцающую оконную синеву, — время позднее. Пора по домам.

Поднялся, протянул руку.

— Ночевать решил здесь, а? — и пальцем в окно: — Что это, без меня ввели ночные смены? Кто там бродит у мастерских?

Львов подошел к окну. У машин темнела чья-то фигура.

— Представления не имею, бессонница у кого-то, наверное. Идем, агитатор, провожу.

— Проводи. А представление иметь все же, извини, надо бы.

— Это что? Практический вывод из беседы?

— Делай выводы сам, — рассмеялся Лозовой, — мысли, твори и…

— Ясно: наращивай темпы! — весело подхватил Львов. — Понял, возложенные на нас надежды оправдаем с честью!

* * *

Саша не помнила, как очутилась около бывшей летучки. Машина стояла вся в снегу, поднятая на колодках, и даже не верилось, что совсем недавно она бежала по ровной степной дороге, увозя Сашу все дальше и дальше от города, от железной дороги, от дома… Она положила руки на пушистый от инея капот и неожиданно для себя заплакала. Сколько она простояла около летучки, Саша не помнит. Очнулась, когда чья-то рука дотронулась до ее плеча.

— Что так поздно, товарищ механик?

— Так, отдыхаю, — ответила Саша и отвернулась. Львов нагнулся и заглянул ей в лицо. Щеки механика подозрительно блестели. Львов растерянно поправил очки и зачем-то застегнул ворот куртки.

— Идемте, холодно. Замерзнете еще, и мне уже тогда придется отвечать за вас…

Саша не ответила и покорно пошла вслед за инженером. У фонаря Львов, приостановившись, заглянул Саше в лицо:

— Э, механик, — начал он шутливо, но тут же перебил себя. — Такая замечательная ночь, а вы… Хотите стихи?

Он предлагал стихи, как предлагают лекарство. Саша молча кивнула. Они стояли у фонаря в желтом кругу, искрящемся от снежинок так ярко, будто под ногами был не снег, а рассыпанный новогодний «блеск».

Веет осенью.

Тишина.

Я иду под чьими-то окнами,

Не усталая, не одинокая —

Просто я сегодня одна.

Львов читал просто, почти без выражения, но тепло, душевно. Мелодия стихов, так удивительно выразивших Сашино настроение, звучала в сыром снежном воздухе необычно проникновенно и сердечно.

Фонари надо мной зажглись,

Клены желтые звезды сбросили.

Я беру на память об осени

Горьковатый в морщинах лист…

Слегка покачивался фонарь, и в его неярком прыгающем свете Саша увидела, что инженер еще совсем молодой. За стеклами очков темнели мягкие глаза, на свежевыбритых скулах играл серебряный ночной свет. В ответ на ее пристальный взгляд, он улыбнулся как-то по-детски несмело и слегка виновато.

У конторы Львов остановился, закурил. Видимо, спичка обожгла ему пальцы, — инженер резко взмахнул рукой.

— Зайдемте, погреетесь… — вдруг тихо и просто предложил он.

В кабинете еще висел табачный дым. Было тепло, и Саше захотелось так вот, сидя в этом тесном кабинете, уснуть спокойным сном хорошо потрудившегося за день человека.

Львов неожиданно разговорился. Вытащил лист ватмана.

— Вот эскизы одного весьма несложного, но нужного прибора. Сейчас мы для того, чтобы определить, надо ли и что именно надо в тракторе ремонтировать, — вынуждены разбирать его полностью. Попробуйте без разборки определить зазоры в подшипниках двигателя? Нельзя. А вот создать прибор, определяющий износ без разборки, можно…

Саша старалась слушать Львова внимательно. Но глаза слипались. Объяснение действия прибора было куда скучнее, чем только что услышанные стихи. Мысли Саши все время уплывали, сворачивали в сторону. Почему-то ей вспомнились разговоры с Виктором. Тот никогда не говорил с ней о чем-нибудь подобном. Не читал стихов. Не касался Виктор и тем, связанных с ее будущей работой, не говорил он и о своих планах. Сейчас Саше показалось, что Виктор нарочно старался держаться только таких тем, которые, по его мнению, ей могли быть понятны. Он считал ее, наверное, девочкой-школьницей. Занятные истории из своей студенческой жизни, свежие легкие анекдоты, разбор нового фильма… И еще говорили о чем-то бездумном, легком, а потому и быстро ускользавшем, стиравшемся из памяти. Саша невольно сравнивала Виктора со Львовым. Виктор, конечно, симпатичен. Внешне. Он более прост. Ясен. Но немного скучен, как однотонная мелодия. Легкая, простая, определенная, где-то уже не раз слышанная. У Виктора все просто, его сразу видно, а от Львова можно в любую минуту ожидать что-нибудь совсем неожиданное. Мотором ему ранит руку, а он улыбается; затем делает вид, что ничего не случилось. Читает стихи в самое неподходящее время — и сразу от стихов переходит к лекции о каком-то приборе…

— …В масляную систему двигателя мы подключаем наш приборчик. Нагнетаем масло до определенного давления и засекаем время. По тому, сколько времени нужно для того, чтобы масло прошло зазоры, то есть спало давление, можно судить о величине зазора. Ясно, товарищ контролер?

Саша кивнула. Львов говорил, увлекаясь, напористо, съедая окончания слов. Очки его поблескивали. Глаза менялись, то становились темно-голубыми, то стальными, строгими. На высоком лбу краснела полоска от кепки.

— Видите, принцип прибора очень прост, — Львов повернулся к Саше. На него смотрели большие усталые глаза. Эх, сухарь! Не предложил даже раздеться! Скорее о своем приборе. А теперь — поздно. Неудобно.

Саша зябко запахнула пальто, отодвинулась. Львов зашуршал листами, будто искал что-то.

— Тут еще одной чертежной работы на целое бюро, — хмуро бросил он, — и давайте пойдем по домам. Скоро свет погасят. Поздно уже…

В дверях, видимо, решив сгладить свой тон, Львов сказал, щелкнув замком:

— Тоже рационализация: закрывается ключом, а открывается без ключа.

Но шутки почему-то не получилось. И до общежития оба шли молча.

Снег отливал дымчатой голубизной, сочно похрустывал под ногами. Пахло свежестью, какой-то ощутимой на вкус, огуречной свежестью. Саша зачерпнула горсть пушистых снежинок и взяла их в рот. Снежинки таяли на губах, приятно охлаждали. У крыльца она остановилась, протянула руку:

— До завтра. Слышите? Пахнет весной…

Львову не хотелось отпускать ее. Он чуть было не попросил Сашу, чтобы она проводила его. Но жил он на другом конце поселка, далеко, а она устала. Он глубоко вдохнул густой и по-мартовски влажный воздух:

— Да, до завтра.

Чуть задержал ее руку. Повернулся и медленно пошел вдоль сонных старых домиков. Саша постояла немного, вглядываясь в удалявшуюся в синеве фигуру. Ей очень хотелось — пусть обернется. Но когда Львов стал заворачивать за угол и мог увидеть ее, все еще стоявшую на отсыревшем от влажного снега крыльце, Саша рывком открыла дверь и быстро юркнула в коридор.

В комнате все было так же, как и до ее ухода: тихо и темно, и Маша спала. Саша быстро разделась и легла, укрывшись с головой одеялом. Одеяло — ласковое, домашнее. Лежишь и кажется, будто ты в самом деле дома. Только вместо часов с громким боем — на столике тикает будильник, да рядом спит не мама, а Маша… Ну, а если совсем закутаться, да прибавить еще чуточку воображения? Нет, нет, ни о чем не надо думать — так скорее уснешь. Пушистый ворс одеяла нежно обнимает… Тишина.

Такую спокойную вечернюю тишину любил отец. После гула и стука в депо он отдыхал только поздним вечером, когда в доме воцарялась полная тишина. Он отдыхал так один. Как бы сейчас хотелось с ним поговорить, просто посидеть… Почему-то мы ценим людей тогда, когда их уже нет. А с мамой не поговоришь, да и далеко она. Какие отец с мамой разные и в то же время похожие! Мама очень любила его, наверное. Когда отец умер, она несколько дней ничего не ела, молча лежала в постели, отвернувшись к стене, не разговаривала… Саша тихонько вздохнула. И вдруг ей ясно представилась картина: она с отцом вступает в спор с художниками и разбивает их по всем статьям. Мама всегда преклонялась перед своими художниками, прямо дышать без них не могла. Вечно они о чем-то спорили, шумно и бестолково. Отец иногда тоже спорил, но тихо, по-деловому. С художниками он обменивался лишь короткими фразами: «проходите, пожалуйста» или «на улице дождь — подождите, а то вымокнете». А тут бы они с отцом вместе: «держитесь, товарищи живописцы!» В последнем номере областной газеты Саша прочла статью о Берегове, которого художники постоянно ругали. В газете писали, что «осенняя выставка работ Берегова привлекла внимание широкой общественности» и что Берегову присвоено звание заслуженного деятеля искусств. Мамины друзья болтали, а Берегов молчал и работал… Значит, он был прав. Какой он, интересно, этот Берегов? Молодой или старый, строгий или любит пошутить?.. Саше показалось, что он чем-то должен быть похож на Львова. Наверное, такой же деловой, занятый, не любит пустых разговоров. Жаль, что она так и не познакомилась с Береговым. Послать бы ему поздравление. Или лучше приехать и вручить ему огромный букет белых астр. Он смутится сначала, а потом скажет что-нибудь неожиданное, умное, хорошее… И запомнит ее. И как-нибудь пришлет ей на память картину — зимний этюд. Снег. Теплый, чистый… Мысли Саши путались: она уже спала. А за окном стыла синяя ночь. И лишь на окраине поселка в одном единственном окне желтела керосиновая лампа.

СКУЧНО

Когда изо дня в день человек делает одно и то же, у него вырабатывается привычка. Как доказано мировой наукой и подтверждено практикой, привычки бывают полезные и вредные. Иногда человек сам видит вредность или бесполезность приобретенной привычки, хочет избавиться от нее, порой злится на себя, раздражается на окружающих, но ничего не может поделать.

Виктор любил по вечерам прогуливаться по центральной улице: на ней обычно собирались его друзья, однокурсники, знакомые. Было приятно встретиться с ними, обменяться новостями, посплетничать, послушать свежий анекдот, выпить в компании кружку пива. Это вошло в его кровь, стало привычкой. И теперь сразу по приезде из командировок он торопился на улицу, проходил мимо знакомых мест, вспоминал старых друзей и… не встречал никого. Все разъехались. Последнее время его злило бесцельное хождение, но ничего поделать с собой он не мог.

Сегодня весь день шел снег. Вечером на улицы, залитые огнем витрин и реклам, высыпал чуть ли не весь город, но ни одного знакомого лица. Люди шли: одни — не торопясь, другие — спешили куда-то, одни шли молча, другие о чем-то спорили, смеялись или просто шли обнявшись. У всех была какая-то своя, заветная цель. А у Виктора никакой цели не было — просто он отдавал дань привычке. Пройдя два раза по улице и так никого и не встретив, он остановился у ресторана, поднял глаза вверх — в больших окнах на тюлевых занавесках шевелились тени. Он поднялся по цементным ступеням и открыл дверь. В вестибюле отряхнул снег с пальто и шляпы, решительно сунул их гардеробщику, прошел в зал. Первый раз Виктор зашел в ресторан один, и ему показалось, что все сидящие за столиками обратили на это внимание. Он слегка поежился и сел в первое же свободное кресло. Появился официант и замер у столика, даже глаза остекленели. Бегло просмотрев меню, Виктор заказал ужин.

— Водочки или винца?

Виктор не хотел пить, но поспешно ответил:

— Да, да, бутылку красного, что там у вас получше?

— Бери «Айгешат», — тут только Виктор заметил подсевшего за столик парня: черный костюм, снежно-белая рубашка, кольцо на руке. Парень заказал то же, что и Виктор.

— Одиночки за круглым столом собрались, — весело проговорил парень, — закурим же трубку мира.

Он протянул Виктору хрустнувшую целлофаном пачку сигарет. Глаза парня, круглые, чуть навыкате, смотрели добродушно, даже ласково. Познакомились.

— Давид, можешь звать короче — Додом.

— Сельхозник? — кивнул на значок Виктор.

— Агроном согласно прописке в дипломе, а ты — инженер?

— Инженер, верно, угадал.

— Коллеги, значит? Вижу — ты такой же инженер, как я агроном. Мило, очень мило, — как-то слишком радостно, по-актерски наигранно подхватил Дод.

— Я действительно инженер, — не понял Виктор и нахмурился.

Пронзительно завыла труба, загрохотал барабан — началась вечерняя программа. Виктор покосился на эстраду — только музыки еще не хватало.

— Да я вот о чем. Нас готовили куда? В село. А мы где? Здесь. Ясно? — объяснял Дод. — Да ты не хмурься, есть и хуже, я вон все же при заводском подсобном хозяйстве числюсь, а один мой кореш — тот, знаешь, магазином «Цветы» заведует! Ох, и ловкач! Виртуоз!

— Привет, Дод Ваныч! — ему угодливо поклонился проскользнувший по залу толстый, пухлый мужчина с блестящим розовым «глобусом» на плечах. — Как жизнь, друже?

— Ничего, дышим, — И Додик вновь обратился к Виктору: — Хороший парень, умеет жить.

— Как — умеет?

— Как? — изумился Додик. — Весело живет. Это я сегодня один случайно забрел перекусить — в десять у меня, брат, серьезное свидание с одной деткой, ох и девочка — сила!

Он сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой, жадно, глубоко затянулся. Виктор, прикуривая, неприятно поморщился — от зажигалки пахло бензином. «Что это со мной творится, — думал Виктор, — все меня раздражает».

— У моей девочки сильнейший папахен — только что приехал с Севера, привез вагон грош! Вот где заработать можно, — продолжал Додик. — Север, Клондайк!

— Ну и езжай, что тебе мешает?

— Э, це все не по мне — у меня натура поэтическая — пустыня меня убьет. С юных лет привык к городскому образу жизни. Знаешь, был я как-то все лето в совхозе, не мог вырваться. А когда приехал — не поверишь! — увидел автомат для газированной воды — простая вроде штука, а чуть не заплакал…

Додик опрокинул рюмку и сразу же налил себе другую. Его круглые глаза улыбались, на лице сияла довольная улыбка. Виктора раздражал собеседник, его чуть приблатненный говорок и блаженное, самодовольное выражение сального, розового лица. Виктор старался не смотреть на него, но желание поспорить победило: он поднял голову и уперся взглядом в его глаза.

— Значит, любишь наш городок, или свою девчонку, или ты любишь гроши ее отца? Или все вместе?

Додик моргнул, затем опять заулыбался.

— Конечно, Москва или Питер лучше…

— Ты не крути, скажи прямо: сбежал из совхоза, да?

— Эко ты, старик, режешь без ножа. Пусть будет: сбежал. Но я свое отработал — два года почти, без малого. И знаешь где? В совхозе «Степной». Новый, все только устанавливалось, утрясалось.

«Степной»?! Интересно. Такой парень, такой «лоб» ушел, а Саша теперь там… Видно, ей действительно несладко. Не пишет. А говорили — совхоз один из лучших, все там гладко, все тихо, мирно. Не совхоз, а рай на земле.

Додик взглянул на часы.

— Что, старик, загрустил? Плюй на все — береги свое здоровье. Все это мелочи жизни. А девчонка моя — честно сказать — золото. Влип я, верно, окончательно и бесповоротно.

Додик снова ласково улыбнулся, и Виктор остыл. Чего он придирается к парию? Какое дело ему до других? Виктор поднял рюмку и выпил.

— За любовь, — налил вторую и выпил. — А мне, брат, не везет… И город наш надоел и все кругом — скучно. Уехать бы, действительно, куда-нибудь, на Север, что ли?

— Брось тоску, брось печаль! Заходи ко мне — познакомлю… — Додик достал аккуратный блокнотик в серебристом переплете, вырвал листок и быстро что-то написал.

— Возьми мой адрес, заходи запросто — в любое время. — И Додик сунул листок Виктору в карман.

— У меня, старик, есть тоже любовь… И знаешь где?

Виктор разлил остаток вина из своей бутылки в обе рюмки. Додик внимательно смотрел круглыми повлажневшими глазами. Компанейский парень. Виктор еще раз подумал, что зря придрался к нему. Зря.

— Уехала моя любовь в твой «Степной»…

— Да ну? Давно? При мне вроде никого из новых специалистов не присылали.

— Недавно. Механик она. И уже с людьми не сработалась, в управление письмо пришло.

— Э, значит скоро вернется, не грусти. А письмо — хорошо, можно использовать, — Додик пригнулся, зашептал, — история повторяется. По секрету скажу, да и дело прошлое: в свое время я сам на себя три анонимных письма написал, а одно организовал — попросил человека. К сигналам сейчас ой как прислушиваются! — Додик широко улыбнулся, откинулся и крикнул:

— Официант, горючее кончилось, повторите!

— Она на такое не пойдет, — раздумчиво сказал Виктор. — Она идейная и упрямая…

— Ха, тем легче ее оттуда убрать! Чудак, у нас правду любят на словах да когда она сладкая. А иначе, как говорят, вам удачи не видать! Выживут, не волнуйся. Как миленькая прибежит!

Выпили еще и еще. Разговор стал метаться из стороны в сторону. И только после того, как поспорили о том, хороша или плоха последняя картина Джузеппе де Сантиса, и перешли к обсуждению гипотез о существовании жизни на других планетах, Додик взглянул на часы и схватился за голову:

— Опоздал! Скорее счет, пожалуйста!

Через пять минут новый знакомый сел в такси и, помахав рукой, исчез. Виктор же решил идти домой пешком.

В голове шумело. Легче от вина не стало, скорее, наоборот, на душе лег какой-то осадок. На улицах было свежо — снег крахмально хрустел под ногами, сырой воздух холодил лицо. Виктор шел, распахнув пальто. Иногда натыкался на прохожих. У вокзала он встретил дружинников — они внимательно оглядели его. Один сказал негромко:

— Ничего, сам дойдет.

Другой кивнул вслед Виктору:

— Домой иди, парень, спать пора!

Виктор улыбнулся: какая забота! А, может, ему идти домой не хочется?

Проходя мимо Сашиного дома, Виктор остановился: света в окнах не было. Виктор отогнул рукав пальто и взглянул на часы — было всего лишь десять минут одиннадцатого. Наверное, матери нет дома. А жаль, сейчас Виктору очень хотелось бы с ней поговорить, да и узнать про Сашу — что-то давно от нее нет писем… Забралась черт знает в какую глушь и молчит! Виктор почувствовал, что раздраженность, разъедавшая его сегодня с самого утра и немного схлынувшая вечером, — опять поднялась и, чтобы успокоить себя, он с силой ударил кулаком по кирпичной стене.

— Ну и скука! Не могу я, не могу больше! — Виктор прижался щекой к холодной стене. — Не хочу ходить на работу, шутить и притворяться… Не хочу ждать будущего — пусть ждут другие. Я — хочу сейчас жить! Я, черт возьми, талантливее многих, кого я знаю, но какие-то Василии Василичи сидят надо мной. Распоряжаются мною. Я же должен доказывать им — кто и что я? Слушать их и ждать? Чего? Чтобы через десять лет состариться и издать пару никому не нужных учебников? Затем, в лучшем случае, протяну еще десяток лет и издохну, как сотни и тысячи других. Через год обо мне никто и не вспомнит. Ради чего же жить?!

Глаза защипало. Судорога сжала горло. Но вместо жалости к себе, Виктор вдруг, увидя себя как бы со стороны, почувствовал, что он лжет. Несчастненький, непризнанный, скучающий. Ах, пожалейте, утешьте меня! Забыл, что около тебя нет Сашеньки? На нее, возможно, такое кривляние произвело бы впечатление. Эх, актер без зрителя. Разнюнился. Перед собой хоть не притворяйся.

Виктор скрипнул зубами. Воспитание воли, большие цели, расчеты! Выпил бутылку красного, и все полетело к чертям собачьим?! Нет, нельзя распускаться! Он сильно ударил кулаком в стену. Боль в руке приятно отрезвляла. Вот так! Еще! Виктор с силой замахнулся, но не ударил. Взглянул вверх — на черные провалы окон:

— Ничего, Сашок, милая моя праведница. Мы еще повоюем!

Он запахнул пальто и быстро пошел, почти побежал. Взлетел на свой «скворечник». Хлопнул замок. В комнате гремело радио. Он подбежал и выдернул вилку. Торопясь, обрывая пуговицы, снял пальто. Повесил на вешалку. Но пальто сорвалось. Он вновь повесил, и оно опять сорвалось. Тогда он пнул его и выругался. Сел за стол, нажал кнопку настольной лампы. На столе валялись журналы, стоял пятнистый от пальцев графин, полупустая банка с абрикосовым вареньем. Варенье было от мамы, она часто присылала посылки. В посылках было варенье, яблоки или сухой кремнистый урюк — в зависимости от времени года. Мама, видимо, все еще считала его маленьким…

— «И скучно, и грустно, и некому руку подать», — запел Виктор, но тут же оборвал себя, быстро поднялся и подошел к телефону.

Телефон. Как он забыл о нем?! На стене висел табель-календарь, весь исписанный телефонными номерами. Среди них был номер Ирины — как-то, помнится, в прошлый раз, в театре, — она сказала ему свой телефон. Виктор снял трубку — набрал номер. В трубке послышался какой-то шорох.

— Алло! Можно Ирину?

— Ирину? — переспросил мужской голос. — А зачем она вам?

— Зачем?.. — Вот этого Виктор и сам не знал.

— Мне нужно Ирину, но если вам трудно…

— Нет — не трудно, но ее нет дома. А кто ее спрашивает? Что ей…

Виктор с силой бросил трубку на рычаг. Больше звонить было некому.

А ГДЕ ТВОЯ ТЕНЬ?

— Сорок шестой не выйдет из мастерской до лета, я за него спокоен. — Репейников ткнул пальцем на разобранный в углу дизельный трактор. Синеватые детали тускло поблескивали на верстаке.

— Спокойствия вам не занимать, — Львов закурил сигарету и морщина на переносице обозначилась резче. — В чем дело, из-за чего задержка? Где трактористы?

— Да на нем же, Вадим Петрович, один Петька Власов, да и то, видно, на ферму к своей любви поехал, чего тут — железки караулить, что ли?! Я здесь и один покараулю, — Трофимыч был явно настроен пессимистически. Львов стоял, пиная ногой грязные прокладки, набросанные в углу, и молчал. Трофимыч пожевал губами и продолжал:

— А дизель до лета простоит, будьте уверены! Рама у него негодная, наш контролер-механик, — он сделал на слове «механик» ударение, — товарищ Воронова ее забраковала, а новую, сами знаете, достать трудно…

Львов повернулся и увидел Сашу у соседнего трактора. Трактористы о чем-то спорили с ней, она не соглашалась.

— Александра Семеновна! — позвал инженер и, когда Саша подошла, спросил:

— Так рама негодная? Совсем?

Саше показалось, что в вопросе Львова прозвучали нотки сомнения.

— Если вы не верите… — начала она горячо, но, увидев равнодушное и самоуверенное лицо заведующего, который стоял позади Львова и казался здесь гостем, закончила холодно и, как могла, равнодушно (что ей, больше всех надо?):

— Раму мы проверили несколько раз, и вместе с Федором Трофимычем…

— А что я? Я ж не контролер, — улыбнулся Репейников. — Только раньше мы и на таких работали, машина — она свое вытерпит.

— Раньше? Раньше в лаптях ходили, — не удержалась Саша. — Не о том вы говорите.

Что-то новое послышалось Львову в этой короткой реплике, и его еще более удивило то, что в ответ на такую, можно сказать, дерзкую фразу, Репейников не ответил ни словом, только отвел взгляд в сторону.

Львов внимательно посмотрел на Сашу. За последнее время она похудела, кожа на лице чуть потемнела, глаза, казалось, стали еще больше и красивее. Вадим Петрович вдруг почувствовал, что мысли его плывут куда-то в сторону. Ему почему-то захотелось увидеть Сашу не в телогрейке, а в платье и туфельках. И не здесь, в дымчатом сумраке мастерских, а где-нибудь в залитом светом зале, праздничной, веселой… Инженер вздохнул и спросил:

— А вы знаете, Воронова, что по прогнозу заведующего из-за негодной рамы этот трактор не выйдет отсюда до лета?

— Почему? — удивленно приподняла бровь Саша.

— Все потому, что рам новых у нас нет, — отеческим тоном произнес Трофимыч. — Нет, и не предвидится.

— Ну, нет и не надо. — Саша поправила волосы. Трофимыч улыбнулся: вот, мол, потолкуйте с такой, но Львов смотрел строго, и улыбка на лице заведующего погасла:

— У вас, Воронова, есть идея?

— Какая тут идея! Раму надо ремонтировать.

— Сказать легко, — пожал плечами Репейников, — покороблены направляющие, попробуйте их выпрямить в наших условиях!

— Условия! — иронически начала Саша, но Львов быстро перебил ее:

— А что, Трофимыч, может, вправду выправим? — Львов тронул Репейникова за плечо: — Распорядитесь отнести раму в кузницу, попытаем.

— Разве что попытать, — как-то сразу согласился Репейников. Львов незаметно для него заговорщицки подмигнул Саше. Он будто сбросил маску, и она увидела мальчишку, ей даже показалось: еще минута — и Львов начнет петь или читать стихи, как тогда, в тот вечер… И Саша невольно подмигнула инженеру в ответ. Львов удивленно изломал левую бровь. Саша слегка покраснела и отвернулась.

Репейников неуклюже протиснулся между машинами. Проходя мимо открытой двери в нормировочную, крикнул:

— Цибуля! Разыщи мне Власова с сорок шестого, чтобы сей минут был здесь!

— Как с запчастями на сегодня? — спросил Львов у Саши, стараясь не сознаваться себе в том, что вопрос задан просто из-за желания подольше побыть с ней.

— Как и вчера, — удивленно ответила Саша. — Подшипников «2712» нет, оси катков надо ремонтировать: будем варить. Ну, сами знаете, чего же спрашиваете?

И они улыбнулись друг другу. Львов, оказывается, хитрый человек, недаром его так Трофимыч слушается…

— А вот ветоши до сих пор нет, я вынуждена буду жаловаться на вас, товарищ главный инженер…

— Завтра будет.

— Смотрите!

— Смотрю.

— Не на меня.

Львов вдруг отчего-то покраснел, смущенно потеребил замок куртки, расстегнул и вновь застегнул «молнию».

— Идемте в кузницу.

Но Саша не двинулась с места. Когда инженер расстегивал «молнию», ее неприятно поразила рубашка: мятая, прямо-таки жеваная. Саша знала, что Львов квартирует у секретарши Нюры. В большом доме — два бобыля. Что ж, у них утюга нет погладить рубашку?

— Удивительно… — начала было она.

— А что же удивительно? — Львов сломал сигарету, нервно швырнул ее в угол.

— А то, что главный инженер забыл, что курить, бросать окурки и вообще сорить в мастерских нельзя!

Саша поправила берет, улыбнулась:

— Так идемте же!

Это было сказано с чисто львовской интонацией. Львов хотел было улыбнуться или обидеться, но нахмурился и, как мог серьезнее, бросил:

— Да, да, пора делом заниматься, товарищ механик.

В кузнице с рамой провозились часа два. И все же выправили. Тракторист Власов, молодой, худенький паренек, не успевший еще износить форму училища механизации, приехал к самому концу. Он виновато потоптался около кузнецов, затем взял кувалду — эх, матушка! — и стал помогать. Против ремонта он не возражал, даже сказал преувеличенно радостно:

— Рама лучше новой получилась. Я ей еще пару косынок для крепости приварю, и мы им тогда покажем!

Кому «им» — осталось неизвестным. Когда наконец Саша проверила плоскости и, довольная, похлопала по теплой гладкой поверхности, Львов сказал:

— Вот и не надо лета ждать: погрелись в кузнице — и рама готова!

Репейников скептически улыбнулся:

— На прошлогоднем далеко не уедешь!

— Посмотрим, — возразила Саша. — Будущее покажет.

К вечеру Львов решил съездить в поле, проверить, как подвозится солома к скотобазам. Щепаковская «Победа» была свободна, и он решил уехать на ней. Аккумулятор «сел» — пришлось заводить двигатель рукояткой. Как только мотор затарахтел, и Львов открыл дверцу, подошел Лозовой.

— Что-то ты желтый сегодня, — сказал Лозовой, протягивая руку.

— Чуткость проявляешь? — невесело улыбнулся Львов.

— Да, по штату положено, — Лозовой сузил глаза, — нервный ты стал, что ли?

— Ремонт раскачиваем, будешь желтым, даже синим и фиолетовым…

Они улыбнулись друг другу. Львов сел за руль. Лозовой крикнул вслед:

— Будешь на второй ферме, скажи, что я приеду вечеро-ом!

У березняка Львов включил радио, остановил «Победу». Снега на косогоре не было, холодная росная трава пахла горечью. Внизу, у оврага, краснела тронутая заморозком рябина.

Москва передавала концерт Зыкиной. Глубокий, грудной, до боли родной русский голос сжимал сердце. Львов вышел из машины. Огляделся вокруг. Далеко виднелась чуть всхолмленная желтая степь. Лишь кое-где на черной пашне лежали неровные полосы снега. И над всей этой необъятной ширью висело потеплевшее, совсем летнее небо.

Голос певицы взвился вверх, замер. Песня кончилась.

«Вот прислали же механика», — неожиданно всплыли в памяти слова Трофимыча. Эх, Трофимыч, заскорузлый ты человек! «Прислали» — так только о вещах говорить можно…

Львов взялся за рычаг. «Победа» медленно поползла по раскисшей дороге вниз, в степь.

…Когда Львов вернулся в контору, в ней уже никого не было. Он открыл кабинет и сел за стол. Снял кепку, пригладил влажные волосы, устало вытянул ноги. Не торопясь вынул сигареты, ударил по пачке большим пальцем и ловко, губами, поймал вылетевшую сигарету.

Затем приподнял стекло, сдвинул листок с графиком и вынул фотографию. Солнечное заснеженное поле. Двое лыжников: он, Львов, поправляет крепление, а рядом улыбающаяся девушка в пестром свитере шутливо подгоняет его палкой. На обороте с угла на угол надпись: «Вавке от его Ирины — не останавливайся в пути!»

Львов вглядывался в уже полустершиеся буквы. Прошлое, недавнее и уже такое далекое, что не верилось, будто все это когда-то было, рисовалось в отрывочных, разрозненных картинах. А ведь прошло-то всего каких-то три года…

Ирина работала в институтской библиотеке и часто по просьбе Львова подбирала ему книги. Ее скоро заинтересовал молчаливый чернявый студент, вечно куда-то спешащий, вечно занятый, но находивший время проглатывать за два-три вечера всего Брюсова или двухтомник Блока. Однажды они разговорились, и Ирина пригласила его на литературный вечер. После этого они стали встречаться почти ежедневно. Ирина быстро оценила Вадима — все его плюсы и минусы. Львов был отнесен ею к типу мужчин, которые не избалованы жизнью, могут довольствоваться малым, способны к самопожертвованию ради любимой женщины. Таких можно легко держать около себя, распоряжаться ими. «Всю жизнь человек ищет свою тень, свое второе я. Если находит — значит, он счастлив», — любила повторять Ирина вычитанные где-то слова.

Они поженились ранней весной, перед защитой диплома. Весна была жаркой, снег в городе сошел за несколько дней, и лишь из степи по вечерам тянуло талой свежестью. При распределении из всего выпуска одного Львова оставили при кафедре. Он сознавал, что это было несправедливо — чем он лучше остальных? Карьера научного работника не привлекала его. Да и жить с Ириной пришлось в доме ее отца — профессора, у которого Львов учился, — это казалось Львову унизительным, тем более, что в институте часто подчеркивали его близость к профессору и порой недвусмысленно намекали, что женитьба его — просто ловкий ход. Львов старался не обращать на пересуды внимания. Он с Ириной — это главное, а что и кто говорит — пусть себе говорят. Ему нет до них дела, и его пусть тоже оставят в покое.

Первое время они жили весело, не пропускали ни одного фильма, концерта, бала. Львов, появляясь с Ириной, чувствовал, как на нее все обращают внимание, ловил на себе завистливые взгляды. Он вел себя, как мальчишка. По вечерам лазил в городской парк, ломал сирень и приносил Ирине огромные букеты. Они искали «счастье» — цветы с пятью лепестками. Как тогда было все просто и легко — счастье приходило, лишь стоило найти пять лиловых лепестков!

…Львов сидел, упершись подбородком в ладони. В срезанном до половины поршне, служившим пепельницей, топорщились окурки.

…Но так продолжалось недолго. Наступили дни, о которых не хотелось вспоминать, которые Львов навсегда старался выкинуть из своей памяти.

…Он спрятал фотографию под стекло, прикрыл графиком. В кабинете стало совсем темно, но свет зажигать не хотелось. От сигарет во рту было сухо, хотелось пить.

…Он старался реже бывать дома, избегал мучительных выяснений отношений. Но столкновения уже нельзя было избежать. Ссора вспыхнула из-за пустяка: он до полночи задержался в лаборатории.

Целый месяц он провел, как во сне. Ходил в кино сразу на два-три сеанса, проводил время на пляже, выбирая безлюдные места. Старался избегать знакомых, забросил работу. Он пытался забыть Ирину, но постоянно думал о ней. И чем больше проходило времени, тем более нелепым казался ему их разрыв.

Был тихий летний вечер, когда около своего дома он встретил Ирину. Она ждала его. От нее пахло парикмахерской. Она крикнула. Подняла руку, как бы защищаясь от его потемневшего взгляда. Пригласила в летнее кафе. Заказали мороженое и шампанское.

— Плачу я, — пошутила она, не понимая, что слова ее больно укололи Вадима, — ведь он без работы. Что ей нужно от него? Неужели пришла мириться?

Вечерело. Кафе наполнялось народом. За их столик садились и уходили, толкались, спрашивали:

— За вами кто-нибудь занимал? Вы скоро уходите?

Львову была неприятна эта душная, надоедливая суета, но он продолжал сидеть. Мороженое в его блюдечке таяло, превращаясь в жидкую кашицу. По синей скользкой пластмассе столика ползла муха. Она улетала, вновь прилетала и настойчиво подбиралась к мороженому. Ирина молчала, и ее молчание давило Львова, но первым заговорить он не мог. Ирина сидела, положив красную сумочку в виде сердца на колени, и водила пальцем по краю стола. Палец был тонкий, красивый, с аккуратно подрезанным розовым ноготком. Она заметила, что Львов смотрит на ее руку и подняла глаза: они постепенно темнели и, наконец, превратились в черные, несчастные. Ему стало жаль ее. Он притронулся к ее руке. Рука дрогнула, но осталась на месте.

— Ты хотела мне что-то сказать… Иринка?

— Вава, не сердись, дорогой. Я пришла к тебе… — Она мило улыбнулась и — ударила: — Мне нужен развод, я выхожу замуж…

Он почувствовал себя летящим куда-то, выброшенным за борт, ненужным. Глупо спросил:

— За кого же? — но тут же спохватился. — Что ж, мешать не буду.

— Вот и хорошо, я знала, что ты милый! — Ирина встала из-за столика. — Я уже подала заявление, ты не беспокойся, расходы возьмет на себя папа. А ты не нашел еще свою тень? — кокетливо спросила она, и Львов внезапно ясно увидел, какие же они чужие!..

Он уехал в совхоз. Как сказал тогда матери: разобраться. Если бы можно было разобраться в жизни, в любви… А об Ирине надо просто забыть. Но забыть, оказывается, не очень-то просто…

— Трудно одному, — вслух подумал Львов. Ему неожиданно вспомнился Маяковский: «Трудно одному — один не воин… — Львов повысил голос. — Один, даже если очень важный, не поднимет простое пятивершковое бревно…»

В дверь осторожно постучали. Львов прислушался: стук повторился. Кого еще несет так поздно? Львов встал, включил свет и распахнул дверь. На пороге стояла Саша.

— Вы одни? А мне послышалось…

— Что случилось, Воронова?

— Разве к главному инженеру можно приходить только по особым случаям?

— Конечно, только так, — Львов пытался смягчить тон: — Только… если взорвется паровой котел.

— Или в мастерских заработает, наконец, вентиляция, — подхватила Саша. — А я пришла наниматься в ваше конструкторское бюро. Примете? — Она смотрела на него снизу вверх, стараясь поймать его взгляд. — Я хорошо черчу, честное комсомольское.

Львов, как ни старался, не смог сдержать улыбки:

— С великим удовольствием, пожалуйста, буду очень рад…

Саша прошла, сняла пальто. В коротком, ярко-красном платье она казалась взрослой. Львов отметил машинально, что платье ей очень идет. В кабинете сразу стало как-то празднично, светло. Будто зажгли нарядную новогоднюю елку. Даже запахло хвоей — тонко, ласково.

Львов усадил Сашу за чертежный стол, дал ей несколько листков.

— Вот будете с черновиков чертить на этот лист, а я займусь описанием. Разделение труда. Специализация, так сказать.

Молча поработали полчаса. Первая неловкость прошла, но они не глядели друг на друга. Казалось, оба были поглощены только работой.

«Прислали мне механика, — вертелась одна и та же фраза в голове Львова, — механика, механика…»

Он никак не мог сосредоточиться и в сотый раз чертил на листке одни и те же формулы. Неожиданно Львову захотелось бросить все, сесть на стол, крикнуть «Слушайте!» и рассказать все о себе, о чем он мечтал и мечтает, любил и любит, ненавидел и ненавидит…

Чтобы зажить будущим, надо подвести черту под прошлым. Отрезать, высказаться. Но тут же одернул себя — кому нужна твоя биография?! Да и сумеешь ли ты рассказать о себе все правдиво, без прикрас? Если честно: конечно, нет. В особенности здесь и сейчас. Поневоле будешь рисоваться, а ведь это противно. Нет, лучше молчать… Но молчать было неудобно.

— Так, проверим ваши чертежные способности, — сказал Львов и подошел к Саше.

От ее волос нежно пахло хвоей. «Лесная сказка» или… Черт знает, что за духи! Спросить? И Львов спросил, но другое:

— Это еще что такое? — он показал на место, где было изображено сальниковое уплотнение. — У меня же не так…

— Я думаю — так лучше, — щеки Саши порозовели. — Проще.

Львов задумался, наморщил лоб. Видимо, он устал сегодня. И может, не столько от дел, сколько от разных мыслей. А когда Львов уставал, он раздражался и становился насмешливым, злым. Львов попытался сдержаться, но тут же язвительно начал:

— Ах, вы, оказывается, думаете? Как легко и просто: сел, задумался, открыл! Может, вы всю конструкцию переделаете? Садитесь, я уступлю вам место! Прошу!

Саша покраснела. Ей был непонятен этот переход в настроении инженера. Но раздумывать не было времени, и она так же раздраженно, как и он, бросила в ответ:

— Что вы на меня обрушились! Я же добровольно пришла и думала, что моя помощь не только в копировальной работе…

— Ничего, думайте, — с иронией начал Львов, но тут же оборвал себя: — Поверьте, я не хотел вас обидеть, но… давайте не будем самовольничать?

Саша не ответила. Минут десять прошло в молчании. Вдруг она заметила, что инженер думает совсем о другом: рука его чертила какие-то завитушки, карандаш ломался…

— Что ж, я пойду, поздно. — Саша встала и направилась к двери. — Видимо, я не доставила вам того удовольствия, о котором вы говорили. — Она не торопясь надела пальто. Львов сидел над исчерченным вдоль и поперек листком, не поднимая головы. Казалось, он не слышал ее.

— До свидания. — Саша взялась за дверную холодную ручку. Отворила дверь. И тут только Львов очнулся. Поднял голову. Встал. Подошел к ней и взял за локоть. Саша удивленно подняла брови, резко высвободилась. Хлопнула дверь. И тишина вновь растеклась в комнате. Львов хотел крикнуть, но слов, таких слов, чтобы удержать Сашу, у него не нашлось. Он будто потерял голос. Вздохнул глубоко. Раз, второй, третий. Постоял перед дверью, затем повернулся и подошел к столу. Взял пачку — но сигареты кончились. Смял ее и, открыв форточку, выбросил. Снаружи в лицо ему ударил свежий по-весеннему воздух. Снег таял. Пахло прелым листом так пряно и остро, что сводило скулы. Зима отступила, погуляв неделю, и казалось — вновь наступает весна.

ЗАДАЧИ РЕШАЮТ НЕ ТОЛЬКО В ШКОЛЕ

Самый чистый и светлый цех — токарный. Саша любила заходить сюда — цех напоминал ей учебные мастерские. Ей хотелось самой встать за станок и выточить какую-нибудь деталь. По станочной практике Саша имела отличную оценку, она бы показала, что и она кое-что умеет делать… Отметив наряды у токарей, Саша прошла в медницкую. У верстака стоял Львов и подгонял изогнутый хобот вытяжной трубы, которую снизу поддерживал медник Вася Калатозов.

— Воздух теперь будет, как в сосновом бору! — сказал Калатозов Саше и перешел на шепот: — Все же мы доняли начальство — само на стену полезло. Критика — она всегда в пользу.

Вася намекал на недавний разговор со Львовым, когда он вместе с Сашей атаковал инженера: в медницкую нужна была новая вытяжная труба, ибо старая давно вышла из строя и в помещении постоянно плавал ядовитый дым. Тогда Саша заявила: если через неделю не будет вентиляции, она запретит работать в медницкой. А Калатозов намекнул, что надо бы поставить вопрос о технике безопасности и охране труда на бюро. Вася недавно был избран секретарем комсомольской организации совхоза, уже успел два раза побывать на различных заседаниях в райкоме, где говорили о том, что надо «развивать инициативу», «находить проблемные вопросы и решать их на местах». Месяц назад в совхозе проездом был инструктор обкома, маленькая толстушка с сердитыми огромными темными, как чернила, глазами. Она всех вежливо называла на вы, здоровалась за руку. Уезжая, она тоже сказала Васе об инициативе, упрекнула за образовавшуюся задолженность по членским взносам и посоветовала Васе «задуматься над его обликом». Под последним она понимала: комсорг должен завоевать авторитет, быть строгим, чутким, требовательным, следить за выражениями, искать к каждому свой подход, не хлопать своих комсомольцев по плечу. Труднее всего было — следить за выражениями. Прежде чем сказать что-либо, он перебирал в уме несколько вариантов, старался находить наиболее «культурные» слова и нанизывал их на основную мысль так, что произнесенная фраза получалась ветвистой, как карагач. Вася долго блуждал в закоулках деепричастных оборотов и придаточных предложений и мог запутать любой ясный вопрос. Кроме этого, он старался говорить намеками: так, он думал, собеседнику легче самому сделать для себя нужный вывод. Вот и сейчас Калатозов пустился в такие словесные витийства о пользе улучшения санитарно-гигиенических условий труда, что Саше стало казаться: это не Вася говорит, а жужжит новый вентилятор. Жж… ж… Даже глаза начали слипаться.

— Кстати, товарищ Воронова, — Калатозов повысил голос, — я, принимая от своего предшественника, Генки, то есть, я хочу сказать, Геннадия Беляева, ведомости, обнаружил, что у двух наших комсомольцев, занимающих руководящие посты в совхозном производстве, образовалась большая задолженность по взносам.

Саша было раскрыла рот: она ведь недавно встала на учет, сегодня же заплатит. Но Калатозов продолжал:

— И знаете, очень был удивлен. У товарища Львова не уплачено за два месяца! А он у нас главный инженер. С него пример другие должны брать. На бюро, что ли, его вызвать, а? Как посоветуете?

Калатозов улыбался и моргал в сторону инженера. Но Львов молча возился с трубой. Будто не слышал. Саша кивнула заговорщицки Калатозову и громко сказала:

— Проработать, конечно, надо бы. Только я все же думаю, что сначала лучше с ним поговорить, что называется, по душам. Оттает человек и поймет…

— Разве что действительно по душам? — Вася задумчиво почесал затылок. — Но будет ли слушать, авторитета еще…

— Конечно, будет, — улыбнулась Саша. Ей вспомнился вечер. Тот, когда Львов ей читал стихи. — Только ты без авторитета, а начистоту. Поймет!

— Вы думаете? — все еще сомневался Калатозов.

— Иногда, в свободное время, — ответила Саша и перевела взгляд кверху, туда, где гремел ключом инженер.

Львов, наконец, закрепил трубу и спрыгнул. Руки и нос у него были пятнистые от сажи. Инженер поправил запотевшие очки, вымазав еще и скулы. Шагнул Саше навстречу. Но она поспешно выскочила за дверь: смеяться над главным инженером не положено, да еще в присутствии подчиненных… Львов вышел за ней и дотронулся до локтя.

— Вы извините меня, я был немного груб вчера, когда…

— Надо поступать так, чтобы потом не извиняться.

— Слушаюсь. Значит, вы не сердитесь?

— Сержусь.

— А улыбаетесь почему? Ничего смешного не вижу.

— Нате, посмотрите. — Саша достала зеркальце и подала Львову. Пока он вытирал лицо — она была уже в другом конце мастерских.

Возле злополучного сорок шестого дизеля стояли Власов и Репейников, оба держали по оси и ругались. Саша, подходя к ним, все еще улыбалась, вспоминая смущенный вид Львова. По мере ее приближения из разговора Власова и Трофимыча стали исчезать крепкие выражения, а без них заведующий обычно терялся и терпел поражение. Репейников с неудовольствием покосился на Сашу. Власов протянул ей ось.

— Полюбуйтесь, товарищ контролер. Разве это качество? Вы же человек справедливый — смотрите: будто волки глодали.

На поверхности оси чернели раковины. Саша посмотрела на Репейникова, тот отвел взгляд.

— Я же говорила, Федор Трофимыч, чтобы без моей проверки оси со сварки токарям не давать. Сварка плохая, люди работали, точили. А сейчас, что же, вновь на сварку?

— Я тут ни при чем, вы сами следите. Потом знаете, что сварщик у нас того…

— Что — «того»?

— Зеленый еще, не специалист.

— А вы поучили бы.

— Ну, товарищ механик, меня ничему не учили, — не выдержал Репейников, — да-с, сам выучился, без нянек!

— И все-все уже знаете? — лукаво спросила Саша. Власов с любопытством воззрился на покрасневшее сальное лицо заведующего. Но Репейников, почувствовав в вопросе какой-то скрытый подвох, уклончиво бросил:

— Ну, все — не все… Век живи, век учись.

— Значит, вы даже сейчас учитесь? — улыбнулась Саша. — Так почему же сварщик… Но Репейников прервал ее:

— К вашему сведению, я уже вышел из пионерского возраста. Учитесь сами и учите сами, а мы — как-нибудь уж дотянем…

Репейников пнул ось ногой и повернулся — эта девчонка раздражала его. «Конечно, — размышлял Репейников, — каждый человек сначала хочет показать себя, но этой, видно, все мало. И откуда такие беспокойные берутся, будто им премии дают или ордена навешивают?! Все вокруг нее вертятся. «Справедливый человек!» А я, значит, несправедливый? Хорошо на чужой шее авторитет зарабатывать…»

Саша вместе с Власовым отнесла оси сварщику. Среди извивающихся проводов, на грязном, засаленном табурете, сидел Стручков и с хрустом ел соленый огурец. Рядом валялась газета с крошками хлеба.

— Как, Коля, осваиваешь?

— На все руки от скуки!

— Николай, оси надо наварить снова.

— Кладите, место есть — пусть лежат.

— Это срочно.

— Ха, срочно! Что, сеять начали? Так пусть трактор идет, я и на ходу могу. Нарядик только надо бы… Как всем.

Власов взглянул на Сашу и незаметно для Кольки щелкнул себя по шее. Саша удивленно подняла брови: впервые она видела Стручкова пьяным. В углу, у трансформатора, валялась пустая бутылка. Власов проследил ее взгляд и скривился.

— Гуляешь, Коля?

— А тебе что за дело? Иди, рисуй наряд, только — красивый.

— Наряда не будет. Такая сварка — стопроцентный брак, — отрезала Саша и подошла ближе. Стручков улыбнулся миролюбиво, но твердо произнес:

— И сварки не будет.

Власов плюнул и пошел к дверям. Саша чувствовала, как от Кольки противно пахнет водкой.

— Скажите Федору Трофимычу, что сварщик пьян и работать не может.

Власов бросил в дверях:

— Да они вместе и пили, что ему говорить…

Двери хлопнули. Саша стояла ошеломленная. Стручков не выдержал молчания.

— Чего смотришь? Выпил, ну и что? Не за рулем ведь…

Саша молчала. Она стояла, опустив руки и оцепенев, понимая, что нужно сказать что-то и уйти, но не могла. В то же время где-то в глубине души поднималась ненужная, не к месту появившаяся жалость к Кольке. Он сидел сгорбившись, из-под промасленной, отливающей сталью телогрейки, виднелась мятая, грязная рубашка.

— Чего молчишь? Ну, выпил и что? Поработала бы сама в этой конуре, на холоде. Сам же, дурак, вызвался сюда, энтузиаст несчастный. Вот один сиди и отдувайся. Даже электродов нет. Сам рублю проволоку и мажу мелом. Вчера выставил сушиться, а корова нашего Трофимыча подошла и весь мел слизала, а кто платить будет? С коровы не спросишь… Вас много, начальников, а я один.

Действительно, Стручков сейчас был единственным сварщиком в мастерских. Второй сварщик был в отпуске, уехал на Украину к родителям и вызвать его было нельзя. Удалить Кольку с работы формально она не имела права, но оставлять на работе пьяного… Саша подошла к щитку и выключила рубильник.

— Ты чего это? Чего командуешь?! — в голосе Стручкова появились тревожные нотки. — Буду я варить и без ваших нарядов, ладно! Ради тебя, — Колька взял маску и электрододержатель, подошел к рубильнику. Саша отстранила его рукой.

— Чего толкаешься, не мешай работать!

— Иди домой, Николай. И что это на тебя вдруг нашло?

Стручков вдруг разозлился. Бросил маску и держатель, повернулся, задев Сашу плечом, и вышел. На полу лежали оси, бандажи для катков, валы, вдоль стены стояли, просыхая, электроды. Что творится со Стручковым? К Маше он давно не заходил, и она о нем не вспоминает. По работе все у него, в основном, шло хорошо… Дверь хлопнула, впустив Репейникова и Львова. Рябое лицо заведующего было красно от холода, на подбородке, между рыжеватой щетиной, черными точками въелась сажа.

— Воронова, куда отпустили Стручкова? — Львов снял перчатку и протер запотевшие очки.

— Домой.

Репейников развел руками. Львов искоса взглянул на него и поморщился.

— Воронова, вы должны знать, что рабочими распоряжается заведующий, подменять его вы не можете. Объясните, зачем вы это сделали? — Львов смотрел строго, но в глазах его теплилась улыбка.

— Стручков работать не мог. И заведующий знает — почему, — Саша взглянула на Репейникова в упор, тот потупился.

Саша не сводила взгляда с Репейникова. Заведующий стоял, глядя в землю. Если бы он сказал что-нибудь или даже просто посмотрел в ее сторону — Саша выложила бы здесь всю правду, и ему наверняка бы досталось, что называется, «по первое число». Но тот стоял обмякший, потупившийся, молчаливый и, как ей, Саше, показалось, виноватый. И она пояснила:

— Стручков заболел.

Трофимыч резко поднял голову и, скользнув взглядом по Саше, удивленно посмотрел на Львова. Инженер хотел было еще что-то спросить, но сдержался. Подошел к печке. Потрогал ее и только после этого обратился к Репейникову:

— Что же будем делать? Объявим выходной день? Задача…

Репейников пожал плечами. Все молчали. Саше казалось, что в этом молчании был укор в ее сторону, ведь это она отстранила сварщика и тем самым составила задачу, которую приходилось решать другим, тогда как по совести решать ее должна была бы она сама, Саша. Она поправила на шее шарфик и взглянула на Львова. Вадим Петрович стоял, опершись на стеллаж. Несмотря на его раздраженный вид, он казался Саше каким-то необычно тихим и покорным. Репейников стоял рядом и спокойно смотрел на руку инженера, крутящую сигарету. Видимо, Львов был очень и очень рассержен, но старался сдерживаться и потому, может, молчал. Молчал и не уходил. Саша подошла к нему совсем близко — так, что ей стали видны все скрепки «молнии» на куртке.

— Вадим Петрович, разрешите мне… Я варить умею.

— Щи или борщ? — Репейников улыбнулся.

Саша, не ответив, включила рубильник, взяла маску, держатель, пододвинула ось, и яркая дуга зашипела, разбрызгивая синеватые искры. Львов сдвинул кепку на затылок и хлопнул Репейникова по плечу.

— Идем, старина. Я уж по собственному опыту знаю, когда Воронова берется за что-либо, ей мешать нельзя, — любит самостоятельность.

Ясно: это был укол за вчерашний вечер, когда она хотела отстоять свое самостоятельное решение в конструкции сальника контрольного прибора, и не нашла ничего лучшего, как обидеться и уйти, хлопнув дверью. Внешне Саша ничем не высказала своего отношения к прозрачной колкости инженера, понятной им одним. Пусть говорит, что хочет.

Львов еще раз потрогал печку и, проходя вслед за Репейниковым к выходу, с силой отбросил ногой бутылку. Но и на это Саша не обратила внимания: надо же человеку как-то разрядить накопившееся раздражение?! Спустя пять минут в дверь просунулся Власов и бросил у печки дрова. Поленья рассыпались, образовав фигуру, похожую на те, что специально складывают при игре в городки. Саша клала шов к шву, время от времени снимая маску и проверяя свою работу. Швы шли ровные, аккуратные, без раковин. Власов облил поленья соляркой и поджег. Затем постоял молча у верстака, взял первую наваренную ось, осмотрел ее и понес к выходу.

— Как качество? — не удержалась Саша, она знала, что ось наварена хорошо, ей даже захотелось запеть от радости. Но петь нельзя, как и нельзя хвастаться. Учили ее сварке? Учили и ничего тут особенного нет…

— Ничего вроде, — скупо ответил Власов, но эта скупая похвала была признанием. Она знала, что работы много, что варить надо до вечера, а ночью будут с непривычки болеть глаза, но отступать уже нельзя. Оставшись одна, Саша тихо запела:

Держись, механик,

Крепись, механик,

Ты солнцу и ветру брат!..

Это была их песня, техникумовская — героическая, с ней они шли на экзамен. В печке пылали дрова. Комната стала теснее и уютнее. Заходили рабочие. Брали готовые детали, приносили новые. В перерывах Саша подписывала наряды, стараясь писать разборчиво, дрожали пальцы. Перед глазами прыгали оранжевые пятна. Все приняли, как должное, что контролер работает за сварщика — значит, Саша была для всех своя, их товарищ. Просто вступил в действие закон взаимной выручки, человеческий закон товарищества.

К вечеру пришел Стручков. Он потоптался у дверей, убрал газету, выбросил бутылку и сел на корточках у стены. Саша старалась не замечать его.

— Эх, как гадко получилось… Понимаешь, обмыли тут одну шабашку. Знаешь, контролер, ты молодец… Ты не думай, я же понимаю… А трудно тебе учиться было?

Колька бросал фразы отрывисто, нервно теребя свою видавшую виды фуражку.

— Нет, не трудно. А что?

— Да думка у меня запала: планирую этим летом учиться поехать. Примут меня в техникум, а? Я девять классов имею, но… Давай-ка, я сам!

Стручков взял, почти вырвал у нее из рук электрододержатель. И Саша сразу почувствовала усталость. Подошла к печке и, сняв рукавицы, стала греть руки.

— Подготовишься, сдашь, в случае чего, я помогу.

Стручков не ответил, только искры стали сыпаться из-под электрода яростным густым снопом. В дверях появился Львов.

— А… выздоровел?

— Угу.

— Прошло все, или…

— Да, у него все прошло, — сказала за Кольку Саша. — Правда, Николай?

Стручков ответил, не поднимая головы:

— Все, Вадим Петрович, точка.

— Каяться мы все умеем. Звание рабочего позоришь, думаешь, если за тебя всю смену Воронова работала, то с тебя — как с гуся вода…

— Вы мне мораль не читайте. Лучше накажите или еще как…

Саша впервые увидела, как Стручков смущается — уши его быстро краснели и, казалось, даже увеличивались в объеме — горели двумя ярко-красными фонарями.

— Хорошо: получишь завтра выговор в приказе, строгий выговор.

— Так первый же раз!

— Не в этом дело, первый или последний. Еще вот и материал я на тебя передам в товарищеский суд, пусть с тобой рабочие поговорят! — Львов резко повернулся, тронул за рукав Сашу, и они вместе вышли из сварочной.

— Зачем же так строго, Вадим Петрович? — спросила Саша. — Ведь он мог и работать, это я его с работы сняла. Жалко парня. Что с ним вдруг приключилось…

Инженер вынул из кармана ее зеркальце.

— Возьмите, Александра Семеновна. Ваша очередь, любуйтесь.

Она взглянула в зеркало: на нее смотрело измазанное круглое девичье лицо, из-под платка выбились волосы.

— Эх вы, растрепа, а не механик. Вот влеплю вместо Стручкова вам выговор — за небрежное отношение к своей внешности. Кстати, вам жалко Стручкова. Так запомните: людей жалеть не надо, надо просто хорошо к ним относиться. Ну, чутко, что ли, по-человечески. На это вы намекали утром? Чутко, хорошо, но требовательно. А некоторых чрезмерной жалостью только испортить можно. Будут притворяться бедненькими да плевами пожимать вместо работы. Бездельников у нас и так много: если бы все так работали… ну, как ты (он сказал «ты»?) — коммунизм был бы сегодня. А Стручков, конечно, парень хороший. И о суде это я так сказал, для острастки.

В окно светило бледное сырое солнце. Светлые зайчики прыгали вокруг. Саша взяла зеркальце и нечаянно навела луч на лицо инженера. Вадим Петрович смешно, по-мальчишески, зажмурился, и оба они рассмеялись.

— Скоро ноябрь, механик, попразднуем?

Саша неожиданно для себя взяла инженера за локоть. Так, как вчера — Львов.

— Отпустите меня седьмого домой?

Львов нахмурился: видимо, просьба ему чем-то не понравилась.

— Нет, — сухо отрезал он. — Хотя, впрочем, я сам, наверное, поеду на эти дни в город. Довезу вас.

Львов резко повернулся и зашагал к выходу. Хрипло проревел гудок. В его голосе были тревожные нотки. Недаром Стручков говорил, что таким гудком можно только возвещать о воздушной тревоге.

«У МЕНЯ ЗАВТРА ПРАЗДНИК…»

Город приветливо распахивался настежь. Солнце смеялось, тысячами улыбок выглядывало из окон. Дома, свежепокрашенные к празднику, казались воздушными. И все вокруг дышало теплотой. По тротуарам плыла радуга нарядных прохожих. Въехали в переулок. Львов нажал на тормоз. Саша выпрыгнула из машины. Сирень у ворот роняла красно-фиолетовые листья.

— Зайдете к нам, Вадим Петрович?

Львов снял очки, и глаза его сделались беспомощными, детскими.

— В таком виде? — он покачал головой. — Когда-нибудь в другой раз…

Саша остановилась. Всю дорогу Львов был возбужден, рассказывал смешные истории из студенческой жизни, читал стихи. А тут вдруг как-то замкнулся, посерьезнел и только в близоруких глазах с расширенными точками зрачков угадывалась улыбка. Львов взялся за рычаг скоростей:

— Давайте встретимся сегодня? В восемь? У арки, что против Центрального сквера?

Похоже, что эти слова вырвались неожиданно для него самого. Саше казалось, что в голосе Львова прозвучали умоляющие нотки. Это ее удивило и обрадовало — теперь ты не инженер, а просто Вадим… даже не Петрович. Сказал и отвернулся, поправляя ключ зажигания. Саша еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Она отошла к воротам и лишь оттуда крикнула:

— Хорошо, приду, если… — но шум сорвавшегося с места газика заглушил остальные слова. Львов услышал то, что хотел услышать. Саша успела сказать лишь то, что ей хотелось ответить. А остальное… остальное никому не нужно — ни ему, ни ей. Саша шла, легко перепрыгивая через лужи и считала их: одна, две, три, четыре…

В коридоре пахло жареным луком и пылью. Войдя в комнату, Саша поняла: мать не ждала ее. Она сидела в халате перед мольбертом и писала, наверное, в сотый раз копию с шишкинского «Утро в сосновом бору». Вокруг лежали кисти, тюбики с краской, измазанные тряпки, похожие на осенние листья.

— Сашенька? Приехала! С каким же поездом? — Мать быстро встала навстречу.

Сашу удивило: какое значение имеет, с каким поездом она приехала?!

— Я, мама, на машине, — ответила она и мельком заглянула в зеркало: ой, какая довольная рожица!

— Да, да, хорошо, — рассеянно ответила мать. Саша повернулась и заметила, как она быстро убрала со стола пепельницу с окурками: значит, в доме был мужчина. Мать встревоженно посмотрела ей в глаза, и Саша увидела: глаза матери сегодня особенно похожи на ее глаза — такие же большие, серые и немного наивные. Саша ответила безразличным взглядом, и мать успокоилась, повеселела:

— Есть что покушать, мам?

— Конечно, Сашенька, сейчас. Ох, я со своей рассеянностью! — мать засуетилась, собирая завтрак. И хотя Саша предполагала, что ей по приезде в родной дом только и придется делать, что рассказывать о своей новой жизни, — разговор не клеился. Она вяло съела бутерброд, запила его теплым чаем, и завтрак показался ей не таким вкусным, как у себя, в совхозе. Саша походила по комнатам и почувствовала, что ей скучно, что окружающие ее знакомые с детства вещи не трогают ее, а раздражают. Мать села за стол и принялась вставлять в рамки акварельные этюды — в конце года готовилась областная выставка.

«Как это на свете бывает: художник — это же человек особенный, душевный, чуткий, а мама — замкнутая? — думала Саша. — Вроде и не рада моему приезду… Я так долго не была дома. Хотя, может, это мне так кажется, а для нее время летит быстрее?»

К Центральному скверу Саша шла медленно, но все же пришла раньше восьми. Белая арка резко отделяла оранжевое небо от темно-синего асфальта. Деревья стояли обнаженные, и только боярышник пламенел багровыми узорчатыми листьями. На самой большой клумбе у фонтана доцветало несколько белых астр. В бассейне валялись опавшие листья, в лужице грязной воды плавали окурки и обертки конфет. Саша медленно обошла вокруг фонтана и вышла к арке. Вечерело.

«Зачем я пришла? — подумала Саша. — А вдруг он не придет?»

И тут же поймала себя на мысли, что ей хочется, чтобы Вадим Петрович непременно пришел и как можно скорее.

— Саша, — прозвучал знакомый голос, и она, вздрогнув, обернулась: перед ней стоял Львов, свежевыбритый, пахнущий духами, в начищенных до солнечного блеска узконосых ботинках. Он улыбался, и Саша невольно улыбнулась в ответ.

— Так какова наша программа?

Саша развела руками, прищурилась лукаво:

— Вы главный инженер — вы и решайте!

— Здесь я просто… человек. — Львов достал сигареты, но, повертев пачку в руках, спрятал обратно в карман. — В кино пойти, да билетов сейчас не достанешь. Будем рассуждать логично: в театре скучно, в ресторан ты не пойдешь…

Саша видела инженера таким впервые: он явно растерялся. Она отвела взгляд в сторону: всегда решает все с хода, пусть подумает. Здесь ему не совхоз, не мастерские…

— А, идем просто погуляем, а там что-нибудь само собой придумается.

— Как хотите.

— Идем! И я прошу тебя: называй меня на «ты». Неужели это так трудно?

Саша улыбнулась глазами и неожиданно для себя и Львова храбро взяла его под руку.

— Идем!

Львов внимательно взглянул в ее глаза.

— А знаешь, Саша, глаза у тебя какие-то особенные, они и серые, и в то же время голубые. Да, да, смотри — голубые! — Он искренне удивлялся, брови его стягивались к переносице, где всегда залегала упрямая морщинка. Саша шла молча и чувствовала, что инженер рассматривает ее как-то по-новому, не как раньше, в совхозе. Ей было немного неудобно от его пристального взгляда, но она молчала: то, что говорил Вадим Петрович, было интересно, ново. Хотя он просто рассказывал ей о событиях, связанных с тем или иным местом города, по улицам которого они сейчас шли вместе. Саша в душе удивлялась — оказывается, Львов, совхозный инженер, любил и знал город, пожалуй, лучше любого городского старожила. И ни одного слова о чем-либо, касающемся их отношений.

Саша знала, что она многим нравится. Еще в школе ей писали записки. В техникуме не один старшекурсник пытался проводить ее после танцев, а иногда и после занятий. Мальчики старались показать себя лучше остальных — солидными, умными. Вздыхали и острили, дрались и плакали, считали себя неотразимыми, а некоторые даже думали, что она их любит, и проявляли большую настойчивость, но все быстро получали отставку. Лишь Виктор был старым, испытанным другом…

Был? Да, был. Не пишет. Ни разу даже не зашел домой. Хоть спросил бы у мамы, как она: жива ли в своем совхозе? Вот бы встретить его сейчас. И не заметить. Гордо пройти мимо. Пусть думает, что хочет.

Они проходили через бульвар, гравий сочно хрустел под ногами. Оранжевые ветви яблонь, разноцветные скамейки… На одной из них было вырезано кем-то ее имя. Львов предложил:

— Посидим? Подышим городским озоном.

Они сели. Скамейка была старая, с потрескавшейся зеленой краской. Мимо спешили прохожие. Большинство со свертками в руках. Народ готовился к празднику. Прошел парень в зеленой шляпе, слегка покачиваясь, ухмыльнулся и помахал им ладошкой…

— А знаешь, Саша, — Львов поправил очки двумя пальцами, — у меня завтра праздник…

— У всех праздник, не только у вас.

— У тебя.

— У тебя…

— У меня еще и день рождения. Так что придется пить вдвойне. Ну, я шучу, конечно.

В начале аллеи остановилась парочка и, поцеловавшись, пошла дальше. Львову почему-то стало грустно. Обычно он встречал праздник и свой день рождения один, как-то так уж получалось… И сейчас он боялся, что все это — городской бульвар, сидящая рядом Саша — окажется непрочным сном, таким же, как наползающий в улицы вечерний сырой туман. Он посерьезнел:

— Я хотел бы все рассказать тебе… про себя.

Саша предостерегающе подняла руку. Покачала головой: не надо. Она не хотела слушать. И не потому, что ей было неинтересно узнать о Львове больше, чем она знала сейчас. Нет, она неожиданно для себя почувствовала, что боится. Чего? Она не могла бы сейчас сказать… Такой вечер необыкновенный, хрупкий: одно лишнее слово, маленький толчок — и он рассыплется.

— Не надо ничего говорить… Я знаю все, что мне надо знать, — тихо, задумчиво проговорила она. — Не сейчас…

Львову почудилось в ее словах безразличие. Он сразу замолк, погрустнел. И чем больше молчал, тем сильней в нем вскипало раздражение. Раздражение и злость. Злость на себя. На свое неумение, неуклюжесть. На глупое положение неудачливого кавалера. Мысли, одна нелепее другой, теснились в голове. Разболтался, захотелось пооткровенничать. Назначил свидание. У него, видите ли, день рождения. И посему он морозит девчонку на улице. Хотел объясниться, рассказать о себе. Смешно. Глупо.

Внезапно, как по команде, вдоль аллеи вспыхнула цепочка фонарей. От их белого, ослепляющего света сразу стало холодно и неуютно, как на пустой театральной сцене.

— Тебя, наверное, ждут? — с трудом разлепил он губы. — Я задержал тебя, извини…

Саша удивленно взглянула на инженера: что это с ним?

— Да, да, — продолжал Львов с едва скрываемой в голосе горечью, — приехала веселиться, а сама теряешь время со мной. — Чем дальше он говорил, тем все больше казался сам себе противным. — Прохладно стало, да и время уж…

— Да, вы… вы правы, — прервала его Саша. — И холодно, и время… До свидания.

Она быстро встала и пошла по аллее, все ускоряя шаги. В конце бульвара она почти бежала. Где-то тут должна быть троллейбусная остановка… Саша бежала и думала: догонит ее Львов или нет? У остановки она оглянулась: инженера не было. Из-за поворота выполз троллейбус, похожий на бабочку с обрезанными крыльями. Вместо крыльев — две тонкие жилки беспомощно цеплялись за паутину проводов.

«Подумаешь: «вы теряете время»… А все же зря я ушла, но и он… если надо — догнал бы», — думала Саша, стоя в троллейбусе. Какой-то мужчина с плоским маслянистым лицом в упор уставился на нее, и она еле дождалась своей остановки.

…В комнату Саша вошла недовольная всем на свете. Легла на диван. Матери дома не было. Наверное, в гостях где-нибудь. В комнате было тепло, темно и скучно.

Вдруг в дверь резко и громко постучали, и она отворилась. На пороге стоял Виктор. Черные глаза его улыбались.

— Сашок! С прибытием. Время, как видишь, работает на нас. Ну, вставай и марш со мной! — Виктор широко распахнул руки, как бы пытаясь заключить ее в объятия вместе с диваном. Он был в отличнейшем настроении, и это почему-то обидело Сашу. Она отвернулась к стене и, еле сдерживая беспричинные слезы, капризно прервала его:

— Ворвался, затарахтел. А у меня голова болит.

Виктор подсел к ней. Заглянул в лицо.

— Что за фокусы? А ну, Сашок, встать! Пойдем со мной и голову вылечим моментально. Идем, опаздываем… Тут недалеко знакомая компания собралась, старые друзья, будет ужасно весело…

* * *

Друзей было немного. Все были уже навеселе. Играл магнитофон. Бесконечная коричневая лента без отдыха и перерыва выдавала в прокуренную атмосферу комнаты один нервный твист за другим. Молодой парень, хозяин дома, представился, держа двумя пальцами галстук-бабочку:

— Додик, будущий народный артист.

Выпили штрафные. Затем еще и еще. Что-то сладкое и крепкое… Лампа, затененная шелковым абажуром, светила где-то далеко-далеко. Потанцевали. Затем еще выпили. Две девицы — Жанна, рыжая, с прической под Брижитт Бардо, и черная, цыганистая Вера — пили наравне с ребятами и вели себя довольно непринужденно. Вера называла вино «уральским кальвадосом» и, прижимаясь к Додику, громко шептала:

— Робби, позволь мне закусить поцелуем?

Додик, он же Робби, он же будущий народный артист, охотно позволял. Робби? Это из «Трех товарищей» Ремарка… Но героиню там звали не Верой, а Пат.

Потом все разбрелись по комнатам. Саша села в кресло, рядом примостился Виктор. Саша спросила:

— Почему Вера называет Додика «Робби», а он ее просто Верой?

— Это их дело, начитались Ремарка, да, видно, прочитали не все или просто перезабыли имена, — Виктор заглянул в ее серые с влажным блеском глаза: — Знаешь что? Последнее время я много передумал и, мне кажется, я люблю тебя.

Он мягко обнял Сашу за плечи. Она слегка отстранилась. Но он не убрал руку.

— Кажется?

— Не придирайся к словам. Люблю и все!

Саша впервые за вечер улыбнулась. Виктор потрепал ее волосы и придвинулся ближе. Внезапно запрокинул голову и стал целовать в сомкнутые горячие губы.

— Ты самая лучшая на свете, а сегодня особенная… Ты веришь, что я люблю тебя, Сашок, мой милый? — шептал он.

Саша прикрыла губы рукой и покачала головой.

— Я, кажется, пьяная?

— Хорошо, что ты приехала, прямо молодец! — Он опять потянулся к ней. Неожиданно перед ними появился Додик. Он покачивался, на лице блуждала пьяная улыбка. Глаза круглые, чуть навыкате, косили. К плечу его прицепился весь искрученный кусок магнитофонной ленты. Видно, из нее выжали все до предела.

— Уединились? Покинули нас? Ай-яй! Спели бы лучше нам, Сашок, что-нибудь древнерусское, деревенское, а? Эдакое, вроде:

Бедный зеленый горошек

Падал с опущенных плеч…

Додик игриво рассмеялся, шаркнул ножкой и исчез.

— Что он смеется? — Саша недоуменно огляделась вокруг.

— Просто пьян, скотина. Типичный стиляга и нуль в квадрате.

— Это же твой друг!

— Тем более дурак. — Виктор придвинулся к ней ближе. Саша отстранила Виктора рукой. В голове стучало. Хотелось почему-то плакать. Саша почувствовала, что в комнате душно. Встать бы и бежать отсюда на улицу, на свежий воздух… Ей вспомнился приезд, встреча со Львовым, которая так глупо оборвалась. Она взглянула на часы. Был первый час ночи.

— Поздно. Пора идти.

— Куда? Можешь остаться здесь, у Дода. У него места хватит. Или маму все боишься?

Саша не ответила. Она разыскала пальто, торопливо оделась. Виктор тоже оделся, что-то сказал друзьям, и они вышли на ночную улицу. Прохладная, влажная, вся в цветных пятнах, улица была пустынна. Виктор слегка обнял Сашу за плечи. Они шли молча. Почему-то Саше казалось, что Виктор куда-то торопится. Или это у нее ноги плохо передвигаются от вина? В подъезде старого темного здания он обнял ее. Стал неистово целовать в губы, щеки.

— Нет! Что ты делаешь?! — крикнула она и вдруг ударила Виктора по лицу. Он сразу же выпустил ее.

— Что ты кричишь? — голос его прервался. — Прости меня, я просто не сдержался. Я ведь так люблю тебя, а ты где-то там, в дурацком совхозе.

— Сам ты дурацкий, — еле сдерживая слезы, проговорила Саша. — «Прости», «извини»…

— Саш, ну поверь мне: я люблю тебя. Быть может, я первый раз знаю, чего я хочу? Первый раз говорю искренне. Тебе же трудно, я знаю. Давай бросим все, отрежем, оставайся дома. Ну зачем тебе этот никому не нужный патриотизм? Тратить себя, свои годы в глуши — все это для дураков. Сашок, любимый мой…

— Замолчи, что ты говоришь?! Перестань!

Виктор вдруг вспомнил про анонимку. Сказать? Нет, не стоит. Зачем расстраивать человека? Да она и не поверит. Святая простота. А надо бы открыть ей глаза. Нет, и так наговорил черт-те что! Люблю, а болтаю.

— Верно, я не то говорю, прости меня… — Виктор, оглянувшись кругом, встал на колени. Саша оттолкнула его и выскочила из подъезда. Дома напротив слегка качались. Прямо перед ней высился старый клен. Черные спутанные ветви его уходили в холодное ночное небо: казалось, дерево вырвали и поставили корнями вверх. Саша пошла вдоль пустынной улицы. Виктор вскочил, отряхнул колени и догнал ее. Он виновато заглядывал ей в лицо, жалко морщился.

В сквере, у фонтана, они остановились, Саша что-то искала при свете луны и, не найдя, печально улыбнулась.

— Что ты? — встревоженно спросил Виктор. — Не хочешь даже говорить со мной… — В его голосе звучали жалобные нотки. И хотя Саше и не стало его жалко, она все же ответила:

— Вечером здесь росло несколько астр, а сейчас их уже нет, кто-то сорвал…

В ее голосе Виктор уловил скрытую грусть и упрек. Кому? В чем? Он не понял. Больше Саша ничего не сказала, так они дошли до ее дома. В подъезде Виктор заговорил снова:

— Пойми, я готов на все ради тебя. Нельзя так легко отказываться от друга. Послушай меня. Мы живем в скоростной космический и сумасшедший век. Как в трамвае — все на ходу. Входят и выходят люди, и так легко потеряться, так просто не встретиться, не успеть…

— Поздно уже… Ночь. Я хочу спать.

Саша взбежала по лестнице.

— Я приду завтра, не уезжай! — крикнул Виктор.

— Как хочешь, — донеслось сверху. Хлопнула дверь. Щелкнул замок. И сразу установилась глухая, звенящая тишина.

В комнате было темно. Мать спала. Саша подошла к окну — чугунная ограда маслянисто поблескивала в лунном свете. Вдоль улицы быстро удалялась, перепрыгивая через лужи, темная фигура…

«Завтра уеду с первым же поездом, назло всем уеду», — решила Саша.

Ночной холодный и сырой воздух играл занавеской. Вдали яркими светлячками вспыхивали и гасли окна. За ними таились незнакомые люди. У каждого человека были свои заботы и радости, тревоги и мечты, свое горе и своя любовь. Каждый о чем-то думал… Может, где-то рядом у окна, тоже без света, сидела такая же Саша. Ведь среди тысячи тысяч людей должны же быть похожие… Ну, не внешне, так по судьбе? Вот бы встретиться… Но попробуй, отыщи! Это не совхоз, где каждого встречаешь на день по десять раз. А хоть и встречаешь, так разве все знаешь друг о друге?

Саша грустно улыбнулась, несколько раз с удовольствием вдохнула вкусный прохладный воздух. Он был густой и свежий, казалось, его можно было черпать в пригоршни и пить. Саша посмотрела вниз, на шевелящиеся по земле тени. Голова чуть кружилась. Саша чувствовала, что она все еще пьяна. И на душе стало противно и горько. Платье казалось тесным. Она разделась и, налив в ванну холодной воды, сидела в ней, пока зубы не стали выбивать дробь: тт… ттта… тттак… Так тебе и надо! Ты все хотела необыкновенного, а когда все оказалось обычно и просто, сразу раскисла. Эх, механик… А почему это: когда долго ждешь чего-то, то при встрече к радости всегда примешивается грусть?

МАШИНЫ И ЛЮДИ

Бензовоз резко затормозил у самых окон общежития.

Саша влетела в комнату и, быстро скинув пальто, принялась выкладывать на стол привезенные из города подарки. Маша неподвижно сидела на кровати и безучастно смотрела, как из сумки появлялись:

— Ириски «Золотой ключик» — это нам с тобой, Маша. Яблоки — это нам и Вальке (Валька — дочка кладовщика, трехлетняя кудрявая толстушка). Сигареты с фильтром — Кольке…

— Тебе он нравится? — вдруг спросила Маша. Глаза у Саши расширились.

— Кто?

— Ну, кто? Стручков! — Маша опустила голову, и уши ее вспыхнули. Саша бросила полупустую сумку и подсела к Маше.

— С чего ты взяла? Никто мне не нравится. И вообще я сюда работать приехала. — И Саша, невольно вздохнув, повторила: — Работать приехала, слышишь, чудачка? Ра-бо-тать.

— А мне говорили, что у вас любовь… По фермам-то вместе ездили. И всегда он тебя нахваливал, особенно последнее время…

Маша не удержалась, всхлипнула. Саша обняла ее.

— Какая глупость…

Так вот почему Маша последнее время сторонилась ее! Сказывалась больной, чтобы не идти вместе в клуб, а по вечерам сидела над книгой грустная и читала одну страницу целый час… Эх, Маша, да не нужен мне твой Колька! И никто мне не нужен! И никто мне не нравится. И не понравится. И любить никогда никого не буду…

— Машенька, выдумки все это. И любовь — выдумали, а если и есть где она, любовь эта, так от нее только одни неприятности.

— Когда я ему сказала, так он даже побледнел и обругал меня. Сказал, что ты, конечно, умнее и так себя бы не вела. Что ревность — пережиток капитализма. И что, — Маша горько всхлипнула, — что если любишь, значит, веришь. И… и наоборот…

— Наоборот? Интересно… И что дальше?

— В общем, поссорились мы здорово, и тогда он напился, — голос Маши задрожал. — А теперь Львов хочет его судить, а за что? Я, дура, виновата…

— Да никто судить не будет. Вот — честное комсомольское!

Маша подняла заплаканное лицо, Саша улыбнулась.

— Да брось ты! Честное-пречестное слово — первый раз слышу, чтобы Колька… Да ничего такого и близко не было! Ну, сейчас же вытри слезы и улыбнись. Выше голову!

Маша вытерла платочком глаза, повеселела.

— Не стоит, конечно… Давай чай пить, я без тебя здесь пирог испекла. Хороший, со смородиновым вареньем.

И они пили чай. И хотя Саша не любила смородиновое варенье — она ела пирог: ей хотелось сделать Маше что-нибудь приятное.

…Протяжно пропел гудок. Цибуля неторопливо принялся вытаскивать из ящика стола бланки, нормативы, чернильницу, счеты.

— А, контролер, с приездом! — встретил он Сашу. — Как праздник провели? А мы тут без вас после дежурства пропустили по махонькой — для промывки собственной, так сказать, системы питания.

— Цибуля у нас спец в отношении смазки, — улыбнулся ожидавший наряда токарь Василий Миногин.

— Да, не чета вам, «аристократам», — хитро прищурив коричневый глаз, отпарировал Цибуля. — Мы и коктейли пили. Знаете степной коктейль? Состав простой: обычный самогон и для вкуса пузырек одеколона «Светлана», пьешь — и дух захватывает.

— Нашел время контролера просвещать! — вошел Репейников. Он открыл ключом свой ящик и вынул пачку актов по приемке тракторов из ремонта. Они, непривычно белые, легли на пропитанный мазутом стол.

— Вот, подпиши, контролер. Наши, так сказать, итоги…

Саша просмотрела бланки. Вместе с актами на давно выпущенные машины было несколько актов на те, которые еще стояли в мастерских. Она подписала старые акты, а новые отложила.

— А что же эти? — нахмурившись, спросил Репейников. — Да ты не бойся, подписывай, сводку уже дали, а эти бумажки так, для проформы…

— Все тут для формы, — отозвался Миногин. — Как в торговле.

— Как это в торговле? — насторожился Репейников.

— Да так, — безразличным тоном продолжал Миногин, — знаешь, как акт там расшифровывают? Просто — по буковкам: Аккуратная Кража Товаров.

— Иди работай, взял наряд и иди, — Репейников повернулся к Саше, пододвинул ей бланки. — Мы здесь ничего не крадем и шутки шутить не будем…

Цибуля, уткнувшись в наряды, будто его здесь и нет, что-то чиркал карандашом и как бы для себя шептал:

— Нарядики, актики, бумажечки, авансики…

В словах Миногина и Цибули Саше почудилась какая-то ирония. В их, казалось бы, не относящихся к разговору об актах репликах сквозила скрытая неприязнь и осуждение, какой-то упрек. Авансики? Противное, скользкое слово. Цибуля готовит наряды на выписку аванса рабочим. Это ясно. А она? Она же сейчас подпишет «авансики» на машины. Но ведь многие из них не могли еще быть отремонтированными. Значит «авансики» подписать — это довершить настоящий подлог! Саша задумчиво вертела авторучку.

— Ну, давай, что ли? — Трофимыч, улыбаясь, пододвигал ей бланки. — Не робей!

Саша решительно покачала головой.

— Пойдемте посмотрим, что вы дали в сводку.

Трофимыч пожал плечами. Они вышли в сборочный цех, наполненный едким дымом, густым, как туман. От чернеющего силуэта дизеля отделились два тракториста.

— Ну его к черту, ваш трактор! — в сердцах рубанул один, хотел, видно, добавить что-нибудь покрепче, но, увидев Воронову, закончил спокойнее: — Дымит, как самовар, а не заводится…

— Холодный, вот и капризничает, — успокоил Репейников.

— Да, холодный! Насос работает, как тарантас, а регулировщиков к нему и калачом не заманишь. А в сводку дали и наряд закрыли. Вот и отцепись!.. А нам на этом тракторе хлеб зарабатывать, сельское хозяйство поднимать… С вами поднимешь!

Тракторист махнул рукой и исчез в голубом дыму. Опять призывно запел пускач и, взяв самую верхнюю ноту, сорвался на хрип, захлебнулся.

Второй тракторист молча укоризненно посмотрел на Сашу и, медленно повернувшись, тоже пошел к машине. Саша знала его. Его фамилия Сомов. У него старая мать и две сестренки-школьницы.

— Вот он ваш, «сводочный», — тихо сказала Саша.

— Ваш да ваш! — взорвался Репейников. — Он такой же мой, как и ваш! Пока вы в городе с инженером асфальт шлифовали, мы здесь план гнали! План!

— А вы на меня не кричите, товарищ заведующий!

— А я и не кричу, товарищ контролер, — у меня голос такой.

Около Репейникова и Саши остановились двое рабочих. Заведующий потрепал одного из них по плечу.

— Весь праздник бухали здесь, а выходит зря. Скажи, Потапыч, что легче: гулять или работать?

Потапыч улыбнулся миролюбиво, смолчал. Саша поняла, что если сейчас же сама не ответит Репейникову, если смолчит, — она навек будет считать себя размазней, девчонкой. Волнуясь, чувствуя противное головокружение, Саша отчаянно похлопала удивленного Потапыча по другому плечу.

— А вы, Потапыч, не молчите! Знаете, что в праздник работа не в работу — ведь знаете? Кто же виноват, что с начала ремонта дремали, а сейчас начали без красных чисел вкалывать?

— Приказ был директора, Щепака, — охотливо ответил Потапыч.

А второй, кажется, комбайнер с первого отделения, продолжил:

— Он, Щепак, приказал. Надо же ему рапортнуть! Поди, и в газету уж написали. Всегда так…

— Ну, хватит, идите работайте! — повысил голос Репейников. — Марш! Не вашего ума дело.

Рабочие переглянулись с Сашей. По всем трем лицам быстро, как солнечный зайчик, пробежала легкая улыбка.

— А у вас, Федор Трофимович, оказывается, прекрасный командирский бас, — не удержалась Саша. — Идем дальше?

Трофимыч, не сообразив быстро, куда отнести сказанное контролером — в свою пользу или нет, неопределенно хмыкнул и двинулся вслед за Сашей. Они остановились у трактора, который был почти собран, даже поставлена кабина и лишь на месте двигателя зияла дыра.

— Этот, двадцать первый, тоже включили?

— Включили, — буркнул заведующий, — и что?

— Да вы серьезно?

— Вполне. Шутить дома будем.

— А мотор где же? Актом прикроем? Маловат…

— Что-то заклинило поршня — сняли, сейчас в моторном, переделывают.

Подошел тракторист. Это был Мурзакаев, один из самых лучших в совхозе.

— Вот смотри, контролер, все быстрей, быстрей, а мотор нам таскать туда-сюда не сладко.

— Что же с мотором? — спросила Саша и подумала: «Не была несколько дней и уже выбилась из колеи».

— А что я, доктор?

— Идемте, посмотрим.

Зашли в моторное отделение. Саша заглянула в цилиндры, потрогала глянцевую от масла поверхность картера.

— Грязно, — выразил вслух ее мысли Мурзакаев.

Репейников зевнул.

— Чисто. Масло это, а не грязь. Собирайте живее, ребята, — обратился он к мотористам. — Время дорого.

— Нет, подождите, вымойте, как следует, установим причину задира, тогда и соберете, — возразила Саша.

Мотористы посмотрели на Репейникова. Тот пожал плечами. Эта привычка — пожимать плечами — начинала раздражать Сашу. Репейников наклонился к ней:

— Ну, поспорили, ладно. Ничего страшного. Идемте, мне акты надо инженеру сдавать…

— Идите…

— А подписать?

— Подписаны.

— Не все.

— Я считаю — все.

— Много на себя берете! Будете сами объясняться с начальством. — Трофимыч повернулся. Шея его налилась кровью и напоминала докторскую колбасу. Саша даже улыбнулась — так здорово похоже.

Она поговорила с мотористами, промерила коленчатый вал дизеля, который готовились укладывать в блок, забраковала его, зашла в медницкую. А в кузнице вновь столкнулась с заведующим.

— Идите к инженеру, — хмуро бросил он. — Объясняйтесь с ним сами.

…Саша вошла в кабинет без стука. Вадим Петрович сидел за столом. Куртка расстегнута, свежеотглаженная, накрахмаленная рубашка демонстративно сияет снежной белизной. Лицо чисто выбрито. Черные волосы гладко зачесаны назад. Львов поднялся, обошел стол и взял Сашу за холодные руки.

— Ну, здравствуй… Тебе холодно? — говорил он так, как будто они и не ссорились. Может, поэтому и она обратилась к инженеру на «ты».

— Нет, жарко! Смотри, что творится в мастерской — авральная горячка.

— Как на обычном заводе, — пошутил инженер. Он был доволен, что Саша, не вспоминая о городе, сразу приняла предложенный им тон. Что ж вспоминать прошлое?

— Хуже, в тысячу раз хуже, — взволнованно продолжала Саша, — мы издеваемся над людьми, заставляем их работать кое-как, мучаемся сами. Давно я хочу сказать, что…

— Погоди, не все сразу. Вот Трофимыч жаловался на тебя, что не подписываешь акты.

— Ты не хочешь выслушать меня. А я приехала сюда работать, а не…

— Ну, а я и не знал: зачем это, думаю… — начал инженер и осекся. Перед ним стояла новая, незнакомая Саша. Серые глаза потемнели, смотрели холодно, отчужденно.

— Я буду жаловаться директору, — бросила она с порога. — А вы можете продолжать — думать!

Вадим Петрович быстро поднялся, подошел к ней и взял за плечи.

— Ну, не сердись, разберемся спокойно…

Саша повернула к нему лицо. Оно было непривычно строгим. Даже злым. Губу закусила. На щечках ямочки. Львов не смог сдержать улыбки. Это еще больше разозлило ее.

— Пустите!

Саша стукнула дверью. Около косяка осыпался мел.

«Очень мило побеседовали», — подумал Львов. Подошел к столу. Потрогал злополучные акты. «И дернуло меня… Да, «приехала работать». Она права…»

Саша мелькнула по коридору, чуть не сбила с ног секретаршу и рванула дверь с выцветшей жестяной табличкой.

У Щепака сидел Репейников. Оба курили и о чем-то спорили. Саша раскрыла было рот, но заведующий опередил ее:

— Вот, пожалуйста! Скажите нам, уважаемый контролер, — вы серьезно решили остановить мастерские и сорвать нам программу?

— С чего вы взяли? — искренне удивилась Саша.

— На выходе дизель Плошкина, — обращаясь к директору, продолжал Трофимыч, — договорились оставить коленвал старый, а она его забраковала. Трактористы рады, конечно, — им новый давай, а где их, новых, напасешься? И вообще, Михаил Петрович, если мне не доверяют…

— Да погоди. Не так резко. Что с вами, Воронова? — строго произнес директор. — То акты не подписываете, то вмешиваетесь в распоряжения старших (он подчеркнул слово «старших»), тут вот и с валом…

— Да дело, видите, в том…

— Я понимаю, и дел у меня без этого хватает. Давайте вы уж там сами договоритесь между собой. Но чтобы не в ущерб делу. Учтите, у нас план. Мы — государственное предприятие и капризничать не имеем права.

— Я разъяснял ей, — поддакнул Репейников, — это она сама с самого начала лезет на конфликт, а я ни при чем. Я не заостряю.

— Ясно, ясно, — Щепак побарабанил пальцами по столу. — Поменьше надо нам говорильней заниматься, а побольше работать. Поймите, Воронова, мы здесь не играем в бирюльки, а даем план. Программа — наш закон. Время сейчас другое…

— Но акты липовые и подписывать их я не собираюсь.

— Вы слышите, Михаил Петрович, — выраженьица-то какие: «липовые»! — с ужасом сказал Репейников. — Вы слышите?!

— Хватит разговоров, идите, Воронова, и помогайте нам выполнять программу, — рубанул ребром ладони по столу, будто что-то отрезал, Щепак. — Что ж вы стоите? Идите. Или вы уже никому не подчиняетесь и теперь работаете по какой-то другой, своей программе?

— Я работаю, — Саша помедлила, перевела дыхание и сначала сбивчиво, но по мере того, как серьезнели и вытягивались лица Щепака и заведующего, продолжала все увереннее и спокойнее: — Я работаю… Да, я работаю по новой программе. Не по своей, а по нашей, общей для всех, программе, программе нашей партии. А в ней не записано о том, чтобы самих себя и государство обманывать, а говорится как раз наоборот!

— Она все знает, грамотная! — ядовито бросил Репейников. — Сейчас она нам политическую подкладочку пришьет, будьте спокойны.

— Что хотите, а очковтирательством заниматься меня вы не заставите! — Саша нашла нужное слово и, удивляясь своему спокойствию, почти с радостью повторила: — Очковтирательством заниматься не могу.

— А мы, значит, можем? — Щепак лихорадочно похлопал по карманам — нет папирос, оттолкнул протянутую заведующим пачку «Севера». — Научитесь сначала разбираться в технике, научитесь прежде подчиняться. Затем будете учить нас. Все, я кончил с вами говорить. Идите. И запомните: мне не нравится ваше поведение за последнее время.

— Если вам не нравится — это не значит всем.

— Я еще здесь директор, — Щепак встал.

— Да, но против совести я не…

— И-ди-те, — по слогам, багровея, произнес Щепак и, увидев на лице Репейникова довольную ухмылку, сорвался на крик: — Идите!

Раздался пронзительный звонок. Щепак покосился на телефон. Лакированная коробка не переставая звенела. Тогда он снял трубку. Рука крупно дрожала. Трубка скользила, и он прижал ее второй рукой.

— Ну, кто еще? — Щепак слушал и морщился. По-видимому, была плохая слышимость. Саша постояла и вышла. Что же делать? Идти к Лозовому, еще и ему жаловаться? А, не отступать же. Но Лозовой лежит дома. Простудился. Может, плюнуть на все… Что ей, больше всех надо?! Почему директор не понимает: ведь она же права! Мимо прошел Львов. Он был серьезен, как в первые дни.

— Подожди меня. Поговорить надо.

— Уже наговорилась, — Саше захотелось чем-то уколоть инженера: все вы здесь заодно. — Что, опять в утешение стихи читать будете? Хоть целую поэму! Всего «Евгения Онегина»! А подписывать липу я не буду!

Львов уже приоткрыл дверь директорского кабинета. Остановился, зачем-то похлопал по дверной ручке — будто испытывал на прочность. Нахмурился.

— Зачем же так, Саша? На всех…

— А, вот вы где, — как из-под земли появился Калатозов. — Александра Семеновна, сегодня у нас бюро. Ребята из моторного поднимают очень важный вопрос. Вы нужны. Вы слушаете?

— Вадим Петрович, жду тебя! — крикнули из кабинета.

— Идемте, Александра Семеновна, — торопил Калатозов, — надо подготовиться к бюро, посоветоваться. Да что это с вами? Идемте, расскажите…

— По душам? — чуть улыбнулась Саша. — Что ж, идем, будем решать «поднятый вопрос». Извините, товарищ главный инженер, встреча с Онегиным, как видите, не состоится.

Львов резко рванул дверь. Щепак ходил по кабинету.

— Вадим Петрович, сейчас звонили со станции. Надо срочно выслать машину. Кого-то несет к нам из области. Как всегда, кстати, — Щепак иронически прищурился. — Сердце чувствует — по ремонту. Так что наводите в мастерских порядок. Уладьте там с Вороновой.

— Плакала премия, — сокрушенно покачал головой Репейников. — Прислали бабу. Говорил я, хлебнем с ней горя — во! — И он провел рукой по горлу, вымазав его мазутом. — Заварилась кашка!

— А я считаю, что Воронова начинает входить во вкус работы, — проговорил Львов, — в мастерских же, верно, надо наводить порядок. Только не улаживать, а налаживать.

— Что это за намеки? — вскинулся Репейников. — Что у нас, беспорядки какие? Всем вдруг все разонравилось. Теперь девчонка будет учить нас! Кричит здесь, понимаешь, чуть не с кулаками на дирекцию… Я ли с ней не нянчился, она же на меня бросается. Чуть что — я один в ответе буду. Забыли все, как я в этой степи «фордзоны» на снегу ремонтировал? Стар стал, негоден. Так снимайте! Плакать не буду!

— Зря вы, Федор Трофимович, волнуетесь, — начал Львов и увидел, как Щепак сразу насторожился, — зря вы думаете, что вас забывают, не ценят и не понимают. Но в создавшейся ситуации правда на стороне Вороновой.

— Защищаете? — ехидно ухмыльнулся Репейников. — Признайтесь откровенно?

— Эге, и вам потребовалась откровенность, — весело и спокойно ответил Львов. — Помните химию, Федор Трофимович?

— Химию, к чему она нам? — поразился заведующий.

— Есть там понятия о лакмусовой бумаге. По ней проверяют — что за реактив получился при реакциях. Так вот, Воронова — самый настоящий лакмус. По ней можно каждому проверять себя: то ли он относится к кислоте, то ли к щелочи…

— Сейчас разговор не о химии, Вадим Петрович, — вмешался Щепак, — надо принять меры.

— Извините, я к слову. Хорошо, я распоряжусь насчет машины, — Львов повернулся. Он не любил словесных перепалок. О любом деле можно судить лишь по результатам, а не по словам. Только работа покажет, кто прав.

— М-да, — многозначительно протянул вслед инженеру Репейников, — действительно — «ситуация», а ездили-то они в город вместе, вдвоем. Я сразу раскусил этот «лампус»…

— Черт знает, покоя нет, все сумасшедшими сделались, — Щепак встал, подошел к окну.

— Из области едут. В передовые выскочили, — ворчал Репейников, — вот теперь покажут нам, почем бабка лук продавала. Из-за каких-то бумажек, из-за проклятых актов этих, из-за этой змеи! Пригрели на своей…

— Хватит митинговать, иди, — не оборачиваясь, устало произнес Щепак. — Оставь меня. Теперь уж болтовня не поможет.

Репейников буркнул что-то себе под нос и поднялся с дивана. Ржавые пружины вздохнули…

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

На стук никто не отозвался. Виктор дернул дверь, она легко отворилась. За столом сидела худенькая рыжеволосая девушка. Над лампочкой вместо абажура висела газета, и свет падал только на стол, оставляя всю остальную часть комнаты в тени. Девушка что-то писала: когда она обернулась, в ее руке блеснула авторучка.

— Простите, я хотел бы видеть…

— Сашеньку? А она спит. Пришла такая усталая, ни словечка не сказала и скорей спать… Да вы садитесь, — Маша вскочила и подала гостю стул. — Сейчас мы ее разбудим.

Виктор положил на стол шляпу и предостерегающе поднял руку. Тихонько подошел к кровати. Маша тем временем торопливо что-то убирала в шкаф, искоса, с любопытством поглядывая на Виктора. Он стоял и смотрел, как спокойно дышит Саша, как доверчиво приоткрыто одеяло на ее груди. Виктор тихонько кашлянул. Саша открыла глаза и какое-то мгновение ошеломленно глядела на Виктора, затем натянула одеяло до подбородка и воскликнула:

— Виктор?!

В голосе ее было что-то такое, отчего сердце его сжалось.

— Видишь, приехал. Я остановился у вашего Щепака — и сюда сразу. Поздно, правда, но я на секундочку. Можно?

— Отвернись, я встану.

Виктор отошел и сел за стол, положив руки на холодную клеенку. Перед ним лежали исписанные листки — Маша их быстро убрала, но все же он успел прочесть одну фразу: «конечно, я вела себя глупо». Саша села за стол и положила руки так же, как он.

— Вот я и приехал в твой совхоз, — повторил Виктор.

— Командировка?

Виктор кивнул. Он смотрел на Сашу — здесь она выглядела иначе, чем в городе: глаза строгие, темные, на лоб спадала густая прядка волос. Саша пыталась убрать ее назад, но прядка не слушалась и упрямо падала на лоб. Виктор покосился на Машу, та надевала пальто. Да, иногда люди догадливы…

— Ты куда? — спросила Саша.

«Да, люди догадливы. Иногда даже излишне…»

— Тут надо… — неопределенно ткнув рукой в сторону дверной ручки, бросила Маша и вышла.

— Значит, командировка. Это хорошо. Хорошо, что ты приехал и именно сегодня, — задумчиво, как бы про себя, произнесла Саша. — Это хорошо…

Виктор пригладил волосы. Придвинул свой стул ближе к ее стулу.

— И я очень рад, что ты… рада, — улыбнулся Виктор. — Рады, рада, рад — виноград. Я сюда ненадолго и почти что неофициально. Перед отъездом я был у твоей мамы, Сашок, и мы…

— Прошу, не называй меня больше так.

— Почему?

— Так.

— Ну, что ж, — глубокомысленно, с чуть заметной иронией произнес Виктор. — Тогда я умолкаю и передаю слово документам.

Он, подражая фокуснику, сделал в воздухе пас рукой и выхватил из пиджака листочек бумаги. Развернул и положил перед Сашей. После слова «приказ» на листке было напечатано:

«Перевести механика совхоза «Степной» Воронову А. С. в распоряжение Управления по семейным обстоятельствам».

— Это еще что за «обстоятельства»? — удивилась Саша. — Что-нибудь случилось? С мамой?!

— Ничего, жива, здорова. Эх ты, наивная девочка, ничего не понимаешь…

Он явно наслаждался ее недоумением и не мог скрыть улыбки — она так и растягивала его рот. Саша заметила, что при этом на щеках Виктора образовались небольшие морщины — это было ново.

— Может, все же объяснишь?

— А что тут объяснять. Мать у тебя одна, ты у матери тоже одна — логично? Логично. Вот я и использовал это обстоятельство. Кое-где поднажал, поплакал (ну это тебе не интересно) — и вот приказ. И не делай большие глаза, а то не выдержу и поцелую! Правда, здесь еще надо твой отъезд согласовать с начальством, но, я думаю, мы это сделаем в темпе и… айда в город, нечего здесь грязь месить. Пожила, помучилась и хватит.

— Значит, ты все уже сделал? Оперативно!

— Да уж такая работа у меня — оперативная, — Виктор взял приказ, бережно сложил его и спрятал в карман.

— Оперативная… — задумчиво повторила Саша. — Значит, учел все обстоятельства. А меня?

— Что — тебя? — Виктор вертел авторучку. Около пера в несколько слоев намотана лента, видимо, здесь была трещина. Саша отобрала ручку и, четко выговаривая по слогам каждое слово, произнесла:

— А меня вы спросили? Привез мне бумажку! Я ее что, вместо себя здесь людям брошу? А не учел ты, что это… это немножко подло?

— Что ты вскипятилась? Или тебя здесь уже оболванили совсем: кирзовые сапоги понравились?

— Сапоги! Кроме сапог — здесь еще и люди, к вашему сведению, есть, которые в них ходят. Да разве дело в сапогах?

Виктору вдруг сделалось смешно: он никак не мог поверить, что все, что говорит Саша, — во все это она верит. Неужели она хочет разыграть его? Или ее смущает, что он «областной начальник»? А Саша продолжала несколько тише, спокойнее:

— Ты, Виктор… просто избалованный, что ли? Ничего не видишь. Людей ты не видишь. Вот есть здесь парень, в кирзовых сапогах ходит. Писала я о нем — Стручков. Не помнишь? Конечно, где тебе. А вот сегодня мы с ним говорили, с ребятами говорили о важном деле… Тоже тебя оно, конечно, не интересует. Так вот, Стручков сказал замечательные слова — кирзовые, солдатские: «когда идешь в атаку — смотри только вперед и главное — не забывай товарищей, чувствуй их локоть».

— Очень мило! Браво! Но поверь, и я говорить могу, и не менее красиво. Но я приехал к тебе не как начальник, не как лицо официальное, а как…

— Ясно, у тебя несколько лиц! Спасибо за откровение, — насмешливо заметила Саша.

Виктор откинулся на стуле, сжал пальцами холодный край стола:

— Ну, зачем же так, Саша? С тобой невозможно стало говорить.

Он умел казаться обиженным. Таким страдальцем, знающим, что мучается за правое дело, таким бедненьким, что хочется подойти и погладить по головке, как ребенка. Саша взглянула ему в глаза. Он вежливо опустил веки.

— Не много ли ты взял на себя? — сказала она тихо.

Он не ответил. Сидел, прикрыв глаза, тихонько раскачиваясь. Зачем она упрекает его? Ведь он искренне желает ей лучшего… Лучшего ли? И — ей или себе?

— Ладно, не дуйся: это не в твоем репертуаре, — Саша встала. — Может, ты разденешься? Хочешь чаю?

Но Саша ошиблась, думая, что он обиделся. Просто он устал с дороги. Веки тяжелели, тело охватывала приятная, спокойная лень. Виктор с трудом проговорил:

— Не будем ссориться. Я со всем согласен. За все я «за». Идите в атаки, надо — и я пойду…

— Поставить чай?

— Атаки? Только надо знать свое место. Не верю я, что здесь надо идти в атаки, не верю, что ты должна здесь, именно здесь…

— Так ты разденешься?

— Именно здесь идти в атаку…

— Ну, завелся! Чай ты пить будешь?

— Чепуха. И вообще незаменимых людей нет. Все делается с выгодой. Все должно быть целе-со-об-раз-ным.

— Какое варенье любишь: смородиновое или вишневое? — Саша поставила чайник на плитку, щелкнула выключателем.

— Везде расчет, везде логика.

— Сними пальто, тепло у нас…

— Приказ подписан, и все разговоры ни к чему. Только меня подведешь…

— Я тебя ведь не просила, — Саша подошла к нему и затормошила за воротник пальто. — А ну, встать!

— Варенье я не люблю, устал чертовски, ничего неохота…

Виктор медленно поднялся, надел шляпу:

— Отложим чаепитие до лучших времен. Мне пора. Поздно, а то ваш Щепак еще поднимет тревогу да бросит весь совхоз на розыски.

Он подошел к двери. Повернулся. Порылся в карманах, вынул сигарету и показал ее Саше: можно? Она кивнула.

— Ну, счастливо, я пошел.

Он привалился плечом к косяку. Не уходил.

— Как знаешь. Видишь — какая я хозяйка!

Саша подошла к нему. Виктор приоткрыл дверь и выбросил начатую сигарету в коридор.

— Так, я пошел…

Он вдруг шагнул Саше навстречу и обнял ее. В углу защелкал крышкой чайник. Лицо Виктора приблизилось. Саша откинула голову и спокойно посмотрела ему в глаза:

— Чай кипит… До свиданья.

Виктор надвинул шляпу, перевел дыхание. Скорбно изогнул губы. Резко повернулся и вышел. У подъезда стояли двое — девушка и парень в телогрейке — и о чем-то горячо спорили. В черном небе висели звезды. И среди них — гигантский ярко-оранжевый апельсин. На разъезженной дороге в колеях вкусно похрустывал лед. За углом общежития Виктор споткнулся. «На правую — будет несчастье», — подумал он. Подойдя к дому Щепака, он споткнулся второй раз — левой ногой: «А теперь к счастью. Вроде одно другим компенсируется…» Проходя через двор, Виктор не заметил выбоины у крыльца, споткнулся и упал. В соседнем дворе залаяла собака. Виктор рассмеялся: «А теперь обеими ногами и носом — это уж неизвестно к чему — к счастью или несчастью». На крыльцо упала изломанная полоска света, и из открытой двери появился Щепак. Спросил с тревогой:

— Не ушиблись?

Собака залаяла громче. Виктор озорно крикнул в ночь:

— Дай, Джим, на счастье лапу мне!

Пропуская гостя в комнату, Щепак подозрительно принюхался, но спиртным от инженера не пахло…

ТОЛЬКО МЕЖДУ НАМИ

Утро выдалось морозным. Заснеженные крыши облиты ярко-красным светом восходящего солнца. Из труб в бледно-розовое небо поднимаются столбики сиреневого дыма. Окна домов расписаны причудливыми голубыми узорами. Бревенчатые стены, покрытые тонким слоем белого инея, казалось, звенят от холода.

Когда Львов поднимался по ступеням крыльца в контору, сапоги простучали по доскам так громко, будто крыльцо было железным. В коридоре очки сразу же запотели. Львов снял их и протер платком. Пахло углем: наверное, рано закрыли печи. Дверь, ведущая в приемную директора, резко отворилась, и Львов вздрогнул. Он плохо спал эту ночь, встал весь разбитый, в скверном настроении и решил перед работой прогуляться, но мороз заставил его поторопиться. Входя в контору, Львов был уверен, что пришел раньше Щепака, но директор, оказывается, уже был на месте.

— Зайди ко мне, — кивнул Щепак, и Львов машинально отметил, что директор начал всерьез курить: в левой руке Щепака дымилась сигарета.

— Не спится старому… — тихо пробурчал Львов, проходя вслед за Щепаком в кабинет и с неприязнью рассматривая толстые валики жира на директорской шее. В кабинете сидел черноволосый парень в коротком сером пальто. Над чуть вздернутой верхней губой чернела ленточка усов.

«А, значит, за этим гоняли машину, — подумал Львов, — где-то я его вроде видел… Кажется, из газеты». Львов сел на диван, снял кепку и стал тереть замерзшие уши.

— Львов! Вот он какой — Львов! — вскочил приезжий. — Ты меня не помнишь? Мы же учились вместе, я только на три года позже тебя…

Львов пожал протянутые ему узкие холодные пальцы.

— Товарищ Шатков из Управления — к нам в командировку, — представил приезжего Щепак.

— Значит, ты меня не помнишь, — продолжал Виктор, присаживаясь рядом со Львовым. — А я тебя хорошо: ты еще крутил с дочкой Бороздина, кажется, она работала тогда в библиотеке? Кстати, видел ее как-то — все так же хороша, занимается спортом и…

— Чем могу служить? — оборвав Виктора, обратился Львов к директору. Виктор почувствовал, что его слова чем-то неприятны Львову и закусил губу.

— Товарищ Шатков приехал к нам по поводу… — здесь Щепак сделал паузу и многозначительно посмотрел сначала на приезжего, затем перевел взгляд на Львова, — твоего прибора. — Он ткнул недокуренную сигарету в пепельницу и придавил окурок пальцем. — В Управлении чертежи рассмотрели, одобрили и, так сказать…

Виктор перехватил разговор:

— И поручили мне в темпе, быстренько кое-что здесь, на месте, уточнить. Будем запускать прибор в производство. Я уже, грешным делом, написал о твоем изобретении в газету. Читал?

— Нет, не приходилось, — как можно вежливее ответил Львов.

— Ну как же — в молодежной газете за вчерашнее число.

— За вчерашнее число мы еще не получали, — пояснил Щепак. Вадим Петрович, ты обскажи товарищу все, что нужно, покажи мастерские и прочее, а мне тут, извините, надо доклад подготовить — сегодня комсомолия собрание наметила. Так вы уж друг с другом. Коллеги все же и вообще.

Щепак пожевал губами, обратился к Виктору:

— А если ко мне какие еще вопросы будут — заходите.

И Щепак поспешил к выходу. После мучившего его ревматизма больше всего он не любил командированных. Пользы от них нет, одни хлопоты и расходы. Щепак помнил времена, когда понаезжало (особенно в уборку) по десятку уполномоченных. Затем число их сократилось. Всему виной, считал он, — наше русское гостеприимство. Иных бездельников гнать надо сразу же, а вот терпим. Живет такой месяц и дает указания, перед отъездом пройдет по двору, похлопает по ржавой лобогрейке, которую уже и в утиль не берут, и скажет растроганно:

— Отсеялась, теперь можешь и отдохнуть!

Все краснеют. А командированный товарищ уже спешит на вокзал.

Встречал Щепак и дельных, знающих уполномоченных, но таких было мало. Так мало, что мнение его к лучшему изменить они пока не могли.

…Виктор сидел за столом директора и небрежно перебирал сводки. Львов смотрел на него и думал: куда мне девать тебя, куда вести, о чем говорить? Ох, и хитер Щепак — свалил с себя обузу. Приехал «начальничек». Прибор ему понадобился, чертежи ему надо, видите ли, уточнить. В газету успел уже дать…

Виктору, видимо, надоело рыться в бумагах, он шутливо махнул рукой:

— Пошли отсюда!

— В мастерские?

— Сначала — нет, мне надо с тобой поговорить, так сказать, тет-а-тет. У тебя свой кабинет есть? Дело у меня есть важное.

Они шли по коридору. Львов впереди, Виктор за ним — осторожно, боясь выпачкаться о свежевыбеленные стены. В кабинете инженера Виктор вытащил сигареты, бросил на стол:

— Бери, импортные.

— Спасибо, бросил.

— Молодец. Пепельница у тебя оригинальная — «натевский» поршенек?

— Нет, от ДТ, — сухо ответил Львов. — Так что за дело важное?

Виктор подсел ближе, провел ладонью по лбу. Его озадачило холодное отношение к себе со стороны Львова, и он решил начать издалека.

— Вот, понимаешь, сидишь в Управлении, все, чему учили, забываешь, поршни путать начал… Ну да сейчас поговаривают, что скоро всю нашу братию кинут из города в один из совхозов — ближе к земле.

— Давно бы пора.

— Конечно, это дело хорошее, но некоторые у нас дрожат — неохота городские квартиры бросать…

«Ты первый, пижон, дрожишь», — подумал Львов, рассматривая розовое, упитанное лицо Шаткова. Теперь, Львов вспомнил: точно, был такой в институте, постоянно отирался в спортивном зале, и кажется, его фотография висела одно время на доске «Наши отличники».

Виктор осторожно положил сигарету на днище поршня, достал вторую, прикурил и продолжал:

— Значит, ты здесь окопался? Не скучаешь?

— Почему? Временами бывает, — уклончиво ответил Львов. — Здесь не театр — совхоз.

— Вот, вот — не театр, — подхватил Виктор, радуясь, что разговор налаживается. — Нам, ребятам, везде можно приспособиться. Наш брат для этого создан. Но вот девчатам, конечно, здесь не сладко. Я имею в виду не всех, а вот, к примеру, здесь у вас одна работает…

— У нас не одна — много, — поправил Львов и подумал: «Куда это он клонит?» Какое-то подсознательное тревожное чувство заставило Львова насторожиться. Виктор продолжал:

— Меня интересует одна — механик Воронова.

Виктор сделал паузу. Лицо Львова было спокойным, внимательным, только морщинка на переносице стала резче.

— Так вот, эту Воронову я знаю вот с таких лет, — Виктор опустил руку на метр от пола. — И знаю, друг мой, очень хорошо, если не сказать большего. У нее дома одна мать, старушка. Болеет, плачет в одиночестве. Ну, я и решил помочь девчонке — заберу ее с собой, не место ей здесь, — добился перевода в город и даже приказ организовал. Читай.

Виктор достал приказ и подал Львову. Львов прочитал приказ два раза. Один раз бегло, второй раз медленно. Виктор курил, пуская кольца дыма в потолок и втайне наслаждаясь своим умением вести, как называл он, «дипломатический разговор». Львов смотрел на белый листок приказа и чувствовал себя так, будто его оглушили. В ушах противно звенело. Львов машинально полез в стол, вынул пачку «Дерби», похлопал по ней: она оказалась пуста. Виктор услужливо придвинул свою — Львов взял сигарету и зажег спичку. Сигарета не прикуривалась. Он вынул ее и осмотрел. Оказывается, сигарета была с фильтром, и он взял ее в рот обратной стороной: бумага фильтра чуть тлела. Львов быстро сунул обгоревший фильтр в рот и покосился на Шаткова. Виктор ничего не заметил. Он сидел, подняв голову вверх, и старался, чтобы кольца дыма были круглыми, без разрывов. Под усиками виднелись ровные мелкие зубы.

— Что ж, приказ есть приказ, — сказал Львов, стараясь говорить спокойно и боясь, как бы голос не выдал его волнения.

Виктор бросил сигарету в поршень и посмотрел Львову в глаза.

— Я рассчитываю, коллега, что все это останется между нами? Приехал я в основном из-за Вороновой, но, сам понимаешь, если узнают, что областной работник занимается похищением кадров с мест… Говорил с Щепаком. Но я, видишь ли, сделал неверный ход. На Воронову прислали анонимку. Там пишут, что не знает дела и вообще мала еще… Щепак прочитал и, к моему удивлению, как это сказать — замкнулся, что ли? Видно, письмо ему неприятно. И он, прямо скажу, отказался принимать приказ всерьез. Даже когда я сказал, что сама Воронова не против уехать, он мне не поверил. То ли старик не хочет «распылять» кадры, то ли боится, что подумают, что из-за него уходит молодой специалист, то ли еще что. Договорились лишь, что Воронова, как механик, подчинена тебе и… В общем, на тебя все надежды. Видишь, я с тобой откровенен.

Львов молчал. Слушал. Размеренные, округлые фразы связывались друг с другом в тесное кольцо. Он чувствовал, как кольцо сжимается. Неужели Саша действительно вела здесь скрытую игру? И в этой игре Львов оказывался лишней фигурой. Фигурой, которая мешала ей уехать с этим… с этими «семейными обстоятельствами».

— Все же мне неясно, чего от меня хотят? — Львов облизал губы, мучительно захотелось курить.

— Совсем немного. Хорошо, если бы ты официально подтвердил, что Воронова работает плохо, что пользы от нее в совхозе нет…

Львову вдруг захотелось схватить поршень и вытряхнуть окурки в лицо инспектору. Или лучше — трахнуть самим поршнем? Он с усилием подавил желание, даже убрал руку от пепельницы. Но он знал себя, чувствовал — сейчас его «понесет», тогда… Львов сжал скулы. И впервые в жизни почувствовал, как мелко начала дергаться левая щека. Хорошо, что этот «товарищ» сидит справа…

А Виктору казалось, что он уже склонил инженера на свою сторону. Он чувствовал себя опытным полководцем, который захватил инициативу и вводит в бой новые, свежие силы, и старался незаметно (из уважения к противной стороне) даже подсказать пути отступления, выгодные для него, но, якобы, единственные в создавшемся положении. Голос Виктора снижался местами до сладкого, вкрадчивого шепота, и Львову казалось, что в такие минуты кто-то осторожной липкой рукой втискивает ему в рот сладости. Львов даже ощущал тающий, едко-сладкий вкус во рту, напоминающий сахарин, которым он как-то объелся в войну…

— …Управлению приятнее, когда и на местах то же мнение. Сейчас это модно — прислушиваться. — Голос Виктора вновь начал повышаться, приобретать повелительные нотки: — Вот будет собрание, сам выступи — подготовь ребят. Я в долгу не останусь. Сейчас я готовлю сборник с работами рационализаторов, и тебе там по праву отвожу самое почетное…

«Нет, это уже слишком!»

Львов сжал край стола так, что пальцы побелели. Глубоко вздохнул, раз, второй, третий… Так он всегда делал, когда хотел успокоиться. Долгий вздох и короткий выдох… Он разлепил губы:

— Ты, — тихо, удивляясь своей выдержке, начал Вадим и сорвался на крик: — Ах, ты!..

Но тут оглушительно хлопнула дверь. Виктор вздрогнул и обернулся: на пороге стоял Стручков.

— Мне бы вас, Вадим Петрович.

— Я занят! Подожди…

— Хорошо, я подожду. — Колька сел на стул и стал внимательно рассматривать висевший напротив плакат по технике безопасности. Видимо, Стручков уходить не собирался. Шаткова удивила бесцеремонность рабочего. Он иронически улыбнулся, вопросительно посмотрел на Львова.

— Ну, что там у тебя еще стряслось?! — раздраженно спросил Львов. — Пожар?

— Да я подожду, мне по личному…

— Я зайду в бухгалтерию, — поднялся Виктор и посмотрел на часы, — через десяток минут приду. Я вижу, тут у вас свои секреты…

— Ну, выкладывай, что там у тебя, — резко спросил Львов, когда за Виктором захлопнулась дверь. Стручков молчал и все не мог оторваться от плаката. Львов посмотрел в окно: небо покрывалось грязно-фиолетовыми тучами. Тучи ползли с востока, набухали и, казалось, давили своей тяжестью серую крышу мастерских. От темнеющего неба веяло тоской.

— Ну, говори, я жду, — тише повторил инженер.

— Вы чем-то расстроены? Я позднее тогда зайду.

Стручков впервые видел инженера таким скучным и понял, что пришел явно не вовремя. Он потоптался на месте, оставляя на полу грязные потеки с сапог.

— Так я позднее зайду?

— Да, да, продолжай, я слушаю, — рассеянно, не глядя на Кольку, проговорил инженер. Колька недоумевающе изучал профиль Львова, пытаясь отгадать, что же произошло в этой комнате между приезжим и Львовым. Лицо Львова было каким-то замкнутым, неподвижным.

— Заболели, Вадим Петрович? — участливо спросил Колька.

— А? — очнулся Львов. — Что ты сказал? Я прослушал.

— Да я… — замялся Стручков, — хотел только попросить, чтобы меня в первую смену оставляли. Я, это, решил по вечерам заниматься, буду в техникум готовиться. Я и в школе договорился. И с Вороновой…

— Что еще с Вороновой?! — крикнул Львов, и Колька вздрогнул: с главным инженером творилось что-то неладное.

— Ничего, она мне помогать будет…

— Ага, очень хорошо, очень, — Львов странно улыбнулся, — очень хорошо, она поможет…

Улыбка инженера не понравилась Кольке, он задумчиво почесал затылок, хотел что-то сказать, но ему помешал Шатков. Колька неприязненно покосился на инспектора.

— Ну, что же, пошли, посмотрим мастерские? — предложил с порога Виктор. — А с Вороновой…

— Пусть она катится ко всем чертям! — зло вырвалось у Львова. — Только оставьте меня в покое!

— Зачем же так грубо? — нежно улыбнулся Виктор, пропуская в дверь Львова. — Не к чертям, а к маме, мамуле…

По двору мастерских, по перемешанному с землей и мазутом снегу, лязгая гусеницами, проезжали тракторы. Львов с Шатковым обошли двор, заглянули в склад, осмотрели каждый цех в мастерских. Рабочие отвечали на вопросы Шаткова неохотно, никто ни на что не жаловался, и против обыкновения никто ни с чем не обращался ко Львову: по-видимому, сказывалась работа Репейникова. Инженеры ходили по мастерским до обеда. За это время они несколько раз видели Сашу, но она, казалось, избегала встречаться с ними.

Обедать Шатков пошел к Щепаку.

— Хорошая у директора хата и жена обаятельная, очень воспитанная женщина. Ты занимайся своим делом, мешать не буду. На собрании встретимся! — Виктор помахал рукой, и Львов остался один в опустевшей конторе. Он чувствовал себя уставшим, ему хотелось лечь, уснуть и ни о чем не думать. Ничего не делать. Никого не видеть. Ни с кем не говорить. Он положил руки на стол, погладил холодное стекло. Затем поднял его, вынул фотографию: двое лыжников среди заснеженного поля. Львов медленно разорвал карточку на мелкие кусочки и выбросил их в корзину. Затем положил голову на руки и закрыл глаза. Голова казалась пустой, перед глазами вспыхивали радужные круги. Простудился. Только бы не заболеть серьезно. Львов не заметил, как дверь кабинета открылась и вошла Саша. Он очнулся от полузабытья, когда она дотронулась до его плеча.

— Что случилось? Стручков мне…

— Товарищ механик, сейчас обеденный перерыв. Дайте мне отдохнуть!

Львов выглядел больным. Таким Саша его еще не видела. Она растерянно поправила и без того аккуратно повязанный шарфик.

— И все же можно, наверное, не кричать? Извини. Извините…

Саша выбежала из кабинета. Львов опять опустил голову на руки. «Раскис, разнюнился. Тьфу! Что за дурацкое настроение?! Тоже пижон, похуже Шаткова, себя держать в руках разучился!» Львов с силой провел рукой по лицу, несколько раз шумно и глубоко вздохнул и вышел из кабинета.

…Обед закончился, и в мастерские спешили рабочие. Львов шагал вместе с ними и по-новому разглядывал знакомые лица тех, с кем он жил и работал в последнее время. Вот худое, неприятно-желтое лицо электрика Строева. Львов знал, что этот больной, хмурый человек — отличный специалист. А как замечательно, душевно поет он русские песни! Пробежала озорная Маша Фролова, скользнув по инженеру зелеными глазами, а Львов знал — эта девчонка имеет именные часы, подарок начальника московского горотдела милиции за задержание опасного преступника. Прошел тракторист Власов, неразговорчивый, незаметный паренек. В прошлую осень, когда заболел, провалившись под лед с трактором, тракторист Казимов, — Власов первый отсчитал от зарплаты несколько бумажек и положил на стол.

— Это Нуртаю.

Львов шел и сейчас особенно ясно понимал, как много значат для него эти разные не похожие друг на друга люди, которые, он чувствовал это, ценили и уважали его за что-то, и ему хотелось, чтобы и они узнали, как дороги ему. Но он молча шел рядом с ними, чуть улыбаясь про себя. Они же не кричат о себе. Они работают. И он должен работать. Просто хорошо работать. И не кричать. И не срывать свою злость на других…

Над кирпичной мастерской серой холстиной нависало сырое небо. Запыленные, коричневые от масла окна электростанции матово поблескивали. Мерно, спокойно и как-то уверенно стучали дизели, выбрасывая вверх белесоватый дымок: так, так, так…

«НОВГОРОДСКОЕ ВЕЧЕ»

Входная дверь то и дело хлопала: один за другим входили в клуб комсомольцы. Вася Калатозов сидел у массивной трибуны и, держа список на коленях, отмечал галочками фамилии явившихся. А «явившиеся» приносили с собой вкусный запах свежего снега и крайне несерьезные смешки и разговоры. Садились, стараясь захватить места поближе к двери, подальше от будущего президиума. Вася сидел и ставил галочки. Список был давнишний — замасленная, потрепанная тетрадь, которая досталась ему от старого комсорга вместе с толстым красным карандашом. Карандаш кто-то назвал «деловой». «А какой он «деловой»? — думал Вася, неприязненно рассматривая карандаш-морковку. — Не деловой, а самый что ни на есть бюрократический. Таким начальники визы на уголках ставят…»

Калатозов слегка волновался. Это было его первое собрание. Собрание, которое он, комсорг, должен провести. И не как-то, а, как выразился Лозовой, «на должном уровне и с огоньком». Говорить легко… Вася укоризненно взглянул в сторону Лозового. Пришел, несмотря на бюллетень. Хорошо. А то одно дело — советовать, а тут попробуй проведи-ка собрание, когда сам ни разу даже в президиуме не бывал! Парторг сидел у окна рядом с Репейниковым. Шея Лозового была замотана шарфом. Он что-то шептал заведующему. Репейников слушал с неподвижным, глухим лицом. Это было первое собрание, на котором Калатозов видел заведующего: обычно Репейников избегал их под любыми предлогами.

К семи часам все места, кроме двух первых скамеек, оказались занятыми. Комсомольцы переговаривались друг с другом. В клубе стоял мерный гул, сквозь который нет-нет да и прорывались нетерпеливые возгласы:

— Время!

— Жрать охота!

— А кино будет?

— Васька, кого ждем?

Когда вошел Львов, в клубе все бурлило и кипело. Кое-где тайком курили, рассеивая дым руками. Львов сел у двери и огляделся. У печки, среди рабочих моторного цеха, он увидел Сашу. К ней подошел Калатозов, сказал что-то. В ответ она отрицательно покачала головой. Потом Калатозов прошел мимо Львова к выходу. Львов вынул записную книжку, написал несколько слов и вырвал листок. Аккуратно сложил вчетверо. Зажал в руке.

Шум стал стихать. Впереди послышалась песня. Пело несколько голосов, робко, тихо, нестройно. Львов различил голос Саши: негромкий, но звонкий и чистый, он крепнул, к нему пристраивались остальные:

Будут морозы под сорок,

Будут бураны крутить…

Пела Саша легко, свободно и энергично дирижируя руками.

Только целинный поселок

Я не сменяю на Крым…

Львов расстегнул ворот. Во рту было противно от несчетно выкуренных за день сигарет: будто весь день медяшку лизал. «Не сменяю на Крым» — слова красивые. Может, кто-то и не сменяет свой поселок на Крым. А вот кто живет в Крыму — тот сменяет его на поселок? Песни, песни… Львов пошарил в карманах — сигарет больше не было. Голова слабо кружилась. Он несколько раз глубоко вздохнул и огляделся.

Теперь пели все. Кто не знал слов — просто подпевал, глядя на соседа и стараясь быстрее запомнить припев, чтобы вступить потом уже во весь голос. Подтягивал даже Лозовой, улыбаясь и показывая на больное горло. Зима. Пошли теперь морозы, простуды, болезни…

Вошел Калатозов. Львов протянул руку и сунул ему записку:

— Вороновой.

За Калатозовым шли Щепак и Шатков. Все трое прошли через зал, в президиум. Калатозов постучал карандашом по графину, и песня смолкла. Собрание началось. Кроме Калатозова, в президиум вошли — Мурзакаев (его всегда выбирали — лучший тракторист совхоза) и Саша.

Щепак разложил листочки и начал доклад. Время от времени директор поднимал голову и вглядывался в зал. Слушали Щепака тихо, внимательно, только мотористы иногда переговаривались друг с другом и на них шикали. Щепак коротко рассказал о ходе ремонта, сделав особое ударение на том, что в этом году он идет быстрее и много лучше, и есть все возможности закончить план к февралю. Наконец он собрал все бумажки и сел сбоку за стол президиума.

— Кто хочет выступить? — поднялся Калатозов. В зале задвигались. На задних рядах, у двери, над маслянистыми спецовками закурились голубые струйки.

— Перерыв бы!

— Пусть вон Виталий выходит — он мастер рисовать!

— А ты что, без языка?

— Тише, собрание ведь…

Калатозов покосился на Лозового. Тот улыбнулся и кивнул: давай, действуй!

— Тихо! — стукнул секретарь по столу. Приготовленные круглые фразы как на грех вылетели из головы. Калатозов вытер вспотевший лоб: а ну, эту дипломатию!

— Давай, ребята… извиняюсь, товарищи комсомольцы, соблюдать дисциплину. Там, сзади, кончай курить! Кто желает — выходи!

Вышел тракторист Власов. Он считался неразговорчивым и, может, поэтому, когда он вышел на сцену, сразу стало тихо.

— Вот тут Михаил Петрович говорил о Пленуме, об инициативе, о прогрессе, называл много цифр, — начал он. Помедлив, посмотрел на Шаткова и продолжал увереннее: — Все это верно, обо всем мы знаем и слышали. Ведь у нас радио есть, газеты мы тоже читаем. А мы… нам надо поговорить о себе, коль собрались. Нас считают — передовые, а еще у нас многое, прямо скажем, отстает. Работает каждый сам по себе…

— Конкретнее, товарищ, — вставил Шатков.

— А я что? Пожалуйста, Мы делаем что? План мы делаем или машины? Разве партия нас учит — план один гнать, а как?.. Нет, Федор Трофимович, нечего планом прикрываться, когда нам по три раза мотор по цеху таскать потом приходится взад-вперед. Работать надо лучше, вот и план. Совхоз — кто? Наша же земля, наши же машины, наши же люди… А мы обманом занялись, себя сами же и обманываем.

— Это что еще за обман? — резко бросил Щепак. — Чего ты мелешь! Ты о себе говори.

В зале загудели. Встал Лозовой, поднял руку.

— Тихо! — он откашлялся. — Калатозов, веди собрание.

— Правильно, дайте сказать, надо — так сам собьюсь, — продолжал Власов. — А обман, Михаил Петрович, такой, если о себе говорить: на свой трактор я акт о приемке с ремонта подписал в праздник. Вот с ним, с Трофимычем, оформляли, он скажет. Акт-то готов, а трактор еще без регулятора и фар стоит… И это не только у меня. Но я уж о себе, коли так.

— Правильно! — крикнул кто-то сзади Львова. — Даешь критику!

— Все у тебя? — спросил Калатозов, видя, что Власов уходит. Тот кивнул. — Кто следующий?

Выступили Савельев и тракторист из первой бригады Лапин. Говорили гладко. В зале уже начала устанавливаться равнодушная тишина, но последние слова Лапина насторожили всех. Он сказал:

— У нас не завод, а мастерские, и заводского порядка никогда не будет. Такие уж условия, и нечего нам болтать. Деревня есть, деревней и останется.

В зале зашумели. Львов увидел, как Трофимыч закурил и что-то сказал Лозовому. Тот не ответил. Калатозов постучал по графину, но шум не утихал. Встала Саша. Она слегка покраснела: первый раз ей приходится говорить перед рабочими. Это не в техникуме, здесь дело серьезное.

— Если мы будем рассуждать, как Лапин, то, конечно, порядка не будет никогда и ни в чем.

«Зачем она говорит? Все равно ведь уедет», — думал Львов.

— Будем таскать железки на пупах, — раздался насмешливый голос. — Деревня все выдержит!

— Товарищи, Власов сказал верно — все дело в нашем отношении к работе. Ведь и план надо. Что ж, можно сделать его просто. Бланки есть, бумаги хватает, взял и заполнил. А тракторы еще разутые стоят. Заведующий оправдывается: «испокон веков так ведется», «раньше так всегда было»… Я считаю — надо работать на совесть, честно. Не для отчета, не для цифры. Что значит — дать к празднику красивую цифру? С одной стороны — закрыть ведомости на ремонт, оставить тракторы без контроля, сляпать их кое-как, а потом в поле, в сев, их перебирать! А с другой — получить славу и премию. Ненужна нам дутая слава. Премия такая тоже. Я лично от таких премий — отказываюсь. Нечего себя обманывать, народные деньги переводить.

— Ну, народные тут ни при чем, — не выдержал Репейников.

— Нет при чем! Нечего нам моторы два раза подряд ремонтировать! — выкрикнули в углу. — Непорядок это!

Щепак решил вмешаться. Он встал, и все стихло.

— Можно подумать, что здесь новгородское вече, так сказать. Шумите. Ведь собрались-то комсомольцы, сознательные люди, рабочий класс…

— Какие это рабочие?! — иронически бросил Репейников. — Мальчишки, болтуны!

Щепак неожиданно быстро повернулся в сторону заведующего, секунду помедлил, пристально вглядываясь в его ухмыляющееся лицо, затем продолжал, повысив голос:

— Я говорю не об этом. Сказать так, значит, быть несправедливым, сводить все к пересудам, к склоке, — последнее слово Щепак произнес с особым нажимом. — И уж если говорить — то скажу: лучше наговорить лишнего, погорячиться, поспорить. Поматериться, черт возьми! Это лучше, чем сочинять от имени рабочих разные писульки. (Саша заметила, как при этих словах Щепака Репейников неожиданно побагровел, опустив голову, весь как-то сник, будто проколотый автомобильный баллон.) Бумага — хотя и молчит, но многое может разъяснить. Легче всего поддакивать да стравливать за спиной. — Щепак запнулся, понизил голос, остыл. — Я хотел сказать о ремонте. Трудности у нас есть. Есть и будут. Может, мы их когда и сами изобретаем… Но нельзя все валить на дядю. Ведь мы неплохо работаем. Только за последний год — на трех фермах смонтировали «елочки», механизировали все тока, по проекту главного инженера установлена в мастерских кран-балка… Но этого мало, надо трудиться все лучше — это закон нашей жизни. Только просить и жаловаться — нельзя. Помню, мы, старые комсомольцы, не жаловались, а на морозе, в степи, ремонтировали…

Щепак вдруг почувствовал, что все, что он говорит, — всем давно ясно. Он потерял мысль и, нащупывая ее, тянул время. Он повторялся. Но остановиться не мог. Наконец он разозлился и закончил неожиданно для себя грубо:

— Не жаловаться надо, не нянек просить, а рукава засучить да работать!

Щепак слегка покраснел, кивнул и сел. Забарабанил по стулу костяшками пальцев. В зале установилась тишина. Но в воздухе чувствовалось напряжение. Секретарь зачем-то постучал по графину, затем стал перебирать какие-то бумажки на столе. Видимо, ему попалась записка Львова, он повертел ее и передал Саше. Она прочитала, что-то быстро черкнула и передала в зал. Записка пошла по рукам к Львову. Тем временем Калатозов обратился к собранию:

— Так давайте, выступайте! Может, вы, Федор Трофимыч, что скажете?

Репейников вздрогнул. И неожиданно тут же покорно встал и начал говорить. Его мощная фигура в брезентовом комбинезоне закрыла полсцены. Заведующий говорил громко, как на митинге:

— Ругать заведующего — легко, так давно повелось. А на себя вот обратить внимание труднее. Директор очень правильно сказал, что мы в свое время в степи одним молотком…

— Это было раньше, — раздался голос Саши. — А теперь спутники летают — их, что же, тоже одним молотком делали?

В зале засмеялись. Особенно усердствовали мотористы. Репейников постоял минуту, пожал плечами и сел. И сейчас же вскочил моторист Иван Малеванный.

— Хватит нас молотком пугать. Мы должны культурно работать, как на заводах. Чем мы хуже? У нас вон инженеры есть — Вадим Петрович, Воронова… И мы не позволим, чтобы их «старина» затянула. По-новому надо работать, уважаемый Федор Трофимович!

Львов увидел, как Трофимыч поднялся, но Лозовой положил на его плечо руку, и тот сел. Иван говорил долго. И никто ни разу его не прервал. Кончил он так:

— Это первое собрание такое, а то все одни мероприятия были. Ну, а уж коль без них нельзя — я от имени мотороремонтного цеха заявляю: наш цех начинает с этого дня борьбу за звание цеха коммунистического труда. И это не слова, вы знаете, за последние дни мы работаем без брака. Но мы говорим, что ни одного мотора цех не выпустит без разрешения вот ее, Вороновой.

Мотористы захлопали, их поддержали остальные. Когда собрание успокоилось и Малеванный сел, встал моторист Линьков и сказал, немного смущаясь:

— Иван забыл сказать, что все мы решили учиться, а сам Иван будущей осенью будет сдавать в техникум.

И в зале вновь дружно зааплодировали. Щепак посмотрел на Лозового, тот улыбнулся, Репейникова рядом с ним не было. Щепак провел взглядом по залу и увидел, как серый комбинезон заведующего мелькнул в дверях. Щепак посмотрел на инспектора. Он улыбался как-то неестественно, преувеличенно растягивая губы. Шатков понял взгляд Щепака по-своему: да, надо, конечно, выступить. Но что говорить? Сейчас Виктора занимала одна мысль: как бы выполнить личное задание; если он не уедет с Сашей, значит, все, о чем он мечтал и ради чего хитрил и столько притворялся, — все это рухнет. Львов, конечно, не выступит. Надо идти в бой самому. Виктор встал:

— Позвольте пару слое? Вопрос, поднятый здесь о ремонте, очень важен. Я из-за краткости командировки не смог детально разобраться. Но мне многое ясно. Управление будет поставлено в известность о приписках. Безусловно, виновные понесут наказание… Меня удивляет одно, как руководители хозяйства — опытные, знающие люди — доверили, отдали на откуп контроль за качеством и приемом машин молодому контролеру? Кто персонально отвечает за качество ремонта? Контролер…

Поднявшийся шум не дал ему договорить. Сзади, от дверей, пронесся к сцене Колька Стручков.

— Тише! — почти заорал он. — Тише! При чем здесь Саша? — он тут же спохватился, увидев замелькавшие на лицах улыбки. — Я хотел сказать — Воронова. Она же акты не подписывала! Так чего зря на человека клепаете?! Молодой — старый, опытный — неопытный: зачем делить, выискивать козлов отпущения… Не о том у нас речь-то! Разными календарями живем.

Колька в упор надвинулся на Шаткова. Виктор развел руками и сел:

— Простите, я не то хотел оказать…

— Прощаю, — серьезно ответил Колька и под хохот всего зала слез со сцены. Львов увидел, как Шатков что-то пытался сказать Щепаку, но тот не слушал. Щепак смеялся неожиданно весело, открыто, вытирая глаза ладонью. Саша сдержанно улыбалась и перешептывалась с Мурзакаевым. Тот опустил глаза, прикрыл рот рукою и только согласно кивал головой. Саша мельком взглянула в зал и опять отвернулась к Мурзакаеву. О чем они шепчутся? Львов даже пожал плечами. Неужели она не уедет? Почему хитрый старик отослал Шаткова с приказом к нему? На что намекал Щепак, когда говорил о «писульках»? Или это анонимка? Или приказ? А здорово Колька «резнул» — молодец! Э, надо было выступить… А вдруг уедет? А если подойти и сказать, оглушить: люблю? Нет, лучше написать. Или сказать… А вдруг поздно? Все молчал — и на тебе! Что же делать?! Что делать?

Калатозов устал стучать «деловым» карандашом по графину, вытащил штангенциркуль и ударил им по столу. Смех уже стихал и сразу оборвался.

— Товарищи комсомольцы! Надо уважать собрание, выступать организованно. Высказывать предложения по существу. Вот как сделали мотористы. — Калатозов отметил, что его все-таки слушаются. В зале уже не курили. Выкриков тоже не было. — Все, кто желает высказаться, — пожалуйста. Но порядок прежде всего. Так. Не все сразу… Слово имеет товарищ Лозовой.

Собрание продолжалось.

СНЕГ ИДЕТ

Солнце, красное и замерзшее, поднималось медленно, нехотя. Задувал ядовитый, морозный ветер, переметая по растрескавшейся дороге сугробины искристого, колючего снега. Тяжелые фиолетовые тучи наползали с юга, стараясь укрыть землю и небо от холода. Газик быстро проскочил улицы совхоза и запетлял по дороге мимо ометов, оврагов, телеграфных столбов, как заяц, спасающийся от охотников. В газике, кроме Шаткова, было еще двое: Саша да за рулем Колька Стручков. В железной, с брезентовым верхом коробке стояло молчание. Виктор вдыхал открытым ртом снежный степной воздух и искоса поглядывал на Сашу.

Саша, казалось, полностью была поглощена дорогой. Справа, сквозь все усиливающийся поток снежинок, промелькнули темные постройки фермы. Той фермы, где всего несколько месяцев назад так некстати отказал движок. Саша прислушалась, но ничего, кроме мерного шума двигателя и скрипа «дворника», не было слышно… Она сидела, отодвинувшись в самый угол. Газик стремительно рвался вперед. Теперь и справа и слева бежала ровная, пустынная степь. Снег налипал мелкими точками на ветровое стекло, и стеклоочиститель еле успевал выбирать чистый конус. Мерно и четко работал двигатель…

— Хорошо идем, — не оборачиваясь, сказал Стручков. — Скоро станция.

Сидящие сзади промолчали, и Колька недоуменно пошевелил плечами. Дорога расширялась и перешла в продуваемое со всех сторон шоссе. Местами машина проходила по бесснежным, покрытым обледеневшей галькой, участкам; шины с хрустом разбрасывали гравий, и он дробно отстукивал по кузову марш.

Когда газик подскочил к перрону — поезд уже стоял. Виктор подбежал к окошечку кассы. Через черные железные прутья белело сонное лицо кассира. Виктор вынул из кармана деньги и обернулся к Саше:

— Итак, я беру два. Остальное — несущественно.

На перроне ударили в колокол.

— Я сказала: нет.

— Не дури. Ты же подводишь меня, — Виктор взял от кассира два желтеньких кусочка картона. — Плюй на все. На твоей стороне закон. Раз-два — и мы пассажиры!

— А если я не хочу — пассажиром?

Виктор нервно вертел билеты, тасовал их, как карты:

— Я не узнаю тебя, Саша, Сашок, — ты стала какой-то злой.

— Может быть, — Саша слегка улыбнулась. — Опоздаешь…

— Да-да, время. Ну, что ж, значит… — Виктор улыбнулся почти спокойно, — до свиданья, друг мой, до свиданья, милый мой, ты у меня в груди…

Виктор сунул билеты в карман, перевел дыхание:

— А дальше я забыл…

Колокол ударил два раза. Когда хочешь сказать много — всегда молчишь. Виктор зло взглянул на кассира. Окошечко захлопнулось.

— Ну, прощай, Саша!

Саша сняла варежку и протянула руку. Виктор искоса повел глазами в зал. На пухлых мешках сидела пожилая женщина в черном полушубке и сверлила их глазами. Виктор загородил Сашу и поцеловал. Саша слабо отклонилась, поцелуй пришелся в щеку. Горячую, пахнущую снегом.

Пронзительно взвыла сирена.

— Опоздаешь, — еще раз сказала Саша. Молча, сопровождаемые пристальным взглядом женщины в черном полушубке, они вышли на перрон. Поставив ногу на подножку вагона, Виктор наклонился к Саше и сказал, чувствуя, что говорит он не то, что хотел, не то, что надо.

— Вот и время работает уже не на нас…

Поезд дернулся и неумолимо стал набирать скорость.

— Как же так? Саша!..

Перестук колес заглушал, рвал слова. Вагон мотало на стрелках. Саша стояла одна на заснеженном перроне. Одна. Худенькая фигурка в коротком пальто, упрямые волосы на лбу, поднятая рука без варежки. Если бы она крикнула хоть что-нибудь: он спрыгнул бы. Спрыгнул и остался. Он не смог ее убедить. Почему? Не рассчитал силы? Не хватило времени? В чем-то он все же просчитался…

— Молодой человек, — послышался сзади Виктора резкий, какой-то металлический голос, и он вздрогнул, — стоять в тамбуре запрещено.

— Да, да, опасно для жизни, — невесело пошутил Виктор.

А снег все шел, царапал вагонное стекло и закрывая бегущую наперегонки с поездом спокойную, ровную, безмолвную степь.

…Колька приоткрыл дверцу и смахнул перчаткой снег с сиденья:

— Транспорт подан, как всегда, вовремя!

— Поехали, — сказала Саша и лукаво улыбнулась. — Закрой дверцу, а то я могу маникюрчик испортить.

Колька захлопнул дверцу, нажал на стартер…

Минут двадцать ехали молча. Газик шел ровно, спокойно покачиваясь на снежных волнах. Вот так же всего четыре месяца назад вместе с Колькой Саша впервые ехала в совхоз. Четыре месяца! Ехала в первый раз… А может, именно сейчас она едет в первый раз?

— Не замерзла? — повернул голову Колька. — Я тулупчик захватил.

Саша не успела ответить. Она увидела впереди темнеющий предмет. Что появилось на дороге, она, как ни вглядывалась, разобрать не могла: мешал все усиливающийся буран. Колька сказал:

— Какой-то чудак… кажется, на мотоцикле? Занесет и амба.

Подъехали ближе. Наклонясь над мотоциклом, стоял спиной к ним какой-то человек. Вот он обернулся — все лицо залеплено снегом.

— Вадим Петрович! — Колька затормозил так резко, что Саша чуть не стукнулась о ветровое стекло. Колька выскочил и сразу утонул по колени в снежном месиве. Он о чем-то переговорил со Львовым. Показал на машину. Львов зачем-то ткнул Кольку кулаком в грудь. Затем они открыли кузов и втащили туда мотоцикл. На баке, моторе и раме его застыли капли маслянистого пота. Задняя дверца из-за торчавшего колеса мотоцикла осталась открытой. В газике сразу стало холодно. Саша пересела назад, уступив Львову место. Но Львов сел рядом с ней. Колька вытащил спрятанный под сиденьем потрепанный тулупчик и набросил на них.

Немного побуксовав, газик рванулся в снежную завесу. Саша с любопытством взглянула в мокрое от снега лицо инженера.

— Мотогонки на льду?

Львов не ответил.

— Что произошло? — Саша почему-то встревожилась.

Встречный ветер свободно свистел через кабину, большой, полукруглый воротник тулупчика сразу заиндевел. Львов медленно вытащил из-под пальто конверт, пошевелил задубевшими от мороза губами, и Саша скорее отгадала, чем услыхала:

— Прочитай…

Но не успела Саша протянуть руку, как ветер выхватил конверт, прилепил его на миг к раме мотоцикла, а затем выбросил наружу, закрутил и спрятал его в снежной, бушующей мгле.

— Ой! — вскрикнула Саша, и Колька обернулся. Львов рукой показал ему: дай закурить. Колька передал ему пачку «Беломора» и спички. Тут только Саша заметила, как замерз Львов: его лихорадило, щеки горели, красные пальцы дрожали и никак не могли зажечь спичку. Саша взяла у него коробок, зажгла сразу же. В это время газик, как по заказу, сбавил ход. Саша повернула голову и увидела в зеркальце хитро прищуренный глаз Стручков а. Львов жадно затянулся. Газик прибавил ход. Колька молча протянул руку и свернул зеркальце так, что в него теперь смотрела одна молочная пелена. Снег шел уже так густо, что невозможно стало отличить, где кончается степь и где начинается небо.

— Скажи, что случилось? — тихо спросила Саша.

Львов строго и, как ей показалось, зло взглянул ей в глаза:

— Я люблю тебя! Черт возьми! Лю-блю! — как-то почти шепотом заорал он. И на прикушенной губе (газик бросило в сторону) выступила кровь.

— Молчи… Я знаю. Ты слышишь? Я знаю, сумасшедший мой, главный инженер!

А снег все шел. Густо падали белые хлопья. Саше казалось, что снег уже не такой, как утром. Утром шел мелкий, колючий и холодный, а сейчас падал крупный, нежный и теплый… Саша сидела рядом со Львовым, и ей хотелось только одного: ехать так все дальше и дальше, не останавливаясь, чтобы дорога эта никогда не имела конца.

Content

Берегите весну

ТРАНСПОРТ ПОДАН

ПЕРВЫЕ ВЕСТИ

ЭЙ, РЫЖИЙ, ШЕВЕЛИСЬ!

В ИНТЕРЕСАХ ДЕЛА

СТИХИ — ТОЖЕ ЛЕКАРСТВО

СКУЧНО

А ГДЕ ТВОЯ ТЕНЬ?

ЗАДАЧИ РЕШАЮТ НЕ ТОЛЬКО В ШКОЛЕ

«У МЕНЯ ЗАВТРА ПРАЗДНИК…»

МАШИНЫ И ЛЮДИ

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

ТОЛЬКО МЕЖДУ НАМИ

«НОВГОРОДСКОЕ ВЕЧЕ»

СНЕГ ИДЕТ